Алексей Кожевников

Собрание сочинений в четырех томах

Том четвертый

Солнце ездит на оленях

Часть первая

1

Далекая, сказочноподобная, многоликая и многоименная земля: Лапландия, Мурман, Заполярье, великая оленья страна, край черных дней и белых ночей, то незаходящего, то невосходящего солнца, край северных сияний и непуганых птиц… И даже закрай света.

Маленькая лопарская деревушка. Восемь избенок да столько же амбарчиков беспорядочно стоят на скалистом берегу озера, словно брошены кем-то сердито, как ненужная шелуха съеденных орехов.

Не успели люди обогреться толком после долгой зимы, а лето уже умчалось на юг, вместе с перелетными птицами, и по всей Лапландии установилась новая зима, тысяча девятьсот пятнадцатая и шестнадцатая.

Именно там родилась невеселая шутка: «У нас двенадцать месяцев в году — зима, остальное время — лето». И жизнь меряют не годами, не летами, а зимами.

Лопарь Фома Данилов — оленевод, рыбак и охотник, седая борода и лысая голова — жил шестьдесят четвертую зиму, его дочь Матрена, полнотелая, крепкосбитая — двадцатую, сынишка Николай, сухой, смуглый, вроде копченой рыбешки, — пятнадцатую.

Девушка не любила свое имя, считала грубым и внушала всем, чтобы звали ее Мотей или Манной. Парнишка был вполне доволен своим, но по малости лет его звали уменьшительно: Колян, Коляш, Колянчик.

Вместе с зимой пришла долгая полярная ночь, поместному «темная пора». И в ночи бесновалась непроглядная, колючая, знобкая пурга. Мотя и Колян считали, что пуржит пятые сутки. Отец уверял их:

— Ошибаетесь. Вы одни сутки проспали. Пуржит шестые.

И не мудрено было ошибиться: солнце давно не показывалось, зори не возгорались, часов в доме не водилось, пойти к соседям не пускала пурга. И соседи за пуржливое время ни разу не стукнулись к Даниловым. Все отсиживались в своих избушонках-тупах, все много спали.

Тупа Даниловых, как и всякая лапландская тупа, — нечто среднее между чумом кочевника и русской крестьянской избой. Стены и потолок у тупы деревянные, пол земляной. Обогревает тупу не печь и не костер, а камелек, похожий на недоделанную печку, у которой нет свода и трубы. Дым из камелька сперва переполняет всю тупу и потом уж медленно выползает через дыру в потолке.

Даниловы выбегали из тупы только по самым неотложным делам: принести из амбарчика продуктов, из поленницы — дров, набить котел и чайник снегом взамен воды…

Одетые в шерстяные рубахи и меховые сапоги, они сидели возле камелька на оленьих шкурах, согнув ноги калачом. В тупе и с непотухающим камельком было холодно, почти как на улице. Все тепло выдувал ветер. Рядом с людьми сидели две собаки.

Фома ремонтировал потрепанную оленью упряжь. Мотя шила себе приданое из темного и белого оленьего меха, из красного и зеленого сукна, украшала его разноцветным бисером. У Моти рысья зоркость. Рысь хорошо видит и может охотиться ночью, а Мотя при неровном свете камелька нашивает мелкий бисер.

Колян помогал отцу нарезать ремни для сбруи, выбегал за дровами, подживлял в камельке огонь, мастерил себе «музыку» из оленьих рогов и оленьих сухожилий, которыми оленеводы заменяют нитки, струны.

Попутно с делом припоминали и пересказывали друг другу всякие были и небылицы. Полукочевая лопарская жизнь при таких занятиях, как пастьба оленей, охота на разного зверя и птицу, рыбная ловля в реках, озерах и в море, щедро творит были. А долгие сиденья, вынуждаемые неудобствами северного климата — полярным мраком, затяжными буранами и дождями, — толкают на пересказ былей. При этом были украшают придумками, как одежду бисером, и всякая лопарская быль постепенно становится полубылью-полусказкой.

У Даниловых все было пересказано уже не один раз, и Колян с завистью думал: «Перебежать бы к соседям. Вот там есть что послушать». Ему, непоседливому, как все здоровые парнишки, было невтерпеж в своей скучной чадной тупе, где почти до пола висел плотным, черным облаком едкий дым: сидеть надо со склоненной головой, перебираться с одного места на другое надо по-собачьи, на четвереньках.

— Скоро ли кончится пурга? — упрямо добивался он от отца.

— А ты спроси у нее, — отвечал отец.

— Похоже, стихает. Послушай!

Умолкали и слушали.

Но пурга не стихала, не слабела, как вечно незамерзающий водопад на быстрой горной реке.

— Кто несет пургу? — спросил Колян. — Она ведь без крыльев, не может летать сама.

— Пургу носит ветер. Пора знать, не маленький, — сказал отец.

— А кто такой ветер? Я никогда не видал его.

— Ветер… Ветер… — Старик отложил работу и задумался.

Он бесконечно много раз видал, как ветер гонит снега, тучи, парусные лодки, срывает и кружит осенние листья, ломает деревья, вздымает волны на озерах и в море. Вот сейчас он склонился над дымоходной дырой, шумит, свистит и так дует в нее, что из камелька разлетаются угли. Вот так хлопнул дверью, что вся тупа вздрогнула. Ветер бывает сильный и слабый, холодный и теплый, сухой и мокрый, жесткий и ласковый, порывистый и ровный, северный и южный, восточный и западный. Но каков он с виду, каково лицо ветра — старик не знал.

— Народ говорит, что ветер посылают боги и колдуны, — сказал он. — Когда ветер один, без дыма, без снега, без листьев, его нельзя видеть. Он — невидимый дух.

— А скоро ли вернется солнце? — не унимался сын.

Отец растопырил руки и начал медленно, с пришептом перебирать пальцы, затем сказал:

— Через восемнадцать дней, — помедлил, повздыхал и добавил: — Если, конечно, не случится с ним беды.

В темную пору все лапландцы живут в большой тревоге за солнце. У него трудная, опасная жизнь. Иногда его заглатывает бездонная пучина моря. Иногда злые ветры окружают облаками, тучами и подолгу держат в этом плену.

Солнце-то ездит, как и люди, на оленях. Всякую зиму оно уезжает в теплые страны за новой весной. И тогда наступает темная пора. Весны приезжают в Лапландию молоденькими, румяными, веселыми, как девушки. Здесь они зреют, становятся летом, затем осенью. А зимой умирают. И солнце поворачивает своих оленей в вечно теплую страну, где весны не стареют, не умирают.

— Путь-то большой, тяжелый, через моря, озера, реки, по горам, по камням, по лесам. Олени совсем просто могут утонуть, сломать ноги или еще покалечиться как-нибудь, — выкладывал свои опасения Фома. — А без оленей и солнце не может двинуться.

Всю темную пору не покидали оленеводов горькие предположения, как не покидал их тупы горький дым: вдруг солнце не вернется, и в Лапландии будет вечная ночь, вечный холод, снег и лед. Никогда не вскроются реки, и не придет в них морская рыба метать икру. Не распустятся деревья, перестанет расти тундровый мох — ягель, без которого не могут жить олени. Что делать тогда оленеводам и рыбакам?

Пока солнце не нарушало заведенного порядка — возвращалось вовремя, но в темную пору люди становились до крайности пугливы. Они были так слабы перед суровой природой своего края с долгой жестокой зимой, полярным мраком, коротким летом и скупым, ненадежным теплом.

Колян не умел еще отдаваться надолго чему-либо одному и от тревоги за солнце перешел к веселью — на олений рог, между двумя отростками, натянул струны из оленьих жил и, перебирая их, начал придумывать песню:

Дует пурга.

Мы не знаем, когда она кончится

И хватит ли у нас дров.

Моя сестра Мотя шьет себе свадебную одежду.

А отец вяжет новую сбрую.

Когда Мотя выйдет замуж,

Мы с отцом запряжем оленей во все новое

И поедем к ней в гости.

— Эй, ты, перестань! — крикнула Мотя брату. — Я сама буду петь свою песню.

— Пой, пой, — сказал он и умолк.

Девушка надела еще недошитую, но уже очень красивую, свадебную шапку-шемшир из оленьего и лисьего меха, из атласных и суконных ленточек, всю осыпанную разноцветным бисером, и, гордо поводя головой, начала беззвучно шевелить губами.

— Ну, пой! — сказал брат.

— Уже пою, — отозвалась сестра.

— Я ничего не слышу.

— А тебе и не надо слушать. Эта песня не для тебя. — И Мотя весело засмеялась.

— Ух, какая ты вредная! — крикнул парнишка, снова забренчал своей «музыкой» и запел:

У меня есть сестра Матрена.

Она красива, как луна.

И в самом деле круглолицая, румяная девушка была похожа лицом на полную луну.

И хитра, как старая лисица,

И сердита, как росомаха, —

продолжал Колян.

— Росомаха… — Мотя потянулась к брату, чтобы отнять у него музыку.

Парнишка отпрянул, но так неловко, что задел ногой деревянную чашку, которая стояла с бисером возле Моти, и рассыпал его на оленью шкуру.

Девушка страшно рассердилась, закричала:

— Слепой баран! Вот собирай теперь, собирай!

А когда парень начал искать бисеринки в густой оленьей шерсти, сестра отшвырнула его пинком ноги. Парень кинулся ответить сестре. Тут отец схватил один из ремней, приготовленных для сбруи, и начал хлестать обоих драчунов по чем попало.

— Бей его, он рассыпал бисер. Он всегда устроит что-нибудь, — бормотала Мотя, закрывая ладошками свое лицо.

— Я знаю, кого бить, знаю, — хрипел отец, наглотавшийся в сердцах дыма.

Драчуны расползлись по разным углам. В обиде на сестру и на отца, Колин вспомнил свою покойницу мать и пристал к отцу:

— Скажи, отчего умерла моя мама?

— От жизни. Жизнь — самая тяжелая, самая неизлечимая болезнь. Она всегда кончается смертью, — ответил отец.

— Мать умерла от тебя, не захотела жить с тобой, — упрекнул Мотю брат.

— И с тобой, — отплатила ему сестра.

— Кончай разговор. Не то я наступлю вам на негодный язык! — погрозился отец. — Учитесь молчать и слушать. Учитесь у собак!

По стародавнему обычаю, молодым при старших полагалось молчать и слушать. И если уж учиться этому, то, конечно, у лопарских собак: шумные, задиристые на воле, в своей собачьей компании, они становятся немы, когда попадают в людской круг. В морозы и пурги они любят забираться в тупы, поближе к огню, но сидят там как бездыханные, не отводя ни глаз, ни ушей от хозяина, с постоянной готовностью бежать по его приказу.

Мотя и Колян примолкли, еще немного подулись друг на друга и потом вновь стеснились к теплу и свету камелька, будто и не было стычки.

Пурга наконец умаялась и легла изгибистыми лунно-синеватыми сугробами вокруг туп и амбарчиков. В первый момент всем показалось, что поселок начисто сметен ветром. Лишь внимательно приглядевшись, заметили на сугробах темные пятна, которые сделал над тупами дым из камельков. А сами тупы были погребены снегом поверх крыш. Кое-кому из хозяев пришлось выбираться через дымовую дыру в потолке и потом уж откапывать тупы и амбарчики.

Откопавшись, все первым делом заспешили собирать оленей, распуганных пургой, и проверять капканы и разные ловушки, поставленные еще до пурги на волков, росомах, лис, песцов.

Запрячь было некого: поблизости ни одного оленя, и шли на лыжах. Впереди бежали остроухие, с поднятыми серповидными хвостами, разномастные собаки, бежали, не дожидаясь хозяев. Эти умные собаки, из породы оленегонных лаек, прекрасно знали все обычаи северной жизни. Если хозяин вышел с арканом в руке, значит, ловить оленей. Тогда лайке надо отыскать их и подогнать поближе к хозяину.

Собаки умчались далеко вперед, скрылись в лесу, и вскоре послышался тот лай, с которым гонят оленя. У хорошей собаки на всякий случай есть особый лай. Такая собака твердо знает всех своих оленей в лицо и держит их в полном повиновении.

Олени начали выбегать из леса на открытую гладь замерзшего озера, оттуда хозяева гнали их в поселок, там арканили, запрягали в санки и уезжали разыскивать тех, что убрели далеко.

Пурга тешилась долго, жестоко, оленей распугала широко, капканы и ловушки замела начисто; к тому же темная пора была еще в полном разгаре, иногда лишь в тихую погоду светил месяц, мерцали звезды, играли северные сияния, но чаще стояли сумерки, в которых за два-три десятка шагов не различишь ни человека, ни оленя, и, чтобы собрать стадо и всю добычу, потребовалась кому неделя, а кому и больше.

Даниловы нашли в своих ловушках одного песца и трех зайцев, а потеряли двух оленей и один волчий капкан, в который попался какой-то крупный зверь, потом оборвал его и унес на ноге. По ворчанью, с каким обнюхивали собаки место, где стоял капкан, решили, что унес его медведь, почему-то не залегший на зиму в берлогу.

— Пойдем догоним! — позвал Колян отца.

— Пойти-поехать можно, — согласился Фома. — Но шибко близко догонять такого медведя опасно. — И начал поучать сына: — Медведь, не залегший на зиму в берлогу или поднятый из берлоги охотниками, да еще «обутый» в капкан, — страшный зверь. Не приведи бог встретиться с ним! Он так голоден, так зол!..

Все-таки рискнули поискать медведя. «Но, слава богу, — подумал Фома, — не нашли».

— Найдем, — сказал он в утешение огорченному сыну. — Медведь побродит-побродит с капканом, устанет и ляжет в берлогу. Тогда поднимем.

— А что он сделает с капканом? — спросил сын.

— Иной раз лисица, попав в капкан, сама себе отгрызет лапу и уйдет. А медведь… не слыхал про него такого. Этот, скорей всего, будет гулять с капканом, — ответил отец.

— А может быть, снимет?

— Медведь много чего может, он — умный.

Объявили по поселку, что медведь унес капкан и если кто убьет этого зверя, вернул бы Фоме капкан и выделил бы часть мяса: медведь-то наполовину пойман, наполовину принадлежит Фоме.

Разговор об этом медведе широко расплеснулся по Лапландии. Одних особо занимало, как поступит медведь с капканом: снимет, разобьет, будет носить или отгрызет вместе с лапой? Других волновало, сколько из этого медведя полагается Фоме: половина, больше, меньше? Третьих подмывало надеть лыжи и немедленно помчаться на поиски зверя. Не было ни одного охотника, которого не взволновал бы медведь, обутый в капкан.

Темная пора начала сбывать. В полуденное время на южной стороне горизонта появлялась светловатая полоса, с каждыми новыми сутками она становилась шире, красней и держалась дольше.

Жители поселка внимательно следили за этими просветлениями, подолгу выстаивая возле туп. Шустрые ребятишки забирались на каменные утесы, вздымавшиеся неподалеку. Для этих утесов солнце всходило немножко раньше, чем для поселка, а скрывалось немножко поздней.

— Рано, еще рано, — говорил Фома сыну. — Зря бьешь обувь.

Но как устоять под горой, когда все товарищи на горе!

Наконец долгожданное время пришло — Фома сказал:

— Сегодня будет солнце.

Колян схватил шубенку из оленьего меха, надернул ее на одно плечо и помчался по поселку. Вбегая в тупы без стука и спроса, забывая обязательное «Здравствуйте», он выкрикивал:

— Мой старик сказывает, что сегодня вернется солнце.

Одни говорили ему: «Спасибо!» Другие: «Знаем-знаем. И мы умеем считать не хуже твоего старика». Третьи начинали спор: «Солнце придет завтра». Они тоже вели счет времени, и он не совпадал с вычислениями Фомы. Но это не смущало парнишку, он бежал дальше будоражить поселок.

И едва показалась в южной стороне неба слабая предрассветная бель, все жители поселка вышли из домов. Молодежь и ребятишки взобрались на утесистый берег озера, пожилые и старые тревожно сгрудились на улице: «Солнца нет и нет. А если оно совсем ушло, забыло Лапландию!»

И у оленей, знать, была та же тревога. Перестав копытить снег и добывать из-под него ягель, они сгрудились подобно людям и стояли неподвижно, высоко закинув ветвистые рога. Даже собаки прекратили вечную возню и лай по всякому пустому случаю, сели на задние лапы и вытянули вверх острые мордочки.

Солнце, по рассказам стариков, было огненно-золотой птицей, ездившей на золотых оленях.

Сначала, еще при ярком месяце и звездах, оно высунуло из-под белой заснеженной земли на краешек сизого холодного неба красноватое перышко — первую полоску утренней зари. Это перышко расправлялось, становилось длинней, шире, красней, но так медленно-медленно, что хотелось кричать: «Ну, скорей, скорей! Не томи, не мучай нас!»

Впереди толпы стоял страшный, никогда не стригший волос и бороды, колдун-знахарь и бормотал молитву. Бормотал тихо-тихо, чтобы никто не разобрал слов, чтобы молитва осталась для всех тайной и люди не могли обращаться к солнечному богу прямо, без его помощи. Он всегда держался особняком, важно, как человек другой, высшей породы, хранил про себя много всяких тайн, накопленных за долгие годы его колдуньим и знахарским родом: всякие молитвы ко всяким лопарским богам, заговоры, приметы, лечебные свойства разных камней, трав, деревьев, озер, рек… Целый мир, где полезное и мудрое путалось с вредным и нелепым.

Рядом с первым солнце развернуло второе перышко, затем третье… и так распластались на полнеба огненно-золотые крылья. Они разгорались ярче и ярче, потушили месяц и звезды, зажгли своим светом снег, облака, кинули легкую позолоту на бурые и зеленые леса, на черные камни.

Само солнце сперва выплыло маленьким гребешком, будто прищуренный огненный глаз, затем наполовину и, наконец, всем малиново-золотистым шаром.

Незатоптанный, чистый снег на горах, на озере, на крышах поселка засиял разноцветно, будто усыпанный густо бисером. Это было так хорошо после черноты полярной ночи.

Люди радостно вздохнули, зашевелились, заговорили. Солнце, как большое огненное яйцо, полежало несколько секунд в гнезде из снега и облаков, тоже ставших огненными, и начало погружаться в горы.

После того как само солнце село, его крылья долго еще горели в небе, переходя из пунцовых в желтые, фиолетовые, зеленоватые.

2

На снежную гладь озера выбежали из перелеска две оленьи упряжки. Их окутывало облако снега, поднятое ездой, но в нем можно было различить темные кустообразные рога и длинные палки — хореи, которыми ямщики беспрестанно погоняли оленей, мчавшихся и без того быстро.

Послышался олений храп и выкрики ямщиков: «Ги! Го! Ге!» Упряжки свернули в поселок и резко остановились перед толпой. Усталые олени тотчас легли и начали лизать снег жаркими языками, от которых валил пар. На передней нарте приехали двое — ямщик в лапландской одежде из оленьего меха и пассажир, закутанный в бурую медвежью доху. На другой нарте приехали трое: ямщик, тоже лапландец, и два солдата с ружьями, оба в одинаковых серых шинелях и белых заячьих шапках.

— Однако, пожаловали незваные гости, — негромко, только для своих соседей проговорил Фома.

Все тревожно переглянулись.

— Эй, народ, как зовут ваш поселок? — спросил из нарты человек в медвежьей дохе.

Ему ответили сразу несколько человек:

— Веселоозерский.

— Веселоозерье.

— Веселые озера.

— Хм, Веселые… Какой-то идиот нашел веселье! А по мне, лучше в гробу, чем в этой чертовой сторонке, — проворчал человек в дохе. — Кто у вас староста? Подойди ко мне!

Двое из толпы подскочили к Фоме, который был глуховат, и крикнули ему в оба уха:

— Тебя спрашивают. Старосту.

— Мы будем староста, мы, — забормотал Фома, суетливо снимая шапку, рукавицы и низко кланяясь приезжему.

— Собери взрослых мужиков в одно место, на сход! — распорядился приезжий. Лопари — народ низенького роста, и на первый взгляд приезжему показалось, что в толпе одни подростки.

— Весь народ тут, — сказал Фома.

— Это совсем хорошо. А ну-ка вытряхните меня! — крикнул приезжий солдатам.

Они помогли ему вылезть из нарты, потом стали снимать доху. Он вытягивал то одну руку, то другую и бурчал:

— И как медведи носят такую тяжесть… Вот дурье.

— Медведи-то носят по одной шкуре, а здесь, пожалуй, две. Нет, мало считаешь, наверняка три, — завели разговор солдаты. — И потом, у медведя шкура своя. А своя ноша не тянет. Для вас же она чужая.

Наконец они вылупили человека из дохи. На нем под дохой была еще шуба на лисьем меху из офицерского сукна, похожего цветом на голубую пихту. На плечах, поверх шубы, — пестрые с золотом погоны, на шапке из серого каракуля — светлая кокарда. Большой начальник. Лопари тотчас же дали ему прозвище Золотые Плечи.

— Говоришь, все здесь? — спросил он Фому. — Тогда становитесь потесней, погрудней!

— Эй, народ, тише! Будет сход! — крикнул Фома.

Пока народ грудился, утеснялся да умолкал, начальник, повернувшись к нему спиной, достал из кармана бутылку и побулькал из нее себе в горло. Потом бутылку сунул обратно в карман и обернулся лицом к народу. Вскоре его лицо разгорелось, глаза заблестели.

— Ну-у! — крикнул он. — Теперь слушайте: забирайте всех оленей и отправляйтесь строить железную дорогу! Слышали, поняли? — и шагнул к нарте, на которой приехал.

— Постой немного, мы говорить будем, — молвил Фома.

— Мне стоять некогда, и говорить здесь не о чем.

— Говорить надо, нельзя не говорить. — Фома низко поклонился.

— Ну, говорите! — Начальник начал прохаживаться по твердому скрипучему снегу, ударяя валенком о валенок и покуривая.

Люди говорили негромко, но возбужденно.

Иногда поднималась вверх мохнатая рукавица и протестующий выкрик:

— Фома, скажи ему!

— Наговорились? — спросил начальник, накурившись досыта.

Люди умолкли, заговорил один Фома:

— Платить будешь?

— Будут.

— Сколько?

— Хорошо.

— Сколько хорошо? Ты скажи, они хотят знать. — Фома кивнул на толпу, которая подозрительно, в упор разглядывала начальника: «Обманывает, ничего не будет платить».

— Платить будут там. Много, хорошо, — сказал начальник.

— Какая работа?

— Перевезти немножко камней и бревен.

— Зачем тебе всех олешков, если работа малая? — выспрашивал Фома.

— Как — зачем? Все скорей сработают и поедут домой.

— Домой когда пустишь? — не унимался Фома.

Начальник замялся. Он знал, что людей задержат до конца постройки, но в управлении строительства ему советовали не говорить этого, а все изобразить мягче: иначе оленеводы перекочуют в глубь страны, а там их не найдешь в десять лет.

— Весной отпустят, — ответил начальник уверенно. — Когда пойдет вода и рыба.

— Ладно. Только всех олешков мы не дадим, важенки останутся дома.

— Какие важенки? — Начальник нахмурился, рассердился.

Оленеводы перемигнулись: начальник ничего не понимает в оленях. Фома ответил:

— Оленьи матки. Они других олешков рожать будут.

— Торговля началась? — Начальник шагнул к Фоме.

Тот отодвинулся в толпу, начальник за ним. На русский взгляд он был человеком высокого роста, лопарям же казался великаном, возвышался над ними, как дерево над кустарником. Фома отодвигался, а начальник надвигался, грозил длинным пальцем, на котором сверкало каленым углем золотое кольцо с дорогим камнем, и кричал:

— Всех чтоб, ни одной важенки не оставлять! Заважничались слишком. Если будешь торговаться, в тюрьму пойдешь. Теперь время военное, и законы военные. Через два часа выехать, и никаких! — повернулся к одному из солдат: — Ты останешься здесь. Вздумают противиться — арестовать! Этого волосатого черта, — кивнул на Фому, — в первую очередь. Я поехал дальше.

Обе упряжки, одна с начальником, другая с солдатом, умчались. Второй солдат остался в Веселых озерах.

— Пока вы собираетесь, где бы мне приткнуться и соснуть, — сказал он Фоме. Затем начал потягиваться, зевать и жаловаться: — Ну, и сторонушка у вас: то солнца нет совсем, то не заходит пол-лета. Я здесь уже больше года стражду, ни разу не выспался как след. Кажись, лег бы и спал всю зиму, по-медвежьи. Так пристрой куда-нибудь!

Фома увел солдата к себе. Мотя устроила ему постель возле камелька. Солдат быстро, крепко заснул.

Веселые озера — небольшой поселок. Все хозяева без особого труда поместились в одной тупе и продолжали сход.

— Начальник врет. Не будут платить, — сказал Оська, молодой охотник.

— И не отпустят весной, — добавил сидящий рядом с ним.

— Замучим всех оленей и быков и маток. Не будет приплоду, — подхватил третий.

— Нам совсем не нужна дорога. Мы ездим на оленях. Олень хорошо бежит и без дороги. Надо уехать в тундру, — посоветовал четвертый.

Железная дорога в первый раз коснулась веселоозерцев, но понаслышке они знали о ней. Жители соседних поселков бывали, работали там, и никто из них, решительно никто не видел от нее пользы для лапландцев. Русским, говорят, нужна: они торгуют, служат в солдатах, воюют и не умеют водиться с оленями. А лапландцам совсем ни к чему: в солдаты, на войну их не берут, они малы для этого ростом, торговать чужим добром не любят, а свое совсем просто перевезти и на оленях. Против оленя дорога ничего не стоит. Олень-то, как ветер, бежит куда угодно, а дорога возит только по одному месту. Всем, кто видел высоко взгроможденную земляную насыпь, бесконечную лестницу из шпал и рельсов, дорога показалась смешной, дикой выдумкой глупых людей.

Фома дождался, когда все сказали свое слово. За дорогу, за работу на ней не было ни одного. Тогда Фома протянул руку к пылающему камельку и заговорил:

— Потуши огонь в тупе, закрой дымовую дыру, собери всех оленей, посади в нарты жену, детей, погрузи добро. Уедем в тундру и будем жить в походных шалашах. Я поеду последним. Согласны?

— Да-да. Пошли, нечего терять время. — Все начали надевать шапки.

— А ты что скажешь? — обратился Фома к колдуну.

Колдун потребовал воды. Хозяин тупы засуетился:

— Зачем? Сколько? Какой?

— Глупый человек. С тобой только язык ломать, — проворчал колдун.

Он всегда говорил скупо, туманно. Затем подошел к котлу, который висел над камельком, зачерпнул ковш не то чаю, не то ухи и плеснул в огонь. Клуб серого пара дико, с громким шипением кинулся в дымовую дыру.

— Заливай огонь и сам лети, как пар, в тундру! — сказал колдун и, довольный своей выдумкой, гордо, важно вышел из тупы.

Все разошлись по домам. Фома велел сыну пригнать оленей с пастбища, а сам с дочкой начал собираться в дорогу. Моте он шепнул потихоньку, что поедут в тундру, а громко, для солдата, говорил так, будто собирается строить дорогу.

Солдат спал чутко, иногда открывал глаза, но, увидев, что хозяин занят сборами, снова закрывал их. О каком-либо подвохе он не думал. Какой может быть подвох, когда он в доме у самого старосты!

Недолгое полуденное просветленье миновало, наступили вечерние сумерки. Небо было в тучах. Но сквозь них пробивался кое-где свет луны, и привычный к сумраку человек все хорошо видел.

Колян бежал на лыжах к лесу, в котором паслись олени. Рядом с ним бежала оленегонная лайка. Природа дала ей острую, очень подвижную мордочку, стоячие, чуткие ушки, белую-белую шерсть, круто загнутый вверх серповидный хвост и на самый кончик его повесила черную, пушистую кисточку, вроде клубочка дыма. По этой отметинке и назвали лайку Черной Кисточкой.

Впереди, рядом и позади Коляна бежали к тому же лесу соседи. Слышался резкий свист лыж и звонкий хруст снега, плотно сбитого ветром и затем смерзшегося.

Добежав до леса, люди останавливались и только подавали свой голос собакам, которые умчались дальше, грудить оленей.

Лайки твердо знали всех оленей своего хозяина и заворачивали их к нему, послушных — лаем, малопослушных — угрожающим рычанием, своевольных хватали зубами. Вскоре весь лес кругом ожил: потревоженные оленями, закачались лапы ельника, начали стряхивать с себя снег, затрещал сушняк, послышался олений храп и постукивание парных оленьих копыт. Олени, погоняемые собаками, ломились сквозь лес на чисть и гладь озера, затем мчались к поселку. На белом поле заваленного снегом озера резко чернели ветвистые рога, — казалось, что корявые северные кустарники сорвались со своих мест и помчались куда-то.

Невдалеке от Коляна пробежало его стадо. Черная Кисточка направила его именно так, поближе к хозяину, чтобы лучше услужить ему. Это была умная, опытная собака. Года три она служила старшему хозяину, Фоме, у него прошла всю сложную науку, какая требуется собаке северного кочевника — одновременно оленевода и охотника на всякую дичь, от рябчика и куропатки до медведя и рыси. Испытав Черную Кисточку в самых трудных положениях, Фома передал ее сыну и сказал:

— Можешь надеяться, как на меня.

— Как на самого себя, — заметил Колян.

А старик высмеял его:

— Что ты против Черной Кисточки… младенец. Она тебе — нянька.

Колян покатил за стадом, в поселок. Там была невиданная суматоха. Арканили и запрягали оленей. В грузовые нарты укладывали рыболовные снасти, охотничьи ловушки, капканы, шкуры, одежду… Матери усаживали в легковые нарты малых детей, закутанных в теплые меха. Окончив сборы, тотчас уезжали, кто через лес, кто через озеро. Договорились ехать не трудно, по две-три нарты, ехать разными путями и снова собраться в одно место у далекого озера, где рыбачили в весеннее время.

Мотя и Колян уехали на двух упряжках, угнали всех оленей, кроме одной тройки, которую отец выбрал для себя. В поселке стало тихо, пусто, в тупах темно. Недолгое время Фома еще делал вид, что занят сборами, а потом начал тормошить солдата:

— Вставай, друг! Олешки готовы.

Солдат быстро, как и полагалось ему по воинскому уставу, вскочил, надел шинель, туго затянулся ремнем и стукнул каблуком о каблук.

— Я готов.

Фома залил огонь в камельке, потом, когда вышли из тупы, подпер дверь обрубком лесины, привезенной на дрова. Этого достаточно, чтобы ветер не распахнул тупу, а закрывать крепче, от людей, нет нужды: самовольно никто не войдет, ничего не возьмет. Здесь не знают, что такое вор и замок.

Уселись в нарту. Фома направил оленей вдоль поселка в сторону далекого озера Имандра, где строилась железная дорога. Миновали один двор, второй, третий… Солдата, наконец, озадачило, почему никого нет ни в улице, ни во дворах. Он спросил:

— А где другие люди?

— Уехали, — ответил Фома.

— Уехали… Куда?

— Строить дорогу.

— Почему не дождались нас?

— Не знаю.

Уехали немножко вперед. В этом как будто нет ничего худого, и в то же время подозрительно; такой отъезд очень уж походил на бегство.

— Ты врешь, — сказал солдат.

— Сам видишь, уехали, — возразил Фома.

— Вижу, уехали. Но куда?

— Сказали: строить дорогу.

— Сказали… А сделали наоборот. Вороти на след! — приказал солдат.

— Куда вороти… Какой след… — заворчал Фома.

— По которому уехали.

— Я не знаю. Сам вороти. Везде след. — Фома остановил оленей.

Следы тяжелых нагруженных нарт легли глубоко и виднелись вполне отчетливо, но тянулись во все стороны. Солдат спросил Фому, какие же из них ведут на стройку. Фома показал.

— А все другие? — спросил солдат.

— Куда хочешь. Поверни немного олешков, и… куда угодно. Олешкам везде дорога, не надо делать железную.

— Ясно: убежали. Поедем догонять. Живо! — скомандовал солдат.

Тут Фома протянул солдату хорей, которым погонял оленей, и сказал:

— Сам делай живо! Сам выбирай след!

Да, следов было много. Солдат переходил от одних к другим и ругал чертову сторонушку. Вот уж поистине «Велика Федора, но дура». На всю ни единой мало-мальской дороги. И лето и зиму и ходят и ездят напрямик по водам, по снегам, по камням, без мосточка, без следочка.

О том же думал и Фома, но совсем другое: хорошо что нет ни дорог, ни троп. Оленевод и олень пройдут без них. А все другие могут совсем не показываться здесь. Пока что от них один убыток — ловят рыбу, бьют зверя, птицу. И не только едят сами, а еще увозят куда-то.

— Сбежали — и дьявол с ними! Пусть ловит, кому охота. Вези меня на железную дорогу, — наконец решил солдат.

Ехали высоким, утесистым берегом озера. Над снегами то одиноко, то грудами чернели камни. Солдату они представлялись закоптелыми развалинами огромного разбитого и сожженного города. Он видывал такие картины на войне.

Накреняясь неожиданно, резко и круто, нарта немыслимо вертлявила меж камней. Солдату думалось, что везут его по такому бездорожью да и все-все делают назло ему, и он сердито требовал:

— Вороти на гладь, на озеро, черт волосатый!

— Вороти сам, — отзывался Фома и совал в руки солдату хорей.

Но солдат отталкивал его: в таком каменном чертоломе он не решался править упряжкой. Здесь тебе не поволжские гладенькие, заливные луга, и в санки запряжен не домашний сивка-пахарь, а дикие рогатые звери.

Среди нагромождения камней показался ровный прогал. Фома свернул в него, съехал на озеро и остановился возле берегового утеса, самого высокого в том месте.

— Гуляй, друг, маленько, грейся! — сказал он солдату, сам начал перебирать в нарте оленьи шкуры и брезент, взятые на тот случай, если придется заночевать в ненаселенном месте и ставить походный шалаш — куваксу.

Солдат перешел от нарты поближе к камню и начал разглядывать его. Все, кто ходит и ездит по Лапландии, обязательно занимаются разглядываньем камней. Дело в том, что камни очень разнообразны, интересны по форме, по цвету, по материалу. Многие похожи на людей, зверей, птиц. На многих выщерблены замысловатые знаки, быть может древняя, забытая письменность.

— А камень-то знаешь на кого похож? — вдруг крикнул солдат. — На тебя.

— Он — наш «дедушка, наш хозяин», — отозвался Фома.

— Как так? — удивился солдат. — Он же камень.

— Потом скажу. А теперь гуляй, грейся! — снова попросил Фома.

Солдат отошел в сторону. Тогда Фома взял в нарте оленьи рога и прислонил их к утесу — принес жертву могучему духу, который, по преданию, жил в этом камне. Затем сказал солдату:

— Теперь можно ехать. Садись!

— Ну, расскажи про «дедушку», — напомнил Фоме солдат.

И старик рассказал. Некогда, давным-давно, забрел в эти места, тогда пустые, первый оленевод и охотник. Места поглянулись ему, и он решил остаться тут навечно. Привел жену из соседнего поселка. У них появились дети. Со временем получился новый поселок Веселые озера.

Пришло этому лопарю, дедушке Веселых озер, время умирать. А не хочется: места дивно хороши — тут и ягель, и всякое зверье, и птица, и рыба. Стал он просить самого главного лапландского бога, который всей жизнью правит: «Оставь меня жить вечно!»

«Не могу. Всяк жив — человек, зверь, червь — должен умереть».

«Тогда не бери мою душу на небо, оставь на земле», — сказал дедушка.

«А кто будет пасти моих оленей?» — спросил бог.

У него там, на небе, все, как на земле: и олени, и звери, и рыба… Пасут, охотятся, рыбачат души умерших людей.

«У меня много детей, внуков, еще больше правнуков. Если ты оставишь мою душу на земле, я буду помогать им, и мой род никогда не уничтожится. И у тебя всегда будет вдоволь пастухов», — пообещал дедушка.

«Это верно, — подумал бог и согласился, — можешь спокойно умирать. Тело пусть похоронят, а душу я переселю в камень».

Все это рассказал дедушка перед смертью своим детям и внукам. Похоронили его возле утеса, чтобы душе было легче перескочить в камень. И теперь всяк из веселоозерцев, идет ли пешком, едет ли на оленях, плывет ли в лодке мимо «дедушки», обязательно оставляет ему какую-нибудь жертву: рога, лепешку хлеба, щепоть соли… Кто не оставит, тому не будет удачи.

Немного погодя Фома остановился у другого камня, похожего на согбенную старуху.

— Это — наша «бабушка», жена «дедушки», — сказал он и положил возле камня большой лоскут оленьей шкуры. — Пусть починит себе обутки. Чай, истрепались. Она ведь ходит к дедушке в гости, а дорога вон какая каменистая.

Солдат спросил, почему «дедушке» Фома положил оленьи рога, тоже с каким-то смыслом?

— Пусть сделает стрелы. «Дедушка» — большой охотник.

…Едва отъехали от «бабушки», как нежданно-негаданно повстречался Колян.

— Ты зачем? — удивился и встревожился Фома: от него был наказ и сыну, и дочери, и всем веселоозерцам как можно быстрей ехать к далекому озеру.

Солдат, наоборот, обрадовался:

— Есть двое. Бог даст, наберу с десяток. А ну, вертайся, парень! — и пересел к нему.

Колян начал объяснять отцу, что ничего худого не случилось, он просто-напросто передумал. Он…

— Говори по-русски! — крикнул солдат.

— Зачем по-русски? — сказал Фома. — Я — лопарь и Колян — лопарь.

— Чтоб понятно было.

— Нам понятно.

— И мне чтоб. По-своему черт знает до чего долопочетесь. Может, меня убить ладите. Так что… — Солдат погрозил кулаком. — Запомни!

Колян замолчал. И он и отец, как и все лопари, немножко умели балакать по-русски, но в том положении это не годилось. Надо было придумать какую-то хитрость. Коляну помог отец. Он был мастер на всякие хитрости, учился этому и у людей, и у зверей, и у птиц.

— Кричи, Колян, громче, будто ругаешь оленей! — крикнул он по-лопарски, сердито одергивая сбрую на своей упряжке.

И так, на ходу, делая вид, что погоняет упряжку, Колян рассказал отцу, что свой груз он переложил к сестре, у него только шалаш да постель.

— Зачем? — крикнул отец.

— Ты вернись. Солдата отвезу я. Тебя на дороге заставят работать, а меня отпустят. Я — маленький. Мотя ждет в лесу.

— Говори по-русски! — командовал солдат.

— Я гоню олешков. Они не понимают по-русски, — отзывался Колян.

— А если тебя не отпустят? — еще крикнул отец.

— Убегу-у-у, — откликнулся сын.

«Коляну скоро будет пятнадцать зим. Он уже, как взрослый, пасет оленей, обучает их возить нарты, уже добывал лис, волков, умеет ловить всякую рыбу. Неужели такой парень не убежит с постройки? Убежит».

Подумав так, Фома крикнул:

— Прощай, Колян! Прощай, мой сын!

— Прощай, отец!

— Вертайся скорей!

— Ладно-о… Ги-го-ге!.. Поехали-и…

3

Олени высоко и быстро вскидывали длинные тонкие ноги с широкими мохнатыми копытами. От них в лица едущих летели твердые, секущие брызги снега.

Солдату казалось, что его кружат по одному месту, он видит все одну картину: по обе стороны нарты навстречу ей несется снежная равнина с редкими кривыми березками, с частыми темными камнями, с безлистым кустарником, где не поймешь, что смородинник, что ивняк, что рябинник. И везде тени, тени, при полном ярком месяце такие резкие, что не отличишь, где деревья и камни, а где их тени.

За равниной, испятнанной деревьями, камнями, тенями, — совершенно белая равнина мерзлого озера. В него, под лед, бежит незамерзшая, шумная речка. Она такая вертлявая, такая прыткая, с таким азартом прыгает в тесноте донных и береговых валунов, что нет мороза, который бы мог сковать ее.

И снова равнина пестрая, за ней равнина белая, снова преграждает путь талая, не знающая покоя речка. Солдат был вроде неграмотного, которому все страницы книги представляются одинаковыми.

Колян же в этом однообразии видел бесконечное разнообразие; у каждого камня, похожего на сотни других, что-нибудь свое, отличительное: выступы, бородавки, посадку… По этим будто бы одинаковым камням, деревьям, перелескам Колян выбирал дорогу. Он раза два-три ездил по этим местам, и отец показывал ему дорожные приметы: камень лисы, возле которого когда-то попала в капкан лиса, камень убитого оленя, лес, горевший по вине охотника Тимошки и прозванный «пожар-Тимошка».

Двух-трех поездок Коляну вполне довольно, чтобы запомнить любую дорогу.

Наконец и солдат заметил перемену — вторая упряжка, бежавшая позади, вдруг затерялась среди кустов и теней.

— Остановись! — приказал он Коляну. — Где отец?

— Там. — Парнишка неопределенно махнул рукой.

— Знаю без тебя, что там. Почему не здесь? Давай будем ждать!

— Можно, — согласился Колян.

Олени копытили снег, разыскивая под ним ягель. Солдат прыгал и хлопал рука об руку, чтобы выгнать мороз, забравшийся к нему под шинель, в валенки и варежки. Колин играл с собакой. Ждали так с полчаса. Фома не показывался, а солдат не мог вернуть тепло в свое иззябшее тело.

— Скоро ли догонит нас старик? — спросил он.

— Не знаю. Может, никогда не догонит, — ответил Колян.

— Как так?

— Он, может, убежал, может, заблудился.

— Ну, и сторонушка: завезут прямо в ад и не заметишь. — Солдат выругался. — Чего ж меня-то морозишь, если старик сбежал! Гони скорей!

— Можно, — согласился Колян.

Нарта снова помчалась, огибая перелески, отдельные деревья, заросли кустарников, валуны. Временами она выписывала такие прихотливые и неожиданные завилоны, что солдат, чтобы не вылететь из нее, схватывался за Коляна.

Полный изжелта-синий месяц неторопливо свершал свой небесный путь. Ночь длинна, и он успеет обойти все небо. Когда выглянет на несколько минут солнце, он побледнеет и будет еле заметен, как маленький неясный кусочек облака, а потухнет солнце, и он, опять яркий, полный пойдет по небесному простору, заливая землю щедрым, почти солнечным светом, радуя Коляна и оленей, что все — деревья, камни, кусты, снежные заструги и полыньи на полузамерзших речках — отчетливо видно и ехать можно без опаски.

Сверху падал мелкий, реденький снежок. Сквозь него Коляну казалось, что месяц постоянно меняется в лице — то вытянет его наподобие гусиного яйца, то сделает совсем круглым, — похоже, что ему весело, и он смеется.

Опытные, сильные олени бежали резво, без управления и понуканья. Коляну совсем нечего было делать, стало скучно, и он начал складывать песню:

Я еду один среди ночи,

Везу злого и глупого солдата.

Глупый-преглупый солдат:

Не знает даже того,

Что гнать надо сзади,

И уселся на передние санки.

И вот отец мой вернулся к соседям,

К дочери своей красавице Моте.

Путь далек, можно тысячу раз повторить эту песню, и Колян поет, сильно растягивая слова. Песня похожа на горький, захлебывающийся плач, а, пожалуй, еще больше на волчий вой.

Задремавший под скрип и свист полозьев, солдат очнулся на крутом повороте и по солдатской привычке скомандовал:

— Кричи по-русски!

— Я пою, — отозвался Колян.

— Пой по-русски!

— Я плачу, — добавил Колян.

— Плачь по-русски! — Потом солдат плюнул: — Тьфу! Совсем зарапортовался.

Он уже несколько лет в армии: три года отбарабанил на действительной службе, больше полугода на фронте, второй год на Севере конвоирует осужденных, военнопленных, исполняет всякие поручения. И все годы десятки-сотни раз в день то кричат ему, то кричит он: «Встать! Смирно-о! Молчать, слушать мою команду! Левое плечо вперед! Шагом… арш! Ать-два!.. Ать-два!..» И так привык гавкать, что впору сажать на цепь вместо дворового пса, совсем разучился говорить по-человечески. Мерзко!

— О чем поешь? — спросил солдат миролюбиво.

— Пою, что вижу.

— Пой-пой, я послушаю. Сам я давно не певал, перезабыл все песни. В армии-то и поют по приказу, по команде. Какое же это пенье, больше похоже, что не поют, а рубят дрова. Вот ругаться дюже насобачился.

Ехали дальше. Солдат спал. Колян то гикал на оленей, то придумывал песню:

Солдат крепко спит,

А месяц падает за черту и смеется.

Он всю ночь смеялся над глупым солдатом.

Я вижу впереди гладкое снежное место.

Нет на нем ни дерева, ни камня, ни кусточка.

Это Ловозеро.

Начался крутой спуск к озеру. Нарта в своем неудержимом беге подталкивала оленей в ноги, а те убегали со всей быстротой, данной им. Вихрь ледяного снега сек лицо Коляна, бился в глаза.

Колян любил такие спуски, когда на каждом шагу нарта могла перекувырнуться; любил одним движением хорея проводить ее меж камней, менять направление, останавливать на всем бегу.

Коляну захотелось посильней тряхнуть солдата, который, на зависть ему, спал как мертвый, и он направил нарту в узкий извилистый овражек. Начало резко метать вправо, влево.

Солдат проснулся и, не понимая, почему бросает его, крикнул:

— Эй ты, кучер, полегче! Что случилось?

— Черт подставляет ногу.

— Конец скоро?

— Далеко, — отозвался Колян и добавил тихо со смехом: — Не проспит и такой соня, как ты.

Потом начал думать: «Если черт половчей подставит ногу, солдат совсем вылетит из нарты». Тогда можно повернуть оленей обратно. Кто узнает потом, как очутился солдат один в пустом месте? Как замерз? Трудно узнать.

Солдат снова храпел. Такой усталый, доверчивый и глупый, что Коляну стало жаль его. Между тем нарта вылетела на гладь озера. Широко открылась белая снежная даль и лунно-звездная высь. Колян порадовался, что «черт удержался, не подставил еще раз ногу».

Хорошо ехать

На быстроногих олешках по гладкому озеру,

Глядеть на звезды и думать:

«Придет время,

Когда у нас будут стада оленей,

Равные стадам небесных звезд.

Смешной солдат:

У него в голове один сон,

Ему совсем не приходит в ум,

Что вместе с ним едет смерть.

Но я подарю ему жизнь,

И мне, подарившему жизнь,

Скажет ли он спасибо?»

Колян направил оленей по глади озера невдалеке от берега. Тут среди леса и камней хоронился поселок в три двора, где жила знакомая старуха Агафья. У нее можно обогреться, попить чаю, дать отдых оленям.

Долго берег казался нежилым. Колян уже начал думать, что сбился с пути. Но вот вдали чуть пониже небесных серебряных звезд показалась ярко-желтая, явно земная звездочка. Колян направил оленей прямо на нее. Обрадовавшись скорому отдыху, они побежали быстрей. Земная звездочка начала шириться и обратилась в освещенное окно тупы, именно той тупы, в которой жила Агафья.

«Вот хорошо, вот удача, — порадовался Колян, — не надо стучаться, будить людей». Отец и покойница мать постоянно учили его жить тихо, смирно, не беспокоить других людей ни болтливым словом, ни каким другим шумом.

Агафья открыла дверь, не дожидаясь стука, едва заслышав, что возле тупы остановилась оленья упряжка: она ждала мужа, который ушел на охоту. В тупе жарко пылал камелек, над пламенем в котле бурлил вскипевший чай.

— Садись — гостем будешь, — сказала Агафья Коляну, а солдата спросила: — Кто такой, кого нам бог послал?

— Служивый, — неопределенно ответил солдат.

— Как зовут?

— Спиридоном.

— Куда едешь?

Всячески смягчая и не договаривая, солдат рассказал, как очутился вместе с Коляном, а парень добавил немножко к этому, и Агафья все поняла. У нее работал на дороге сын и слал вести, что там шибко худо.

— Садись — тоже гостем будешь, — сказала Агафья и солдату.

Сели прямо на пол к низенькому столику. Агафья подала каждому на деревянной тарелочке по куску вареной оленины, налила в жестяные кружки чаю.

Когда наелись, напились, обогрелись, Колян стал просить солдата:

— Отпусти меня! Мой отец потерялся где-то, надо искать его. Надо ставить капканы, ловушки.

— Чужие дела — не моя беда. У меня своих бед много. И мне надо домой. У тебя — ловушки, у меня — семья, лошадь, соха, борона… — Спиридон безнадежно махнул рукой. — Э-эх, пропадай все!

— Отпусти. Один маленький Колян не построит дорогу, — продолжал уговаривать парнишка.

— Не проси. Не могу. Вернусь с пустыми руками — меня посадят в тюрьму. Слыхал про такую? — Затем Спиридон посоветовал: — Ты просись у начальства.

Тут к солдату подсела Агафья и тоже начала уговаривать:

— Спиридоном, отпусти Коляна, начальнику скажи: «Убежал». Кому-то нужен такой малый, он не стоит и одного зайца. Отпусти. А тебя увезут отсюда другие, здесь часто бывают постройщики за рыбой.

Но солдат не сдавался:

— С меня довольно и войны, и тюрьмы. (Он сиживал на гауптвахте). Больше не хочу. Пускай отвечает всяк за себя.

— Спиридоном, у тебя есть дети? — вдруг спросила Агафья.

— Есть один сынишка. А что за спрос?

— Так, напомнить. Может, ты забыл про него.

— У, старая лисица!.. Знаешь, куда ранить, — проворчал солдат.

— Не сердись, Спиридоном! Я за твоего сынка помолюсь богу.

Агафья начала креститься. А солдат вскочил, зарычал:

— Прибери язык! Зря хлопочешь, не отпущу. А ну-ка, парень, вставай! Поедем. Спасибо, хозяюшка, за все! — Солдат положил на стол бумажный рубль.

…Следующий привал сделали в промысловой избушке среди леса, у гремевшего на камнях незамерзающего потока. Последний обитатель избушки давно покинул ее: все тропы, дверь, окно были сильно заметены снегом, но, по таежному закону, дверь он запер только на вертушок, от ветра да от зверя, возле камелька оставил изрядную груду дров, на столе — коробок спичек, бумажный пакетик с солью и мешочек ржаных сухарей. Над холодным камельком висели пустой котелок и чайник, у дров лежал топор.

В Лапландии много таких гостеприимных избушек, построенных охотниками и рыбаками на общую пользу.

Хорошо отоспавшийся за дорогу, солдат занялся хозяйством: затопил камелек, с котелком и чайником сходил к ручью за водой, затем повесил их над огнем, в одном завел кашу, в другом — чай.

А Колян распряг оленей и, не дожидаясь ни каши, ни чая, завалился спать прямо на голый пол. Он не спал уже больше суток. Рядом с ним, свернувшись кренделем, улеглась истомленная лайка Черная Кисточка. Колян попросил солдата разбудить его, как только начнет светлеть небо:

— Надо поймать день.

Хотя день вместе с утром и вечером в ту зимнюю пору не больше трех часов, но поймать его важно: днем можно ехать в два раза быстрей, чем ночью.

Солдат разбудил Коляна точно в заказанное время. У него был готов завтрак; овсяная каша и смоляно-темный кирпичный чай. Позавтракали. Колян ушел ловить и запрягать оленей, солдат — к ручью мыть посуду, потом занялся сборами.

Избушку оставили, как полагалось по неписаному закону тайги и тундры: камелек потушили и снова повесили над ним пустые котелок и чайник, вместо сожженных дров нарубили столько же новых. К сухарям, которые не тронули, Колян добавил пресную лапландскую лепешку.

Отдохнувшие и подкормившиеся олени выкладывали всю свою резвость и к полудню выбежали на самое большое озеро Лапландии — Имандру.

Вдоль берега, совсем близко от озера, тянулся строительный участок. Новые, желтенькие, еще не успевшие почернеть сосновые домики, приземистые бараки, груды свежих бревен, досок. Длинная, не видно ни начала, ни конца, земляная насыпь. Возле нее и на ней, как мухи на неоглоданной кости, — люди с лопатами и ломами, запряженные в сани лошади и олени. Копают, подвозят, переваливают, уплотняют землю. Чуть в стороне от насыпи плотники обделывают бревна, строят новые дома. Снег кругом растоптан в сыпучую крупу и черен, почти как земля.

Упряжка Коляна осторожно, шажком пробиралась по строительной площадке. Солдат подсказывал: «Вправо, влево, прямо».

Ехали навстречу солнцу, которое лишь в третий раз всходило над Лапландией после двухмесячной полярной ночи. Колян так загляделся на него, что позабыл, где он, и остановил оленей посреди суматошной рабочей дороги.

— Эй, чего встал? Вороти, убирай своих рогатых дьяволов! — закричали вокруг него.

Захваченный красотой и радостью солнечного восхода, парень не догадывался, что остановил все уличное движение.

— Трогай! — крикнул ему Спиридон.

— Дай немножко поглядеть на солнце, — попросил Колян. — Оно скоро упадет.

— Ты гляди, что кругом деется. — Солдат выхватил у Коляна хорей, ударил по оленям.

Они рванулись, понесли как попало, сильней увеличивая толчею и суматоху. У кого-то что-то поломали, оборвали, но в конце концов добрались до конторы строительного участка.

А солнце только чуть-чуть поднялось над землей и сразу же начало падать. Упало за гору. Но золотисто-огненные крылья его еще долго закрывали и все небо и всю землю.

4

— Пойдем, — сказал Коляну солдат.

А парнишка заупрямился:

— Никуда не пойду. Я — домой, — и ухватился за вожжу, чтобы повернуть оленей.

Тогда Спиридон отнял у него вожжу, самого схватил за воротник малицы и поволок в контору, вроде мешка. Колян упирался, вертел головой, хотел достать ухватившую его руку зубами. Он догадывался, что для него наступил самый опасный момент: если его затащат в контору, ему не вырваться домой, быть может никогда. За последнее время слово «контора» стало широко известно по Лапландии и считалось таким же страшным, как война, тюрьма, смерть.

Но что может поделать мышь против кошки? Ничего. Так и Колян: сколь ни артачился, а в контору попал. Там он сразу притих от удивления. Он-то думал, что за новенькими стенами из смолистых, вкусно пахнущих сосновых бревен таится что-нибудь страшное. Но увидел большую избу с такими же новыми стенами, какие были снаружи, с чистым деревянным полом, с большими окнами.

По всей избе стояли деревянные высокие русские столы, перед ними на высоких стульях сидели хорошо одетые люди. Кто перебирал бумажки, кто писал. Делалось все тихо, смирно. Перед каждым на столе была потушенная керосиновая лампа. Контору заливал золотисто-багряный, вроде осенних листьев, свет вечерней зари.

По потушенным лампам Колян догадался, что люди собрались не за тем, чтобы помучить его, а ради какого-то постоянного дела; пока светло — они работают без ламп, когда стемнеет — зажгут лампы.

Спиридон подвел Коляна к усатому человеку в тюленьей куртке — начальнику отдела по мобилизации рабочей силы — и доложил, козырнув по-солдатски:

— Вот пригнал одного лопаря.

— Откуда? — Начальник повернул от бумаг к Коляну свое недовольное чем-то лицо. — Сколько же ему лет? Эй, парень, много ли тебе годов?

— Пятнадцать зим.

— Врешь, прибавляешь! — Начальник встал, перегнулся через стол, оглядел Коляна с головы до ног; парнишка показался ему лет десяти — двенадцати. — А впрочем, все лопари небольшого росточка. — Он фыркнул в свои усы. — Ну, какой же он работник! Куда его?

— Гонять оленей. У него есть упряжка в три головы, — подсказал Спиридон. — Олени во дворе.

— Тогда — другой разговор. — И начальник приказал оформить.

На постройке было не мало ровесников Коляну, вообще особо не интересовались возрастом рабочих: может орудовать топором или лопатой, править лошадьми или оленями — значит, годен. И пошел Колян от стола к столу, от писаря к писарю. Один записал фамилию, имя, адрес, другой велел подписать типовой контракт, третий дал распоряжение, чтобы поместили жить в рабочую казарму. И никто не спросил, хочет ли Колян работать на дороге, жить в казарме.

Тем временем Спиридон рассказал начальнику, какое неприятное дело приключилось в Веселых озерах.

— Удрали… Скрылись… Нам высунули одного этого мальца.

Начальник озабоченно помотал головой:

— Ну и ну, как же быть? — Потом сказал: — Малец, иди ко мне! Ты знаешь, куда уехали ваши?

— Кто уехал? — переспросил Колян.

— Твои соседи.

— Они сказали: поедут строить дорогу.

— А уехали в другое место.

— Сказали: строить дорогу. Больше Колян ничего не знает.

— Какой Колян? При чем тут какой-то Колян?! — начал сердиться начальник.

— Он сам и есть Колян. Пожалуй, верно, что он ничего не знает, — заступился за паренька солдат. — Они ведь ездят прямо целиной, у них везде — дорога и сам бог не ведает, кто куда кинулся.

— Если скажешь, куда уехали соседи, я отпущу тебя домой, — пообещал начальник.

— Уехали строить. И я буду с ними, мне не надо домой, — твердо сказал Колян. Он решил так: если останусь работать, тогда, пожалуй, не будут искать ни отца, ни соседей.

— Отведи его в казарму! — приказал начальник солдату.

— А оленей?

— В загон. Отдохнут — и на работу.

У солдата оказались еще дела, и он задержался в конторе. Колян ждал его, прикорнув в одном из углов.

Солнце падало все глубже, все больше свертывало и прятало свои крылья. Контору сильней заливала вечерняя мгла, и скоро стало как в дымной тупе ленивого хозяина, где камелек топят сырыми дровами.

Служащие зажгли свои лампы. На стены, пол и потолок причудливо легли разные тени. Колян подумал, что для него наступил последний счастливый час, когда можно убежать. Помаленьку из тени в тень он пробрался к двери и заодно с выходившими людьми выскочил во двор.

На грудь ему, радостно тявкая, бросилась Черная Кисточка. Она не осмелилась войти в чужой многолюдный дом, куда увели Коляна, и ожидала его возле оленей в смертной тревоге. Но Колян сердито отшвырнул верную лайку: «Брысь! Не до тебя». Олени еще здесь. Скорей к ним! Увидев Коляна, они встрепенулись, готовые бежать. Им, как и лайке, было тревожно так долго ждать хозяина в чужом и страшном месте, среди непонятной суеты и невыносимого шума.

Колян вскочил в нарту, дернул вожжой, поднял хорей. Олени сделали быстрый крутой поворот, сильно рванули, один из крайних прыгнул на крыльцо конторы. Колян сильно ударился головой обо что-то.

А потом… Потом… Снежный вихрь, и в нем быстрое круженье красных, зеленых, всяких шаров, полос, дикое кувырканье разноцветных огней, искр, звезд и месяца. Этот вихрь создают олени Коляна. Они мчатся подобно злой пурге. А Коляну надо еще быстрей, и он гикает на них, размахивает хореем, обещает в Веселых озерах накормить до отвала хлебом с солью.

Где-то вдали слышны крики — это погоня. Но Колян уже вырвался из тесноты строительного поселка на широкую, стоверстную гладь озера Имандры, и теперь никому не догнать его, теперь он «дома».

Крики, погоня стихают. Колян один, только со своими оленями, на всей Имандре. Месяц и звезды хорошо освещают ему дорогу. Они даже переменили свою привычку двигаться медленно, степенно и во всю мочь кружатся, кувыркаются.

Вот зажглось полярное сияние, тоже решило посветить Коляну. Оно похоже на полог, какие некоторые хозяйки шьют от комаров, только гораздо больше, от одного края неба до другого и сшито из разных полос: красных, желтых, зеленых. Еще больше похоже на радугу. Но та стоит всегда спокойно, а сияние колышется, переливается, меркнет и разгорается, кто-то совсем не дает ему покоя.

И звон, кругом, везде непонятный Коляну звон. Звонят ли церковные колокола? Колян однажды ездил в Ловозеро за мукой и слышал их. Звонят ли льдины, толстые озерные льдины, которые вешней порой выносит река и швыряет на камни, в водопад? Это Колян слышал много раз. Звенит ли у него в ушах? Может, какой-нибудь злой колдун напустил на Коляна такую болезнь, с колоколами?

Постепенно звон стих, потухло сияние, прекратился скок оленей и снежный вихрь. Стало темно, пусто, тихо, и только в голове шум вроде того, какой создает вода, набегающая на отлогий берег во время морского прилива.

Колян открыл глаза, повел ими. Он лежал поперек своей нарты. Над ним стоял солдат Спиридон, и его здоровенный кулак медленно в нерешительности опускался на голову Коляна: ударить или не надо?

— Бежать задумал… Я отучу тебя бегать! — рычал солдат.

Запутавшиеся в упряжке, олени стояли головами в разные стороны.

— Я образую тебя! Возьму в свою казарму. Оттуда не убежишь, — грозился солдат, встряхивая Коляна. — Вставай, лодырь царя небесного! — Ему не пришло на ум, что парень терял сознание, он принял это за притворство. Он считал, что здесь, на Севере, все притворяются, все хитрят, даже куропатки. На что уж доверчивая, глупая птица, а увидит охотника или собак — и начнет всякими хитростями отманивать их от гнезда.

Медленно, неловко, онемелыми руками Колян распутал оленей, затем поехал сдавать их в общий загон. Спиридон опять подсказывал: «Вправо. Влево. Прямо». Всю дорогу Колян просил его:

— Отпусти! Я умру здесь.

— Замолчи, не терзай мою душу. И сам не терзайся! — ворчал, сердясь, Спиридон. — Теперь поздно. Ты везде записан. И олени записаны. Теперь отпущу — с меня спросят вдесятеро.

Подъехали к загону. Жердяная огорожа обнимала широкую поляну среди леса. В загоне было порядочно оленей. Одни бродили без всякого дела, иные глядели через изгородь на лес и горы, иные рылись в грудах ягеля, сена, соломы, еловых и сосновых лап, березовых, осиновых, таловых веток. Оленей кормили чем придется, как в лихое голодное время.

Без особого пригляду, опытным глазом пастуха Колян заметил, что все олени — калеки: то сломан рог, то хромо ковыляет нога, то натерта сбруей кожа. Рабочий, охранявший загон, сказал:

— Это — инвалиды. Все здоровые на работе.

Когда Спиридон велел распрягать оленей, Колян заплакал, причитая:

— Я умру здесь. Больше не увижу отца, сестру, дом. И олешки умрут.

— Перестань! Молчать! — скомандовал Спиридон и отвернулся. У него тоже подступили слезы.

Оленей распрягли, пустили в загон, нарту и упряжь оставили возле изгороди. Скоро Коляну снова придется запрягать.

Взять Коляна с собой в воинскую казарму Спиридон не мог по уставу, да и не хотел, а только припугнул его и отвел в рабочую. На прощание он шепнул тайком от сторожа при казарме:

— Вот теперь можешь убегать.

Колян онемел от удивления: давно ли было нельзя и вдруг можно. Почему? Спиридон понял его без слов, по выражению лица, и дошептал:

— Теперь с меня не спросят.

— А с кого спросят, с него? — шепнул Колян и повел взглядом на сторожа.

— Нет. Будешь отвечать сам, один.

Все гражданские, если не были осуждены, считались добровольно контрактованными, жили без охраны. За побег и за всякое другое нарушение контракта отвечал только сам нарушитель.

Колян хотел было порадоваться, что предоставлен самому себе, может убежать, не спрашиваясь, но вспомнил про оленей и поник душой. Куда он без них, пеший? У него и лыж нету. Его поймают, едва выйдет из поселка. А не поймают — он замерзнет по дороге. И вся душа, вся тоска Коляна опрокинулась на солдата:

— Какой ты злой, Спиридоном!

— Я — злой?! — изумился солдат. До армии, в деревне, его считали добрейшим человеком, и он думал, что остался прежним. Отчего же, как не от доброты, подсказал Коляну, что можно бежать. — Я — мякиш, из меня можно сделать любого добряка — Николая-угодника, ангела…

— Злой, плохой, хуже волка, — продолжал Колян. — Ты — рысь.

Он говорил тихо и скорее с печалью, чем с сердцем. По обычаям лапландского народа, надо жить мирно, тихо. Если обидят, рассердят — не платить ответной обидой с криками и ссорой, а умолкнуть, отойти и перестать водиться с обидчиком, пока он сам не вызовет на мировую.

— Я — злой, хуже волка, рысь? Загинаешь, парень. Ты, значит, не видывал злых. — Солдат отмахнулся и пошел, но через несколько шагов вернулся и сказал: — Впрочем, от моей жизни все может статься. Скоро пять лет то я ловлю, вожу под ружьем, раздаю зуботычины, сажаю в каталажку, стреляю, калечу, убиваю, то меня угощают зуботычинами, сажают, калечат. Не мудрено стать зверем, мудреней остаться человеком. Прости меня, господи! Знай, парень: самые злые не те, кто раздает тумаки, водит под ружьем, держит под замком. Они — слуги, сторожевые псы. Самые злые — хозяева, кто пишет злые законы, затевает войны. — Склонился к Коляну, шепнул: — А ты убегай! — и ушел.

Коляна охватила одна-единственная, тоскливая и неотступно упрямая дума: бежать, бежать! Хоть пешим, хоть босым, но бежать!

5

Первое, недолгое время жители Веселых озер ехали вразброд, потом начали сближаться и, наконец, соединились в один обоз. Мотя тоже пристала к обозу: дожидаться отца одна в лесу побоялась. Про отца же решила так: он умный, все поймет правильно. Так и вышло: Фома, большой мастер читать всякие следы и тропы, по следам саней, на которых уехала Мотя, нашел дорогу, пробитую обозом.

Он ехал уверенно, был спокоен за дочь и соседей, только немного волновался за Коляна да сердился на себя, что второпях весь мешок с продуктами на дорогу перебросил в нарту сына. Дичь — зайцы, куропатки — не попадалась навстречу ему, а затевать поиски, охоту значило сильно отстать от соседей, и Фома ехал голодом. Он догнал односельчан в поселке Моховое, верстах в семидесяти от Веселых озер. Его окружили, начали донимать расспросами: где Колян? Как Фома удрал от солдата?

— Пропадет наш Колян, — сказала Мотя. — Заблудится.

На нее сердито зашикали старики; они были суеверны и думали, что дурное слово может принести человеку болезнь, беду и даже сразить его насмерть, как пуля. Чтобы обезвредить необдуманное слово дочери, Фома поспешно сказал против него другое, умное:

— Не горюй, Мотя! Скорей волк и рысь станут добрыми, чем собьется с пути наш Колян.

Веселоозерцы решили сделать большой привал: развести костры, наварить мяса, вскипятить чаю, обогреться, перепеленать в сухое колыбельных ребятишек. Некоторые из малышей уже охрипли от плача и, несмотря на лютый мороз, были горячими.

Поселок Моховое маленький, а веселоозерцев было много, и они не стали проситься в дома, а по своему кочевому обычаю решили сгородить куваксы.

Кувакса — походное жилище, простейшее из всех рукотворных. Это конус из нескольких жердинок, обтянутый чем придется — брезентом, парусиной, оленьими шкурами, — с дырой вверху для выхода дыма. Пол голоземляной или забросан древесными ветками, сеном, мхом, что оказалось под рукой, посредине костер.

Самые запасливые привезли свои куваксы целиком: и парусину, и шесты, и оленьи шкуры закрыть пол. Оставалось только поставить. А другие захватили лишь парусину и теперь рубили жерди, ломали еловые и сосновые лапы.

Все жители поселка Моховое были тут же. И можно ли усидеть дома, когда случилось такое небывалое: веселоозерцы в самое неподходящее время — темное, пуржливое, морозное — пустились почему-то кочевать.

Веселоозерцам и помогали ставить куваксы и, не желая того, мешали расспросами: куда они, почему, зачем? Среди этих гостеприимно-надоедливых людей был один не в лапландской малице и унтах, а в черном бараньем полушубке, черных валенках и серой шапке пирожком; коротко острижен, гладко выбрит и с забавными очками на носу, которые держались не оглобельками за уши, как у других очкариков, а сами собой за переносицу и были привязаны шнурком к пуговице полушубка. Этот человек интересовался только ребятишками, особенно крикунами, заглядывал им в лица, трогал лоб, горяч ли, а потом велел некоторых нести за ним в поселок.

— А ты кто? — спросили его.

— Доктор.

— Доктор? — переспрашивали удивленно. — Как попал к нам?

Тогда все лопари лечились у колдунов и знахарей, о докторах знали только понаслышке. Слухи ходили и добрые и плохие: доктора лечат и калечат.

За последнее время стали часто рассказывать про доктора Лугова, которому за очки дали прозвище Глаза-Посуда. Его будто бы послал в Лапландию сам царь и велел поселиться не в городе, а среди оленного народа. И доктор живет в самой-самой недоступной Лапландии, лечит всех и ничего не берет. Есть только одно подозрительное у этого доктора — сам сильно кашляет, так сильно, будто получает удовольствие от этого. Больной доктор, не способный вылечить себя, не вызывал полного доверия.

Люди колебались, кому показать больных ребятишек: доктору или своему веселоозерскому колдуну-знахарю. Этот тоже вылечивал далеко не всех, но плату брал всегда.

Тут за доктора вступился Герасим Терентьев, житель поселка Моховое. Он первый встретил его на лапландской земле, он привез его в свой поселок, он был первым пациентом, принял жить в свой дом и считает своим первейшим другом, спасителем. При всяком мало-мальски подходящем случае он рассказывает: «Сначала меня родила мать, потом, в другой раз, — доктор Глаза-Посуда».

Все случилось так. Осенью в первый год первой мировой войны Герасим ездил в город Колу за покупками на зиму. В это время в Колу пришел из Архангельска последний пароход. Событие для Герасима редкое, и он побежал к пароходу. Подоспел как раз в тот момент, когда выходили пассажиры.

После всех сошел доктор. Рядом, по обе стороны у него, два солдата с ружьями. Доктор сильно кашлял, чихал, знать, был непривычен к морю и простудился. В одной руке он нес чемодан, в другой узел, стянутый ремнями. Закашлявшись, ставил багаж на землю.

Солдаты, оба молодые и свободные, — ничего, кроме ружья на плече да маленького солдатского мешка за спиной, — почему-то не хотели помочь доктору.

Герасим начал громко жалеть его и удивляться на ленивых солдат. Тогда один из них крикнул ему:

— Чего раскаркался? Иди помоги!

Доктор и солдаты долго ходили по Коле из дома в дом, от одного начальника к другому, а Герасим таскал за ними докторский багаж. Сперва его не пускали за порог к начальству, а затем вдруг позвали. Начальник, одетый ярко, пестро, как олень в праздничной сбруе, начал спрашивать, где живет Герасим, какая у него семья, изба, может ли он поселить у себя одного человека, русского доктора.

Герасим согласился. Через четыре дня езды на оленях доктор Лугов был уже в глубине великой оленьей страны Лапландии. Отдельного жилья в поселке не нашлось, чтобы построить свое, у доктора не было ни денег, ни сил, и он поселился в курной туне Герасима. От хозяев и от собак, которые жили заодно с людьми, его отделили ситцевой занавеской. Кровать, стол и табуретку привычной, русской, высоты он сколотил сам.

А работа ждала его уже давным-давно, века, тысячелетия, она накапливалась с того самого дня, когда в Лапландии поселились люди: ведь образованного лекаря, доктора, никогда не бывало в этих глубинах. Первым пожаловался Лугову Герасим, что у него постоянная тошнота, сильно крутит в животе. Доктор обнаружил глистов, выгнал их, а Герасим стал рассказывать, будто вновь родился, так хорошо чувствует себя.

Затем обратились к доктору жена Герасима, его родственники, соседи. У всех были глисты. С этим злом доктор справился легко. А дальше пошли тяжело больные туберкулезом, ревматизмом, расстройствами нервов, сердца… У доктора не хватало лекарств, а порой и знаний.

Но ему везло: пока все пациенты были живы, жила и вера в его силу. Что-то будет, когда случится смерть? Все отшатнутся от него, перебегут к колдунам. Или?.. Дальше доктору было страшно думать. Сам он давно болел туберкулезом. На Волге, в родных местах возле Самары, где жил до высылки в Лапландию, он сдерживал его целительным воздухом волжских берегов и кумысом башкирских кобылиц. А на Севере, от жизни в чадной, душной тупе, от резких колебаний погоды, от недостатка солнца, болезнь перешла в открытую форму. И если пойдет так, доктор не протянет долго, он может стать первым мертвым из своих пациентов. Интересно, что будут говорить тогда? Какой же он доктор, если не мог вылечить себя, если умер сам первый?! Или: замечательный доктор, великая душа, принял на себя наши болезни и умер.

Верно, доктора послал в Лапландию царь, точнее сказать, выслал. Но совсем не для того, чтобы он лечил оленеводов, совсем не для того. Лечит он по своей доброй воле, по зову своей милосердной души.

Осмотрев ребятишек, Лугов обнаружил у одного воспаление легких и взял больного вместе с матерью к себе. Не отпустил их и тогда, когда веселоозерцы после большого привала поехали дальше.

Неподходящее место для больного тесная, дымная тупа, но лучше ничего не было. Больная пятимесячная девочка умирала, вместе с ней умирал и порой хотел умереть и доктор. Ведь если он не спасет девочку, она унесет с собой всякую веру в него и в его науку. Кем посчитают его тогда? Бездельником, обманщиком, который стесняет и объедает трудяг-оленеводов, живущих и без того тесно, голодно. Лучше умереть, а не жить этак. В умирающей девочке была для доктора и его жизнь, и его хорошая слава, и светлая память о нем.

Мертвые, говорится, срама не имут. Ему самому будет безразлично, что скажут о нем, о мертвом. Но у него есть жена, дочь, друзья, товарищи. Вот им будет больно, если о нем придет худая слава.

Ах, как много может погибнуть, но может и спастись вместе с пятимесячной малюткой!

Девочка не брала материнскую грудь. Мать сдаивала молоко в стакан, потом доктор чайной ложкой вливал его в запекшийся рот малютки. Девочка засыпала только на руках у кого-нибудь, и доктор с матерью день и ночь носили ее по тупе. Чтобы камелек меньше дымил, доктор сам топил его, сам выбирал в лесу за поселком сухостойные деревья и рубил на дрова. Болезнь оказалась сильная, упрямая, миновал месяц, а доктор все еще не знал, победит ли ее. В борьбе с этой чужой болезнью он сильно запустил свою, у него пошла кровь горлом.

6

Снаружи, хоть и странная, слишком длинная и приземистая, казарма показалась Коляну все-таки жилым, людским помещением, внутри же представилась совсем несуразной, ни на что не годной. Над полом, по которому ходили, еще два пола, но почему-то не сплошные, а с узенькими-узенькими прогалами, что в зимней малице едва пролезешь.

Казарма пустовала, весь народ был на работе, только русобородый сторож шарахался с метлой в проходах. Не зная, что делать, Колян остановился неподалеку от двери, где горела висячая керосиновая лампа, одна на всю большущую казарму.

— Ты, парень, чего топчешься? Не мешай мне, иди на нары! — сказал Коляну сторож, по лицу и по одежде русский рабочий человек, подметавший в тот момент пол.

Колян поглядел на него растерянно, вопросительно: он не понял, куда перейти ему.

— Чего уставился на меня? Глух иль языка моего не знаешь? — Сторож отложил метлу. — Ну, иди за мной! — и повел Коляна меж нар.

Казарма была длинная, с редкими, замороженными окнами, с нарами в два этажа. Оглядывая нары, на которых впритык одна к другой лежали разные подстилушки — старая одежонка, мешки, рогожи — и густо стояли в головах немудрые корзинки, сундучки и другие походные укладки рабочих, сторож ворчал:

— Плотно живем, иголку просунуть негде. Но местечко должно быть: сегодня освобождали, человек пять свезли в больницу с тифом.

В поселке для борьбы с эпидемией тифа был пункт, который называли важно — больницей. Заметив место, где подстилки лежали пореже, он спросил:

— Ты на какой этаж хочешь, в нижняк или на верхотуру?

И опять Колян не понял его. Слова: нары, этаж, нижняк, верхотура — слышал впервые. Тогда сторож похлопал рукой по нижним нарам:

— Сюда? Это мы называем нижняк.

Парень кивнул: ладно, согласен.

— А может, сюда? — Сторож похлопал по верхней наре. — Это верхотура.

Колян снова кивнул: согласен. Ему было все одинаково не мило, все ненавистно.

— Ты что-нибудь одно выбирай!

Колян смолчал. Сторож поселил его на верхотуру, затем спросил:

— Говорить-то умеешь немножко или совсем того?.. — повертел пальцами, как разговаривают немые.

— Умею, — сказал Колян.

— Чего ж молчал?

— Не знаю.

— Не знаешь, почему молчал? Вот чудак.

Парнишка не сумел объяснить, что все эти казармы, конторы, контракты, этажи… он узнает впервые и беспомощен среди них, как в болоте, по которому нельзя ни ходить, ни ездить, ни плавать.

Сторож снова взялся за метлу. Время от времени он подходил к Коляну и выспрашивал, откуда приехал, на какую работу законтрактовался, почему не пожилось ему дома… Узнав, что Колян — лопарь, сказал:

— Ваших на стройке много. Только они отдельно, особо проживают, с оленями, с женами, с ребятишками, в своих шалашах. И тебе, наверно, там полагается. Здесь живут пришлые, бездомовные. Народу — всероссийская ярмарка, от Норвегии до Маньчжурии, а тебе поговорить будет не с кем: кто — русак, кто — татарин, кто… — И снова полились незнакомые Коляну слова: киргиз, башкир, чувашин, мордва…

Кроме своего народа, Колян знал только ближайших соседей: русских, коми, финнов и, по слухам да по сказкам, шведов.

Сторож посоветовал ему перебраться к своим:

— Пойди поспрошай, где они жительствуют. Слыхал я, что близ леса. Им, сам знаешь, мох нужен оленей кормить, и дров они жгут невыносимо много.

— Можно к своим? — удивленно, робко переспросил Колян, совсем потерявший представление, что можно и чего нельзя.

— Вполне. У нас ведь не тюряга, не лагерь, а вольная казарма, рабочее общежитие.

Из этой речи, тоже пересыпанной незнакомыми словами: тюряга, лагерь — Колян все-таки понял, что из казармы можно уйти, сторож не будет мешать ему. Но решил проверить — постель и мешок с продуктами забросил на верхотуру, а сам к двери. Едва приоткрыл ее, под ноги с налету кинулась Черная Кисточка.

— Гони ее! — крикнул сторож. — Одолела, измучила меня: как открою дверь — ну рваться в казарму.

— Она ко мне, — сказал Колян. — Она моя.

— Вон что! Ладно, буду ее пускать. А на ночь все-таки придется удалять на улицу, — предупредил сторож. — Обязательно удаляй, чтобы не натворила чего в казарме.

— Она умная, — успокоил его Колян.

— Сколь ни умна, а малую и всякую другую нужду имеет.

— По нужде она просится. Но мы уйдем, вместе будем ночевать на улице, — пообещал Колян.

— Вместе ни к чему, переночует и одна. Иные собаки все время живут на воле.

На всякий случай косясь на сторожа, Колян вышел из казармы, остановился, начал оглядываться. От солнца и от его яркого зоревого оперения не осталось никаких следов. Взамен солнцу светила полная, белая луна — зимой она часто бывает белой, — и так хорошо, ярко, что работа на дороге шла как днем.

Не теряя из вида свою казарму, Колян пошел поглядеть другие. Их было много, и все до того одинаковы, что можно заблудиться. Для различия у них были номера, но Колян не знал этого, не знал и цифр. За казармами в одной стороне чернели каменные завалы, в другой искрилась снежная гладь озера Имандры. Лес был где-то далеко, невидим. Колян отложил поиски на другой раз, поглядел издали на земляное полотно будущей дороги и вернулся в свою казарму. Сторож зажигал лампы.

— Ну, был у своих? — спросил он.

— Нет, боюсь.

— Чего?

— Потерять след.

— Какой, чей?

— Мой след сюда.

Сторож наконец понял, что парень трусит уходить далеко, и посоветовал ему, если заплутается, спрашивать казарму разнорабочих. В других-то казармах люди подобраны: где одни землекопы, где лесорубы, где плотники, и казармы называются: плотницкая, землекопная, лесорубная, а в этой — сброд со всех рот, она самая разнорабочая и самая разнолюдная.

Управившись с лампами, сторож позвал Коляна к себе гостевать:

— Покуда не пристал к берегу, иди ко мне. Ужином накормлю, чаем напою.

Колян начал было отказываться: сыт и своим богат, но сторож настаивал:

— Иди, иди. Меня не разоришь, я из общего, из артельного, котла харчуюсь. Приглашаю тебя от всей нашей казармы.

Отдельной каморки у сторожа не было — спал он на общих нарах. Сели к столику возле большущего кипятильника. Сторож принес две железные миски овсяной похлебки:

— Вот наша ежедневная пишша.

Рядом был многоведерный куб, поивший всю казарму. Колян добавил свое угощение — домашние лепешки и вяленую рыбу.

— Ешь, пей, гостюй, не торопясь, в полную волю, — сказал сторож. — Скоро пойдет народ, на нарах поднимется суматоха, ты будешь только мешаться.

И вот пошел народ. Молодые, старые, безбородые и бородатые, темные, светлые, рыжие. В полушубках, ватниках, стеганых халатах. На ногах северные унты, русские валенки, разные опорки, обноски и даже не поймешь что, какие-то корзинки.

— Лапти, — сказал про них сторож. — Они, конечно, не по климату. Но купить другое, подходящее, и при деньгах трудно. Дороги нет еще, подвоз товаров плохой, только на лошадях да на оленях. Многие в чем приехали из дому, в том и щеголяют. Знамо, обносились, обтрепались. Днем, когда идут работать, все тряпье надевают на себя, а ночью, спать — половину снимут и под себя, вместо постели.

Колян начал спрашивать про дорогу: откуда идет она и как будут ездить по ней. Сторож сказал, что дорога начинается в Петрограде, а ездить будут на поездах. Но Колян ни Петрограда, ни поездов не видывал даже на картинке. Сторож изобразил Петроград как тысячу железнодорожных поселков, поставленных тесно, бок о бок, и затем еще три-четыре раза взгроможденных один на другой.

— Немножко понимаю, — сказал Колян.

А вот дать представление о езде по железной дороге слова оказались бессильны. Тут сторож применил спички: сначала уложил их, как шпалы, затем поверх, как рельсы, еще выше поставил несколько коробков — «паровоз и вагоны».

Колян подумал, что они поползут вроде санок. А сторож сказал:

— Нет. Побегут на колесах.

На колесах — опять непонятное. В тех местах, какие знал Колян, не было ни телег, ни вершка колесных дорог, ездили только на санях и лодках. Пришлось сторожу поставить спичечные коробки на колеса из пуговиц.

На этот урок собралось немало желающих послушать и желающих поговорить. Когда Колян спросил, куда повезет дорога, ему ответили сразу несколько человек:

— На самый край Мурмана, в самую что ни на есть преисподнюю. В морскую пучину. И здесь полгода то серо, то черно, то мокро, то знобко, а там, в конце, сказывают, еще тошней.

— Повезет кого куда. Одних к морю, других обратно, иных прямехонько в гроб, на тот свет.

— Не пугай малого зря.

— И совсем не зря: каждое утро увозят из казарм в больницу, а то и без перевалки, сразу в могилу. Много уже уехало нашего брата бедолаг-постройщиков по этой дороженьке.

— А можно уехать в Веселые озера? — спросил Колян.

Этого никто не знал.

Объявили, что готов ужин. Для таких дел, как завтрак, обед, ужин, все рабочие этой казармы были разделены на десятки. От каждого десятка отправились по два человека на кухню: один нес оттуда десять паек хлеба, другой — таз овсяной похлебки.

Сперва разыгрывали хлеб — садились к нему спиной, хлебонос отделял пайку, кто-нибудь из десятка, не видя ее, говорил: «Моя». Пайки резались на глазок, потом не взвешивались и были не все одинаковы, но розыгрыш устранял всякие недоразумения.

Разделив хлеб, пересаживались лицом к тазу и ели похлебку. При этом бывали попреки и стычки: один черпал быстрей, другой полней. Кипяток отпускался без ограничения.

После ужина некоторые сразу легли спать. Другие сели играть в карты, иные собрались кучками поговорить. Кое-кто пел, мурлыча себе под нос. Был любитель хорового пения, который пытался объединить певунов, мечтал запеть всей казармой. Но дело шло трудно, и он громко досадовал:

— Живем вместе, работаем вместе, едим вместе и нужду — черт побери! — справляем в одном месте, а поем врозь. Из всех дел, оказывается, самое трудное — пенье хором. Вот досада. Нет, я не брошу, надо спеться, надо!

Постепенно все замолкли, улеглись, заснули. Дольше всех не спал Колян, несколько раз выходил на улицу проведать Черную Кисточку. Наконец сторож сжалился и пустил собачонку в казарму. Колян уложил ее на пол возле своих нар.

Под сонный храп, стоны, кашель и бормотание он беспорядочно думал. О рабочих: зачем они ехали сюда? Почему не разбегутся? Дома еще хуже?

О себе: утром надо бежать. Какая жизнь без мяса, без рыбы?.. И какой сон, когда с одной стороны кашляют, с другой — храпят чужие люди, а своя лайка где-то внизу, в углу?.. Дома Колян часто спал рядом с ней.

Утром казарму разбудил железный грохот — это сторож бил кулаком в таз, в каких приносили похлебку. Вставали нехотя, с бранью, умывались кое-как, а некоторые совсем не умывались. Вода была ледяная, из Имандры, к умывальникам длинные хвосты. Затем принесли хлеб и овсяную похлебку.

Принесли и на Коляна — контора уже сообщила о нем кухне, — его приписали к десятку дроворубов и назначили развозить по казармам дрова.

Несколько человек отказались вставать, сославшись на головную боль. Их отвели в больницу.

На первый раз Коляну дали провожатого — уже знакомого сторожа при казарме. Проводив всех, они закрыли казарму на замок и пошли запрягать оленей, затем поехали в лес к дровосекам. На каждом шагу было новое, незнакомое Коляну. Вот под конвоем русских солдат идут военнопленные. Россия воюет с Германией, Австро-Венгрией, Турцией. Их захватили на фронте и послали строить дорогу. Тут немцы, австрийцы, венгерцы, чехи… Сколько же на земле народов и стран! Колян не в силах запомнить всего, что рассказывает сторож.

Пленные идут не толпой, не стадом, как рабочие, а рядами, строем, будто в армии. На них все те же армейские мышино-серые шинелишки. Идут ежатся, приплясывают. Холодно. Дома у них не бывает таких снегов и морозов.

Вот два чудака устроили совсем несуразное — сели поверх лошадей, обняли их ногами и едут. Что им, не хватило саней или некогда запрягать? Вчера Колян первый раз в жизни увидел лошадей: они были запряжены в сани, а верховой езды не видывал еще — в Лапландии верхом на оленях не ездят, — и она показалась ему смешной.

Сторож объяснил Коляну, что в России часто ездят верхом на лошадях и даже нередко воюют так, с лошади. На строительном участке верхами ездили казаки-охранники.

И еще диво: женщина ведет в поводу огромного, как медведь, рогатого зверя. Колян сторонится, тянет за собой сторожа:

— Давай спрячемся!

— Зачем?

— А зверь кинется на нас, забодает.

— Зверь… Какой ты, право, чудак! Это не зверь, а корова.

Парнишке то удивительно, то боязно, то смешно, он то бледнеет, то таращит глаза, то хохочет над чужой, такой забавной жизнью, то над своей глупой головой.

Сторож показал Коляну, где брать дрова, затем — куда сваливать их, и вернулся в свою казарму.

«Ну, кажется, пришел мой счастливый час», — подумал Колян и вместо лесосеки наладился к выезду из поселка, мимо землекопов, плотников. Никто не мешал ему, никто даже не спросил, куда он едет: все были заняты своим делом. Спокойно миновал поселок, за ним — небольшой лесок и выехал на озеро Имандра.

Тут его задержал солдат, выехавший на оленях из того же лесочка.

— Пропуск, — сказал он.

Колян не понял, чего хотят от него. Тогда ямщик, возивший солдата, растолковал ему по-лапландски. Колян спросил, можно ли выехать где-нибудь без пропуска.

— Если бы можно, я давно уехал бы, — ответил ямщик. — Поселок как мышеловка, как сеть: войти легко, а выйти трудно. Кругом ездят солдаты на оленях, ловят военнопленных и загербованных (так называли завербованных), которые вздумают убежать.

Колян вернулся в поселок и начал покорно развозить дрова. Для рук, для ног работа была тяжелая, но совсем не требовала ни ума, ни души, и парень предавался вольным раздумьям о себе, о жизни. «Глупый ты, преглупый, слепой щенок, — упрекал он себя. — Заяц и тот убегает не прямо, скачет в стороны, кружит. А ты… Эх!» Колян считал, что за последние дни сделал кучу ошибок: просился у солдата Спиридона домой, побежал из конторы, побежал сегодня, ничего не узнав, никого не спросив. Жизнь-то вон какая, непонятная… Колян не мог подобрать слов для той жизни, которая окружала, валилась на него. Она представлялась ему безвыходной, как большая, непроглядная пурга. Жить надо осторожно, хитро, сперва понюхать, а лезть потом.

Колян отыскал становище оленеводов, работавших на постройке. Он думал, что они пожалеют его и помогут чем-нибудь: либо убежать, либо примут к себе жить. Но оказалось, что они живут хуже, чем он: сами отапливают куваксы, сами пасут и стерегут своих оленей, сами покупают и готовят еду. Жизнь в казарме представлялась им завидной: готовое тепло, готовая еда. Все говорили Коляну:

— И не думай уходить из казармы.

Побег домой считали делом безнадежным: убегать пробовали многие, но всех поймали. На постройке не хватало рабочих и оленей, и если уж попался — самовольно не уйдешь.

Развозя дрова, Колян часто видел, как увозили мертвых. Строителей дороги поголовно перебирал сыпной тиф, ему помогала цинга. Мертвых было много. В отдельные могилы хоронили только важных начальников, а всех прочих — в общие, в братские.

С каждым новым днем солнце светило дольше и ярче, грело сильней. С крыш побежала капель. Дров пошло меньше. Коляна поставили на перевозку камня-балласта для железнодорожного полотна. Нагружали его будто немного, но камень — не дрова, и сани глубоко утопали в сугробах, цеплялись за невидимые под снегом валуны.

Олени напрягали все силы своих тонких ног, падали на коленки, расшибали их, ранили копыта.

Ни один оленевод не помнил таких злых времен, таких мук, какие выпали на оленью долю. Собирали их по всей Лапландии, и не только быков, а и важенок-родительниц и кормилиц.

Сгубя одних, впрягали новых, павших бросали в пропасть на берегу Имандры. Эта глубокая каменная щель дала последний приют тысячам оленей, замученных на постройке железной дороги.

Сюда повадились волки. Оглоданные волками оленьи скелеты и ветвистые рога, спутавшись между собой в диком беспорядке, поднимались со дна пропасти громадной постройкой из костей. Постройка росла, тянулась в небо, наподобие храма смерти, со всех сторон которого глядели черепа с пустыми впадинами глаз, ощеренные зубы и угрожающие рога.

Упряжка, на которой приехал Колян из Веселых озер, погибла; он свез ее в братскую оленью могилу. Ему дали новых оленей.

Дни быстро удлинялись, теплели, но еще бывали пурги. Колян нетерпеливо оглядывал небо, снежную гладь Имандры и шептал: «Скорей, скорей…» От тяжелой работы, плохой еды и тоски по Веселым озерам, по воле, по отцу и сестре он сильно исхудал, ослабел, его смуглое лицо побледнело, скулы выступили больше, а голубые глаза померкли, полиняли.

Он приглядел лодку, которая стояла опрокинутой на зиму за сараем у одного местного жителя, и решил бежать в ней, когда вскроется Имандра.

Подул южный ветер, будто метлой смахнул холодные снеговые облака, заслонявшие солнце. Небо очистилось, посинело. С гор в Имандру зашумели пенные вешние потоки, образуя поверх льда полыньи, как бы второй этаж озера. Вскоре полыньи запестрели стадами перелетных гусей, гагар, уток… Одни опускались только передохнуть и затем улетали еще дальше, к морю, другие оседали на все лето, обзаводились гнездами.

«Скоро и я… скоро, скоро! — радовался Колян. — Сгниет на Имандре лед, хозяин спустит лодку, и я угоню ее ночью».

Однажды Колян почувствовал себя совсем плохо, не встал к завтраку. Сторож потрогал ему лоб, руки. Парень был горячий. Сторож отвел его в больницу. Там сказали:

— У парня тиф, — и оставили полежать в особом бараке.

7

В то время, когда Колян мучился на постройке дороги, у веселоозерцев шли свои события. Лапландские оленеводы ведут такой образ жизни, который называется многодомным. Зиму живут оседло, в теплых тупах среди лесов. Там лучше охота, ближе дрова, рыхлей снег, чем на открытых местах, и оленям легче добывать из-под него корм — ягель. Весной переселяются на отельное место, где важенки рожают телят. Люди живут в вежах — постоянных, непереносных шалашах из сучьев, дерна и мха. После отела оленей отпускают на все лето в безлесную тундру, к морю, где всегда дует резвый ветер и спасает оленей от комаров и гнуса; сами же кочуют с рыбалки на рыбалку, приноравливаясь к повадкам рыбы. Во время этого кочеванья живут в переносных шалашах — куваксах. Осень проводят на осенних рыбалках, где имеются вежи. И места называются: зимнее, весеннее, летнее, осеннее.

Веселоозерцы остановились на своем весеннем месте. Переезд был сделан рановато, но — чего не заставит нужда. Откопали заметенные снегом вежи, зажгли очаги, на озерах сделали проруби, спустили в них рыболовные сети. Над каждым очагом поднялся темно-багровый столб, в котором перемешались пламень и дым. Эти столбы, казалось, подпирали небо, сливались с его густой, почти черной синью. Невдалеке от становища бродили олени, сторожевые собаки заливались лаем по всякому пустяку.

Все приняло обычный порядок, точно и не было поспешного переселения, только у Фомы в веже за очагом одно место пустовало — ждало Коляна, да ружье и пара лыж оставались без работы.

Фома и Мотя коротали время вдвоем, переговариваясь грустно, скупо. Старик все прислушивался, что делали, как лаяли собаки, и определял по собачьей суматохе:

— Чуют волка…

— Быки бодаются, играют. Вот подрались…

— Идет свой человек…

Он хотел, чтобы залаяла его старшая собака Найда, встречая маленького Коляна. Но собака молчала. Она лежала с кучей новорожденных щенят равнодушно ко всему постороннему и начинала беспокоиться, злобно рычать, когда кто-либо — олени, люди, собаки — подходил слишком близко к ней, угрожал ее семейному раю.

— Отец, не жди Коляна, — уже не в первый раз говорила Мотя. — Он мог заблудиться в пурге и замерзнуть, утонуть в горной талой речке, его мог загрызть голодный зверь — волк, рысь, тот самый медведь, что унес капкан.

— Зачем ты говоришь так? Молчи! — сердился отец. — Дурное, глупое слово хуже пули. Она может пролететь мимо, может только ранить, а слово бьет без промаха, — и торопливо шептал какие-то добрые слова, которые заслонили бы Коляна от дурных.

А Мотя не унималась:

— Он ездит слишком долго. Живой давно бы вернулся.

— Ты убьешь его своим языком.

— Мертвому не страшна смерть.

— А если живой… Я вижу, ты совсем не любишь Коляна, кличешь на него беду, смерть.

Тут Мотя выронила из рук шитье, захватила лицо ладонями и принялась слезно причитать:

— Я не люблю своего единственного брата, я кличу на него беду и смерть! — говорит мой отец. Ну, кто после этого поверит, что я люблю Колянчика больше своей жизни. Не я ли, когда умерла наша мать, стала для него матерью? Мать оставила его в колыбельке — меньше годика, а меня — семилетнюю. И я, сама ребеночек, кормила его с ложечки, обмывала, обтирала, носила на руках. Колянчик мой, любимое дитятко, вернись и расскажи, как ходила я за тобой, сними неправду с моей головушки.

— Перестань. Довольно. Не терзай себя и меня, — то приказывал дочери, то просил ее Фома.

Но Мотя долго еще лила поток горьких слов и слез.

Все было именно так: мать осиротила ее семилетней, а Коляна — по первому году, и, когда отец уходил на промысел, девочка была и кормилицей, и нянькой, и охранительницей всего дома. Любила она Колянчика так, что любить сильней, казалось, совершенно немыслимо, и ничуть никогда не желала ему беды, тем более смерти.

Весь разговор, что Колян может не вернуться, был девичьей хитростью ради другой любви. В поселке Веселые озера проживал молодой охотник Оська. Он был высок, силен, ловок и удачлив в охоте, на зависть всем парням. Мотя любила Оську, от него ждала сватов, к нему мечтала уехать на свадебных оленях.

Но Оська медлил свататься к ней. Этому, по предположению Моти, мешал Колян: если он вернется, Мотя получит только часть отцовского добра, и Оська ее, бедную, может не посватать. Если же Колян потеряется, все отцовское добро достанется ей, и она будет самой первой невестой в Веселых озерах — и богата и красива.

Мотя не хотела, чтобы Колян терялся совсем, навсегда. Пусть живет, только пусть побудет где-нибудь подольше, чтобы она успела без него выйти замуж.

Однажды она полоскала белье на озере. Из леса у озера появился Оська. Сам на лыжах, а рядом оленья упряжка, и на санках большой убитый волк да еще голубой песец.

— Здравствуй, Манна! Я давно хочу подарить тебе песца, — сказал охотник, приподнимая драгоценного зверька.

— Не надо, не возьму, — отказалась девушка. Она бы и рада взять подарок, но, по девичьим обычаям, полагалось поломаться.

— Почему не возьмешь? — продолжал Оська. — Песец хороший, спелый.

— Вот и береги для своей жены.

— И верно, заведу жену. Спасибо тебе за совет! Но кто пойдет за меня? На чем я повезу невесту? У меня совсем мало оленей.

— Найди богатую. Она приведет оленей от отца.

— Может, ты знаешь, кого посватать?

Оська подошел ближе и улыбнулся широко, всем лицом. Мотя назвала богатую, но безобразную и сильно засидевшуюся в девках Варьку, прозванную в насмешку Красухой.

— Ты, однако, скупая: из всех девушек выбрала это несчастье, — упрекнул Оська.

А Мотя отбросила белье, повернула к охотнику голову в бисерном уборе и сказала заносчиво:

— Я сватаю ему самое большое оленье стадо, и он считает меня скупой. Вот и советуй такому.

— Я хочу жениться не на оленьем стаде, а на девушке. Ты, Манна, злая сваха.

— Нет. Ошибаешься. Ты совсем не знаешь меня.

— Добрая, верно?

Она кивнула. Оська шагнул к ней и сказал:

— Тогда посватай мне вместо оленьего стада красивую девушку. Вроде тебя.

Мотя склонилась над прорубью ниже, чем надо для дела, и принялась усиленно полоскать белье. Она не знала, радоваться ей или негодовать. Оськин разговор можно понять и как подход к сватовству, и как издевку над ней. В самом деле, разве можно просить одну девушку-невесту, чтобы она сватала другую?

— Что молчишь? Не хочешь помочь мне? Думаешь, кого сватать? Думай живей: мои лыжи не любят ждать, не привыкли. — Оська передвинул лыжами.

— Не хочешь ждать — уходи, я не держу, — сказала Мотя.

— Ладно, пойду к Варьке-Красухе. Так и быть, возьму ее женой. — Оська понукнул оленей и побежал рядом с ними на лыжах к становищу.

Не разгибаясь, а только повернув голову, Мотя долго поглядывала вслед ему и гадала: что говорит он серьезно, а что смехом? Несколько раз оглянулся и Оська.

Взвесив все словечки и то, как они сказаны, какие при этом были улыбки и ужимки, Мотя решила, что Оськин разговор больше походит на серьезное сватовство, чем на шутку. Оська потому сватается не прямо, а с подходом, что боится отказа, и еще потому, что хочет выведать, сколько достанется ему оленей. Задержка, стало быть, только в оленях. Мотя готова отдать всех; кроме того, и все прочее добро. Для нее самое лучшее — принять Оську в дом. Вот будет настоящий хозяин. А теперь вроде и нет его: отец стар, слаб, брат Колян мал, глуп.

Мысль принять Оську в дом, сделать хозяином потянула за собой другую: отец не согласится, он скажет: «Я пока не собираюсь умирать, Колян скоро станет взрослым. Зачем нам чужой мужик? А если он нужен тебе, выходи за него замуж, в его тупу».

«Надо сделать так, чтобы Оська стал нужен не одной мне, а еще и отцу. Надо похоронить Коляна. Не совсем, нет-нет, пусть живет. Я люблю Коляна. Похоронить на время, пока выхожу замуж. А выйду — Колян может вернуться».

В тот же день Мотя отрезала от оленьей туши большой кусок самого жирного мяса, отцу сказала, что пойдет навестить больную соседку, и ушла к колдуну. Снаружи его вежа ничем не отличалась от других, но внутри была такая богатая: чайник и котел над очагом не железные, а медные, земляной пол укрыт не травой, не мхом, а оленьими шкурами. Одет колдун был в дорогую шубу из песцов и сидел на шкуре белого медведя.

Мотя положила перед колдуном узел с оленьим мясом. Он развернул его, оглядел и велел жене убрать. Затем похлопал рукой по шкуре медведя и сказал:

— Садись, красавица Манна!

Девушка боязливо села. Она в первый раз видела колдуна так близко. По колдунскому обычаю, он никогда не стригся, не брился и зарос волосом, как зверь, даже из ушей и ноздрей свисали пучки волос.

— Зачем пришла, красавица? — спросил колдун.

Но Мотя молчала и все поглядывала на жену колдуна. Он наконец понял, что девушка боится свидетелей, и успокоил ее:

— Не бойся. Она глухая, когда говорят другие, и немая, когда ей надо говорить самой.

— У меня есть брат Колян, — сказала Мотя.

— Знаю, — отозвался колдун.

— Его забрали солдаты строить железную дорогу.

— Тоже знаю.

— К тебе придет мой отец спрашивать, жив Колян или умер… — Мотя замолчала, не решаясь высказать свое желание прямо.

— Чего же ты хочешь от меня?

— Я думаю, что Колян умер. Скажи отцу правду!

— Я никогда не говорил ложь, — сердито и гордо отозвался колдун. — Теперь, девушка, иди домой. Я буду вызывать душу твоего брата.

Мотя начала выдумывать разные дела — то пойдет полоскать белье на озере, то спросить что-нибудь у соседок, показать им свое шитье, — чтобы поскорей увидеть Оську.

Наконец это удалось. Оська шел по становищу с убитой лисой.

Мотя догнала его и спросила:

— Куда ты денешь эту лису?

— Подарю Красухе.

— И песца и лису одной — не много ли?

— Больше некому. Ты отказалась.

— А если не откажусь…

— О, тогда… Зайдем ко мне в вежу!

— А что скажут люди? Ты живешь один.

Года два назад Оська, единственный сын, похоронил родителей и с той поры жил бобылем.

— Люди… Да, люди бывают надоедливы, как комары. — Оська помахал руками вокруг своей головы, будто в самом деле отбиваясь от комаров. — Ладно, не заходи. Но подожди меня на улице. Я покажу тебе одну вещь.

На это Мотя согласилась. Оська нырнул в свою вежу и тотчас вынырнул. В руках у него был небольшой сверток. Подойдя к Моте, Оська развернул его и кинул на плечи девушки. Мягкая, выделанная шкурка голубого песца ловко, красиво, как воротник, обняла девушку.

— Дарю, — сказал Оська.

— Ты собирался подарить его Красухе. Почему не подарил?

— Он больше подходит тебе.

— Красуха, значит, примеряла его? И он не понравился ей?

— Нет. Никто. Он твой. И лису убил для тебя.

— А говорил, для Красухи.

— Это было глупое слово. Все для тебя.

— За что мне такая награда?

— Я и моя вежа давно тоскуем по хозяйке. Сжалься, Манна, над нами!

Это было уже настоящее сватовство. Мотя даже не предполагала, что ее тайные думы могут исполниться так скоро. Но чтобы не спугнуть счастье — а оно, толкуют люди, шибко пугливо, — не выказала радости. Подумав, как не отпугнуть и Оську, она сказала:

— Да, мне жалко вас. Но у меня тоже есть и вежа и котел да еще отец, брат. Кто пожалеет их без меня?

Затем она сняла песца и протянула обратно Оське.

— Что, не глянется? — удивился он. Песец был редкостный.

— Не то, Оська, совсем не то. Подари его моему батьке. Сперва ему, а мне подаришь потом.

— Мне нужна ты, а не батька.

— Какой ты глупый! Говорят: хочешь получить девку, полюбись сперва ее мамке с батькой. Слыхал?

— Нет. Мне мои старики не говорили этого.

— Однако, мы застоялись. Уже ночь. Что подумают про нас люди… — спохватилась Мотя, кинула песца на Оськино плечо и побежала.

— Подожди. Я с тобой! — крикнул Оська.

— Нет. Вместе гулять рано. Приходи один! — откликнулась Мотя.

Нарядившись в самое лучшее, что было, Оська в тот же вечер пришел в вежу Даниловых. Сперва он сделал вид, будто принес показать шкурку песца, иного дела у него нет. Шкурка пошла по рукам. Она действительно стоила того, чтобы ее показывать: густошерстная, с голубым отливом, искрилась и сияла, как снег в полнолунную ночь.

Фома, большой знаток, сказал, что в первый раз видит такую. Этот песец вырос на радость кому-то шибко-шибко счастливому. Тут Оська не выдержал игры и сказал:

— Ей, Манне… — Положил шкурку на колени девушке и, волнуясь, сбиваясь, начал свататься: — Моя вежа, мой очаг, мой котел, я сам живем тоскливо. Мы пусты, холодны, голодны. Я не имею с кем сказать слово. Скоро разучусь, буду лаять по-собачьи. Ты, Фома, добрый человек. Отдай за меня свою Манну! Если я сказал неладное слово — не сердись. Я ведь глупый баран, живущий без стада. Меня некому учить.

— Зачем сердиться… Лучше будем пить чай, — сказал Фома и пригласил Оську садиться к очагу на пустующее место Коляна.

Манна разлила по стаканам густой чай, который вечно кипел над очагом.

Получилось так, что Манна и Оська оказались рядом, совсем близко друг к другу. Фома глядел на них и улыбался.

— Ты, отец, над чем смеешься? — спросила Манна.

— Совсем не смеюсь, — ответил старик, продолжая улыбаться задумчиво.

— У тебя такое лицо.

— Самое обыкновенное.

Фома никогда раньше не задумывался, что придет такой день, когда от него потребуется решить судьбу своей дочери. Трудный, опасный день. Одним, только одним словом можно сделать свою дочь либо счастливой, либо несчастной.

Вот она сидит рядом с женихом. Это хорошо: всяк человек должен иметь семью, детей. Фоме радостно глядеть на них. Но и тревожно: будет ли Манна счастлива с Оськой? Надо ли отдавать ее первому посватавшемуся, не лучше ли подождать другого? Что ответить Оське: да, нет или еще как?

— Спасибо на добром слове! — сказал Оське Фома. — Теперь давай послушаем невесту.

— Я согласна, — скромно, сдержанно прошептала Мотя.

Тогда согласился и Фома. Но свадьбу отложил до возвращения Коляна. Оська не стал спорить.

А Мотя, как только ушел жених, приступила к отцу:

— Зачем ты хочешь ждать, когда вернется Колян?

— Он скитается где-то, а мы будем праздновать — это нехорошо. И меня старого оставишь одного — тоже нехорошо. Не похвалят тебя люди, — оборонялся отец.

— А если Колян никогда не вернется, откажешь Оське, оставишь меня в старых девках? — продолжала наступать Мотя. — Замуж выхожу я, а не Колян, и я не стану ждать его. Не стану ждать, когда он воскреснет из мертвых.

— Прикуси язык, не говори таких слов! — зашипел Фома.

— Не буду молчать, не стану ждать! Завтра же уйду к Оське, — старалась переспорить отца Мотя. — Будем ждать — Оська найдет другую невесту. Бывало, сватали одну, а женились на другой.

— Подожди с недельку! — уговаривал отец.

— У тебя все Колян да Колян… Ты никогда не любил меня, — упрекала его дочь.

— Я не любил тебя… Ай-я-яй, до чего договорилась. Услышит тебя бог и накажет.

Поссорились. Фома ушел к соседям. Мотя, схватив песца, подаренного Оськой, убежала к колдуну, пробыла у него минутку и вернулась домой с пустыми руками.

Когда вернулся отец, она сказала:

— Завтра я уйду к Оське.

— Без свадьбы?

— Да, без нее.

— Чего торопишься так? Не понимаю.

— А чего ждать? Я спрашивала колдуна. Он сказал: «Наш Колян идет по дороге смерти». Не веришь — пойди спроси сам!

Было поздно. Во многих вежах уже погасили на ночь огни. Но из вежи колдуна еще пробивался свет, и Фома тотчас пошел спросить про Коляна. Вернулся он сумрачный, неловко, по-больному сел к очагу, низко склонил голову.

— Был? — спросила Мотя.

— Был.

— И что?

— Колян уехал по дороге смерти…

— Вот, я говорила, — принялась было тараторить Мотя.

Но отец остановил ее:

— Давай помолчим. Завтра можешь идти к Оське. А хочешь — бери его в нашу вежу.

— Без свадьбы?

— Ее сыграем потом. Сперва, может, придется делать поминки.

На другой день Оська переселился к Даниловым. Молодые принялись весело готовиться к свадьбе. Фома не мешал им ни смеяться, ни петь: молодо-зелено — погулять велено, а всю печаль за сына принял на себя. Охотиться, рыбачить выходил редко, чаще сидел у очага, глядел в огонь и шептал: «Солдат увез Коляна по дороге смерти».

И еще чутче прислушивался к собачьему лаю: не раздастся ли голос Черной Кисточки, которая уехала с Коляном?

…В один из жестоких морозных дней, когда и все люди и даже собаки сбились к очагам, среди безмятежного покоя вдруг старшая лайка Фомы — Найда вскочила, вздыбила шерсть, стала как истый темно-серый еж, злобно зарычала, потом выскочила из вежи и, захлебываясь лаем, помчалась на край становища.

— Недобрый человек близко, — сказал Фома и вышел с ружьем.

За ним вышел Оська, тоже с ружьем.

Лай Найды всполошил всех собак становища. Они собрались на околице и жестоко лаяли на кого-то. Над собачьей стаей вздымались рога нескольких оленьих упряжек и суетились люди, все одетые в серое.

— Правильно узнала Найда: недобрые, незваные гости — солдаты, — сказал Фома и позвал Оську обратно в вежу.

Там он распорядился:

— Дети мои, пришла большая беда. Запрягайте оленей, собирайте стадо и бегите скорей! Бегите дальше!

— А ты? — спросила Мотя.

— Останусь. Буду спрашивать у солдат, где мой Колян. Поеду искать его.

Оська и Мотя на лыжах, укрываясь за камнями, деревьями, кустарником, ушли в густой лес. Фому позвали к солдатам. Снова стоял он перед начальником Золотые Плечи.

— Ну, хитрая лисица, собирай-ка всех людей и оленей. Если убежит хоть один, берегись! — грозился начальник. — Больше месяца искали вас. Так это не пройдет тебе.

— Нельзя гнать. Скоро весна, олени будут телиться. Нельзя им работать, — лепетал Фома.

— Молчать, собака!

Фома пошел по вежам наряжать людей в дорогу. Солдаты разбрелись по становищу торопить их. Вскоре три десятка упряжек были готовы к отъезду. Женщины, немощные старики, ребятишки вышли провожать уезжающих, плакали, целовались, говорили с оленями, ласкали их, привязывали на рога яркие ленточки.

— Эй, староста! — крикнул начальник. — Поедешь первым. Я — с тобой. Где твои олени?

— Вот они, вот. Милости прошу. — Фома показал свою тройку.

— А еще?

— Больше нету. Всех олешков отдал зятю.

— Он едет?

— Он — большой охотник, живет далеко в лесу, его не найдешь.

Начальник сел в нарту, Фома — рядом, гикнул на оленей — и весь караван двинулся в сторону железной дороги.

— Скажи, куда ты девал моего сына Коляна? Он увез солдата и пропал. Колдун-знахарь говорит: ушел мой Колян по смертной дороге. Скажи, кто сделал ему смерть? — печально спросил Фома начальника. Он уж не надеялся встретить сына, а только хотел знать, кто погубил его, за что.

— Чепуху городишь, старик, чепуху, — отозвался начальник. — Никто не убивал твоего сына.

— Коляна взял солдат, и больше нет Коляна. Где он?

— Спросим, разузнаем. Погоняй-ка!

Фому не судили, а заставили развозить по строительному поселку воду и жить в казарме, где было тесно, душно, совсем не гулял ветер. Фома с тоской вспоминал свои дырявые жилища — вежу, куваксу.

Развозя воду, он останавливал всех подряд и расспрашивал, где его сын Колян. Иные старались припомнить, но не могли. Иные молча отмахивались, как от рехнувшегося. Особенно привязывался Фома к солдатам в одинаковых шинелях и шапках. Похожие один на другого, как комары, все они казались ему тем самым солдатом, который увез Коляна.

— Где мой парень? Ты увез. Куда девал? — требовал от них старик.

Некоторые терпеливо выслушивали его, помогали искать. Но строительство растянулось на тысячу верст, от Онежского озера до Ледовитого океана, работала многотысячная армия людей, были тут сотни контор, казарм, бараков, палаток, землянок, шалашей, и Колян затерялся подобно снежинке в лапландской пурге.

8

В больницу Колян попал в полубессознательном состоянии; как раздевали его, мыли и вновь одевали в больничное, как уложили в постель, сознавал плохо. Все происходило словно в густом тумане.

Первым, что осознал отчетливо, был голос Черной Кисточки. Она скулила, скреблась, лаяла то у двери, то под окнами. На нее шикали, кричали, ее отшвыривали ногами, били чем придется, а она не уходила и не умолкала. Тогда Колян начал вставать. Ох, какой тяжелый сделался он, что руки, что ноги, что голова — весь будто каменный. За этим делом увидели его доктор и дежурная сестра.

— Вставать нельзя! — строго сказал доктор.

А сестра снова уложила Коляна, укрыла одеялом.

— Пусти мою лайку! — зашумел он и заметался.

Доктор, большой, толстый, старый, весь в белом, похожий на сугроб снега, грузно сел на табуретку возле Коляна, взял его за руку и, поглаживая ее, стал спрашивать:

— Ты как попал на стройку?

— Солдат взял, не пускает домой, солдат велел работать.

— И что ты работаешь?

— Олешков гоняю, камень, дрова вожу.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать зим.

Тифозный барак был тонкостенный, звукопроницаемый, а слух у Черной Кисточки по-собачьи тонкий; она мгновенно учуяла голос Коляна и принялась еще настойчивей рваться к нему. А Колян, в свою очередь, порывался к ней и просил доктора:

— Пусти ко мне! Я умру без нее. Пусти!

Частично словами, а больше разными движениями головы, губ, рук — наподобие немого — доктор объяснил, что пустить лайку в больницу никак нельзя. И оставить на воле такую беспокойную тоже нельзя: она тревожит, пугает больных, не дает им спать, одним словом, невыносима. Ее надо убрать куда-то. Пусть Колян скажет, кому можно отдать.

— Нет никого, — ответил Колян. — Я и лайка — все. Больше нет никого.

— Тогда мы запрем ее, посадим на цепь, — сказал доктор.

— Она умрет.

— У тебя что-то все умирают. Мы не дадим умереть, — пообещал доктор. — Будем кормить.

— Все равно умрет. Лайке нужен я, мне нужна лайка.

— Ладно, придумаем что-нибудь, — пообещал доктор и ушел. Он заказал всем своим сотрудникам искать человека, который согласился бы подержать лайку, пока ее хозяин в больнице.

С кровати, на которой лежал Колян, был виден большой кусок неба, озеро Имандра, за ней горы. Колян постоянно глядел туда, словно ничего другого не существовало на свете.

Там шла весна. Дни быстро росли. Горы сбросили зимнюю снеговую шубу. Только на самых макушках, на темечках гор, в холодной высоте, остались белые шапочки наподобие докторской. При восходах и закатах солнца, при утренних и вечерних зорях они так сияли, что казалось, будто на горах жгут костры.

Над Имандрой и днем и ночью шумели птицы: прилетали, кружились, улетали, плавали в полыньях.

С тоской и завистью Колян следил за птицами, вскакивал с постели, подбегал к окну. Уложенный насильно в постель, начинал жалобно причитать:

В тундре умерла злая пурга.

Зацветают цветы.

Важенки рожают телят.

Рыба идет из моря в озера метать икру,

Идет навстречу воде.

Ей нипочем ни пороги, ни падуны,

Она прыгает через них.

А птицы совсем одурели от счастья,

Строят гнезда, кладут яйца, поют

И совсем не замечают, что крадется охотник.

Мой народ выехал из поселков на тони,

Ловит самую вкусную рыбу — семгу.

Только я, Колян, — несчастный безнадега.

Нет у меня ни радости, ни надежды.

Доктор не пускает меня в тундру.

Не жить мне в прохладной куваксе,

Где пол из мягкого ягеля,

Где вольно гуляет ветер.

Доктор гонит мою лайку.

Колян заметил, что лодку, которую облюбовал для побега, вывезли на берег Имандры. Он сам пошел к доктору и сказал:

— Я поправился. Пусти меня домой!

Доктор заглянул ему в рот, послушал своей трубкой грудь, спину и отказал:

— Нельзя домой, рано.

— Тогда я умру, — сказал Колян.

— Потерпи немного, не умирай одну недельку. — Доктор взял Коляна за плечо и начал шатать туда-сюда, приговаривая при этом: — Да если такие будут умирать, кто же останется?! Ты ведь крепыш, герой.

К общей радости, наконец, отыскался человек, согласный взять Черную Кисточку. Это был сторож из казармы разнорабочих. Он пришел проведать Коляна. Выдавая халат, ему рассказали, какая у них печаль. Колян требует лайку, и она рвется к нему, измучила всех, хоть убивай ее.

— Да разве она здесь? — удивился сторож. — Я ж думал: сгибла. Как увели парня в больницу, так и не стало ее.

— Не отходя, крутится возле больницы.

— Ладно, приберу ее, — согласился сторож. И во время свидания успокоил Коляна: — Твою лайку я приголублю. Ни с голоду, ни с тоски не умрет. Буду приводить к тебе на поглядок. Лежи спокойно, поправляйся.

И тотчас после свидания подманил Черную Кисточку куском хлеба — она была голодна и вообще не чуралась сторожа, — подхватил на руки и поднял так перед окном, что парнишка и собачонка хорошо видели друг друга. Лайка от радости визжала, вертела не только хвостом, а всем задом, порывалась прыгнуть сквозь стекло. Колян рванулся встать и побежать, но санитары сделали лучше — передвинули его постель ближе к окну. Друзей разделяло только одно стекло.

По два раза в день, утром и вечером, сторож приводил лайку на свидание. Все остальное время держал на привязи. Но не говорил об этом. Получалось, что лайка живет сытно, вольно, счастливо. Зажил спокойней и Колян, быстро пошел на поправу.

При очередном обходе доктор сказал ему:

— Вот теперь можешь домой.

— Куда — домой, в казарму?

— В казарму тебе незачем. Домой, к отцу, к оленям.

— Ты смеешься. Увидит солдат и завернет в казарму. — И Колян начал уверять доктора: — Я знаю. Теперь не обманешь меня.

Да, такое вполне могло случиться: дорога строилась под военной охраной, а в то жестокое время охрана не считалась с докторскими справками.

— А ты не ходи встречь солдатам, ты обегай их, — посоветовал доктор.

Коляна позвали в другую комнату, принесли ему прежнюю одежду и выдали бумагу, которая освобождала его по младости лет и слабости здоровья от всякой работы на постройке.

Выйдя из больницы, Колян остановился, ослепленный солнцем. Раньше он постепенно привыкал, как разгоралось оно весной, удлинялись дни, сокращались ночи, переходили из черных в белые. Тут он пролежал все эти перемены в больнице, и они сделались словно разом. И лежал-то не так уж долго — один месяц, а столько всяких перемен. Снег уцелел только на макушках самых высоких гор. Имандра сбросила почти весь лед и сияет так же ослепительно, как и солнце, на нее так же больно глядеть. Улица поселка залита черной грязью. Для переходов из дома в дом положены где камни, где доски.

Попривыкнув к солнцу, Колян пошел в казарму разнорабочих. Там его верные друзья: сторож и лайка. Встретили его оба друга так бурно, обнимали так крепко, что Колян испугался: «Спустят с меня последнее, оставят совсем голяком». На погрузке и выгрузке дров, часто нескладных, суковатых, он сильно оборвался.

Лайка кончила тем, что, свернувшись калачиком, улеглась у ног Коляна. А сторож угостил его крепким чаем и немножко подзашил разлохматившуюся одежонку.

Потом Колян решил проведать облюбованную лодку. Милая ему лодка лежала вверх днищем на каменистом берегу Имандры. В тот момент хозяин красил ее: одна половина уже была зеленая, точь-в-точь как летняя лужайка. Некоторое время парень наблюдал за работой издали и радостно думал про лодку. Красивая будет, не видывал еще такой. В Веселых озерах лодки красили черной смолой, а бывало, и оставляли совсем некрашеными. Быстро работает, скоро кончит. Потом лодка сохнуть будет дня три… А потом… Тут Коляну стало стыдно: лодку-то заберет он, а красит хозяин… Если уж нельзя иметь вполне свою лодку, то хоть немножко надо заработать ее. И угнать тогда будет не так стыдно. Колян осмелился, подошел к хозяину лодки и сказал:

— Давай помогу. Ты устал, наверно.

— Да, намахался. — Лодочник нерешительно протянул Коляну кисть. — Умеешь ли?

— Сколько раз помогал отцу. А ты гляди.

— Оно и правда. — Лодочник передал кисть. — Тут мудрости немного надо: втирай посильней, и будет хорошо.

Колян так старался, что хозяин разрешил ему окрасить всю вторую половину лодки, сам только последний разок прошелся кистью — для блеску.

— Теперь пойдем обедать, — сказал он, подхватывая ведерко с краской. — За работу полагается платить. Денег ты не просишь, работал в свое удовольствие. Давай хоть угощу.

Но Колян отказался, подумав про себя: «Знал бы он, почему я красил, по-другому угостил бы меня».

Крепко зажав в руке бумажку от доктора, Колян бродил по поселку и строительной площадке. Завидев солдата и вообще всякого человека в одежде со светлыми пуговицами, он поспешно поворачивался к нему спиной. Завидев лапландца — их легко было узнать по обличью, — он начинал расспрашивать, есть ли на стройке люди из Веселых озер. Люди называли свои поселки и советовали Коляну больше спрашивать, сильней искать. Людей много, они собраны со всей Лапландии, из самых разных мест. Но от скудной жизни и тяжелой работы все стали на одно лицо, все рваны, грязны. Теперь ни родного отца, ни брата не узнаешь без спросу. И люди с горькой усмешкой оглядывали себя: их будто и впрямь только что рвали собаки, а потом вываляли в грязи.

И Колян бродил, заглядывал в лица, спрашивал. Иногда он проведывал, как сохнет лодка: оказавшись возле нее будто случайно, на ходу трогал ее пальцем. Первый и второй день палец прилипал, на третий стал скользить без задержки, словно по стеклу. Побег зависел только от Имандры, которая не совсем еще очистилась от льда. Правда, была еще неприятность: хозяин не выносил к лодке ни весел, ни паруса. Но в крайнем случае Колян решил весла заменить досками, которые беспризорно валялись по всей строительной площадке, а вместо паруса поставить густую зеленую елку. С такими «парусами» часто ездили по озерам Лапландии.

Не найдя никого из веселоозерцев в поселке, Колян пошел дальше, в тайгу и горы, куда легла просека для железнодорожной насыпи. По обеим сторонам просеки, возле бесчисленных весенних озерков и ручейков, дымили лопарские куваксы.

Обходя куваксу за куваксой, Колян спрашивал везде одинаково:

— Есть ли на постройке всселоозерцы?

Поблизости таких не было, все посылали Коляна дальше. Дорога-то длинная, до самого моря, до Мурманска. И по всей работают лопари. Наверно, есть где-нибудь и веселоозерские.

Наступал вечер. Коляну пора бы возвращаться в разнорабочую казарму, к знакомому сторожу, где он ночевал, но его манили вдаль все новые и новые дымки кувакс.

Вот еще дымок. Оттуда несется развеселый ребячий гомон. Колян подошел ближе. Среди редколесья стояла большая кувакса, в каких живут многодетные люди или рыбацкие артели. Рядом на качелях меж двух сосен рьяно качалась стайка босоногих ребятишек.

— Вы чего не спите?! — прикрикнул Колян с напускной строгостью.

— Не хотим, зимой выспались, — зашумела в ответ вся стайка. — Иди покачайся. Ух, и весело!

На разговор вышла из куваксы женщина-лопарка. Колян поздоровался с ней и сказал, кивая на ребятишек:

— Спать гоню. Хозяин, наверно, устал, а они шумят, не дают ему заснуть.

— Пусть шумят, никому не мешают: хозяин на работе.

— Зачем вы приехали сюда? — спросил Колян.

— Нам обещали много денег.

— И теперь не дают?

— Дают меньше. Хозяин убил уж три пары оленей, а уехать нельзя: писана какая-то бумага.

«Контракт!» — Колян знал эту страшную бумагу, в которой много хороших слов, но от которой худо жить и нельзя убежать. Заболеешь, а контракт не пустит тебя домой; попадешь в больницу — он будет лежать в конторе и стеречь. Как выйдешь — он опять заставит работать.

Колян спросил, не встречала ли женщина веселоозерцев.

— Есть, много. Они поставили куваксы по ту сторону просеки.

— Я — сын старосты, Фомы.

— Колян? — сильно, до испуга удивилась женщина.

— Да, Колян.

— Ваш колдун сказывал, что ты ушел по дороге смерти.

— Это — обманное слово. Вот я, жив.

— Твой отец шибко горюет. Беги скорей к нему. Он там… — Женщина махнула рукой за железнодорожную просеку, где в порубленном лесу, среди свежих пней, виднелись островерхие полотняные куваксы.

Шагов за пятьдесят от них вдруг налетела на Коляна старая, умная лайка отца — Найда. Она кинулась ему на грудь; он подхватил, обнял ее, и они расцеловались. Потом Найда вывернулась из объятий и с призывным лаем, поминутно озираясь, побежала мимо ближайших кувакс к отдаленным.

Она привела его к соседу из Веселых озер старику Максиму.

— Здравствуй! Узнаешь? — сказал Колян.

— Как не узнать: ваша лайка Найда уже давно рассказала про тебя. Жив — это хорошо. Всем нельзя умирать. Умрем — с кем останутся олени?

— Где мой отец? Где Мотя?

— Мотя далеко, в тундре.

— А отец?

— У меня. Тише говори. Он спит. Немножко болен.

Максим посторонился, и Колян увидел отца. Он лежал за очагом без памяти и рассудка, в бреду.

Колян, склонившись над ним, гладил бородатое, мертвенно-темное лицо, костлявые руки и горячо шептал:

— Отец, отец… Очнись, погляди! Это я, твой Колян.

Больной не узнавал сына, глаза его были плотно закрыты, опухший рот с треснувшими губами мычал бессмысленно.

— Отец… отец… Ты слышишь? — шептал Колян больному к ухо. — Я увезу тебя в Веселые озера, возьму лодку и увезу.

И в самом деле, чтобы спасти отца, Колян без раздумья пустился бы в маленькой лодчонке через всю Имандру, огромную и бурную, как море.

— Не тронь его, он давно так, — сказал Максим, прикрыл Фому оленьей шкурой и, придерживая ее, чтобы метавшийся больной не сбросил, рассказал, что приключилось с Фомой.

Он жил в казарме, возил для рабочей кухни воду. Каждый день раз десять ездил с бочкой к незамерзающему потоку, который бежал быстро, как олень от волчьей стаи, бежал по камням, разбрасывая на берега пену и брызги. Все вокруг потока обледенело. Нарта, олени и сам Фома сильно скользили там. И однажды Фома не удержался, упал в поток. Долго барахтался, едва выполз на берег, домой вернулся в заледенелой одежде и тут же слег в постель, а на другой день стал весь горячий. Тогда Максим перевез его из казармы в свою куваксу. Сдать в больницу побоялся: про нее говорили, что там доктора помогают людям умирать. Он решил оставить Фому на волю судьбы.

— Врут про больницу. Я был там. Вылечили, — сказал Колян и стал просить Максима, чтобы помог ему отвезти отца к доктору.

Но пока ловили разбредшихся оленей да запрягали их, Фома умер. Максим и Колян решили не долбить для него отдельную могилу — земля была неподступно трудная, то мерзлая, то каменная, — и похоронили в братской. Над тем местом, куда положили тело, поставили большой, в рост человека, камень, чтобы душа Фомы переселилась в него для вечной жизни.

9

Сидели в куваксе Максима, поминая покойного Фому олениной. В раскрытую дверь виднелся кусочек Имандры. Оттуда седой плотный весенний туман по лощинкам и распадкам упрямо поднимался в горы.

— Ну, Колян, как думаешь быть? — спросил Максим.

— Пойду искать сестру.

— Не стоит, не надо. — Максим долго возился с трубкой: чистил, набивал, закуривал, затем прибавил: — Она не обрадуется тебе.

Колян глядел на него, боясь спросить, почему не надо искать, почему не обрадуется сестра.

— Она вышла замуж за охотника Оську, — медленно цедил старик, не выпуская из зубов трубку. — Колдун сказал, что ты ушел по смертной дороге. Тогда Фома взял Оську в дом вместо тебя. Оська и Мотя скажут: «Зачем пришел? Отнимать оленей?» Ты не получишь их. Зря будешь ломать ноги.

Замолчали. Колян сидел не шелохнувшись, не чувствуя своего тела, оно растаяло будто, и осталась у парня одна тревожная мысль: как жить дальше?

А Максим курил трубку за трубкой и ругал себя, что поспешил с рассказом: «Дурак я, болтун. У парня и так горе — похоронил отца, сам еле жив, — а я валю на него новое».

Максим начал подбрасывать дрова в костер, где пламя сильно упало. Колян вышел из куваксы на волю к ближайшему дереву и крепко обнял его, прижавшись щекой к шершавой коре. Что-то большое появилось у него внутри, сжимало сердце, распирало грудь, хотело выйти и не могло.

Ночной туман с Имандры выполз на берег, затопил куваксы, лес. Коляна окружил плотный мрак.

«Один, совсем один, — думал Колян. — Куда идти, кому сказать: «Здравствуй»?»

Он не заметил и потом никогда не смог припомнить, сколько прошло времени: он был как во сне. Разбудила его Черная Кисточка, которая вышла с ним вместе и по-своему, по-собачьи думала, что всегда, везде нужна человеку. Сначала она легла к его ногам, потом, видя, что Колян не замечает ее, решила напомнить о себе: начала повизгивать, тыкать мордочкой в ноги, все повыше да повыше, и так добралась до склоненного лица. Колян наконец очнулся.

— А… это ты. — Он обхватил лайку, как младенца, крепко прижал к груди. — Чего тебе надо? Зачем пришла? Ложись спать. Скучно одной. Понимаю… Ну, пойдем!

Вернулись в куваксу. Максим уже был в постели. Лег и Колян, а рядом с ним лайка. Не спалось, все ворочались.

— Дядя Максим, скажи: куда мне идти? — спросил Колин.

— Зачем идти, совсем не надо идти. Живи у меня! — сказал Максим. — Я один, и ты один; я стар, ты молод — самая хорошая пара. У меня есть олени, но нет ни жены, ни сына, ни дочери, ни брата, ни сестры. Никто не захотел хоронить меня, пришлось мне хоронить всех.

Максим был старше Фомы, давно уж сед до полной белизны, как зимний песец, но еще вполне здоров и крепок. Про него говорили: «Сед-сед, а смерти на него нет».

— Живи со мной! — повторил Максим. — Когда похоронишь меня — возьмешь моих оленей.

— Спасибо! — сказал Колян неопределенно, и не принимая и не отвергая предложения. А про себя решил: «Тут надо подумать. Зачем мне торопиться в пастухи к чужому стаду? Это счастье никогда не убежит от меня. Пойду-ка лучше к Моте. Она хоть и вышла замуж, а все равно сестра мне. Лучше быть пастухом у сестры, чем у чужого человека».

На другой день он принялся собирать добро, оставшееся после отца.

Максим выдал ему ружье, небольшой походный котелок, парусиновый полог от куваксы, охотничий нож. Пока Фома болел, его оленью тройку насмерть заездили чужие люди. Оглядывая свое богатство и стараясь быть веселым, Колян говорил Максиму:

— Добра-то вон какая груда. И две собаки. Я — богач, прямо купец. Как не прожить? Проживу…

— Когда у лопаря есть лайка и ружье, он нигде не пропадет, — подбадривал его Максим.

А Колян мысленно добавлял к этому: «У меня еще и лодка».

Он не стал городить свою куваксу, а взял только ружье, котелок, нож, позвал Черную Кисточку и незаметно от Максима исчез.

Шел берегом Имандры по горькой, смертной дороге, по которой много раз увозил рабочих, умерших от тифа, увез своих павших оленей, наконец, увез своего отца. Решил еще раз попрощаться со всеми погибшими, а потом уж…

Дорога раздвоилась, по правой увозили умерших людей, по левой — погибших оленей. Колян свернул влево. После того, как он похоронил свою упряжку, оленья могила стала еще выше, еще страшней, груда скелетов и рогов поднялась на нею глубину пропасти, вровень с ее берегами.

Колян хорошо помнил рога своих оленей, но в свалке было невозможно разглядеть их. Постоял, повздыхал, бросил горсть земли, как делают, хороня людей, и перешел на дорогу вправо.

Людская братская могила тянулась узкой взбугренной полосой, вроде железнодорожной насыпи, и была такая длинная, словно хотела сровняться с нею. С могильного холма над отцом Колян взял горсть серой илистой земли, перемешанной с галькой, завернул в тряпочку и положил в карман. Потом, когда встретит где-нибудь попа, он попросит его прочитать над этой землей молитву, и тогда отец будет считаться отпетым. У кочевников-оленеводов этот способ отпевания покойников применялся очень часто.

Неподалеку от Коляна стояла под охраной двух царских солдат большая толпа военнопленных. Они только что схоронили своего товарища и молчаливым стоянием с обнаженными головами отдавали ему свой последний долг. Колян, собравшийся было уходить, вновь сдернул шапку и задержался тоже сказать покойнику: «Прощай!» Постоянная настороженность: «Подальше, подальше от солдат» — в тот момент начисто вылетела у него из головы.

Но солдаты, знать, никогда не забывали Коляна, и один из них схватил его за плечо.

— Ты? — проговорил он радостно. — Слава те господи, жив! Давай отойдем, не будем мешать им. — Солдат кивнул на военнопленных и потянул Коляна за собой.

Из страха Колян подчинился солдату, а когда отошли, упал перед ним на коленки и зашептал, обливаясь слезами:

— Отпусти, Спиридоном, отпусти! Я — маленький. Доктор… вот… — протянул смятую бумажку. — Здесь я умру. Отпусти, Спиридоном!

Да, Коляна схватил Спиридон, большой, грозный Спиридон.

Теперь этот безжалостный человек вел себя удивительно странно.

— Встань, встань! — торопливо, ласково шептал он, ставя парнишку на ноги. — Передо мной нельзя на коленочки, я — не бог, не мать, не отец. Грешник я, грешник. — Поставив на ноги, он сделал глубокий поясной поклон перед Колином. — Ты прости меня!

Не понимая, что все это значит, и только страшась еще больше, Колян молил об одном:

— Отпусти меня, отпусти! Я — маленький, я умру здесь.

Солдат, охваченный своими чувствами, наконец-то понял, о чем молит Колян, и начал успокаивать его:

— Отпущу, отпущу, сам выведу, провожу куда хочешь. Не надо плакать зря. — Спиридон вытер ладонью мокрое лицо парнишки. — Радоваться надо. Какой камень свалился с души! Теперь твой Спиридон — другой человек. Ты помог мне, ты. Ведь было как: и ругаешь, и гонишь всяко, чуть не ногами топчешь вашего брата — мобилизованных да военнопленных, а они молчат и молчат, никакого нет в них сердца, бессловесные, безрогие, пустая людская кожурка. Сперва тоскливо было; скотиной править и то больше чести-радости: она отпор дает, бодается. Ну, живу дальше, стерегу разных подневольных, гоняю туда-сюда, покрикиваю, как на лошадей: н-но! Тпру! Марш! Стой! Они молчат, слушаются беспрекословно. Махну рукой — побежали, еще махну — лезут в несусветную грязь. И пало тут в дурацкую мою башку, что они — маленькие-маленькие, людской мусор, а я — большой-пребольшой великан. Долго тешился, пыжился, сколько зряшно мучил народу, чтобы власть свою показать. Получился из меня первостатейный службист, хам. Не знаю, до чего бы дошло, если бы ты смолчал тогда. Помнишь, окрестил меня: «Злой, хуже волка»? Сперва я хотел стукнуть тебя, кулаки-то насобачились, легки стали по этому делу. Но, думаю, погоди, за слово бить ребенка не годится, у самого есть дите. И сдержался. А потом, как раздумался, и остановиться не могу. День, ночь, без службы, на службе — все думаю. Убил ты меня своим словом.

— Убил? Я? — с недоумением и страхом прошептал Колян.

— Да не прямо убил. Сам видишь, жив. Это у нас, у русских, говорят так, когда крепко ударят словом. Здесь, касаемо меня лучше сказать наоборот: не убил, а воскресил меня. Тем временем вернулся на постройку наш начальник. Помнишь? — Спиридон похлопал рукой по своим плечам. — У него тут золотые погоны.

— Начальник Золотые Плечи? — догадался Колян.

— Он самый. Вернулся, и сразу меня к себе на допрос: «Сколько пригнал лопарей?» Я говорю: «Одного». — «Где остальные?» — «Убежали». Он как заорет: «Ты упустил. Под арест, в суд!» Схватили меня солдатишки, мои же товарищи, и отвели под ружьем в тюрьму. Там с меня шинель долой, валенки долой, шапку долой, чтоб, значит, не убежал. И ремень долой, чтоб не удавился на нем. А самого под замок, на голые нары, на черный хлеб да на пустую воду. Сижу и думаю. Ни делать мне нечего, ни поговорить мне не с кем, один сижу. Одумал и себя и все, что в своей жизни видел. И стало мне понятно, что нестерпимый я волк в человечьей шкуре и служу волкам. Хозяева не желают пачкать свои белые ручки, принимать грехи на свою душу, вот и собрали нас, дураков Спиридонов, дали нам винтовки: действуй! А мы рады: власть получили, над людьми поднялись. А дело как раз наоборот: были мы людьми, а теперь мы псы цепные, гавкаем без разбору, на кого укажет хозяин. Ну, что я здесь? Ну, говори, как думаешь, говори прямо, бей вовсю!

Колян плохо понимал, чего требует от него солдат, почему кричит так нестерпимо громко, не знал, как быть, и молчал, сожалея, что не может исчезнуть. Спиридон сам ответил себе:

— Самый последний хам, ходячее ружье, человек-тюрьма. Вот кто!

Спиридон оглянулся на пленных, стоявших у могилы, и начал считать их: не убежал ли кто, а потом махнул рукой.

— Да пусть бегут, если хотят, путь-дорога! Эхо-хо! Меня, конешно, посадят. Но теперь лучше в тюрьме сидеть, чем таскать это. — Он тряхнул винтовкой. — Честней в тюрьме-то. — И громко крикнул пленным: — Эй, камрады, давайте сделаем по-человечески! Вы, значит, стойте одни, а я с парнишкой побалакаю. Договорились?

Пленные обернулись к Спиридону, замахали руками, заулыбались, заговорили. Было ясно, что они довольны и соблюдут договор. Спиридон повернулся к Коляну и, уже не беспокоясь о пленных, продолжал свой рассказ:

— С месяц держали меня в одиночке, потом перевели в общую. Там и наши и пленные вместе: тюрьма-то на всех одна. Там я наговорился и наслушался досыта, разузнал все: и кто прав, и кто виноват, и на кого сердиться мне надо. И война, и солдатчина, и царизм открылись мне полностью. Потом меня разжаловали из унтеров в рядовые и снова заставили гонять всяких несчастных.

Выговорив все про себя, Спиридон начал расспрашивать Коляна, как живет он, зачем пришел на могилу… Внимательно прочитал бумажку от доктора. В конце концов сказал:

— Да-а… Не позавидуешь и тебе: сирота, нищий скиталец. Домой, говоришь, в тундру наладился? А мне бы в поле! Успел бы еще вспахать и посеять. И пленных зря держат. Среди них есть большие, светлые головы, на трех-четырех языках могут говорить, всю землю, все науки прошли. Я в грязь на подметки им не гожусь. Эх, жизнь! Ну, желаю тебе счастливого перелету! Птица ведь ты, птица. Я тут поякшался со всяким народом, все понимаю. Теперь у меня по-другому: ружье хоть и со мной, а действуем мы порознь — оно стережет, гоняет, а я дружбу веду. Прощай! — Солдат своей огромной крестьянской лапищей обхватил маленькую, худую руку Коляна, тряхнул, при этом чуть не выдернул ее из плеча. — Спасибо тебе, что подвернулся. Теперь спокойней жить буду.

Спиридон перешел к пленным, снял фуражку и склонил голову над могилой пленного врага, как над могилой друга. Постояв немного, он вдруг круто повернулся и закричал уходившему Коляну:

— Э-ге, постой, погоди! Вернись ко мне!

Колян остановился, ни взад, ни вперед. Он подумал, что Спиридон разговаривал с ним попусту, чесал язык, а на самом деле хочет снова поставить к работе. Бежать? Но у солдата ружье. А Спиридон уже подбегал и говорил на ходу:

— Когда пойдешь с постройки в свою деревню, скажи мне. Провожу. Один не суйся: кругом охрана, поймают, завернут. Скажи, я проведу, — и побежал обратно к военнопленным.

В тот вечер Колян не пришел к Максиму ночевать, а взял лодку и уехал. Хозяин вскоре обнаружил пропажу и заявил охране. Начались розыски, погоня. Если бы охрана знала, что лодку угнал подросток Колян, с бумажкой от доктора, наверное, и не подумала бы гнаться за ним, а сказала бы хозяину: «Не устерег, вот теперь ищи сам. Нам не до тебя, у нас свои дела есть, поважнее твоих. Государственные». Но про Коляна никто и не подумал, все решили, что сбежал военнопленный. По Имандре пустили сторожевой моторный катер, на берега послали солдат.

Между тем Колян погонял лодку доской вместо весел. От однобоких ударов лодка кидалась то вправо, то влево и шла тихо. Колян уже ругал себя, что не прихватил на парус покрышку от куваксы. А ветер был как раз попутный, резвый. С таким ветром он проскочил бы в один день через всю Имандру. И начал грести к берегу, чтобы вырубить на парус подходящую лесинку. Вдруг раздался шум мотора. Колян решил замаскироваться, причалив к берегу, наломал еловых лап и завалил ими всю лодку. Сам лег под эти лапы, оставив только небольшой глазок для обозрения. Не погоняемая ничем, лодка без подвижки терлась о берег в тихом заливчике. Она была так похожа на плавучую ель, что катер, не распознав ее, ушел вперед. Колян обрадовался и стал думать, что можно снова подгребаться доской.

К счастью, он не сделал этого. Катер круто повернулся и пошел прямо на лодку. Дело в том, что на катере заметили свежую зеленую груду, качаемую водой, и поднялся спор. Одни говорили:

— Плавучее дерево.

Другие:

— Плавучий мох.

Третьи:

— Замаскированная лодка.

В конце концов решили проверить.

Катер шел медленно, боясь подводных камней, которыми густо утыкано прибрежное дно Имандры, и Колян успел перебежать на берег, в кусты. Лайка шмыгнула за ним. Погоня пошумела промеж себя, но искать беглецов в лесу не стала: для этого есть береговая стража, и катер, взяв лодку на буксир, ушел в поселок.

Больше суток пробирался Колян обратно к Максиму, прячась за камнями, кустарником, болотными кочками и питаясь сырыми куропаточьими яйцами. Идти на виду, стрелять, разводить огонь было опасно.

— Куда гулял? — спросил его Максим, когда он, усталый до упаду, вошел в куваксу и тотчас лег у очага.

— На охоту, — ответил парень.

— Вижу… — Старик насмешливо сощурился. — То-то весь увешан битой птицей.

— Заболел я шибко.

Это было правдоподобно, и старик принялся угощать Коляна горячим чаем:

— Пей, потей! Болезнь не любит тепло, сразу убежит.

Провалявшись для виду два дня в постели, Колян сказал:

— Где твои олени? Я буду пасти их.

— Пасутся они хорошо и без тебя. — Максим, которому было уже трудно подниматься лишний раз с пола, еле заметным движением пальца поманил парня к себе и, когда тот сел рядом с ним, проговорил тихо-тихо: — Мои олени должны убежать.

— Куда?

— Далеко-далеко, — снова зашептал Максим, — пока несут ноги. Ты угонишь их. Ты хочешь убежать. Я все знаю. Возьми с собой моих оленей.

Да, он заподозрил, что Колян уходил не ради охоты, и, когда усталый парень крепко заснул, старик понюхал дуло его ружья и понял по запаху, что оно стреляло в последний раз очень давно. Значит, Колян не стрелял, не охотился, а пробовал бежать.

Земляное полотно дороги упрямо ползло к северу. На него аккуратной белой лестницей укладывали шпалы. В скором времени ожидалась укладка рельсов и приход первого поезда. Он, этот поезд, иногда уже давал о себе знать гудками паровоза, но шел до смешного медленно, гудел совсем близко, а не показывался.

Нетерпеливые люди из оленеводов бегали к нему и потом рассказывали удивительные вещи: поезд состоит из большущей железной печки, которая бегает на колесах, к печке прицеплено несколько домов и мостов, тоже с колесами. Поезд сам подстилает под себя дорогу.

Максим с Коляном пытались понять это, но не одолели и пошли вслед за многими навстречу поезду. Когда повстречались с ним, он стоял на рельсах. С одного конца у него — платформы (мосты на колесах), нагруженные рельсами, с другого — паровоз (печь на колесах), изрыгавший гриву черного дыма, в середине — пассажирские вагоны с людьми (дома на колесах). Называли все это укладочным городком.

Вот печка-паровоз громко, железно крикнула, сильней задымила и начала двигать весь городок. Там, где кончался рельсовый путь, она остановилась. Тогда из вагонов вышли рабочие. Одни поправляли шпалы, где они лежали неладно, другие делали на шпалах небольшие запилы и затесы, третьи брали с платформы рельсы и укладывали их на шпалы, четвертые пришивали рельсы к шпалам железными костылями.

Когда это звено было готово, поезд передвинулся на него, и началась укладка следующего звена. Верно рассказывали люди, что первый поезд везет свою дорогу, сам подкладывает под себя рельсы.

В толпе, собравшейся поглядеть на поезд, Максим и Колян столкнулись с колдуном из Веселых озер.

— Вот и хорошо, — обрадовался Максим, — я давно ношу для тебя одно слово.

— Какое? — спросил колдун.

— Колян, сын Фомы, жив. Вот он, — и подтолкнул парня к колдуну. — Жив. А ты сказал: «Ушел по смертной дороге». Обманул Фому, выманил у Моти дорогого песца. Ты — обманщик, вор, негодяй!

— Все идут по смертной дороге, — проворчал колдун. — Надо правильно понимать мои слова.

— Надо правильно говорить их, а не путать.

Колдун старался исчезнуть в толпе, но Максим долго шел за ним и кричал:

— Пусть знает вся Лапландия: он — вор, жулик, негодяй! Обманул Фому. Ограбил Мотю.

Вцепившись в Максима обеими руками, Колян изо всех силенок тянул его назад и пугал:

— Колдун напустит на тебя болезнь, смерть. Нельзя ругать колдуна.

А Максим шумел:

— Мне можно. Я не боюсь.

И потом, когда колдун все-таки улизнул от них, Максим объяснил Коляну, почему не боится колдуна. Он, Максим, хоть и живет вместе с лопарями, одинаково с ними занимается оленеводством, охотой, рыбалкой, но не лопарь, а из другого народа, из коми. У него — свои боги, свои черти, колдуны. Своих он побаивается. А лопарские, надо думать, не имеют над ним никакой власти.

10

Лугова Сергея Петровича арестовали ночью. Провожать его не разрешили ни жене Катерине Павловне, ни дочери Саше. И они провожали его скрытно, прячась за углами, за деревьями. Арестованного увели в тюрьму. Тяжелые ворота захлопнулись с переворачивающим душу железным лязгом.

— Саша, беги домой, — шепнула дочери Катерина Павловна. — Беги одна, мне надо остаться.

— Зачем?

— Ну, поймаю кого-нибудь из тюремщиков, спрошу: за что взяли папу?

— А ты совсем-совсем не знаешь?

— Знаю одно: что наш папка не может сделать что-нибудь нечестное, подлое. И взяли его либо по ошибке, либо за правду.

— Разве можно в тюрьму — за правду? — изумилась Саша. Ей и дома и в гимназии настойчиво твердили, что надо быть всегда во всем правдивой, правда выше всего.

— Всяко бывает. Его, наверно, взяли за доброту. Он слишком добр.

— Разве бывает лишняя доброта? — снова изумилась Саша. И доброте ее учили так же настойчиво, как правдивости; ее считали такой же доблестью и никогда не говорили, что она может быть лишней, даже наказуемой.

— Папочка иногда добр во вред себе. Ну, беги домой, беги!

— Пойдем вместе. Одна я боюсь. Ты сама говорила, что это страшно, — начала плаксиво уговаривать Саша. — Спросишь завтра.

Сашу воспитывали строго. В первые годы, маленькую, обязательно укладывали спать ровно в восемь часов вечера. Затем с годами разрешили «гулять» до девяти, десяти, и наконец, до одиннадцати. За все четырнадцать лет жизни она ни разу не бывала за порогом своей квартиры поздней этого часа. И мать и отец — она учительница, он врач — считали, что засиживаться после одиннадцати вредно, а гулять по городу, кроме того, опасно.

— Не хнычь. Отхныкалась, — шепнула мать жестко, отрывисто. — Довольно корчить из себя ребеночка. Иди домой и ложись спать. Не проспи гимназию!

— Завтра я не пойду в нее.

— Обязательно пойдешь. Будешь ходить и учиться, как всегда. У нас все по-прежнему, ничего не случилось. — Катерина Павловна перекрестила Сашу и слегка толкнула в плечо: уходи.

— А если про папку спросят подружки, соседи, в гимназии…

— Говори: спрашивайте у него, а я — маленькая, ничего не знаю.

Саша ушла домой, но не легла спать, а начала приводить в порядок квартиру, разгромленную во время ареста. В ней ничего не взяли, но обыскивали долго: перевернули одежду, обувь, побросали на пол все книги, бумаги.

Прислуга сидела среди этого разгрома на своем бедном сундучке, тоже вывернутом начисто, и плакала.

— Не хнычь! — строго шепнула Саша. — Довольно, нахныкалась. Надо дело делать, убирать этот разгром.

— А можно? — спросила прислуга с тревогой.

— Не оставлять же так.

— А если придут взять что-нибудь.

— Пускай ищут. А наше дело убирать, прятать.

Катерина Павловна весь остаток ночи пробыла возле тюрьмы, прячась за углами домишек на другой стороне улицы. Как только раздавался лязг тюремных ворот, она старалась разглядеть, кто вышел, и, если знакомый, останавливала его. В том маленьком городке Катерина Павловна была широко известна: одним — как учительница, другим — как жена уважаемого доктора.

Остановила помощника начальника тюрьмы и двух надзирателей, уходивших с дежурства домой, перед всеми рыдала, ломала руки, умоляла сказать, за что схвачен муж. Она знала, что он связан с революционерами, но знала только в самых общих чертах, а все подробности: с кем связан, что делает для революции, как нарушает царские законы и порядки, Лугов держал в тайне. Знать, за что арестован, было важно Катерине Павловне не только ради мужа: может быть, кого-то о чем-то надо предупредить, от кого-то что-то скрыть, перепрятать или уничтожить какие-то бумаги…

Тюремщики отвечали все одинаково: что Лугов взят по распоряжению губернских властей, числится за ними и хлопотать надо там, в губернском городе. Здесь только зря бить обувь. И это было верно: мелкие уездные тюремщики ничего больше не знали. Но Катерина Павловна, не веря им и еще по пословице «Утопающий хватается за соломинку», продолжала молить всякие уездные власти и всяких других людей, которых считала влиятельными. И прекратила эти мучительные, бесплодные хлопоты только после того, как Сергея Петровича перевезли в губернский город.

Проводив его издали — свидания с ним не разрешили, — она тем же днем уехала вслед за партией арестованных на крестьянской телеге. Перед отъездом предупредила директора школы, что вынуждена оставить временно работу, уволила прислугу и сказала дочери:

— Сашенька, тебе придется пожить одной. Делай все сама: мы нищи. Прежде чем выпустить копеечку, подумай хорошенько: а нельзя ли удержать ее? И учись, учись изо всех сил.

Обнялись, посидели рядом, поплакали и расстались. Не сговариваясь, обе решили быть сильными, упорными, не распускать нюни, не показывать вида, что им трудно, горько. Отдайся слезам, горю, жалобам — и обратишься в тряпку, противную и себе и людям.

Ни друзей, ни знакомых не было в губернском городе, а самый дешевый номер в гостинице стоил рубль в сутки, и Катерина Павловна поселилась на постоялом дворе, где останавливался деревенский и всякий другой бедный люд. За пятачок в день она могла занимать голый топчан с деревянным подголовником в общей комнате и брать без меры воды, хоть сырой, хоть кипяченой. На другой пятачок покупала хлеба, сушеной воблы, щей из мослов и капусты. При такой жизни ее капиталу хватило бы на полгода.

Каждое утро аккуратно, как на службу, Катерина Павловна отправлялась высвобождать мужа и бродила из присутствия в присутствие, от персоны к персоне.

Саша тем временем поняла, что надеяться на отца и мать — только обманывать себя, дожидаться беды, и училась жить по-новому: одна, вполне самостоятельно, дешево, но чисто, сытно, уроки знать лучше и книг читать больше, чем прежде… Вообще жить разумно, по-взрослому.

Поначалу делала промахи: забежит в магазин или на базар наскоро и купит первое, что попадет на глаза. Замочит белье, намылит и, не дожидаясь, когда мыло отъест грязь, начинает отстирывать и полоскать. Но постепенно научилась не торопиться — сперва оглядит товар, приценится и потом уж покупает. Научилась стирать, гладить, штопать, латать… Спать стала меньше, но крепче и не валяться в постели без сна. Научилась хранить прежний спокойный вид, как было до ареста отца: у меня все хорошо, ничего не случилось. А когда приставали с расспросами, отвечала:

— С отцом печальное недоразумение, ошибка. Скоро все исправится.

Через месяц Катерина Павловна вернулась домой такая похудевшая, морщинистая, посерелая, будто весь месяц ее пытали. А впрочем, хлопоты перед царским начальством за мужа-революционера, врага всего царского режима и всех его слуг, были истинной пыткой. Дочь не сразу узнала свою мать, а узнав, испугалась:

— Ты больна? Что с тобой?

— Ничего, пока что только устала. Отдохну.

— Ты одна? А где папа?

— Угнали в ссылку на пять лет. Далеко куда-то, дальше Белого моря.

— За что?

— За революцию, за работу против царя.

— На пять лет, — прошептала Саша и зажмурилась.

Через пять лет… Ей будет девятнадцать. Она окончит гимназию… Может быть, выйдет замуж… А может, умрет… И все без отца.

Долго сидели молча, пришибленные горем. Затем Катерина Павловна сказала:

— Угнали, спрятали в какую-то тьмутаракань. Но я не отступлюсь, я найду и вырву его. Вот что, Сашенька, — мать обняла ее, — ты одна веди наше хозяйство. Я буду зарабатывать деньги. Когда заработаю достаточно, поедем к отцу.

— Ладно, мама, ладно, — сказала дочь и тут же пошла хозяйствовать.

Она была рослая, длинноногая, быстрая, уже достаточно умелая и вмиг, что называется, одной спичкой растопила печь, ванну, зажгла примус, чтобы как можно скорей и вымыть, и накормить, и напоить чаем измученную мать.

Городок, где жили Луговы, стоит в благодатных местах. Через него издавна шла большая торговля зерном, скотом, медом, фруктами…

В городке расплодилось множество торгашей-богатеев, а у них — множество детей, ленивых оболтусов, которые, надеясь на родительские капиталы, не желали учиться ни арифметике, ни географии, ни истории, ни даже кровному русскому языку. С первого года из класса в класс их тянули репетиторы.

Кроме уроков в школе, Катерина Павловна взялась тянуть четырех оболтусов. Дело не очень благородное, зато доходное. А ей в ту пору было так туго, что, будь можно, она продала бы свою душу дьяволу.

За полтора года она сколотила нужную сумму денег и наконец добилась для мужа небольшого облегчения: ему разрешили жить в любом месте Лапландии, лишь бы находилось оно за Северным Полярным кругом. К этому времени Сергей Петрович, знать, тоже сильно затосковал и в каждом письме начал звать жену и дочь к себе, описывая подробно и даже вычерчивая разные маршруты.

Катерина Павловна и Саша уточняли их всеми возможными способами: по карте железных дорог и водных путей России, по расписаниям поездов и пароходов, по рассказам бывалых людей.

Самым таинственным во всех маршрутах был участок от Петрозаводска, где кончался железнодорожный путь. Лугов писал, что и там строят «железку», а ходят ли поезда, не знал. Но ведь ездят же как-то строители, подвозят всякие материалы, товары.

Про самый последний кончик пути, верст на триста в сторону от строящейся «железки», писал определенно; его придется одолевать на оленях, иных способов передвижения, кроме оленного и пешего, нет ни зимой, ни летом. Но здесь такой кончик считается пустяком, вроде прогала меж двух крестьянских дворов в одной деревне. От оленеводов можно часто слышать: «Уехал к соседу в гости» или: «По пути завернул проведать соседа». А до соседа верст двести — триста. Здесь не редкость, когда соседей разделяют подобные промежуточки.

Ехать решили до Казани пароходом, дальше поездом на Архангельск, затем по Белому морю в Кандалакшу, которую захватывала трасса строящейся дороги, и оттуда пробираться в Моховое как бог пошлет.

…Выехали в канун пасхи на самом дешевом пароходе, который не забирался далеко ни вверх, ни вниз по Волге, а постоянно шлепал колесами между Самарой и Казанью. Он обслуживал бедный люд, которому были не по карману «Самолеты» и «Кавказ — Меркурий», и «собирал» все мелкие пристани, где эти гордецы и торопыги не останавливались. Он, как говорится, «отдыхал у каждого столба».

Катерина Павловна больше всего тряслась из-за денег: она ведь совсем не представляла, во что обойдется поездка, ехала со страхом и трепетом, как слепой переходит опасный поток по тоненькой жердочке. И на самый дешевый пароход она купила самые дешевые палубные места.

— Вот молодец! — похвалила ее дочь.

— За что такая аттестация? — спросила мать.

— Я при любом билете ехала бы только на палубе. Зачем же зря тратить деньги…

— О, какая хозяйственная стала ты, — удивилась мать.

— Станешь… — многозначительно молвила дочь.

— А что? — спросила мать.

— Ничего особого. Вспомни, сколько давала мне на хозяйство!

— Мало?

— Как видишь, не умерли, живем — значит, достаточно. А в каюте первого класса не поедешь.

— Ты ведь знаешь, понимаешь наше положение. Уже не маленькая… — Катерина Павловна по многолетней учительской привычке все объяснять, втолковывать и здесь хотела обрисовать подробно, до точки, свое положение, но дочь остановила ее:

— Знаю, все знаю. И не обижаюсь и не упрекаю. Мне хорошо.

Они только что взошли на палубу парохода, еще не успели выбрать, где поместиться. Обычно палуба этого парохода была завалена до последней пяди: и на скамьях, и под скамьями, и на самой палубе — мешки, узлы, сундуки, корзины, а промеж них и на них — люди. Ходить почти невозможно. Все дремлют или спят в сидячем положении. На этот раз по случаю великого праздника пассажиров было мало: народ отложил дела, поездки, а шел в церкви. Катерина Павловна устроилась как в каюте, заняла целую скамейку возле горячей трубы. Саша отказалась:

— Мне ничего не надо. Ни сидеть клушей на яйцах, ни спать я не собираюсь.

— А что собираешься? — спросила мать.

— Ходить, глядеть.

— Без присяду? Займи место, пока есть свободные.

Саша поставила багаж на скамью и тотчас убежала осматривать пароход. Катерина Павловна расстелила постель и легла.

Устроились каждая по своему вкусу. Матери было приятно, что можно вытянуть усталые ноги, что спину греет не хуже печки пароходная труба, а в лицо веет прохладный ветер, что пароход однообразным шумом машины и шлепаньем колес по воде навевает приятную дрему. И особенно приятно, что хоть малое время, но не надо куда-либо спешить, о чем-либо хлопотать, просить.

Саша, осмотрев пароход, ничего особо отличительного от других не нашла. Она до этого перевидала много разных пароходов: когда они останавливались у городской пристани, горожане всех возрастов, а особенно подростки, ходили, вернее, бегали смотреть их. Это было всегда интересно, во всех пароходах есть призыв в даль, в дорогу, есть обещание волнующих, незабываемых встреч, интересных открытий. Когда приходилось ездить на пароходах, Саше больше всего нравилось стоять на пароходном носу. И здесь она встала на самый нос, чуть-чуть впереди был только ржаво-железный трехлапый якорь.

И ей самой да и со стороны казалось, что белокосая девчонка, в светлом платье, вся, как созревший одуванчик, — одно с пароходом. Что она раздвигает воды реки, поворачивает пароход то к одному берегу, то к другому, она гонит перед собой горизонт, открывает скрытые им села, храмы, леса, поля.

11

Саше еще не приходилось ездить далеко, на большом пароходе — все выезды были только на маленьких пароходиках ближнего плавания. Эта поездка была первой вылазкой в далекий мир, началом многих открытий.

Открытие всегда приносит человеку радость, особенно молодому, подростку, полному еще не утоленной жажды видеть, узнавать новое. Саша, которую мать держала, пожалуй, слишком коротко привязанной к дому, а в гимназии учили слишком мертво, книжно, была переполнена этой жаждой. И здесь, в пути, ничего не пропускала равнодушно: для нее не было мелкого, скучного, а все интересно, важно.

Когда мать купила проездные билеты, Саша попросила ее:

— Покажи мой!

— Оба одинаковы. Тебя уже не провезешь без билета.

— Разве я не стою билета? — сказала девочка задиристо.

— Здесь это никого не интересует, здесь глядят на рост. Тебя, такую дылду, не выдашь за ребенка и не спрячешь.

— Вот и хорошо, замечательно! — порадовалась девчонка, что стала дылдой. — А я обманом и не поехала бы.

— Обманывать никто не собирался. — Мать подала билеты. — Вот оба одинаковы.

Да, ни малейшего отличия: и размер, и цвет, и пристани, и цена — все одинаково. Но Саша все-таки долго сличала их и, когда один показался ей чуть поярче, решила по-детски:

— Этот мой, — и положила в карман платья.

— Куда? Зачем? Потеряешь, — всполошилась мать.

— А спросит контроль…

— Предъявлю я.

— А если я буду не с тобой…

— Прибежишь ко мне. Давай обратно!

— И ты можешь потерять.

— У меня надежней. У тебя нет такого места.

— Будет, сделаем. — Саша начала застегивать карман с билетом английской булавкой и, застегивая, приговаривала гордо: — Он мой, и лежать ему у меня. Ты свой не потеряй, а я не потеряю.

— Шальная девчонка, — наградила ее мать.

А Саша в ответ миролюбиво, с торжеством и радостью:

— Не шальная, а взрослая. Не беспокойся, мамочка! — поцеловала мать и убежала, подпрыгивая совсем не по-взрослому.

Весенний вечер шел лениво: сперва нехотя садилось солнце, потом долго, многоцветно горела заря. И Саша, стоявшая перед зарей, светилась поочередно отражением желтого, красного, лилового…

Была самая высокая вешняя вода. Не в силах вместить все многоводье в постоянное русло, река широко разлилась по луговому берегу, на горном заполнила все распадки, овраги, низинки, вплотную придвинулась к побережным селам. Получилась необозримая, постоянно меняющаяся картина причудливого смешения проток, озерков, заливов, отмелей, перешейков, лесистых и голопесчаных островов, мысов. И везде — рыбацкие костры с котелками над огнем, парусные и весельные лодки.

На пригреве, среди нежно зеленеющих первыми листьями лозняков и ольшаников, вздымались снежно-пенными волнами купы цветущей черемухи. Там самозабвенно распевали соловьи. В сосновых и еловых борах грустили кукушки. Где сердито, громко, где тихо, ласково река неумолчно разговаривала с берегами, с пароходом, волна с волной. Эта география была так пленительно прекрасна по сравнению с той, что учили в гимназии по книжкам и карте!

…Она стояла так долго, что капитан парохода, бывалый, заботливый старичок, встревожился: глядит-глядит да и сиганет за борт. Случалось. Молоденькие любят расставаться с жизнью не как придется, а по-особому, шикарно. Либо стреляются, либо топятся. Передав управление своему помощнику, он спустился с капитанского мостика и молча остановился рядом с Сашей. Она заметила его и спросила:

— Я мешаю?

— Нет, нет. Можешь стоять. Я только хочу предупредить: не застаивайся слишком долго. Застоишься, заглядишься, а пароход в тот момент сделает почему-либо неожиданный толчок — и… — Он не стал договаривать.

Саша поняла без этого и немножко отступила.

— Интересно? — Капитан кивнул на реку седоволосой головой.

— Очень.

— Наше плесо, значит, где Самара, Жигули, Казань, самое красивое на Волге. Ради него многие ездят к нам из большого далека.

— А мы в Казань, — радостно поделилась Саша.

— Стало быть, увидите всю главную волжскую красоту.

— Мы еще и в Архангельск и дальше по Белому морю, — продолжала радоваться Саша. И заикнулась уж сказать про Лапландию, но спохватилась: «Тогда придется рассказывать про отца», а этого она избегала и круто перевела разговор: — Вы, дедушка, давно плаваете?

— Всю жизнь, с малолетства.

— И все капитаном?

— Нет. Сперва мальчиком при кухне, поваренком, потом матросом, потом… Сразу в капитаны нельзя, надо долго топать.

— А вот у Жюля Верна есть книжка, так и называется: «Пятнадцатилетний капитан».

— То в книжке, а в жизни скоро не выходит.

— И по морю плавали?

— Было дело.

— Страшно?

— Ничего такого.

— А говорят… — Саша так сильно тряхнула головой, что одна из кос перекинулась через плечо на грудь.

— Море, конечно, любит попугать, иной раз так напыжится, рассердится — ну вот проглотит весь корабль. Испугаешься, и станет страшно. Но не надо пугаться. Пусть оно что хошь вытворяет, а ты все равно не бойся, знай: ничего не случится — и весь страх пройдет.

— Я так и сделаю. Спасибо! — поблагодарила Саша и перебежала к матери, чтобы рассеять ее страхи перед морем. — Мама, мамочка, капитан говорит, что не надо пугаться и тогда не будет страшно. Страх не в море живет, а в нас.

Заря наконец погасла, многокрасочный вечер перешел в однообразную, темно-лиловую ночь. На реке зажглись сигнальные огни, по берегам осветились дома и храмы. Освещенные празднично, богато пасхальными огнями, храмы напоминали скопления звезд, спущенные с неба на землю.

Истекал последний, двадцать четвертый час суток. Еще несколько минут — и начнется самый великий день на православной Руси — светлое Христово воскресение. На пароходе никто не спал: христианам полагалось бодрствовать эту ночь по вере, иноверцы не спали из уважения к христианам, своим спутникам.

Ровно в полночь навстречу пароходу донесся гул большого церковного колокола, через несколько секунд загудел колокол позади парохода, еще через секунду зазвонили справа и слева. Потом к большим колоколам присоединились меньшие — ударили во вся.

Верующие пассажиры начали креститься и шептать: «Христос воскресе…» Катерина Павловна достала из корзинки два красных яйца, одно себе, другое Саше. Потом они стукнулись яичками, мать сказала: «Христос воскресе», дочь отозвалась: «Воистину воскресе», и поцеловались. Это называлось похристосовались. Дальше съели по яйцу, немножко ветчины, творогу, кулича — это называлось разговелись.

Места между Самарой и Казанью многолюдные, волжские берега густо заставлены городами, городками, большими селами. Везде много храмов. Освещенные празднично, храмы в ту ночь будто сдвинулись еще тесней. И не успеет скрыться за ночной темнотой или за береговой кручей один, как впереди или сбоку уже открывается другой. А колокольные звоны несутся сразу со всех сторон, сливаются, перебивают друг друга, каждый старается перещеголять всех. В эту ночь звонят самые лучшие звонари, самые большие любители колокольного звона.

К утру храмы начали потухать. Народ пошел по домам. Каждый шел с горящей свечой. Ночную мглу прошили множеством цепочек из мерцающих, маленьких огоньков.

А колокола… Большие гудели протяжно, тяжко, зовуще в далекий-далекий путь, на трудный подвиг; маленькие трезвонили, тенькали, дзинькали легко, быстро, весело, как бы приглашая всех пуститься в пляс.

Рассвело. Потухли храмы. Разошлись по домам, растаяли людские цепочки с огоньками. Но колокола продолжали гудеть, петь, звать, грустить, радоваться. И так будет всю пасхальную неделю. Все это время храмы открыты, звонить может всякий желающий.

— Приляг, Сашенька, засни! — уговаривала мать.

А девчонка без присяду металась по пароходу: то на корму — бросить последний взгляд, попрощаться с уплывающим селом, то на нос — встречать новое выплывающее село, то к одному борту, то к другому, чтобы углядеть все огни и огоньки, услышать все звоны.

Наконец умаялась и, когда другие, выспавшись, начали вставать, прилегла и заснула с таким чувством, будто звон подхватил ее и она порхает вместе с ним то ввысь, к небу, то вниз, к земле, то промчится над рекой, то ударится о высокий берег. И жутко и радостно.

Разбудил ее сильный толчок парохода о дебаркадер. Сразу из-под одеяла Саша кинулась к борту и ахнула:

— Какая прелесть! Мама, мамочка, иди погляди!

— Ну, чего опять… — Катерине Павловне в постоянных заботах о муже, о деньгах ни о чем ином уже не думалось.

— Но это грешно не поглядеть, — настаивала дочь.

Тогда мать сдалась, и обе сошли на берег.

Высокий мыс искривленным рогом сильно вдавался в реку. Так же искривленно вытянулось по нему село. Улица травянистая, едва заметно тронутая следами колес и пешеходов. Здесь был тупик, ходили и ездили только свои люди. Крутые склоны мыса, обдуваемые волжским ветром, колыхались волнами бело-розовой пены зацветающих яблоневых садов. На самом кончике мыса белым маяком под золотой крышей стояла церковь и звонила всем сонмом своих колоколов. Неподалеку от нее ярко разодетая молодежь водила хоровод. Рядом другая группа молодежи качалась на качелях, укрепленных промеж двух высоких, почти с колокольню, берез.

Саша подбежала к хороводу и крикнула:

— Можно?

Ей приветливо замахали. Потом, сделав несколько кругов, она перебежала из хоровода к качелям и опять:

— Можно?

Здесь ее встретили с восторгом:

— Садись, садись! Качнем на память.

Здесь любили качнуть так, чтобы человек запросил пощады.

Хоровод, качели, снова хоровод, качели… Между тем пароход отстоял свое и уже третьим гудком требовал пассажиров на борт.

— Саша, Саша!.. — звала Катерина Павловна.

А девочка только отмахивалась.

— Я уйду. Останешься — пеняй на себя. — И Катерина Павловна ушла.

Саша еще покачалась, еще покричала: выше, выше! На пароход она заскочила последней, когда матросы уже схватились за трап, чтобы убрать его. После того как пароход отчалил, капитан подошел к Катерине Павловне, поздравил ее с праздником, затем кивнул на Сашу, яро махавшую рукой людям на берегу, и спросил:

— Это ваша белянка?

— Моя, моя. Верно, истинная беглянка, — отозвалась Катерина Павловна.

— Я сказал: белянка. Она вся такая белая, светлая.

— И белянка и беглянка. Все время бегает, никак не могу утихомирить, — посетовала Катерина Павловна.

— Позовите ее! — попросил капитан. Подошедшую Сашу он тоже поздравил с праздником, затем спросил: — Хорошо качаться?

— Ох и хорошо! Будто и земля и небо качаются.

В молодости и я любил, да еще с перевертышем. Но, беляночка, мы в дороге. А в дороге — не дома. Надо быть аккуратней, осторожней, не тревожить маму.

— Не задерживать пароход, — добавила мать. — Уже заработала. Знаешь, как прозвали тебя? Беглянкой.

— Ну и что… Я не обижаюсь. Лучше быть беглянкой, чем седуньей.

— Надо знать, где бегать.

— Пока ничего не случилось. Пока все ладно, — начал утихомиривать капитан Катерину Павловну. — Я предупреждаю на будущее.

— Ладно, вот приедем на место, и я стану тихой, смирной, — пообещала Саша.

— А в дороге — качели, хороводы, беганье да прыганье? — Мать схватилась руками за голову.

— Это же один раз в жизни. Неужели и один то раз не позволишь что хочется?! — взмолилась Саша.

— Почему один раз? — удивилась мать. — Жизнь долга, в жизни все еще будет.

— Но пока у меня первая такая дорога. А будет ли еще, неизвестно. Да, будет ли?

Потом Катерина Павловна начала хлопотать перед капитаном, чтобы побыстрей вел пароход.

— Не могу, — отказал капитан, — идем полным ходом.

— Сокращайте стоянки!

— Тоже не могу: идем по расписанию.

— Но поймите, что мы едем к больному человеку. Всякое промедление может…

— Понимаю, но помочь не могу: машина и расписание не в моей власти.

— Эту машину и такое расписание выдумали, знать, черствые, бездушные люди. Да-да, самые бездушные! — выкрикнула Катерина Павловна.

— Они думали не только о вас, да они и не могли знать, что поедете вы, такая нетерпеливая, — вступился капитан за «выдумщиков».

Замолчали. Разошлись.

Все осталось по-прежнему: Саша редко присаживалась и почти не спала. На пристанях, а затем на железнодорожных станциях она первая выбегала с парохода или из вагона и возвращалась последняя. Поминутно тормошила мать: «Погляди-ка вон туда. Еще туда». И если бы можно, она раздвинула бы горизонт своими руками, раздвинула на весь мир.

Катерина Павловна, пожалуй, больше всего занималась тем, что отмахивалась, отбивалась от дочери: «Оставь меня в покое, гляди одна! Я нагляделась, устала. Там отец… — она проглатывала слово «умирает», — а ты верхоглядишь, вертишься, как сорока на колу». И еще тем, что умоляла паровозных машинистов ехать быстрей, меньше стоять, обвиняла в бездушии составителей железнодорожного расписания и начальников станций, которые задерживают поезда без надобности, ради графика.

— Как все ленивы! Там человек ждет не дождется, а пароходы, поезда тянутся, как пешие гуси, через пень-колоду, — жаловалась она устало, раздраженно дочери, напоминая хрипловатым голосом тревожное шуршанье облетающих осенних листьев.

И еще старалась разузнать что-либо о новостроящейся дороге. За две недели пути до Кандалакши собрала кучу всяких сведений.

12

В Кандалакше Катерина Павловна и Саша первым делом пошли смотреть дорогу. Все остальное: найти пристанище, переодеться, помыться — отложили на потом, даже багаж оставили полежать на пароходе. Он пришел с грузом и собирался долго стоять под разгрузкой.

Медленно, с обходами пробирались они по незнакомому деревянному поселку, утопающему в весенней слякоти. Здесь была еще ранняя весна, самое водополье.

А дорога звала, поторапливала их по-молодому звонким, весело-азартным гудком маневровой «кукушки». Наконец они пришли на станцию, к путям. Их было немного: у самой станции два, чуть подальше только один, но самые настоящие, ширококолейные, серьезные пути.

Катерина Павловна склонилась, погладила рукой рельс и сказала:

— Здравствуй, матушка-дороженька!

У дороги было еще много недоделок. В одних местах сыпали на земляное полотно мелкий камень-балласт, в других трамбовали его, делали что-то в канавах… Но «кукушка» бегала смело, даже азартно. Катерина Павловна и Саша восторженно, влюбленно глядели на нее, всю чумазым-чумазую, всю закопченную черным дымом смолистых сосновых дров, который она изрыгала своей трубой. Если бы она приостановилась, Саша непременно обняла бы ее.

— Ну, матушка, стройся, достраивайся быстрей! — сказала Катерина Павловна дороге и позвала Сашу зайти в вокзал.

Да, был и такой — новенький тесовый барак, была на нем и броская черная надпись: «Кандалакша». Был и начальник станции в железнодорожной форме. Все, как полагается настоящей дороге.

Катерина Павловна спросила начальника, можно ли добраться до Хибин.

— Превеликолепно. Все ездят. Даже местные кочевники поняли превосходство поезда перед оленями и сожалеют, что его нельзя посылать, как оленя, куда вздумается.

— Как это сделать? Где взять билеты? Я не вижу кассы.

— Сесть в вагон и ехать. Мы переживаем первый, самый замечательный, можно сказать, медовый месяц дороги: ездим без билетов, без контроля.

Затем начальник объяснил, что дорога еще не сдана в эксплуатацию, регулярного, платного движения, ни пассажирского, ни товарного, еще нет. Ходят только рабочие поезда, которые перевозят строителей дороги и строительные материалы. Попутно подбрасывают и посторонних. Их немного в этом малолюдном крае. Здесь народ не избалован дорожными удобствами и премного доволен. Конечно, людям, избалованным скорыми поездами и мягкими вагонами, могут не понравиться некоторые особенности новой дороги. В таком случае эти господа могут вылезть из вагона и продолжать свой путь пешком.

— Какие особенности? — спросила Катерина Павловна.

— Вагоны у нас только товарные.

— Нам безразлично какие, лишь бы катились.

— Могут быть пересадки, стоянки… — продолжал начальник.

— Это нормально, это не пугает нас, — перебила его Катерина Павловна. — Главное, везли бы. Доехать бы живыми.

— Повезут. И даже превесело, — успокоил ее начальник, а насчет того, довезут ли живыми, умолчал. На дороге нередко бывали крушения и самые разнообразные несчастные случаи.

Для спокойствия Катерина Павловна попросила письменное разрешение на проезд.

— Ничего не надо, преблагополучно доедете без этого. Я никаких документов не даю и не спрашиваю. Документами занимается полиция.

Катерина Павловна показала разрешение навестить мужа, присланное ей из Петрограда.

— Чего ж еще надо вам? С этим вы можете пребесконечно путешествовать, преблагополучно и премного раз перекрестить всю Лапландию. Вот увидите на путях поезд, который пойдет в сторону Хибин, — и поезжайте с богом!

Начальник козырнул, что значило: довольно, наговорились, все ясно. До свиданья!

В тот же день Луговы со всем багажом перебрались в станционный барак. Тут сподручней справляться о поездах, можно и переночевать. Либо мать, либо дочь подбегали ко всякому вагону, появившемуся на пути, и спрашивали, куда пойдет он. Стрелочник долгое время отвечал: «Не знаю. Пока что маневровый».

Но постепенно «кукушка» столкала отдельные маневровые вагоны в состав, и стрелочник сказал определенно:

— Пойдет на Хибины.

— Можно садиться? — спросила Катерина Павловна. Она еще не привыкла, что тут ездят и без билетов и без спросов.

— В любой вагон на любое место, как дома, — отозвался с явной гордостью стрелочник.

Луговы выбрали теплушку, где была железная печка и нары и где уже копошились бородатые мужики в рабочих бушлатах, военнопленные в форме германской и австро-венгерской армий, царские солдаты — конвоиры этих пленных. «В дороге лучше быть на народе. Хоть и в тесноте, но не в обиде», — поучала мать Сашу.

— Голубчики, помогите нам погрузиться! Я заплачу, — обратилась она к пассажирам теплушки и полезла в карман за кошельком.

— Так, мамаша, поможем. Прячь кошелек обратно, подальше! — сказал старший из конвоиров. Затем вступил в переговоры: — Сколько у тебя мест? Каких? Где они?

Уяснив размеры багажа, он выбрал трех военнопленных и скомандовал им:

— За мной, камарады!

Весь багаж перенесли одним разом, освободили спутницам место поуютней и потеплей, угостили их кипятком.

— Теперь можете отдыхать, до Хибин и выспаться успеете, — сказал конвоир. — Видать, дальние, похоже, из-за моря.

Катерина Павловна старалась не рассказывать о себе без надобности и перевела разговор на дорогу: долго ли ехать в Хибины?

— Как придется, как посчастливит, — заговорили бывалые строители. — Можно доехать в день, можно прокачаться и с неделю.

— Отчего так разно?

— От многого. Сами увидите.

О пассажирском движении ничего определенного не знали. Одни обещали его к концу лета, другие — через год, а иные — после войны. Дорога строится ради войны, ради победы и до замирения не будет заниматься гражданскими пассажирами. Были и совсем мрачные предсказания: с дорогой помучаются-помучаются и в конце концов забросят ее.

Пожалуй, ни одна из дорог царской России не трогала столько людей, не вызывала столько разных чувств: недоумения, неприязни, надежд, очарования и разочарования, не имела столько доброхотов и ненавистников, как новостроящаяся «железка» из Петрограда к Северному Ледовитому океану, в не существующий еще Мурманск.

Строительство началось в июле 1914 года от Петрограда, тогда называвшегося Петербургом. Первым чувством, рожденным этим предприятием, было массовое удивление: тянуть в холодную, безлюдную пустыню полторы тысячи верст земляного полотна, шпал, рельсов, тянуть через нехоженые горы и болота, ломать уйму скал, сравнивать вершины, засыпать пропасти… Сгонять на постройку рабочих со всей России. Кто выдумал это? Зачем? Дорога будет пустовать, зарастет мохом, потонет в трясинах. Не дорога, а еще одна царская каторга.

Голоса за дорогу совершенно тонули в гаме против нее.

Прошли так шесть дней. На седьмой началась мировая война. Все разговоры о дороге умолкли, и, казалось, навсегда; она перестала волновать даже тех, кто строил ее. Волновались, говорили, спорили только о войне, которая охватывала новые народы, земли, моря.

Но вот враги перерезали и сухопутные и морские пути, которые связывали Россию с ее союзниками. Остался только один — из Архангельска по Белому морю, но и этот две трети года был скован льдом. Давняя нужда России в морском пути, не замерзающем никогда, обострилась. Тут все вспомнили едва начатую железную дорогу. Она прорубала для России окно в Европу, во весь мир, и более широкое, более надежное, чем Балтика. Она выводила Россию на просторы всех океанских дорог. Через нее можно было наладить постоянное общение с союзниками по войне.

Дорога строилась по-военному, с небывалой быстротой и строгостью. На ней столкнулись самые разные, далекие друг от друга народы, самые несходные людские группы, судьбы, интересы, чувства, развернулось множество приключений, похождений…

В теплушку подсаживались новые люди. Некоторые, поставив багаж, уходили промышлять дрова. Несли кто поленья из дома, кто обрезки со строек, кто горбыли от лесопильного завода.

— Куда столько? — подивилась Саша.

— А все в печку, девонька, — ответил мужичок в рваном-рваном полушубке, приволокший длинную, во весь вагон, березовую жердину. — Она, печка эта, хоть и невелика, всего-навсего домовая, а дров жрет, как доменная. Ненасытная печуга, особенно на ходу, на ветру. По дороге, конечно, есть леса, валежник, сухостой, но все мокрое, не разведешь огонь. А разведешь — дымом задушит всех.

— Ты, знахарь, не дело баешь про домну: она не дровами живет, а угольем, — осадил мужичка конвойный солдат.

— А уголье из чего происходит? Из дров, — вывернулся мужичок. — Меня не поймаешь: я домну-матушку видывал, кармливал и угольком и дровами.

— А здесь по какому делу?

— По всенародной глупости. Народ хлынул сюда за большим рублем, и я с ним. Известно, что русский мужик, что баран — одна стать.

— Рубли-то, значит, кругом вьются, а в руки не даются.

— Какие нам рубли! Тьфу! — Рваный мужичок плюнул. — Нам везде ножницы, нас везде стригут, а рубли только сулят, для заманки. Вот этого никак понять не можем, кидаемся то на Урал, то на Мурман.

Он запустил руку под нары, вытянул оттуда дрянной, зазубренный топоришко, положенный кем-то на общую пользу, и начал рубить принесенную жердину. Изрубив, пошел еще за дровами.

— И я пойду, — вызвалась Саша.

— Не надо, всем-то вагоном обогреем как-нибудь, — стал отговаривать драный мужичок.

— А мне интересно самой, — заупрямилась Саша.

— Ничего тут интересного нет. Мы ведь тянем, попросту говоря, воруем дровишки где придется. А тебе это не к лицу: ты здесь — гостья.

— А вам к лицу? — вгорячах выпалила Саша.

— Мы привычные, отпетые. Нам, когда и по шее дадут, вроде не больно, не стыдно.

Саша осталась в вагоне. Мужичок и еще кое-кто ушли. Наконец дров натащили столько, что больше и положить некуда. Печку накалили докрасна.

А «кукушка» все переталкивала вагоны с места на место. Одни загружали, другие разгружали. Порой казалось, что поехали, но, отъехав, возвращались обратно.

Катерина Павловна и Саша, утомленные долгой дорогой и разморенные жаром печурки, заснули. Когда резкий толчок разбудил их, Саша спросила мужичка:

— Далеко уехали?

— Уже в Хибинах. Глянь-ка! — ответил он.

Саша выглянула в полуоткрытую дверь. Теплушка стояла перед станцией Кандалакша.

— Мама, мамочка, мы уже перепереехали Хибины, — сказала Саша и скорчила преуморительную рожицу.

— Не зубоскаль, — шепнула мать, догадавшаяся, что Саша пересмеивает начальника станции.

— А я, знаешь ли, превеликолепно переспала.

Несколько часов поезд и не шел и не стоял, железнодорожники говорили важно «формировался», а пассажиры пренебрежительно — «топтался».

Так начались особенности новой дороги. За первой вскоре последовала другая — вешняя вода размыла насыпь, кусок рельсового пути оказался без опоры, в висячем положении. Пассажирам пришлось самим заделывать промоину и отводить в сторону опасный поток.

На всякие такие случаи в каждом составе возили необходимые инструменты: ломы, лопаты…

Едва отъехали от промоины, поезд снова остановился и раздалась команда паровозного машиниста:

— Выходи-и!

Бывалые люди без всякого недоумения выскочили из вагонов. Впереди большой участок пути неравномерно осел в болотистую трясину. Тут состав двигался еле-еле, а пассажиры шли пешком.

И все время шел разговор о дороге. Мужичок ворчливо шепелявил:

— Кругом мокрядь, холод, голод, цинга. Я вот привез сюда полон рот зубов, а теперь и половины не осталось.

Над ним подтрунивали:

— Не ел бы их. Не маленький, чай, знаешь, что зубы даются два раза, в третий не растут. А ты слопал. Вот теперь и страдай за свою жадность.

— Не я слопал, цинга высадила. И что за езда здесь: хлеб на всю путь бери из дому, одежу и обужу бери всякую — кругом не зима, не лето, даже дрова вози свойские. Будь она проклята, эта дорога! — Мужичок поворачивался ко всем и спрашивал: — Верно говорю?

Были такие, кто соглашался:

— Верно. Не дорога, а гроб без музыки. Потонуть бы ей в трясине!

Но гораздо больше было таких, кто желал дороге скорейшего окончания, доброй службы.

— Не торопись проклинать! — внушал мужичку солдат-конвоир. — Дорога-то не для одного тебя строится, а для всего народа, для победы над врагом. Да и тебе, злыдню, может пригодиться.

— Зачем? — удивился мужичок.

— Уезжать домой, уносить свой животишко.

— Я уплыву с пароходом.

— А если смертушка стукнется к тебе в зимнюю, в мерзлую пору. Не думал об этом? Узко думаешь. Надо думать пошире своей бороденки. — Бороденка у мужичка была реденькая и узенькая, вроде коровьего хвоста. — Вон камарады и те желают добра этой дороге. — И солдат обратился к военнопленным: — Дорога — хорошо?

Ему дружно ответили:

— Гут! Гут! — Они видели в дороге скорое окончание войны и свое освобождение из плена.

И только двое-трое сказали:

— Найн! Найн! — Эти видели в дороге поражение своих стран.

И, может, горячей всех желала скорейшего окончания дороги семья Луговых.

Катерина Павловна во всех случаях — и при хорошей езде, и при вынужденных простоях, и при пешем хождении по опасным местам — твердила одинаково:

— Стройся, матушка-голубушка, скорей! Стройся!

13

В последнее время Максим завел правило каждый день после работы навещать транспортный отдел строительного участка и возможно чаще попадать на глаза начальнику. Авось будет какая-нибудь большая поездка в глубь Лапландии, он напросится в нее, заберет всех своих оленей и не вернется. Дело подвигалось не плохо. Начальник уже заприметил его и однажды спросил на ходу:

— Ты чего торчишь здесь?

— В куваксе-то худо одному, — ответил Максим, скрывавший, что Колян живет у него. — Душа в тундру просится.

— А здесь что, не тундра?

— Э-э… — Старик замахал руками. — Базар, трезвый базар.

На строительстве не торговали вином.

Начальнику, любившему выпить, понравился ответ. Он приостановился и сказал совсем другим, приятельским тоном:

— Оно, пожалуй, верно: шуму, толкотни хоть отбавляй, а веселья и на полушку нет.

— Может, будет дорога в тундру?

— Не предвидится.

Но Максим продолжал дежурить когда у конторы, когда и в самой конторе, авось да небось…

И вдруг потребовался. Начальник сам вышел к нему в коридор, обрадовался и сказал:

— Иди-ка со мной!

В кабинете у него сидели Катерина Павловна и Саша.

Начальник кивнул на них:

— Вот надо отвезти в поселок Моховое.

— И привезти обратно, с мужем, — добавила Катерина Павловна. Она полагала, что Сергей Петрович воспользуется разрешением переменить место ссылки и переедет поближе к культуре, к дому — в Хибины или в Кандалакшу.

— Знаю, знаю Моховое. Могу увезти. Могу, куда хочешь, куда скажешь, — согласился Максим и спросил: — Кто твой муж?

— Доктор.

— Э-э… Видел. Хороший доктор. Когда поедем?

— Ты не поедешь, тебе нельзя, — сказал начальник. Если отпустить Максима, надо отпустить и всех его оленей, самое большое стадо на участке. — Найди другого человека. Найди безоленного. Оленей мы дадим ему.

— Есть такой, есть. — И Максим пустился в свою куваксу за Коляном, а приведя его, сказал: — Вот самый хороший. У него бумажка от доктора.

Начальник заглянул в бумажку и похвалил Максима:

— Правильно сделал, старик, молодец! Здесь парень ни к чему, только хлеб ест.

— Это — мой сосед. Я дам ему оленей, — вызвался Максим.

— Самое разлюбезное дело, — обрадовался начальник. — Нам легче.

В том трудном положении было не просто выделить несколько упряжек из казенного стада. Продать не разрешалось, и, чтобы дать во временное пользование, надо написать хитроумные оправдательные документы. Поездка-то была не казенная, а частная и очень щекотливая — к ссыльному. Максим своим согласием дать оленей освобождал начальника от всяких неприятностей.

— В главном, значит, сосватались, — сказал начальник, довольно потирая руки. — Ну, а всякие там мелочи улаживайте без свахи, без меня, значит.

Но Катерина Павловна, все время мерившая Коляна придирчивым взглядом, вдруг пришла в смятение:

— Он такой малюсенький. Да ведь нас с таким разорвут волки.

— Какой маленький, совсем не маленький! — вскипел Максим. — Пятнадцать зим. Скоро жених. И с ним будут лайки. Все волки разбегутся, как дым. Просить будешь — ни одного не увидишь.

— Это верно: такой лопарь да с лайками отлично довезет хоть на край света, — успокоил Катерину Павловну начальник.

— Я дам и оленей и санки… — Максим сделал лодочкой правую ладонь, а левой рукой сделал над нею то движение, каким отсчитывают деньги. Это значило, что если ему заплатят, то… — Все будет, все.

— Сколько же? — спросила Катерина Павловна. — Я ведь не богата, я только учительница.

— Они не жадны. Им важно, чтобы заплатили, а сколько — не имеет значения, — снова успокоил ее начальник. — Дети еще, дети.

— А все-таки сколько? — настаивала Катерина Павловна. — Я при своих капиталах должна знать твердо.

Взрослые продолжали разговаривать об оплате. А девочка Саша подошла к Коляну и спросила:

— Верно, что тебе пятнадцать лет?

— Пятнадцать зим и еще немножко.

— Я думала, десять. А мне четырнадцать и еще полгода.

— А я думал: у тебя муж есть.

— Муж… С чего это?

— Вон какая длинная.

Оба с откровенным по-детски удивлением и недоверием начали разглядывать друг друга. Она в четырнадцать лет уже догнала мать, он в пятнадцать такой маленький, всего лишь по плечо Саше. Оба показались друг другу смешными и, не умея еще скрывать своих чувств, засмеялись.

Потом Саша спросила:

— Как зовут тебя?

— Колян.

— Как это будет по-русски?

— Николай.

— А как будет по-вашему Коля?

— Колян, Коляш, Коляй. Когда совсем маленький — Колянчик. Сделаюсь стариком — буду Колях.

— Как по-вашему Колька?

— У нас нет Кольки.

— Жаль. Вдруг я рассержусь на тебя — как же тогда? — Саша на секунду надулась притворно, затем сказала весело и лукаво: — Я буду по-русски — Колькой.

— Как хочешь, — смиренно согласился Колян и спросил: — А ты кто?

— Александра. Мама и папа зовут Сашей, подруги — Ксаней, Шурой.

— Я буду — Ксандрой. Можно? — спросил Колян.

Саша охотно разрешила: ей понравилось это небывалое имя. А ведь так просто из обыкновенного сделать необыкновенное — убрать только три буквы.

— А рассердишься на меня, тогда как? — спросила она.

— Не знаю.

— А я не скажу.

— А я не буду сердиться.

— А я рассержу.

— А я все равно не рассержусь.

И опять засмеялись.

— О, уже разговорились. Хорошо! — похвалил их Максим.

Колян спросил, как зовут мать девочки. Ксандра сказала. Он попробовал повторить, у него получилось «Картина Павловна». Это развеселило даже саму Катерину Павловну, постоянно строгую и хмурую.

— Пусть будет так, — согласилась она. — Потом научится.

От начальника пошли к Максиму обговорить, что необходимо в дорогу. Попутно Максим объяснял Коляну:

— Поедешь в Моховое, повезешь вот ее и ее. Там спросишь доктора Глаза-Посуда. Весь народ знает его…

— Какого еще доктора? — перебила Максима Катерина Павловна. — Мы никого чужого не возьмем.

— И не надо чужого. Возьмешь своего, — успокоил ее Максим и продолжал наставлять Коляна: — Посадишь Глаза-Посуду и привезешь всех обратно в Хибины.

— Ты мелешь чушь, — сказала Катерина Павловна. — При чем тут какие-то глаза и посуда?!

— Твой мужик так? — Максим приложил руки к своим глазам наподобие очков.

Она догадалась, о чем идет речь, и подтвердила:

— Да, так. Ну и что?

— Народ зовет: доктор Глаза-Посуда.

— Мама, мамочка, это же папино прозвище, — сказала Ксандра, радуясь своей сообразительности. — Верно, Колян?

Дальше выяснилось, что это прозвище дано еще многим, кто носит очки: есть купец Глаза-Посуда, поп, рыбак…

— Нечего сказать, наградили нашего папочку, — огорчилась Катерина Павловна.

Саше, наоборот, понравилось прозвище:

— Куда хуже «очкастый», «очкарик». Глаза-Посуда совсем как в книге. «Приключения…» Еще лучше: «Похождения доктора Глаза-Посуды». Ей-богу, здорово!

— Глупому, говорят, что дурно, то и потешно, — со вздохом молвила Катерина Павловна. — Эх, Сашенька, далеко еще тебе до полного ума.

— Добегу, я бойкая, — пообещала Саша, совсем не огорчаясь.

Дорога затевалась далекая, только в один конец больше двух сотен верст, и в самое трудное время, когда по всей Лапландии разлились полые воды.

Если бы Катерина Павловна и Ксандра ожидали хоть половину того, что придется испытать им! А предупредить их ни Максим, ни Колян даже не подумали: ведь они ходили и ездили во всякое время, при всякой погоде.

С опаской, сильно согнувшись, Катерина Павловна и Саша пролезли в куваксу Максима. Она показалась им ловушкой. Сверху, через дыру для дыма, падал столб солнца, обнажая всю неприглядность жилища. На парусиновой крыше хлопья сажи. Из очага несколькими зыбкими струйками курился едучий дым. На полу замусоренные оленьи шкуры, какие-то ремни, старые обутки. Возле очага лежали три собаки: лайка Коляна — Черная Кисточка, лайка покойного Фомы — Найда и лайка Максима — Пятнаш. Все светлой масти, но чумазые, продымленные. Ксандре вспомнился дом и светлое мочальное помело, почерневшее от работы в печке. Собаки были похожи на него.

Они не встали, даже ничуть не двинулись, а только повели глазами на вошедших и снова уставили их на огонь. Подобно своим хозяевам, они любили сидеть и лежать у костров, задумчиво глядя в огонь и дым, быть может и в самом деле обдумывая что-то свое, собачье.

— Садись! — пригласил гостей Максим, сам усаживаясь на оленью шкуру, распластанную по земляному полу. Никакого другого сиденья — табуретки, скамьи, чурбачка — не было.

— Ничего, постою, — сказала Катерина Павловна, а дочь крепко прижалась к ней: шевельнись — и мигом запачкаешься о законченную покрышку куваксы.

— Стоять устанешь, — сказал Максим и начал гнать собак от костра.

Они не хотели ни уходить, ни сторониться, определенно считали себя равными хозяину, а возможно, главней его. Оттолкнув собак силой, Максим похлопал рукой по освободившемуся на оленьей шкуре месту:

— Хорошо, мягко. Садись! Мы всю жизнь так сидим.

— А нам некогда рассиживаться, ехать надо. Нас больной человек ждет.

— Пусть ждет, а калякать нам придется.

— Ну, калякай. Я слушаю. — Катерина Павловна упрямо не садилась. Она и спешила в дорогу и боялась нахватать с грязной шкуры насекомых или другой заразы.

— Обутки есть? — спросил Максим.

Катерина Павловна кивнула на свои ноги в резиновых ботах.

— Э-э… — Максим скривил лицо. — Нельзя. Эти не пойдут.

— Почему?

— Низки, надо выше воды. Надо тоборки. — Он вытянул из-под оленьего меха, на котором сидел, сапожки, а вернее, чулки из золотистой шкуры нерпы. — Вот меряй.

Катерина Павловна осмотрела тоборки и снаружи и внутри. Они были очень красивы: по золотистому фону раскиданы коричневые пятнышки, мягки, чисты, явно не надеваны и если непромокаемы, как уверял Максим, то можно почти по колено ходить в воде. Она примерила. Хороши. Дала померить Саше. Ей великоваты. Катерина Павловна решила готовые взять себе, а для Саши попросила сшить. И хотела тут же переобуться — ее боты не годились и для хибинских грязей, топей, — но Максим взял тоборки обратно:

— В этих пойдет Колян, — и спрятал обутки на прежнее место.

Катерина Павловна подумала, что прячет от нее, и сказала:

— Неужели ты думаешь, что я украду их?

— Совсем не думаю. Вот ты зря думаешь, — отозвался Максим.

— Тогда зачем прячешь?

Максим объяснил, что прячет от собак, и предупредил:

— Когда будешь снимать свои, клади подальше от собак, иначе съедят. — Затем он спросил: — Сухари, чай, сахар есть?

— Сухари? Зачем? — удивилась Катерина Павловна.

— Кушать.

— Но почему сухари?

— А что?

— Хлеб.

— Там хлеба нет. Здесь купишь — сгниет по дороге.

— И много сухарей?

— Полпуда-пуд на человека.

— На каждого?! — От удивления Катерина Павловна позабыла всякую брезгливость и села. — Это же сухари. Я за всю жизнь не съела столько.

— Там съешь.

— Да сколько же мы проедем?

— Один месяц.

— Месяц, еще месяц! — Она всплеснула руками. — И никак нельзя меньше?!

— Это самое скоро. Снег ушел. Везде камень, лес, мох, болото. Олени пойдут шагом. Хочешь скоро — жди новую зиму, новый снег.

— А ждать сколько?

— Четыре месяца.

— Нет уж, лучше ползком, но двигаться.

— Грамотная? — спросил Максим.

— Конечно.

— Тогда пиши. Мясо, рыбу не надо — это там само ходит. Тебе достанет Колян. А хлеб, чай, сахар сами не ходят — это здесь купить надо, везти с собой. Пиши больше… — и начал диктовать.

Катерина Павловна достала из сумочки тетрадку, карандаш и записывала, сколько надо крупы, чая, сахара, масла и всего прочего.

Глядя, как быстро порхает у нее карандаш, Колян решил поделиться своей радостью и сказал:

— Я тоже грамотный.

— Сколько же лет ходил в школу?

— Учитель ходил ко мне домой.

— О какой ты важный! И долго учился?

— Два раза, два дня.

— Небогато. — Катерина Павловна заинтересованно перевела взгляд от тетрадки на Коляна. — И чему же научился, что знаешь?

— «А» знаю.

— Еще?

— «Б» знаю.

— Еще?

— Больше ничего не знаю.

— Молодец! — Катерина Павловна весело переглянулась с дочерью. — Но этого мало, надо еще учиться.

— Сколько?

— Самое малое года три. Можно и больше. — Затем Катерина Павловна спросила Максима, знал ли он ту школу, того учителя, у которого учился Колян.

Максим поведал такую историю. Однажды в Веселые озера, в тупу Коляна, забрел какой-то дальний человек и говорит отцу: «Корми, угощай меня, я за это научу твоего сына грамоте». Фома согласился. Живет человек день. Его угощают водкой, олениной, семгой. А Колян глядит на бумажку, где учитель написал «А», и кричит-поет во все горло: «А-а-а…»

— На второй день учитель написал «Б» и снова пьет, ест. А Колян бормочет: «Б-б-б-б…» Это не поется и не кричится. Вечером учитель спрашивает:

«Запомнил?»

«Век не забуду».

«Вот и хорошо. Теперь ты грамотен. Мне с тобой нечего больше делать», — и перешел к соседу учить другого пария.

Ходил по Веселым озерам целую зиму, теперь там все грамотны, все знают и «А» и «Б».

Втолковывать, что «учитель» — прощелыга и все его ученики неграмотны, было некогда, и Катерина Павловна отложила это на будущее.

Чтобы не задеть нависавшую сильно покрышку куваксы и не мазануть себя сажей, Ксандра продолжала стоять на одном месте не шелохнувшись. Колян оглядывал ее осторожно, исподлобья. Высокая, худощавая, с длинным узковатым лицом, с большими светлыми глазами, белокосая и белокожая, с проступающими голубыми жилками — вся не здешняя, не лапландская. На его взгляд, некрасивая и в то же время такая интересная, что не отведешь глаз.

Обговорили все: Катерина Павловна и Ксандра занялись покупками, Максим и Колян — починкой нарт, сбруи, шитьем обуви.

Увидев возню с нартами, Ксандра изумилась:

— А это зачем?

— А без них как думаешь ехать? — в свою очередь изумился Колян.

— Мы поедем на них?

— Да.

— Ой, летом на санях — как интересно и смешно! — Ксандра похлопала ладошками. — А почему? Нет телеги?

Колян объяснил, что в Лапландии нет тележных дорог, ездят на санках да на лодках.

— А зачем санки такие высокие?

Они были по колено девушке.

— Везде камень, вода, болота, кочки. Низенькие будут спотыкаться, тонуть. На них сильно промокнешь.

— А эти, высокие, будут перевертываться. Промокнешь еще сильней.

— Будет, всяко будет. Скоро все сама увидишь, — пообещал Колин.

Потом все резали хлеб на маленькие кубики. Сушили их сразу в нескольких домах. Торопились, как только могли. И на той же неделе две упряжки, в каждой по четыре оленя, были готовы в путь.

Шел одиннадцатый час вечера. За долгий хлопотливый день все устали, всем хотелось спать. Катерина Павловна была согласна отложить выезд на следующий день. Но тут вдруг заторопился медлительный, даже ленивый, на ее взгляд, Максим:

— Не говори про сон. Сегодня надо глядеть солнце.

— Это что еще за выдумка? — раздраженно спросила Катерина Павловна.

— Оно не уйдет, начнется большой день. Сегодня никто не будет спать. Да-да, никто, даже солнце.

— Я тоже не буду, — загорелась Ксандра.

— Зачем ты говоришь такие вещи? — упрекнула Максима Катерина Павловна. — Моя девочка и так почти не спит.

— При чем тут Максим? — вступилась за него Ксандра. — Я сама решила не спать. И вообще проспать солнце, первую солнечную ночь — это можешь только ты, мама. Люди нарочно ездят поглядеть.

— С чего ты решила изображать меня непробудной соней?

— Не я, а ты не хочешь потерпеть одну ночь.

И готов был разгореться спор: немедленно выехать. Нет, сперва выспаться. Но Максим не дал вспыхнуть ему — принялся запрягать оленей.

Колян помогал. Катерина Павловна пересматривала, все ли увязано и уложено на санки. Ксандра глядела на солнце. Самое обыкновенное вечернее, предзакатное. У него померкло сияние, исчезли лучи, оно собралось в багрово-красный кружок, вроде лунного, на который можно глядеть в упор, не прикрывая глаз, точно, готовясь ко сну, сняло свое дневное убранство. Но садилось медленно-медленно, цепляясь за всякую гору. Потом остановилось, полежало на горах и снова пошло вверх, залучилось, засияло, надело свою золотую корону.

— Мама! — крикнула Ксандра. — Мама, это нельзя не поглядеть!

— Не надрывайся попусту. Гляжу. Все глядим.

И верно, все, оставив работу, глядели на солнце.

Так начался большой, почти двухмесячный полярный день, когда лапландское солнце и ночует над землей, не заходя за горизонт, пора незакатного, полуночного солнца, пора белых ночей.

— Видели?! — торжествовал Максим. — Какой может быть сон?.. Надо ехать и ехать. — Он из всех сил старался, чтобы выехали именно в это время. У оленеводов есть поверье, что всякое дело, начатое вместе с началом круглосуточного сияния солнца, будет иметь успех. Кроме того, Максим хотел как можно незаметней спровадить свое оленье стадо именно ночью. Она хоть и светлая, солнечная, но все же ночь, и многие люди все-таки спят, сидят дома.

14

Некоторое время упряжки шли рядом с железной дорогой, в потоке лошадей и оленей, перевозивших землю, камень, лес. С виду дорога была готова — и насыпь, и шпалы, и рельсы, и поезда ходили по ним, — но требовала улучшения. Мостами подсыпали балласт, отводили бурные, опасные воды, местами заменяли временные мосты постоянными, строили станции, склады, жилые дома.

Колян сердито косился на дорогу и воркотал:

— Зачем она, кому? Оленям смерть, людям смерть, коням смерть, санкам смерть, телегам смерть.

— Кто? На кого бурчишь? — спросила Ксандра.

— Она, дорога.

— Зря, зря. Дорога — замечательное дело, — Ксандра начала пересказывать все хорошее, что обещала дорога.

Но для Коляна все это — война, торговля, мореходство — было за гранью жизни, словно совсем не существовало. Он видел от дороги только смерти, болезни, убыток, горе.

— А моего отца, маму, меня, нашу встречу ты ни во что не ставишь? — Ксандра вплотную подскочила к Коляну и начала сердито дергать за рукав. — А вот это, что я и ты вместе, тоже ничего не стоит?

— Ты и я вместе — хорошо, — без колебания сказал Колян. — Твой тятька, мамка и ты вместе — тоже хорошо.

— Чего ж тогда разворчался на дорогу, как старый Колях?

Не будь дороги, Ксандра, возможно, не поехала бы к отцу или поехала через Мурманск и тогда не встретилась бы с Коляном. Совсем, никогда.

— Совсем, никогда? — переспросил он тревожно.

— Конечно. Теперь шла бы из Мурманска с другим ямщиком.

— Ты не пойдешь, не ходи с другим! — начал просить Колян.

— Теперь не пойду уж. А могло все случиться не так. Понял?

— Понял, Ксандра, понял.

Уезжающих провожали Максим и солдат Спиридон. Максим хотел отправить с Коляном все свое оленье стадо, которое в тот момент отдыхало и кормилось после дневной работы. В пропуске на выезд упоминалось: «Едут на оленях». Это значило, что упряжных надо пропустить.

О прочих же ничего не было, выручить их взялся Спиридон. Он был встревожен этой затеей — ему не приходилось делать ничего такого, — но считал ее вполне справедливой и подбадривал сам себя:

— Нахлебались лопаришки и олешата всяких бед поверх горла. Будет с них, пожалеть надо.

Оленей пас мальчишка, ровесник Коляна, заодно со своими, неподалеку от Хибин. Стадо ходило не сплошным скопом, а двумя «лоскутами», о чем постоянно заботились и пастух, и лайки, и особенно олени-вожаки. В лоскуте Максима вожаком была старая, уже седая важенка. На шее у нее висел колокольчик — валдай, и звали ее «колокольная важенка». Прочие олени хорошо знали голос этого колокольчика и всюду следовали за ним, а если разбредались слишком широко, пастух посылал грудить их оленегонную лайку.

Подъехав к стаду, Максим начал звать оленей. Старшая важенка тотчас побежала к нему, за ней — другие, отбившихся далеко собрали лайки. Каждому оленю Максим говорил: «Здравствуй!» — и называл его по имени. Оленеводы очень любят оленей и дают им всегда ласковые, выразительные имена. В стаде Максима были: Лебедушка — чисто-белая важенка, Белошейка — серая важенка с ожерельем белых пятен вокруг шеи, Куропатка — важенка пестрая, наподобие летней куропатки, Смоляной лоб — серый олень с черным пятном на лбу, Лебедь — брат Лебедушки, тоже чисто-белый.

Солдат Спиридон, стоя рядом с Максимом, покрикивал на него:

— Живей, живей!

Он усиленно изображал из себя большого, грозного начальника. Когда стадо собрали, он приказал Максиму гнать его в горы. За первой же горой Колян взял оленей под свою охрану. Мальчишка-пастух остался в полной уверенности, что оленей Максима забрали военные.

Через час пути в проходе между двух гор повстречался вооруженный солдат, один из заставы, но, видя, что путников провожает свой брат военный, Спиридон, пропустил их без проволочки. Попрощались. Разошлись. Только собака Пятнаш, которую Максим посылал с Коляном, либо не сразу поняла, чего требуют от нее, либо не хотела расставаться с хозяином и несколько раз кидалась то за уходящими, то обратно. Максиму пришлось ударить ее.

От железной дороги, от конных и оленных подъездов к ней, от пешеходных троп, пробитых строителями, Колян круто повернул весь обоз в бездорожную местность и сказал Ксандре:

— Вот гляди, какая наша мур-ма!

Она спросила, что значит «мур-ма».

— Море и земля. Поморская земля.

До ареста отца Ксандра ничего не знала о Лапландии, кроме нескольких строк, уделенных ей в учебнике первоначальной географии; после же ареста перечитала все, что нашлось в родном городке. Она узнала, что Лапландия — край северный, далекий. Там много гор, рек, озер, водопадов. Зимой бывает долгая полярная ночь, когда совсем не показывается солнце, а летом — долгий полярный день с незаходящим солнцем. В древности всю Лапландию покрывал толстенный ледник, который, подобно воде, только гораздо медленней, двигался с лапландских высот на Русскую равнину. И там, где побывал, навечно оставил следы своего нашествия.

Но все эти черты Лапландии не складывались у Ксандры в одно целое и стройное, а спорили между собой: незаходящее солнце и под ним вечно не тающий ледник, горы и там же тысячи озер. Лапландия осталась для нее таинственной, непонятной, а такая, как описывали в книгах, представлялась выдумкой, невозможной в жизни.

И вот Ксандра видит, топчет эту таинственную, невозможную страну, дышит ее воздухом, пьет ее воду. Ксандра вся — пристальное, трепетное внимание, изо всех сил старается ничего не пропустить.

Кругом что-то неопределенное, где беспорядочно перемешались полянки, покрытые разноцветным — зеленым, желтоватым, коричневым, белым — мхом, луговинки с прошлогодней жухлой и проросшей сквозь нее молоденькой травой, кочковатые болота, постоянные глубоководные озера и временные озерки с вешней водой. По луговинам, мшарам, болотам реденько стоят ели, сосны, березы. Земля вообще ровная, плоская, но везде разбросаны камни. И небольшие — можно перешагнуть, и средние, как лопарская вежа, и огромные — с русский дом, с пароход. Некоторые лежат одиночно, другие — нагромождениями в несколько этажей. Все они без острых углов и граней, округлой формы и так гладко отполированы, что рука скользит по ним, как по стеклу.

— Колян, скажи-ка, кто наворочал эти каменные завалы? — спросила Ксандра. — Кто занес их сюда?

— Никто не занес. Сами, — ответил Колян неопределенно.

— Что? Как сами — пришли, приехали, прилетели? Гор близко нет, а камней видимо-невидимо. Кто приволок их? — допрашивала Ксандра.

Проходя возле ближайшего каменного нагромождения, Колян оглядел его внимательно и сказал:

— Эти родились тут от своих мамок-тятек, которые живут глубже, под ними.

— А другие?

— Другие когда-то были людьми, зверями, птицами… Но пришла большая нужда — и стали камнями.

Тут Ксандра что называется вцепилась в Коляна:

— Какая нужда? Как стали камнями?

— Иди рядом. Слушай! — И Колян начал рассказывать.

Однажды на лопарей напали разбойники из чужой страны. В одной куваксе они застали женщину с ребенком. Она испугалась и побежала к мужу, который пас оленей. Но разбойники загнали ее к озеру. Приходится женщине либо тонуть, либо погибать от разбойников, либо еще быть как-то. Она решила: «Буду век сидеть тут» — и окаменела вместе с ребенком. И теперь сидят у того озера.

— Мы увидим их?

— Увидим. Только не скоро. Они сидят у Веселого озера.

Камням нет счета. Все они сходны между собой, будто родные братья: все округлы, обтесаны, оглажены. Но при этом сходстве у многих есть свои черты. Колян читает эти камни, как книгу:

— Вот олень. Вот за ним гонятся волки. Олень не видел другого спасения и окаменел.

И верно, каменная группа похожа на удирающего оленя и преследующих его волков.

— А волки-то зачем окаменели? — спросила Ксандра.

— Ждут, когда камень снова обернется в оленя. Тут и схватят его. Вот окаменелый колдун. А вот еще удирающий олень и охотник. Есть окаменелые медведи, зайцы, лисы…

— Ты это серьезно говоришь или смеешься над нами? — вдруг перебила Коляна Катерина Павловна. — Эго же сказки, выдумки. А ты выдаешь их за правду.

Колян не понял, почему рассердилась Катерина Павловна. Он ничего не выдумывал, а пересказывал только то, что постоянно слышал от народа и что считалось несомненной правдой. «Не хочет слушать — не надо», — решил он и замолчал.

— Почему не отвечаешь? — пристала к нему Катерина Павловна.

Колян не знал, что ответить. Тут за него вступилась Ксандра:

— Мама, мамочка, не мешай ему рассказывать! Мне вот интересны его сказки.

Но Колян решил помолчать и сильней занялся обозом. В нем были две упряжки, стадо оленей в сотню голов, три лайки и две бестолковых пассажирки. А местность малознакомая, и время для поездки самое тяжелое — весенняя водополица.

Упряжки идут одна за другой, гусем, пассажирки — за вторым возом, оленье стадо — как ему вздумается. Оно, как вода без берегов, все время норовит идти вольней, шире.

Тут надо бы трех ямщиков — двое ведут упряжных оленей, третий с лайками гонит стадо. А Коляну приходится делать все одному.

Самые большие хлопоты с незапряженными оленями: пошлешь их впереди упряжек — они разбредаются слишком широко, надо постоянно сдерживать, а поставишь позади упряжек — начинают искать ягель, кормиться не на ходу, а на одном месте, надо постоянно подгонять.

Хорошо, что с Коляном идут опытные, верные, безотказные лайки: Черная Кисточка, Пятнаш и Найда. Идут, все время поводя на него глазами и ушами, и по одному слову, по одному взмаху руки, даже по одному приказующему взгляду немедля кидаются грудить оленей. Как только начинают огибать стадо и лаять на него, олени бегут к санкам. Сгрудив оленей, лайки снова идут козле хозяина, преданно глядя на него и чутко следя за каждым его словом, взглядом, взмахом, выражением лица.

Немало тревог, хлопот и с пассажирками. Они совсем не умеют ходить по-лапландски. Надо все время глядеть немножко вперед, примечать камни, кочки, ямки, лужи, ручьи, кустарник, заранее определять, куда следует ставить ногу. А они зыркают глазами на солнце и небо, на далекие горы и топают напрямик, совсем не глядя под ноги. Так можно в два счета поскользнуться на слишком гладком мокром камне и разбиться, ступить в глубокую яму с водой, забрести в болото и утонуть.

Колян постоянно оглядывается и предупреждает: «Ступай прямо, не ходи в сторону! Впереди глубокая вода, садись!» Они не успевают вскочить в нарту, и тогда приходится останавливать ее.

Особенно тревожит Коляна Ксандра. Вопреки наказу не отставать, держаться за санки, она постоянно забегает в стороны, разглядывает валуны. Если разглядывать хорошенько, можно наверняка увидеть, что «окаменело» в них. Вот — определенно котлообразная лопарская вежа, вот — островерхая кувакса, вот — яркое выражение печали, а тут — развеселого смеха.

«Колян, иди погляди!.. Колян, остановись, дай поглядеть!» — то и дело кричит Ксандра. Но Колян и не останавливается и никак не отзывается, знай одно — погоняет оленей. Ксандре обидно, что он не хочет считаться с ней. Ему, конечно, все кругом знакомо, может быть, надоело. А она, возможно, будет здесь всего единственный разочек, поглядит только мимоходом. А сколько совсем не увидит. Сколько уже потеряно…

Она раскраснелась, дышит быстро, лоб и виски осыпаны бисерными капельками пота. Жалеючи ее, Колян говорит:

— Иди здесь! Бегать-то устала?

— А ты думаешь, что меня носят не ноги, а ветер, — раздраженно отвечает Ксандра. — Едешь где-то по чертолому. Здесь и трудно и скучно.

— Хорошо еду, ладно.

— Врешь ведь. Хуже не может быть, некуда уж, — не унималась Ксандра.

— Есть, есть хуже. Камень крутой, острый. Совсем нельзя ходить. Здесь самое гладкое место.

— Зато какое скучное. Ты нарочно водишь, где плохо, скучно.

— И хожу сам. Ой, Ксандра, Ксандра, зачем такие слова!

Ей стало стыдно. В самом деле, зачем Коляну делать хуже и себе и другим.

— Ты ведь тоже устал, — сказала она, переменив сердитый тон на ласковый, на сочувственный. — И мама устала. И олени. И собаки. Надо сделать привал.

— Немножко подальше. Перейдем реку и станем городить куваксу, кипятить чай, маленько спать.

Ксандра просит Коляна ехать там, где самые интересные камни.

Колян говорит, что интересные камни не надо искать по сторонам, они есть везде, на любой дороге. Надо только глядеть внимательней, и все камни станут интересными.

Ксандра сильно наломала ноги на всяких неровностях лапландской земли, промокла выше колен, покорно идет за санками и все чаще присаживается в них. Теперь ей понятно, что в Лапландии можно ездить только на санках, и только на высоких, которые пропускают меж полозьев многие камни, подминают под себя довольно высокий кустарник и сберегают путников от повсеместно разлившейся воды.

И еще понятно, что Колян прав: нет нужды искать интересные камни — они везде, от них у Ксандры уже рябит в глазах.

А вот как появились камни на равнине, в болотах, озерах — это непонятно. То, что рассказывает Колян, конечно, сказка, выдумка. И в то, что приволок какой-то ледник, в само существование этого ледника, не верится: теперь нет его. Может быть, притащила вода? Воды кругом много. Но она либо спокойно стоит в озерах и болотах, либо течет небольшими речками и ручьями, способными волочить только гальку.

А кругом лежат такие каменные громады, какие не сдвинуть и Волге. Впервые Ксандра заметила их у Вологды, потом они стали попадаться чаще и чаще, а в Лапландии, куда ни погляди, везде валуны. Нет, не вода оторвала их от гор, развезла и расшвыряла на пол-России. Вода в природе вроде легкового извозчика, а здесь работал какой-то другой, более могучий, ломовой извозчик.

Постепенно, помаленьку, но все время обоз поднимается в гору. Шире-шире становится видимый круг неба и земли. В далях открываются новые горы, озера.

— Остановись, дай поглядеть кругом, — просит Ксандра Коляна. — Нельзя же все время глядеть только себе под ноги.

А Колян уговаривает ее:

— Иди еще немножко, иди. Скоро постоим, поглядим, — и торопит, торопит оленей. Оглянется на пройденное, поморщится и снова понукать.

Ксандре невдомек, что Колян боится погони. Скоро придет время Максиму выезжать на работу. Он скажет, что у него исчезли олени. И тогда пошлют солдат искать их.

Сперва остался внизу лес, потом кустарник, трава, мох. Начался пояс совсем нагих камней. «Лысых и гололобых», — сказала про них Ксандра. Вот тут пришлось поработать. Санки цеплялись за крутой каменный подъем мертвой хваткой. А люди и олени скользили, падали. Колян грозно кричал на оленей, бил их хореем. Собаки истошно лаяли. Катерина Павловна и Ксандра толкали санки в задок. Кое-как взобрались на перевал.

— Вот здесь будем немножко отдыхать, — из последних сил прошептал Колян и лег.

Катерина Павловна, такая осторожная, тут не побоялась холодного камня и тоже легла. И даже Ксандра, неугомонная, жадная до всего нового, постояла с закрытыми глазами, прислонясь к санкам. Отдохнув, она взобралась еще на один камень, который был тут самым высоким. Поглядела вперед, назад, направо, налево и закричала:

— Мама-а, Колян, идите сюда! Это нельзя не поглядеть!

— Я уже нагляделась, сыта, — устало, грустно отозвалась Катерина Павловна.

— Потом будет еще лучше, — пообещал Колян.

Ксандра уже вторую неделю живет в Лапландии. Но еще не видела такого простора: в Кандалакше и Хибинах даль заслоняли постройки, в теплушке на железной дороге двери только приоткрывали узенько. А с подъемом на этот перевал случилось как бы преображение Лапландии — вместо равнинной и лесной, как виделась до подъема, она оказалась горной и озерной.

Озер множество, и огромных, и средних, и совсем крошечных, появившихся только на несколько дней половодья.

Потом взгляд Ксандры перебежал на горы. Они тоже везде, всякие: и низенькие, сплошь заросшие лесом, и выше границы лесов, и совсем высокие, на которых еще лежит снег. Теперь он бурно таял, и вода извилистыми светлыми ленточками бойко сбегала в озера.

И в каждом озере, во всяком потоке — отражение розовато-голубого, перламутрового неба с ярко сияющим солнцем, взошедшим светить незакатно почти два месяца.

Горные цепи и отдельные вершины похожи друг на друга, как дети одного чрева. У всех округлые, спокойные, лишь слегка волнистые макушки, нет ни острых пиков, ни диких, обрывистых утесов. Они любовно, а может быть, жестоко сглажены, заласканы какой-то богатырской рукой.

И еще Ксандре бросилось в глаза, что горы и валуны, разбросанные на пол-России, состоят из одинаковой каменной массы. Валуны, конечно, с этих гор. Кто же все-таки развез и раскидал их так широко?

Ксандра решила поверить в то, что писали про древний ледник. И все стало ясно. Ледник накапливался долго, достиг толщины полутора верст, начисто, как могила, скрыл под собой горы Лапландии. Двигаясь, он ломал и волочил горные пики, утесы, скалы — все каменные «бородавки», которые мешали ему, по пути дробил, мельчил, перетирал их, как мельница зерно. Эта мельница работала тысячи лет. Когда ледяные жернова растаяли, горы Лапландии были уже аккуратно сглажены, а равнины далеко покрыты ледниковым помолом: валунами, галькой, песком, глиной.

15

Отдохнув немного, поехали дальше. Ксандре хотелось замереть на месте, наглядеться досыта. Но Колян сказал:

— Надо идти. Глядеть будем потом, за рекой. — И, погодя недолго, прибавил: — Я уже слышу реку.

— Ты сказал: слышу? — спросила Ксандра.

— Да. Река близко.

Ксандра огляделась — нигде никакой реки.

— Чудно у тебя все. Реку сперва слышишь. Уши острее глаз.

Знавшая только тихие равнинные реки, Ксандра привыкла сперва видеть их, и порой гораздо раньше, чем слышать.

— И ты можешь услышать. — Колян приподнял руку. — Давай сделаем тихо!

Примолкли, и стал явствен однообразный, густой, упрямый шум, шум без отдыха, напомнивший Ксандре рокот идущего поезда.

— Река? — спросила девочка.

— Она, — ответил Колян, а шагов через сотню показал рукой: — Во-он.

Но Катерина Павловна и Ксандра не видели ни реки и ничего похожего на нее. Горы и горы. На одной изрядным пятном лежал снег, и от него вниз по ущелью тянулся узкий белый язык, переливчато сиявший на солнце.

Колян сказал, что светлая, сияющая полоска не снег, а вода, река. Ксандра спросила:

— Почему она белая? И почему так страшно шумит?

— Круто падает, сердится.

Через час блужданья среди наваленных дико камней подошли к реке. И все — люди, собаки, олени упряжные и вольные — сгрудились на берегу. Вода неслась в узком русле, похожем на гроб. Дно и бока русла были густо утыканы темными камнями. Вода бесновалась среди них вся в завитках, водоворотах, быстро скачущих гребнях и всплесках, вся одетая белой, клочковатой пеной. Родная сестра диких северных буранов. Тут шла вечная шумная битва между водой и камнем. Вода старалась все камни, какие были на ее пути, сбросить с высоты в низину, расшвырять по сторонам, а камни старались задержать воду, вечно бунтующий поток обратить в покорное, дремотное озеро.

Люди, олени, собаки притихли, присмирели. Все чувствовали, что их мелкие дела — болтовня, беготня, лай — неуместны перед грозной битвой воюющей природы.

Коляну случалось переходить эту реку. Вот и знакомые скалы, где начиналась переправа. Чуть пониже ее гремел падун — так в Лапландии зовут водопады. Колян решил и сам посмотреть его и показать своим пассажиркам.

От переправы к падуну вьется по камням давняя заметная тропа, у самого обрыва она разветвляется, как олений рог. Чтобы хорошо оглядеть весь падун, надо побывать на всех кончиках тропы.

Сначала остановились на береговом выступе, откуда водопад виден в лицо. Белая, вспененная река, с виду легкая, как облако, тяжко падала в большой каменный котел, в котором можно упрятать целую избу. В котле, свернувшись клубком, она быстро кружилась, вспухала и опадала, прыгала высокими острыми всплесками, передвигала что-то громоздкое и громко трубила, гремела, рычала, вздыхала. Из глубины котла летел вверх мелкий густой дождь, образуя над водопадом шапку радужной водяной пыли.

Затем перебрались на скалу, отломившуюся от берега. Колян сказал, что тут надо лечь и сильно высунуть голову над рекой.

— Вот так, — и первый проделал это.

Катерина Павловна отказалась изловчаться, начала отговаривать и Ксандру:

— Закружится голова — упадешь.

— А ты подержи меня за ноги. — Ксандра легла, высунулась, потом вдруг закричала: — Мама, мама, отпусти ноги! — И, уже изрядно погодя, добавила: — Отпусти немножко.

А Катерина Павловна от неожиданности чуть было не выпустила их совсем.

Лежа на скале, Ксандра рассказывала:

— Под скалой есть карманчик, и в нем озеро. Вода зеленая-зеленая, и плавают рыбки. Красивые-красивые…

— Выдумываешь, — оборвала ее мать. — Какие могут быть рыбки в таком бучиле!

— Они не в бучиле, а в карманчике. У них тихо. Ну, погляди сама!

— Чтобы ради выдуманных рыбок самой нырнуть в водопад… нет. Я еще не сошла с ума. И тебе довольно, нагляделась. Закружится голова, и… — Мать сильно потянула девочку. — Довольно, довольно!..

Колян подтвердил, что Ксандра говорит правду. В самый большой разлив вода поднимается до карманчика, и когда спадет, в нем остается озерко.

— Вода — ладно. А рыба откуда? — все еще сомневалась Катерина Павловна.

— Приходит с водой.

— В такую страсть?

— Наша рыба ничего не боится. Она такая смелая, такая сильная, о-о!.. Потом покажу, — пообещал Колян.

Перешли на новое место, откуда можно швырять в падун камни. Ломовой извозчик природы, древний ледник будто предусмотрел, что людям понравится такая забава, и навозил к водопаду множество разных валунов. Выбрав посильные, Колян и Ксандра швырнули их в падун. Валунчики не вызвали заметного всплеска и звука.

— Малы. Придется бросить всей артелью. — Колян начал выбирать валун побольше.

— Не надо, — решила остановить его Катерина Павловна. — Все будут кидать — совсем забросают котел. Погибнет такая красота.

— Лучше станет. Надо бросать.

И Колян начал рассказывать, что происходит в котле водопада, когда попадает в него валун.

— Водоворот гоняет его с места на место, колотит, елозит по дну, по стенкам, сам становится злей, красивей, а валун меньше, меньше и сходит на нет. Котлу от этого нет никакого вреда.

— Уговорил, можете забавиться, — согласилась Катерина Павловна и даже помогла катить валун. Этот упал с громким каменным стуком и выбрызнул из котла высокий фонтан воды и пены.

Вернулись к оленям. Ксандра глядела на водопад. Все было в нем красиво, но особенно удивительно, что, с виду облачно-легкий, будто волна пуха, он ревет как гром, вечный, непрерывный гром. Катерина Павловна озабоченно стояла у реки: где переходить ее?

— Здесь. — Колян сунул хорей в реку, где была переправа, потопленная высокой вешней водой, и река на ней, гривастая больше, чем в других местах, прыгала, пенилась, злилась особенно яро.

— Да что ты?! — всполошилась Катерина Павловна. — Вон сколько мест потише.

— Потише да поглубже. Там обман, и здесь обман. Там плохой обман, здесь хороший. Река — она хитрая. Гляди!

Прощупывая глубину хореем, Колян осторожно ступил на переправу. Вода хоть и бросалась яро, но была невысокая и бесилась, кипела она оттого, что мелкая, что сильно чувствовала близкое, щербатое дно. Глубокая же не чувствует дна — и спокойна. Переправа оказалась к хорошем виде, лишь в нескольких местах хорей нащупал неширокие пробоины. Беда невелика — их можно забросать валунами.

Еще раз, обратно, Колян прошел переправу и начал собирать валуны. Но Катерина Павловна не могла успокоиться и требовала промерять все новые и новые места. Пришлось снова лезть в воду. Что поделаешь: он — только ямщик, а хозяйка — она. Сунув хорей в разные места, Колян наконец доказал, что где тише, там и глубже.

— Странно, — бормотала Катерина Павловна.

— Реку знать надо, — ворчал Колян, начавший сердиться. — Я говорю, она любит делать обман: где мелко — пугает, где глубоко — манит.

Долго собирали и подносили к реке валуны, потом Колян забрасывал ими пробоины в переправе. Камень — не пух, и все до того замотались с валунами, что начали спотыкаться и на ровном месте.

— Давайте-ка отдохнем, поедим. Коляну надо подсушиться, — заговорила Катерина Павловна. — И переправимся с новыми силами легче.

— Ничего не надо, — твердо сказал Колян. — Все потом, за рекой.

— Ты же весь промок, начерпал полные тоборки.

— Не первый раз, мы всегда в воде.

— Вот и плохо.

Колян уже подметил, что Катерина Павловна упрямая, любит спрашивать, зачем да почему, а делать по-своему, и решил действовать тоже упрямо, но без лишних слов.

— Садись на передние санки! — сказал он ей.

К нему подскочила Ксандра:

— Я хочу первая.

— Ты все-таки решил ехать без отдыха, — не унималась Катерина Павловна. — Не понимаю почему.

— Я должна опробовать переправу, — настаивала Ксандра. — Не беда, если и выкупаюсь. А маме нельзя.

— Почему отдыхать обязательно на том берегу? Надо советоваться. Ты не один едешь. Нехорошо упрямиться, — выговаривала Катерина Павловна.

Выслушав все терпеливо, молча, Колян повторил:

— Садись на передние санки! — и повел упряжку.

Катерина Павловна подчинилась. Перед тем как ступить на переправу, Колян достал из кармана кусок хлеба и бросил в реку.

— А это зачем? — спросила Ксандра.

— Потом скажу.

Когда олени зашли в воду, Колян пустил их вольно, а сам, отбежав назад, принялся подталкивать санки. Боясь шумной, бурной воды, олени шли быстро. На неровностях переправы санки сильно шатались.

— Держись, Картина Павловна, держись! — кричал Колян.

Валуны, из которых была сделана переправа, лежали не плотно, иногда олени попадали ногами в промежутки, утопали по шею и делали отчаянные рывки. Все время Катерина Павловна чувствовала, что нарта, будто живой зверь, старается сбросить ее, ускользает.

Но вот и берег. Колян оглядел его, нашел среди белой ягельной поляны небольшой круг темной, голой земли, на нем четыре плоских закоптелых камня — дорожный очаг — и сказал Катерине Павловне, чтобы набрала дров, разводила огонь, варила обед, кипятила чай. За этим он и переправил ее первой.

Затем Колян начал перегонять стадо. Олени упирались, особенно маленькие оленята, еще не видавшие такой бурной воды. Но Колян приказал собакам, и они, бешено лая, с ощеренными зубами, так налетели на оленей, что, казалось, вот-вот перекусают всех. Загнав стадо в реку, лайки поплыли следом за ним. Хилым и малым они придавали силы, робким — смелости.

Осталось переправить вторые санки.

— Я переберусь пешком, — сказала Ксандра.

Колян молча отошел в сторону, сел на камень.

— Ты чего? — спросила она.

— Буду ждать, когда ты сядешь на санки.

— Напрасно, не дождешься. — Она быстро повернулась, взмахнув косами, как лиса хвостом, и пошла к водопаду.

Шла и оглядывалась, что делает Колян. Он продолжал сидеть.

На другом берегу уже дымил костер, а Колян и Ксандра все не хотели сдаваться.

— Вы скоро? — крикнула встревоженная Катерина Павловна. — Скорей! Упряжные олени рвутся за стадом в тундру, я не знаю, что с ними делать.

— Да вот Колян… — отозвалась Ксандра. Ей так хотелось перейти бурную реку, именно перейти, а не переехать.

— А ты чего бродишь? Садись!

Пришлось Ксандре взобраться на санки.

— Сам ходит, а мне нельзя, — обидчиво сказала она, будто сама себе, но так, что Колян слышал.

— Зачем мочить четыре ноги, когда можно две, — сказал он с укором.

— Не жалей: не твои.

— Ты потонешь. Река собьет тебя.

— Зря пугаешь, не боюсь. Я тоже умею переставлять ноги. — Она видела, как переходил реку Колян, и ей показалось, что это легко, просто, может всякий.

Вторые санки, скользившие сперва без задержки, вдруг споткнулись. Колян перебежал от задка к передку устранить препятствие, скорее всего, думал он, убрать один-два валунчика, торчавшие повыше других. Но помеха оказалась хуже — знать, олени первой упряжки раздвинули ногами валуны, а река воспользовалась этим и снова сделала пробоину. Теперь надо действовать ловко и дружно — ему приподнять ненадолго передок, а оленям и это время дернуть санки.

Заметив, что Колян схватился за передок, Ксандра как мяч скатилась с воза в реку и уперлась руками в задок. Она действовала совершенно правильно и честно, по товарищески. В такой момент восседать на санках — стыд и позор.

Вот санки качнулись, передок приподнялся, Колян крикнул на оленей, они дернули, Ксандра толкнула воз сзади, и он перескочил через пробоину. Но девочка забыла, что ей тоже надо перескочить, и ухнула обеими ногами в пробоину, а руки потеряли воз. Река с двойной, и может, и еще с большей яростью набросилась на нее. Никто не мерял этого, только известно, что чем больше препятствие, тем сильней бьет по нему река.

Ослепленная и оглушенная Ксандра очутилась ниже переправы, а река свирепо толкала ее ближе и ближе и водопаду.

Колян и Катерина Павловна ничего этого не видели: она удерживала первую упряжку, он вел за собой вторую. Ксандра начала кричать:

— Помогите-е! Тону-у!..

И тогда не сразу заметили ее среди камней, всплесков воды и клочьев пены. Увидев, Катерина Павловна закричала:

— Сашу несет в падун! Саша тонет!

Схватив аркан для ловли оленей, который всегда держал поблизости, Колян бросил его Ксандре, а лишь она поймала его, и сам бросился в реку. Перебирая аркан руками, они постепенно сходились. Катерина Павловна металась по берегу, не смея кинуться в реку, и плакала.

Ксандра и Колян наконец сблизились, схватились за руки и вскоре выбрались на берег. Выбралась и вторая упряжка. Катерина Павловна, разбросав как придется воз, навалила перед дочерью груду всякой одежды. Колян ушел со своим узлом в кустарник.

Разделись, вытерлись, надели сухое и сошлись у костра.

— Надо бегать, — сказал Колян.

— А не лучше ли сидеть у огня? — заметила Катерина Павловна.

— Бегать, бегать! Свое тепло лучше греет.

Тут совсем неожиданно для Коляна, к его великому удивлению, упрямая русская учительница согласилась с ним без спора. В те несколько минут, когда тонула дочь, она убедилась, что маленький проводник во многом гораздо опытней, чем она. Ей не пришло бы в голову спасать утопающую арканом, она, конечно, кинулась бы хватать руками и могла утопить дочь, утонуть сама. Если бы сделали привал до перехода через реку, после перехода пришлось бы делать второй: переодеться, обсушиться. Весь день ушел бы на привалы.

— Наш народ часто купается так. В дороге, на охоте, на рыбалке то снег, то вода. Ксандра, лови меня! — И Колян побежал. — Лови, лови! Самое хорошее лекарство.

Она побежала, быстро догнала его, затем он гонялся за ней. Она, более рослая, оказалась ходчей его, коротенького. Пришлось Коляну чаще ловить, чем убегать. Так они разыграли в первый раз любимую игру молодых лопарей «ирвас ловит важенку».

16

Во время игры Колян то и дело спрашивал Ксандру, что она чувствует:

— Тепло, холодно?

Каждый раз она отвечала по-новому:

— Еще мерзну… Согреваюсь… Тепло, немножко только ногам холодно… Ух, жарко, всей жарко, начинаю потеть!

— Это нельзя. Потеть будешь потом.

— У тебя все: там да потом, — упрекнула его Ксандра. — Скучный, как старик.

— Станешь стариком, поседеешь, когда везешь такую бойкую девчонку. Столько забот с ней. Беги к матери, пей чай и ложись в мешок! Потеть надо в тепле.

— Тоже доктор… — Ксандра фыркнула, но все-таки побежала к костру.

Колян шел тихонько, чтобы не вспотеть сильно. Ему лежать, болеть нельзя: надо распрягать оленей, ставить куваксу, потом убирать ее, снова запрягать… Ой сколько! И приходится все делать на ветру. Потеть опасно, лучше держать в теле умеренное тепло. По пути завернул упряжных оленей, ушедших от костра искать ягель.

Ксандра уже напилась чаю и лежала в спальном мешке из оленьего меха невдалеке от огня. Не закрытым оставалось только лицо. На лбу у нее лежала рука матери, сидевшей рядом на камушке.

— Что случилось? — спросил Колян, встревоженный этой больничной картиной.

— Мама ждет, когда я заболею, — ответила Ксандра, рассмеявшись. — Говорю: не томись зря, не дождешься.

— Верно, не заболеет. Она теперь настоящая лопка стала.

— Когда же это, как? — спросили мать и дочь в один голос.

— А в реке-то в нашей крестилась. Лопки каждый год крестятся так не один раз — и живут. Наша вода здоровая.

— Ты шутишь? — спросила Катерина Павловна. — Вряд ли ледяная вода может быть здоровой.

— Мы пьем, купаемся, ходим, рыбачим, тонем.

— И болеете, конечно, простужаетесь?

— Бывает.

— Как лечитесь от простуды?

— Всяко. У нас говорят: «Работа лечит, постель калечит». И работливый снова идет охотиться, рыбачить, а лентяй лезет в постель.

— Значит, я, по-твоему, лентяйка. Я не хотела в мешок, ты сам гнал, — зашумела Ксандра и полезла из мешка.

— Лежи, лежи. У нас и так говорят: «Постель лечит, а дорога калечит». Что лучше, не знаю, — успокоил девчонку Колян.

Катерина Павловна огляделась: нигде ни поселочка, ни костерка.

— Может, нам вернуться в Хибины? Вдруг Ксандра заболеет — что сделаешь в этой пустыне?! — Катерине Павловне казалось, что девочка уже заболела, у нее жар.

Сама Ксандра не хотела возвращаться, ей нравилось в дороге. Пусть труднопроходимые каменные завалы, топкие, моховые болота, везде знобкая снеговая вода, сбегающая с гор, зато как интересно: скачущая по горе белая река, водопад, переправа, тысячи валунов, в которых «окаменело» что-нибудь живое, осмысленное. В родных местах нет ничего подобного. Колян сразу вместе, в одном лице и ребенок и старик. И даже крещенье, которое чуть-чуть не стоило ей жизни, было интересно. Все будило в ней что-то спавшее до сих пор, новое.

«Вот будет что порассказать подружкам. Не поверят, скажут: насочиняла. Тогда я скажу: давайте сочинять на спор, кто лучше! Они будут фантазировать, я говорить правду, и они определенно сядут в лужу».

Колян тоже не хотел возвращаться: со всем оленьим стадом нельзя, оставить же его в тундре, вернуться только с упряжками — стадо убредет неведомо куда, не найдешь. Коляну не стоит и думать о возврате в Хибины.

Он решил сделать большой привал. За это время Ксандра либо захворает, либо нет, и станет видно, куда ехать.

— Сколько же мы проехали? — спросила Катерина Павловна.

Колян не знал: ехали немеряным бездорожьем, и сказал наугад, по тому, как устали ноги.

— Верст десять — двенадцать.

— Только!.. — удивилась Катерина Павловна. — А мне казалось, не меньше тридцати. Ну и версточки у вас!

И огорчилась: «Когда же мы приедем в Моховое!» И порадовалась: «Если надо будет обратно в Хибины, я потребую, чтобы Колян оставил стадо, и тогда он отомчит быстро».

«С чего начать? — задумался Колян. — Распрячь оленей и отпустить на ягель? Поискать другое место для привала?» Сначала он выбрал место для малой остановки. Теперь, для большой, оно не годится: ягель кругом сильно выбит, сухие дрова широко собраны.

Место для всякого большого привала, для дневки, ночевки, — важное дело. Нужно, чтобы рядом был хороший ягель, сухие дрова и питьевая вода. Лучший разведчик ягеля — олень. Колян пригляделся: где бродит стадо? И пошел к нему вниз по реке, за водопад. Вскоре отыскался большой холм, весь заросший ягелем. Ягель — белый с голубовато лунным отливом, и холм казался снежной головой среди зеленой весенней поляны, странной причудой зимы. Поблизости были и дрова и вода.

Чтобы не остужать, Ксандру перенесли на санки в спальном мешке, как истую больную, затем переехали все на холм. Ксандра чувствовала себя вполне-вполне здоровой и совсем не хотела «болеть» в угоду матери. Она, правда, не решалась сбросить спальный мешок, но так высунула голову, раскинула на ягельник обе руки, что мать ужаснулась:

— Получишь воспаление легких! Менингит. Ревматизм. Закрывайся немедля!

— Полезай в мешок вся! — сказал Колян. — Нельзя болеть. Дорога.

Ксандра послушно укрылась с головой, оставила только щелку для глаз. «Но спальный мешок — не дом. Надо понадежней спрятать Ксандру, надо сгородить куваксу», — решил Колян и попросил Катерину Павловну:

— Помогай маленько!

Максим, большой, заботливый хозяин, дал Коляну все снаряжение, необходимое в дальней дороге. Оставалось только брать его из санок. Поставили конусом сухие легкие шесты, связали их вершинками, на этот остов натянули парусиновый полог. Самый верх конуса сделали открытым. Туда пойдет дым от костра. Кувакса готова.

Потом Катерина Павловна собирала дрова. Колян тем временем выдрал в куваксе ягель, выдрал начисто, до черной земли. Когда он сух, ягель горит, как порох, и, если оставить его вблизи огня, можно спалить куваксу, санки, самого себя, Ксандру… И еще сделать пожар на всю Лапландию.

Посреди куваксы уложил круглый поясок из небольших камней — очаг. Холодный земляной пол вокруг него застлал оленьими шкурами. В очаге по сушняку все выше, шире, жарче разбегается огонь. Ксандру можно переносить в куваксу.

— Переносить? Я слышать не хочу этого. Вы что решили сделать из меня: инвалидку, лентяйку? — Она выползает из мешка, переходит с ним в куваксу, снова заползает и ложится лицом ко входу, чтобы видеть горы, реку, водопад, видеть, что делает Колян, и переговариваться с ним.

— Улеглась на самый сквозняк, — ворчит Катерина Павловна и закрывает пологом вход.

— Открой! Не откроешь — я встану, — угрожает Ксандра. — Я здорова и лежу только в угоду тебе.

Вход открывается.

Колян снимает с оленей сбрую, гладит их, извиняется, что задержал в упряжке:

— Не сердитесь! Я немножко виноват: не привязал дурную девчонку к санкам. А больше виновата она: залезла в реку и не глядит под ноги. Вот теперь таскаем ее, как мешок. Из-за нее вам пришлось ждать.

Хорошо, что Ксандра еще не понимает этого. Ой что было бы! Но скоро будь осторожен с ней: она уже знает немало лопарских слов.

Олени свободны и большими, быстрыми прыжками убегают в лес — так называет Колян низенький полярный кустарник, скрывающий оленя только до головы. Над ним плавает другой лес — рога пасущегося стада.

— Колян, отдохни! — кричит Ксандра.

— Потом.

— Опять «потом». Тебя и звать надо Потомом. Так и буду.

— Как хочешь.

Сухой, тонкий кустарник сгорал невыносимо быстро. Катерина Павловна притащила три вязанки, и опять надо идти.

— Я принесу. Ты готовь обед, — сказал Колян. — Есть хочу — умереть можно.

Есть хотели все: с той поры, как выехали из Хибин, во рту не было ни крошки. А времени прошло семь часов.

Возле огня на плоские камешки Катерина Павловна поставила котелок варить уху из свежих окуней, купленных в Хибинах, и чайник с водой.

Колян таскал дрова. И так маленький, он еще сильно нагибался, и большие костристые вязанки совсем закрывали его, и было похоже, что они самостоятельно, без носильщика, взбираются на бугор.

— Мама, это невозможно, — сказала вдруг Ксандра и начала выползать из мешка.

— Что невозможно?

— Колян весь день не присядет, а я лежу как валун. Я встаю.

— Не выдумывай. Не то завтра же верну в Хибины, — пригрозила мать.

— Тогда усади Коляна! Я не могу видеть, как он надрывается, мне стыдно.

Тут поспел обед, и Колян сам прекратил работу.

— Иди мой руки и за стол! — сказала ему Катерина Павловна.

Он побежал к реке и быстро вернулся обратно.

— Мыл? С мылом?

— У меня нет мыла.

— А вытирал чем?

Колян еще раз вытер руки о свои штаны.

— Это никуда не годится. — Катерина Павловна подала кусок мыла и полотенце. — Беги мой снова, как следует! Намыливай два раза!

«Стол» — маленькую белую скатерку — она расстелила на полу так, чтобы Ксандра могла доставать все сама. Выставила эмалированные дорожные тарелки и кружки, положила столовые и чайные ложки. Катерина Павловна была обстоятельная хозяйка.

Как только Колян сел к «столу», рядом с ним расселись собаки. Он тут же, не начиная есть, дал им по кусочку хлеба.

— Это что? Пошли вон, нахалки! — зашумела Катерина Павловна.

Но собаки будто и не слышали ее.

— Гони их, Колян!

— Нельзя гнать, надо кормить. Они пришли обедать.

И в своем доме, и всюду-всюду, где приходилось бывать ему, Колян видел, что лопарские собаки живут заодно, тесно с хозяевами. Вместе пасут оленей, вместе охотятся, сидят рядом у костра, будь он на воле или в доме, часто спят вместе. И едят вместе. И разговаривают лопари с собаками точно так, как с людьми. Собаки для лопаря — вторые дети.

— Если хотят есть — покорми. Но не за столом, не с нами, а там, там… — Катерина Павловна распахнула парусиновую дверь куваксы.

— Они будут сердиться, — огорченно сказал Колян.

— Если ты не прогонишь собак от стола, мы тоже рассердимся. Отгони хоть немножко.

— Все равно будут сердиться.

— По-твоему, обязательно есть вместе?

— Да. Сам ешь и других корми. Вот наш закон.

— Кого других?

— Много. Разных.

— Я видела, ты бросил в речку хлеб. Тоже кормить кого-то? — спросила Ксандра.

— Дал хозяину реки пообедать. Не дашь, он скажет: «Сам ест, а мне не дает» — и шибко рассердится. Может утопить.

— А кто этот хозяин? Человек, рыба, зверь?

Колян рассказал, что у каждой реки, у всякого озера есть свой хозяин — дух-водяник. Эти духи живут иногда в воде, иногда в камнях над водой. С ними надо обходиться по-хорошему: угощать их, просить, чтобы не разводили волну, не скупились на рыбу. Не угодишь — не дадут ни единой рыбки, поднимут большую волну, могут утопить. У лесов свой хозяин — дух-лесовик. Этого тоже надо ублажать. Рассердишь — он не даст никакой удачи: не убьешь ни зверя, ни птицы, растеряешь оленей и сам заблудишься так, что не выйдешь.

— У нас тоже есть и водяной, и леший, и еще домовой, — сообщила Коляну Ксандра.

— У нас они в сказках, — поправила ее Катерина Павловна.

— Ой, не говори, мамочка! Как еще верят в них! Я сама сколько раз слыхала на улице, на базаре: «Пошли в лес по ягоды, а там привязался леший и водил, водил… Еле вышли». И еще верят, что гром и молнию посылает Илья-пророк.

— К сожалению, есть такие, — согласилась Катерина Павловна.

— Может, и я оттого тонула, что на меня рассердился водяник. Да, Колян? — спросила Ксандра, посмеиваясь.

Он в ответ только поглядел мрачно: про такое, как водяник, лесовик, нельзя говорить со смехом — это опасно. Духи могут наказать.

— Уж не собираешься ли ты, доченька, перейти в языческую веру? — сказала придирчиво мать. — Это же язычество, нагольное язычество. Сплошное невежество.

— Зато как интересно! В сто раз интересней «вежества»… Колян, расскажи еще! — пристала Ксандра.

— Дай парню поесть. Обед стынет. И как же будем с собаками? — повернула разговор Катерина Павловна.

Колян взял тарелку с ухой, кусок хлеба, свистнул собакам и полез из куваксы на волю.

— Вернись! — требовательно сказала Катерина Павловна, будто командовала солдату.

Парень вернулся. Катерина Павловна прочитала ему «лекцию», как определила ее речь Ксандра, о глистах и прочей нечисти, которую распространяют собаки. «Лекция» не испугала Коляна, он и не подумал отстраняться от собак, обижать их. Но не хотел обижать и Ксандру с матерью. Трудное положение.

— Можно сделать середка на половинке? — спросил он.

— Как это?

Он сел чуть поодаль от «стола» и собак переманил к себе; получилось и немножко врозь и немножко вместе. Так и обедали. Когда дошла очередь до чая, Колян унес первую кружку к реке и выплеснул в нее как угощение водянику.

— Вот это совсем уж напрасно. Зачем ему чай, у него питья целая река, — сказала, смеясь, Катерина Павловна.

Колян отозвался:

— А ты зачем пьешь чай? У тебя рядом тоже целая река и еще близко озеро.

И на ходу и на отдыхе он то и дело поглядывал в сторону Хибин, откуда ждал погоню. Пока ничего подозрительного там не было.

17

После обеда Колян снова взялся за топор и веревку, которой увязывал дрова. Катерина Павловна пробовала остановить его:

— Дров довольно. Можно отдохнуть.

— Скоро сгорят, будет холодно, — предупредил Колян.

— Холодно при таком-то солнце! — удивилась Ксандра. — И ты стал пугать меня вроде моей мамочки: холодно, ветрено, простудишься.

— Верно говорю: будет холодно, — повторил Колян. — Это солнце обманное — светит сильно, а греет плохо.

— Все у тебя и даже солнце чудное. Как же оно обманывает?

— Скоро увидишь сама. — Колян повернулся к Катерине Павловне. — Надо все время держать огонь либо идти дальше. Выбирай!

Катерина Павловна не решалась сделать выбор: и гонять еще парня за дровами и не дать вылежаться дочери было одинаково нехорошо. Тогда Ксандра начала выползать из мешка, чтобы идти за дровами.

— Не надо. Лежи. Я принесу сегодня, а ты — потом. И не смейся: хорошо, когда есть потом. — И Колян ушел.

В надежде, что потом за все расплатятся с ним, путешественницы спокойно легли спать.

— Мама, с тобой можно поговорить? — спросила Ксандра.

— Тебе надо спать. Столько были в дороге, затем это купанье…

— Я немножко.

— Ну говори!

— Прошу тебя, будь помягче с Коляном.

— Как это?

— Не вываливай на него все сразу: и невежество, и язычество, и глистов.

— Я не могу оставить парнишку таким заброшенным, темным. Я — учительница, тебе пора понимать это: учи-тель-ни-ца! Я обязана.

— Но не будь надоедливой.

— Я лучше знаю, как мне быть.

— Боюсь, что оттолкнешь Коляна. Он обидится, замолчит. Я хочу дружить с ним. И ты не отпугивай его строгостью, ученостью.

— Дружи. А я буду учить, буду и его и тебя. Но забывай, что я — мать.

— И еще учительница. Самая непобедимая комбинация, — проворчала Ксандра и спряталась вся, с головой, в спальный мешок. Она давно знала, что тут ей не переспорить, и решила замолчать, пока не дошло до большого раздора.

Заснули. Коляна тоже одолевал сон, но доля ямщика совсем другая, чем у пассажиров. Вот сейчас ему надо и таскать дрова, и «подкармливать» огонь. А «лес» ростом с полчеловека и не толще хлыста; в нем не найдешь корягу, которой хватило бы на весь сон.

Натаскав достаточно хвороста, дальше Колян решил сделать хитро: сразу и спать, и огонь поддерживать, и еще поглядывать, не идет ли погоня. Он поймал ездового оленя, привязал веревкой к своей ноге и заснул у входа в куваксу. Пока на длину веревки был ягель, олень не беспокоил Коляна, но кончился ягель, и олень начал дергать веревку. Колян очнулся, глянул в сторону Хибин, затем припустил оленю веревки, подбросил в костер дровишек и снова заснул. Через некоторое время олень-будильник опять сработал, и Колян еще добавил ему веревки, а в костер дровишек.

Ксандра проснулась раньше матери и выползла из куваксы. Увидев спящего Коляна, подивилась: кто, зачем привязал к нему оленя? Кругом не было ни единой человеческой души. Подшутили, знать, прохожие. Разбудить Коляна было жалко, отпустить оленя поопасилась: он, возможно, нужен Коляну, и перевязала веревку к своей ноге. Пусть бедняжка Колян поспит спокойно.

Олень, заметив Ксандру, решил отойти подальше — она ему была чужим человеком — и потянул веревку. Ксандра потянула ее обратно. Это не понравилось оленю, он принялся дергать сильней. Тогда Ксандра пошла к нему с уговором: «Глупенький, миленький, ну постой! Сейчас нарву тебе ягелю». Олень понял это как погоню, резко прянул, свалил веревкой Ксандру и поволок с бугра. Она успела схватиться за веревку, сжаться в комок и катила, будто со снеговой горки. Катила и кричала:

— Ма-а-ма-а! Ко-оля-ян!..

Сначала на ее истошный крик вскочила мать и тоже закричала:

— Караул! Спасите!

Потом вскочил Колян и, схватив аркан, лежавший на санках, поверх груза, пустился за оленем. Тот уже скатил Ксандру с горки на равнину, где стало трудней волочить: все-таки не малый груз, и сбавил прыти. Колян и заарканил его там. Когда подбежал к девочке, она лежала на боку, скрючившись. Он схватил ее за руки, начал поднимать. Тут появилась Катерина Павловна и бросилась обнимать ее, рыдая:

— Убили доченьку, убили. Единственную, солнышко мое!..

— Мама, не разводи панику! — сердито сказала дочь.

— Жива, доченька, жива… — И мать зарыдала от счастья. — Светит мое солнышко, светит…

— Мама, перестань! Терпеть не могу твои нюни! — Оттолкнув мать, Ксандра встала и с недоумением начала оглядывать себя. Когда она катилась с горки, ей казалось, что олень растреплет ее на косточки, вытрясет из нее все, а теперь даже стыдно пожаловаться. Только чуть-чуть ныла нога, за которую была привязана веревка. Одетая в толстый лыжный костюм, она прокатилась по густому, мягкому и влажному ягелю, как по перине.

— Что хоть случилось-то? — приставала к ней мать. — Олень поднял на рога?

— Нет, пока не удостоилась такого счастья. Да не все ли тебе равно. Цела доченька, и будь довольна, — отговаривалась Ксандра.

Но мать по словцу все же вытянула из нее правду.

— Привязала себя к оленю? — Катерина Павловна и дивилась, и смеялась, и сердилась: — Вот дурища-то! Зачем это?

— Сперва привязался Колян. А мне стало интересно: что из этого может получиться?

— Поняла?

— Ничегошеньки. Колян, ты зачем привязывался к оленю?

— Сразу делать четыре дела: спать, держать огонь, пасти оленя и видеть сон, что я — не человек, а сани, не надо бегать самому, везде таскает меня олень. Хорошо, легко жить.

— Вот выдумщик! — Ксандра прыснула, но тут же оборвала смех: из смешного выглянула трудная жизнь маленького проводника. — И так все время, пока мы дрыхли? — спросила она.

Колян смолчал. Он не привык и даже не умел жаловаться; все, что сваливалось на него, нес терпеливо, как и весь его народ, как истый сын суровой, неустроенной земли. Он не знал иной, легкой жизни, и своя казалась ему единственно, возможной, и хоть и трудной, но милой и счастливой.

— Но больше этого не будет. Я здорова. Мама, слышишь, больше я не лежу ни минутки в угоду тебе. Колян, что делают ваши девушки?

— Не рано ли, доченька, разошлась? — заметила мать.

— Я буду жить, как лапландские девушки. Колян, рассказывай, что делала бы сейчас твоя сестра!

— Костер. Чай. Все делала бы. Наши девушки все могут: добывать зверя, рыбу, варить, шить… У нас хорошие девушки.

— Вот и говори мне, что делать. Я — не пассажир, не барыня, а как сестра тебе. Условились?

— Как хочешь.

Решили вскипятить чай. Ксандра ушла к реке за водой, Колян — рубить, ломать, носить кустарник для очага. Топливо — мука лопаря. Иногда его мало, приходится искать; оно почти всегда сырое: летом поливают дожди, зимой заваливает глубоким снегом. И лопарь, едет ли на оленях, идет ли пешком, непременно берет в дорогу сухую растопку.

— Здорова, говоришь? — Колян спросил Ксандру за чаем.

— Вполне.

— Можешь ехать?

— Когда угодно. Хоть сейчас.

После чая Колян пошел ловить упряжных оленей. Ксандре сказал: если она хочет быть, как лапландская девушка, пусть разберет и уложит на санки куваксу.

— А я хочу ловить оленей.

— Тоже дело.

— А ты, мамочка, уберешь куваксу?

— Ладно уж. Иди, только не попадайся оленям на рога!

Увидев Коляна с арканом в руке, лайки мгновенно поняли, что нужно делать, и, не ожидая команды, кинулись к стаду. Вскоре на бугор взбежал молодой испуганный олень, за ним — парочка, дальше пошли валом и сгрудились все неподалеку от куваксы.

— Какой, который катал меня? — спросила Коляна Ксандра.

— Скоро забыла, — посмеялся Колян.

— Олени-то все одинаковы, как комары, как солдаты.

— Пойдем, покажу. Хорошо катал. Надо сказать ему спасибо.

— Я боюсь. У них вон какие рожищи… — Ксандра попятилась.

И один олень грозен, страшен своими рогами, а тут большое стадо, плотно сгрудившееся. Если один поддаст рогами — упадешь на другие, а там еще и еще… Она представила эту картину и зажмурилась в страхе.

— Иди, не трусь, олешки умные. — Колян взял ее за руку и повел.

Со стороны казалось, что не протиснешься, так густо были рога и рога, но, едва подступили к стаду, олени начали пугливо сторониться и, куда бы не повернули Ксандра с Коляном, им освобождали широкий проход.

Хоть и давно, тысячи лет, живет олень рядом с человеком, служит ему, но все еще осторожный, недоверчивый, полудикий зверь. Редкие олени берут что-либо, даже лакомство, из рук человека, еще реже такие, что позволяют без сопротивления прикоснуться к себе, надеть сбрую. Полного приручения не выходит потому, что домашние олени до сих пор во многом живут как дикие: пасут их только зимой, летом они бродят совсем без присмотра, запрягают не часто, посменно, еду и питье они всегда добывают сами первобытным способом.

Олень, которого искали, напуганный недавним приключением, упрямо забивался в гущу стада. Ксандра наконец отступилась от него. Тогда Колян подвел ее к паре белым-белых оленей — ирвасу и важенке. Ирваса звали Лебедем, важенку — Лебедушкой.

— Мама, иди к нам — крикнула Ксандра. — Здесь такие хорошие олени. Иди! Они смирные, ничего не сделают.

Уверенная заранее, что назревает новая беда, Катерина Павловна тотчас явилась.

— О Господи, когда же кончится моя мука?! — взмолилась она. — Давно ли трепал ее олень, и опять залезла в самые рога! Да что с тобой? Дома была как надо. А здесь уже который раз суешься прямо на смерть. Ох, несдобровать тебе, девка!

— Я не виновата, не виновата, — твердила Ксандра.

— А кто же?

— Дома не было ни реки такой, ни оленей.

— Олени, река виноваты? Хитро придумано.

С большим трудом Колян успокоил Катерину Павловну, что в весеннее время олени сами боятся всего: рога-то у них молодые, болючие. Олень только и думает, чтобы никого-ничего не задеть ими.

Ксандра спросила Коляна, можно ли погладить Лебедушку.

— Нет, рано. Погладишь потом, когда привыкнет к тебе.

— Ах, эти «потом»!..

Чисто-белые олени редки. Лопари считают их особыми созданиями, более благородными, чем олени других мастей, и связывают с ними всякие дивеса. И солнце, и луна — жена солнца, и звезды — их дети, и богатыри, и мудрецы — все ездят на белых оленях. Такой олень считается самым дорогим подарком.

Колян мысленно поставил Лебедя с Лебедушкой в одну упряжку, а Ксандру посадил в санки, получилось — лучше не придумаешь, и сказал:

— Дарю.

— Мне?! — изумилась, даже испугалась Ксандра. — Я не возьму. Они ж не твои. Нельзя дарить чужое. У нас не дарят.

— Мои. Максим обещал мне за работу десять оленей. Любых, какие понравятся.

— И ты решил взять самых красивых — это нехорошо, — упрекнула Коляна Ксандра.

— Я не себе, — отвел он упрек.

— Значит, мне. Тогда тем более не возьму. С какой стати ты, сам пеший, нищий, будешь дарить мне. Нет, нет! — Ксандра сердито замахала руками. — Не возьму. Больше не выдумывай таких глупостей!

— Да, да. Это ребячество, — осудила Коляна и Катерина Павловна. — Надо будет оленей, мы купим. А брать даром, снимать последнюю суму с нищего — нет, мы не такие.

Колян остался в огорчении: не увидит он Ксандру, едущую на Лебеде с Лебедушкой. А ему так хотелось этого! Это было бы так красиво!

— Ну, буду ловить.

Быстрым взмахом правой руки Колян бросил витой ременный аркан, и один из оленей почуял в молодых, еще не окостеневших рогах жгучую боль. Он подпрыгнул, рванулся. Боль стала еще сильней. Он брыкался на все лады: бил ногами, вертел башкой, падал. Но аркан крепко держал его.

Колян сперва уговаривал упрямца:

— Погляди кверху! Видишь, олени солнца работают день и ночь? А ты не хочешь поработать маленько. Тебе не стыдно?! — Затем бранил: — Ты — дурак, набитый дурак! Иди, слушайся, и будет хорошо, не больно.

В конце концов пришлось крикнуть Черную Кисточку. Она хорошо знала это дело — ловить оленей; словно мяч подскочила к рогатому упрямцу с лаем, а когда он и тут не послушался, цапнула ему такие нежные жилки, что он забыл про боль в рогах и бойко пошел за хозяином.

Восемь раз Колян бросал аркан, восемь раз уговаривал упрямцев слушаться, приводил в пример оленей, на которых ездит незакатное солнце. Но вся восьмерка не хотела запрягаться, тянуть сани, хотела идти вольно, щипать на ходу ягель, молодые листочки, нежную весеннюю траву. И восемь раз Черная Кисточка учила неслухов уму-разуму. Лайки Пятнаш и Найда в это время удерживали стадо, напуганное арканом. Для Ксандры тут пока не нашлось дела.

Когда трудно загнать, смирить оленя, хозяин всегда поручает это лайке, и она всегда великолепно справляется. Для оленя нет, пожалуй, никого и ничего страшней лайки, от нее он кидается в бурную, порожистую реку, в непроглядный, непроходимый северный буран, даже в лесной пожар.

Страшней лайки разве только человек с ружьем. А ведь она перед оленем всего лишь маленький комочек. Вот что значат острые зубки, беспредельная верность и храбрость. Северная, оленегонная лайка не знает страха: пошлет хозяин, и она одна кидается на медведя.

Колян запряг оленей. Катерина Павловна уложила в санки куваксу и весь прочий груз. Ксандра залила костер. Можно ехать дальше.

Но Колян не доверял чужим, неопытным женщинам и сам осмотрел всю стоянку — не позабыто ли что-нибудь, затем поворошил палкой кострище — хорошо ли залито, не притаился ли в глубине огонь…

Осторожное, умелое обращение с огнем у лопарей — важнейшее дело, прививается оно с малых лет. В Лапландии много горючего: большие заросли можжевельника, горной смолистой сосны, и особенно огнеопасны ягельники. Тушить пожары в лапландском малолюдье трудно, а они при всей осторожности все-таки возникают и оголяют громадные пространства. Их долго-долго помнят и обычно называют именами виновников, для позора им. Есть пожар «Михаил-рыбак», пожар — «русский купец», пожар «Тимошка». Этот был полвека назад, виновник Тимошка давно умер, пожарище уже заросло лесом, а память все живет.

Колян совсем не хотел, чтобы на позор ему остался пожар «Колян Данилов», и вылил на черные огарки костра еще несколько котелков воды.

— Поехали, — неопределенно, не то спрашивая, не то приказывая, сказал Колян. — Солнце вон куда уехало. Не ждет нас.

— Пошли, Колянчик, — поправила его Ксандра. — Это уж не езда, если все время без присядки топаем.

— Пусть будет «пошли», — согласился Колян.

Солнце уже уехало за полдень. Оно светило еще ярко, лучисто, но грело плохо. Временами налетал с гор знобкий, снеговой ветер, и тогда солнце совсем не грело, от него оставалась одна видимость, яркая, но холодная. Ксандра поняла, что значат слова «обманное солнце».

— А как ездит ваше, русское солнышко? — спросил Ксандру Колян.

— Солнце у вас и у нас — везде одно. И оно не ездит, а ходит, — ответила Ксандра.

— Ходит. А где ноги? Я не вижу. И куда ставит ноги — тоже не вижу.

— Нет, не ходит, а катится, как шар, как мяч. И даже не катится, а летит.

Но Колян был полон недоверия, а Ксандра не могла найти ясного убедительного объяснения, как движется солнце.

Тогда взялась объяснять Катерина Павловна:

— Саша напутала тебе. Солнце и не ходит, и не катится, и не летает, а висит.

— На чем висит? Где веревка? Я не вижу, — допытывался Колян.

— Так висит, без веревки.

— Не понимаю.

— Само собой. Оно может висеть без веревки. И кружится. А вокруг него кружится Земля, а вокруг Земли — луна.

— Все кружатся. Зачем?

— Так надо. Держатся друг за друга.

— А где руки? Я не вижу, как держатся.

— Этого нельзя видеть. Есть такая невидимая сила, которая держит и солнце, и землю, и луну, и звезды.

— Э-э… — Колян пренебрежительно замахал руками, будто отгоняя надоедливых комаров. — Твое слово непонятно. Мое лучше: солнце, луна, звезды — все ездят на оленях. Вот понятно. Вот хорошо.

— Но все это выдумка, сказка. Я как-нибудь объясню тебе правду, — пообещала Катерина Павловна. — Она интересней твоей сказки.

— И луна, как солнце, везде одна, и звезды у нас те же, какие у вас, — добавила Ксандра.

Колян думал, что в Лапландии свои солнце, луна и звезды, как свои реки, озера, горы, а в другой местности уже другие. И вдруг на тебе: одни. И снова Коляна охватило недоумение и недоверие. Он покивал на солнце и спросил:

— Сейчас в России видят его?

— Видят, как вот мы.

— И раньше мы с тобой, ты из России, я из Лапландии, глядели на одно солнце?

— Да, на одно. Глядели вместе.

— Вот это интересно. — Колян от радости похлопал ладошками. — И когда уедешь домой, будем глядеть на одно солнце. Всю жизнь так, вместе. Это хорошо.

18

После волжской ясности, сухости, теплыни лапландская погода казалась Катерине Павловне и Ксандре неуютной, слишком уж переменчивой. Только что везде сияло, сверкало: озера и реки — бесчисленными отражениями солнца; леса и кустарники — нежной весенней зеленью; горы — то голубой, то фиолетовой, то сиреневой дымкой. И вдруг заветрило, задождило, запуржило, все задернулось низкими, до самой земли мглистыми облаками. А сменился ветер северян на южак — и снова все засияло, заиграло. Надолго ли?

Хуже было с местностью: она хоть и менялась, но всегда была такая трудная для ходьбы и езды, что хуже не придумаешь. В низинах — топкие, зыбкие моховые болота. Где посуше — еловый, сосновый и березовый лес, непроходимо заваленный буреломом и упавшим сухостоем. На горах — голый камень, не за что уцепиться человеку и оленю.

Шли причудливо изломанной, изгибистой линией через моховики, кустарники, каменистые осыпи, среди беспорядочно разбросанного валунника, обходя озера, пересекая речки, ручьи. Если весь след нанести на бумагу и потом охватить одним взглядом, можно испугаться: нормальные люди не ходят так, его сделали умалишенные.

Шли, пока несли ноги; ели, когда одолевал голод; ложились спать, когда валил сон. Весь порядок, установленный Катериной Павловной для дома, здесь был сломан.

Катерина Павловна и Ксандра невольно, совсем не желая того, думали, что у них получилась неудача с проводником: либо он не знает дороги, либо блуждает нарочно. Его кормят, ему платят — прямой расчет не спешить. Чтобы не носить в душе это тяжелое подозрение, Ксандра решила объясниться и в удобный момент, когда мать была в отлучке, встала перед Коляном, уперлась глазами ему в глаза и спросила:

— Ты честно ведешь нас?

— А ты где видишь нечестное, обманное дело?

— Петляешь, кружишь, готов объехать каждый камень. Неужели нельзя прямо? У меня там умирает отец. Надо скорей.

— Я делаю самое прямо. Больше нельзя. Еще прямей — только через камни, через горы.

— А скорей?

— Сама идешь, себя и спрашивай. Я могу.

— А олени могут скорей?

— Оленей можно гнать, можно менять.

Оказывается, главная помеха — она, ей надо сделаться сильной, выносливой, быстрой.

— Отец болен. Как попал он туда? — спросил Колян.

— Сослали.

— «Сослали» — не понимаю такое слово, не слыхал.

Ксандра начала рассказывать. На слова «вдруг ночью явилась стража и увела» Колян заметил:

— Стража увела — понимаю.

— Потом осудили и отправили сюда.

— В плен?

— Не совсем в плен, а похоже.

— Что делать?

— Сидеть.

— Как сидеть?

— Жить на одном месте. Уйти, уехать нельзя, не пускают.

В Хибинах Колян узнал арест, суд, конвой, плен и скоро уяснил вполне, что такое ссылка. «Свой» плен назвал он ее в отличие от «чужого» плена.

— Отец болен, а больницы там нет. Мы везем ему разрешение уехать в больницу. Понимаешь, почему надо торопиться?

— Понимаю, все понимаю, — бормотал Колян грустно. — Свой отец помер недавно. Не попал в больницу — и помер. Я попал — и вот хожу.

— А мать где?

— Тоже умерла, давно.

— И — и никого не осталось?

— Лайка, одна лайка. — Колян не хотел рассказывать, как получилось у него с сестрой. Можно вполне считать, что ее нет.

— А Максим кто тебе?

— Сосед.

— И где же ты живешь?

— Везде.

— Совсем нет дома?

Колян вспомнил отцовскую тупу у Веселых озер, но как считать ее своей, когда появился новый хозяин — Оська, и ответил:

— Есть кувакса.

— Та, что мы возим с собой? Какой же это дом?

— Хороший, легкий, можно везде ставить.

В крайнем смятении отошла Ксандра от Коляна, тотчас увела мать в сторону и долго рассказывала ей, размахивая руками и вертя головой так, что белая коса летала над плечами. «Колян бедный, несчастный. Сколько у него горя. И сколько дела: править санками, гнать стадо, ловить и запрягать восьмерку оленей, готовить дрова… А тут еще реки, переправы… И мы, глупые. Я только и умею есть, пить готовое да книжки читать. Фу! Противна сама себе…»

После того и Катерина Павловна и Ксандра стали заметно больше помогать Коляну: пока он распрягает да запрягает оленей, они и заведут и потушат костер, поставят и уберут куваксу. А Колян, увязывая груз, оставлял, как бы нечаянно, так пришлось, на каждом возу свободный конец веревки. Катерина Павловна и Ксандра тоже как бы нечаянно, иногда хватались за эти концы и отдыхали на ходу. Всем стало легче, привалы и остановки реже, меньше, и версты словно бы короче.

Мучительно трудная для пешеходов, лапландская земля была подлинным раем для зверей, птиц, рыб. Каждый день встречались зайцы, несколько раз волки, и однажды показался сам хозяин северных дебрей — бурый, лохматый медведь. На всех озерах и озерках густо гнездились гуси, а утки прямо-таки кишели в прибрежных зарослях осоки. И никто не боялся людей, звери не убегали, а лишь отбегали немного, птицы же продолжали спокойно плавать, сидеть в гнездах. Вот за это и назвали Лапландию краем непуганых птиц. Рыба своими всплесками постоянно рябила и пенила гладь озер. Не было случая, когда бы, закинув сетку, Колян достал ее пустой. Он кормил своей рыбой и людей и собак.

Однажды он спросил Ксандру:

— Хочешь куропаточьих яиц?

— Откуда они у тебя?

— Возьмем из гнезда. Тут гнезд этих… Сделаем хорошую яичницу.

Переходили как раз такое место, где постоянно выпархивали из-под ног куропатки.

— И разорите гнездо, — сказала Катерина Павловна. — Нехорошо.

— Возьмем по одному яичку, — успокоил ее Колян.

Пустив оленей, не распрягая, покормиться, он начал раздвигать руками кустарник. Хлопая крыльями, как ладошками, вспорхнула рябенькая куропатка и не улетела далеко, а спряталась за ближайший кустик. Колян нашел гнездо, в нем лежали три пестрых яйца, взял одно, поглядел через него на солнце — было свежее — и положил в шапку. Но тут улетевшая куропатка вдруг вернулась к гнезду и начала бегать вокруг него, спотыкаясь короткими лапками о неровный, лохматый мох. Бегая, спотыкаясь, падая, она судорожно всхлапывала крыльями и пищала.

— Она ведь нас гонит, да? — спросила Ксандра.

— Да.

— Положи яйцо назад! Я не буду есть такое.

Колян сказал, что птица завтра же снесет новое яйцо.

Но Ксандра все равно требовала:

— Положи! Не то я рассержусь, не буду разговаривать с тобой. Яйцо — это же птенец, ребенок, дитенок. Возьмем — мать останется сиротой.

— Снесет другое и позабудет это.

— Но сейчас-то, видишь, как переживает.

Колян положил яйцо в гнездо. Казалось бы, куропатке можно успокоиться, она же начала изображать раненую. Пробовала улететь, но словно не могла и только взлетывала коротко и косо. Одно крыло повяло, повисло, как перебитое. Затем она неловко семенила лапками, будто уже не способная взлететь.

— Чего ей надо, чего она хлопочет? — дивилась Ксандра.

— Отманивает нас от гнезда. Она — мамка этих яичек.

— Да ведь ее саму можно схватить.

— Она и хочет этого: хватай меня, охотник, хватай, не трогай только мои яички!

— А мы с тобой хотели яичницу…

Ксандра, за ней и Колян пошли от гнезда. А куропатка мигом заняла его.

Шли уже неделю, и нигде вокруг ни поселка, ни одинокой вежи или куваксы, ни костра, ни дымка, ни единой встречи с охотником, рыбаком или прохожим человеком. Для Коляна это было нормально: он, как и всякий лопарь, весну, лето, осень проводил с одной своей семьей вдали от соседей. Надоест быть, разговаривать с родными — уйдет в лес, в горы, на озера. Там много собеседников: речки, водопады, камни, деревья. Лопари разговаривают со всем живым и мертвым, со всем миром. Надоест разговаривать — он начнет петь или помолчит. Он это тоже умеет.

А Катерине Павловне и Ксандре было тоскливо, жутко: заплутается наш проводник в горах, в камнях; побродим-побродим и вернемся ни с чем. Не случилось бы хуже того. Угораздило же нас довериться ребенку.

Ксандра больше всех вглядывалась, озиралась — не мелькнет ли где что-нибудь человечье: огонек, парус, оленья погонялка — хорей. И она первая заметила то странное, что издали показалось так: большой темный валун был окутан среди полной ясности вокруг голубым зыбким облаком.

— Дым! Дым! — закричала Ксандра, вероятно, с такой же радостью, с какой первый человек, увидевший Америку, крикнул: «Земля! Земля!»

— Горит какая-то куча, вроде угля, — определила Катерина Павловна.

— Топится вежа, — сказал Колян и начал разговаривать с костром, что дымил в веже: — Ты гори, гори, не смей потухать. Дыми сильней! — Он опасался, что огонь погаснет, дым рассеется и ему не найти далекую вежу, пока ничем иным, кроме дыма, не отличимую от валунов.

Прибавили шагу. Дымившийся валун постепенно принял облик огромного перевернутого котла с прогоревшим дном и выбитым краем. В обе дыры валил дым. Вблизи «валун» оказался действительно вежей, сложенной из мертвого, потемневшего мха.

В веже ютилась семья лопаря — хозяин, хозяйка, бабушка, дедушка, стайка ребятишек — выехавшая из поселка на рыбный промысел. Взрослые чистили около вежи только что пойманную рыбу, ребятишки играли. Один малец, годов трех-четырех, играл в охотника. В руках у него был лук с тупой, безобидной стрелой — отец нарочно сделал ему такую, а боевой конец вымазал сажей, замешенной на рыбьем жире, — и малец пускал ее в камни, в собак, в бабушку с дедушкой. Стрела, попадая в цель, оставляла на ней черное приметное пятнышко. И столько было тогда у всех радости!

Другой мальчуган, годов семи, и девочка, чуть постарше его, играли в хозяина и оленя. Подражая всем оленьим повадкам: скоку, верченью головой, храпу, девочка убегала, а мальчуган старался заарканить ее. Пойманная, она проделала все оленьи увертки: упиралась, падала, сердито хоркала. Затем мирно переменились: мальчуган стал оленем, а девочка хозяином.

— Вот и я играл так же, — сказал Колян Ксандре. — Так учился ловить оленей, стрелять. Всему учился.

— И эта девочка скоро будет арканить оленей? — спросила Ксандра.

— Скоро, уже может. Гляди, гляди!

Девочка ловким броском накинула аркан на своего двуногого оленя.

— Этого легко, этот безрогий, смирный. А настоящего, рогатого, дикого?

— Будет и такого.

— А ну, поймай меня! — И Ксандра побежала.

И, сколь ни увертывалась, девочка заарканила ее.

— А теперь буду я тебя, — загорелась Ксандра.

Но аркан в ее руках стал совсем другим: медлительным, не гибким, не метким. Ничего не добившись, только опозорившись, Ксандра отдала его ребятишкам.

— А все-таки я научусь арканить, — решила она. — Придется тебе, Колян, стать моим «оленем». Больше не на ком учиться.

— Зачем я? Вон сколько камней стоит. — Колян подал Ксандре свой аркан. — Учись, лови камни. Я начинал с них.

Сделали небольшой привал, пообедали с рыбаками, угостили их разноцветным ландрином; в ответ рыбаки подарили большую, вкусную лапландскую рыбу сиг.

В пути догнали и некоторое время ехали вместе с лопарской семьей, перебиравшейся из зимнего поселка на весеннюю рыбалку. У лопарей был тяжелый, высокий воз всякого скарба: кувакса в разобранном виде, котлы, чайники, ведра, постели… На макушке воза два меховых свертка, в которых упакованы два покряхтывающих младенца. На каменистом бездорожье воз сильно мотало. Хозяин правил оленями. Хозяйка с трепетно испуганным лицом не отрывала от воза рук и глаз, то поддерживала его, то подтыкала что-то, то улыбалась, чмокала младенцам. Она была так похожа на куропатку, у которой Колян хотел отнять яйца, вся — любовь, тревога, сторожкость.

Дул сильный ветер, хлестал то дождем, то снежной крупой.

— Куда торопятся с ними в этакую непогодь? — встревожилась за малышей Катерина Павловна. — Почему не поставят куваксу?

— Все ездили так, а живем, — успокоил ее Колян.

— Но и умирает, наверно, не мало.

Колян отозвался поговоркой, в которой отразилась вся неустойчивость, вся ненадежность лапландской погоды:

— У нас ждать — нигде не бывать, ничего не поймать.

Пришли в поселок Ловозеро.

— Здесь — половинка пути, — сказал Колян.

— Впереди, стало быть, еще столько же удовольствий, — горько сказала Катерина Павловна. — Да-а, обрадовал.

Здесь решили сделать дневку. Погода, казалось, сознательно и старательно благоволила путникам: было тепло, солнечно, не дождило, не пуржило, не ветрило. Остановились под боком у села на травянистом берегу реки. Не городя куваксы, открытым способом развели костер, сварили уху, позавтракали. Затем Колян пошел в церковь отпевать землю с могилы отца. Катерина Павловна принялась чистить закопченные котелок и чайник. Ксандра считала это дело бесполезным: снова закоптятся, и привязалась к Коляну.

Поселок был изрядный, но весь будто пришибленный и разбрызганный. Избы низенькие, курные, без печных труб. Стояли они вразброс, даже и намека не было на какой-то порядок, на улицу. В промежутках меж избенками лежали валуны, порой крупнее избенок. Возвышались над пришибленным селом, и то немного, только дом купца, попа и церквушка. Все постройки были деревянные, потемнелые от старости и непогоды, многие безлюдны и заперты. Народ выехал на летние стойбища промышлять рыбу.

Ксандра глазела по сторонам. Колян рассказывал про попа. Он любит выпить. А доход от бога у него небольшой: лопари редко молятся поповскому богу, у них есть свои, и, чтобы не делиться ни с кем, поп делает все службы сам, один. И про него сложили песенку:

Сам читаю,

Сам пою,

Сам кадило подаю,

Сам звоню

И водку пью

За себя,

За прихожан,

За гостей

И попадью.

Живет поп больше от промыслов, у него есть олени и целое озеро. Оно рядом с поселком. Поп часто рыбачит там. А если придет кто другой, он гонит его: «Иди, сыне, дальше! Вон рядом Ловозеро. Там и воды и рыбы больше».

«А ты, батюшка, почему здесь?»

«Мне нельзя отлучаться, у меня здесь храм, служба. Могу в любой час потребоваться».

Так и отвоевал все озеро, и зовут его теперь Поповским.

Разговаривать с Коляном поп вышел во двор. Он старался не пускать своих прихожан в дом: они ведь не моются, натрясут вшей, блох.

Колян повел рассказ о своем деле. Поп, слушая, приговаривал: «Правильно поступаешь, сыне, по-христиански». Потом велел идти за ним к церкви. Отперев ее, он три раза дернул за веревку колокольчик, одиноко висевший на колоколенке. Колокольчик был маленький, а поп огромный, могучий, и звон получался пронзительный, с режущим ухо визгом. Совсем не торжественный и не печальный, как полагается похоронному.

После этого все зашли в церковь. Поп вынес из алтаря высоконький узенький столик, а Колян положил на него тряпицу с могильной землей. Поп зажег три свечки, всем по одной, развел кадило и, помахивая им, долго пел громовым голосом. Отпев, вернул землю Коляну и сказал:

— Высыпь ее на могилу. Когда снова поедешь сюда, привези мне песца! — Потом спросил Ксандру: — Ты, девушка, с чем ко мне, какая у тебя нужда?

— Никакой, я с ним, с Коляном.

— Чья будешь? Я что-то не помню тебя.

— Мы здесь проездом. Чужие.

— Едем в Моховое, — добавил Колян.

— В Моховое. — Поп обрадовался: — А мне как раз надо туда. Постойте здесь, подождите! — и пошел домой.

Колян испугался: неужели этот огромный человек навяжется к нему да еще сядет в нарту? «Бедные мои олешки, бедная нарта! Недолго вам придется жить».

Поп вскоре вернулся и подал Ксандре письмо:

— Свези-ка, дщерь моя, в Моховое. Давно уж лежит, а послать не с кем. Отдай доктору Лугову. Его там все знают.

— Это мой папа. Я к нему еду, — сказала Ксандра.

— Вот и хорошо. Доктору двойная радость: сразу дочь и письмо.

— И еще мама. Она тоже едет.

— Тройная радость. Дай, господи, всем такую! Ну, с богом. — Поп перекрестил Ксандру и Коляна. — Счастливого пути, гладенькой дорожки!

Письмо было обыкновенное, частное, без всяких казенных штампов, кроме почтового, сильно измятое, затертое, даже кое-где надорванное и подмоченное. Подавая его матери, Ксандра сказала:

— Вот папе. Какое-то многострадальное, еле живое. Я не разобрала откуда: штамп расплылся. А почерк похож на твой.

А Катерина Павловна, едва взглянув на письмо, сказала:

— Он и в самом деле мой. Это наше последнее письмо.

Постарались и разобрали почтовый штамп родного городка, распечатали письмо — и всякие сомнения отпали: было точно, самое последнее, в котором сообщали, что на днях выедут в Лапландию. С той поры миновало уже пять недель.

— Где же оно страдало столько?! — укоризненно сказала Катерина Павловна Коляну, будто он был повинен в этом.

— Не знаю, я не возил его, — отозвался Колян. — Спрашивай попа.

Катерина Павловна ворвалась к попу, проклиная все и всех:

— Почта называется!.. Ползет, как вошь. Да хороша и вся сторонушка: ни дорог в ней, ни постоялых дворов, ни выспаться, ни помыться. И люди — не люди, а лиходеи. Кто-то держал его больше месяца. — Она тряхнула письмом так, будто хотела ударить попа по носу. — А там человек умирает.

— Тише, дщерь, тише! Бог терпел и нам велел, — ворчал поп.

Когда Катерина Павловна выдохлась и умолкла, он усадил ее к столу, сам сел напротив и начал увещать:

— Не греши, дщерь! Благодари господа, что жива! Ты знаешь, грешная, — не сердись, все мы грешные, — знаешь, куда сподобил тебя господь? На Мурман. В самое сердце Севера. Говорят: «Городок Повенец — свету конец». А Мурман на тыщу верст дальше Повенца, самый настоящий «закрай света». Здесь же с одной стороны — море, с другой — горе, с третьей — мох, а с четвертой — ох!.. Озорники говорят: «А где ж бох?» Но есть он, есть. Вон ты куда забралась, а жива, здорова. Он хранит тебя. Теперь касаемо письма. На весь Мурман две почтовые конторы — одна на первой версте, другая на тысячной. И почтальоны не ходят промеж них, здесь тебе не Петроград, не Москва. Промеж них письма развозят, разносят и хранят разные доброхоты. Вот я получился вроде почтовой конторы: одни несут ко мне, другие — от меня. И за все хлопоты ни копеечки, даже спасибо не всяк скажет. Так и твое письмецо принес кто-то добрый, не помню уж кто, а дальше сама неси. Хошь — шагом, хошь — бегом.

Катерина Павловна сказала попу спасибо и попросила прощения за сказанное в сердцах «не люди, а лиходеи».

— Бог простит. Иди и больше не греши! И помни: кто на Мурмане не бывал, тот горя не видал. А здесь оно в окошки, в двери не стучится, ночевать не просится, а допреж всех людей поселилось. Не они гонят его вон из дому, а оно гонит их. Иди, терпи и не жалуйся зря — не гневи бога!

Вернувшись на привал, Катерина Павловна велела Коляну сейчас же запрягать оленей.

— Что случилось, мама? — спросила встревоженно дочь.

— Как — что? Письмо-то вот. Он же два месяца живет без писем.

— А все-таки научусь! — шепотком, только для себя, твердила Ксандра и упрямо бросала аркан на камни.

Аркан то ударялся и отскакивал, то делал недолет, то перелет. Еще не поймала ни одного, а руки уже смозолила. Пришлось отложить охоту, чтобы мозоли подсохли. А потом снова за аркан. И, наконец, поймала и закричала: «Колян, остановись!» — так, что у Катерины Павловны будто ножом резануло по сердцу от тревоги. Колян задержал обоз.

— Видишь? Глянь-ко! — Вся дрожа от радости, Ксандра дергала аркан, обнявший камень. — Вот как поймала, мертвой хваткой.

— Хорошо. Молодец! — До этого Колян не верил, что у Ксандры с ее нежными руками хватит терпения овладеть арканом. — Теперь лови оленя!

— Можно любого?

— Какого хочешь.

— И белого ирваса, Лебедя? — Ей так хотелось поймать именно его — самого гордого, самого красивого.

— Можешь.

На каждом привале Ксандра охотилась за Лебедем, аркан часто падал на рога, но захватывал один-два отростка и соскальзывал. Потом, как нарочно, подвернулся самый захудалый олень. Ксандра и его готова была расцеловать: все-таки олень, с рогами и ногами, брыкливый зверь, а не мертвый камень-стояк.

За этой первой удачей пошли сплошные огорчения — аркан, как живой, сознательно злорадствующий над Ксандрой, за что-то мстящий ей, упрямо летел мимо и мимо оленьих рогов. Руки у нее стали грубыми, постоянно мозолистыми.

— Не мучь себя, не твое это дело, не женское. И ни к чему тебе, никогда не понадобится, — отговаривала мать.

Но дочь упорствовала:

— Пусть не женское, пусть не понадобится, а все равно научусь. Умеют же лопарские женщины.

— О, еще как!.. — нахваливал лопарок Колян. — И Ксандра научится.

— Сперва измучится, — ворчала Катерина Павловна, размотает, размахает последние силенки.

— Нет, ничего подобного, — уверяла Ксандра. — Наоборот, становлюсь крепче, сильней, вся другая.

И в самом деле, из барышни, гимназистки, никогда не делавшей ничего трудного, тяжелого, требующего упорства, она превращалась в лапландку, у которой вся жизнь — труд, постоянное напряжение. Это превращение при всех неприятностях — постоянно мокрые ноги, смертная усталость, мозоли на ногах и руках — радовало Ксандру. Она чувствовала в себе зарождение взрослого человека. Носить этот зародыш в себе, наблюдать его, водиться с ним было захватывающе интересно.

19

В тот день, когда у Коляна, Катерины Павловны и Ксандры началось путешествие на оленях, у Максима и солдата Спиридона начались свои события.

В тесноте черных камней скрылись рога последнего оленя, и Максим перестал оглядываться, с облегченным сердцем быстро пошел в Хибины. У оленевода главная забота всегда об оленях. Спасая их, Максим много раз бросался в дикие порожистые реки, где утонуть проще простого, уходил в непроглядную, жестокую пургу, когда, случалось, люди плутали и замерзали в нескольких шагах от своего дома; в одиночку кидался на голодные волчьи стаи, которые могли разорвать и сожрать его, не оставив ни косточки, ни волосика. Дорого достаются олени!

Максим не думал, что скажет начальнику, когда проделка с оленями обнаружится. Солдат Спиридон был настроен серьезней: отпустить оленей куда-то с мальчишкой, а самим сесть в тюрягу — не велик барыш. В голове у него вертелись всякие планы ускользнуть от наказания. Можно запереться: ничего, мол, не знаю, оленей даже не видывал. Но что скажет паренек, который пас их до угона, возьмет ли всю вину на себя, что не доглядел, упустил?! И поверят ли ему? Потерять одну, две головы можно, а прохлопать стадо в сотню голов… Пастушонка надо оставить в покое: он ничего не знал, и тревожить его совестно.

— Давай подумаем, как спасаться, — сказал Максиму Спиридон. — Что будем говорить начальству?

— Зачем говорить? Олешки ушли. Дай им бог легкой дороги! — Максим помахал рукой в ту сторону, где скрылось стадо. — Говорить ничего не надо.

— А если спросят, как ушли, куда?

— Я скажу.

— А что?

— Ушли. Олень любит ходить.

— Значит, сами ушли?

— Сами, сами.

— А мы ничего не знаем?

— Ты ничего не знаешь. Пастух и солдат тот, другой, никто ничего не знает. Я один знаю.

— Может, сказать, что и ты ничего не знаешь?

— Так нельзя. — Максим сердито, решительно помотал головой. — Так нехорошо. Какой я хозяин, если потерял всех олешков?!

Разговор был долгий, трудный. Спиридон убеждал Максима, что самое умное — придумать ловкий обман, вроде того, что выпили крепко и проспали оленей: обмануть начальство не грех. Максим тоже не считал это грехом, но не хотел возводить на себя такую обидную клевету: проспал всех олешков — какой же он после этого человек! В конце концов условились, что каждый может говорить начальству свое.

В Хибинах Максим сказался больным, решил отсиживаться в куваксе. Но вскоре его потребовали к начальнику оленно-конного транспортного отдела.

— Ты почему гоняешь слонов? — гаркнул начальник, толстый, круглый, по прозвищу Валун.

— Какие слоны? Не знаю, не понимаю. Дай олешков — гонять буду, — сказал Максим, действительно не понимая, что значит «гонять слонов».

— А твои олешки где?

— Ушли. Нет олешков.

— Ушли? Куда? — Начальник, как замороженная рыба, выпучил и остановил на Максиме светло-льдистые глаза. — Ушли? Все?

— Все. Олешки дружно ходят. Один пошел — все идут, — радостно бормотал старик. — Олешки любят ходить туда-сюда.

— Не строй из меня дурачка, не прячься за олешков. Сам виноват, плохо пас, плохо глядел.

— Сам работай, сам паси, сам гляди… А когда отдыхать? Ну говори, когда?

— Молчать! — крикнул начальник, потом вызвал солдата и приказал отвести Максима в каталажку.

Случалось, и нередко, что олени терялись: некоторые убегали, других забивали оголодавшие рабочие и даже охрана, потихоньку сплавляли в тундру и сами оленеводы. Но стадо в сотню голов исчезло впервые, и начальник решил найти виновников. Постепенно через охрану и случайных свидетелей он вызнал, что олени ушли с русскими женщинами, которые поехали к ссыльному, что Максим и солдат Спиридон провожали этих женщин. Начальник снова вызвал Максима на допрос:

— Провожал русских баб?

— Провожал.

— И оленей проводил?

— Сами ушли.

— Но ты видел, как уходили они?

— Видел.

— Почему не задержал?

— Зачем держать? Олешкам хорошо в тундре. Здесь плохо.

Начальник вызвал Спиридона и того постового солдата, который пропустил оленей. Спиридон показал, что русские женщины — его землячки, и он, вестимо, должен был проводить их, для чего имел увольнительную от своего начальства, а куда идут олени, его совсем не интересовало: он охраняет не оленей, а военнопленных. Постовой солдат показал, что в пропуске, какой предъявили ему русские женщины, было написано: «Едут на оленях», а сколько их, не указано.

Обвинительный материал на Спиридона и постового солдата начальник транспортного отдела передал военному начальству, а с Максимом — человеком гражданским — решил разделаться сам. Отдать его под суд было нельзя: по старости он не подлежал мобилизации, пригнали его на дорогу страхом да нахрапом. Теперь, без оленей, он не нужен на постройке, лишний нахлебник. И отпустить с миром было досадно. Еще раз вызвал старика поздно вечером, когда контора пустовала, вызвал один на один, зло прошипел ему в лицо:

— Нну, ты свободен. Можешь лететь куда хочешь! С богом, с чертом, с дьяволом!..

И со всего размаха ударил Максима кулаком в грудь. Максим упал, загородив собой дверной проем. Начальник перешагнул через старика и ушел надолго. А когда вновь явился в контору, Максима там не было: он отлежался и ушел. Выручила его толстая оленья малица, которая как щит прикрыла ему грудь, да еще дверь, об которую он ударился головой: она, открывшись, смягчила удар. Но в голове все-таки сильно гудело, точно переселился в нее Туломский водопад.

Чтобы не встречаться с драчуном-начальником, Максим не стал хлопотать о расчете и пропуске. Без денег обойдется, он умеет это, а пропуск заменит его седая голова. Он вырубил сухую палку-подорожник, взял ружье, навалил на плечи мешок самого необходимого добра и заковылял колченого к родному поселку Веселые озера. Рядом с ним, справа и слева, шли две лайки. Всего их у Максима было три; одна, Пятнаш, ушла с Коляном. Сзади плелся замученный до полусмерти старый олень Чернолоб, теперь жадно хватавший всякий корм: траву, ягель, листья и молодые побеги разных кустарников.

Сухая палка — обязательный спутник всех пешеходов по Лапландии. Без нее такой старик, как Максим, да еще после удара, нанесенного начальником, не выдержал бы и одного дня. На ходу, особенно при переправах через болота и речки, она была надежной опорой. Когда нужен костер, служила растопкой. Максим снимет с нее охотничьим ножом несколько стружечек, сунет их под грудку даже не просохшего валежника, и, глядишь, заиграл огонек. Прислоненная к камню и накинутая пологом, она заменяла куваксу на время отдыха, ночлега.

Шел старик не спеша. Теперь, когда он на воле, спешить некуда, разве что в могилу. Но ему туда уже близко и лучше не спешить, а упираться. Часто, выбрав сухое местечко у реки или озерца, он сбрасывал мешок наземь, прислонялся к нему спиной и долго наблюдал за утиной жизнью. В тенетах побережной травы, прошлогодней и новой, буквально кишели желтоватые пушистые мячики — слабые, неловкие, косолапые утята. Они без передыху пищали тревожно и жалобно. Трава, наверное, казалась им непроходимым лесом. Утки-матери сновали, как челноки, из воды на берег, с берега на воду, громко сзывая своих заблудившихся птенцов. Максим радостно думал: «Ну прямо люди, дети». И тут же кручинился: жена попалась ему бесплодная, не дала счастья хлопотать около своих ребятишек и сама умерла рано.

Птиц, несмотря на неисчислимость, бил редко, кормился больше рыбой. Собак не кормил: пусть добывают сами что хотят и грех убийства, воровства, обмана берут на свою душу. Старательно искал следы, оставленные проезжавшими и проходившими до него. Земля, на беглый, равнодушный взгляд нехоженая и неезженая, для внимательных, опытных глаз Максима была полна всевозможных знаков, оставленных людьми, оленями, собаками, санками: отпечатки ног и лап, сдвинутые нартами камни, потревоженная береговая галька, брошенный клочок бумаги, недогоревшая спичка, потерянная блестящая пуговица, привезенная из далеких краев…

Эти знаки указывали, что Колян, русские женщины и олени Максима идут благополучно, ушли далеко. Теперь уж не поймает их никакая погоня, до зимней дороги можно жить спокойно. Как условились в Хибинах, Колян строго держался намеченного пути в Ловозеро, Веселые озера, Моховое. Там всех неупряжных оленей отпустит на волю, и они уйдут своим извечным оленным путем к морю перебыть самую злую комариную пору под холодным, резвым морским ветром. А сам возьмет доктора и пойдет с двумя упряжками обратно в Хибины. Если не случится беды, то все будет так, и Максим скоро встретит Коляна. Если же не встретит и не догонит нигде… Дальше старик не пускал свою пугливую мысль и покрикивал на нее, как на собачонку, нарушающую порядок: «Цыц! Думай только до Мохового, дальше нельзя».

Девочка, болевшая воспалением легких, выздоровела, и слава о докторе Лугове распространилась еще шире. Конечно, иметь добрую славу приятно, но оправдывать ее бывает тяжело. Так и получилось у Лугова: взамен одной девочки ему привезли несколько, и в таком состоянии, в каком совершенно недопустимо возить по морозу. Доктор отправил их домой: оставить было негде, и объявил, чтобы не возили к нему, он будет сам ездить к больным. Для доктора настала воистину кочевая жизнь: каждый день новая дорога, еда из чужого котла, сон, где застигнет ночь, бывало, прямо в санях, на ходу.

Облегченье наступило с весной, когда народ разъехался из поселка по озерам на рыбный промысел. Выехал и доктор. Приютивший его Герасим сгородил ему отдельную куваксу, рядом со своей. В весеннюю распутицу и бездорожицу никто из больных не решался требовать доктора к себе, немногие приезжали и к нему. Дело в том, что в Лапландии более ста тысяч озер и более десяти тысяч рек, а жителей, занимавшихся рыболовством в те поры, было тысячи три-четыре. И когда они из зимних поселков переселялись на рыбные промыслы, рыбак от рыбака находился если не за тридевять земель, то за тридевять озер. Вот и найди, где у кого находится один-разъединственный доктор. И не искали, лечились у колдунов.

Доктор немножко, на прокорм себе, ловил рыбу, собирал лекарственные травы: валерьяну, мать-и-мачеху, хвощ, листья брусники, готовил еду, чинил одежду, стирал белье. Он старался жить как можно больше на воле, на солнце. Отдыхал обычно с гуслями: сядет на теплый камешек, нагретый когда солнцем, когда костром, перебирает струны и напевает тихонько.

Доктор никогда не был ни певцом, ни музыкантом и вышел в гусляры совершенно случайно. Когда его везли в ссылку по Белому морю, вместе с доктором на пароходе оказался старик гусляр, ехавший в Соловецкий монастырь помолиться. Гусляру занедужилось. Доктор оказал ему помощь. Ничего иного не имея, старик предложил в подарок доктору гусли. Доктор начал отказываться: он не умеет ни играть на них, ни петь под них, нет у него и охоты учиться. И гусляра обижать не хочет. А старик уговаривал:

— У меня не одни. Дома вся стена увешана ими. Я ведь и гусляр и гусельник — мастер делать их. Ты в ссылку, на тоску, на горе едешь. Тебе пригодятся. С гусельками тосковать, горевать легче будет, — и уговорил.

Сперва доктор без всякой цели трогал струны; тронет одну и слушает, пока не затихнет; потом начал трогать сразу по две, по три, дальше захотелось подбирать знакомые мелодии, затем петь. Так гусли потянули за собой песню, которая больше других бередила и сердце и душу:

Спускается солнце за степи,

Вдали золотится ковыль.

Колодников звонкие цепи

Вздымают дорожную пыль…

За ней вспомнилась волжская:

Есть на Волге утес.

Диким мохом оброс

Он с вершины до самого края…

Наконец гусли стали и любимы и необходимы. С ними лучше думалось и действительно легче тосковалось, горевалось. Жена и дочь писали Лугову часто, письма хоть и шли долго — месяц, два, три, — но приходили приблизительно через то же промежутки, что и писались. Задержка с ними не огорчила, а, наоборот, обрадовала его: «Не пишут, возможно, потому, что едут сами. Авось доживу до них». Он стал чаще глядеть в ту сторону, где был родной городок, и нетерпеливо, горько думал: «Ну, где вы там? Чего медлите?!»

20

Катерина Павловна положила письмо в самое дальнее и надежное место — под пальто и платье в кожаный мешочек, в котором хранила документы и деньги и носила который на шее рядом с крестом. Но, спрятанное так далеко, оно не выходило у нее из памяти, ее все время жгла мысль: скоро два месяца живет без письма. Что думает он?

Письмо для всех стало вроде кнута: Катерина Павловна постоянно торопила Коляна и Ксандру, торопилась сама. Наподобие того, как было дома, и здесь она распределила обязанности: сама ведает продуктами, очагом, питанием; Колян занимается только оленями и дровами; Ксандра ставит и убирает куваксу, носит воду и помогает Коляну собирать дрова.

Прекратились постоянные толки, кому что делать, меньше стало суматохи, короче стоянки, живей сборы, длинней суточные переходы.

Мать и дочь уставали сильней, чем прежде, но молчали об этом. Они сами затеяли это путешествие, сами торопились изо всех сил. Какие же могут быть жалобы, кому на кого жаловаться?!

Коляну стало определенно легче. Раньше он метался, как олень, осаждаемый в летнюю пору комарами, постоянно кричал на собак, на упряжки, на стадо, стал злой, шумный, совсем как солдат-конвоир, а не лопарь. Лопари живут тихо, задумчиво, говорят мало, кричат редко.

Колян измучился от людской тесноты, суеты и всякого шума, гама на постройке дороги. И теперь, как только выпадала подходящая минутка, старался перебыть ее один, помолчать, подумать.

Скоро будут Веселые озера, уже пошли веселоозерские угодья. Вот речка, знакомая с малых лет. Колян приноровил сделать на ней остановку. Отпустив упряжных оленей кормиться, он пошел вдоль речки за дровами.

Речка была неширокая, но в ту весеннюю полноводную пору глубокая, шустрая и сильная, ворочала изрядные камни, расчищая себе вольную дорогу, и о чем-то звонко пела. Само собой, невольно вырвалось у Коляна нараспев:

Здравствуй, речка! Как живешь?

Все шумишь, шумишь,

Все бежишь, бежишь.

А когда же спать-отдыхать будешь?

В это время к речке подошли белая важенка Лебедушка и темный ирвас Смоляной лоб. Коляну захотелось и про них спеть, и он тут же, не заботясь о подборе слов, спел первые пришедшие на ум:

Белая, нежная важенка

В светлый полуночный час

Кликнула темного ирваса,

Кликнула к озеру.

Шли они рядом:

Белая, нежная,

Как снег на Хибинских горах,

Как ягель, как девушка Ксандра,

И темный, лохматый,

Истый лапландский медведь,

Волосатый колдун.

Оба склонились над озером.

Оттуда на них поглядели двои рога:

Тонкие рожки Лебедушки

И толстые рожищи быка.

Ксандра набирала из речки воду. Услышав песню, она пошла на нее и за ближайшими кустами увидела Коляна. И раньше замечала, что он любит напевать, когда нет никого вблизи, а подойдешь — умолкнет. На этот раз сперва дала ему насладиться песней, а потом подошла и сказала:

— Ты хорошо поешь. Спой мне!

— Нет, плохо пою. — Колян застеснялся. — Только себе пою. Другие не могут слушать. Вон олени, видишь, побежали от моей песни, — показал на важенку с ирвасом, которые, напившись, уходили от речки.

— Неправду говоришь. Я слышала. Повтори свою песню! — настаивала Ксандра.

— Это не песня.

— А что?

— Мои слова.

— Но ты пел их — значит, песня.

В конце концов Ксандра вынудила Коляна рассказать, что он любит петь. Но готовых песен знает мало и поет свои слова.

— Какие?

— Всякие, разные: олень бежит, колокольчик звенит. Что вижу, что слышу, что думаю — все пою.

— Спой что-нибудь!

— Колян спел:

Я еду давно, скоро месяц.

Везу двух русских женщин,

Мать и дочь.

Вот дочь пристала ко мне:

«Спой да спой!»

Ладно, слушай:

Ветер поет, лес поет,

Реки поют, птицы поют,

И всяк хорош человек поет.

Молчит только плохой.

И ты, девушка, пой,

Если ты добрая!

— Я пою, пою, люблю петь! — зашумела Ксандра. — Давай будем вместе!

— Ладно, будем. Потом.

На подходе к Веселым озерам Колян заметил высокий дымок, какой обычно вздымается над вежами и куваксами — над открытыми кострами он чаще всего стелется по земле, — и повернул на него. Он полагал, что встретит кого-нибудь из соседей и спросит про сестру Мотю.

На этот раз ему повезло больше, чем ожидал: он встретил возле куваксы сестру. Она щипала убитых куропаток.

Встретились брат с сестрой тихо, спокойно, не выказывая ни удивления, ни радости, будто расстались только вчера. Лопари не любят ахать и охать.

— Колян? — чуть-чуть повыше обычного сказала Мотя.

— Я. Здравствуй!

Поздоровались кивком головы.

— Обед ждать будешь? — спросила сестра, снова занявшись куропатками.

— Не будем, обедали.

— Колдун сказывал, умер ты.

— Я только болел. Отец вот умер.

Она приняла это без малейшей тени наружного волнения:

— Время пришло, старик. Ты отпел его?

— Землю отпел.

— Дай мне половинку. Я тоже отпою.

— Зачем? Я отпел всю.

— И я отпою. Пусть народ не говорит про меня: «Жадная, не отпела отца».

Колян отвязал от пояса кожаный кошель, где вместе с боеприпасами хранил в тряпочке землю с отцовской могилы, уже размоловшуюся в пыль, разделил ее, и каждый спрятал свою долю.

Начало подходить оленье стадо, всегда немножко отстававшее от саней.

— Какой ты богатый стал, — сказала Мотя.

— Погляди им на уши, там увидишь, кто богатый.

Отложив недощипанную куропатку, Мотя прошла к стаду. Все олени были с метками соседа Максима.

— А твои где? Ты на олешках уехал, и отец на олешках.

— Схоронили. Там худо.

— И здесь худо. Оська — плохой хозяин, шатун большой мой Оська. Я теперь Оськина жена. Возьмет Оська ружье, уйдет за птицей, а волк видит это и к стаду. Всех оленей порезали.

— Кого впрягаешь? — спросил брат.

— Одна пара осталась.

Колян видел, что Мотя врет — и ягель кругом шибко потоптан оленями, и санок двое, — но смолчал о разделе имущества. Дело трудное, и разбирать лучше потом, когда весь народ соберется в Веселые озера.

Невдалеке раздались выстрелы.

— Мой Оська. И день и ночь палит, — не то осуждая, не то, наоборот, гордясь, молвила Мотя, затем повернулась к Катерине Павловне и с непроницаемым лицом и непонятным для других чувством начала рассказывать: — Теперь Колян совсем сирота. Олешков зарезали волки. Тупу, вежу отец отдал моему Оське.

Можно было подумать, что она жалеет брата, и можно так: за отцовским добром не тяни руки, ничего не получишь.

Пришел Оська, положил возле Моти еще двух убитых куропаток. Он встретил Коляна тоже без удивления, без радости, сразу же после «здравствуй» сказал:

— А колдун похоронил тебя. И твой отец Фома отдал мне тупу, оленей…

— Мой отец Фома умер, — перебила Оську Мотя. — А Колян пасет стадо Максима.

— Где сам Максим? — спросил Оська.

— Остался на железной дороге.

— Умрет — олени твои будут. А тупу займешь отцовскую. У меня есть своя.

Колян ничего не сказал на это. Мотя и Оська решили, что дележ закончен полюбовно, и стали добрей. Оська подарил Коляну двух куропаток, а Мотя — большую щуку.

И расстались брат с сестрой так, будто уходил он всего лишь в соседний лес за вязанкой дров.

— Я пошел, — сказал он.

— Ладно, иди, — отозвалась она. И все. Не спросила, куда едет, кого везет, когда вернется домой, не постояла, глядя вслед, не помахала рукой, а продолжала возню у котла.

Провожали только Оськины собаки. Отойдя немного, Колян выбросил куропаток и щуку и проворчал:

— От жадных собак получены, пусть и едят их собаки.

Так и случилось: все выброшенное тотчас сожрали Оськины собаки.

…От встречи Коляна с Мотей у Ксандры сжалось сердце, подкатили слезы, и все померкло, будто огромная, во все небо, туча нахлобучила землю. Не манили горные дали, не занимали взлетавшие постоянно куропатки, не заботило, куда ступить. Держась за веревку, она волочилась как придется, точно мертвый груз.

Все сердце, все думы занимал Колян. Какой же он несчастный, одинокий! Отец и мать умерли. Сестра и зять ограбили. Что сказать ему? Чем утешить? Понимает ли он свое горе? Все хлопочет, суетится, бережет всех: нас, оленей, собак. Даже поет. Что это — рабская покорность, услужливость, тупость или большая душа?

— Коля-а-н! Коля-ан! Иди ко мне! Беги скорей! — позвала Ксандра, потом крепко взяла его за руку и продолжала идти, не выпуская.

Он удивился:

— Что случилось?

Так, за руку, она шла с ним в первый раз.

— Слава богу, ничего! Я уже боюсь всяких случаев. Тебе плохо идти, неудобно?

— Хорошо, лучше не надо.

Встревоженно поглядывает Колян на Ксандру: что нужно ей, зачем звала? Не затем же, чтобы идти с ним за руку. И думать смешно об этом. Она внимательно следит за его взглядом, он кажется ей таким, как у лопарской собаки, — всегда настороженный, всегда ждущий приказа, всегда полный готовности служить.

— Не гляди на меня так! — говорит она, передернув плечами от внутренней дрожи. — Вообще так не гляди!

— Как?

— По-собачьи. Нечего тебе заглядывать всем в глаза да угадывать, что мельтешит там. Это собачье дело.

— Но ты звала. Зачем?

— Дать руку. Знай, что у тебя есть друг, верный друг!

— Спасибо! — Колян крепко жмет ей руку. — Когда есть друг — хорошо. Но когда друг не идет сам, а кричит: «Колян, беги ко мне, я хочу пожать тебе руку», — это тоже собачье дело.

На миг Ксандра с Коляном испытали одинаковое чувство обиды. «Ах, вон ты какая! Я готов для тебя сделать все, а ты: гляжу не так, по-собачьи». «Ах, вон ты какой! Я к тебе всем сердцем, а ты: позвала не так, по-собачьи». Их руки дрогнули и чуть-чуть не разъединились.

Но в следующий момент оба испугались: он — того, что может потерять своего единственного друга, она — того, что нанесет Коляну новую обиду, сделает его окончательно одиноким. «Отец и мать умерли, сестра ограбила, я оттолкнула. Чем я лучше их? Куда идти человеку?!»

Руки несмело, помаленьку снова сжались. Но отчуждение осталось. Колян старался не глядеть на Ксандру: поглядишь, да не так. И она решила молчать с ним: скажешь, да не понравится.

Ох и самолюбив же человек! Наконец, Катерина Павловна заметила, что молчание тянется подозрительно долго, и спросила:

— Устали? Поссорились? Если устали, давайте отдохнем! А поссорились — помиримся!

Ребятишки мялись, глядели исподлобья.

— Понимаю, понимаю: никто не хочет начинать. А вы сразу, оба. Ну, давайте руки! — Тут Катерина Павловна заметила, что они идут рука в руке, и засмеялась: — Руки-то умнее вас, глупые вы головы. Руки-то уже помирились.

Всем стало легко, как прежде.

Потом Ксандра и Колян сделали из этой размолвки забаву: поглядит он на нее и спросит, правильно ли поглядел; кликнет она его и тоже спросит, достаточно ли уважительно кликнула. И оба рассмеются. А под этой забавой и смехом скрывалась постоянная глубокая забота стать лучше, не обидеть чем-либо друг друга.

Веселые озера неспроста, не случайно названы этим именем: оно идет от игривого, изменчивого характера озер. Весной в полую воду, иногда летом и осенью после сильных дождей они сливаются в одно, а по мере того как спадает вода, разливаются на два, на три, в самое же мелководье — на большую семью озер и озерков, где есть Дедушка, Бабушка, Мамка, Тятька и десятка полтора безымянных внуков. Озера разделены перешейками из нагроможденных дико и красиво камней. Перешейки в разную воду бывают то надводными, то подводными.

Наши путники подошли к Веселым озерам в пору еще высокой, но уже убывающей воды. Озер было только два — Дедушка и Бабушка. Поверх водной глади — множество островков, то голокаменных, скалистых, то поросших кустарником, травой, то бородками берез, елей, сосен. И несколько таких маленьких, на которых росло только по одному дереву. Островки были бородавками затопленных перешейков; упадет вода, и островки обнажатся сильней, сольются в сплошные гряды.

— Вот мой дом, — сказал Колян.

Ксандра, быстро глянув, спросила:

— Где? Я ничего не вижу.

— Все — мой дом.

И верно, за свою хоть и недолгую, но кочевую жизнь Колян много раз городил куваксу на берегах этих озер, во всех ловил рыбу, из всех пил воду.

Оглядывая озера, Ксандра наконец заметила и поселок — горстку маленьких избенок, едва отличимых от пестрых, серых и черных валунов.

Когда подъехали к тупе Коляна, он спросил:

— Что будем делать — дневать, ночевать?

— Мы сперва спать, — сказала, не задумываясь, Катерина Павловна. — Да, попробуем отоспаться.

Переезд с Волги, от размеренной оседлой жизни, от приблизительно равных дней и ночей, на кочевую жизнь, под незаходящее солнце Лапландии сильно повлиял на самочувствие Катерины Павловны и Ксандры.

Сначала они испытали прилив сил, бодрости, живости; казалось, пока светит солнце, к ним не придет усталость. Так — много бодрствовали и мало спали — продолжалось с неделю. Затем начался быстрый упадок сил, живости, бодрости.

Порой наваливалась такая слабость, такая сонливость, что, казалось, закрой только глаза — и моментально уснешь, на ходу.

А сон исчез, будто не существовал вовсе. Непобедимое «хочу спать» боролось с непобедимым «не могу уснуть».

Коляну приходилось наблюдать такую солнечную бессонницу у людей, приезжавших с юга; он знал, что они лечились от нее темнотой, и старался для своих спутниц на время сна устраивать «полярную ночь» — на брезентовую крышу куваксы набрасывал оленьи шкуры и одежду, что оставил отец. Но укрыть до полной темноты не удавалось, а спугнуть сон мог и самый тоненький лучик солнца.

— А ты не устал? — все больше дивясь, спрашивала Коляна Ксандра. — И спать не хочешь?

— С чего устать? — отвечал он, дивясь в свою очередь. — Лопарь устал ходить так же смешно, как рыба устала плавать, вода устала бежать. А спать лопари умеют на ходу.

Лопари — народ низкорослый, щупленький и сильно уступает русским, когда приходится ворочать тяжести, но проворный, изгибчивый, сообразительный, выносливый. Трудная подвижная жизнь — то погоня на лыжах за зверем, то ловля оленей арканом, то пешая ходьба по каменисто-болотистой тундре, то езда на лодках по порожистым речкам — развивает эти качества до совершенства. Лопарь редко промахнется арканом, постоянно может ходить по бездорожью, каждый день сорок — пятьдесят верст.

Колян, конечно, уставал и спать порой хотел сильно, но признаваться в этом считал ниже своего мужского достоинства.

Когда Катерина Павловна сказала, что сперва будут спать, Колян решил устроить «полярную ночь» в своей тупе.

Открыл дверь. Из тупы густой волной выполз накопившийся за много лет запах дыма, оленьих шкур, преющих на земляном полу, запах собак и расплодившихся сильно мышей.

— Туда пойдешь? — спросил Колян Катерину Павловну.

Она поморщилась, фыркнула, но другого, лучшего места не было, и шагнула в тупу. За ней — Колян и Ксандра.

Тупа была в том виде, как оставили ее зимой, убегая от мобилизации на железную дорогу. Женщинам она показалась свалкой ненужной рухляди: на полу старые, замусоренные шкуры, над камельком заржавленный котел, закоптелый, весь свой век нечищенный чайник, в камельке недогоревшие головешки, рядом с ним груда корявых северных дров, низенький столик, который сильно погрызли мыши.

А для Коляна не было лучше ее. Войдя, он сразу сел на свое место, окинул тупу обожающим взглядом и сказал:

— Вот здесь я рос, жил.

— Не жил, а мучился, — заметила Катерина Павловна.

— Нет, хорошо жил, — возразил Колян. — На железной дороге было хуже. Там мучился.

— Но и здесь я не вижу ничего хорошего, — продолжала Катерина Павловна.

— Ах, мамочка, какая ты разборчивая, придирчивая! Ты забыла… — И Ксандра продекламировала: — Дым отечества всегда любой нам дорог и приятен.

— Переврала стихи. Не смей больше коверкать! — одернула ее мать.

— Не переврала, а изменила сознательно.

— Вот спите здесь! Я закрою дверь, окошки, сделаю хорошую полярную ночь. Тихую и совсем-совсем черную, — пообещал Колян.

— А это все… — Катерина Павловна, брезгливо морщась, покивала кругом, — можно выбросить?

— Отчего нельзя, можно, — согласился парень.

— Тогда — все, все!..

Колян и Ксандра принялись освобождать тупу. Катерина Павловна командовала: «Это, еще это!» Вынесли все, что было можно. А прежний запах, впитавшийся глубоко в пол, потолок и стены, не удалось вынести. Тогда открыли настежь дверь и все окошки, впустили в тупу солнце, ветер.

Не помогло и это.

— Нам не дождаться, когда выветрит всю вонь, мы умрем раньше, — проворчала Катерина Павловна, затем велела Коляну и Ксандре идти с ней в лес.

Лес был рядом. Наломали там еловых и березовых ветвей, завалили ими пол тупы, на них кинули покрышку с куваксы, что возили с собой, развернули спальные мешки. Женщины заползли в них, а Колян прихватил свою «музыку» и мешок с каким-то добром, висевшие на стене, и вышел устраивать «полярную ночь». Закрыв дверь и завесив окошки оленьими шкурами, он спросил:

— Хорошо темно? Солнце не видно?

— Да, закатилось совсем. Нет ничегошеньки, ни единой звездочки-дырочки, — отозвалась Ксандра. — Мама уже храпит. Ложись и ты!

А Колян подумал: «Если засну, потом долго будут смеяться по всей Лапландии: вырвался один парень из могилы, прибежал домой и сразу лег спать. И «здравствуй» сказать позабыл. Вот как умаялся лежать в могиле».

Поселок Веселые озера был почти пуст, многие из жителей еще не вернулись с железной дороги, другие уехали промышлять рыбу. Взглянуть даже на такое дело, как возвращение Коляна из «могилы», собралось не больше десятка человек. Но мучил его этот десяток… Ой-ой! Все ощупывали, все расспрашивали о железной дороге, об отце, о Максиме, о всяких пустяках и особенно о могиле, о том свете. Они твердо верили, что человек может обратиться в камень, а потом снова в человека, может умереть и вернуться из могилы. Никто, правда, не осмеливался говорить, что видел такого человека, Колян был первым таким, вернувшимся с того света. Колян уверял, что и он не был там, что колдун наврал или напутал про него. Но ему плохо верили. Он рассказывал такое: на железную дорогу со всей Лапландии свозят камень, песок, лес, всю ее укладывают тесаными бревнами, и она больше деревянная, чем железная. Там есть такие тупы, что в одной живет больше народу, чем во всем поселке Веселые озера. Рассказывал о военнопленных, о людской и об оленной братских могилах… Это могло быть только на том свете.

Колян поговорил со всеми досыта, затем побывал в гостях, передремнул, снова сходил гостевать, а Катерина Павловна и Ксандра всё спали. Мать проснулась через тринадцать часов, дочь — через пятнадцать; обе встали окрепшие, повеселевшие. Только во рту появилось горьковатое жжение, как бывает, когда человек сильно надышится дымом.

Развели камелек, сварили уху, поели, потом во всех котлах и чайниках нагрели воды, жарко натопили тупу, и женщины помылись. После этого снова заползли в мешки, но не спали, а только обсыхали. Обсохнув, поехали дальше.

21

Доктор сидел у реки на своем любимом береговом камне. Было ясно, тихо, и камень и воздух хорошо прогреты давно уж незаходящим солнцем. А доктора все равно знобило. Чтобы побороть этот внутренний озноб, он оделся по-зимнему: в шапку, шубу, сапоги и рукавицы из теплейшего оленьего меха. Открытым оставалось, как у спеленатого младенца, лишь одно изможденное бледное лицо с темной бородой, прошитой первыми нитями седины.

В полусотне шагов от камня был водопад. Он летел двумя потоками, непрерывно, без секунды отдыха, тряс огромной белой бородой взбаламученной воды и пены, бросал с высоты в котел валуны и ревел на много верст вокруг.

Сергей Петрович любил водопад, где в одном вихре слились разгневанная летучая вода, доброе, веселое солнце и упрямо-неподвижный камень; любил его вечный рев, в котором звучала ему неиссякаемая, неустанная сила жизни; любил глядеть, как под водопадом, бок о бок с бурей, Герасим тонкой сетью мирно ловил рыбу.

Солнце подходило к полуночи, катилось невысоко над землей. Деревья, кусты, камни отбрасывали длинные тени. Они казались Сергею Петровичу неподвижными. Но вот среди них вдалеке заметил беспокойные, перебегающие.

— Эй, Герасим, что это? — крикнул доктор.

— Едут, — ответил опытный во всех делах рыбак.

— Кто?

— Поживем — увидим.

— А не проедут мимо? — Лугов уже знал, что к нему ездят гораздо чаще, чем к Герасиму. Едут, видимо, по великой нужде. — Давай-ка поднимем повыше дым!

В неугасимый костер, горевший в куваксе доктора, набросали сырых дров, и дым поднялся наподобие высокой сосны с большим зонтом на вершине. Тени задвигались, засуетились быстрей. Вскоре Герасим определил: идут две упряжки, три человека, три собаки и стадо оленей.

Вот две человеко-тени высоко подняли руки и начали трепыхать ими.

— Они хотят чего-то, — встревожился Сергей Петрович.

Ни ему, ни Герасиму не пришло в голову, что это Ксандра и Колян приветствуют гостеприимный дым и всех, живущих около него.

Герасим пошел узнать, чего хотят путники. Сошлись. Вот двое отделились от обоза, побежали вперед. Вот тянут руки. Сергей Петрович узнал их и побежал навстречу.

Катерина Павловна кинулась ему на одно плечо, Ксандра — на другое, и четыре руки крепко оплели его шею.

Колян понял, что теперь ему надо обходиться своим умом, без подсказа, и своими руками, без подмоги. Первым делом распряг оленей, потом сгородил куваксу рядом с докторской, натаскал дров, развел огонь, повесил над ним чайник. Решил не готовить уху или кашу, а обойтись чайком и сухарями. Катерина Павловна и Ксандра будут ужинать, конечно, с доктором в его куваксе.

А там, похоже, совсем не собирались ужинать, только говорили да смеялись. Колян, прислушиваясь, то радовался, то печалился: «Какой веселый, громкий голос стал у Ксандры, как у наших речек. А с кем я буду смеяться, когда? Кто выйдет встречать меня, кто обнимет? Говорят, все говорят. Им весело. Ух! Как весело! Я тоже сделаю себе весело!»

Снял вскипевший чайник, вышел из куваксы и крикнул Черную Кисточку. К нему подбежали все три лайки. Они жили дружно, работали, ели, спали вместе и, когда звали только одну, непременно являлись все с одинаковой готовностью мчаться куда ни пошлют.

Колян решил попугать волков, которые наверняка бродили поблизости. С малых лет он постоянно слышал: где олени, там и волки. В дороге собаки не раз чуяли их.

В это время из куваксы выскочила Ксандра с громким смехом.

— Колян, Колян, я к тебе! — крикнула она. — Старики выгнали меня.

— Выгнали?

— Ну, так, понимаешь, по-свойски. У них серьезные разговоры, а мне в голову одно смешное лезет. И выставили. Ты куда собрался?!

— На волков.

— На волко-о-ов? — Ксандра присела, нарочито усиливая свое удивление. — Уже сбежались? Волков, говорят, ноги кормят.

— Нет, не ноги, а плохие пастухи. Пойду стрелять.

— Мне можно с тобой?

— Если будешь тихо.

— Вот несносный народ — все требуют тихо. А если я хочу громко?

— Забавляйся одна.

— Одной — не то. Одной хорошо только плакать.

— Ладно, смейся! И я буду с тобой, — сказал Колян. — А волки пусть еще побегают.

Отправились к водопаду. Ксандра выдумала прыгать через валуны, которые были везде, как горшки и корчаги на базаре. Подбежав к валуну, она легонько упиралась в него руками, вся напружинивалась, поддавала сильно ногами и летела на другую сторону.

— У нас это называется чехарда. Только прыгают не через валуны — их у нас нет, — а друг через дружку. Колян, нагнись немножко!

Он нагнулся, и она перелетела через него, а потом Колян через нее, и пошло. Лайки заразились весельем и тоже начали скакать, правда без всякого порядка, как придется.

Весь путь до падуна прошли чехардой. Ксандра, сильно уморившаяся, запыхавшаяся, сказала:

— Вот теперь самое время искать волков, больше я не могу смеяться, — и легла на камень, бессильно свесив голову и разбросав руки.

— Не надо искать, волки придут сами.

При красноватом ночном солнце водопад летел огненной лавиной. Он был гораздо больше того, что видели около Хибин.

— А есть еще больше. — И Ксандра начала припоминать знаменитые водопады, попавшие в учебник географии. Среди них оказался и знакомый Коляну — Туломский.

Подошел Сергей Петрович, крепко обнял Коляна и сказал:

— Спасибо, сто раз спасибо! Ты молодец, прямо герой! Сильно умаялся? Ну, отдохнем… — Заглянул парню в лицо добрыми печальными глазами, любовно усмехнулся — так делал в добрую минуту покойный Фома — и отпустил: — Иди ужинать.

Пошли рядом.

— Почему, за что говоришь: молодец, герой? — спросил Колян.

— Столько шел, бегал и — мне сказывали — ни разу не присел на санки.

— Лайки больше моего бегают, они больше герой. А самый первый герой — олень: он и ходит, и бегает, и еще воз тянет.

— Будь по-твоему, — согласился доктор.

Ужинали все вместе, но без собак: Катерина Павловна накормила их загодя, пока Колян и Ксандра любовались водопадом. Колян смолчал: с каждым днем он все больше привыкал уважать обычаи других людей. Чтобы не стеснять никого, спать ушел в свою куваксу.

Время по привычке продолжали делить на утро, день, вечер и ночь, хотя и было оно всегда светлое, солнечное. Так вот утром на следующий день доктор начал разговор, как быть дальше: ехать ли немедленно в Хибины или повременить. Ехать немедля была готова только одна Ксандра. Катерина Павловна определенно боялась, что кто-нибудь не выдюжит. Колян не обещал, что обратный путь будет легче, наоборот, ждал худшего. Впереди — самая комариная пора, и людям и оленям — горькая мука. Рыбак Герасим советовал перебыть у него до санной дороги. Солнце, лето, осень здесь теплей и суше, чем в Хибинах. И ехать сейчас надо две-три недели, а по снегу — всего три-четыре дня.

Ксандра сказала, что в Хибинах есть больница, лекарства.

— Мне бы на Волгу, а не в больницу, — мечтательно отозвался Сергей Петрович.

Решили ждать зиму и в тот же день оборудовали куваксу для долгой жизни: у Герасима взяли старую нарту и приспособили вместо дивана, низенький лопарский столик подняли на высокие ножки, к остову куваксы привязали оленьи рога, чтобы вешать на них одежду, полотенца, отделили занавеской небольшой уголок для Ксандры.

Ради встречи устроили маленький праздник. Герасим принес всякой рыбы и птицы, Катерина Павловна выставила бутылку виноградного вина, конфеты, печенье — все, привезенное из дома. Было не пьяно — каждому досталось вина меньше половины кружки, — но весело. Сперва, звонко чокаясь этими железными дорожными кружками, говорили разные пожелания: Сергею Петровичу, Катерине Павловне и Ксандре скорей вернуться на Волгу, Герасиму с женой поймать кита, Коляну вырасти длиной в хорей. Потом Ксандра так пристала к нему, что Колян спел несколько народных лопарских песенок.

С Пулозера пришел ко мне рыболов,

Старый богатый рыболов с Пулозера.

Принес он с собой золотую сеть, золотую сеть, серебряную.

Сказал он мне: «Девушка, я поймаю тебя в золотую сеть, в серебряную.

Унесу тебя далеко с собой в золотой сети, в серебряной».

Засмеялась я рыболову, громко засмеялась ему,

Даже за горой стало слышно:

«Поздно пришел ты, старый рыболов,

Поздно принес, богач рыболов, золотую сеть, серебряную.

Прогадал ты свою рыбку, упустил ее.

Уж давно она попала в другую сеть,

Не в твою золотую, серебряную, а в простую пеньковую, плетеную.

Не к тебе, богатому старику, а к бедному,

Хоть и бедному, да молодому, красивому».

— Еще! — закричали все. — Еще-е! — и захлопали в ладоши.

Колян не стал упрямиться и спел:

Пойду я на горы, на высокие крутые камни пойду.

Возьму я с собой стрелы большие, железные копья возьму.

Набью диких оленей, крупных и жирных оленей набью,

Сварю я оленей и сыграю свадьбу,

Веселую, пьяную свадьбу сыграю я!

Коляна обнимали, кричали ему «ура».

Затем пели Ксандра и Катерина Павловна, пели и вместе и в одиночку. На радостях Сергей Петрович решил не отставать от молодежи — взял гусли и позвал всех идти за ним на волю. Там он сел на свой любимый камень и долго играл. Печальное и веселое, медленное и быстрое, в самом конце плясовое:

Ах, вы сени, мои сени,

Сени новые мои…

Выходила молода

За новые ворота…

Выпускала сокола

Из правого рукава.

У Ксандры все — руки, ноги, плечи — ходило ходуном, просилось в пляс. И только полная невозможность развернуться среди густо и неровно наваленных камней удерживала ее на месте.

Навеселились вдоволь. Герасим с женой ушли рыбачить, Сергей Петрович — в куваксу, отдыхать, Катерина Павловна — к реке мыть посуду. Ксандра с Коляном выпросили у Сергея Петровича гусли и остались поучиться играть на них. Колян впервые видел такой инструмент. После его «музыки» — однострунной бедняжки — гусли показались ему многоголосым, сладко звенящим чудом.

Учились так: Ксандра пела «Сени», а Колян подбирал на гуслях мелодию. Повторили урок раз десять или больше — не считали этого, затем побежали к Катерине Павловне:

— Послушай!

Она выслушала и похвалила:

— Для начала хорошо.

Дальше пел Колян «Пойду я на горы», а Ксандра подбирала мелодию.

Колян полюбил гусли и, когда выдавался свободный часок, просил их и убегал играть на любимый камень Сергея Петровича. Это место несколько возвышено над окружающим, оттуда видно и слышно много быстрых рек с порогами и падунами. Оттуда Коляну казалось, что эти реки — струны, а вся Лапландия — огромные гусли, на которых вечно, не переставая даже в самые жестокие морозы, играет кто-то могучий, бессмертный, кто двигает реки, поднимает волны, гоняет ветры, пурги, облака. Играя на маленьких гуслях, Колян старался поймать и повторить эту великую, вечную музыку своей земли.

Катерина Павловна, привыкшая в городе жить по часам, по расписанию, со всякими правилами, решила и здесь наладить такую же правильную жизнь. Все обдумав, она устроила семейный совет. Пригласила на него Коляна, который в ее планах занимал большое место. Сперва она сказала, как думает распределить обязанности. Сергей Петрович освобождается от них: он будет гулять, отдыхать, выздоравливать. Если приедут к нему больные, то, конечно, примет. Сама она будет вести домашнее хозяйство: готовить, убирать, мыть, стирать… Саша — помогать ей, но, главное, учиться. Она уже пропустила два месяца да еще пропустит столько же осенью, ей надо наверстать это. Основные учебники они захватили из дома. Колян будет добывать дрова, носить воду и помогать Герасиму, который взялся поставлять рыбу и мясо.

Дальше Катерина Павловна хотела изложить расписание дня: подъем в… часов, завтрак, обед, ужин, отход ко сну в… часов. Но Колян вдруг разрушил все ее планы, он сказал:

— Я буду жить с оленями. Куда олень — туда я. Есть, пить, делать костер буду один. Там… — Он помахал рукой на далекие, еле отличимые от дымно-сизого неба, немножко фиолетовые горы.

— Уйдешь от нас? — встревожилась Ксандра.

— Пойдет олень, я за ним.

— А кто повезет нас в Хибины?

— Тоже я, все я. Выпадет снег — вернусь к вам, увезу.

— А теперь бросишь на все лето. Это с твоей стороны нехорошо, — начала было Катерина Павловна упрекать Коляна. — Ломаешь уговор: не бросать нас до Хибин.

Но Сергей Петрович остановил ее:

— Говоря по правде, мы нарушили уговор — отложили отъезд до зимы. Ехать сейчас Колян, пожалуй, согласен. Да?

— Ехать можно, — согласился Колян.

— Но почему не хочешь пожить с нами до зимы? — не унималась Катерина Павловна.

Колян с помощью Сергея Петровича, уже испытавшего лопарскую жизнь, растолковал ей, почему одно может сделать, а другое не может. Не из каприза и упрямства пойдет он за оленями. Всякий лопарь накрепко привязан к ним, без оленей нет ему жизни. На олене он ездит, кормится его мясом, из шкуры шьет одежду, обувь. Олени не живут на одном месте, а постоянно бродят, собирая разный корм. Зимой — в лесах, где снег бывает рыхлей, чем в тундре, и легче из-под него достать ягель. Весной перебираются из лесов на открытые места, где раньше сходит снег, устанавливается тепло и появляется летний корм: трава, листья, молодые побеги. Летом в Лапландии распложается несметно много комаров и гнуса. Эта «комариная пора» самая тяжелая для оленей. Единственный спаситель от комаров — сильный ветер, и олени уходят к нему, либо высоко в горы, либо к морю. Осенью они делают обратный переход в леса.

Иногда оленей отпускают бродить без надзора: пусть сами ищут пастбища, сами спасаются от диких зверей. Но допускают это только по нужде, когда пастухи заняты другим важным делом — охотой, рыбной ловлей.

Колян не собирается затевать большую рыбалку или охоту на медведей, волков, диких оленей: ему не надо делать запасы, а на текущий прокорм он всегда добудет какую-нибудь рыбешку, пичужку. Ему гораздо выгодней хранить оленей. Максим обещал платить но голове с десятка. Если Колян сбережет всех, скоро у него будет десяток своих.

А дрова, вода, о чем беспокоится Катерина Павловна, совсем недалеко от куваксы, вполне может приносить Ксандра.

— Конечно, — согласилась она.

22

Олени паслись невдалеке от стойбища. Колян жил пока в куваксе рядом с докторской, но раза два-три на дню проверял стадо. Ксандра часто выезжала с ним и училась арканить оленей. Наконец она так наловчилась, что могла поймать любого, по заказу. Затем попросила:

— А теперь научи меня править оленями!

— Садись, пробуй!

Они тут же сели в легковую нарту, на которой Колян проверял стадо. Ксандра взяла хорей, вожжу. Почуяв неопытные руки, олени пошли вилять, затащили нарту в кустарник и остановились щипать листья.

— Приехали. Здравствуй! — сказал Колян, смеясь. — Олешкам дальше не надо, им хорошо.

А Ксандра была готова расплакаться.

— Ничего, выедем. — Колян тоже взялся за хорей и вожжу. — Будем править вместе.

Толкнул хореем вожака, тот прянул вперед, дернул своих пристяжных, и нарта выбралась из кустарника на чисть. Обогнув стадо и попутно сгрудив его потесней, Колян вдруг сказал:

— Мы делаем большую ошибку… — И объяснил, что сначала Ксандре надо выбрать себе упряжку — три, четыре головы — и учиться ездить потом на них. Олени привыкнут к ней, она привыкнет к ним, и будет хорошо.

— Делай как лучше! — сказала Ксандра.

— Выбирай, лови, каких хочешь!

Ксандра выбрала Лебедя, Лебедушку и еще одного, под масть им, безымянного оленя. Ему тут же, недолго думая, дали имя — Беляк. Колян сказал, что Беляк не ходил в упряжке и его надо отдельно поучить этому делу. Оленя заарканили. Рога у него были молодые, еще не окостеневшие, каждым рывком он причинял сам себе острую боль и бунтовал недолго. Аркан заменили веревкой, один конец ее накинули хомутиком на шею оленя, другой привязали к тонкой березке. Колян легонько толкнул оленя хореем. Олень дернул веревку, гибкая береза качнулась вслед ему, а затем, распрямившись, сильно отбросила его вспять. Он дернулся еще и еще, а береза проделывала все ту же штуку — склонялась и разгибалась. Поняв, что в эту сторону выхода нет, олень принялся бегать кругами. Веревка становилась все короче и постепенно прикрутила его к дереву.

Ударил олень ногами в землю. Полетели из-под копыт мох, камни, глина. Выкопал олень порядочную яму, обнажил у березы корни, но не мог вырвать ее — крепко вцепилась, — не мог, как хотел, унести на могучих рогах в тундру. Заревел олень и сунулся перед березой на коленки. Ходуном ходили вспотевшие бока, изо рта падала пена.

— Отпусти его, отпусти! — Ксандра схватила Коляна за руки. — Мне не надо. Я на другом буду ездить.

— Другого так же учить надо. Хочешь ездить — надо учить.

Олень устал, затих. Тогда Колян раскрутил веревку, обвившуюся вокруг березы, и снова погнал его хореем. Олень опять рыл землю, кружился, ревел, падал на коленки.

— Упрямый дурак! — бранил его Колян. — Ну, бегай, бегай! Ищи ум!

И еще много раз олень наматывал вокруг ненавистной березы всю веревку, вплоть до своего лба, пока понял, что так ему не убежать. Поняв это, он начал рваться в одну сторону. Береза нагибалась и распрямлялась, то давала ему шаг вперед, то осаживала назад. Обманутый ее податливостью, олень прыгал и прыгал, и ему представлялось, что он убегает, что свободен.

— Вот молодец! — нахваливал его Колян. — Вот и нашел ум!

Пожалуй, самое главное в ездовой науке — приучить оленя не кружиться, а тянуть вперед: не приученный к этому будет ходить вокруг санок, на нем не уедешь и шагу.

Оленя запрягли в санки. Для начала Колян решил проехаться один. Бывало, что олени при первых выездах сильно буянили и выбрасывали седоков.

— Фиу-уть! — свистнул Колян.

Олень вздрогнул — что еще такое? — дернул санки и понял, что можно бежать, и пустился с громким, радостным ревом по мягким мшарам, огибая камни и островки кустарника. Хомутик не сильно и уже привычно — после веревки — щекотал шею. Но олень хотел обязательно сбросить его: ведь если он удрал от березы, то можно удрать и от хомутика, от санок, от надоедливого седока, надо только бежать умело. Ему приходилось спасаться от волков, и тут он повторял то же: на всем скаку вдруг делал большие прыжки, крутые повороты, быстро на миг оглядывался и грозно вскидывал рогатую голову. В иные моменты санки так заносило, что они скользили на одном полозе, а другой летел, не касаясь земли. Оленю казалось, что еще прыжок, еще поворот, и он будет свободен. Но хомутик не переставал щекотать, санки неслись по пятам, и человек сидел в них.

Вернувшись к стаду, Колян снова привязал оленя к березе и продержал там еще сутки: пусть учится бегать прямо. После этого олень действительно начал бегать прямей, меньше делать прыжков в сторону, поворотов, хотя и не нужно быстро. Медленному ходу его учили грузом: Колян и Ксандра усаживались вместе. В то же время обучали понимать окрики: стой, пошел! Беляк наконец присмирел, стал послушен. Тогда его запрягли в тройку с опытными ездовыми оленями — Лебедем и Лебедушкой.

Через неделю упрямых стараний, всяких промахов, падений с нарты, ушибов, скрытых и явных слез Ксандра научилась править оленями. Тогда Колян сказал ей:

— Дарю!

— Не говори глупостей! Какой ты дарильщик, сам ходишь без рубашки. Мы купим оленей.

— Не надо покупать, езди так, — начал уговаривать Колян: он не мог взять деньги от Ксандры. — Дарю до осени, потом ты подаришь мне обратно. Идет?

— А что скажет Максим?

— Осенью эти олени будут мои. Я заработаю их.

— Но сейчас Максимовы. Что скажет он?

— Ничего не скажет. Ему все равно, возят ли кого три оленя или бегают так, пусто.

— А что скажет моя мама? Она вон какая строгая.

— Сперва возьми, потом услышим, что скажет.

Колян дарил тройку оленей, санки, давно служивший, хорошо обласканный многими руками хорей и лайку Черную Кисточку. Оленному человеку нельзя без собаки.

Ксандра подумала, что подарок на время, только до осени, никому не принесет ни убытка, ни обиды, и согласилась принять его.

Ксандра возвращалась домой от стада иногда пешком, одна, иногда на оленях, вместе с Коляном. В этот раз решила прикатить одна на оленях, чтобы родители наконец убедились, поверили… Они знали, что она, как мальчишка-лопарь, носится с арканом, хочет стать заправским оленным ездоком, но не верили ни в ее силу, ни в терпение. «Так вот нате ж, поглядите!» — радовалась она, погоняя оленей.

Перед тем прошел дождь. Мокрая земля, камни, мох были словно намылены — так легко скользили по ним санки. Сильные олени, едва чуя их, неслись быстро.

Подъехав к родительской куваксе, Ксандра крикнула:

— Здравствуйте, старички!

— Здравствуй, беглянка! Где пропадала столько? Мы уж хотели посылать Герасима на поиски, — отозвались родители. — Садись скорей обедать! Все давно стынет.

— Подождет еще маленько. Я сперва прокачу вас. Ну, выползайте живей!

Родители выглянули из куваксы. Там было удивительное — дочь сидела на санках и уверенно, умело поворачивала тройку оленей. И они слушались ее.

— Ну, кто первый? Садитесь! — приглашала Ксандра.

— Вот невидаль, — отмахнулась Катерина Павловна.

— Именно невидаль. Я буду катать, я! Последняя новинка, — принялась убеждать Ксандра. — Папа, садись! Мама, она такая: все не по ней.

— А где Колян? — спросила мать.

— Там, у стада.

— И ты в самом деле приехала одна?

— В самом, в самом деле одна. — Ксандра крикнула на оленей и сделала небольшой круг перед родителями. — Видали?

— Верно, одна, сама. Это хорошо! — похвалил отец.

А мать отнеслась совсем по-иному:

— Чего хорошего? Девичье ли дело гонять извозчиком да кричать: ги-го-го?! Сашка, слезай немедля! Колян, возьми оленей! Коля-ан, где ты?

— Мама, пойми же наконец: я приехала одна, я научилась управлять оленями. Колян далеко, у стада.

— Ох, этот Колян… — Катерина Павловна разлилась потоком жалоб: — Достался нам проводничок. У него все шиворот-навыворот: солнце и звезды ездят на оленях, камни — не камни, а окаменелые люди, звери — оборотни. И сам он какой-то оборотень, не мальчик, не старик. Совсем взбаламутил девчонку. — Повернулась к дочери: — Зачем ты слушаешь Коляновы сказки? К чему они тебе?!

— Ты, мамочка, не баловала меня сказками, вот я и натосковалась по ним, — ответила дочь. — Ты все правду-матку режешь, а мне иногда хочется сказочек.

— Ну, отец, жди: оторвет доченька себе голову, — заключила Катерина Павловна.

— Не пугай. Я видел: лопарские ребятишки куда меньше Саши, а великолепно ездят на оленях, — успокоил ее Сергей Петрович.

Ксандра села обедать и оленей пустила покормиться вблизи куваксы, пустила нераспряженными, чтобы после обеда покататься еще, возможно, покатать и родителей, показать свое искусство Герасиму.

Обедая, она постоянно выглядывала из куваксы.

— Ты чего вертишься, как сорока на колу? — спросила мать.

— Гляжу, как мои олени. Не запутались бы, не удрали бы.

— Твои олени? С чего ты присвоила их?

— Ах, мама, какая ты придира и паникерша! Ничего-ничегошеньки не пропустишь молча. Дай пообедать! — взмолилась Ксандра. — Не то я подавлюсь. И обязательно насмерть.

И как только дочь проглотила последний кусок, мать снова завела разговор об оленях.

— Не присвоила, а получила в подарок от Коляна. Оленей, санки, хорей и лайку.

— И ты взяла? Это немыслимо! Безобразие! — заговорили сразу и мать и отец. — Взять у сироты, у нищего пастушонка… ф-фу!

— Да нет, нет, совсем не так, — старалась перекричать их Ксандра. — Он дарил навсегда. Я отказалась, я взяла временно, только до осени.

— Сейчас же поезжай и верни всё! — требовала Катерина Павловна. — Тебе уже было сказано: нельзя брать такие подарки.

— Заплати ему! — Сергей Петрович полез в карман на кошельком. — Здесь олени недорогие.

— Папа, мама, миленькие, подождите, не сердитесь! — умоляюще шептала Ксандра, расстроенная и тем, что огорчила стариков, и тем, что может лишиться оленей и обидеть Коляна. — Он, Колян, ничего не возьмет. Он сделал по дружбе. Он только рассердится. Осенью я все верну, тогда он возьмет. Мы так условились.

— Зачем тебе олени? — приступила мать.

— Ездить.

— Куда?

— Возить дрова.

— Дрова…

Катерина Павловна хотела наговорить под запал и против этого, но осеклась. Дрова… Они сильно мучили всех даже в сухую, теплую погоду. Очаг сжирал их несравнимо больше, чем две печки в городской квартире. А что будет ближе к осени, когда пойдут дожди, подуют холодные ветры, начнутся заморозки?

Дрова вполне смирили Сергея Петровича. Но Катерина Павловна продолжала воевать.

— Ты понимаешь, что сделала? Ограбила его по дружбе. Хороша дружба! Пусть подарил временно, только до осени, но я не могу оставить так. До осени ты изъездишь санки, упряжь. А если что случится с оленями? Кого, что вернешь? Голую дружбу? Сухая ложка рот дерет.

Родители выпроводили Ксандру к оленям, чтобы они не натворили без надзора греха, сами принялись обдумывать, как выйти из затруднения, устроенного дочерью: не обидеть Коляна, не опозорить себя и дуреху-девчонку.

Решили, что самое лучшее — сделать ответный равноценный подарок. Катерина Павловна и Ксандра поехали к Коляну. Мать всю дорогу была сердита и шипела на дочь: «Не реви, сама виновата! Вытри слезы! Не швыркай носом!» Коляну она сказала, что приехала навестить его: давно не видала и соскучилась. Долго трясла ему руку и благодарила: «Спасибо, спасибо!.. Ксандра так хотела иметь оленей». Затем попросила показать ей стадо, как подросли телята. Идя рядом, она похлопывала Коляна по плечам, по спине. Молодец! Молодец! И незаметно смерила на вершки величину малицы и рубашки.

Уехали домой. Катерина Павловна пересмотрела свои чемоданы и кое-что отложила, затем купила у Герасима оленьего меха. А потом все женщины становища: Катерина Павловна, Ксандра и женка Герасима два дня кроили и шили. Когда на становище приехал Колян, Катерина Павловна подарила ему все сшитое: нижнюю белую рубаху, верхнюю синюю, черные суконные штаны, тоборки и зимнюю малицу. Колян начал упираться:

— Не возьму. Много. Нельзя дарить столько. Я буду платить. У меня есть деньги, я заработал на дороге.

— Перестань! Если еще пикнешь о деньгах, верну тебе и оленей, и санки, и лайку! — пригрозила Ксандра.

На этом препирательство кончилось: Колян перенес подарки в свою куваксу.

Олени пошли к морю. Впереди «колокольная важенка», за ней все стадо, вдруг сгрудившееся без стараний пастуха и собак, а самовольно. Колян повернул свою упряжку к становищу. Куваксу он решил не таскать с собой и взял только постель, котелок, чайник и кой-какие мелочишки, необходимые в дороге.

Из докторской куваксы вылетает Черная Кисточка; обняв Коляна передними лапами, она тычется мордочкой ему в подбородок, в щеки, взвизгивает, взлаивает, вся трепещет. Если бы это можно было перевести на человеческий язык, получилось бы, наверно, самое страстное объяснение в любви.

— Ты одна дома? А где народ, где Ксандра? — Он берет собаку за уши и весело смотрит ей в глаза. — Ну, расскажи!

— А вот и Ксандра.

— Прощай! — говорит ей Колян, потом то же говорит доктору, Катерине Павловне, Герасиму, его женке. Всем одинаково.

Ксандре показалось это нарочито холодно: «Даже не протянул руки. — И тревожно: — Чем, когда обидели мы его?» Вспомнилась встреча Коляна с сестрой, такая же холодная. Но там это понятно: сестра обобрала его. А на что обиделся он здесь?

Ксандра решила проводить Коляна и подсела к нему на санки.

— Ты на кого-то сердишься? — спросила она.

— Нет. — И верно, глядел он совсем не сердито, а весело.

«Скрывает», — подумала она и, чтобы задобрить, сказала:

— Возьми обратно Черную Кисточку. У меня скучно ей: на охоту я не хожу, оленей всего три головы. И слоняется около меня, трется об ноги, заглядывает в лицо: что, мол, делать, скажи! Глядеть на нее тошно. А здесь… слышишь, как заливается? Надо будет мне собаку — возьму у Герасима. У него две без дела шатаются.

Колян не стал навязывать собачонку. А сама Черная Кисточка так обрадовалась возвращению к прежней трудовой и значительной жизни, так самозабвенно заливалась лаем возле оленей, что и не оглянулась, сколь ни звала ее Ксандра попрощаться. Так же, без оглядки, уехал и Колян.

Грустная, притихшая, полная недоумения, вернулась Ксандра в куваксу. Не обернулась собачонка — это законно, чего требовать от собачонки. Но Колян, друг!.. Она поделилась своим недоумением с отцом.

— Успокойся, Колян не унес никаких обид.

И отец рассказал, что разлуки и встречи у лопарей удивительны. Иной человек месяцы, даже годы бродит по тайге и тундре, плавает по морям, а вернется домой — и тихо, буднично сядет к очагу с единственным словом «здравствуй». И домашние не вскочат, не протянут руки, чтобы обнять его, скажут только: «А, вернулся» — и продолжают свое дело. Никакого шума, никакого надрыва. Так же и при разлуке.

23

Шел месяц июль, самая страдная для оленей — «комариная пора». На болотах, мшарах и всяких других непросыхающих местах, нагретых летним, незаходящим солнцем, расплодилось столько комаров, что прозрачный воздух Лапландии посерел от них, ясные голубые дали, озера, реки стали казаться задымленными. Густым туманом заволакивали комары оленей, плотно, один к другому, усаживались по всему телу. Было похоже, что на оленей надели еще шкуру, на всех одинаковую темно-серую, под которой исчезло яркое природное оленье разномастье с веселыми пятнышками и крапинками. Злодеи забирались в рот, в нос, в уши, жалили тысячами уколов, тысячами жадных хоботков тянули кровь, доводили оленей до остервенения, до безумия.

Колян надел на голову сетку-накомарник. А у оленей нет таких верных средств против комаров, много ли достанешь копытами, рогами и куцым хвостом: у них единственное мало-мальское спасение — забраться в воду, в горные снега или бежать против ветра.

Стадо Коляна, как и все прочие в это время, упрямо пробиралось к морю. Упрямо, но не прямо. В тот час, когда вышли из становища, дул свежий северяк. Олени двинулись навстречу ему. В комариную пору они стараются идти против ветра, который отгоняет комаров. Поход часа два тянулся благополучно и безостановочно. Впереди шла «колокольная важенка», по бокам стада, не давая разбредаться ему, бежали собаки, позади ехал Колян и напевал новую, навеянную походом песню:

Я теперь настоящий пастух.

Как бы широко ни разбрелись олени,

Как бы громко ни разговаривали водопады и речки,

Я все равно слышу звон колокольной важенки,

Я теперь настоящий пастух.

О-го-го, хорошо, весело жить!

Северяк стих, налетели комары, и олени кинулись в разные стороны — одни к горам, другие к озеру. Колян на своей упряжке и собаки долго гонялись за ними, пока собрали всех в озеро, куда зашла «колокольная важенка».

Колян решил воспользоваться передышкой: развел костер, повесил над ним чайник, упряжных оленей отпустил покормиться. Но чайник не успел вскипеть, как «колокольная важенка», почуяв новый ветерок, выскочила из воды и пошла против него. За ней потянулось и все стадо. А Коляну пришлось срочно заливать костер, выплеснуть недокипевший чай, ловить упряжку.

Ветер дул не с моря, и стадо сильно отклонилось от нужного пути. Еще немного, и вернулось бы на то место, где стояли куваксы доктора и Герасима. Колян уже заметил дым этих кувакс, помахал ему руками и сказал: «Здравствуй!»

Но ветер снова затих, и олени побежали от комаров к недалекой горе, которая поманила их прохладой из ущелий, где еще лежал снег. На пути встретилось болото, затянутое ярко-зеленым мхом, густо забрызганное яркими цветочками, похожее на травянистую поляну, как сестра на сестру.

Колян знал предательскую красоту таких болот — под моховой покрышкой стояла глубокая вода, дно было илистое, вязкое. Он остановил упряжку: пусть отдохнет и покормится, а сам, кликнув лаек, пошел заворачивать стадо, уже чавкавшее ногами по болоту.

Шел осторожно, не ступая, а двигая ногами, как на лыжах, порой ложился и полз. Зыбкие мхи качались, оседали, и под ними булькала вода. Каждый миг тенета мхов могли разорваться, и Колян навсегда нырнул бы под них. Иногда, опираясь на хорей, он прыгал с кочки на кочку, а вокруг стояли бездонно-темные глуби.

С каждой переменой ветра стадо меняло свое направление, забиралось во всякое озеро и речку, чтобы смыть комаров, по каким-то соображениям, непонятным Коляну, иногда неожиданно останавливалось, а потом так же неожиданно снова продолжало свой трудный, капризно причудливый путь — с забегами в сторону, возвратами назад, хитрыми завитушками. Быки и бездетные важенки рвались вперед, важенки с телятами отставали. По пятам у них, прячась за кустами, камнями и болотными кочками, шли волки.

Колян постоянно был возле стада: удерживал торопливых, подгонял отстающих; заслышав лай своих оленегонок по волкам, хватал ружье и бежал туда. Не дни, не часы, а даже минуты спокойной, беззаботной жизни выдавались редко. Если олени стояли в озере и не требовали хлопот, Коляну надо было промыслить рыбы, дичи, сварить еду, вскипятить чай. На сон по-домашнему совсем не оставалось времени, и Колян делал это по-дорожному, в санках, убаюкивая сам себя:

Пастуху-лопарю не годится спать целиком,

Надо сразу и спать и глядеть за оленями,

Вот поэтому мать-земля

Уродила меня из двух половинок.

В каждой — глаз, в каждой — ухо, рука…

На одной половинке, если надо, усну,

А другой в это время оленей пасу.

Не разом, не просто, но Колян все-таки научился этой пастушеской жизни.

Чем ближе к морю, тем чаще стали показываться олени других хозяев, потом они начали примыкать к стаду Коляна, и так набралось столько, что везде, куда хватал глаз, торчали оленьи рога. Как ни старался Колян держать свое стадо в одной кучке, оно в конце концов растворилось в массе чужих. Все реже и реже мелькали перед ним знакомые рога. Он по-прежнему ехал о край стада, где особенно зловредничали волки. Сохранить всех, конечно, не мог, но спас немало оленьих жизней.

Вдали на темно-сером каменистом краю тундры показалась узенькая полоска золотистых гребешков, которые резво прыгали, будто разыгравшиеся телята. Олени прибавили шагу. Полоска удлинялась, ширилась и скоро распахнулась неоглядным взволнованным морем, где каждую волну украшала пышная грива пены, пронизанной солнцем. Измученные комарьем, олени прямо с ходу бросились в море и потом, омытые, забрались на береговые камни.

Отпустив в море быков, на которых ехал, Колян согбенно, как больной, доживающий последние дни, присел на санки. Надо было крикнуть морю «здравствуй!», спеть что-нибудь об удачно закончившемся походе, но Колян так устал, что ничего не мог. Когда вздумал позвать собак, то губы и язык отказались шевельнуться. Он сидел одной половинкой к морю, другой — к горю, которое вынес на многоверстном пути, и думал, как выглядел бы этот путь, если бы его сделать зимой, прочертить санками на снегу, и как назвать ту запутанную фигуру. Для такой запутанной, пожалуй, совсем нет имени.

Немного отсидевшийся, но еще не способный набрать дров, развести костер, сварить еду, Колян прислонил к камню хорей, накинул на него облезлую оленью шкуру — получилась самая простецкая кувакса — и заполз в нее спать.

Спал долго, крепко и видел хороший сон, что спит и это можно. И проснулся оттого, что вполне насытился сном.

Для всех наступила привольная, спокойная жизнь. Неподалеку были широкие ягельные пастбища, а у самой воды, куда залетали брызги морского прибоя, росла самая любимая у оленей солоноватая трава. Вдали от моря лапландская земля и все, что растет на ней, бессолое.

С моря часто дул резвый ветер, начисто отгоняя комаров и мошку, а когда стихал, олени спасались в воде. В приморских озерах и устьях рек кишела рыба, густо гнездилась птица. Олени зажили всяк по себе, один в море, другой на пастбище, и стада так перемешались, что Колян уже не пытался собирать свое в одну кучу. И охранять всех, собравшихся к морю, тоже не хватало сил. Он поставил шалаш при небольшом озерке, ловил сигов, хариусов, стрелял куропаток, диких гусей, уток, в свободное от «домашнего хозяйства» время играл на своей однострунной музыке.

Видя, что хозяин упорно не дает им никаких приказаний, лайки тоже занялись собой: охотились, играли, жирели, но, почуяв медведя, волка или еще какого врага оленей, немедленно всей сворой летели на него.

Полярный день отстоял свой срок, вернулись ночи, восходы и закаты солнца, утренние и вечерние зори, стали показываться луна и звезды. Ясная погода сменилась дождливой. Комары погибли, но сильней расплодилась мошка. Эта пакость хуже комаров: если от тех кровососов можно закрыться сеткой, то мошка свободно проползает сквозь нее. При тихом ветре, бессильном отдуть мошку, и при полном затишье Колян разводил особо дымный костер из сырого валежника, на охоту и на рыбалку брал чадную, смрадную головню.

В общем, жизнь у моря поглянулась ему, и довольство вылилось в такую песню:

Живу я у Белого моря.

Со мною живут две любимые сестры:

Дорога и песня.

В дороге мне лучше поется,

А с песней мне легче идется.

Счастливо живу я у моря.

В сентябре начались заморозки. Мошка погибла. В один из дней все олени, как по сговору, двинулись от моря в глубь Лапландии, где проводили зиму. Колян заарканил и запряг первых попавшихся под руку быков — своих поблизости не оказалось — и поехал рядом с оленным потоком, высматривая в нем уши с меткой Максима.

Олени шли то равнодушно, то пугливо: все они были чужие. Лайки беспокойно крутились возле Коляна, не зная, за кем бежать, кого искать, и он не знал, куда послать их. Его олени потерялись бесследно в огромном сборном стаде, как дождевые брызги в море.

Колян переживал скверное чувство: а вдруг его олени ушли всем стадом в другую страну, либо разбрелись поодиночке, либо утонули, либо волки сожрали их. Не увидев со стороны ни одного уха с меткой Максима, он повернул свою упряжку в гущу оленьего потока. Но где бы ни показывался, возле него сразу становилось пусто. Олени вообще пугливы, а тут за месяцы вольной жизни отвыкли от людей, от собак и стали еще пугливей.

Гораздо удачливей его оказались собаки. Более подвижные, изворотливые, чем упряжка из трех рогачей, они помчались обнюхивать и оглядывать стадо поголовно. Набегая на своего оленя, принимались лаять. Несколько раз Колян подъезжал на лай и всегда убеждался, что собаки не обманулись. Затем перестал ездить, собаки и без того неутомимо продолжали свой розыск.

Верст через сто олени нашли богатые пастбища, удобные для жировки, и перестали спешить, а паслись, жадно пожирая мягкий, смоченный дождями ягель. Постепенно голову за головой Колян собрал там свое стадо. Но вскоре увидел, что старался зря: начались оленьи свадьбы и стадо вновь рассеялось.

Гуляющие быки сделались другими, будто, назло всем, кто-то подменил их: перестали охранять и себя и стадо; вместо того чтобы держать его кучно, отбивали важенок и убегали с ними в сторону; меж собой затевали драки; некоторые кидались на собак, даже на Коляна. Переменились к худшему и важенки: стали непослушны, забыли своих телят и всякую осторожность.

Все это тут же учли волки, стали нападать чаще, нахальней. Нет, не зря покойник Фома много раз внушал сыну: если хочешь узнать волка, спроси про него у оленя, а если хочешь знать оленя, спрашивай про него волка. Пригодилась наука Коляну. Все лето он особо охранял телят: их считали волки самой легкой добычей. И вдруг волки пошли на всех оленей без разбора, даже особо часто на влюбленных быков и важенок, ставших от любви беспечными, хуже телят.

Для Коляна и его верных помощниц-лаек пора оленьих свадеб была, пожалуй, трудней, тревожней, чем комариная. На них легла вся борьба с волками и другими оленьими извергами, они опять не видели ни сна, ни отдыха, кружились, наподобие незаходящего солнца.

И Колян пел:

Чем отличен оленный пастух от полярного солнца?

Солнце только однажды в году незакатно.

А пастух три поры не заходит в свой дом:

Месяц весной, когда телятся важенки,

Два месяца летом, в комариное время,

И месяц осенью, в пору оленной любви.

Если хочешь стать лучше солнца —

Иди в пастухи!

…Тем же путем, что Колян, Максим добрел до летней стоянки рыбака Герасима и там узнал, что парнишка ушел к морю, а русские женщины и доктор забрали куваксу, которую оставил Колян, и уехали от заморозков в Веселые озера. Максим разминулся с ними где-то.

В Лапландии ведь много дорог — у каждого своя дорога: «иду как хочу».

Уже не раз ударяли крепкие заморозки, дожди сменялись снежной порошей, снег — дождями. Скоро эта пора — не зима, не лето — кончится. Максиму надо искать оленей и отправлять русских в Хибины.

Пролежав два дня в куваксе Герасима, Максим снова побрел, теперь прямо к морю. Туда придут другие хозяева, и начнется имание оленей, то есть каждый будет арканить своих и убирать из общего стада в отдельное. На остановках старик нарочно разводил костер с большим черным дымом. Вскоре несколько имальщиков набежали на этот дым. Дальше Максим пошел с ними.

Однажды дым поднялся совсем недалеко от Коляна, и парень тотчас пошел на него. Имальщики — шесть человек — сидели плотно вокруг костра, который не хотел разгораться, а только чадил, и разговаривали, как расшевелить его.

— Осина, — пренебрежительно сказал один.

Другой добавил:

— Осипа — не дрова без керосина.

— А у Максима, говорят, и одна осина горит жарче керосина. Ну-ка, дядя Максим, покажи нам, дуракам! — сказал третий.

Максим придвинулся близко-близко к столбу дыма и начал перебирать сучочки, тлеющие в его основании.

Тут заметили Коляна, подошедшего с одним тихим словом «здравствуйте». Встретили его также однословно: «Здравствуй!» — но приветливо, стеснились еще плотней и освободили место. Он сел. Максим и в самом деле быстро разжег костер, затем сощурился сквозь дым на Коляна, поднялся, как перед важным гостем, протянул ему обе руки:

— Иди ко мне, иди! Я давно ищу тебя. — И, когда парень тоже поднялся, крепко обнял его и сказал прочим имальщикам: — Это Колян — мой пастух, мой друг.

Все поглядели на него с интересом. Они уже много раз слышали про него: Колян, которого угнал в Хибины злой солдат; Колян, которому напророчил колдун смерть; Колян, у которого недавно умер отец; Колян, который увез двух русских женщин и о котором рассказывали у всех лопарских костров. За ужином ему дали первый, самый большой кусок оленьего мяса: ведь он тот Колян, которого жалели все лопари.

После ужина Максим с Коляном отошли в сторону поговорить. Им светил месяц, почти полный, чуть-чуть только примятый с одного боку, вроде оленьего копыта. Морозило. Под ногами похрустывал леденеющий ягель, точно жевал кто-то сухари.

— Плохо глядишь за олешками, плохо, — начал разговор Максим. — Я всех твоих переловил.

Заметив в его голосе добродушие и шутливость, Колян отозвался тоже шуткой:

— Моих и покойник поймает. Ты своих перелови!

— Уже поймал шесть голов. Ну как был-жил?

— Как ты жил-был? Как ушел из Хибин?

Старик закурил трубку — без трубки у него и речь не лилась и все другое не делалось толком — и рассказал, что получилось в Хибинах. Потом рассказывал Колян: как ехал, какие были происшествия в дороге. Максим, слушая, поддакивал ему, будто ехали вместе:

— Верно, правильно, было так.

— Откуда знаешь, видел тех русских? — спросил Колян.

— Нет, не видал. От тебя знаю.

Парень оторопело и недоверчиво уставился на него: шутит, а вроде и не шутит.

— Ты совсем не умеешь ходить. Куда идешь, кого ведешь — все рассказал дороге. Хорошо, начальник не послал погоню. Ты ходи, чтобы дорога ничего не знала. Ты иди, а дорога пусть спит: бай-бай, не видит, не слышит и потом ничего не помнит, ничего не расскажет.

— И что же увидел ты на дороге? — спросил Колян.

— Много.

Вот подошел к реке, в которой тонула Ксандра, оглядел берег. Небольшие вмятины голой земли рассказали, что недавно лежали на них валунчики, а потом их сбросили: которые поближе к водопаду — в него, а другие — на переправу. Бросали малые, слабосильные люди — взрослый, сильный не стал бы собирать валунную мелочь, — и Максим решил: бросали Колян и Ксандра.

— Было такое дело? — спросил он.

— Было.

На другом берегу, в стороне от переправы, нашел след костра, и этот след поведал новую историю. Если бы Колян и русские женщины переправились благополучно, они, конечно, сделали бы небольшой привал у переправы, где было давнее привычное место с хорошими плоскими камнями для очага. Но они выбрали другое место, искали новые плоские камни, когда в лапландской валунной земле такие нелегко найти. Что понудило их? Дрова для большого костра. Значит, они сильно промокли, может быть, тонули, а потом долго сушились.

— Так было, тонули? — сказал торжествующе Максим, видя по глазам Коляна, что угадал правду. — Кто тонул?

— Ксандра.

На особо каменистых местах, где человеческие ноги, деревянные полозья санок и оленьи копыта не способны сделать явные отметины, след Коляна терялся. Тогда Максим угадывал его по другим знакам. Однажды нашел маленький клочок газеты и прочитал его, хотя не знал ни одной буквы. К неграмотному лопарю газета может попасть только случайно, редко, и, если попадет, он никогда не бросит ее, а истратит на закурку либо на растопку. Значит, выбросил грамотный, русский, кто часто имеет газеты и совсем не ценит их. А таких, кроме Ксандры с матерью, тут давно не проезжало, значит, газету оставили они.

В другой раз заметил тоненькую паутинку, всю усыпанную мелкими капельками росы. Вроде жемчужной нитки, она обнимала темный щербатый камень. Максим снял ее. Нитка оказалась длинным светлым женским волосом. С такими волосами Максим знал только одного человека — Ксандру.

Коляну стало страшно: как плохо убегал он! Что могло быть, если бы начальник оказался подогадливей. Он пообещал, что в самое скорое время научится ходить, как советует Максим.

— Ты не мне обещай, а себе. Тебе это нужно, — сказал старик. — Тебе долго жить, еще всякая беда, всякая нужда будет.

Имальщики вышли на работу, каждый в свою сторону, так, чтобы к вечеру сделать большой круг и всех оленей, какие попадутся в него, пригнать на стоянку. Зорко оглядывая каменные завалы, ложбинки, кустарник, где могли затаиться олени, Колян, не переставая, думал о Ксандре. Наверно, сердится уж. «Надо скорей везти в Хибины. Надо делать новые санки: мои шибко плохи стали, до Хибин не добегут».

Дул сильный ветер, без порывов, вихрей и перемен дул упрямо в одну сторону — сквозной, как называют такие. В сером облачном небе поспешно улетали на юг дикие гуси. У озер, будто ресницы вокруг глаз, нарастали тонкие ледяные забереги. На всем, кроме воды лежал снег, подтаивающий днем и подмерзающий ночью. Все напоминало Коляну: надо скорей везти русских в Хибины.

24

Луговых заботило то же самое: надо скорей перебираться в Хибины. Полярным днем, при жарком, незаходящем солнце, Сергею Петровичу стало лучше, а пришла осень, с дождями, туманами, заморозками и притайками, с прохватывающим до костей ветром — полуночником, и недомогание снова усилилось. Луговы переехали от Герасима в Веселоозерский поселок.

Первым делом, не выпрягая оленей, не снимая с нарты багаж, пошли искать пристанище. Можно бы поселиться в пустующей тупе Коляна, но Катерина Павловна решительно противилась этому. Однажды ей привелось провести в этой тупе несколько часов, и потом она «еле продышалась, еле износила головную боль».

— Вымоем, выскоблим, проветрим, и будет, как дома, — уговаривала ее Ксандра. — Я все сделаю одна, ты можешь не касаться пальцем.

А Катерина Павловна отмахивалась, морщилась и упрямо переходила из тупы в тупу. Сергей Петрович молчал: за два года в Лапландии он изведал много туп, веж, кувакс и убедился, что все они одинаковы. Но знал, что его Катенька упряма, словом не проймешь ее, и мысленно приговаривал: «Походи, погляди — мягче станешь».

Все тупы были маленькие, тесные, словно игрушечные, и так забиты людьми, собаками, всяким скарбом, что, казалось, больше не загонишь и клин. Все воняли звериными шкурами, оленьей упряжью, дымным чадом камельков, живыми собаками, мертвой рыбой, развешанной для копчения. Везде жили без кроватей, столов и стульев, постоянно прижатые к полу густым, едким дымом очагов.

Выйдя из последней тупы, Катерина Павловна сказала:

— И как живут в таком смраде — диво! Да еще улыбаются, смеются, поют, знать, счастливы.

— Определенно, — сказал Сергей Петрович. — Они умеют быть счастливыми. Они — мудрецы на это.

— Чему же радуются?

— Многому. Немножко сыт — и счастлив. Немножко прикрыт, согрет — опять же счастлив. Наверно, нет другого народа, такого же неприхотливого, терпеливого и, пожалуй, героичного, как здесь. У них все: пастьба оленей в пургу, в трескучие морозы, охота с ружьишком полстолетней древности, с капканом и силками, да вся жизнь, то по колено в снегу, то в воде, — подвиг, геройство. Здесь народ — богатырь.

— Очень уж не похож на богатыря.

— А приглядись, как живет, и согласишься: богатырь.

— Не жизнь, а сплошная, нагольная беда.

— В то же время сплошная победа. А победа, и самая трудная, тяжкая, всякая победа даст радость, счастье. Вот и у них оно отсюда — от побед над зверьем, над водой, над зимой, над нуждой…

— Да ты мастер заговаривать зубы, — упрекнула мужа Катерина Павловна. Она подумала, что он все выдумал про лопарское счастье, чтобы помирить ее с тупой Коляна.

— Я никому ничего не заговариваю. Не веришь — погляди на них повнимательней, поговори с ними, послушай их!

— Уже нагляделась.

— Но увидела только поверхность — нужду, грязь… А у них есть и радость, и счастье, и красота, и поэзия.

— Ох и расписал, мочи нет слушать! — И Катерина Павловна закрыла уши ладошками.

Решили занять тупу Коляна. Во всем — теснота, грязь, смрад — как прочие, она имела одну добрую отличку: была пуста. Временно поселились в куваксе, тупу же взялись преображать в русскую избу. От речки навозили липкого глинистого илу, мелкой гальки, перемешали их, потом из этой смеси налепили кирпичей и переделали камелек на русскую печь с высокой трубой. Земляной пол толсто, плотно завалили еловым и сосновым лапником, поверх лапника раскинули оленьи шкуры. Пол перестал холодить, дым повалил прямо из печки на волю. Осталось сделать последнее — убрать с потолка и стен сажу, а с ней вместе — удушающий смрад гари. Сперва сажу смывали горячей водой с мылом и песком. Не поддалась. Тогда принялись скоблить ножами. Но в тупе годов пятнадцать дымил очаг, ему помогали хозяин и гости своими трубками, и копоть прошла глубоко в дерево, а сверху засохла комками, сосульками. Весь черный, прокоптелый слой надо было стесывать. А кому? Луговы слабосильны и не умели. Посельчане занимались своими делами, это же считали смешной затеей. Ксандра попробовала соскоблить хотя бы самую главную чернь, но переломала все ногти на руках, заплакала и бросила работу. Памятью об этой героической затее осталось на черной стене тупы светловатое пятно с носовой платок.

Веселоозерье — не город, где вода в колонке под окном, дрова привозят крестьяне на дом, продукты в магазине рядом с колонкой. Здесь всякое дело отнимало гораздо больше сил и времени, чем в благоустроенной жизни на Волге. Здесь все надо было достать, вырвать у холодной, скупой природы: рыбу поймать в озере, мясо, какую-нибудь птицу, выследить и убить, дрова валить с корня в лесу, таскать их, возить, пилить, колоть. И даже воду не достанешь легко, хотя она везде: за ней надо прыгать по скользким, то мокрым, то обледенелым, камням.

Молодые жители поселка еще работали на постройке железной дороги, а старики, оставшиеся дома, сами еле-еле содержали себя; помочь Луговым ничем не могли.

Из распределения обязанностей, как задумала его Катерина Павловна, ничего не вышло. Всем, и даже больному доктору, приходилось много и без разбора работать. Правда, жена и дочь постоянно говорили ему: «Ты не ходи, полежи, мы сделаем без тебя». А доктор отговаривался: «Спасибо за любовь и заботу! Но жить я стану по-лопарски. Вы замечали, как много двигаются они. Человек простужен, кашляет, а все равно идет на охоту, на рыбалку. И для меня это полезней, чем лежать в тупе и дышать вековым смрадом». И доктор, как здоровый, охотился, рыбачил, добывал дрова, носил воду. И часто-часто напевал что-нибудь, иногда незнакомое, даже бессловное.

— А ты, папа, сильно переменился, — сказала ему однажды Ксандра.

— К лучшему, к худшему? — Отец переставил свою самодельную табуретку поближе к дочери.

— Здесь «лучше» и «хуже» не подходит. Я не знаю, как назвать, что с тобой. Говорить стал меньше, тише. Начал петь вроде нашего проводника Коляна.

— Перенял здешние повадки, одним словом, олопарился, — подсказала Катерина Павловна.

— Вот, вот, — обрадовалась Ксандра удачному слову.

— Верно, кое-что усвоил здешнее, — согласился доктор. — Но не от лопарей, а вместе с ними. Причина в общей обстановке. Она научила и меня и лопарей. Стал говорить меньше, тише. А с кем тут громыхать, кричать? Хорошо, что полностью не разучился говорить. Запел от одиночества. И лопари поют от того же. Лопарь часто бывает один: пасет оленей, рыбачит, охотится. Поговорить не с кем: жена, дети, соседи далеко. Начнет говорить один за всех, и услышит это кто-нибудь, — знаете, что пойдет по всей Лапландии? «Заболел, совсем рехнулся человек, разговаривает сам с собой. Разговаривает с женой, с детишками, а они все далеко-далеко». К примеру, заговори я с вами, когда я здесь, а вы на Волге, — ко мне ни один больной не пришел бы.

И совсем другое дело — песня. Петь одному, для себя можно сколь угодно, это никто не считает странным. В песне можно поговорить и с родными и с друзьями, которые далеко или даже умерли. Песне, как сказке, можно все. Вот лопари и мурлычут взамен разговора. Для них песня — это дума вслух, излияние души, разговор человека с самим собой. Песня для них — друг, спутник, собеседник. Лопарь редко поет готовые, отчеканенные, отшлифованные временем песни; он составляет свои и поет для себя, обычно негромко, мурлыча. Пусть эти песни порой корявы, зато душа в них не чужая, а своя. Споет и тут же забудет. Когда я просил повторить песню слово в слово, мне говорили: «Забыл» — и пели по-новому. Когда я убеждал, что песни надо запоминать, певцы удивлялись: «Зачем? Я в любой час могу спеть новую, еще лучше». И безжалостно развеивали свои песни на ветер, на забвение. Если некоторые из них застревают в чьей-то памяти, то повторяют их, чаще всего обновляя. Песня постоянно меняется, дает новые побеги, цветет по-иному, ветвится, как оленьи рога. Здесь вся природа подвижная, певучая: ветры, пурги сильные, реки порожистые, с водопадами, озера бурные. И человеку не петь, молчать — это странно, почти ненормально. Запел и я. Это здоровое проявление здоровой души. Откровенность души. Почти каждый лопарь за свою жизнь составит целую одиссею, но промурлычет только для себя, затем ее унесет ветер, сотрет забвение. Жалко!..

— Я буду записывать лопарские песни, — вызвалась Ксандра.

— Для этого надо жить здесь. И долго.

— Вот кончу гимназию и приеду сюда работать.

— Кем?

— Учительницей. Из гимназии посылают в учительницы. Здесь, наверно, полно неграмотных.

— Неграмотных тебе хватит, только учить их негде: школ-то нету.

— А еще кто нужен здесь?

— Врачи, фельдшера, ветеринары… А в первую очередь — революция.

— Вот и приеду делать революцию.

— Это, доченька, трудно. Везде трудно, здесь же особенно. Лапландия пока что хороша только для глаз, а жить в ней тяжело.

— Мне и не надо легкого, не хочу. Легко жить — пусто, неинтересно. — За то время, что провела в Лапландии, Ксандра поняла, что прелесть, радость жизни в чередовании легкого и трудного, приятного и неприятного; тепло особенно мило после холода, насыщение — после голода, отдых — после усталости. — Обязательно приеду сюда, сделаю революцию, буду всех учить, лечить.

— Ишь расхрабрилась! — одновременно и с гордостью за дочь и с усмешкой над нею сказала Катерина Павловна.

— Не побоюсь, увидишь, — начала уверять Ксандра. — Могу дать клятву хоть сейчас.

— Не-не-не!.. — остановил ее отец. — Клятвами нельзя бросаться, клятва — дело серьезное. Кончай гимназию, сейчас это — главное для тебя. Малограмотная кому ты нужна? Чтобы делать — надо уметь. Неумеха — везде только помеха.

— Папочка, я давно хочу спросить тебя… — Ксандра начала ластиться к отцу. — Ты не рассердишься?

— За спрос, говорится, не дерут волос. Спрашивай!

— А ты скажешь правду? Взрослые часто обманывают маленьких. Ты не обманывай меня. Я уже взрослая — все пойму.

— Ну, спрашивай!

— За что сослали тебя?

— За революцию.

И рассказал, что можно было не скрывать. Со студенческих лет он связан с революционным движением. Когда началась война с Германией, его мобилизовали, но не отправили на фронт, а назначили в военно-медицинскую комиссию, которая сортировала военнообязанных: годен, не годен. От своей революционной организации он получил задание браковать людей, нужных революции. Ему удалось выручить несколько человек. Но потом нашелся предатель, забракованных снова подвергли медицинскому осмотру, признали годными и отправили на фронт. А Сергея Петровича — в ссылку на пять лет.

— Это честно? — спросила дочь.

— Что именно?

— Браковать здоровых. Одних — на фронт, на смерть, а других, таких же, — совсем освобождать от войны.

— Эти, другие, освобожденные от войны, тоже воюют. Их освобождали от одной войны ради другой, более важной, чем с немцами.

— С кем же?

— С царизмом. Этот враг страшней Германии. Россия еще не живала без князей и царей, они — вековечный, тысячелетний враг русского народа. Надо сперва уничтожить царизм. Потом освобожденная Россия легко справится с любым внешним врагом.

Этот разговор прорвал плотину осторожности и умолчания, которая была между отцом и дочерью из-за разницы в летах, после него наступила взаимная откровенность.

С наступлением осени, когда землю прихватили заморозки, а снежная пороша затрусила ее, ездить стало легче, и к доктору снова потянулись больные. Каждый день — три, четыре полных нарты. Приезжали семьями, и все, даже вполне здоровые, обязательно хотели показаться. А доктору самому давно было надо ложиться в больницу. Катерина Павловна настаивала:

— Отказывай. Здоровых-то совсем не к чему осматривать.

— А без осмотра как я узнаю, здоров он или болен.

— Не жалуется, значит, здоров.

— Это ничего не значит.

И верно, бывало, не жаловались, а были очень больны, жаловались на одно, а болели другим. Многие на вопрос: «Чем болен?» — отвечали: «Ты доктор, гляди сам» — и без спроса, надо или не надо, сдирали с себя одежду.

Катерина Павловна попробовала отказывать самовольно. Но Сергей Петрович скоро узнал об этом и запретил.

— Ты убиваешь себя, — упрекнула Катерина Павловна.

— Что же делать? Такая должность. Но отказывать, пока сам на ногах, не могу. И особенно здесь. Один отказ здоровому отпугнет сотню больных, повернет их к знахарям. — Доктор сильно закашлялся.

К нему подскочила Ксандра с полотенцем:

— Вот сплюнь сюда. И не волнуйся.

При больных Ксандра не отходила от отца и щебетала неугомонно:

— Что приготовить, папочка? Что подать? Давай я сделаю.

Она зажигала спиртовку, кипятила воду, инструменты, подавала отцу вату, йод, спирт, промывала и бинтовала раны. И ужасно жалела, что не может принять больного одна. И ругмя ругала себя, что по глупости упустила столько времени, такие возможности, когда могла бы вполне сделаться фельдшером.

На Волге Луговы жили при больнице. Иногда в неурочные часы доктор принимал больных на дому, от него никто не слыхал отказа. Уезжая куда-либо из города, он брал в дорогу чемоданчик с разными лекарствами и, даже выходя на прогулку, прихватывал порошки, пилюли, капельки.

Сперва играючи, а затем всерьез дети любят повторять жизнь окружающих взрослых. Так было и у Ксандры: она играла то в школу — обучала, строжила, наказывала своих кукол, то — в больницу, когда куклы заболевали, а Ксандра укладывала их в постель, бинтовала, лечила.

Наблюдая за этими играми, отец, мать, знакомые иногда спрашивали девочку, кем хочет стать она, когда вырастет. Иногда она хотела стать учительницей, иногда врачом, иногда и тем и тем вместе.

Ее все хвалили:

— Сразу и учительницей и врачом — это замечательно. Два таких благородных дела.

Но потом мать объяснила ей, что одолевать школу и больницу очень трудно, пожалуй, невозможно и в этом нет надобности. Надо выбрать что-нибудь одно; лучше, сподручней для нее будет школа, а в больнице много не женской, мужской работы. И Ксандра начала привыкать, что будет учительницей. А как жалеет теперь, что послушалась матери! Надо бы привыкать и к школьному и к больничному делу, и привыкать не играючи, а серьезно. Мать сказала: нет надобности. В городах, может, и нет ее, в Лапландии же, в тундре, каждый день такая надобность, здесь в первую очередь надо учить и лечить.

С каждым днем становилось холодней, снежней. А доктору — хуже и хуже. Все толкало Луговых в Хибины.

Ксандра уже несколько раз пробовала искать Коляна, но родители запрещали уезжать далеко — не дальше, пока виден дым своей тупы, и поиски не дали ничего.

Она запрягла оленей и поехала еще раз, с тайной мыслью пробраться к морю. На ней была теплая, уже зимняя одежда, в санках, под охапкой ягеля, спрятано кой-какое продовольствие и дорожное снаряжение: котелок, топор, перочинный нож… Взяла у соседа лайку, с которой дружила.

Настоявшиеся олени, радуясь легкому, снежному пути, бежали во всю прыть своих неутомимых ног. Сзади подталкивал, подхватывал попутный, походный ветер; еще немножко, и он поднимет, понесет ее, как ковер-самолет. Ксандру охватило то праздничное чувство, какое бывает во время катания с гор, на масленице, всеобъемлющее чувство радости, отваги, уверенности в себе, когда тянет взобраться как можно выше и промчаться как можно быстрей.

Возврат домой не беспокоил ее: полозья санок оставляли на снегу две отчетливых борозды. Снег, правда, таял, но оголились пока только валуны да кустарник. А главное — Ксандра была уверена, что обратно поедет с Коляном.

Верст двадцать она проехала вдоль реки по одному берегу, затем переправилась на другой и углубилась в сторону. С небольшими остановками, для роздыха оленям, ехала весь день, потом, немного покружив, выбрала место для ночевки. Тут ей пригодились уроки, полученные за время путешествия с Коляном. Место выбрала высокое, ягельное, неподалеку от воды в кустарниковой заросли. Оленей привязала длинными веревками к санкам, чтобы и не убежали и могли кормиться. Между камней устроила из оленьих шкур и хорея шалаш наподобие куваксы.

С костром получилась заминка. Во время недавних осенних дождей все горючее — сухостой, валежник, мох — намокло до того, когда говорят, «наводонело», а Ксандра позабыла взять растопку. Она отрезала конец у хорея, расколола на лучинки, сожгла их все, а дровишки не загорались, только шипели да пускали слюни. Тогда начала стругать санки. Подбрасывая не очень сухие стружки, дула что есть мочи на первые появившиеся тоненькие, скрюченные угольки. Под ее дыханием выскакивал маленький язычок пламени и, помигав недолго, будто нарочно подразнить, угасал. Так и не сумела развести костер, вскипятить чай, пожевала всухомятку копченой рыбы с хлебом и заснула в нетопленом шалаше.

Разбудил ее холод. Она вышла из шалаша и не сразу догадалась, что творится вокруг. Тундра, ставшая к вечеру пестрой, снова была вся в снегу, точно прикрыли ее белым пологом, как куваксу. И по белому переливались красноватые, оранжевые, синие, фиолетовые, желтые волны света. Ксандра поглядела вверх. Там играло северное сияние. Было похоже, что над землей висит плотный свод, за которым бушует разноцветное пламя, а теперь он треснул, и пламя хлынуло через проломы, зажигая радужным пожаром холодные снега.

Позабыв о холоде и о времени, Ксандра доглядела небесное представление до конца, потом, когда на небе остался только будничный месяц и звезды, принялась разжигать костер. Опять стругала санки, подсовывала под хворост стружки и зажигала, дула на угольки, которые оставались после них. И все бесполезно: костер тлел, чадил, трещал, но пламенем не загорался и почти не давал тепла. Ксандра распахнула шубу, склонилась над ним и так немножко обогрелась. Вскипятить чай — не стоило и пробовать. Запахнув шубу, где в шерсти запутался теплый дым, она снова легла спать.

Холод вторично разбудил ее, правда уже белым днем. У нее пропало желание ехать дальше, она решила вернуться. Беззаботно, весело запрягая оленей, думала, что обратно докатит еще быстрей: снегу ведь прибыло и санки не будут задевать ни мох, ни землю, ни камни. Все было готово, на этот раз она предусмотрительно забрала даже не сгоревший, но подсохший хворост из костра и только туг заметила, что вчерашний след завалило снегом. В надежде на него она не старалась запоминать дорогу, не делала никаких замет и смутно представляла, в какой стороне поселок Веселые озера.

Куда ехать? Как быть?

Взобравшись на камень, у которого провела ночь, оглядела тундру. Ни дымка, ни рогатой оленьей головы, ни пешехода. Не поймешь, где юг, где север: солнце скрыто белесыми тучами. Скоро будет еще снег.

Она слыхала, что у оленей хорошая память и нюх; зимой, через всю толщу северных сугробов, они без ошибки находят ягель по запаху и, где пройдут хотя бы один раз, в другой уже не заблудятся. Она решила довериться оленям, повернула их головами в ту сторону, где окончила вчерашний след — авось почуют его, — и тихонько понудила хореем.

Олени сделали несколько шагов, а затем, видя, что ими не правят, круто повернули в противоположную сторону. Ксандра снова наладила их по-своему, а они упрямо воротили назад. Она подумала, что они, может быть, чуют стадо либо жилье, и дала им полную волю.

Олени шли уверенно, вскоре догнали небольшое стадо важенок с телятами, которое паслось у незамерзшей речки, пристали к нему и тоже начали пастись.

«Приехали», — горько подумала Ксандра, но тут же родилась у нее и надежда: либо к стаду явится хозяин, либо оно пойдет к нему — все равно будет что-то. Боясь упустить упряжку и не зная, чем заняться, она то сидела на санках, которые волочились за оленями, то, настудившись, бегала вокруг, чтобы согреться.

Снег был влажный, мягкий, сильно приставал к ногам, и Ксандре захотелось слепить из него бабу. Кругом стояли камни, заваленные снегом, точно бабы, сделанные вчерне. Ксандра выбрала один и, кой-где подправив снежную шапку, придала ему человеческий вид. Показалось интересно. Тогда начала обрабатывать камни подряд: одних под человека, других под какого-нибудь зверя.

Между тем время уходило, а хозяин не показывался, и олени паслись на одном месте, никуда не стремясь. Она попробовала гнать их: может быть, побегут к дому, но олени явно не желали покидать тучный ягельник.

Становилось теплей, светлей, и в полудне сквозь тучи проглянуло белесое солнце. Ксандра мигом повернула упряжку туда, где представлялись ей Веселые озера. Добраться бы до реки, а там можно сказать: «Я — дома». Она уже не доверяла оленьему нюху — он был, верно, но тянул их неладно, к другим оленям, — и выбирала дорогу сама.

Солнце то выглядывало, то скрывалось, олени слушались плохо, забирали в сторону. Вот на белом пологе тундры опять показалось небольшое рогатое стадо. В нем оказались те самые важенки, от которых она уехала недавно. Упряжные олени обманули ее, потихоньку да помаленьку сделали круг.

— Негодные! Жулики! — рассердилась на них Ксандра и сильно ударила хореем.

Она поискала другие, человеческие, следы, но их не оказалось: хозяин стада не появлялся еще, и начала выбирать место для привала. Приглянулся уголок среди камней, где стояла одинокая березка. Неподалеку был кустарник, звенел ручеек. Отряхнула с березки мокрый снег, потом накинула на нее оленью шкуру, и получился уютный шалашик, закрытый от ветра с трех сторон.

Надо все-таки разжечь костер. Время, проведенное без домашнего тепла, сказывалось; хотя снег и подтаивал, а Ксандру била холодная дрожь. Припомнив свои неудачные попытки с костром, она решила, что будет лучше, если не пожалеет растопки, сразу подсунет больше.

Нарубила, наломала, натаскала к шалашу сучьев, оторвала от санок доску для сиденья, расколола, расщепала ее и всю довольно изрядную груду лучины подожгла сразу, прикрыв хворостом. Костер наконец-то удался. Ксандра положила в него плоские камешки, на них поставила чайник и банку мясных консервов. Почуяв дым, прибежала и села к огню лайка, занимавшаяся охотой на куропаток.

Если бы кто увидел в этот момент Ксандру, которая с веселой песенкой то подбрасывала в костер сучья, то резала хлеб, то открывала слабым перочинным ножом консервы, ни за что не подумал бы, что она заблудилась и к ней подбирается смерть. И сама Ксандра не догадывалась, что ждет ее: была уверена, что скоро придет хозяин стада.

До глубокой ночи поджидала она хоть кого-нибудь, несчетное число раз выходила из шалаша, вглядывалась, вслушивалась в синевато-мутный сумрак и не дождалась: никто не пришел. Упряжных оленей привязала к березке, подложила в костер сучьев и легла рядом с лайкой, крепко обняв ее. Лайка и грела немножко, и главное, с ней было не так одиноко. Вспомнила, что, если Колян ложился так, рядом с лайками, она поднимала скандал: некультурно, вредно.

Прошел и другой, и третий день, а хозяин не являлся. У Ксандры кончились продукты. Она попыталась еще раз вырваться из бездорожной, однообразно снежной тюрьмы, но олени снова сделали круг и вернулись на прежнее место. Она попробовала забрать с собой важенок, и тоже ничего не вышло: важенки разбредались в стороны и продолжали пастись, а сгрудить их и гнать у Ксандры уже не было силы.

Как пожалела она, что олень — бездомное животное, не нуждается ни в готовом корме, ни в тепле! Лошадь давно бы привезла ее домой. И все-таки, в надежде на чудесный случай, самого опытного оленя Лебедя освободила от упряжки и сказала, чтобы бежал домой. Олень не понял ее: перебежав к вольно пасущимся, занялся пастьбой.

Затем Ксандра обрезала у санок все, что можно, чтобы не испортить их окончательно, навозила сучьев сколько могла и, подбрасывая в огонь, стала думать, как достать пищи. Ни ружья у нее, ни сетки, ни удочки. Были тяжелый топор да маленький перочинный нож.

В минувшую ночь пламя угасло. Ксандра попыталась еще поскоблить санки, но ослабевшие пальцы не могли вонзить нож: он скользил по гладкому дереву, ничего не захватывая. В очаге дотлевали тоненькие угли, и шипел не способный воспламениться наводонелый валежник. Было похоже, что хилая бабушка шамкает страшную сказку.

Прислонившись спиной к березке, Ксандра глядела на нож, мутно мерцавший на плоском камне около валежника, раскрытый нож. К ней упрямо ластилась пушистая, сытая лайка, привыкшая к тому, что эта хозяйка любила играть с ней, а поиграв, давала что-нибудь вкусное. Не желая и почти не сознавая этого, по какой-то чужой воле Ксандра взяла нож, взяла за шиворот лайку. Пушистая, сытая, счастливая, глупая юлила, крутилась мячиком, лезла под шубу. И Ксандра отбросила нож, потом достала тлеющую валежинку с красным концом и сунула лайке в нос, чтобы прогнать ее. Лайка с визгом убежала из шалаша на волю.

Ксандра подняла нож, расплела свою косу и отпилила от нее длинную прядку. Потом она долго-долго плела из волос тонкие жгутики; ослабевшие, неловкие пальцы путались в мягких волосах. Все-таки сплела. Опираясь на камни, дошла до ближайшего кустарника, опустилась на колени и привязала волосяные жгутики к кустам. И, так же опираясь на камни, вернулась к шалашу. Перед тем как нырнуть в него, оглядела небо, землю, близи и дали.

Было ясно, лунно, звездно, холодно. И ужасно тоскливо.

Через несколько часов после отъезда Ксандры родители начали беспокоиться: не заплуталась ли? К вечеру были уже вполне уверены: заблудилась. Ночь всю не спали. Сергей Петрович молчал, а Катерина Павловна осыпала его упреками. Он распустил, избаловал девчонку своими поблажками. Из-за него выросла непослушная, дерзкая, шальная. Девичье ли дело гонять по тундре на оленях. И в этом виноват он, отец. Другой бы, настоящий, строгий, цыкнул да топнул — и кончились бы все лопарские затеи.

Но постепенно резкие слова заменялись другими, и к утру мать переделала Ксандру из шальной, дерзкой, холодной в мягкую, ласковую, сердобольную, послушную, лучше нет на всем свете.

Когда рассвело, Луговы кинулись по поселку бить тревогу, поднимать людей на поиски пропавшей. Вскоре три оленьи упряжки умчались в разные стороны, затем — еще две.

Проходил день за днем. Уехавшие на поиски возвращались пустыми и уезжали снова.

25

Все это время Колян кружил по тундре с имальщиками. Они расходились с привала рано утром и возвращались поздно вечером. В каждом круге было верст тридцать — сорок. После такой прогулки по мокрому снегу, по зыбкому мху, по неровному каменью имальщики валились в постель как подкошенные. Днем, иногда, Колян вспоминал Ксандру, думал, что надо поскорей отвезти ее в Хибины, а ночью, говоря по правде, ни эта забота, никакое сновидение или предчувствие ни разу не потревожили его сон. Оленьи стада валили с севера на юг, и всякий день тоже на юг переносили свою стоянку имальщики. Бόльшую часть оленей они уже собрали.

Колян только что вернулся с «круженья». У него выдался денек сразу и счастливый и тяжелый. Собаки то и дело поднимали лай, кидались в сторону, сильно раздвигая и удлиняя Коляну круг, но в награду за усталость нашли всех недостающих важенок. В самый последний, час, уже на обратном пути, невдалеке от привала, лайки снова почуяли оленей. Колян решил, что на этот день ему вполне довольно ходьбы, и крикнул собакам, чтобы возвращались. Оленей же он поймает утром, за одну ночь далеко не уйдут.

Лайки не послушались и скрылись среди камней, которые стояли, как попы в черных рясах и белых шапках. Эта картина получилась оттого, что снег с боков у камней сполз в теплые дни, а на макушках не успел дотаять.

Лайки не послушались хозяина — редкий случай. Обычно лопарская лайка — само послушание, сама предупредительность и готовность служить. Колян высказал свое удивление Максиму.

— Надо ехать, — решил старик.

Быстро запрягли свежих быков и выехали.

— Ты слушай! — сказал Максим Коляну и горестно помотал головой. — Я… того… — В голове все еще «шумел Туломский падун».

Собаки лаяли среди камней-попов, и, судя по голосам, уже не две — Черная Кисточка и Пятнаш, а три; свои наступали, а чужая обороняла что-то. У собак на все особый лай.

— Там — человек, — сказал уверенно Максим и стал готовить ружье. При встрече с незнакомым человеком в такой поздний час оно может пригодиться.

Когда въехали в камни, справа засияло под лунным светом озерко, еще не замерзшее и не запорошенное снегом. На берегу сгрудились олени, настороженно подняв рогатые головы. Их, должно быть, беспокоил собачий лай, который раздавался неподалеку.

Колян повернул было к оленям, но Максим поправил его:

— К собакам! Там человек.

Было ясно, лунно, звездно и хорошо видно кругом. Собаки гамели у темного камня. Рядом с ним стояли распряженные санки. Почуяв своих хозяев, Черная Кисточка и Пятнаш умолкли, бросились им навстречу. Чужой пес не погнался за противниками, но лаять от камня продолжал.

Легкий, быстрый Колян подбежал к нему первым, ногой отпихнул его и юркнул в расщелину между двух камней, прикрытую сверху оленьей шкурой. За ним, кряхтя, влез Максим.

У потухшего, запепеленного костра, с тонкими огарками валежника, скрючившись лежала Ксандра. Не то спала, не то уже умерла. Максим, тихонько тронув Коляна локтем, приложил к своим волосатым губам палец: тише; потом встал на коленки и потрогал ладонью полуприкрытый лоб девушки.

— Жива, — больше взглядом, чем голосом, сказал он Коляну.

Тут Ксандра, бывшая на той грани, где жизнь и смерть тесно перепутались, и не поймешь, чего из них больше в человеке, почувствовала касание теплой ладони и полубессознательно улыбнулась. Эта мгновенная улыбка скорее была судорогой.

Осторожно подсунув руки, Максим обнял ее за плечи, Колян за ноги. Потом приподняли, вынесли из шалаша, положили на санки. Поворачивая упряжку, Колян наступил на что-то круглое, но не твердое, как валуны, а податливое, вроде болотной кочки. Оказалась полузамерзшая куропатка, которая попала ногой в одну из волосяных петель, расставленных Ксандрой. Колян отвязал петлю и сунул Ксандре в карман шубы, а куропатку, которая не сумела попасться вовремя, сердито зашвырнул в кустарник.

Ксандру привезли на привал, положили на мягкую постель из нескольких шкур, развели большой, жаркий огонь. Она лежала неподвижно, не делая попыток заговорить, но по глазам, которые светились разумно и двигались, было ясно, что все видит, слышит и понимает.

Максим налил в ложку чая и поднес ей: хочешь? Она ответила засверкавшими глазами: хочу, хочу, и, выпив, попросила еще, тоже глазами. После чая сказала первое слово: есть. Максим отрезал длинный ломтик полусваренной оленины, какую едят лопари, и потом сделал, как с маленькими: придерживал мясной ломтик за один конец, а другой Ксандра сосала. Даже этот ничтожный труд был для нее тяжел, она скоро устала и заснула.

— Как попала она в тундру? — подумал вслух Максим.

— Приехала. Санки-то видел? — отозвался Колян и рассказал, что оставил Ксандре, подарил до осени, тройку оленей и санки; что она научилась ездить сама, одна.

— Подарок-то ловить надо. Девку везти надо к батьке, к мамке, — сказал Максим, сердито поглядывая на Коляна.

Все имальщики закивали: надо, надо. Колян тут же снова поехал обратно. Спустя часа три он пригнал оленей, на которых приехала Ксандра, прихватил и санки.

Ночь вышла бессонная, хлопотливая. Ксандра металась, бредила. Максим, не отходя, сидел около нее, давал несколько раз пососать оленины. Колян и еще два имальщика при свете луны шныряли среди оленей, выбирая и арканя самых быстрых, самых сильных быков, способных выдержать большую езду, потом ремонтировали расшатанные санки. Остальные имальщики при свете костра чинили сбрую.

Колян спросил Максима, как быть с санками, на которых ездила Ксандра. Они были сильно укорочены, изрезаны, оглоданы ножом и уже не годились для запряжки.

— Взять, взять! — велел старик. — Пусть поглядят батька с мамкой. Сама поглядит пусть — умней станет. Лапландия — о, о! В ней жить умно надо.

Рано утром две упряжки, в каждой по четыре оленя, быстро, как лебеди на перелете, снялись с привала и вскоре исчезли из глаз, оставив за собой легкий снежный дымок. На передних санках лежала Ксандра, рядом, придерживая ее, сидел Максим. На других ехал Колян, за ними волочились на веревке санки Ксандры.

То справа, то слева дружно бежали собаки, позабыв о вчерашней ссоре. Теперь, даже если бы и кипело сердце, было не до ссоры: они едва-едва успевали за оленями.

Коренником в упряжке Максима шел Лебедь. Старик посовывал его хореем в задние ляжки и ворчал:

— Беги, беги! Ты, дурак, завез, ты заблудил девку — вот теперь беги!

Ксандра лежала в полусне. Как сновидение мелькали мимо оледенелые кусты, чернобокие, но белоголовые камни, точно нарисованные на бумаге пасущиеся на снежной тундре олени. Все казалось ей легким, бегучим, почти бесплотным.

На всем скаку Максим вдруг сунул один конец хорея под санки — так тормозят их, — и олени остановились.

— Я вижу дым, русский дым, — сказал он, протягивая руку вдаль.

Колян пригляделся. Лопари в своих тупах не делают дымовых труб, и дым не поднимается столбом, а сразу над кровлей расползается лохматым облаком. Этот стоял вроде большой сосны, как может только над высокой русской трубой.

— Да, верно — русский дым, — согласился Колян. — Там наши Веселые озера.

— А чей дым? Чья труба делает его? Раньше такой не было. Я совсем недавно из Веселых озер. Не было, — растерянно воркотал Максим.

— Знать, доктор поставил русскую трубу, — предположил Колян. — Его женка сильно жаловалась на наш дым.

— Как поедем — сразу все или один кто? — спросил Максим. — Сперва немножко говорить надо бы, а потом уж…

Решили, что сперва поедет один Колян и подготовит родителей Ксандры. Он пустил свою упряжку вперед. Скоро показался и лопарский, приземистый, лохматый дым, а под ним — тупы. Около них стояли люди, они издалека заметили Коляна и вот ждали его. Не успел он, подъехав, выскочить из санок, как подбежала к нему Катерина Павловна.

— Где Ксандра? — крикнула она, плача и ломая руки. — Погибла наша Ксандра.

— Зачем погибать? Вон едут. — И Колян показал в ту сторону, откуда явился и где в тот момент всплывали над неровностями белой тундры темные оленьи рога. — Не надо плакать: все живы.

Катерина Павловна и Сергей Петрович кинулись навстречу подъезжающему Максиму.

Ксандру перенесли в тупу, уложили в постель.

Катерина Павловна накормила Максима и Коляна ухой, и они уехали продолжать свое дело.

Поработали еще с неделю и решили кончать имание. У Максима не доставало всего лишь двух чопорков, как называют оленят после трехмесячного возраста. У других хозяев олени гуляли все лето без присмотра, и потери были гораздо больше.

Имание — дело артельное; чем больше имальщиков, тем скорей разделят оленей на группы, по хозяевам. Гнать же лучше каждое стадо отдельно, своей дорогой. Так олени меньше выбьют ягельники и сами будут сытей.

В последнюю ночь перед расставанием имальщики устроили пир. Развели огромный костер. Каждый хозяин зарезал теленка: ешь вволю. А что останется — уйдет в дороге.

Мясо готовили на все вкусы: варили в котле, жарили на горячих каменных плитках очага, прямо в огне и над ним.

Все лайки сбежались к костру, расселись рядышком с хозяевами. Их приняли как равных, не отогнали, не потеснили, не обделили мясом: кусок себе, кусок лайке.

— Ешь, ешь за обе щеки! — поощрял всех Максим. — Не то дома не узнают, скажут: «Пришел голодный волк. Бей его!»

Верно, имальщики похудели, окостились, как зимние волки. И не мудрено: ходили, кружили четыре недели, каждый день тридцать — сорок верст, и не по ровну, не по дороге, а по тундре, с камня на болото, из болота на камень.

Утром, не разводя костра, имальщики позавтракали холодными недоедками от пирушки и побежали вдогонку за оленями.

— А мы как жить будем? — спросил Максим Коляна. Это у него стало обязательным началом каждого дня.

— Я — пастух, ты — хозяин. Твоей голове думать, моей — слушать, — отозвался Колян.

— Надо отвезти русских в Хибины. Ты поедешь?

— Как было сказано, так будет и сделано.

— Вернешься домой — можешь жить в своей тупе, можешь у меня.

— Там увидим.

— Расчет маленько надо делать? — спросил Максим. Колян попросил отдать ему оленей, на которых ездила Ксандра.

— Куда девать будешь?

— Дарить. — После того как русские подарили ему новую одежду и обувь, Колян решил обязательно, любым способом отдать оленей Ксандре.

— Зачем им олешки? Они скоро уедут.

— Пожалуй, останутся.

Как-то Ксандра высказала Коляну, что они с матерью, возможно, поселятся в Хибинах.

— Бери, — согласился Максим и сказал, что Колян заработал у него десять оленей. Но, боясь, что глупый мальчишка раздарит всех, посоветовал пока оставить их в стаде.

Не подгоняемые ни пастухами, ни собаками, ни комарьем, ни волками, олени шли медленно, с большими задержками покормиться. Максим с Коляном кружавили на санках от перелеска к перелеску, высматривая, не ждет ли их где-нибудь стройная елочка на хорей или, наоборот, горбатая — на полоз. В хореях и полозьях была скорая нужда. Максим оставил свой хорей в Хибинах. Колян увел из Хибин две нарты; одну изъездил так, что дай бог дожить ей до Веселых озер, другую вместе с хореем сожгла почти на нет Ксандра. Надо делать два хорея и три нарты: одну Максиму, две Коляну на поездку в Хибины.

Тундра не скупа для старательного человека: пока ехали до Веселых озер, нашли достаточно лесинок и на полозья и на хореи. В поселке сразу взялись делать санки. Работали на воле, кормились из одного котла с русскими, которые жили в тупе Коляна, спали Максим и Колян в тупе Максима.

Колян постоянно метался из тупы в тупу: то Максим просил помочь ему, то русские. Эти, особенно мать с дочерью, жили шумно, часто спорили. Понять, кто начинал спор, было невозможно, скорей всего, он начался давно и с той поры не замирал окончательно, а только притихал. Так часто бывает в очаге: будто совсем потух, сверху черные угли, пепел, а дунь — и вспыхнет огонек.

Коляну приходилось замечать такие семейные споры и у лопарей, был он и у него с сестрой и отцом. Особый спор между своими людьми, совсем не такой, как у чужих. Здесь меньше обижаются, легче прощают.

Колян слышал уже не первый раз:

— Я здорова, вполне, вполне здорова, — уверяла Ксандра и просилась на улицу, где Максим так весело звенел топором и пилой.

— Перестань! Ложись! — требовала мать.

— Говорю, здорова. Погляди! — Ксандра начинала приплясывать. — Я поеду кататься на оленях, — и делала шаг к двери.

Мать хватала ее за рукав:

— Дурища! Мало еще настроила всяких каверз?!

— Мама, оторвешь рукав.

— Голову тебе надо оторвать. Да погоди, оторвешь, наскочишь на какой-нибудь рожон.

Сергей Петрович не брал ни ту, ни другую сторону, одинаково не хотел обижать ни жену, ни дочь. Жена, возможно, лишку мнительна, строга, придирчива к дочери, а дочь, возможно, лишку самовольна, озорна, непочтительна к матери. Но как умерить, сгладить эти лишки?

У себя жена и дочь не видят их. Он пробовал указывать им, но от обеих получил отпор, и, что интересно, совсем одинаковый: «Папочка, не волнуйся! Мы уладимся сами».

Однажды Катерина Павловна остановилась перед Коляном и сказала, грозя пальцем:

— Ну и устроил же ты мне жизнь!..

— Мама, перестань! — крикнула Ксандра.

Она испугалась, что мать в раздражении оскорбит Коляна и сама покажется неприятной стороной. Колян стал ей дорог, вроде брата. А все, что касалось матери, также и отца, было трепетно важно. Она любила их особо горячо, судила и придиралась к ним особо требовательно, хотела видеть их безупречными. И от этого порой сама допускала повышенную резкость.

Колян не мог догадаться, чего не досказала Катерина Павловна, но, должно быть, что-то обидное для него. В таких случаях лопари не ждут, не спорят, не оправдываются, а уходят. И Колян молча, прихватив аркан, вышел за дверь.

— Ты куда? — спросила Ксандра. — Поедешь? Я с тобой.

— Нет, не поеду. Я здесь плох. Я уйду в другое место, — ответил Колян, не оборачиваясь.

— Тебе у нас плохо? — Ксандра выбежала за ним. — Чем, что плохо, скажи!

— Твоя мать сказала: я вам плох.

— Мама, папа, идите сюда! — крикнула Ксандра. — Колян уходит от нас.

— Еще какая-то новая затея: идите вы к нам! Вы, кажется, помоложе, — откликнулась Катерина Павловна.

— Нет, к нам. Скорей! — требовала Ксандра, удерживая Коляна, который порывался уйти.

Родители наконец подошли. Отец молча. Мать с ворчанием:

— Заставил идти больных, старых. Стыдно! Нельзя быть таким…

Доктор взял Коляна за плечи, заглянул в лицо — маленькое, исхудалое, костисто-твердое, как валунчик с окаменелой в нем непреклонной решимостью, и спросил:

— Что случилось?

— Мама оскорбила его, — ответила за Коляна Ксандра.

— Ты, к каждой бочке гвоздь, не суйся! — одернул ее отец и продолжал разговор с Коляном: — Чем, как оскорбила? Ты скажи, а мы постараемся все уладить.

Колян начал объяснять, но не смог, запутался. Тогда Ксандра снова всунулась:

— Тут не обойдешься без меня. Мама сказала Коляну: «Ну и устроил же ты мне жизнь!» И хотела еще что-то. Вот Колян и обиделся.

— Я не хочу служить человеку, который носит на меня худое слово, — сказал Колян.

— Ничего я на тебя не ношу. — И Катерина Павловна выложила все, что хотела: — Ты напрасно навязал Ксандре оленей, научил ее ездить на них. От этого случилась беда — Ксандра чуть-чуть не погибла. И теперь постоянно какие-нибудь неприятности.

— Не надо олешков — не бери. Можешь отпустить беду в тундру!

Колян уходил. Луговы остановились. Ксандра выговаривала матери:

— Сказанула: навязал оленей. Я сама добивалась их. Верно говорит: не хочешь — не бери. Он два раза спас меня от явной смерти. Вот не поедет в Хибины… И правильно сделает, хоть разок проучит всеобщую учительницу.

— Довольно, довольно! — простонала Катерина Павловна. — Я пойду, уломаю его.

— Нет уж, — остановила ее Ксандра. — Я пойду. А вы домой, оба домой!

Родители повернули назад, а Ксандра побежала вперед.

— Колян, Колянчик, подожди, пожалей меня!

Он подождал ее и спросил:

— А кто меня пожалеет?

— Я. Я, — сказала она без раздумья, как давно готовое, решенное не по спросу. — Я — тебя, а ты — меня. Можешь не провожать нас в Хибины, мы как-нибудь уедем. Но я не хочу, не могу расстаться с тобой вот так.

— И я не хочу, — признался Колян.

— Тогда пойдем к нам!

— А что скажет хозяйка?

— Она замучилась с нами. Отец болен. Теперь вот я. Не сердись на нее.

Вернулись в тупу. Колян спросил Сергея Петровича:

— Кто хозяин в вашей семье?

— До сих пор не знал? — Доктор рассмеялся удивленно.

— Не знал, — очень серьезно ответил Колян. — Жена говорит, дочь говорит, ты молчишь. Как знать тут? Мне надо говорить с хозяином.

— Я — хозяин. Говори!

Колян сказал, что пришло самое хорошее время ехать: озера и болота замерзли, не надо объезжать, можно напрямик через них. Дальше с каждым днем будет хуже — морозы сильней, дни короче, скоро начнется полярная ночь, большие пурги.

— Едем, — решил доктор. — Жена, дочь, начинайте сборы!

Катерина Павловна и Ксандра месили тесто и пекли лепешки, пришлепывая их, по-лопарски, к накаленным каменным плиткам очага, варили на всю дорогу мясо, рыбу, нагружали чемоданы, мешки, узлы. Сергей Петрович старался помогать и показать, что без него ничего не делается, он — хозяин.

Катерина Павловна поваркивала на него:

— Зря суетишься. Ну что ты понимаешь в домашнем хозяйстве! Всегда я везла его. Лежи уж, не мешай нам!

Колян вызывал у нее раздражение: «Вот недотрога». А парнишка старался не замечать ее. «Надо везти — повезу. Возил же в Хибинах камень, дрова, всякий груз. Пусть и она едет как груз. Не буду разговаривать с ней».

Но эта взаимная неприязнь тяготила обоих, и Катерина Павловна пошла на мировую. Перед самым отъездом сказала Коляну:

— Сердишься все? Напрасно. Ты пойми меня правильно. У меня двое больных. Я закружилась с ними. Мне везде кажется беда. И потом, я без сердца сказала, по-матерински. У нас говорят: родительская брань — ласка.

— Понимаю, больше не сержусь, — уступил Колян. Но, не сердясь, продолжал сторониться.

26

Выехали на двух нартах: в одной Сергей Петрович с Коляном, в другой Катерина Павловна и Ксандра. Кроме восьмерки упряжных оленей, Колян взял четверку запасных, из собак — одну Черную Кисточку.

Максим далеко за поселок провожал уезжавших, подсаживался то к Сергею Петровичу, то к Катерине Павловне и без конца благодарил, желал легкого скорого пути. Он считал их своими благодетелями: если бы доктор не попал в Лапландию, а жена не приехала к нему, Максим не избавился бы так счастливо от работы на железной дороге, не спас бы своих олешков, ходил бы теперь с одним посохом, как нищий. На прощание он сделал всем по подарку: доктору — лопарские меховые рукавицы, его жене — песцовую шкурку на воротник, дочери — лопарскую девичью шапку, густо расшитую бисером. В ответ Сергей Петрович подарил Максиму карманные часы.

Олени бежали быстро и охотно, без подгона, радуясь легкой зимней дороге. Сначала ехали гусем — впереди Колян, за ним Ксандра, а потом, вскоре, ей надоело «волочиться» хвостом, и она поехала рядом. Замерзшие просторы болот и озер позволяли ехать как угодно.

Когда оказались близко друг к другу, Ксандра завела разговор с Коляном:

— Скоро мы поедем домой, на Волгу. Давай поедем вот так, на оленях! Теперь до самой Волги и дальше везде — зима, снег.

— Не говори глупостей! — одернула ее мать.

— Я не вижу никаких глупостей, — возразила дочь. У нас вполне можно ездить на оленях.

— Вообще ничего не говори, не открывай рот, дыши носом! — требовала Катерина Павловна. — Наглотаешься ветра, снега. Где лечить тебя?!

Навстречу дул изрядный ветер со снегом, а олени своим бегом еще усиливали его.

— Меня лечить не придется, я перенесу все, не боюсь ничего, — заявила Ксандра. — Я крепкая.

— Не хвались, нехорошо.

— А что, не верно? После купания у водопада заболела, лечилась? Нет. После того, как заблудилась, тоже отлежалась без всякого лечения. Эй, Колян, давай наперегонки! Ну, кто кого.

Оба пустили оленей во всю прыть.

— Ох, и уродилась же доченька! Не ребенок, а бесенок. Охо-хо! — простонала Катерина Павловна. — Мало драла тебя, мало. Остановись! Перевернешь, выронишь. Потеряешь меня.

— Найду. Подберу, — откликалась Ксандра со смехом и погоняла оленей.

Дома, на Волге, и родители и учителя слишком опекали ее, слишком сдерживали стремление к деятельности, самостоятельности. Она была вроде лука с натянутой тетивой. После ареста отца и особенно с приездом в Лапландию тетива была спущена, и Ксандра наподобие стрелки вылетела на волю, в независимую, взрослую жизнь. Очень деятельная по своей натуре, к тому же уставшая от всяких ограничений, всяких «вредно, неприлично, не женское дело», она самозабвенно кинулась во всякую учебу и работу. Научилась легко, правильно ходить по бездорожью Лапландии, разводить костры, ловить рыбу, управлять оленями, собаками…

Ксандра обогнала Коляна: и олени у нее были посильней, и Колян немножко, незаметно придерживал своих. Ксандра была счастлива и горда. Отец похвалил ее: «Ты вполне достойна иметь оленей». А Колян все поворачивался лицом к ней, как олень на ветер в комариную пору, не мог наглядеться. Катерина Павловна буркнула что-то невнятно.

— И теперь скажешь, что Колян напрасно научил меня управлять оленями? — спросила дочь.

— Не задирайся, дай пожить хоть немножко тихо, мирно, без словопрений! — взмолилась мать.

Ехали быстро: за четыре дня пересекли почти всю Лапландию. И она запомнилась Ксандре как увиденная вся сразу, в один миг, одним взглядом, как нарочитое, подстроенное кем-то соседство самого несходного, даже враждующего между собой: горы и там, в высоте, озера; трескучие морозы и незамерзающие реки; болота и среди них камни, будто пни на лесосеке; широченные, неоглядные просторы и лишь кое-где маленькие деревеньки. Просторы, небо, горы, озера, камни, водопады огромные, богатырские, а деревеньки, избы, амбарчики, шалаши словно детские, игрушечные. Люди, олени, собаки — мелкие.

В Хибинах остановились на постоялом дворе, который по всероссийскому обычаю был отмечен особым флагом — над воротами возвышалась жердинка с привязанным к ней клочком сена. Это значило, что тут постоялый двор, каждый может заезжать и заходить без спроса, каждый может купить сена и всего прочего, что нужно в дороге.

Луговы так и сделали: заехали без спроса, распрягли оленей, перенесли багаж из санок в дом, сняли верхнюю одежду. Хозяин и хозяйка, русские люди средних лет; он благообразно бородатый, она одетая игрушечной матрешкой — сарафан, кофта, платок, все в мелкий цветочек, — привечали приезжих с поклонами, с «милости просим», как гостей. Затем загремели самоваром, чайной посудой. Во время чая подсели к столу. Они были сыты, подсели же из вежливости, из желания услужить, прославить свой двор и привлечь новых постояльцев. Они приехали на Север зарабатывать деньги и делали это не назойливо, не грубо, не жадно.

Жить у них было приятно, как в гостях. Они оказались хорошим справочником; от них Луговы узнали, что железная дорога построена вся, поезда ходят от Петрограда до Ледовитого океана, где у Кольского залива строится новый город; что с осени в Хибинах открыта школа, есть больница; с каждым поездом прибывает новый люд, кто на временный промысел, а кто для постоянного жительства.

— Лапландия, можно твердо сказать, — соблазнительный, непочатый край. Море, озера тревожат немножко пароходами, лодками, сетями, а берег — землю, значит, никак не трогают. Ни шахт на нем, ни заводов, ни пашен, даже сена не косят. Пощиплет олень ягелю да половит лопарь рыбешки на прокорм себе — и весь урожай. Остальное богатство лежит втуне, ждет умных, умелых людей.

— Непочатый, говорите, край? — переспросил Лугов.

— Да, совсем не кусан, — ответил хозяин.

— Вы, значит, решили почать, покусать его?

— Да, вроде того. Сперва я закабалился на стройку, а потом, как распознал все обстоятельства, продал в деревне землю, дом, коня, все подчистую продал и вместе с женой сюда. Вот сгоношили постоялый дворишко. Зубоскалы прозвали его гостиным, а нас — гостинодворцами. Ну, да мы не обижаемся, сами тоже любим посмеяться. На нашем деле не приходится обижаться, а приходится улыбаться.

— Не нравится дело?

— Несурьезное. Не такое нужно здесь. Не наш брат лавочник. Мы, торгаши, — бесполезные люди. Мы ничего ведь не прибавляем к людскому богатству, а только переваливаем его из одних рук в другие. Польза от нас — одним нам, а прочим — убыток, бедность. Сюда нужны хлеборобы, пастухи, рудокопы, охотники, рыбаки. Вот они делают богатство, поднимают народную жизнь. А мы только отираемся возле них.

— Почему же выбрал такое несерьезное дело? — спросил доктор.

— Устал пахать землю. Оно хоть и праведно, но трудно, а здесь хоть и грешно, но легко.

— Спасибо за откровенность! — поблагодарил Лугов. — Приятно поговорить без обмана.

— А вы какие будете? — спросил гостинодворец.

— Доктор и учительница.

— Нужные, редкие по здешним местам люди. Мы на это дело не вышли грамотой.

Сергей Петрович в тот же день показался хибинскому врачу. Он прописал ему постельный режим и оставил лежать в больнице.

Катерина Павловна и Ксандра решили задержаться в Хибинах и пошли в школу: мать — попроситься на работу, а дочь — взять каких-либо книг.

— Хорошо, я приму вас, — сказал Катерине Павловне заведующий школой, наголо обритый, очень чистенький, весь будто лакированный старичок. — Жить можете при школе. Дам большую комнату с общей кухней. Впрочем, сейчас кухней никто не пользуется. Жду еще учителя. Неохотно едут сюда люди. Но запомните одно условие, непременное условие: отапливаться будете сами.

— Разумеется, — согласилась Катерина Павловна.

— Разумеется, но не всегда исполняется. Здесь с топливом беда. Школу отапливаем с ба-альшим трудом, от случая к случаю.

— Странно. Лес-то рядом.

— Нарубить, подвезти, истопить некому. Никого не могу найти. Местные жители — лопари — не идут, они любят кочевать. Пришлые — все на железной дороге: там заработки. Просил военнопленного — отказали. Говорят, нет таких правил. У них — правила, а в школе чернила мерзнут.

— Я буду топить, — вызвалась Ксандра. — Я умею.

— Не суйся в каждую дыру, — осадила ее мать.

— Да, девушка, тебе будет тяжело: у нас четыре голландки и плита, — сказал заведующий.

— И все равно это легче костра. Я справлюсь, — настаивала Ксандра.

— И все равно не будешь, не твое дело, — отрезала мать, затем пожаловалась заведующему: — Нет на нее никакой управы, настоящая попрыгунья-стрекоза. Только и слышно: я сделаю, я сбегаю.

— Это, возможно, не плохо, — отозвался старичок.

— Но ведь ей не до печек, надо учиться.

— Успею и то и то, — похвалилась Ксандра.

Она определенно понравилась заведующему, и он разрешил ей перерыть все книжное богатство школы. Она взяла несколько учебников и книгу для чтения «Народы России».

Катерина Павловна спросила заведующего, можно ли купить в Хибинах какие-нибудь кровати и тюфяки.

— Нет, не торгуют, до этой благодати не дожили еще. А вот промыслить попробуем. Тут, знаете ли, много казенных учреждений: управление строительства, военнопленный лагерь, охрана, больница. Все около них промышляют. — И ушел.

Он переходил из учреждения в учреждение, из склада в склад. Колян ездил за ним на оленях. Постепенно они распромыслили и перевезли в школу три дощатых солдатских топчана, три больших матрацных мешка, набитые сеном, полдесятка жестких, плоских подушек, в которых вместо пуха была слежавшаяся вата. Тем же часом, чтобы не разоряться на постоялый двор, Луговы со всем багажом перевезлись в школу.

Колян стал не нужен, пришло время расставаться. Но никому не хотелось. Катерине Павловне было так жалко отпускать его, одинокого, неграмотного, на долгое сиротство, на вечную неграмотность, так досадно, что она не удосужилась развеять у него веру в окаменелых людей, зверей, втолковать ему, что солнце не ездит на оленях… А то немногое, что удалось привить, слетит с него как с гуся вода. Опять вернется еда и спанье вместе с собаками. Опять немытые руки, нечесаные волосы…

Ксандра не могла примириться и даже понять, что Колян может уехать и потом уж она никогда-никогда не увидит его. Он стал для нее дороже всех прежних товарищей и подруг, необходим и при отце и при матери, стал тем, кого никто не мог заменить. Надвигающееся расставание казалось ей скверным сном.

И Коляну оно казалось ненужным, подстроенным каким-то злым колдуном. Как было бы хорошо, если бы русские все время ездили и Колян возил их. Может, стоит погодить, доктор скоро поднимется и вздумает поехать.

А расставание все близилось, близилось. Когда промышляли постели, Колян побывал в больнице и попрощался с Сергеем Петровичем. Он уже проверил санки, сбрую на оленях. Уже несколько раз порывался сказать «прощай» Катерине Павловне с Ксандрой, но они так занялись чемоданами и узлами, что, казалось, совсем позабыли про него. Он, не зная, что делать, топтался на школьном дворе.

Вот наконец решился, вошел в комнату и сказал:

— Прощайте!

— Что, что? — встрепенулась Ксандра.

— Прощайте! Я домой.

— Вот так? Сейчас, ночью? Нет, нет. Я не пущу. — Ксандра схватила Коляна за руки, потянула к столу. — Садись! Мы еще будем пить чай. Мы еще потолкуем.

Ни самовара, ни углей кипятить его, ни дров топить печку в школе не было, и Ксандра вскипятила чай на отцовской спиртовке. Чаевничали уныло, разговор не клеился. Колян думал: «Напьюсь чаю и поеду. Здесь совсем нечего делать». А Ксандра думала: «Чем, как удержать его?» После чая позвала погулять. Он спросил:

— А когда же ехать?

— Не говори об этом. Уехать успеешь, впереди много времени.

— Надо покормить оленей.

— Поедем, покормим. Вот хорошо-то! — обрадовалась Ксандра.

И тому, что побудет еще с Коляном, и тому, что покатается еще на оленях. Если он поедет домой, ей придется распрощаться с ними. Мать ни за что не позволит принять их бесплатно, в подарок, а Колян ни за что не возьмет деньги. И стало так досадно на это упрямство, на щепетильное благородство. Надо бы все проще, по-свойски.

Поехали вместе, в одной нарте. Незапряженных оленей пустили бежать вперед, вольно. Оленей не надо гонять на пастбище, они находят его лучше всякого пастуха. Так и теперь сперва бежали, не склоняя головы: в окрестностях поселка ягель был начисто съеден, вытоптан, выбит строителями; потом начали вилять, куда манил ягельный дух, а за лесосекой остановились, углубились в еду. Именно углубились (это слово замечательно передает оленью повадку добывать зимний корм — ягель), раскапывали ногами снег и порой целиком скрывались в яме, поверх торчал только хвост.

Колян с Ксандрой бродили туда-сюда около санок. Она уговаривала его:

— Не торопись уезжать домой. Папа скоро поправится, мы с мамой поедем на Волгу. И ты с нами. Поедем на оленях. У нас ездить на них даже лучше, чем здесь. — Ксандре ужасно хотелось явиться в родной городок на оленях, в тундровых санках, с ямщиком лопарем и лайкой. Тогда-то уж поверят каждому ее слову. — У нас ни гор, ни камней. У нас всё — поля, луга, реки — гладкое, ровное, — продолжала она. — Поедем! — Она давно задумывалась над этим, бывало, что сомневалась: возможно ли такое? Почему-то олени не живут на Волге. Но в последние часы перед разлукой с Коляном все сомнения примолкли: летом, как и здесь, олени будут кормиться травой, листьями, зимой вместо ягеля есть сено. Могут жить.

Эту уверенность подкрепляла вся окружающая обстановка. Ночь. Мороз. Земля, лес, горы в снегу. Все заливает бело-голубоватым светом полная луна. В другом краю неба переливается северное сияние. По лунному неподвижному свету бегут от этого сияния радужные отсветы. Все — как непрочное, зыбкое сновидение. А все-таки это — явь. Рядом с ней Ксандре кажется, что и ее мечта об оленях на Волге легко может стать явью.

— У нас хорошо. Летом вода везде теплая-теплая. Я купаюсь по три раза в день. Из речки — в луга. Они рядом. Цветов… Пахнут… Лучше меда, — нахваливала свою родину Ксандра. — Ты едал мед?

— Мед, поле, луг не едал, не понимаю, — признался Колян. Ему так часто приходилось говорить: не знаю, не понимаю, и было стыдно.

Ксандра почуяла это и не посмеялась над «поле, луг не едал», а посочувствовала:

— Не знаешь меда. Вот бедненький! — И начала рассказывать, что такое пчельник, сад, поле, огород, — Луг ты, конечно, знаешь, луга есть у вас, только зовут их не так.

Она соблазняла его волжскими фруктами, ягодами, певчими птицами, всем, чего не было в Лапландии.

Он выслушал ее с большим, безмолвным вниманием, а утром встал пораньше и уехал. Оленей, на которых ездила Ксандра, оставил в школьном дворе на привязи. Первая эту проделку заметила Катерина Павловна, разбудила Ксандру и спросила:

— Ты вчера как договорилась с Коляном?

— Никак.

— Он уехал.

— Куда?

— Не знаю, не видела. Похоже, совсем. Забрал всех своих оленей, а твою упряжку оставил.

Ксандра выскочила на двор, глянула на упряжку. Стоит привязана. Значит, Колян уехал совсем. Оленей оставил Ксандре и привязал, чтобы не погнались за ним.

— Я догоню его, — сказала Ксандра и начала собираться.

— Да, да, — согласилась мать. — Догони, верни и обязательно отдай оленей, либо отдадим за них деньги.

«Почему у белого света четыре стороны, кому это нужно? — сердито и горько думала Ксандра, отвязывая оленей. — Была бы одна… А теперь вот куда ехать?»

Она повернула от ворот в ту сторону, где были Веселые озера, и дала оленям полную волю. Они побежали охотно, резво: либо чуяли следы своих товарищей, недавно прошедших тут, либо спешили на кормежку.

Колян тем временем ездил около братской могилы, где похоронил отца, искал поставленный ему камень-памятник. Нашел, раскидал руками вокруг него снег, выдолбил топором небольшую лунку в мерзлой земле и захоронил в эту могилку отпетую землю. Ну, кажись, сделано все: отцу возвращена его земля, Ксандре подарены олени, кому следовало, сказано «прощай». Можно спокойно ехать в Веселые озера. А спокойствия не было, еще что-то полагалось сделать. Вспомнил, как готовила Ксандра чай, как вздрагивала при этом от холода, грела над спиртовкой руки. «Если расставаться по-хорошему, то надо привезти Ксандре дров», — решил Колян и направил оленей к лесосеке.

Памятуя вчерашнюю кормежку, туда же наладились и олени Ксандры. На подъезде к лесосеке она встретила Коляна, уже с дровами.

— Колянчик, ты куда это?

— Тебе.

— А я подумала: уехал. И вот гонюсь за тобой. — Ксандра смахнула слезы, которые выступили от огорчения, от ветра и счастья. — Какой ты хороший! Ты нанялся истопником в школу?

— Нет. Я сам… тебе.

— А ты наймись! Вот тебе и деньги, и хлеб, и квартира. Около печек тепло, сухо. Ты любишь возиться с огнем. Я буду помогать, — уговаривала Ксандра, зардевшись румянцем, как заря.

— Огонь — это хорошо, — соглашался Колян, представляя себе соблазнительную картину: он, Ксандра и лайка сидят перед зажженной печкой, откуда жарко горящие дрова щедро обдают их бездымным теплом и светом.

По его пониманию, благодетели человека располагались в таком порядке: мать, отец, олень, огонь, собака. Для него, осиротелого, главными были огонь и олень, и он хотел поступить так, чтобы сохранить и то и другое. Лучшим местом для этого он считал Веселые озера. Но Ксандра нашла еще одно и, когда приехали в школу, тут же увела Коляна к заведующему:

— Вот вам истопник, и даже с оленями.

Заведующий без малейшей проволочки, наоборот, вприпрыжку показал Коляну печи, пустой сарай для дров, выдал топор, пилу и сказал:

— Жить можешь в кухне. Напарника пилить ищи сам.

— Я буду помогать, я, — вызвалась Ксандра.

— Найдет среди учеников, есть великовозрастные.

27

— А теперь марш в баню! — шутливо скомандовала Катерина Павловна, подавая Коляну сверток с бельем, мылом, мочалкой.

С этого началась у Коляна новая, чужая жизнь. Мылся он лишь один раз — сделали ванну, когда принимали в больницу с тифом, — а в баню попал впервые. Сначала долго стоял у двери, приглядываясь сквозь плотный, горячий туман, что делают другие. Идти дальше было страшно: баня в глубине, где пар скрывал и потолок, и пол, и стены, представлялась ночным, безбрежным морем. Оглядевшись, присел на скользкую, деревянную скамью, по которой плыла мыльная пена.

— Эй, парень! — окликнул его сосед. — На грязное дрепнулся. Смой!

Колян не понял, чего хотят от него.

— Видишь, пена-то с меня ползет, грязная. Смой, говорю!

Колян принялся сгребать пену рукой на пол.

— Да ты что, русского языка не знаешь, в бане не бывал? — поднял голос сосед, подумав, что разговаривает с лентяем и грязнулей. Чумазый вид Коляна подсказывал именно это.

— Не бывал.

— Где же ты уродился такой?

— Здесь, лопарь.

— Понятно. — Сосед прошлепал к крану, принес шайку горячей воды, без разбавы. — Вот, учись! — и вылил на скамью. — Сам я человек здоровый. Но живу в бараке, трусь незнамо об кого, к шкуре-то к моей всякое пристать могло. А ты садишься на мои обмытки. — И еще вылил шайку. — Теперь можешь спокойно. А вообще ты начал неправильно. Грязь у тебя старая, въелась глубоко — ее сперва надо отпарить. Идем-ка! — взял Коляна за руку, провел в паровое отделение, посадил на полок.

На полкé, устроенном ступенчатой горкой, густо лежали и сидели красные тела, нахлестывая себя березовыми вениками. Беспорядочными волнами, точно вспененная вода в котле под водопадом, гулял жаркий, седой пар. Коляну казалось, что у него от жара вот-вот вспыхнут волосы. Защипало тело, потекли грязные ручейки пота. Он потер рукой плечо. Отмершая кожа скатывалась шариками и жгутиками. Колян вернулся к своему первому соседу.

— Порядок! — похвалил тот. — Теперь намыль мочалку и трись крепче, докрасна.

Что творилось под мочалкой и мыльной пеной, было не видно, а когда Колян обмылся, то закричал от удивления:

— Погляди, погляди! Я совсем другой стал.

— Конечно, другой. Был как чертенок, а стал дитенок, — обрадовал его сосед.

Потом Колян долго разглядывал свое беловато-розовое тело, находил на нем бородавочки, родинки, крапинки, неведомые раньше.

— Не узнаешь? Подменили? — смеялся сосед. — Вот говорят: красота, красота. Она, оказывается, перво-наперво в мыле да в бане. Ты мне сначала головешкой показался, наградила, думаю, матушка дитенка чертовой кожей. А теперь любо поглядеть, твою кожу можно надеть на самую раскрасавицу: не испортит.

Кроме зрительной радости, Колян открыл еще другую — радость чистого, дышащего всеми порами тола.

— Мы думали, ты утонул, — встретила его Катерина Павловна.

— В шайке, — добавила Ксандра и прыснула. — Чего так долго?

— Я как пуд оставил — так легко.

— Не как, а наверняка оставил. Пятнадцать лет собирал грязь-то, такую в один пуд не уложишь, — тараторила Ксандра. — Смыл — и стал заметно тоньше.

Катерина Павловна и Ксандра тоже побывали в бане и теперь с помощью школьной поломойки устанавливали топчаны, зашивали тюфяки, закрывали их простынями. Прошлую ночь, давно не мытые, переспали по-дорожному, на полу. Припав к одному из тюфяков носом, Ксандра сильно потянула в себя запах сена, потом закричала:

— Ой, мама, мамочка! Колян, Колянчик! Понюхайте. Волгой пахнет, Волгой.

Они тоже припали к двум другим тюфякам.

— Верно ведь? Верно? — допытывалась Ксандра.

— Может, и Волгой, — поддержала ее поломойка, русская женщина из Вологды. — Сено-то привозное, далекое. Здесь нет его, не косят.

— И пахнет же! — продолжала восторгаться Ксандра и решила не зашивать свой сенник насовсем, оставить щелочку.

— Мне — тоже, — попросил и Колян.

Сенники зашили, взбили, накрыли простынями, одеялами, в изголовье положили по две подушки. Катерина Павловна радовалась: «Слава богу, при месте. Сжалилась-таки над нами судьба за все наши страдания». И горюнилась: «Сыро, знобко. Протопить бы еще».

Колян побежал за дровами. Протопили, наварили, нажарили что надо и сели ужинать.

— Даже не верится, что опять сидим за настоящим столом, на стульях, с лампой, — приговаривала счастливая Катерина Павловна, — сидим по-людски, без собак.

«Чему радуется?» — удивлялся Колян. Он не испытывал счастья от стола и стула, наоборот, только неудобство: ноги, привыкшие к сидению на полу, хотели согнуться, а их приходилось прямить, и они от этого сильно уставали. С лайкой же поступили совсем бесчеловечно: все в тепле, все едят, а она, бедная, скребется в дверь. Колян так расстроился, что позабыл уроки Катерины Павловны, взял кусок мяса не вилкой, а рукой и кинул за дверь. Лайка поймала его на лету.

— Ко-оля-ан, — сказала раздельно, внушительно Катерина Павловна, — опять руками!.. Давай условимся: мы исполняли ваши порядки, теперь ты исполняй наши. И собаку не надо баловать: она должна знать свое, собачье место.

— Она знает: ее место рядом с хозяином. Вот ее место. — И Колян сдвинулся на краешек, освободив половину стула.

— Грязную дворняжку за стол… Брр!

Хорошо, что Колян не знал, что такое дворняжка, иначе, пожалуй, не простил бы оскорбления, нанесенного Черной Кисточке, отличной оленной лайке.

Вилка с ножом мешали есть, и Колян ушел от стола раньше времени. После ужина Катерина Павловна велела молодежи спать: Ксандре необходим покой, а Коляну надо встать пораньше и привезти дров. Потушив лампу и нырнув под одеяло, Колян расширил в тюфяке незашитую щелочку и припал к ней лицом. Он знал хорошие, вкусные запахи: жареной оленины и рыбы, спелой морошки, но такого, как пахло сено, не встречал. Он вдыхал его так жадно, что затянул в нос сенинку и громко расчихался.

— Колян, ты не спишь? — спросила через стенку Ксандра.

— Нет.

— А что делаешь?

— Нюхаю Волгу.

— Я тоже нюхаю Волгу. Да здесь что, последние остатки: сено-то везли, трясли — выдохлось. А там, когда оно свежее, на покосе, задохнуться, умереть можно.

— Ксандра… — раздался голос матери.

Затихли, уснули. Коляну привиделось во сне, будто он вновь везет Ксандру. И удивительное дело, камни, мох, ветер пахнут Волгой, в речках, озерах, водопадах мчится, плещется, играет не вода, а запах Волги.

Чистое тело в мягкой, теплой постели отдохнуло быстро, на рассвете Колян уже проснулся и уехал за дровами, а к приходу школьников затопил печи. Заведующий сказал ему, что в будущем, когда здание нагреется, можно топить один раз в сутки, лучше по вечерам.

— А что делать днем?

— Возить, готовить дрова.

— Это — утром.

— Найдем дело, не беспокойся, — утешила Коляна Катерина Павловна и через несколько дней, как наладилась правильная топка, посадила его за парту в первый класс, где ученики знали тоже только «А» да «Б». — Учись, старайся. Можно заниматься и сказками, греха в этом нет, но правду про жизнь надо знать обязательно. Правду — в первую очередь.

Ксандра училась отдельно от всех, у матери, у заведующего, одна, по книгам. Такую школу, как в Хибинах, она уже давно прошла на Волге. Иногда Колян подсаживался к ней и просил:

— Почитай! Расскажи!

Ксандра охотно делилась всем, что знала. Не забывала его и Катерина Павловна, занималась с ним дополнительно, кроме школьных уроков. И правда жизни, какую внушали русские, все больше захватывала Коляна, становилась все интересней.

Однажды Ксандра вошла к нему на кухню с раскрытой книгой «Народы России» и сказала:

— Тут есть про вас. Послушай!.. «Лопари — малочисленный народец, задавленный суровой северной природой. Характер у них скрытный, хмурый… Праздников они не справляют, песен не поют…»

— Это писал не лопарь, — перебил Ксандру Колян. — «Лопари праздников не знают, песен не поют» — врет он. Лопарь много поет. Едет на олешках — поет, празднует свадьбу — поет, пасет стадо — поет, идет по тундре — поет. Почитай книжку, которую написал лопарь!

— Таких я не знаю.

Колян спросил Катерину Павловну, есть ли книги, написанные лопарями.

— Не доводилось читать. Пожалуй, нет.

— Тогда напишу я. Учи меня. Я напишу всю правду, — загорелся Колян.

— Надо много учиться, очень много.

— Я буду много, — и тут же развернул тетрадь в косую линию, где выводил первые буквы. — Учи! Учи!

Трудно было привыкать к чужой жизни. От сидения на тесной парте, по строгим школьным правилам, с первого же урока все тело начинало неметь и тосковать по куваксе, где можно сидеть и лежать на полу как захочется. А после всего учебного дня Колян уходил из класса хромая, как больной. Но в те моменты, когда Катерина Павловна отлучалась из дому, он кликал Черную Кисточку, раскидывал тетрадь на полу, сам распластывался перед ней и самозабвенно выводил каракули, нимало не заботясь, как лежат руки. Лайка сидела напротив, подобно камню, бесшумно, неподвижно, строго. Порой в этой живой картине участвовала Ксандра, сидя тоже на полу, ноги калачиком, с книжкой на коленях.

Был один из таких блаженных часов. На кухне топилась плита. При отблесках огня Колян лежа писал цифры. Рядом с ним сидела Черная Кисточка и упорно с какой-то большой, древней думой глядела в огонь, как умеют только собаки кочевников, живущие бездомно, у костров. Поодаль, сидя спиной к огню (тогда он лучше освещал книгу), Ксандра читала «Мертвые души».

— Та-ак, все понятно, — раздался вдруг голос Катерины Павловны; ее сухое, поджатое лицо стало будто еще суше, поджатей. — Я-то думаю: «Где мажутся они — хоть каждый день меняй одежду». Ишь как валяются! Брысь, грязная собачонка! — и топнула ногой.

Лайка, поджав хвост, бросилась за дверь. Колян и Ксандра, не ожидая приказаний, чинно, по правилам уселись за стол. Расстроенная и рассерженная, но обезоруженная, Катерина Павловна ушла в свою комнату. Колян проводил ее косым взглядом.

— Колянчик, не сердись на маму, — сказала Ксандра. — Она хоть и придирчивая, шумная, а добрая. Оттого и прицепляется по всякому пустяку, что хочет добра нам. Хочет сделать нас чистенькими, гладенькими, без единого пятнышка и сучочка.

— Я пойду к лайке, — решил Колян.

— Иди, иди. Ей больше всех досталось: выгнали бедную.

Верная Черная Кисточка встретила его на крыльце. Она всегда, если он был в доме, крутилась тут клубочком снежной поземки.

— Поедем в тундру! — Он пошел к дровяному сараю, где в небольшой отгородке держал пару оленей на срочный выезд — остальные гуляли вольно, — шел и жаловался: — Ешь, говорят, не так, сидишь — не так, все — не так. Какая жизнь?! Поедем?

Запряг оленей и выехал на Имандру. На ее гладком, ледяном плато, прикрытом снегом ровно-ровно, совсем без заструг, не надо опасаться ни камней, ни кустов, ни талых речек, можно ехать как угодно и думать о чем хочет душа. Колян думал о своей жизни. Она представлялась ему вроде санок, запряженных и спереди и сзади. Одна «упряжка» тянет в Веселоозерье, в тупы, вежи, куваксы с не занятыми ничем, свободными полами, с лайками, кострами. Ах, какие там костры! Они открыты со всех сторон, и кругом люди, собаки, как дети вокруг матери. Все сидят смирно, тихо. Да у костра и немыслим шум, вражда, костер всегда всех сдружает, гонит прочь споры, ссоры, тянет на сказки и песни.

А другая «упряжка» влекла Коляна к русским, где светлые дома, горячая баня, мягкая постель — в ней так приятно телу и так хорошо пахнет Волгой, — где можно научиться читать книги. Две «упряжки», и ни та, ни другая не может перетянуть. Коляну пришла хитрая мысль: ехать на обеих. Она так понравилась ему, что, не раздумывая больше, он повернул назад, в Хибины. А утром на школьном дворе поставил куваксу. Первой заметила ее строго надзиравшая за всем Катерина Павловна и, не в силах сдержать возмущение, начала барабанить в стекло.

— Что там? — Ксандра подбежала к окну. — Кувакса… Откуда?

— Поставил наш волчонок. Знать, верно: сколь волка ни корми, он все в лес глядит.

— Чу´дно, чу´дно! — Ксандра всхлопнула ладошками, мигом оделась, обогнав в этом мать, и выбежала на двор.

Вышедшая чуть поздней, Катерина Павловна застала «полную лопарскую идиллию». Горел костер. Не на школьном, крашеном и вымытом, полу, а на сыромятной оленьей шкуре сидели Колян с Ксандрой и промеж них — Черная Кисточка, которую оба обнимали. «И оба сияют от счастья, как дурачки», — подумала Катерина Павловна.

Не обронив ни слова, она круто повернулась, ушла и вскоре появилась снова с заведующим.

— Я прошу вас принять меры, прекратить это безобразие! — продолжала она начатое раньше. — Моя дочь уже разболталась. Посмотрите, что делает?!

— Играю в лопарей, в кочевую жизнь, — быстро всунула свое словечко Ксандра и почтительно встала.

Встал и Колян.

— Скоро он перепортит нам всех учеников. Все начнут валяться на земле, обнимать уличных собак, коптиться у костров. Разведут грязь, всякую заразу.

— Играют же в «индейцев» — и ты не запрещаешь. А почему нельзя в «лопарей»? Почему? — Ксандра взглядывала то на мать, то на заведующего. — У «индейцев» тоже и собаки, и шалаши, и дым.

В лице и голосе девушки появилась резкая, диковатая воинственность, неприятная Коляну.

— Ксандра, — тихо позвал он.

Она оглянулась. Он ничего не прибавил, но его плотно сжатый рот и молча говорил: не надо, довольно. Ксандра притихла.

— Я уберу куваксу, — сказал Колян заведующему.

— Да, да. Подальше от школьного двора. А вообще живи как нравится. — Заведующий повернулся к Катерине Павловне. — Вообще здесь кувакса — самое нормальное жилье. В них живет половина наших учеников.

Катерина Павловна поневоле смирилась. Когда она и заведующий ушли, Колян сказал Ксандре спасибо, что отстояла куваксу, затем попросил робко:

— Когда говоришь с матерью — не кричи. Это… — и поморщился, — у тебя плохой крик.

— Ладно, не буду, — не очень охотно согласилась Ксандра, озадаченная и слегка обиженная, что у нее заметили недостатки. Ей казалось, что она почти безгрешна, во всяком случае, недостатки ее незаметны.

Куваксу перенесли за дровяной сарай. В первое время школьники каждую перемену бежали туда играть в «лопарей», потом, наигравшись, стали отвыкать. Постепенно теряла она свою притягательную силу и для Ксандры с Коляном. И только лайка, бесприютная лайка, которую Катерина Павловна с неослабевающей твердостью гнала из комнат, оставалась одинаково верна ей — там, в золе очага, она облюбовала себе ночлег.

Колян и Ксандра часто запрягали оленей и уезжали то на Имандру, то в тундру. Девушка больше любила тундру, где санки кренились, ныряли, подскакивали на всяких неровностях, и это было как в лодочке на Волге в бурную погоду. И еще это было как у настоящих лопарей. Она задумала вернуться на родину доподлинной лопаркой, чтобы уж ни у кого не было никаких сомнений, что она жила в Лапландии, и теперь старательно перенимала все лопское: одежду, повадки, язык.

За обещание быть послушной выторговала у матери оленью шубку, сапожки, шапочку, рукавички — все расшитое разноцветным бисером.

И чего только не говорилось во время выездов, разговор был подобен езде по лапландской «дороге», а прямо сказать, езде по лапландскому бездорожью, со всякими препятствиями и неожиданностями. Но чаще вертелся около одного: Ксандра нахваливала свои места и уговаривала Коляна поехать туда. Он расписывал свои и не соглашался менять их.

— У нас — Волга. Летом я купаюсь по три раза в день.

— А у нас — море.

— У нас каждый день солнышко. У вас оно шальное: то светит до угару, то совсем не всходит.

— Хорошее солнышко! — Не избалованный скуповатым лапландским теплом, Колян при воспоминании о двухмесячном летнем дне сладко жмурился: — Ай, хорошее солнышко!

— Нашел чем хвалиться. От него болит голова.

— У тебя плохая голова.

— Ты приезжай погляди сперва, а потом спорь! Я видела ваши прелести. Искупаться нельзя: замерзнешь. И хоть бы одна пичужка чивикнула, только и слышишь «кря-кря-кря, га-га-га».

— Зато пух. Купец из Колы сказывал: сам царь брал у него пух на подушку.

— Врет твой купец. Царь не поедет за пухом. У него все готовенькое, сам он и пуговички не застегнет. Я читала.

— Купец возил ему. Он каждый год возит пух туда, где живет царь.

Выставить против пуха было нечего: мать говорила, что лапландский гагачий пух — самый пышный, и мечтала купить его.

И все же Ксандра надеялась уломать Коляна, заявиться в родной городок вместе с ним, на оленях. Тайком от матери она вытягивала помаленьку сено из тюфяков, угощала им оленей. Пусть привыкают к нему загодя, потом на Волге будет легче забывать ягель. Олени и не набрасывались на сено и не отказывались от него. «Не расчухали», — утешалась Ксандра.

Колян застал ее на этом деле и удивился обиженно:

— Ты думаешь, я плохо кормлю олешков?!

— Не придирайся. Я дала им понюхать Волгу, — вывернулась Ксандра.

28

Дрова заготовляли всяк для себя, и Колян встречал в лесу железнодорожников, плотников, солдат-штрафников, гражданских заключенных, военнопленных, конвоиров…

Здесь, вдали от начальства, охрана становилась добрей — казенные, служебные чувства отступали перед человеческими, — и разный люд общался между собой почти свободно. Курево, разговоры, общие костры вольных с заключенными и пленными стали обычным делом. Шла даже торговля и обмен услугами: вольные приносили подневольным хлеб, табак, а эти чинили им замки, часы, делали мелкие украшения, хитроумные игрушки.

Колян доставлял заключенным и пленным оленью кость — так называли оленьи рога, разломанные на отростки, чтобы удобней прятать от начальства.

Однажды ему показалось, что среди заключенных работает солдат Спиридон, которого он и помнил, и вспоминал, и пробовал осторожно разыскивать. Узнавать откровенно, в охране, в конторе, боялся: вдруг его самого узнают и вспомнят, что он угнал оленей Максима? Человек, показавшийся ему Спиридоном, был в старой, рваной солдатской шинели, без погон и хлястика, без пояса, среди таких же шинельных, но оборванных людей, которых охраняли почему-то сильней, чем других заключенных.

— Кто такие? — спросил о них Колян у знакомого подконвойного парня, по прозвищу Первый Крушенец, того самого любителя пения, который старался организовать хор в казарме разнорабочих.

— Солдаты-штрафники.

— Там есть Спиридон?

— Не знаю. А можно узнать. Пущу по цепочке, и… — Крушенец, проворный, гибкий парень — такой и от пули увернется, говорили про него, — с худым, острым лицом и темными дерзкими глазами, постоянно ищущими, куда можно сунуться с делом или словом, где не хватает его, весь загорелся стремлением действовать. — Спиридон, говоришь, нужен? Сей момент узнаем.

— Вон тот. — Колян показал на коренастого штрафника с бородой цвета ржавчины, облегавшей лицо пластиком курчавого лапландского мха, в растерзанной серо-белой заячьей шапке.

— Ладно, будет сделано. Жди здесь!

Крушенец, быстро виляя меж людей, деревьев и пней, перешел от Коляна в свою команду гражданских заключенных и шепнул одному из товарищей по тюрьме: «Как зовут рыжего штрафника в зайчатке?» Тот перешепнул другому, этот — третьему. По таинственной цепочке, не известной полностью даже участникам ее, вопрос добежал до штрафника и по ней же прибежал Коляну ответ: зовут Спиридоном.

— Он, мой Спиридоном, — упавшим голосом, едва слышно прошептал Колян, загоревав о солдате и встревожась за себя.

А Крушенец весь кипел нетерпением:

— Кто он тебе? Что передать ему?

У этого парня было храброе, беспокойное сердце. На тринадцатом году оно сманило его из деревни в город и с той поры, уже семь лет, водит по матушке-Руси, не давая закрепиться где-либо, обрывая корешки, едва начнут появляться. Он нищенствовал, был учеником сапожника, костореза, поваренком на пароходе, путешествовал независимо на буферах, кормясь снова нищенством; на Украине пас коров; на Кавказе пел в духане и под хлоп ладоней плясал лезгинку с кинжалами в руках и зубах; в Москве штукатурил; в Петрограде был безработным и там же завербовался в Хибины землекопом на постройку дороги, а когда пошли поезда, устроился стрелочником.

Много из перепробованного нравилось ему, вообще ничто не валилось из его цепких, быстрых рук, но отдаваться одному делу, одному месту он не спешил. Надо оглядеться, с домком сперва ознакомиться. А домок-то ого, от Питера до Владивостока, от Сухума до Мурмана. Спасибо дедушкам и отцам — побеспокоились о детках.

В Хибинах он «погорел». Здесь произошло первое крушение поезда на новой дороге. Виноваты в нем были инженеры-строители, а в ответчиках оказался стрелочник; еще раз подтвердилась вполне справедливая для того времени поговорка: виноват всегда стрелочник. Его осудили и пришлепнули ему кличку Первый Крушенец.

Он решил: «Это я не спущу» — и как одержимый начал мстить и вредить всякому начальству.

— Что передать ему? — исходя нетерпением, шипел Крушенец, готовый схватить за грудки мешкавшего Коляна.

— Скажи: лопарь Колян спрашивает, что надо Спиридону?

Пустили по цепочке.

— Бежать, — пришел ответ, радостный для Крушенца и тревожный для Коляна.

Он знал, что такое бежать, сам пробовал это. «Бежать… Но что я, маленький лопарь, могу сделать для него?» — думал один. «Бежать… Вот это бомба!.. Вот будет шухер», — думал другой.

Крушенец был слишком взволнован, чтобы сразу изобрести что-нибудь дельное для побега, к тому же не знал ничего о Спиридоне: за что осужден, на что способен, имеет ли помощников, каков план побега, и отпустил Коляна домой. Сам немедля связался со Спиридоном по цепочке.

Разговор шел гораздо медленней, чем лицом к лицу, и за остаток первого дня Крушенец успел задать Спиридону только два вопроса: «Куда?» и «Что приготовить?» В ответ получил: «К морю» и «Оленью упряжку, лыжи, еды». На другой день переговоры продолжались. Выяснилось, что у Спиридона есть только желание бежать, а больше ничего не подготовлено и даже не обдумано самое главное — как вырваться из-под стражи. Бежать из казармы, превращенной в тюрьму, было невозможно: оставалась лесосека и дорога между нею и станционным поселком.

Крушенец испытал новую радость: ему выпало редкостное дело — устроить побег, преподнести начальству здоровеннейшую дулю. На лесосеке он проберется в команду штрафников, сделает там шухер, отвлечет на себя охрану, и Спиридон убежит во время переполоха. А Колян к этому моменту приготовит оленью упряжку, лыжи, продукты и умчит беглеца дальше. Шухер устроить нетрудно: он знал, что всякое его появление, даже вполне невинное, возбуждает, будоражит людей. Подплеснуть в это настроение «керосинчику», и готов шухер.

Подойдя и раз и два накоротке, как бы между прочим, Крушенец изложил свой план Коляну. Тот, посверкивая крепкими белыми зубами, одобрительно улыбался и кивал, но в конце концов неожиданно сказал:

— Нет. Я не могу провожать Спиридона.

— Трусишь? — Крушенец презрительно скривил рот. — Зря провожал тебя Спиридон.

— Я топлю печи в школе. Уеду — скоро заметят.

— Найди кого-нибудь.

— Я дам оленей, санки, лыжи — пусть Спиридон едет сам. Спроси, умеет ли он править олешками.

Снова заработала цепочка, унесла вопрос и принесла ответ: не умею.

— Не умеет — нельзя бежать одному, — сказал Колян. — Свои же олени могут привезти обратно. Бывало такое дело.

— Тогда ищи провожатого. Помни: он за тобой! Отвечать будешь мне, — с угрозой, жарко шепнул Крушенец. Это было уже лишнее: Колян решил проводить сам — будь что будет, — если не найдет другого охотника.

— Узнай, далеко ли провожать, — попросил он Крушенца.

Спиридон ответил: «Сколь можно. Дальше пойду на лыжах».

Чем больше обдумывал Колян побег, тем ясней становилось, что самым лучшим помощником ему будет Ксандра. Если он сам пойдет за продуктами, на это сразу обратят внимание: никогда ничего не покупал — он столовался у Луговых — и вдруг сразу набрал мешок. Ксандра же постоянно ходит в лавочку, покупает много, на целую семью. Если он поедет провожать Спиридона, получится еще хуже: и в школе нет его, и на лесосеке нет, все станет понятно. Уехать совсем из Хибин и заодно прихватить Спиридона тоже не годится: надо брать куваксу, гнать оленей, с таким хвостом не ускачешь незаметно. А Ксандра поедет будто прокатиться — она часто выезжала одна, — и даже мать ни о чем не догадается.

Он позвал ее покататься и направил оленей на лесосеку, с которой, по окончании рабочего дня, все уже разошлись. Заехав в гущину пней, поваленных, но не увезенных деревьев, разбросанных везде сучьев, Колян остановился и спросил:

— Ты помнишь солдата Спиридонома?

— Спиридона, — поправила Ксандра. — Это который провожал нас? Помню.

— Он работает здесь, на лесосеке. — Помолчал, повздыхал, пока решился приступить к главному, и сказал шепотом, как привык говорить об этом с Крушенцем: — Ему надо бежать.

— Почему? Куда? Что случилось? — без предупреждения перешла на шепот и Ксандра. В доме, когда жили без отца, говорили о нем всегда так, на ухо.

— Помнишь, он помогал нам взять олешков Максима. За это его посадили в тюрьму, водят под стражей. Теперь надо помочь ему.

У Ксандры хотело вырваться всегда готовое: «Я сделаю, я помогу», но она сдержала его и сквозь стиснутые зубы промычала неопределенное, бессмысленное «м-м-м»…

— Пойдем, поглядим, где побежит он! — позвал Колян.

Спиридона ждал нелегкий путь: сначала действующая лесосека с поваленными крест-накрест, но не обделанными еще, сучковатыми деревьями, дальше старая лесосека, без деревьев, но со множеством пней, с разбросанным повсюду хворостом, еще дальше на сотни верст горы, леса, тундра и снега, снега…

На краю заброшенной лесосеки остановились, и Колян сказал:

— Здесь Спиридона будет ждать оленья упряжка.

— Чья? Кто ямщик?

— Не знаю. Там, — Колян повернулся к действующей лесосеке, — Крушенец устроит шум, спор. Спиридон убежит, здесь сядет в нарту, и олешки умчат его к морю.

— Куда? Море большое, — заметила Ксандра.

— Не знаю.

— В Спиридона будут стрелять?

— Пожалуй, будут.

И долго молчали, каждый ждал, что скажет другой. А сказать что-либо было так трудно. Наконец Ксандра нашлась:

— Давай устроим побег! Ты побежишь, я буду помогать.

Колян ушел на лесосеку, затем выбежал из нее, а Ксандра быстро подъехала, приняла его в нарту и умчала. Они повторили это несколько раз, получилось, наконец, чисто, без всякой мешкотни.

— Ну, а там нас не догонит никакой ветер. — И Ксандра так воинственно тряхнула головой в сторону моря, что у нее из-под шапки выскользнули косы.

— Ты собираешься ехать к морю? — прошептал Колян, задыхаясь. — Одна к морю?!

— Со Спиридоном.

— А обратно одна?

— Хочешь, поедем вместе.

— Мне нельзя. И тебе нельзя.

— Почему?

Колян напомнил, как она ездила искать его. А если поедет к морю и потом обратно, может получиться такая беда. Колян и думать об этом не хотел.

— Я оденусь парнем, — продолжала мечтать Ксандра.

— От этого олени не побегут быстрей, — высмеял ее Колян. — Надо уехать не слышно, не видно. А ты уедешь — мать зашумит на все Хибины.

И снова замолчали. Хорошие, умные мысли были гораздо ленивей, чем глупые. Но все-таки появлялись. Пришла такая: не увозить Спиридона сразу к морю, а сперва в Веселые озера к Максиму, оттуда его переотправят куда надо. У Максима и оленей больше, и места он знает лучше. И еще такая: посильней исследить вокруг лесосеки нетронутые снега. И долго ездили по этим снегам.

Вернувшись домой, Ксандра завела большую стирку, увешала выстиранным весь школьный двор. Колян ушел в поселок.

Нужен был еще один человек, умеющий править оленями. Таких в поселке осталось мало, многие отработались и уехали по домам. Те же, что задержались, имели свои дела и намерения, которые совсем не совпадали с планами Спиридона. Последней надеждой оказался Авдон по прозвищу Глупы Ноги. Он был то податлив, сговорчив, на все согласен, то капризен, своеволен, упрям, смотря по тому, какой стих нападет на него.

Но выбора не было, и Колян пошел к Авдону. В куваксе сидела одна мать.

— Где сынок? — спросил Колян.

— Ушел в поселок.

— В какую сторону?

— Сказал: на станцию. Но ты не ищи его там. Мой Авдон никогда не знает, куда заведут его глупы ноги. Ищи по всему поселку.

Прозвище Глупы Ноги Авдону прилепили — постарались он сам и родная матушка. Пошлют его, скажем, к соседу за спичками, а он уйдет к другому и принесет табак. Да по дороге еще постоит поболтает со всеми встречными. Если дома примутся ругать: «С чего забрел куда не надо! Зачем стоял?» — он оправдывается: «Не я забрел, не я стоял. Это — мои глупы ноги». Пастух, охотник, рыбак он был плохой. На охоте обязательно забредал в такое голокаменье, где не живет ни один зверь, на рыбалке почти всякий раз цеплял сетью что-нибудь подводное, оленей распускал, терял. И даже перепутал невест — шел к одной, а по дороге посватался к другой. Обе отказали. И во всех промашках, неудачах обвинял не себя, а свои глупы ноги: не туда завели, перешли, не дошли. Жил без особых забот, хлопот, желаний и огорчений, как придется, как поведут глупы ноги. Любил поговорить, но говорил так же безалаберно, как шатался, что сболтнет язык, не управляемый головой. На него никто ни в чем не полагался, никто ему не верил, вообще его не считали за полного человека. Одни говорили: «Он спятил с ума». Другие: «Он никогда не бывал на уме». Но за его полную незлобивость, за его младенческое простодушие и с ним обходились как с младенцем — приветливо, любовно.

Колян встретил Авдона у школы: он, тридцатилетний, играл в снежки с десятилетними парнишками, играл как ровня, с таким же детским азартом.

— Авдон, заходи пить чай! — позвал Колян.

Авдон тотчас бросил игру. Жил он не сладко: на постройке загубил всех своих оленей, затем сам, безоленный, стал не нужен.

За чаем Колян сказал:

— Есть интересное дело — надо угнать двух оленей в Веселые озера к Максиму. Помоги найти человека!

— Угоню я, — вызвался Авдон. Он уже несколько месяцев жил без оленей, размахивая не хореем, прямым и легким, как стрела, а неуклюжей, тяжелой лопатой, словно безработный русский землекоп, и обрадовался случаю прокатиться на оленях.

— С тобой поедет русский солдат, — предупредил Колян.

— Пусть едет, — согласился Авдон.

Беспокоило его одно: как вернется он в Хибины, где жила его мать, снова ставшая ему кормилицей. По заказам местных и приезжих людей она шила лопарские унты, шапки, варежки, зарабатывала хорошо и не хотела уезжать из Хибин.

— Я дам тебе четверку оленей. Две головы оставишь Максиму, две можешь взять себе.

В тот же день нашли нарту и оленью упряжь: после великого истребления, какому подверглись олени на стройке, этого добра было много лишнего. На следующий — Колян и Ксандра уехали каждый на своей упряжке. Он пробрался в глубину делянки, где рубили лес, густо лежали поваленные деревья, стояли пни, поленницы дров.

Она остановилась на краю делянки, среди негодного на дрова, непорубленного кустарника, где всякая работа уже закончилась.

Был день-коротень, тусклый, похожий на сумерки, один из последних перед наступлением полярной ночи. Даже Колян и Крушенец, знавшие, где остановилась Ксандра, едва различали ее.

Крушенец подошел к одному из конвоиров, охранявших солдат-штрафников, вытащил из-за пазухи связку костяных брошек и закричал, чтобы слышала вся арестантская братия и вся конвойная шатия:

— Эй, налетай, хватай! Любую на выбор за пачку папирос, за горсть махры.

Он подрабатывал косторезным ремеслом.

— Отойди, барыга! Марш! — скомандовал начальник конвоя, стоявший поблизости.

Крушенцу это и было нужно, как голодному волку падаль; он подскочил к начальнику и загамел тошней прежнего:

— Я — барыга? Я — честный труженик. Каждая сделана вот этими, — и растопырил перед лицом начальника обе пятерни.

— Отойди! Но то пырну в пузо.

— Пыряй, ну пыряй! — Крушенец одним рывком распахнул бушлат, оборвав на нем все пуговицы, выпятил грудь. — Нет совести — пыряй! — Темный от рождения и от грязной тюремной жизни, Крушенец изгибался как чертенок. — Пыряй куда хочешь!

И конвоиры и штрафники потянулись на шум.

В это время Спиридон пустился убегать. Заметили его, когда он мелькнул уже на краю лесосеки. Кто-то закричал: «Побег! Держи-и! Лови-и!» Защелкали выстрелы. Но Спиридон благополучно исчез. Конвоирам с лесосеки показалось, что беглеца поглотил и унес возникший вдруг снежный вихрь.

Метнувшись за Спиридоном, начальник конвоя выпустил наугад в белесую муть две пули, потом оторопело кинулся обратно. Убежал ведь один, а позади целая штрафная команда, народ злой, отчаянный. Погонишься за одним — потеряешь больше.

— Команда-а-а, стройся! — заорал начальник перекошенным от напряжения, широко раззявленным ртом. — Живо-о-о!

Видавшие всякие виды — фронт, раны, смерти, суд, тюрьму, — штрафники сбредались лениво, без малейшего трепета перед тыловой крысой, как считали начальника, не нюхавшего пороху, кроме как из собственной винтовки. Он сообразил, что пока строится команда, беглец удерет далеко, и завертелся волчком, выглядывая, кого бы послать в погоню. Тут на глаза ему попался Колян, выводивший из лесной тесноты оленью упряжку, нагруженную дровами.

— Остановись! Скидавай дрова! — крикнул начальник издали.

Колян продолжал ехать: «Все кругом заняты дровами, и, кому кричит он, я не обязан догадываться». Пришлось начальнику догонять его, проваливаясь по брюхо в сугробы. Догнал, остановил, приказал сбросить воз, но не хватило терпения ждать, пока мешкотной парнишка распутает веревку, и начал распутывать сам. Наконец-то вскочил и свободные санки.

— Гони-и!

— Куда?

— Туда! — Он приблизительно запомнил, где мелькнула в последний раз серая шинель беглеца. — Гони-и! Нет, стой!

Начальник приказал одному из конвоиров догонять Спиридона.

— Без беглеца не смей вертаться! Но поймаешь — посажу.

Сам вернулся к своей команде.

— Теперь другой закричал на Коляна:

— Гони!

— Куда?

— По следу.

— Какой след нужен тебе? Говори!

И только тут ошалелый конвоир заметил, что вся лесосека и широкая полоса чисти за ней сильно искрещены следами полозьев.

— Туда! — Он решил ехать на счастье.

Долго кидались в разные стороны и ни с чем вернулись на лесосеку. Рабочий день кончился, дроворубы строились в колонну. Упустив Спиридона, начальник над солдатами-штрафниками решил отыграться на Крушенце, явился в команду гражданских заключенных и потребовал его. Но у Крушенца был свой начальник. Выслушав незаконное, даже неслыханное требование, он ответил язвительно:

— Не могу выдать. Ты своих подконвойных не умеешь держать.

— Я закачу ему в дурацкую морду. Только в морду, и можешь получить обратно.

— Зачем тебе его морда, бей свою: она здесь самая дурацкая.

Один плюнул, и другой плюнул. Расплевавшись, разошлись.

Когда Колян вернулся в школу, Ксандра была уже дома, сидела, не читая, над раскрытой книгой. Ее лицо еще хранило сияние отваги и восторга, с какими она выхватила Спиридона из-под пуль и затем отвезла к Авдону, который ждал ее неподалеку, за горушкой.

— Все живы-здоровы, все ладно? — спросил Колян по заведенному порядку.

— Как видишь, — ответила Ксандра.

А Катерина Павловна встретила его новостью: из белья, что сушилось на дворе, исчез двуспальный пододеяльник.

— Нищие ведь мы, голь перекатная, вор-то, наверно, богаче нас — и все-таки поднялась у него рука. Какой ужасный человек! — долго жаловалась она всем по поселку.

Исчезновение только одного пододеяльника из массы всякого белья заинтересовало и озадачило многих. Колян и Ксандра не пропускали без внимания ни одного слова, залетавшего им в уши на улице, в лавочке: не мелькнет ли слово «Спиридон», «Авдон», «побег». Авдон-то ненадежен, как первый лед, может завезти куда не надо, выболтать что не следует. Они предупредили об этом Спиридона, но, но… бывают всякие «но».

Пока что народ жужжал про пододеяльник. Спиридон не вызвал долгих и широких толков: побеги были нередки, уже привычны. Авдон же известен как шатун, и на его исчезновение совсем никто не обратил внимания, даже мать.

Со временем пододеяльник вернулся к своей хозяйке. Но рассказ об этом пойдет тоже со временем.

29

Чужая жизнь совсем сбила Коляна с толку. Если раньше он твердо считал: это — хорошо, а это — плохо, то теперь узнал, что они часто переходят одно в другое, путаются. Так получилось с куваксой: после двух месяцев жизни в русском доме она, прежде любимая, обожаемая, показалась хуже собачьей конуры — в ней не только тесно и холодно, а еще дымно-смрадно до тошноты. Печи, на первый взгляд скучные, были удобными штуками: четыре голландки и плита требовали гораздо меньше дров, хлопот, внимания, чем один костер, а тепла могли давать и еды варить на сотню человек.

Долго считал он, что Катерина Павловна зря мучает его, принуждая учиться обязательно на парте, держать ручку и писать обязательно так, а не иначе, считал ее не нужно придирчивой, и вот она же в середине года вдруг перевела его во второй класс, когда все другие ученики остались в первом, и сказала при этом:

— Будешь стараться так же, года в три-четыре догонишь Ксандру. Головка у тебя ладная, там много всего, не хватает только грамоты.

— Догонит — мы сядем на одну парту, — мигом решила Ксандра, привыкшая и полюбившая быть с ним.

— Где же сядете, в женской гимназии? — Катерина Павловна посмеялась. — Плетешь, девочка, ох плетешь несуразицу! — И закручинилась: — Что будет с тобой, с фантазеркой?!

С тревогой ожидал Колян полярную ночь. Раньше она была для него самым тяжким временем в году. Почти два месяца в ночной темноте, то в мороз, то в пургу, пасти оленей, отгонять голодное, кровожадное зверье, рубить и подвозить дрова, долбить на озерах толстый лед, запускать под него сети и даже дома, в постели, не знать покоя — постоянно выскакивать из нее, чтобы поддержать, подживить огонь в камельке.

Солнце не взошло. Поиграла недолго заря и погасла. Где-то вдалеке завыла собака, потом другая, поближе, потом еще ближе, и вот совсем рядом завыла Черная Кисточка. Собаки нередко встречают полярную ночь воем. Колян почувствовал, что и на него вдруг навалилась собачья тоска, его неудержимо тянет сесть рядом с Черной Кисточкой, поднять голову к небу и тоже дико завыть.

— Что, взойдет, не взойдет? — спросила Ксандра, выбежавшая поглядеть, как покажется солнце последний раз.

— Нет. Лайки уже прощаются с ним, — ответил Колян и крикнул на Черную Кисточку: — Довольно наводить тоску! Замолчи!

— И тебе довольно мерзнуть! — Ксандра потянула Коляна в дом.

Там она весело объявила матери:

— Не взойдет, уехало на Волгу.

Коляну стало удивительно: неужели она радуется? А Ксандра в самом деле радовалась: вот она увидит и еще одно северное диво — полярную ночь.

— Ты сказала: солнце уехало на Волгу. Как понимать это? — спросил Колян.

— Так и понимай: здесь тю-тю, нет, а на Волге светит вовсю.

— Там не бывает темной поры?

— Бывает каждый день.

— А большая, длинная, как у нас?

— Такой не бывает.

Колян долго молчал, полный недоумения и недоверия, искоса поглядывая на Ксандру: смеется она над ним или не смеется? Не смеялась. Тогда он подсел к Катерине Павловне и попросил:

— Расскажи про солнце!

Рассказ получился не только о солнце, а захватил землю, луну, звезды и тянулся несколько вечеров. Коляну он показался сказкой. Особенно неправдоподобно, даже смешно, что солнце, луна, звезды не ездят на оленях, а передвигаются сами, висят так, ни на чем и как-то невидимо держатся друг за друга. И когда его уверяли, что это не сказка, а правда, он говорил:

— Это не можно без оленя. Вы смеетесь надо мной.

Но интереса к русской сказке о солнце не терял и время от времени просил:

— Расскажите про ваше солнце. На чем ездит оно?

Ему снова и снова твердили, что солнце везде, на всю землю, одно и ни на чем не ездит. А он выдвигал новые недоумения: озер, гор, рек много, в каждом месте свои, разные. Почему солнце одно?

На этот раз темная пора для Коляна была легче, чем прежде. Заготовку дров и пастьбу оленей он соединил в одно дело: пока рубил да пилил, олени вполне наедались. От топки печей он получал хорошее жилье, тепло, жалованье. Не надо бегать с ружьем, долбить проруби, возиться с сетью, мясо и рыбу можно купить. Тьма не манила его на улицу, он старался больше быть около ярких, немигающих ламп, которые освещали школу.

С тем же упорством, с каким вязал при отце рыболовные сети, он учился читать, писать, считать. И впрямь складывание слогов в слова и отдельных цифр в задачки сильно напоминало ему вязание сетей.

Катерина Павловна и Ксандра часто читали вслух, для всех, иногда особо для Коляна. Чаще всего он просил почитать книгу «Народы России», а из нее — статью о лопарях. Он разобрал ее всю «по косточкам».

«Лопари тихие, честные. Воровства нет. Крепко любят свою родину, свой народ… Любят выпить» — это считал правильным. А вот это — «к чужим недоверчивы, пришлого человека могут обмануть» — считал клеветой. Если и обманывают иногда, то виноваты не лопари, а чужие. Они за тем и едут в Лапландию, чтобы обманывать доверчивых лопарей, отнимать у них землю, озера, промыслы.

После переезда в Хибины Луговы выписали несколько газет и журналов. Каждый почтовый поезд привозил им большую пачку. Просмотрев бегло, Катерина Павловна уносила почту мужу. Палата выздоравливающих, где лежал он, обратилась как бы в читальню и одновременно в клуб. На тумбочках и подоконниках — всевозможное печатное слово. Желающие почитать брали кому что хотелось. И все время, затихая только на ночь, гудели разговоры о войне, в которой Россию сильно били, о рабочих забастовках по большим городам, о голодных демонстрациях, о будущем страны, которое уже не стучалось, а ломилось во все двери.

Железная дорога с регулярным пассажирским и почтово-телеграфным сообщением как бы приблизила мурманский Север вплотную к Петрограду, Москве, Поволжью, Уралу… И на далекой окраине было явно, что царизм, триста лет душивший Россию, трещит, разваливается. Самые вольные мысли высказывались открыто среди многолюдья, и никто не хватал за это, не тащил на расправу. Начальство, и гражданское и военное, заметно посмирнело, а подчиненный, трудовой люд осмелел. Посмелели речи, походка, лица, выражение глаз. В разговорах, в газетах быстро, широко утверждались слова «братишка», «товарищ». Колян и Ксандра слышали их всюду, крепко приняли и в свой язык.

Газеты стали драгоценностью: их передавали из рук в руки, прежде чем истратить на обертку, закрутку, глядели внимательно, нет ли чего важного. Появились первые спекулянты ими.

Прочитанные газеты Сергей Петрович возвращал домой, затем Колян передавал их Крушенцу для заключенных. Оттуда они уже не возвращались, иные шли на курево, иные зачитывались впрах.

И вот однажды, получив газету, где уже не намеками, а открыто писали: «Долой самодержавие! Долой царя!» — Крушенец со всего размаха вонзил топор в пень и гаркнул:

— Товарищи заключенные, бросай работу! Объявляю митинг угнетенных.

Заключенные побросали топоры, пилы, начали грудиться.

— Товарищи конвоиры, присоединяйтесь! — продолжал Крушенец, размахивая газетой. — Вы — тоже угнетенная, обманутая масса.

— Я тебе не товарищ! — крикнул начальник конвоя, подскочив к Крушенцу. — Заткни глотку! Отдай газету!

— Ты — раб, поставленный над рабами. Серая вошь, которую посадило на нас начальство. Последний раз говорю тебе: товарищ, присоединяйся к нам! Потом проситься будешь — не примем. Товарищи угнетенные, слушайте! Вот газета, орган печати… — и начал читать о преступлениях царей Романовых перед народами России. Грабили. Судили. Ссылали на каторгу. Убивали. Вешали.

Заключенные тесней сгрудились вокруг Крушенца. Начальник конвоя примолк, отступил, растерянно оглядывая своих конвоиров, искал у них помощи. Но они отворачивались от него и внимательно слушали чтение.

На митинге приняли резолюцию «Долой царя!». Крушенец подошел к начальнику конвоя, взял его за подбородок, как мальчишку, и сказал:

— Слышал, кому служишь? Убийцам, вешателям, грабителям народа. Бросай винтовку! Не бросишь — вырвем.

— Ну-ну, разошелся больно, — окрысился начальник и отпихнул Крушенца, но не прикладом винтовки, как прежде, а рукой.

— Не бросишь — на мое место встанешь. Дрова рубить. Под конвоем. — Крушенец сверкнул оскалом зубов, цыкнул под ноги начальнику струйку слюны, сказал с презрением: — Мозгля тухлая! — И повернулся к заключенным: — Начнем, товарищи! Революции дрова тоже потребуются.

После того дня заключенные зажили сами по себе: на работу приходили и уходили когда вздумается, говорили все что захочется, а притихший конвой только болтался около них, как ничего не значащая тень.

Катерина Павловна стала заметно чаще проведывать мужа и дольше сидеть у него, а вернувшись домой, выпроваживала Ксандру и Коляна то в лавочку, то погулять, покататься, сама же закрывала дверь квартиры на крючок, задергивала окна занавесками и притихала. Колян и Ксандра догадывались: она делает что-то тайное. А что? Несколько раз они прислушивались у двери, у окон. Из дома доносились самые обычные звуки: негромкий переступ ног, обутых в мягкие туфли, звяк упавших ножниц. Но когда приходил кто-либо и стучался в дверь, Катерина Павловна открывала ее не сразу, а с порядочным промедлением и с таким видом, будто крепко спала и ее разбудили не вовремя.

— Мамочка, что сталось с тобой, почему так усиленно осторожничаешь? — пробовала выспрашивать Ксандра.

Мать отвечала:

— По-твоему, живи нараспашку? Пододеяльник украли, а распустись — и остальное утащат.

— Пододеяльник — какая-то случайность, — мямлила Ксандра, — вообще по поселку нет воровства.

— Потому и нет, что бережется народ.

— Сказала тоже: бережется. Вон лопари совсем ничего не закрывают. Входи и бери что хочешь.

— А мне вот взаперти лучше, спокойней.

Вскоре прилив особой осторожности кончился. Катерина Павловна в один из дней будто совсем позабыла о дверях, замках, крючках и занавесках. Но выдумала новую причуду — попросила Коляна вырубить и очистить от сучков, от коры пятьдесят разных палочек.

— Зачем? — снова заинтересовалась Ксандра.

— Для школы.

— А зачем?

— Потом увидишь! Расскажу — будет неинтересно глядеть.

— Какая ты скрытная, — упрекнула дочь. — Я так же буду с тобой, больше ничегошеньки не скажу. — Она вильнула косой и ушла обиженная.

— А ты слишком нетерпелива, — сказала мать вдогонку ей. — Не хочешь подождать, когда испечется пирожок, готова глотать сырое тесто.

Из хвороста, который привез нарочно, Колян готовил палочки, заказанные Катериной Павловной. Сперва обделывал их начерно, топором, затем, набело, охотничьим ножиком. Палочки выходили из его рук светлые и гладкие, вроде тех весенних сосулек, какие спускались стрельчатой бахромой со школьной крыши после первого потепления.

Около него похаживала Ксандра в шубе и меховых сапожках, но простоволосая. Зимние морозы уже прошли, остались от них только небольшие утренники. Был солнечный, яркий день с притайками возле стен и веселой, сверкающей капелью с южных скатов крыш; воздух так чуток, что все голоса и шумы на улице поселка ясно слышались на школьном дворе.

— Так и не знаешь, для чего это? — говорила Ксандра, перебирая оструганные палочки. — Для игры? Будто нет такой, с палочками. Для ученья? Я училась без них. Ладно, не будем ломать голову. Мы тоже загадали ей загадку с пододеяльником. — А успокоиться не могла: — Видишь, какая она скрытная! Но подожди, постой, я сумею отплатить. Такое загадаю — век будет ломать голову и не отгадает.

…В это время разнобой уличного шума затопила широкая, многоголосая песня, возникшая на другом конце поселка, около железнодорожной станции. Слова были неразборчивы, но мелодию Колян и Ксандра узнали сразу. Они часто напевали ее вместе с Сергеем Петровичем под гусли. За мелодией угадывались и слова:

Отречемся от старого мира-а!

Отряхнем его прах с наших ног!

На школьный двор вбежала Катерина Павловна — она уходила в больницу — и крикнула каким-то чужим, слишком высоким голосом:

— Ксандра, Колян, царь свергнут! В Петрограде революция! — Обоих крепко обняла, расцеловала и велела тащить готовые палочки в школу. — Доделаны, недоделаны — тащите все в кухню!

— Зачем? — удивилась Ксандра. — Новая выдумка.

— Не приставай, не спрашивай! — Катерина Павловна замахала руками, убегая в школу и выкрикивая на ходу: — Тащите скорей! Колян, захвати молоток, гвоздей!

Все это хранилось в дровяном сарае.

Они притащили по охапке палок. Катерина Павловна принесла с чердака большой узел красных флагов и флажков с лозунгами и без лозунгов.

— Ах, мамочка, какая ты хорошая! Как я люблю тебя! — И Ксандра крепко обняла и расцеловала ее.

— Не притворяйся, не всегда любишь, — заметила мать. — Давно ли дерзила…

— То временное, от настроения. А постоянное — люблю, люблю и тебя и папу. Теперь его отпустят?

— Уже свободен. Уже все на воле.

— Отпустили?

— Сами вышли, сами. Революция. Ой, не спрашивай! Некогда. Нот прибивайте флаги к держалкам: большие к большим, маленькие к маленьким. И скорей, скорей! — распорядилась Катерина Павловна.

Затем ушла в класс, где оставила учеников делать самостоятельную работу. Сияющая и торжествующая, она сказала:

— Дети, встаньте!

Заинтригованные ее необычным лицом, они дружно встали.

— В нашей стране произошли великие события: свергнут царь, Россия стала свободной республикой. Весь народ радуется, празднует. Одевайтесь: мы тоже пойдем праздновать.

Она распахнула дверь. Ребятишки шумным валом хлынули в раздевалку.

Ксандра расстилала флаги по столам и подоконникам; Колян прибивал их гвоздями к древкам-держалкам; Катерина Павловна раздавала готовые ребятишкам. Заведующий школой расставлял учеников на дворе рядами.

Все получили флаги, все построились, вышли навстречу песне, которая наплывала от станции. Колян и Ксандра шли в первом ряду, несли самый большой флаг с лозунгом:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕВОЛЮЦИЯ ВО ВСЕМ МИРЕ!

Заведующий и Катерина Павловна держались обочь колонны, он справа, она слева, вроде берегов у реки, чтобы неугомонная ребятня не растекалась.

— Ксандра, начинай! — сказала мать.

И Ксандра, прислушавшись к тому, что пел народ, затянула в лад с ним:

Не довольно ли вечного горя.

Встанем, братья, повсюду зараз,

От Днепра и до Белого моря!

……………………………………

Вперед, вперед, рабочий народ!

Школьная колонна повстречалась с железнодорожной и присоединилась к ней. Впереди железнодорожников шел Первый Крушенец — они считали его своим, — шел пятясь, лицом к людям, и дирижировал красным флажком.

Весь поселок был взбудоражен, словно при пожаре. От бараков, землянок, лопарских кувакс, моховых шалашей, застегиваясь и охорашиваясь на ходу, сбегались говорливыми, возбужденными кучками люди и вливались в демонстрацию. Из казарм на волю ломились штрафники и военнопленные, отнимали у охраны оружие, срывали с начальства погоны, кокарды. Кое-где слышалась стрельба.

Демонстрация обрастала новыми колоннами, группами, одиночками, присоединились солдаты-штрафники, гражданские заключенные, военнопленные и многие из тех, кто охранял их. Но, сколь ни ширилась она, Крушенец неизменно был впереди, пели уже на многих языках: русском, украинском, татарском, немецком, венгерском… И не только пели, а играли на больших и губных гармошках, балалайках, мандолинах, били в бубны. А Крушенец, не смущаясь ничем, продолжал дирижировать. Увидев Коляна, он подскочил к нему и гаркнул во все горло, чтобы перекричать демонстрацию:

— Говорил я: добьюсь и добился — спелись все. Скоро так ли еще будет! У-у!

Счастливый человек. Он думал, что и хор, и оркестр, и песенный и музыкальный лад возникли от его старания.

Но на его дирижерский флажок мало кто глядел, и все равно получалось стройно, вдохновенно. И хором, и оркестром, и вдохновением управлял другой великий дирижер — всенародный восторг освобождения. Крушенец только подчинялся этому дирижеру, возможно, помогал маленько. Не будем развенчивать его: последователи и помощники великого, доброго тоже достойны великой, доброй славы и чести.

Демонстрация, обойдя весь поселок, вернулась к станции, где возникла. Возбудил ее станционный телеграфист, принявший первую депешу о свержении царя. С той поры на площади против станции не утихал митинг. Одни, наговорившись и наслушавшись, уходили, взамен приходили другие. Одни флаги уплывали, другие приплывали. Но менялась только материя, а лозунги повторялись без изменений: «Да здравствует революция!», «Да здравствует свободная Россия!», «Да здравствуют Советы!», «Да здравствует Временное правительство!».

Здесь не пели, не играли, а говорили и слушали. Освободившийся от дирижерства Крушенец подошел к Катерине Павловне, показал на лозунг «Долой царя!» и спросил:

— Ваша работа?

— Моя.

— Устарел. Царя уже сковырнули.

— Я писала раньше, до свержения.

— Вам больше чести, а «долой» надо переменить.

На трибуну, сооруженную в один миг навалом из пустых ящиков от махорки, поднялся Сергей Петрович. Говорил он болезненно, тихо, сам же перебивая свою речь долгим кашлем:

— … Поздравляю, товарищи, со свободой! С началом новой, невиданной жизни! Еще поздравляю с дорогой! Про наш Мурман можно сказать, как у Пушкина: «Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно». И его прорубили. Это мурманское окно, пожалуй, поважней балтийского, о котором говорил Пушкин. Оно незамерзаемое, незакрываемое, вечно действующее. Оно не в одну Европу, а во все страны мира, на все дороги. Призываю вас, товарищи, постоянно помнить, где живете вы, какой важный ключ держите в своих руках!..

30

После демонстрации и митинга Сергей Петрович не вернулся в больницу, а пришел в школу, к жене с дочерью и сказал:

— Ну, объявляю себя здоровым. Буду жить с вами. Отведите мне какой-нибудь уголок!

— А что доктор? Отпускает тебя? — спросила Катерина Павловна.

— Я не спрашивал. В такое время нельзя болеть.

— Болезни не считаются со временем.

— А я не буду считаться с ними. За всю историю, за всю тысячу лет на Руси первый раз такое время. И проваляться в больнице… Не хочу, не могу, не стану! Это время одно, без всяких больниц, вылечит меня. Уже лечит, мне уже лучше.

И в самом деле Сергей Петрович держался бодрей, прямей, чем в больнице.

Заведующий школой распромыслил еще солдатский топчан и постель, а Колян привез их. Катерина Павловна и Ксандра устроили Сергею Петровичу отдельный угол.

Он попросил их дать ему часок покоя, не разговаривать громко и тотчас, не раздеваясь, лег на постель поверх одеяла. Они перешли в кухню, решили не тревожить, не будить его, пока не проснется сам. Он проспал два часа. За это время пришло к нему с десяток человек, с которыми он познакомился, будучи в больнице.

До поздней ночи шел разговор о революции, о войне, о том, что делать дальше, за какую партию стоять, с какими бороться, кому править Россией. Ксандра впервые слышала такой разговор. И ей представилось, что раньше она жила в каком-то невидимом, но плотно закрытом сундуке и вдруг сундук открылся, и оказалось, что люди, их мысли иногда совсем не такие, как она представляла.

Дольше всех пробыл Крушенец. Перед уходом он спросил Ксандру, знает ли она, где бежавший солдат Спиридон.

— Колян знает лучше моего.

Позвали Коляна. Крушенец сказал ему, что солдат Спиридон нужен в Хибинах, его надо немедленно отыскать и привезти. От солдата не было никаких вестей. Авдон, увезший его, почему-то не вернулся; на этот раз глупы ноги заплутались особенно сильно.

Той же ночью на четверке оленей Колян выехал разыскивать Спиридона. Сперва в родное Веселоозерье к Максиму. Через шесть дней он вернулся в Хибины. С ним приехал солдат Спиридон, который до удобного случая попасть к морю и там на иностранный пароход отсиживался в Веселых озерах у Максима.

Любитель поболтать, погостить, Авдон — Глупы Ноги задержался. Он нашел себе увлекательное занятие — останавливаться на дороге во всех поселках, со всеми встречными и пересказывать, что узнал от Коляна о свержении царя, о революции в Хибинах. И добирался до Хибин больше месяца.

Спиридон часто заходил к Сергею Петровичу то посоветоваться, то взять газетку. Жил он на свободе — все заключенные царской властью были освобождены — и работал в военизированной охране железной дороги. Однажды во время жаркого разговора Катерина Павловна вдруг спросила:

— Спиридон, ты, когда шел через наш двор, ничего не заметил?

— А что надо было заметить?

— Да вон появилось. Развесил кто-то.

Все поглядели через окно во двор. Там на бельевой веревке развевалось что-то белое.

— Этого не было, — сказал Спиридон. — Твердо помню, не было.

— Кто-то чужой влез на наш двор, на нашу веревку. — Катерина Павловна вышла, оглядела, потрогала распяленную тряпку и вернулась с таким изумленным лицом, с таким пожиманием плеч, словно увидела чудо. — Представьте, висит наш пододеяльник, тот самый, который потерялся.

— Значит нашелся, — сказала Ксандра.

— Как понимать это: вор раскаялся и решил вернуть или так обнаглел, что и скрываться не хочет?

— Больше ему не нужен, вор возвращает его с благодарностью. — И Ксандра отвесила матери глубокий поклон.

— Ты брала?

— Да. Укрыть Спиридона при побеге.

— Я сберег его и возвернул Александре Сергеевне, — добавил Спиридон.

— А я развесила там же, где сняла.

— И молчала. Задала мне столько тревоги, — упрекнула Ксандру мать.

— Училась хранить тайны.

Посмеялись и порадовались, что оба беглеца — Спиридон и пододеяльник — вернулись целехоньки.

Катерина Павловна продолжала учить ребятишек.

Сергей Петрович по нескольку раз в день уходил на митинги к железнодорожникам, солдатам, военнопленным. В маленьком поселке обнаружилось столько партий: большевики, меньшевики, кадеты, эсеры левые, эсеры правые, анархисты… Каждая старалась доказать, что она самая мудрая, что революция и Россия должны идти по ее программе. Каждая старалась перетянуть на свою сторону побольше людей, захватить в разных организациях побольше мест. Сергей Петрович был большевиком и тоже старался привлекать в свою группу новых членов, распространять большевистскую программу.

Спиридона и Крушенца выбрали в Хибинский Совет рабочих и солдатских депутатов. Хотели выбрать и Сергея Петровича, но он отказался:

— Я болен и не смогу работать. Я должен уехать в другой климат.

После множества митингов, собраний, выступлений он почувствовал резкое ухудшение здоровья: поднялась температура, увеличилась слабость, кровохарканье.

— Да, ты права: болезни не считаются со временем, моя — определенно, — сказал он Катерине Павловне. — Мне худо. Надо скорей на Волгу. Не то мне придется здесь слушать отходную. Готовься к отъезду!

— Я готова, хоть сейчас.

Занятия в школе закончились, собирать по бедности было нечего. Оставалось одно трудное: как поступить с Коляном. Ксандра уговорила его поехать на Волгу. Но родители были не так легкомысленны, как она, и боялись, что Колян сильно обременит их. Несовершеннолетний и неприспособленный к русской жизни, он может оказаться безработным. Кто же тогда будет кормить его?.. Доктор не работник, возможно, и не жилец. Ксандра тоже еще не работник. Катерине Павловне придется зарабатывать на четверых. Самое разумное — оставить Коляна в Лапландии. Тут шестнадцатилетний лопарь вполне прокормит себя. И жалко было оставить: он в последнее время так горячо заинтересовался ученьем, сильно потянулся к знаниям. Жалко было и Ксандру. У нее уже рухнуло столько мечтаний: сошел снег, и она поняла, что на оленях не уедешь из Лапландии на Волгу, перевезти оленей в товарном вагоне не согласились. А если оставить и Коляна…

— Возьмем. Будь что будет, — решила Катерина Павловна. — Два-три года продержусь как-нибудь, а там ребятишки пойдут работать.

Все свое хозяйство — оленей, санки, куваксу, сети — Колян отдал во временное пользование Авдону — Глупы Ноги. С собой решил взять только лайку Черную Кисточку да ружье.

В Лапландии начиналась пора белых ночей — самое хорошее время для молодой железной дороги. Зимой ее, не обставленную еще ветрозащитными щитами, сильно задувало снегом, летом раскисало неокрепшее, неосевшее земляное полотно. Теперь же, в конце мая, бураны кончились, а полотно еще не оттаяло. Поезд шел без опаски, без вынужденных остановок.

Паровоз топился по-прежнему дровами, а дрова добывали по-прежнему пассажиры. Но пассажиров было много, народ рабочий, умелый, и дрова поступали без заминки.

Особенно старались татары-строители. У них с порой белых ночей совпадал пост, когда не разрешалось есть при солнечном свете. Из-за этого на постройке было много неприятностей. Солнце не заходило, татары голодали, слабели, бросали работу. Приходилось менять им равнинные участки на горные и кормить в таких ущельях, куда моментами солнце не проникало и устанавливалась как бы ночь. Татары, окончившие постройку, старались поскорей уехать. Лапландия с ее благодатным летом была для них страной, которую проклял аллах. Люди иной веры подсмеивались:

— Ваш аллах — бог не всей земли. Для Крайнего Севера не годится. Малограмотный бог, плохо знает географию.

Поезд катил уже вторые сутки, давно миновал Лапландию, с оленями, тупами, куваксами, навстречу ему расстилалась новая страна — Карелия, с большими бревенчатыми избами, с лошадьми, коровами. А Колян все не ложился спать, все дежурил у окна либо на площадке вагона вместе с татарами. Они ждали, когда зайдет солнце, а Колян ждал, когда оно сменится другим, карельским либо русским.

Солнце не сменялось. Под Петроградом оно село, но вскоре вновь взошло и было все таким, как в Лапландии. Колян наконец начал верить, что солнце везде одно и передвигается без оленей. После этого он спокойно заснул.

Приехали в Петроград.

— Ну, теперь держитесь все за меня! — сказал Сергей Петрович.

Он хорошо знал город, несколько лет учился в нем. Так и пошли, крепко держась друг за друга взглядом: руки у всех были заняты багажом.

Город, не ремонтированный всю войну, облупившийся, задымленный, переполненный шумными, суетливыми людьми, показался Коляну скалистым берегом моря, на котором разгнездился крикливый птичий базар.

Было непонятно, удивительно такое скопление идущих и едущих людей.

— Сегодня какой праздник? — спросил он доктора.

— Никакого.

— А почему народ не сидит дома, не работает, весь бегает по улицам, весь куда-то едет?

— Это ж город. Здесь работают не по домам, а в конторах, на заводах.

— Контора — понимаю, завод — нет.

Встречались толпы, идущие с флагами и песнями, как было в Хибинах после свержения царя.

— Почему ходят, чего хотят? — донимал Колян Сергея Петровича.

Тот читал и растолковывал ему лозунги, с которыми шли демонстрации: «Долой Временное правительство!», «Долой министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!».

Остановились в дешевой гостинице. Доктор сразу лег отдыхать. Все — ходьба, езда, чтение, даже лежание — быстро утомляло его. Катерина Павловна уехала хлопотать о билетах на Москву. Из Петрограда разъезжались голодающие горожане, разбегались солдаты, не желающие воевать, и все пути-дороги были сильно перегружены.

Ксандра с Коляном, прихватив Черную Кисточку, пошли глядеть город. А получилось, что вышли на погляденье другим. Одетые по-лопарски во все меховое, украшенное бисером, они с первых же шагов были замечены, обратились в зрелище.

Чтобы разглядеть их получше, один убавил шагу, другой прибавил, третий завел разговор:

— Вы, товарищи, откуда, какие?

Собралась толпа. Ксандра охотно, даже с гордостью рассказывала, что они из Лапландии, она — русская, Колян — настоящий лопарь. Там было очень интересно: однажды она чуть-чуть не утонула, в другой раз заблудилась и чуть-чуть не умерла с голоду. Колян угрюмо молчал: он и сам не любил болтать, не любил и чужую болтовню.

Так и шли в толпе. Иногда шутя, иногда всерьез Коляна принимали за медвежонка:

— Глянь, глянь: настоящий.

Это его не обижало, наоборот, веселило: в Лапландии медведь ставится рядом с оленем, олень — зверь самый любимый, а медведь — зверь самый уважаемый.

Насладившись рассказами про Лапландию и про себя, Ксандра стала скупей на них. Любопытные чувствовали это и уже не донимали сильно. Ксандра занялась просвещением Коляна — повела его по «Путеводителю», который купила на вокзале. Показывала соборы, дворцы, музеи, памятники. Колян глядел и слушал внимательно. Ходили и ездили четыре дня. Вдруг Колян сказал:

— Не надо, Ксандра. В Лапландии есть камни, горы больше этих. — Соборы, дворцы, памятники были для него только камнями.

— А что тебе надо?

— Домой. Здесь тесно.

— Тесно в таком большом городе?

Да, ему было тесно и ходить, и ездить, и дышать, и глядеть.

— А в тупе, в куваксе не тесно? — удивилась Ксандра.

— Рядом вся Лапландия, все небо.

— Здесь тоже есть небо.

— Плохое, узкое. Я люблю широко видеть.

— Тебе, значит, ничегошеньки не нравится?

— Дорога нравится. Ты приехала — хорошо. Я приехал, уехал — хорошо.

Ксандра уговорила его посмотреть зоологический парк. Быть может, через него Колян помирится с городом. В зоопарке он оживился, особенно у клетки с медведями. Поговорил с ними. Ласково, называя их по-лопарски «талла», «таллушка», угостил печеньем, которое продавалось поблизости. Потом спросил у служителя, есть ли олени.

— Да, конечно.

Увидев оленя, Колян прибавил шагу, весь напружинился, стал таким, когда бросал аркан, а подойдя к загородке, с ходу перемахнул через нее. Безрогий, лохматый, линяющий олень прянул в угол. Колян бесстрашно подскочил к нему и обнял за шею.

— Убьет! Вернись! — кричала Ксандра.

Удивленно, встревоженно гудел народ. А Колян и олень стояли рядом: человек ласково, дружески гладил зверя, а зверь нюхал родной запах его одежды.

Появился служитель и оборвал свидание. Колян решительно наладился к выходу, ему стало еще тесней, хотя в зоопарке было значительно просторней, чем на улицах города.

Шел быстро. Ксандра едва успевала за ним. Глядел только себе под ноги, ни птичий грай, ни звериный рев не привлекали его. Шел и думал: «Надо домой. Что я здесь, без оленей, без тундры? Олень в клетке. Медведь, обутый в капкан». Он схватил Черную Кисточку, которая крутилась у его ног, приподнял, заглянул в глаза и спросил: домой? В блеске счастливых собачьих глаз был ответ: домой, домой!

Колян попросил Катерину Павловну рассказать, как достают билеты на железную дорогу.

— Это зачем тебе?

— Поеду.

— Я уже заказала.

— Поеду домой.

Луговы всполошились:

— Почему? Что случилось?

— Тесно здесь, тесно, — твердил Колян.

Этому никто не хотел верить, все только удивлялись: такому маленькому тесно в таком большом городе! Тут что-то не так. Начали уговаривать, чтобы не скрытничал. Катерина Павловна подумала, что Колян недоволен платой: они пока что не давали ему денег, а только кормили, одевали, обували. Она принесла деньги. Он отстранил их так решительно, что набиваться дальше значило оскорбить его.

На всех легло тяжелое непонимание. Не имея своих слов рассеять его, Колян вызвался рассказать на прощание сказку:

— Один молодой лопарь воевал за русского царя, помог ему побить всех врагов. Царь решил наградить его, взял за руку и повел по своим хоромам. Ведет и говорит:

«Бери что хочешь!»

Обошли все хоромы, а лопарь ничего не выбрал. Тогда царь обул, одел его по-царски и позвал на свой пир. Угощает и говорит:

«Хочешь, живи у меня!»

Угостился лопарь, начал благодарить и прощаться:

«Спасибо за угощенье, за привет! Я пойду, стану дома жить, рыбу ловить, диких оленей промышлять, сказки слушать, сам сказки сказывать».

Сильно удивился царь: не видывал, не слыхивал такого. А лопарь ему еще сказывает:

«Спору нет, хороши, светлы, красивы твои хоромы, а Лапландия еще лучше. Наши горы больше твоих дворцов, наше небо выше твоих потолков, наше солнце, луна, звезды, северные сияния ярче твоих ламп. Свою Лапландию ни на что не променяю! И обужу-одежу свою не променяю. Твоя одежа-обужа тяжелая, жесткая, совсем не гнется: слишком много на ней золота, жемчуга, самоцветов. Куда лучше моя мягкая меховая малица и тоборки».

«Возьми хоть что-нибудь, не обижай меня! — стал уговаривать царь. — Вот бочонок золота. На плечи, на ноги надевать его не надо, не помешает».

Взял лопарь золото, привез домой. Думал, думал, на что потратить, — ничего не придумал и утопил в озере, чтобы бочонок не валялся в тупе, не путался под ногами. Все лопари знают, где лежит золото, соберутся и начнут говорить, что лучше сделать с ним. Пока ничего не придумали нового. Оленей водят сами, рыбу ловят сами, зверя, птицу бьют сами, обужу-одежу шьют сами. Совсем не нужно золото, пускай лежит в озере!

— Ни один лопарь не будет жить в городе, — добавил Колян от себя.

— Почему?

— Лопарь не может без оленя, олень не может без ягеля, а ягель не растет в городе.

— А в зоопарке живут без ягеля. Ты сам видел, — напомнила Ксандра.

— Плохо живут, скоро умирают.

— Откуда знаешь? Ты ни с кем не разговаривал, — удивлялась и уже начинала сердиться Ксандра.

— Разговаривал. Сам олень сказал мне: «Скоро умру».

— Выдумываешь. Олени не умеют говорить.

— Глазами сказал. В глазах у него смерть.

— Ты хотел учиться, далее писать книгу, — напомнила Ксандра.

— Буду учиться там. Все — там, дома.

Колян был непобедим. Его перестали уговаривать, а взялись снаряжать в обратную дорогу, на трудную и убогую лапландскую жизнь. Этим горячо занимались все: и Ксандра, и Катерина Павловна, и Сергей Петрович. Накупили Коляну учебников за всю начальную школу, книг для чтения, всякой бумаги, карандашей, ручек, перьев, чернильных порошков, кроме того разного белья, мыла… Хозяйственное добро уложили в чемодан, а школьное — в ученический ранец. Потом все снялись у моментального фотографа.

Колян и Черная Кисточка уехали из Петрограда раньше Луговых: на холодный, бесхлебный лапландский север не было большого движения. Прощаясь с ними, Ксандра сильно плакала. В последнюю минуту сделала на «Путеводителе» надпись: «Не забывай нас!» — и отдала его, закапанный слезами, Коляну.

Катерина Павловна все наставляла:

— Учись, Коляш-Колянчик, учись, голубчик! У тебя светлая головка.

Сергей Петрович подарил ему на память свои гусли:

— Вот тебе и на грусть и на радость! Они всегда хороши.

Часть вторая

1

Железнодорожные вагоны еще делились на классы: первый, второй, третий. Колян ехал в третьем. Второй, тем более первый были не по карману ни ему, ни Луговым. Там ехали богатые. Сперва Колян еле втиснулся в плотно набитый общий вагон, а потом в пути нашлись добрые люди и дали ему место на полке. Было тесно, зато у окна. И Колян как прилип к окну, так и не отлипал от него, даже спал в том же положении.

Навстречу плыли зеленые равнины вперемежку с озерами и лесами. Везде были раскиданы кем-то камни-валуны. Дальше равнины пошли на нет, вместо них пучились горы. Озер, лесов, валунов стало больше.

Коляну вспоминались рассказы Ксандры и Катерины Павловны о древнем леднике, о стертых им горных вершинах, о разбросанных широко камнях, и эти рассказы становились все убедительней, все сильней теснили веру Коляна в окаменелых людей, зверей, духов.

Иногда он брал гусли и тихонько наигрывал. Под музыку складывалась песня:

Лапландия — красивая страна.

Лапландия любимая моя.

Другой Лапландии нигде не вижу.

У ней глаза из голубых озер.

На голове растет высокий лес.

Внизу гуляют бойкие олени.

Вверху всегда кружатся птицы.

И солнце светит в полуночный час.

Прекраснейшая из всех, Лапландия моя!

В Хибинах, выйдя из вагона, Колян огляделся, нет ли кого знакомых, и заметил Авдона. И тот заметил его. Сошлись.

— Однако, ты скоро вернулся. Что так? — спросил Авдон.

— По тебе соскучился, — ответил Колян, посмеиваясь.

Даже глуповатый Авдон понял, что Колян отговаривается, скрывает правду. Колян не то чтобы скрывал — он не знал, как ответить. Бранить Петроград не хотел. Пораздумав в дороге, он решил, что в городе не всем тесно, плохо. Будь иначе — не набралось бы в него столько народу. И сам выглядеть наподобие грудного младенца — ишь какой тоскливый! — тоже не хотел.

С того момента, как Луговы решили уехать на Волгу, Колян зажил в растерянности: уехать с ними или остаться в Лапландии? Уехав в Петроград, он понял, что ему будет тяжко вне родины, а вернувшись домой, понял, что не сможет жить, как раньше, по-лопарски. Теперь ему было недостаточно пасти оленей, стрелять зверье да ловить рыбу, душа просила еще иного, а чего — и не знал толком.

Со станции прошли к Авдону, сели пить густой темный чай, вечно кипевший над костром.

— Где жить думаешь? — спросил Авдон.

Прежде чем ответить, Колян спросил:

— Где мои олени?

— Пустил гулять к морю.

Можно было не спрашивать: ведь на летнюю комариную пору оленям всегда давали волю.

— Ну, и я пойду за оленями, — сказал Колян.

— Зачем? Что будешь делать? — спросил Авдон.

— Ловить рыбу и есть.

— А еще?

— Проголодаюсь, снова наловлю рыбы и съем. Все лето, каждый день ловить и есть. Разве это не дело?!

— Хорошо, — сказал Авдон с завистью.

А Колян подумал: не дай бог! Раньше у него были отец, сестра, Ксандра, ее мать, доктор. Случалось, он желал себе одинокой, беззаботной жизни. А пришла она, где всего дела — кормить себя, и оказалась страшно пустой, глупой, тоскливой.

Говорить с Авдоном было не о чем, и Колян вскоре после чая ушел. Завернул в школу. Заведующий обрадовался ему:

— Молодец, вернулся. Чего тебе там, на Волге?.. Осенью приходи ко мне, снова будешь топить печки и учиться. Договорились? А пока что делать совсем нечего. Я скоро уеду отдыхать, на школу повешу замок.

«А пока что ходи мимо», — подумал грустно Колян и пошел разыскивать Спиридона. Солдат уехал в Мурманск сопровождать воинский эшелон.

Колян отыскал Крушенца, который на станционных путях сцеплял вагоны. Он совсем не обратил внимания на то, что Колян вернулся, будто и не ездил, а сразу, на миг оторвавшись от дела, спросил:

— Чего тебе?

— Так пришел, повидаться.

— Где работаешь?

— Пока нигде.

— Надо браться за дело, надо, надо! — и сам взялся прицеплять следующий вагон.

Колян потоптался недолго и ушел с горькой думой: «Плохо, когда ты никому не нужен. Тогда становишься не нужен и сам себе».

Колян поставил свою куваксу. Пожив несколько дней так: утром небольшая охота или рыбалка, затем возня с костром и обедом, а потом долгое шатание без дела, он снова пришел к заведующему школой и сказал:

— Я хочу помогать тебе мал-мала.

— Дело-то нашлось бы. Но у меня совсем нет денег платить. Согласен, расчет потом?

— Совсем не надо платить.

— А жить как будешь? Есть что будешь?

Колян перечислил свои богатства: одевка есть, обувка есть, мясо гуляет в лесу рядом, рыба плавает в озере. И деньги есть. Сохранилось немножко из тех, что заработал в школе истопником. А много ли надо ему… И рассказал:

— Сидит лопарь на берегу озера, хлебает ложкой воду.

«Ты что делаешь?» — спрашивают люди.

«Уху ем».

«Где же она, уха?»

«Вода — видишь? — в озере. Рыба — видишь? — гуляет в воде. А посолил я сам. Вот и уха».

Дела оказалось много: конопатить сильно продуваемые стены, красить потертые парты, белить печи… Колян захотел красить парты, он умел это: когда-то красил лодку. Заведующий, не доверяя словам, велел сделать пробу. Она удалась.

Тогда Колян получил краску, олифу, кисть, ключи от школы и разрешение жить в кухне, где был еще не убран его топчан с сенником.

Колян перебрался в школу, разложил свое хозяйство, потом сказал себе, как сказала бы Катерина Павловна:

— А теперь — в баню: по дороге-то, конечно, нахватался всякой нечисти.

После бани вскипятил чай и сказал, как много раз говаривала ему Ксандра:

— Мой руки и садись пить чай!

Он возразил воображаемой Ксандре:

— Я только что из бани, истратил целое озеро воды и кусок мыла. — Колян полюбил полоскаться в бане.

— А после того хватал руками грязные тоборки, малицу, двери. Мой, мой! — сказала бы Ксандра.

Старательно, с удовольствием, будто угождая ей, он вымыл руки. Чай пил не на полу, а за столом, хлеб не кусал прямо от булки, а сперва нарезал ломтиками. Напившись чаю и убрав все со стола, сказал:

— Теперь сядем заниматься… — так говаривала Ксандра. И долго читал, писал слова, цифры.

И потом всегда припоминал, чему в таких случаях учили его, чего требовали, и старался исполнять.

Если раньше казалось обременительно полоскать рот, чистить зубы, вытирать у порога ноги, есть вилкой, сидеть на табуретке, и делал он это неохотно, под нажимом, то теперь то же самое по своей воле стало легко, интересно. Колян давно хотел угождать Ксандре, а в разлуке это желание усилилось. «Буду делать все, как нравилось ей. Приедет в другой раз — похвалит меня».

От Ксандры пришло письмо. Оно было нарисовано крупными печатными буквами. Колян не умел еще читать скоропись.

Дорогой Колян-Колянчик, братишка мой далекий, лапландский. Как ты, где ты живешь-поживаешь? Пишу тебе в школу. Ты ведь обещал учиться. Я живу одна. Папа с мамой уехали в Башкирию, на кумыс. Погляди на школьную карту, которую мы с тобой глядели. Там недалеко от Урала есть город Уфа. Они уехали под Уфу. Я сильно отстала от подружек по гимназии и теперь догоняю их, все время сижу над книгами. Здесь сенокос. Кругом так пахнет Волгой. Иногда я бросаю книжки, убегаю в луга, ложусь на сено и дышу, дышу.

Пиши мне, пиши чаще, пиши все!

Ксандра.

Ответное письмо Колян писал, точнее, рисовал целый день, много раз бросал нарисованное в печку и набросал столько, что потом дрова разгорелись от одной этой бумаги, без всякой другой растопки. К вечеру письмо было кончено.

…Кысандра. Жеву я в школе, мажу чорно парты. Моих оленей комар угнал к морю. Остальное напешу потом. Песать рука устала, как целый день дрова рубила. Колян.

Ксандра писала раз в неделю, и Колян всякую неделю тратил день на ответ. Но в конце концов этот тяжелый труд пошел на пользу ему — рука стала писать быстрей, легче, красивей. Не думая о том, Ксандра сделалась для Коляна учительницей чистописания.

Через день из Петрограда в Мурманск проходил товаро-пассажирский поезд: в Хибины привозил новых людей, свежие газеты. И Хибины совсем мало отставали от Петрограда: на демонстрациях здесь ходили с петроградскими песнями и лозунгами: «Долой войну!», «Да здравствует коммунизм!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На митингах говорили петроградские речи.

Колян любил демонстрации и митинги, всегда нес какой-нибудь флаг, подпевал, старался повидать Крушенца, который почти всякий раз выступал перед народом. Крушенец был особо ловок на разговор, умел растревожить любой народ. Иногда ему сильно хлопали, иногда кричали: «Долой! Долой!»

Коляну он говорил обычно:

— Бывай, бывай, слушай! Скоро сам будешь, как мы, агитировать. Держись крепче нас, Совета. Твоя правда у нас. Для таких, как ты, мы, большевики, единственная опора. Все другие партии хлопочут только за себя, одни мы — за народ.

Покрасив парты и побелив печи, Колян ушел к морю собирать оленей. Путь лежал через родной поселок. Там Колян сперва проведал свою тупу. Она стояла так, как была оставлена прошлой осенью, никто не тревожил ее, закрытую наглухо.

Колян сел на порог. Против него посреди стены, черной, как наружная стенка котла, выделялось небольшое пятно посветлей. Вспомнил, что над ним трудилась, горевала, плакала Ксандра, и подумал: «Оно на память мне». Потом сказал себе:

— Ну, хватит сидеть дома, пойдем в гости, искать готовый чай, — и перешел к Максиму.

Старик был в отлучке, но недалеко: в очаге теплились угли, из котла, висевшего над ним, струился парок. Колян поставил в угол посох, ружье, сел и снял с плеч ранец. Он приспособил его вместо дорожного мешка.

Черная Кисточка осталась на воле с собаками. Там у нее было столько знакомых, среди них Пятнаш и Найда. Немного погодя раздалось ее ворчание, затем сердитый лай. Колян приоткрыл дверь поглядеть, кого встречает так негостеприимно Черная Кисточка. К тупе подходил Максим. Поравнявшись с собакой, он крикнул:

— Цыц! Тоже нашлась хозяйка-самозванка, — и отшвырнул ее ногой. Увидев Коляна, спросил: — Твоя? — И похвалил: — Хорошо, верно служит. Такая не даст в обиду своего хозяина.

Медленно, небольшими глоточками пили крепкий, до горечи, чай. И так же медленно, по слову в час, шла беседа.

— Иди ко мне жить! — уговаривал Коляна Максим. — Умру — тупа, олени, все твое будет.

— У меня своя тупа, свои олени, — отговаривался Колян.

— У тебя мало олешков.

— А зачем много? Две упряжки есть — довольно.

— Жена будет, детки будут — много надо олешков.

— Рано мне думать об этом.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Через две зимы можно пировать свадьбу. Невеста есть.

— У меня — невеста? — Колян от удивления подавился чаем и долго кашлял. — С чего ты взял это?

— Сам видел.

— Где, когда?

— Русская девка, которую увез в Хибины. Вези ее обратно. Вези скорей, держи крепче!

— Она уехала домой, на Волгу. Не надо говорить об этом, дядя Максим! — попросил Колян.

— А мне надо.

И Максим начал жаловаться, как неладно сложилась у него жизнь. Он остался у отца с матерью один в живых. Это в молодые, глупые годы казалось ему хорошо: не надо ни с кем делить отцово добро, отцово стадо, сам живу богато, и деткам хорошо будет. Потом стал задумываться: чему, дурак, радуюсь? Ем в одно горло и такое же мясо, рыбу, как всякий другой; обуваю и одеваю одно тело. Зачем же тебе много оленей? А жадность говорит: для деток, для деток. Так нажил Максим сотню оленей, а деток не осталось ни одного, все умерли во младенчестве. Умерла и жена. К самому Максиму тоже стучится смерть. А у него нет ни близких, ни дальних родственников, некому отдать оленей.

— Отдай бедным, — посоветовал Колян.

— Вот отдаю тебе. Женись, заведи деток. Я буду им дедушкой. Это самое хорошо, когда в доме и отец, и мать, и детки, и бабушка, и дедушка, и олени, и собаки. Будь моим сыном!

Годом раньше за такой клад — стадо оленей — Колян схватился бы обеими руками: тогда олени, много оленей было его мечтой. Теперь, после жизни с русскими, после школы, поездки в Петроград, он испугался, что стадо оленей уведет его в безвыходные дебри лопарской жизни навсегда от школы, от Ксандры. Зачем ему стадо? Вполне довольно двух упряжек, что уже есть у него. Одна везет санки, другая бежит порожнем, отдыхает. На них он может объездить всю Лапландию. А большего пока не надо. Его уже не устраивало быть только оленеводом; ему понравилось ходить в проводниках, работать школьным истопником; он охотно помог бы еще кому-нибудь бежать. Ему понравилось быть нужным человеком, нужным не одному доживающему старику, а многим, разным людям. Он не хотел продавать свою волю ни за какое стадо и сказал Максиму:

— Я поеду в Хибины учиться. А ты зови другого парня. Зови Авдона!

— Глупы Ноги? — спросил Максим. — Знаю, жил у меня Авдон, когда привез солдата Спиридона. Жил, мое мясо, рыбу ел. Есть любит, а оленей пасти, рыбу ловить, огонь держать, котел греть не хочет. Это делай Максим, Авдон спать будет. Пусти Авдона в тупу, он скоро начнет лаять на хозяина, как твоя собака. Не говори мне про Авдона, не говори! Солдат Спиридон — человек. Авдон — ветер, дурной ветер. Сам не знает, куда дует.

Старик, работавший всю жизнь без разгиба, ненавидел бездельников, лентяев, шатунов. За оленей он хотел купить последнюю заботу о себе: помогли бы дожить, схоронили бы. Беспечный, беззаботный Авдон совсем не годился для этого.

На другой день все веселоозерские хозяева вышли имать оленей. Иманье тянулось больше двух недель. Колян недосчитался в своем стаде одного оленя, зато был приплод — три теленка. В Хибины он приехал в конце сентября. В школе уже занимались и сильно мерзли. Колян принялся возить дрова сразу на двух упряжках.

2

Восьмого ноября 1917 года по телеграфным проводам, натянутым вдоль Мурманской железной дороги, промчалось написанное Владимиром Ильичем Лениным обращение:

К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Получил это обращение и Хибинский совдеп. По поселку снова прошла демонстрация с красными флагами. Но с другими лозунгами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Вся власть Советам!», «Да здравствует товарищ Ленин!», «Мир хижинам, война дворцам!».

И пели на демонстрации другое:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов…

Крушенец снова был впереди и сильней прежнего размахивал красным флажком. После демонстрации он пришел в школу, сперва поговорил с заведующим, потом завернул к Коляну и сказал:

— Произошла другая революция. Видел демонстрацию? Слышал, что пели?

— Сам ходил, сам слушал. Плохо понимаю, зачем другая революция.

— Первая была для богатых, а эта наша, бедняцкая. Готовь оленей, поедем делать революцию!

— Куда поедем?

— По всей Лапландии.

— А кто будет топить печки?

— Пусть топят кому холодно. Истопят школьники.

— Верно, верно, — согласился Колян. Его сильно удивляли школьные порядки: большие ребята, которые дома пилят дрова, топят печи и камельки, убирают снег, в школе ничего такого не делают, а только читают да пишут.

— Готовь две упряжки и побольше сухарей! Поедем надолго, — предупредил Крушенец.

Колян не стал противиться: он любил ездить да и посмотреть, как делают революцию, было интересно.

Поездка была задумана Хибинским Советом рабочих и солдатских депутатов с целью самого широкого оповещения жителей тайги и тундры, что Временное правительство свергнуто, в России установилась Советская власть во главе с Лениным. Уполномоченными от Совета — вестниками новой власти, новой жизни — ехали Крушенец и Спиридон, ямщиками — Колян и Авдон — Глупы Ноги.

Первым на пути был поселок Умбозеро. Посовещавшись между собой, Крушенец и Спиридон решили остановиться у самого наибеднейшего жителя, ему оказать первый почет от новой власти. Так и сказали Коляну, который ехал впереди.

— Не знаю, к кому воротить: здесь много бедных, — растерялся Колян. — Зачем к бедному? У бедного тесно, голодно, холодно. Все начальники заезжают к купцу. У него сытно, тепло, мягко, весело.

Был соблазн остановиться у купца: после долгого пути на жгучем морозном ветру погреться вином, закусить жареными куропатками, выспаться на перине из гагачьего пуха, как расписывал Колян. И уже доехали до купеческого пятистенка, но тут Крушенец вдруг скомандовал:

— Мимо!

А погодя немножко велел остановиться у тупы, которая едва возвышалась над землей и больше походила на могильный холмик, чем на жилье человека. Колян постучал в маленькое, закоптелое оконце и сказал:

— Эй, хозяин, открывай-ка дверь, гости приехали.

Хозяин вышел из тупы и, не видя среди приезжих ни одного знакомого человека, заворчал озадаченно:

— Смеешься, однако. Чужой к чужому не ездит в гости.

— Приехала Советская власть. — Колян показал на Крушенца и Спиридона. — Принять их надо.

Советская власть. Первое слово было совсем незнакомо, а второе обожгло уши, как уголек, стрельнувший из костра. Хозяин распахнул дверь настежь, вбежал в тупу и начал выгонять оттуда стариков, ребятишек, собак — освобождать место для гостей. Он хорошо знал, что такое власть: урядник, стражник, солдат. Они никогда не заходили просто — обогреться, попить чаю, — а всегда требовали что-нибудь: оленей, пушнину, рыбу, деньги. Если кто начинал отговариваться: «Нету, нечем платить», они сами перерывали всю тупу, шли в амбар. И сколько бы ни платил человек, все равно оставался должником. На каждое слово против они кричали: «Мо-олчать! Мы — влась, а ты — грязь. Живьем съедим и костей не выплюнем».

В последнее время власть давно не приезжала. Рассказывали, что царь вместе со всей его властью свергнут и командует новая власть, временная. Но в поселке Умбозеро еще не показывалась. Вот, стало быть, приехала.

— Иди, иди, гостем будешь! — приглашал хозяин в тупу.

— А они куда? — спросил Крушенец про изгнанных, одетых кое-как и жавшихся друг к другу.

— Уйдут к соседям.

— Это значит: гости в дом, а хозяев вон. Так не годится. Идите обратно!

Все покорно полезли в тупу, стеснились по углам.

— Зачем туда, садитесь, как сидели до нас. Мы никого не хотим стеснять.

Все покорно расселись, как было надо: кто к теплу, кто к свету. Эта забитость и покорность, дошедшие до полной немоты, так взволновали мятежное сердце Крушенца, что он замолчал и долго не мог отдышаться. Хозяин в это время толковал виновато:

— Дрова есть, огонь есть, вода есть, котел есть. Больше ничего нет. Не веришь — сам гляди. Вчера ходил, низко кланялся купцу, просил взаймы немножко мяса — он сказал: «Хорошее себе надо, а плохое — собакам. Собак не покормишь — стадо не пропасешь».

— Велико ли у него стадо? — спросил Спиридон.

— Я не считал. Пастухи говорят: голов тыщу есть.

Тут отдышавшийся Крушенец сказал:

— Хозяин, налей полный котел воды и кипяти! Больше от тебя ничего не надо. Все другое: мясо, рыбу… мы найдем сами. Пошли, товарищи!

Приезжие ушли в поселок. Не раз обманутый прежде, хозяин послал за ними сынишку следить, куда пойдут, что будут делать. Нигде не останавливаясь, ни с кем не заговаривая, они прошли прямо в купецкую лавку. Там густо толпился народ. В одной половине лавки орудовал сам купец, сухопарый, бородатый мужик. Все у него — глаза, руки, ноги, язык — было бойко. В другой половине орудовала толстая, краснощекая, ленивая купчиха. Купец сразу делал множество дел: продавал муку, соль, котлы, чайники, ружья, капканы, покупал пушнину, оленьи туши, рыбу. Купчиха продавала только мелкий товар: чай, сахар, табак, бисер, ленты, иголки, нитки…

По-деревенски хозяйственный, Спиридон занялся покупками и на текущий расход и впрок; купленным нагружал Коляна и Авдона. Один большой кусок мяса велел немедленно отнести в тупу, где остановились, и спустить в котел вариться.

Крушенец приглядывался, приценивался, прислушивался. За пуд оленьего мяса купец платил пуд ржаной муки и тут же продавал это мясо вразновес по двойной цене. За солдатский пустой котелок требовал шкурку песца.

— Эй, хозяин, неладно торгуешь! — вдруг на всю лавку сказал Крушенец.

Хозяин подскочил к нему:

— Что такое?

— Говорю, неладно торгуешь, обижаешь народ. За пуд мяса надо давать три пуда муки.

— Мясо здесь растет, а мука не растет, ее через море везут. Это надо принимать во внимание, — сказал купец наставительно.

— Я все учел. И за другое дерешь безбожно, — продолжал Крушенец.

— Ты в чужой монастырь не суйся со своим уставом. — Хозяин протянул руку, чтобы схватить критикана за рукав. — Марш из моей лавки!

Спиридон отвел руку купца и сказал грозно:

— Только тронь хоть кого из нас, не сойдешь с места!

— Что же это такое?! — выкрикнул слезно купец. — В своем доме не хозяин.

— Это — революция.

Затем Крушенец попросил всех приостановить куплю-продажу и прочитал ленинское обращение «К гражданам России!». Слушали, что называется, не дыша, замерев.

— Понятно? — спросил Крушенец.

Ему никто не ответил, все только переглянулись и потом остановили взгляд на купце.

— Не понятно? — еще спросил Крушенец.

В ответ снова то же движение глазами.

— А… понимаю, понимаю, вы боитесь говорить, — догадался Крушенец. — Боитесь этого лавочника, ждете, что скажет он.

Кое-кто осторожно кивнул: да, боимся.

— Не ждите. Он ничего не скажет, мы лишаем его голоса. Он теперь лишенец. На собранья не пускайте его, в органы власти не выбирайте! Вся власть перешла к трудовому бедняцкому народу. По всей России пойдет один устав, один закон — советский. Я приехал помочь вам выбрать орган новой власти — Совет. Спрашивайте кому что угодно.

И снова полное молчание.

— Ладно, сделаем перерыв, — решил Крушенец. — Вы подумайте, а мы кое-что купим. Эй, купец, становись к прилавку!

— Я закрываю торговлю. Насовсем. Вали все на улицу. Все, все! — выдохнул косноязычно купец.

А Крушенец отчеканил:

— Именем закона приказываю торговать! Придет время — закроем, тебя не спросим. А пока торгуй, обязан. Людям надо покупать где-то.

Но люди потеряли охоту покупать и разошлись. Последним ушел из лавки Крушенец. В этот момент он и купец так сцепились ненавидящими взглядами, что, не будь поблизости Спиридона, схватились бы врукопашную. Спиридон все время держался около Крушенца: он и послан был не столь агитировать, сколь охранять всю экспедицию.

Вернулись в тупу, где остановились на отдых.

— Обед готов, — сказала хозяйка.

— Разливай! — отозвался Крушенец.

— Ты — сам, — заупрямилась хозяйка.

— Я — гость, ты — хозяйка. Тебе полагается угощать нас.

— Мясо твое, соль твоя, моя одна вода. Совсем я не хозяйка.

— Дом твой, мы у тебя — это главное. Ну, смелей! — Крушенец потянул хозяйку к котлу. — А где народ?

— Ушел.

В тупе были только хозяин да хозяйка.

— Позови всех! — стал просить Крушенец. — Я без них не сяду обедать.

— Далеко ушли, по делу, — отговаривалась хозяйка.

Какое может быть дело у стариков и ребятишек на улице в трескучий мороз? Ясно, что их вытурили от обеда, чтобы не глядели голодными глазами в рот гостям. И Крушенец настаивал:

— Всех! Всех!

Хозяйка начала ссылаться на посуду:

— Мало. Придется обедать в две очереди.

— Вот и покорми сперва стариков с ребятишками, — настаивал Крушенец. Удрученный нищетой, забитостью, всем страшным порабощением, до какого довели народ царские власти и торгаши, он решил добиться здесь своего — сломать нечеловеческое отношение.

Наконец хозяин сдался, вышел к соседней землянке, покричал, и все изгнанные вернулись домой. Крушенец усадил их к низенькому лопарскому столу. Они так стеснились, что нашлось место и для всех хозяев и для гостей. Нашлась и посуда.

Давно, а возможно, и никогда в этой тупе не едали так вкусно, сытно и весело. Крушенец подбадривал всех:

— Ешь без оглядки! Мало будет — еще сварим.

День был ноябрьский, короткий. Отобедались уже потемну. Крушенец попросил хозяина позвать народ: авось в темноте, тайком от купца, придут, разговорятся. Так и получилось. Народу собралось столько, что вместить всех мог только купецкий дом.

— Пошли к купцу! — предложил Крушенец.

— При нем нельзя говорить, — предупредили осмотрительные люди. — Ты уедешь, а мы останемся. Нам с купцом жить.

— Мы не пустим его, он ничего не услышит, — пообещал Крушенец.

— Не услышит у себя в доме?.. Как так?

— Пошли. Увидите.

Многое уже передумавший, купец охотно открыл дом, пустил в самую большую комнату, где принимал гостей. Когда люди расселись, большей частью по привычке на пол, Крушенец сказал купцу:

— А ты выйди! Как лишенный голоса ты не имеешь права присутствовать на собрании полноправных граждан.

Купец заикнулся было спорить, шуметь, но Спиридон вывел его за дверь.

— Он будет слушать оттуда, — раздались голоса.

— Не будет, — успокоил встревоженных Спиридон и остался за дверью.

На Крушенца опрокинулся водопад вопросов: кто такой Ленин? Где царь? Для чего Совет, что делать ему? Кто будет торговать, если купец закроет лавку? Кому платить налоги? Сколько? Что такое коммунизм?..

Всю ночь Крушенец отвечал и рассказывал, как представлялась ему новая жизнь. На многое он не мог ответить и обещал разузнать в Хибинах, в Мурманске, потом снова приехать в Умбозеро.

При выборах в Совет начался спор, но все-таки с грехом пополам выбрали семь человек.

Когда собрание кончилось, люди начали спрашивать друг друга:

— Ты все хорошо понял?

— А ты?

— Вроде понял.

— Ну, скажи, что будешь делать при коммуне?

— Я скажу, — вызвался Авдон — Глупы Ноги. — Я лучше всех понял. Сперва поеду в лавку, возьму продукт, двое сани, потом буду в тупе чай пить, табак курить, в потолок плевать. Съем продукт — снова поеду в лавку, еще возьму двое сани.

Разошлись, не зная, как понимать такой коммунизм: сколько в нем шутки и сколько серьезного.

…Жители следующего поселка так настрадались от царской власти, что больше не хотели никакой. Сколь ни убеждал Крушенец, что без Совета купец заест их, они твердили:

— Один-то не заест, лопнет, — и отказались выбирать Совет.

В горах за этим поселком по упряжке, на которой ехал Крушенец, открыли пальбу, то ли особые ненавистники всякой власти из этого поселка, то ли подосланные умбозерским купцом. Крушенец приказал Коляну повернуть оленей на выстрелы, но место было горно-лесистое, а время сумеречное, и найти стрелявших не удалось.

В Веселых озерах по большому доверию к Коляну Совет выбрали без всяких споров. Там Колян пустил своих измученных оленей в стадо Максима и взял у него для дальнейшей поездки свежих.

— Вот пригодились твои олешки, — сказал он старику.

— Они-то пригодились. А я кому буду годен без олешков? — Максим завздыхал. — Охо-хо! Стар — хуже, чем мал.

Искрестив почти всю оленеводческую Лапландию, приехали в Мурманск. Город был небольшой, только зачинающийся, но интересный, двойной: один — город домов на берегу, другой — город кораблей на воде. Береговой сильно засыпан, укутан снегом; наводный завешен густым туманом незамерзающего Кольского залива и корабельным дымом.

Явились в Мурманский совдеп, который был хозяином всего края. Там выслушали рассказ о поездке и распорядились: ездить довольно. Спиридона послали обратно в железнодорожную охрану, Крушенца оставили при совдепе, а Коляна с Авдоном, как не служивших нигде, отпустили на все четыре ветра. Авдон нанялся на корабль матросом. Колян уехал в Веселые озера, сдал Максиму его оленей, взял своих и перекочевал в Хибины. Там его ждала плохо отапливаемая школа, пустой дровяник и гора писем от Ксандры.

Она писала, что за лето догнала своих подружек и снова учится с ними в одном классе; что Сергею Петровичу после поездки в Башкирию, на кумыс, стало гораздо лучше; что она тоскует по Коляну, по оленям и со временем обязательно приедет в Лапландию работать. В последних письмах настойчиво советовала: «Учись, Колян, больше учись и поменьше занимайся разъездами!»

Конечно, в такой бездорожной, непроходимой стране, как Лапландия, проводник, ямщик — очень полезные люди, но они еще полезней, когда хорошо грамотны.

Парень и сам день ото дня все больше понимал важность грамоты. Как интересно было в Мурманске читать имена пароходов, вывески учреждений, магазинов! Даже такие мелочи, как обрывок газеты, гонимый ветром по улице, листок из книги, в который завернут селедку, всегда открывали что-нибудь новое.

И Колян повышал свою грамотность с упорством мыши. Да, именно с мышиным упорством. В подполье школьной кухни жила мышь, самая обыкновенная, маленькая, какую можно зажать в кулаке. Она питалась крошками с кухни. Вспомнив заботы Ксандры и ее матери о гигиене, Колян забил мышиную дыру. Но мышь снова прогрызла двойной толстый пол. Тогда Коляну стало интересно узнать, насколько упряма мышь, на что она способна, и он стал аккуратно заделывать дыры. Он заделывал, а мышь прогрызала. И работала постоянно, совсем не пугаясь шума человеческой жизни, кроме тех моментов, когда Колян стучал над ней нарочито громко.

Колян постоянно везде собирал кусочки знаний. Хибины оказались не плохим местом для этого: была школа, разные книги, образованные люди, после свержения царя — митинги, собрания, лекции. Не хватало только времени, но и при этом Колян научился бегло читать, писать, считать.

И написал Ксандре: «Я понял, что грамота — это крылья, лучше, чем у орла. На них можно слетать куда угодно, даже в такую страну, которой нет, которая выдумка. На них можно послать далекому другу свой разговор, песню, радость. Сегодня посылаю тебе свое счастье — я стал грамотный».

Колян сильно чувствовал эти крылья и заметно переменился: глядел, говорил смелей, в лице исчезло постоянное выражение осторожности, приниженности, ходить стал решительней, легче, словно поддуваемый ветром.

3

Одним из основных лозунгов Советской власти был «Долой войну!». И первым декретом — Декрет о мире. Советское правительство предлагало всем странам, охваченным в то время мировой войной, начать мирные переговоры. Союзники России — Англия, Франция, Соединенные Штаты Америки — отказались вести переговоры. Советское правительство заключило отдельно от них перемирие с Германией.

Тогда союзники обернулись в противников — решили напасть на Россию, свергнуть Советскую власть, вернуть прежние порядки. Для начала выбрали Мурманск. Сюда, в незамерзающий порт, было легче доставить военную силу, чем в любое другое место, отсюда по железной дороге было удобней нанести удар колыбели Октябрьской революции — Петрограду.

Постепенно в Мурманск стянулись военные корабли Франции, Англии, США, в марте 1918 года высадился на берег первый отряд английской морской пехоты, затем высадились французы, итальянцы, бельгийцы, снова англичане, в город проникло несколько тысяч русских белогвардейцев. Начались аресты и расстрелы сторонников Октябрьской революции и Советской власти. Железнодорожное сообщение и почтово-телеграфная связь Мурманска с Петроградом были прерваны. Шире и шире, по всей Лапландии, растекались из Мурманска воинские части иностранных захватчиков и русских белогвардейцев. Выгонять их Петроград и Москва послали вооруженные отряды рабочих, балтийских моряков и только что созданной Красной Армии. Разгоралась большая война.

Мурманск был занят врагами революции, но не покорен. Среди команд военных и мирных русских кораблей, среди железнодорожников и всякого другого населения было много сторонников Советской власти. Они устраивали демонстрации, митинги, забастовки.

Живший всегда видно и слышно, Крушенец в эти боевые дни стал особенно заметен: на демонстрациях он дирижировал, на митингах говорил дерзко. Одной темной ночью, когда он шел домой с митинга, его схватили белогвардейцы и потащили в сплошной непроглядный туман над заливом. Крушенцу вспомнился припев из новой песенки, только что залетевшей в Мурманск. Его исполняли в двух вариантах: «Будем рыбу кормить офицерами» и «Будем рыбу кормить комиссарами».

Обожженный этим, так кстати вспомнившимся лихим, плясовым припевом, Крушенец кинулся за угол барака. Дальше ночь и туман скрыли его, помогли незаметно пробраться к друзьям. Там он переоделся женщиной и уехал с товарным поездом, на буферах. Тогда, при великом смятении народа, ездили и на буферах, и на крышах, и на ступеньках вагонов. Он не знал своей конечной цели, у него была только первоначальная — поскорей выбраться из Мурманска, где знали его все так же хорошо, как пожарную каланчу, отбивавшую каждый час суток.

Дула сильная двойная пурга: одна, ниспосланная небом, богом или чертом, но кем-то определенно ненавидящим людей, и другая, которую создавал своим движением поезд. Крушенец скоро окоченел и соскочил у будки путевого сторожа обогреться. Будка стояла одна-одинешенька среди пустого, занесенного снегом пространства.

Сторож спокойно, даже с охотой приютил беглеца. Насидевшемуся и намолчавшемуся в своем одиночестве среди пустыни, ему был интересен любой человек. Накормил, напоил чаем, но в душу не полез — не стал расспрашивать, кто таков, почему бежит. Спрашивал только о городе. Когда показались огни следующего поезда, сторож сказал:

— С этим уезжай от меня. Будет спокойней и тебе и мне. Не ровен час, спрыгнет кто-нибудь вроде тебя, только другой масти, и сам понимаешь, что может получиться. — Дальше сторож посетовал: — Удивительно неуживчивы стали люди, хуже собак. Собаки не придираются одна к другой из-за масти: белые, черные, пестрые — всякие живут скопом, мирно. А люди… Одни хотят, чтобы все-все были красными, другие — чтобы все стали белыми или зелеными. Не лучше ли: будь, каким тебе любо?!

Крушенец не знал, какой масти этот сторож, и не подхватил разговора. На его счастье, в поезде нашелся пустующий буфер.

И снова, уже неведомо в который раз, Колян допытывался у почтаря, когда пойдут письма на Волгу. Почтарь ответил:

— Ничего в волнах не видно. Может, никогда не пойдут.

— Почему?

— А потому, что всегда будут разные государства: у нас — одно, на Волге — другое, как теперь.

Уныло поплелся Колян домой, в школу, и так задумался, что прошел мимо, очутился на краю поселка, где стоял лес, заваленный сугробами, непроходимыми для человека без лыж.

А задуматься было о чем. Если не пойдут письма, как же быть с Ксандрой? Он последнее время жил в Хибинах не ради школы: ему довольно грамоты, и не ради денег: он умеет жить без них, а только ради Ксандры. Не будет писем, не будет встречи, и ему не надо жить в Хибинах, незачем помнить Ксандру. Лучше забыть.

Вернулся домой, взял гусли. Побежали по струнам пальцы, каменистым, звонким ручейком побежала музыка, за ней побежала песня:

Полюбил я девушку красивую,

Девушку с далекой Волги полюбил.

И теперь уж никакою силою

Не потушить костер любви.

Реки вечно мчатся в море.

Вечно вниз клубится водопад.

С этим бесполезно спорить.

И с любовью так же, рад или не рад.

С улицы осторожно постучали в окно. Без спроса: «Кто там, что надо?» — а сразу, по лапландскому обычаю, Колян открыл дверь. Вошел Крушенец, одетый в женскую русскую шубу и платок. Он первым делом закрючил дверь, потом спросил:

— Узнаешь?

— Как можно не узнать — пожалуй, озеро воды вместе выпили.

— Выручай! Увези подальше от железной дороги.

— Завтра утром. Как поедешь, бабой, мужиком?

— В бабье-то не сам я залез, нужда загнала. Вези как лучше!

— Ладно. Ты сиди здесь, ешь, пей, спи. Я пойду искать, чем одевать тебя.

И Колян ушел. Вернулся он с мешком лопарской одежды. Крушенец тотчас переоделся, и Колян унес ненужное русское взамен лопарского.

Утром, забрав все Коляново добро, уехали в Веселоозерье. Оно было единственным надежным местом, известным Коляну: там жил единственный человек — Максим, который мог надежно выручить и его и Крушенца.

Измученный тревогами, холодом, голодом, бессонной ездой на буферах, Крушенец крепко спал. Колян погонял четверку самых сильных своих рогачей хореем и песней:

Беги, олень, забрось рога на спину!

Идет пурга, но от нее ускачем мы.

Под теплым мехом скоротаем зиму

И встретим вечный день весны.

Скачи, олень, нам скоро будет радость —

Тебе зеленый ягель, мне семга.

Лети, олень, немного уж осталось,

Там оба отдохнем у очага.

Неупряжные олени едва поспевали за быстро убегающими санями. Даже неутомимая Черная Кисточка иногда начинала скулить, что значило: посадите, подвезите.

Завидев какой-либо дым — поселка, рыбацкого или охотничьего костра, — Колян объезжал его далеко стороной. Огни Лапландии стали опасны: у любого мог встретиться белогвардеец, интервент. Так объезжали поселок за поселком: Умбозеро, Ловозеро… Крушенец исходил досадой и проклятиями:

— На родной земле приходится бегать, как зайцу. И от кого? От дармоедов, грабителей, от всякой международной сволочи. Будь тыщу раз проклят мир, который изрыгнул их к нам!

Привалы для сна, отдыха, кормежки оленей делали в глухих, необитаемых местах, огонь разводили небольшой, чтобы не привлекать никого.

— Вот чертова жизнь: Лапландия, пустыня, стала тесна! Заморским бандитам мало Африки, Индии — пришли к нам. Но нет, ничего не откусят, кроме свинцового дождя. Этим умоем — век будут помнить, — ярился Крушенец.

…Приехать в Веселые озера приноровили ночью, не видно и не слышно. Открывать и освещать Колянову тупу поопасилисъ и остановились у Максима.

— Ну, чего надо? — спросил старик, вполне понимая, что приехали к нему неспроста.

— Сперва есть-пить, — ответил Колян.

— Потом — дальше? — продолжал Максим.

— Потом будем говорить, — сказал Крушенец. Он бежал из Мурманска по безвыходности своего положения и долго сидеть в дебрях Лапландии не собирался. Надо было скорей возвращаться в Мурманск, но так, чтобы не схватили враги революции.

Поужинав, потушили свет и в темноте повели негромкий разговор. Оставаться Крушенцу в Веселых озерах было опасно: в поселок часто наезжали белогвардейцы отбирать мясо, рыбу, живых оленей. Двинуться сразу в Мурманск — безрассудно: он не знал, кто из товарищей может приютить его там.

— Пойдешь ко мне в пастухи? — спросил, посмеиваясь, Максим. — Тогда у меня будет самый важный пастух. — Он думал, что Крушенец большой советский начальник.

— Пастушня не испортит моего пролетарского звания. Я готов, — согласился Крушенец.

Колян уехал на свежих оленях из стада Максима в Мурманск. Крушенец отправил с ним два письма. Они были в разные адреса, но совершенно одинаковы по содержанию:

«Милая внученька, собираюсь приехать к тебе в самое ближайшее время. Будешь ли ты рада мне? Твоя бабушка».

А сам Крушенец уехал вместе с Максимом в леса, где паслись олени. Старик шутил, когда звал его в пастухи: он при своих лайках вполне справлялся с пастушеством один. У Крушенца всех дел и забот было только сбережение самого себя. В густом ельнике он поставил неприметный шалашик, осторожно, не поднимая большого дыма, разводил в нем огонек, варил то мясо, то рыбу, то кашу — что доставит Максим, — грыз сухари и, в досаде на бездельное сидение, ногти на своих руках.

На одно письмо Крушенцу ответили: «Милая бабушка, погоди. Мы меняем квартиру». На другое: «Ждем, приезжай скорей». Крушенец хотел уехать немедленно, а Колян упирался: было затруднение с оленями. Своих он укатал всех донельзя, кроме того, укатал три упряжки у Максима. Правда, у старика были еще, но просить их было уже стыдно.

— Проси сам, — сказал Колян Крушенцу.

Разговор с Максимом Крушенец повел издалека: много ли ему лет, была ли у него семья, как жилось раньше? Старик отвечал скупо: ворошить былое не доставляло ему радости. Жил он хоть и в достатке, но трудно. Вся лапландская жизнь проходит в труде, в воде, в нужде, в холоде, в голоде. Часто бывает так — хлеб в кармане, а кусать его некогда. У Максима от этой жизни прежде времени умерли жена и дети. Вообще весь лапландский народ уменьшается, вымирает. Царские чиновники и купцы шибко помогали ему в этом. Чиновники тянули налог, купцы — барыш, и оставался лапландцу шиш.

Разбередив у старика обиду на царское время, Крушенец сказал:

— А ведь оно может вернуться.

— Может, — согласился Максим. — Уже ездят, как при царе, по поселкам, отбирают олешков. У меня взяли четыре головы.

— И вернется, если не остановим его, — продолжал Крушенец. — Помогай останавливать! Помогай революции!

— Я стар. Какой из меня воин?..

— А ты не ружьем. Революции тоже надобны олени. Вот и помогай оленями!

— Отдать? — спросил Максим. — Сколько?

— Я не про то, отдавать пока не надо. Отправь меня! Если будет другой такой случай — не откажи! Не можешь сам, пусть твои олешки служат хорошему делу.

Максим разрешил запрячь еще одну свежую четверку, и Колян умчал Крушенца в Мурманск. Но вернулся не пустой, а с новым человеком, которого мурманские большевики-подпольщики послали в Веселые озера. Максим поселил его в шалаше, поставленном Крушенцем.

Отряды интервентов и белогвардейцев захватили всю Лапландию, часть Карелии, Архангельск и начали продвижение к Петрограду, Вологде, Москве. Сторонников Советской власти бросали в тюрьмы, расстреливали. За короткое время построили в захваченных местах тринадцать новых тюрем.

Весь режим в тюрьмах был таков, чтобы заключенные поскорей умирали. Их морили голодом; сырая, грязная кожура картошки считалась лакомством. Привязывали к столбу и лили на голову непрерывной струей ледяную воду. Многие от этого сходили с ума. Утром и вечером босых выгоняли на снег для переклички. Били и нагайками, и розгами, и прикладами винтовок, и тюремными замками.

Расстреливали в тюрьмах, на кораблях, на берегу залива и бросали трупы в воду. Расстреливали с судом и без суда.

Но не было силы, способной остановить революцию, не было казни, способной запугать ее защитников. В Мурманске работала подпольная организация большевиков. Часто появлялись листовки и надписи на стенах, призывающие к борьбе за свободу, за Советы. В порту и на железной дороге революционные рабочие устраивали забастовки, крушения и задержки поездов, порчу электроосветительной и телеграфной сети. Из лесов и гор нападали партизаны.

Максим с Коляном были деятельными бойцами освободительной войны. Колян по всей Лапландии развозил людей, посланных то Крушенцем, то Спиридоном, развозил письма, которые нельзя доверить почте, а иногда только сказанные слова, которые нельзя доверить даже бумаге. Максим скрывал, кормил этих гостей, выхаживал оленей, измученных Коляном, чинил изношенную сбрую, сани.

И раньше не охотник разговаривать много, Колян после того, чему два года был невольным свидетелем — там арестовали, там убили, там забрали оленей, пушнину, — стал еще молчаливей, буквально заболел молчанием. Ездит неделю, а рассказов привезет на одну минуту. Приедет, отдохнет чуть-чуть — и за гусли. Перебирает струны и напевает тихонько, чаще без слов, по-телячьи, одним мычанием. Максим уже запомнил мотив и не раз спрашивал про слова. Колян отмалчивался. У него были и слова: «Полюбил я девушку красивую…» Но они только для себя.

После двух лет подневольной жизни революционный Мурманск восстал. На улицу вышли вооруженные солдаты комендантской команды, моряки, рабочие, военнопленные. Внезапным ударом захватили артиллерийские склады и вооружили безоружных. На другом краю города разыгрывался свой акт восстания. У причалов торгового порта стояли рядом миноносец и плавучая ремонтная мастерская. Офицерский состав миноносца был белый, рабочие мастерской — красные. В условленный час рабочие бросились на штурм миноносца, к ним присоединились матросы. Офицерство было в кают-компании и все погибло под струями горячего пара, который вырвался из труб, пробитых пулями во время схватки. К исходу дня восставшие свергли белую власть и освободили весь город. А вскоре и весь Мурманский край стал советским.

В этой борьбе солдата Спиридона ранили, потом отправили для излечения на Волгу.

4

Ксандра вбежала со двора в дом и залепетала, задыхаясь:

— Мамочка, папочка… Знаете что… Ну, прямо с того света. — Она протянула им письмо. — Ни за что не угадаете от кого.

— Зачем гадать, когда можно прочитать, — сказал отец.

— А я уже отгадала, — сказала мать.

— От кого же?

— Да читай, читай, не томи! Ну, что он? — торопила мать.

Ксандра, — писал Колян. — Я жив. У нас много стреляли, но мимо меня, в других. Без тебя моя рука все время держала хорей и забыла грамоту. Совсем плохо держит перо. Приезжай учить меня. Максим тоже жив. И Крушенец живой. Видаемся. Спиридоном ранен, лечить увезли на Волгу. Ищи там. Больше писать трудно. Буду рассказывать, когда приедешь. Прочитай письмо батьке и мамке.

— Я еду, — объявила Ксандра.

— Надеюсь, не сию минуту, — заметила мать. — У тебя такой скоропалительный тон.

— Не сию, но скоро.

— Надо все-таки списаться, — начала советовать Катерина Павловна.

— Можно и так. Вспомни, как ездили, — перебила ее Ксандра. — Много ли мы знали, а получилось все хорошо.

— И самой надо приготовиться, собраться, — продолжала мать.

— Я давно готова. Но будь по-твоему: спишусь и приготовлюсь, — согласилась Ксандра. — Как на Северный полюс. — И убежала в свою комнату писать.

В доме было сто раз обговорено и потом твердо решено, что Ксандра поедет в Лапландию учительницей. Кстати, выпускной класс в гимназии сделали с педагогическим уклоном. На тот же случай, если от нее потребуется медицинская помощь, она прошла после гимназии фельдшерские курсы. Кроме того, училась педагогике и медицине у отца с матерью, много читала, покупала книги впрок.

Зная лапландские трудности, родители старались подготовить ее к ним, но от поездки не отговаривали. Участливость, служение, забота о других были воздухом, в котором росла Ксандра, и выросла отзывчивая, всегда готовая кинуться на помощь, не щадя себя. Настроенная на работу в дальнем краю, она не вглядывалась в окружающую боль. Ей казалось, что все нужды, беды, боли скоро минуют и будет коммунизм, с полным довольством и безоблачным счастьем, как обещали агитаторы.

Не зная, кто ведает просвещением лопарей, Ксандра адресовала свое заявление неопределенно: «В Мурманский отдел работы с лопарями», а Коляна попросила, если будет у него дорога в Мурманск, позаботиться, чтобы заявление попало в нужные руки.

В Мурманск заявление пришло быстро. Там, на своем извилистом пути из учреждения в учреждение, оно попало в руки Крушенца, ведавшего политпросветработой на селе. Он тут же ответил:

«Приезжай. Работы бездна, всякой. О подробностях договоримся на месте». Дальше — приветы, поклоны.

Вся переписка — заявление и ответ на него — заняла меньше месяца. Да будут благословенны железные и прочие хорошие дороги!

Катерина Павловна и Сергей Петрович провожали Ксандру с легким сердцем и очень-очень тяжелым багажом. Они рассудили, что Крушенец охлопочет ей работу, он — человек энергичный, надежный. А многое другое, нужное для жизни, не достанет и он в том бедном, пустынном да еще разоренном войной краю. Катерина Павловна составила большущий список, на ее взгляд совершенно необходимого. Шутки ради Ксандра склеила листки и получившийся длинный свиток прозвала «Соборным уложением любящей матери». Она попробовала вычеркнуть, что казалось ей лишним, но мать все восстановила и сказала:

— Я — мать, к тому же старая учительница, и я лучше твоего знаю, что нужно девушке — начинающей учительнице.

— Мать да еще учительница, конечно, самая непобедимая комбинация, — посмеялась Ксандра.

— Ладно, смейся, а мне не мешай!

— Делай, делай! — согласилась Ксандра. — Лишнее всегда можно выбросить.

— И не думай. Всегда можно отдать, всегда найдется нуждающийся.

Как только все, поименованное в «Соборном уложении любящей матери», было упаковано в чемоданы и узлы, Ксандра выехала на Мурман.

Колян жил в Веселых озерах у Максима. Одиночество, сиротство, общая служба революции, затем разорение и бедность крепко привязали их друг к другу. Колян лишился всех своих старых оленей: одних так заездил, что пришлось убить на мясо, другие умерли сами, — осталась одна четверка молодых. Немного побогаче был и Максим: половину стада забрали белогвардейцы, иных загубили болезни, волки. И то, что было трудно сделать в пору благополучия, сделалось постепенно само в пору опасностей и нужды — Максим и Колян сжились, как отец с сыном.

Письмо Ксандры Коляну пришло в Мурманск вместе с заявлением, в одном почтовом вагоне, а дальше, в Веселые озера, подвигалось от случая к случаю, с попутчиками. Получив его, Колян немедля поехал в Мурманск. Он не знал, где искать заявление, и, как при всех затруднениях в городе, пошел к Крушенцу. Тот встретил его шумно:

— А, вот и он сам, герой полярного романа! Молодец, успел вовремя, — и прочитал телеграмму, которой Ксандра извещала, что едет в Мурманск.

— Она едет? — переспросил Колян.

— Она, она, та самая, твоя… — Крушенец не знал, как приходится Ксандра Коляну — невестой, другом, только знакомой. Сам он недавно женился на девушке, которая приехала к нему издалека, и вполне допускал, что к Коляну тоже едет невеста.

После двух войн — империалистической и гражданской — железнодорожное хозяйство России было сильно расшатано, поезда ходили медленно, из-за нехватки паровозов, вагонов, топлива делали вынужденные остановки.

Ксандра ехала издалека. У нее было с полсотни остановок по расписанию, не меньше того вынужденных, три пересадки — в Казани, Москве, Петрограде, — и она колыхалась до Мурманска две недели.

Это время Колян жил, как дежурный по станции, встречал все поезда, ел на вокзале и спал там же урывками. Крушенец уговаривал его, что такое бдение ни к чему: Ксандра обязательно пришлет другую телеграмму, с указанием поезда и вагона. Но Колян надеялся только на себя и оказался прав: Ксандра появилась без телеграммы. За дорогу она хорошо познакомилась с соседями по вагону, которые жили в Мурманске и ехали домой после отдыха на юге. Они вызвались помочь ей во всем, что потребуется.

Колян встретил Ксандру на платформе среди веселой компании русских молодых людей. Они громоздили свои чемоданы и узлы на ручную тележку — самый распространенный городской транспорт того трудного времени.

Как ни старался Колян взять в руки свою радость, но она оказалась сильней вековой лопарской сдержанности: увидев Ксандру, он припустился к ней бегом, подбежав, схватил за обе руки, прижал их к своему сердцу и залепетал бессвязно:

— Ах, Ксандра, Ксандра!.. Я… ты… оба…

— Да, да… Я, я… — лепетала и Ксандра.

Другие молодые люди отошли немножко в сторону. Когда первая волна радости схлынула, Колян спросил:

— Как надо помогать тебе? — За последние годы он так привык помогать разным людям.

И сначала помогал тянуть тележку по немощеным ухабистым улицам Мурманска, затем перетаскивал багаж в дом.

Ксандра остановилась у своих новых знакомых — брата и сестры, которые работали в земельном управлении. Быстро приведя себя в порядок после дороги, она попросила Коляна проводить ее к Крушенцу.

Город переживал свое детство, вернее сказать, младенчество: основанный осенью 1916 года, он подходил только к своему первому пятилетию. Ксандре и не показался городом, а самым заурядным селом, деревянный, одноэтажный, немощеный. Гораздо внушительней, нарядней его выглядел город кораблей в заливе, расцвеченный флагами разных стран.

Ксандра и Колян довольно долго бродили по берегу залива. Она глядела на корабли, Колян глядел на нее.

— Что так воззрился на меня? — забеспокоилась Ксандра. — Я сильно переменилась: еще выросла, пополнела, стала противная дылда. Верно?

— Нет, не верно. — На взгляд Коляна, эти перемены совсем не испортили Ксандру, наоборот, сделали лучше, кроме того, у нее во всем — в фигуре, в глазах, в походке, во всех движениях — появилось новое, красивое, что Колян определил «взрослое», и сказал: — Ты стала как солнце.

— Шутишь. — Она отмахнулась. — А ты совсем не изменился.

— Значит, плохо мое дело. Говорят, «маленькая собачка до старости щенок». Я буду хоть бородатый, хоть седой, хоть лысый, а все — мальчишка.

— Подрастешь еще, — пообещала Ксандра.

— Поздно, уже двадцать вторая зима.

— Мужчины долго растут.

На берегу больше всего заинтересовала Ксандру маленькая избушка, вроде лопарской тупы — самое древнее строение в городе, — и единственный жилец ее, белобородый старик Семен Коржнев, первый гражданин города Он, сидя на завалинке, чинил изорванную рыболовную снасть.

— Вас, дедушка, можно сфотографировать? — спросила Ксандра.

— Это зачем же? — Старик приостановил работу.

— Как самого первого жителя города.

— Я — не первый, я совсем другой, особый. — Старик отложил снасть. — Садись, девонька, рядом со мной и ты, парень, садись. Слушайте! — И, когда они сели, продолжал: — Ваш город и во сне никому еще не брезжился, а мной все кругом было уже исхожено и названо: Семенова корга, Семенова тоня, Семеновы острова, Семенова гора, Семеновы озера… Ну какой же я первый житель города? Я тут и моя изба — до города. Город к нам пристроился. Внушаю, внушаю это всем — никак не хотят понять.

— Я, допустим, понимаю, — сказала Ксандра. — Если не хотите считаться первым жителем, назовитесь, как вам мило. Зачинатель, основатель города?

— Я не зачинал его и не хочу присваивать чужое дело.

— Первопоселенец.

— Во-во, оно самое, — обрадовался старик, — первопоселенец этого берега.

— Я не вижу разницы с «первым жителем», — заметила Ксандра.

Но старик находил:

— Огромная. Первый житель города, значит, что до него был уже какой-то город. А первопоселенец берега — значит, обосновался на пустом, на голом месте.

— Будь по-твоему, дедушка. Так и запомню, — пообещала Ксандра и снова попросила разрешения сфотографировать.

Привыкший сниматься, старик охотно согласился, взял отложенную рыболовную снасть и занялся починкой с таким видом, словно рядом не было ни города, ни кораблей в заливе. Ксандра постаралась, чтобы и фотоаппарат не захватил их. На снимке получился истинный первопоселенец дикого северного берега.

Крушенца нашли в его учреждении — Мурманском уездном политпросветотделе. Он стоял среди сдвинутых почему-то шкафов, столов, стульев, связанных в большие пачки книг, конторских папок и ругал кого-то отсутствующего:

— Ну и фрукт! Как сдох, как провалился сквозь землю!

— Здравствуйте! Вот я явилась, — сказала Ксандра.

— Здравствуйте. С приездом! — Крушенец быстро одернул военную гимнастерку, поправил по-цыгански черный чуб, приосанился. — Почему без телеграммы?

— Посылала.

— Одну получил. А другой, насчет поезда, вагона, не было.

— Решила не беспокоить вас. Поезда идут неаккуратно.

— Где остановились?

— У знакомых.

— У меня не хотите?

— Спасибо. Я устроилась хорошо. Когда можно поговорить с вами о работе?

— Да хоть когда. Садитесь на любой стул, и начнем.

Кивнув на окружающий его беспорядок, Крушенец объяснил, что Мурманский уезд и город Мурманск на днях получили повышение — правительство объявило уезд губернией, а город — губернским центром. И теперь все население занято реорганизацией: подыскивают помещения, ремонтируют их, перевозят дела, конторскую мебель. Вот он второй день ждет подводу.

Ксандра хотела работать в школе среди лопарей.

— Это не по моей части, — сказал Крушенец, но вызвался проводить Ксандру в отдел народного образования. Там он горячо рекомендовал ее: дочь большевика, отбывавшего ссылку в Лапландии, сама жила в ней целый год.

Ксандру назначили в Веселые озера открывать школу. Получив бумажку о назначении и деньги на первоначальные расходы, она пошла в склад школьных принадлежностей и учебных пособий. Колян пошел с ней. Крушенец вернулся к своим делам.

Складом ведала старушка, коротко остриженная по обычаю передовых женщин тех лет и оттого сильно похожая на мужчину. Из тьмы неосвещенного помещения она вынесла на стол возле единственного окна стопку бумаги, пяток карандашей, столько же ручек, десяток перьев, один ластик и попросила расписаться в получении.

— И это все? — изумилась Ксандра.

— Вам даже больше, чем иным.

— Почему мне такая милость?

— Потому что вы едете в неоткрытую школу, на голое место.

— И мне — ни букваря, ни задачника, ни кусочка мела… Как же я?..

— Вы сколько-нибудь знакомы с нашим положением? — перебила Ксандру старушка. — При царизме для лопарей не было ни одной школы. После свержения царизма начали открывать, но тут захватили нас белогвардейцы, интервенты и все прихлопнули. Сейчас мы только-только начинаем просвещение лопарей.

— Но все-таки странно: школа без букваря… — бормотала Ксандра.

— А мне на вас глядеть странно, — сказала неодобрительно старушка. — Люди сделали революцию… Начинали тоже без ничего, с одним желанием справедливости, с одним горячим сердцем — и сделали. А вы шарахаетесь перед школой. Это ж не революция на весь свет. Стыдно быть такой паникершей, такой белоручкой! Изыскивайте, мобилизуйте что надо на месте. Рукавчики вот так, повыше! — Старушка сделала движение, словно закатывала рукава. — Наведывайтесь и к нам. Не сразу Москва строилась.

Ксандру сильно подмывало сказать старушке: «А знаете ли вы, куда еду я? Кого, что мобилизовать там? На сотню верст один поселок, один грамотный — Колян. На сотню верст ни тесинки, ни фанерки, чтобы сколотить стол, табуретку». Но Колян так тревожно глядел на нее, так упрямо тянул к двери, что она сдержалась и вышла.

На улице спросила:

— Ну, чего тебе?

— Ничего.

— А зачем тянул?

— Поедем. Там все будет. — Колян боялся, что Ксандра попросит другую школу, уже открытую, и старался поскорей увезти ее из Мурманска. — Все сделаем.

— Это кто же? — спросила Ксандра.

— Ты да я. — Колян говорил с уверенностью всемогущего.

Эта уверенность заразила Ксандру, и ей стало захватывающе интересно голыми руками, на голом месте устроить школу.

Пошли к вокзалу взять билеты на поезд. Железная дорога сильно упростила путешествия по Лапландии — так больше половины пути от Мурманска до Веселых озер можно было проехать в вагоне.

Город бурно строился, везде лежали бревна, доски, кирпич. На станции десятки, возможно, сотни вагонов этого добра ждали разгрузки. Оглядывая строительное богатство, Ксандра говорила с завистью:

— К нам бы такую станцию, мы бы на своих плечах перетаскали все, что надо, принесли бы всю новую школу!

— О да!.. — храбрился Колян.

— Что ж, начинаем?! — вдруг весело сказала Ксандра и повернула к одной из построек, возле которой толпились маляры. — Мы привезем свою школу отсюда.

У маляров она спросила, богаты ли они мелом.

Маляры обступили ее:

— А вам сколько, зачем?

И, когда узнали, что мел нужен для школы, писать, завернули Ксандре ком с человеческую голову.

— Сколько стоит? — спросила она.

— Об этом смешно говорить. Вообще мел стоит копейки. А мы дали вам из остатков. Берите еще! — И маляры начали выбирать хорошие кусочки.

Колян набил ими свои карманы.

Мел совершенно успокоил Ксандру. Зайдя к Крушенцу поблагодарить его за хлопоты и попрощаться с ним, она развернула глыбу мела и сказала торжественно:

— Вот закладной, фундаментальный камень. На нем мы построим нашу школу.

5

С очередным поездом выехали из Мурманска, а через десять часов сошли на станции Оленья. Там остановились у оленевода, где ждала Коляна его упряжка и собака Черная Кисточка.

Впереди был стоверстный бездорожный переезд. Колян с Ксандрой уложили на санки и крепко-накрепко привязали багаж, переменили русскую городскую обувь на лопарские тоборки. Пили отвальной чай. Молча и, казалось, вполне равнодушно глядевшая на сборы, хозяйка вдруг подсела к Коляну и спросила, кивнув на Ксандру:

— Девушка — руся?

— Да, русская.

— Отпусти ее обратно.

— Почему? — спросил Колян.

А Ксандра сказала:

— Меня никто не везет и не держит, я еду сама.

— Такие вы оба хорошие, веселые, и мне жалко вас. Вот послушайте, какое было дело. Один молодой лопарь работал на железной дороге и привез оттуда девушку-русю. Красивая была, светлая да румяная, как первая молодая заря после долгой полярной ночи; коса белая, пушистая, мягкая, как у песца хвост. — Лопарка потрогала косу Ксандры. — Вот такая. Весь поселок ходил дивиться на эту русю. Придут, выспрашивают, особенно женки:

«Глянется ли наша лопарская жизнь?»

Руся отвечает:

«Вот скребу, мόю, стараюсь поприглядней сделать».

И верно, когда ни придут, она скребет да моет что-нибудь: чашки, ложки, котлы, чайники. Щенков мыла: они, говорит, без этого паршивеют, разводят блох. И лайку бухнула в корыто с водой, только та вырвалась, убежала и больше не подходила к ней близко. Даже тупу, всю тупу — и стены и пол, и потолок — решила вымыть. Трет прутяным веником, скоблит ножом, моет с мылом, как лицо.

Приехали отец с матерью проведать ее, спрашивают:

«Как, дочка, живешь-можешь?»

«Какая тут жизнь? Проклятье, наказанье! — Бросила веник, плачет, жалуется: — Дым глаза выел. Волосы каждый день мою, а все равно грязны, черны. От самой пахнет, как от трубки. Чадная жизнь. Камелек чадит, хозяин не выпускает изо рта трубку — чадит. Соседи придут — чадят».

Соседи, какие были тут, потушили свои трубки. Она заметила это, перестала плакать, засмеялась, будто ей подарили песца.

А муж курит. Она и говорит ему:

«Ты хуже самого малого теленка. Он дает своей матери покой, не всегда тянет ее. А ты вечно сосешь свою трубку. Задушил меня. Вот хорошие люди погасили».

«Они в гостях, дома накурятся. А мне и дома покурить нельзя? Неужли с каждой трубкой выходить за порог?»

«Хороший муж бросил бы совсем».

«Хорошая жена сама подает мужу трубку».

И поругались. А потом чуть ли не каждый день ссора. В поселке только и видели: то она бежит к соседям жаловаться, то бежит он, то — соседи к ним, мирить.

— Все из-за трубки? — спросил Колян.

— Подряд пошло. Иной раз и не поймешь, из-за чего. Сильно разные были люди. Сколь ни старалась руся отмыть тупу, сломала об нее все руки, всю свою душу — и не отмыла. Стала просить мужа, чтобы стесал черное. Оно правильно, другого способа не было. А муж уперся:

«Все так живут, и ты проживешь».

Тогда руся придумала новое:

«Не хочешь сделать мне малой уступки, и я буду без уступки. Строй новую избу, с русской печью. Не построишь — уйду».

— И ушла? — нетерпеливо перебила Ксандра рассказчицу.

— Не-е-т. Долго еще жевали друг друга. Муж отказался строить новую избу: и лес далеко возить, а стекло, кирпич надо от самого моря. Пошло у них — каждое слово наперекор. Муж говорит:

«Учись шить малицы, тоборки, вышивать бисером. Какая же ты лопарская женка, если ничего не умеешь по-нашему?!»

Она ему:

«Я руся и никакой другой быть не хочу. Зачем мне ваши тоборки? А бисер я не вижу».

«Если безглазая, не надо было выходить замуж».

«Я у тебя стала безглазой, ты сделал своей трубкой».

Через год снова приехали родители и увезли русю с собой. Осталось на память о ней белое пятно в тупе. Муж, сказывают, как посмотрит на него, так плакать. И руся, сказывают, тоже плачет.

— И не сойдутся? — подивилась Ксандра. — Почему?

— Говорю: шибко разные люди.

— Наоборот, одинаковые — оба слишком упрямы, — сказал Колян.

После чая вышли ловить оленей, которые паслись недалеко от станции. Ксандра попросила у Коляна аркан. Черная Кисточка мгновенно сообразила, что требуется от нее, и погнала оленей к девушке. Но Ксандра, как ни старалась, не смогла кинуть его на рога — руки разучились кидать быстро и сильно.

— Научишься снова, — утешил ее Колян. — Один раз научилась, в другой пойдет легче.

Не видя своих любимых оленей — Лебедя и Лебедушку, — Ксандра спросила, где они. Колян скрыл правду, что олени погибли от непосильной езды, а сказал, что умерли сами, от возраста. Олени живут недолго: лет десять — двенадцать.

Когда уезжали, хозяйка, совсем по-русски, перекрестила их несколько раз и потом долго глядела вслед, пригорюнясь возле тупы.

— И чего она беспокоится, что ей до нас? — сказала Ксандра встревоженно.

— Ты понравилась ей. Жалеет тебя.

— Ах, лучше бы без такой жалости! То «вернись», то история про несчастную русю…

— А ты не бойся. Эта история — выдумка. — И рассказал, как возникла она: — Один молодой лопарь — это я, а девушка руся — ты. Когда мы ехали из Хибин к твоему отцу, за нами по всей. Лапландии бежала сказка: лопарь везет себе невесту русю. Когда ты поселилась в моей тупе, к сказке прибавили: лопарь и руся женились, но живут плохо, скандалят. Потом ты уехала, и сказка перестала расти.

— Теперь она снова начнет прибывать? — спросила Ксандра.

— Да, конечно, будет расти, как у оленя рога. Скоро будем слушать новый «отросток», — пообещал Колян.

— И тебе нравится это?

— Интересно.

— Выдумывают невесть что. Нас уже поженили, разводили… Теперь снова сведут? Не вижу ничего интересного.

— Народу интересно.

— Пускай выдумывают про себя.

— Народ не спрашивает, про кого выдумывать.

— В том и горе. — Сперва Ксандра огорчилась, что попала в сказку, потом, пораздумав, успокоилась: была бы своя совесть чиста, а на чужой роток не накинешь платок.

Шел сентябрь с легкими заморозками, с ясными солнечными днями, звездными ночами, с первым тонким ледком на маленьких лужицах.

Ехали медленно. Хотя по осенней заиндевелой траве, мхам и опавшим листьям санки скользили лучше, чем летом, но олени шли еще с летней осторожностью.

Да спешить и не хотелось никому. Коляну такая жизнь — ехать, по пути стрелять жирных куропаток, ловить рыбу, собирать грибы и ягоды, отдыхать, есть и спать у костров — казалась лучше всякой другой. Нравилась она и Ксандре. Осенняя красота увядающих лесов и всякие дорожные заботы — развести огонь, почистить рыбу, сварить уху — помогали ей иногда отодвинуть главные, тревожные: как быть со школой?

Колян усиленно отвлекал Ксандру от этих дум. Незачем ломать голову прежде времени. Пока все взрослые и ребятишки вместе с ними живут на осенних рыбалках. Учить некого. Вот соберутся в зимний поселок, тогда будет видно, что делать. Помимо преждевременных забот о будущем, у Ксандры столько текущих, неотложных: надо снова научиться ловить оленей, управлять ими. И Колян подавал Ксандре то хорей, то аркан. Надо хорошо запомнить все приметы и на земле и на небе, чтобы потом без ошибки находить дорогу. Ксандре придется ездить одной. И Колян показывал на горы, на звезды, на приметные камни, деревья.

На полпути, среди ярко расцвеченных осенних берез, рябин и разных кустарников, повстречалось большое черное пятно с мертвыми деревьями.

— Пожар-война, — сказал Колян и поведал такую историю.

До революции здесь был зеленый веселый лес, как и везде вокруг. Но случилась революция, и тут начали прятаться разные люди: сперва царские офицеры, потом солдаты-дезертиры, дальше — белые от красных, еще дальше — красные от белых. Последними прятались советские партизаны из ближних поселков. Колян держал связь между ними и Мурманским подпольным комитетом: провожал людей, переносил письма и разные устные сообщения.

Приходит однажды из Мурманска с почтой. А лес горит. Колян пробрался поближе к пожару и видит, что тут орудуют белогвардейцы: шире, дальше поджигают лес, окружают сплошным огнем то место, где хоронились партизаны. И громко кричат: «Эй, кто жить хочет — выходи, сдавайся! Не выйдешь — выкурим, живьем изжарим!»

А оттуда, где партизаны, — ничегошеньки. Одно слышно: как трещит и шумит пожар.

И вдруг из огня выбежал парнишка. Он, вроде Коляна, держал связь между партизанами и семьями, приносил в лес то, чего не хватало там: соль, табак, спички… Белые схватили парнишку, обшарили всего, вывернули карманы, нашли что-то. Потом взялись бить, кричать:

«Как зовут? Кто отец? Из какого поселка? К кому приходил?»

А парнишка молчит.

Сильно били, и кулаками, и ногами, и камнями, потом уже лежачего, может быть, уже мертвого расстреляли, тут же закопали, подожгли вокруг могилы лес и ушли.

— А ты что? — спросила Ксандра шепотом. От волнения у нее пропал голос. И лицо стало таким строгим, таким страшным, что Коляна охватила дрожь.

— Я… я — ничего. Я прятался в кустарнике и…

— Что — и? Говори скорей! — требовала она.

— …и зажимал себе рот, чтобы не закричать, — долепетал Колян. Под строгим, допрашивающим взглядом Ксандры ему подумалось, что там, на пожаре, он, возможно, сделал ошибку или того хуже — преступление, из-за чего и погиб парнишка-связист.

— Почему не стрелял в белых? — продолжала Ксандра.

— Их было много, а я один. Они далеко, а мое ружье плохое, бьет близко… И… у меня так дрожали руки.

Взвесив все эти обстоятельства, Ксандра согласилась, что Колян ничего не мог сделать для спасения своего товарища.

— И что же дальше? — спросила она подобревшим голосом.

— Белые ушли. Я остался ждать, когда затихнет пожар.

Колян рассказал, что лесные пожары бывают разные. Подземные — когда горят корни деревьев и торф. Эти подвигаются медленно, тянутся долго, годами. Низовые — когда огонь бежит по земле, но невысоко, сжигает траву, опавшие листья, хвою, не задевая древесных крон. И верховые — когда огонь летит как ветер, как буря по кронам деревьев. Пожар над могилой расстрелянного получился верховой и промчался быстро. Чтобы сделать могилу приметной, Колян натаскал на нее груду валунов и пошел в поселок рассказать о случившемся народу.

— Хочешь посмотреть? — спросил он Ксандру.

— Да, да.

На пожарище, беспорядочно забросанном валунами, в одном месте стояла аккуратно сложенная валунная горка.

— Вот здесь, — сказал Колян.

— Убит?

— И лежит здесь.

— Почему не перевезли на кладбище?

Время было летнее, жаркое, а везти далеко, и покойника оставили на месте гибели, но перехоронили заново, как полагается герою: в красном гробу, с музыкой и речами. На могилу положили большой камень. Почему-то повелось, что всяк идущий и едущий близ могилы стал прибавлять свой камень, и на ней выросла хорошо приметная горка. Колян и Ксандра тоже положили по камню.

— И ты мог погибнуть? — спросила Ксандра.

— В любой час. И лежать здесь, рядом с ним.

— А что сталось с другими партизанами?

— Их предупредили из поселка, что будет облава, и они ушли из своего лагеря раньше того, как заявились туда белогвардейцы.

Поехали дальше. Кончилось тягостное пожарище. Снова кругом были веселые, яркие леса с полянами, густо усыпанными спелой брусникой, с гибкими рябинами, согнувшимися почти до земли под грузом ягод, с табунками глупых непуганых куропаток, бродивших беспечно, вроде кур на своем дворе.

А у Коляна и Ксандры было похоронное настроение; всякий разговор, казалось, мелок, не нужен. Уместно только молчание. Но, в конце концов, и молчать стало неловко. Тогда Ксандра спросила:

— О чем так задумался?

— Трудно сказать, не умею, — отозвался Колян. Но все-таки решил поделиться своими думами — положил ладонь на ладонь так, что пальцы обрисовали решетку, и сказал: — Вот сеть. Вот жизнь. Мы в ней, как рыба. Ты с Волги, я от Веселых озер, Крушенец из Мурманска, а все попали в одну сеть.

— Тебе не нравится это?

— Когда нравится, когда нет. Когда весело, когда страшно. Вот слушай! Партизаны, я, тот убитый парнишка, ты, все мы — рыба в одном неводе. Но партизаны убежали из леса чуть-чуть раньше того, как пришли белогвардейцы, — и они живы. Я пришел в лес чуть-чуть позже белогвардейцев — и тоже жив. А тот парнишка пришел без чуть-чуть — и погиб. Я мог прийти без чуть-чуть? Мог. И теперь лежал бы там, рядом с убитым парнишкой, а тебя вез бы кто-нибудь другой. Вот так могла распорядиться сеть жизни.

Оба порадовались, что к ним сеть жизни пока милостива.

Ксандре, отвыкшей от лапландских картин и примет, вся окружающая земля казалась не обитаемой человеком. Но Колян часто замечал то закоптелый конус куваксы среди таких же темных валунов, то дым костра, едва отличимый от озерного тумана, то живую тень среди множества неподвижных. Иногда он поворачивал свою упряжку на эти признаки человеческого обитания, иногда, наоборот, направлял ее прочь от них.

Заметив эти непонятные для нее маневры, Ксандра спросила, для чего они. Колян объяснил:

— Время такое. Всяк человек бродит по нашей земле: и честный оленевод-рыбак, и бесчестный вор-бродяга, и непойманный царский слуга-белогвардеец, и бежавший от новой власти солдат-дезертир. Теперь жить надо осторожно. — И, чтобы не пугать Ксандру, не договаривал: особенно если везешь такую золотую девушку.

Он постоянно держал на виду свое ружье, временами брал его в руки.

Пока опасных, подозрительных встреч не было, встречались только местные, мирные жители, промышлявшие рыбу либо перебиравшиеся на новое «отзывчивое» — прибыльное — место. При этих встречах обязательно затевался придирчивый спрос:

— Кого везешь? Куда? Откуда?

После горьких бед и обид, пережитых от интервентов и белогвардейцев, местные люди относились подозрительно ко всем пришлым. Зная это, Колян немедленно сообщал, что везет учительницу, дочь доктора Глаза-Посуда. И хмурые, подозрительные лица сразу светлели, добрели. Люди тесно обступали Ксандру. Одни спрашивали про отца: «Как жив-здоров? Приедет ли в Лапландию?» Другие зазывали в гости. Иные тут же подносили угощение: рыбу, ягоды, грибы. Ксандра была сыта: ведь рыбой полны все озера и реки, а грибов и ягод столько, что нельзя шагнуть, чтобы не наступить на них, но отказываться совсем значило непростимо обидеть, и Ксандра брала помаленьку от каждого. Почти всю дорогу ехали на готовом. Неведомо, сколько раз говорила она спасибо своему отцу за то, что оставил по себе на всю Лапландию добрую славу.

При переходе через дикие Ловозерские горы их заметил опасный человек. Сначала он хотел только попросить спичек, но, разглядев как следует все, захотел большего — устранить проводника, затем овладеть оленями, санками, продуктами, увезти девушку.

Он шел незаметно по следу, прячась за деревья, камни, кусты. Спичек попросил у рыбаков, неводивших в горном озерке. Ему дали три штуки. Он видел, что эти рыбаки, такие скупые на спички, дали проезжим большую рыбину, и, оголодалый, жадно подумал: «Скоро будет моя». Дело решил выполнить, не откладывая, наступающей ночью.

Ночевать остановились на берегу озера Куйвы. Небольшое, видимое все с одного места одним взглядом, оно славилось не меньше, чем такие неоглядные богатыри, как Ловозеро, Умбозеро, Имандра. Рассказывали, что в нем берут самые богатые уловы сига и кумжи. Что на его диких каменно-лесистых берегах запросто, ничуть не остерегаясь, разгуливают медведи. Что над ним в окаменелом виде стоят два коварных разбойника — Куйва и Павра.

Эти разбойники, а с ними целая ватага таких же, пришли из Швеции отнимать у лопарей пушнину и жемчуг. Куйва был предводителем ватаги, Павра — поваром. Пробрались разбойники и на это, тогда безымянное, озеро. А тут жил могучий лопарский колдун. Когда Павра развел первый костер и начал готовить первый обед, колдун обратил его в камень. А когда Куйва начал спускаться по обрыву к Павре, колдун и его обратил в камень. Ватага, увидев это, разбежалась.

Колян остановился так, что оба разбойника, освещенные вечерней зарей, были хорошо видны. Один уже много-много лет окаменело стоял над окаменелым котлом. Другой огромной черной каменной глыбой в виде человека был впаян в отвесный берег озера.

— Так и надо им, разбойникам! — торжествовал Колян. — Наши колдуны много их обратили в камень. Не ходи, не грабь!

Но боялся и окаменелых и, по народному обычаю, за ужином принес им жертву — плеснул в озеро каждому по ложке ухи.

Колян, ужиная, продолжал ворчать на Куйву с Парвой, знать, недовольных его жертвой и сильно разволновавших озеро и береговой лес. Ксандра думала: как интересно отразились и переплелись в лопарских легендах природные особенности валунно-каменного края с историей народа, с его борьбой против иноземных захватчиков.

Черная Кисточка, тоже ужинавшая сырым налимом, вдруг оставила его и громко залаяла. Не подготовленные к этому, Колян и Ксандра тревожно вскочили. В круг, освещенный костром, шагнул незнакомый человек и сказал:

— Добрый вечер, молодые люди!

Это был охотник, одетый по-лопарски, но явно не лопарского, а городского облика.

— Разрешите перебыть ночь у вашего костерка! Разводить свой, отдельный, мне жалко спичку, — продолжал он чуть картаво, подделываясь под лопаря. Заметив, что Ксандра кинула на него удивленный взгляд, он повторил: — Да, жалко. Здесь, в этом забытом богом краю, самое дорогое — спички, соль и табак.

— Жаль спичку, можете взять у нас уголек, — сказала Ксандра.

Вы, значит, против моего соседства?

— Если дело только в спичке, можете взять уголек, — повторила Ксандра.

— И в спичке и… Я давно не бывал в компании с такой прелестной девушкой. — Охотник сел к огню и, словно хозяин его, начал приглашать Ксандру: — Садитесь, барышня! Пожалейте свои ноги. — Затем обратился к Коляну: — И ты садись! Чего хмуришься? Я не вор, не бандит, я — честный, усталый путник. Вот отведу душу чайком — и на боковую. Чаек-то весь или остался и на мою долю?

Ксандра шевельнула чайник. В нем плеснулась вода.

— О! — обрадовался охотник. — Можно налить?

— Можно, — разрешила Ксандра.

Охотник снял тощий заплечный мешок, достал из него горсть ржаных сухарей, положил их в эмалированную кружку, залил кипятком и, не ожидая, когда разбухнут, начал выхватывать из кипятка руками. Ел и ворчал:

— Поджился я сильно, не осталось ни чаинки, ни солинки. Одни сухари. Ложку обронил где-то.

Ксандра сполоснула свою в озере и подала путнику, придвинула пакет с сахаром.

— Куда, барышня, едете? Откуда? — выспрашивал охотник.

Она отвечала с полной откровенностью. Она не видела в нем ничего подозрительного, путник как путник. Но Колян хмурился и упрямо стоял с ружьем в руках.

— А вы здесь по каким делам? — спросила Ксандра.

— Изыскатель.

— Что ищете?

— Все, что придется. Золотишко, серебришко, углишко. Не брезгую самоцветами. Словом, перебираю все камешки.

Тут у Ксандры появилось подозрение, что ночной гость только выдает себя за геолога, а на самом деле кто-то совсем иной. У геолога, представлялось ей, должен быть молоток и мешок не такой легкий и пустой, а увесистый, набитый камнями.

— Вы — один? — Она решила выведать побольше.

— В Мурманске есть база. Но я увлекся и оторвался.

— Как называется ваша экспедиция?

На это изыскатель сказал:

— Давайте, барышня, поговорим завтра утром. Я устал, хочу зверски спать.

— Извините за назойливость! — попросила Ксандра.

— Не вижу никакой вины, — успокоил ее гость. — Завтра я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Рад бы и сегодня, но, поверьте, устал, как гончая собака. Где же притулиться мне? Вы как ночуете — без крыши, под небесным одеялом или сооружаете что-нибудь?

Обычно Колли и Ксандра на ночь огораживали костер куваксой. Но пускать в нее чужого человека, к тому же подозрительного, Ксандра не хотела и медлила с ответом.

— Скажите, как, где будете располагаться? — настаивал гость. — Я не хочу мешать вам.

— Не хочешь, тогда иди вон туда. — И Колян резко махнул рукой в темноту.

— Почему нельзя здесь, у костра? Места много, хватит всем.

— Ложись, ложись! Берег велик, мы найдем себе место, — отрезал Колян и начал разжигать неподалеку другой костер.

— Барышня, неладно ведь получилось, — сказал прохожий, приподнимаясь на локте. — Вышло, что гость выдворил хозяев из дома. В дороге наш дом — костер. Я заграбастал ваш костер. Пожалуй, верно, надо уйти.

Но Колян уже развел другой огонь, распялил над ним куваксу и велел Ксандре устраиваться в ней. Сам решил ночевать в санках. В хорошую погоду он любил спать под открытым небом.

Ксандра затихла в куваксе. Гость все не мог улечься и ворчал:

— Нехорошо, неладно получилось.

А уходить определенно не хотел.

При свете своего костра Колян чинил надорванную местами сбрую. Привязанные к санкам, олени щипали около воды не тронутую осенним увяданием сочную траву. Черная Кисточка настороженно поглядывала на гостя и начинала ворчать, когда он ворочался. Тогда Колян тоже взглядывал на него.

Шла борьба: Колян был уверен, что гость — злой человек, и решил не спать всю ночь. А гость решил выждать, когда, обессилев, Колян уснет. Он не знал, что сделает — это, как удастся, — но задумал многое: сонного Коляна бросить в озеро, забрать продукты, угнать оленей, увезти девушку.

У Коляна и у гостя неодолимо закрывались глаза. Гость начал думать, не лучше ли ему повести дело по-другому: не выжидая, когда заснет, прикончить проводника выстрелом. Но проводник тоже с оружием и стреляет, наверно, как все лапландцы, без промаха.

И снова вдруг залаяла Черная Кисточка. Затем послышался голос:

— Эй, Колян, убери собаку! Это мы.

Пришли два рыбака из тех, что подарили Коляну минувшим днем большую рыбину. Увидев гостя, один из них сказал грозно:

— Ты зачем здесь?! Нет тебе другого места?!

А гость уже надевал заплечный мешок и ушел, так и не надев толком.

— Кто? — спросил про него Колян.

Рассказали, что этот человек никому не ведом. На людях появляется редко и старается поскорей уйти. Где живет, что делает — никто не знает. А делает, похоже, дурное: как появился он в этих местах, у народа начали пропадать оленята, рыба с вешал, сухари из промысловых избушек.

— Пойдем догоним его, отправим в город, — начал звать рыбаков Колян.

Но они сказали, что им некогда, у них стоит в озере невод.

— Зачем бежали ко мне?

— Опасный человек. Мог обидеть и тебя и русю.

— Надо сказать про него Совету.

— Уже сказано. Скоро будут ловить.

На рассвете рыбаки ушли обратно к своему озеру, а Колян и Ксандра уехали дальше.

6

Наконец впереди засверкали Веселые озера. Было самое маловодное время, когда вся снеговая вода ушла, а проливные осенние дожди не начались, и озера, обмелев, разделились на множество мелких и мельчайших. Издали семья Веселых озер походила на разбитую в брызги бутылку. Только бутылка от удара в камень разлетается на столь разные осколки, сколь причудливы были озера.

Колян сдернул с головы шапку, надел на один конец хорея, за другой схватился руками, поднял хорей стоймя и крикнул во всю мочь:

— Э-го-гей! Здравствуй, мой дом!

В горах, в лесу многократно отозвалось ему эхо.

Ксандра размотала свой длинный зеленый шарф и долго несла его в руках. Шарф трепетал, струился наподобие флага, порывался улететь с настойчиво влекущим его горным ветром.

В поселок Веселоозерье приехали около полудня. Встречать приезжих собралось все население, правда, их было меньше десятка человек: большинство еще не вернулось с далеких рек и озер, где занималось осенним ловом рыбы.

— Ну, с чего начнем? — спросила Ксандра Коляна.

— Пойдем пить чай, — сказал Максим.

Ксандра начала отнекиваться: не хочет и некогда, сперва надо выгрузить багаж, но старик взял ее за рукава и не отпускал.

— Пойдем, пойдем! Чай-то другую неделю кипит, чайник устал варить его. Багаж подождет в санках, ему лежать везде одинаково. Приехал гость — нельзя без чая.

— Какая уж я гостья… — сказала Ксандра. — Теперь я — твоя соседка.

— Сегодня еще гостья, — возразил старик.

Ксандра сдалась. Максим усадил ее рядом с собой, взял кончик косы, поднес к своей бороде, такой же голубовато-белой, и порадовался:

— Совсем одинаковая шерсть. Я — твой отец, ты — моя дочь. Кто скажет иначе? Никто.

Чай, верно, был застарелый, невкусный. Ксандра пила только в угоду Максиму. А сам старик и Колян пили с удивительным для нее аппетитом.

За чаем обговаривали, где жить Ксандре и где учить ребятишек. Колян предлагал свою пустующую тупу, Максим звал девушку в свою. По его словам, в поселке были и другие подходящие помещения. После чая пошли глядеть их.

На первое время, до школьных занятий, Ксандра решила поселиться в тупе Коляна, устроенной лучше других и, кроме того, милой тем, что жила в ней с отцом и матерью в первый приезд. Если наберется много учеников, тут можно сделать школу, а самой перебраться куда-нибудь; потом будет видней, что делать.

— Ты, Колянчик, помнишь, что говорил в Мурманске? — спросила Ксандра.

— Много чего говорил. Однако, забыл половину.

— Говорил, что ты да я все сделаем?

— Говорил, говорил. И сделаем, сделаем. Что надо?

— Сперва оставь меня! Но далеко не уходи, постой за дверью.

Колян вышел. Ксандра внесла один из чемоданов, не долгое время побыла в тупе одна, потом тоже вышла. В первый момент Колян подумал, что перед ним другая девушка — подтирушка, приглашенная для черной работы и незаметно пришедшая в тупу. Но это была Ксандра, переодевшаяся в старенький халат и спрятавшая свои роскошные косы под бесцветный полинялый платок.

— Зачем оделась так? — спросил он.

— Мыть тупу.

— Мыть? Снова мыть? Давно ли мыла.

— Четыре года назад.

— В ней никто не жил.

— Ошибаешься, Колянчик. Жили и живут.

— Кто?

— Потяни-ка носом! — Ксандра фыркнула: — Брр… невозможно разит мышами. А погляди-ка по углам! Тенета, пауки, дохлые мухи. Мыть, все мыть! — Ксандра распахнула дверь и окна. — Пусть проветривается, а мы пока…

Она задумалась: как быть с багажом? Сложить в тупу Максима. Он пропахнет печным и махорочным дымом. Лучше оставить в санках. И попросила Коляна укрыть багаж чем-нибудь понадежней — от собак. Он укрыл его парусиной, которую берег для новой куваксы.

— Теперь, Колянчик, больше дров и воды!

Он вязанками волочил дрова и бросал в печь, таскал и грел воду. Ксандра мыла потолок, стены, пол и покрикивала:

— Сторонись! Оболью. Мазану.

— Я могу стесать все черное топором, — вызвался Колян.

— Ни-ни, ни в коем случае! — отвергла Ксандра. Она почему-то даже испугалась этого: — Не смей касаться!

— Я хочу сделать тебе легко.

— Мне не нужно легко, мне нужно черно.

— А помнишь, как старалась над ним? — Колян показал пальцем на светлое пятно, выскобленное некогда Ксандрой.

— И хорошо, что тогда не выскоблила всего. Черное-то как пригодится еще.

— Зачем пригодится? — недоумевал Колян. — Скажи!

— Потом.

— Почему не сейчас?

— В отместку тебе. Теперь ты вспомни, сколько потомкал мне. А когда тебе потомкают — не нравится?! Хитер бобер. — Ксандра, благодушно посмеиваясь, интриговала дальше: — Вот гадай. Не все получать с ложечки, готовенькое.

— Ладно, буду ждать, — покорно твердил Колян.

— Ждать не хитро. Ты догадайся!

— Некогда, сама говоришь: таскай дрова, таскай воду.

— Да, да, это в первую очередь.

Работали азартно, во всю мочь. Коляну было удивительно, какой сильной и ловкой стала Ксандра: если он, замешкавшись с дровами, опаздывал принести воду, она бежала сама к ручью и несла сразу два ведра. Несла в гору и еще находила силу болтать, смеяться, Колян был явно слабей ее.

Домывая тупу, она спросила Коляна:

— У тебя есть свободные, ненужные санки?

— Как не быть. Есть много.

— Дай мне.

— Зачем?

— Я сделаю из них кровать.

Матрац, подушки, одеяло Ксандра привезла из дома, а кровать не взяла — решила заменить легкими санками.

— Пойдем к Максиму выбирать! — позвал Колян.

Саночное хозяйство у них было общее. Пошли. Возле тупы Максима стояло несколько санок, от молодых, еще белых, до совсем древних, уже седых, годных только в огонь. Выбрали негодные для езды, но еще целые. Колян немножко укоротил их, Максим укрепил расшатанное, затем поставили на место. Ксандра опробовала всяко: и пошатала, и полежала, и посидела. Санки стояли твердо, не скрипели. Довольная, она сказала:

— Если бы я умела, написала бы стихи — гимн старым лапландским санкам. Сколько они бегали, видели всего. Мне и во сне не пережить этого.

Санки, верно, были знаменитые: на них Колян ездил первые месяцы революции, годы гражданской войны; перевозя подпольщиков и партизан, искрестил всю Лапландию. А Максим несколько раз ставил под санки новые полозья взамен истертых.

«Теперь помчат меня в страну грез», — подумала Ксандра.

К сумеркам она убрала всю тупу, занавесила окна, перенесла багаж, достала посуду, белые сухари, конфеты, всякое другое городское угощение, накрыла стол и пошла к Максиму.

— Прошу ко мне на новоселье!

Праздновали втроем: Колян, Максим, Ксандра. Праздновали без вина, но и так всем было хорошо. Печка, перестроенная еще отцом Ксандры, совсем не дымила. Тупа освещалась, как церковь, свечами. Чай был особо ароматный, цветочный.

Колян взял гусли и сказал Ксандре:

— Я хочу отдать тебе долг.

— Какой?

— Вот слушай. Это я сложил для тебя, — и спел:

На воде разыгралася рыба.

На нее загляделся олень.

Хорошо мне на Волгу уйти бы,

Как уходит туда ясный день.

Но не знаю далекой дороги

И не знаю, ждут ли меня.

И страшат падуны и пороги,

Что, конечно, на Волге гремят.

— Тебя звали. Сам не поехал, — напомнила Ксандра.

— Когда звали — не поехал, разлучились — захотел. И часто пел эту песню. Тосковал сильно.

— Напрасно, надо было ехать.

— Боялся.

— Чего? На Волге нет ни одного порожка.

Затем Колян спел про поток, из которого только что брал воду и который одни называли рекой, другие — ручьем.

С камешка на камешек

Бежит, спешит река,

Бурлива, говорлива,

Певуча и легка.

Вода ручейная,

Вода ничейная.

Вода летучая,

Родилась в тучах я.

Вода оленная,

Мне поколенная,

Зачем торопишься,

Все к морю просишься?

Оно далекое,

Оно морозное.

Беги-ка лучше

В Веселоозеро!

Потом играла на гуслях Ксандра, играла молча, без слов. Максим глядел на молодежь мокрыми, слезящимися глазами и радовался: «Вот и у меня есть дети. Буду любить их как родных».

Уходя, он сказал Ксандре, чтобы крепче закрывала дверь. Разбежавшиеся белогвардейцы делают по ночам налеты, отбирают продукты, оружие, одежу, обувь… И тут же устроил надежный запор из толстой палки и крепкого сыромятного ремня.

Колян с Максимом, один по молодой расторопности, другой по старческой бессоннице, встали чуть свет. А Ксандра встала еще раньше, уже топила печь, таскала воду и снова что-то мыла. Колян побежал узнать. Она чистила и мыла котлы, чайники, ведра.

— Это я сам, сам, — зашумел Колян. — Ты брось!

— Когда — сам, годов через пять? — спросила Ксандра.

— Вот сейчас.

— Не верю. Котлы-то как оставили тогда, так и стоят. За четыре года у тебя не нашлось дня почистить. Ты ведь такой занятой, до котлов ли тебе! — Ксандра, как ни старалась смягчить свои слова сочувственным тоном, улыбками, не могла скрыть раздражения, кипевшего в ней.

Колян уловил его и сказал:

— Ксандра, говори прямо. Не будем обманывать друг друга.

— Что тут говорить… Помогай, это лучше всякого разговора. Грязь-то ведь не моя.

У Коляна напрашивалось, уже висело на кончике языка задиристое: «А ты не трогай, не чисти нашу грязь! Мы не просили тебя, сама взялась». Но он сердито смял, проглотил негодные слова. Надо чистить, надо мыть всю Лапландию. И не сердиться на Ксандру, а говорить спасибо ей.

В первый раз она приезжала к отцу — это было понятно. А что привело ее вторично? Ни большого заработка, никакой другой корысти не сулила ей работа в школе. Нет, не ради этого она, такая красивая, поселилась в тупе, возится с чужими грязными котлами.

Тут было что-то непонятное, сказочное.

Около Ксандры стояло несколько женщин-раностаек. Они удивленно глядели на нее и переговаривались, не то с похвалой, не то с осуждением:

— Вот это чистотка.

— Где нам до нее!

— Все — кипятком.

— И с мылом, с мылом.

— Шли бы вы домой да тоже помыли там, — сказал женщинам Колян.

Они отозвались:

— Вот поучимся и пойдем.

И действительно, было чему поучиться. Ксандра вытащила всю посуду из тупы на волю, сначала терла ее мокрым песком, затем, сполоснув, терла каким-то белым порошком, который привезла из дома, дальше, снова сполоснув, намыливала, обмывала, намыливала вторично, а кое-что до трех раз, и обмывать окончательно, набело тащила в ручей. Потом сообразила, что из ручья берут воду на чай, на обед, и начала таскать все на озеро. Вымытое расставляла по валунам, чтобы прожарилось на солнце. Колян подтаскивал дрова, топил печь, грел воду, подавал Ксандре песок, мыло, тряпки — носился, как олень, осаждаемый комарами. На посуду ушло полдня.

После обеда Ксандра завела стирку. В поисках самой чистой воды и удобных подходов к ней она перепробовала несколько озерков из семьи Веселых. Потом сушила и гладила выстиранное. На четвертый день мылась сама. Это, простое дело на Волге, здесь растянулось в очень длинное и огорчительное. Мылась в тупе из маленького тазика, который сунула в багаж Катерина Павловна против воли Ксандры и в который можно было ступить только одной ногой, для второй уже не было места.

После мытья еще стирала и ходила с выстиранным на озера. К ней зашел Колян. Он жил в другой тупе, у Максима; у него были свои дела, но большую часть времени проводил около Ксандры — когда помогал, когда мешал.

— У-уф-ф! — Ксандра, усталая, но счастливая, села на скамейку, сделанную некогда отцом, еще раз оглядела тупу. — Кажется, убралась. Больше не будет такой грязи, не допущу.

Бедная, бедная! Она совсем не догадывалась, что проделанная уборка — только начало огромной, долгой, которая ляжет на ее плечи.

— Знаешь, что говорят про тебя в поселке? — спросил Колян.

— Откуда знать, кроме тебя да Максима, ни с кем еще не перемолвилась. Сам видел, что делала.

— Слушай!..

То откровенно, то скрытно женщины из поселка все эти дни внимательно следили за Ксандрой и судачили:

— Моет и моет. Вот чистотка. Не видано, не слыхано было такой. Она и воду моет. Да еще с мылом.

— Врешь?

— Сама видела.

— Да, да. Вымыла ручей, теперь взялась полоскать озеро. Моет все подряд. Говорит: «Управлюсь с озерами — поеду к морю. Его тоже запустили до невозможности, надо промыть». Знать, немножко больная, безумная: разве перемоешь всю воду, вон ее сколько.

Ксандре понравилось:

— Хорошо говорят. Ты, Колянчик, не спорь с ними, ничего не втолковывай. Пусть говорят что вздумается. Я хочу знать настоящую, неиспорченную правду. — Затем позвала: — Пройдемся по поселку; мне пора и людей поглядеть и самой показаться.

Шли, не пропуская ни одной тупы, где были жители. Ксандра спрашивала, сколько их, какого возраста, грамотны ли.

— Зачем спрашиваешь? — в свою очередь, вместо ответа, спрашивали ее.

— Я приехала учить вас грамоте. Согласны, будете ходить в школу?

Старые и пожилые отказывались:

— Нам скоро умирать. А земля принимает всех одинаково.

Но по тону и выражению лиц было видно, что некоторые отказываются не всерьёз, а так, как в гостях от угощения; чтобы сильней уговаривали.

Молодежь и не отказывалась:

— Надо бы поучиться, надо… — И не торопилась соглашаться: — А кто будет пасти оленей, промышлять зверя, рыбу?

Ребятишек отпускали охотно. Постройка железной дороги, гражданская война, партизанщина и вызванные этим разлуки и нужда в переписке показали, что грамота — не пустая затея от безделья, а большое облегчение жизни. Сколько раз бывало: получат письмо от красноармейца и везут читать за сто верст на железную дорогу.

Но все гораздо больше интересовались не ученьем, а леченьем.

— Умеешь? Можешь? — донимали Ксандру. — Отец-то хорошо лечил. — И, не ожидая, что скажет она, обнажали язвы, открывали рты, подносили больных младенцев.

Ксандре было не внове видеть лопарскую жизнь, и все равно она поразила ее убожеством, своей упрямой неизменностью. Тупы, как прежде, черны, дымны, люди немыты, нечесаны, в рваной, грязной одежде. Сидят, спят на полу. Тут живут и собаки, лижут ребятишек.

В одной из туп младенец, едва умевший ходить, был привязан веревкой к стене.

— Это зачем? — спросила Ксандра возмущенно.

— Чтобы не глядеть за ним, — ответила мать, шившая какую-то меховую одежину. — На него глядеть и на работу глядеть сразу не могу.

— Человека, ребенка, нехорошо привязывать.

— А в огонь попадет — хорошо? — возразила мать. — Длинно привязан, довольно ему.

Но глупый младенец настойчиво рвался к огню, пылающему в камельке.

— Надо по-другому, по-человечески, — бормотала Ксандра озадаченно. — Сидеть с ним.

— Сиди!

— Мне некогда, у меня целый поселок больных, неграмотных, немытых.

— И мне некогда.

— Надо по-другому делать печки — огонь прятать подальше.

— Ничего, вырастет. И нас привязывали, а вот выросли, — сказала мать успокоительно, даже гордясь, что осталась жива, несмотря на все неудобства. — Мы такие: маленькие, а жиловатые.

Ксандра погладила младенца по грязным волосенкам, почмокала ему, рассмешила, а больше пока ничего не могла сделать для него. Она обошла весь поселок, осмотрела всех, кто жаловался; одним пообещала помочь, другим велела ехать в больницу.

Все знали, что она дочь доктора Лугова, и многие напоминали с упреком:

— Отец-то никуда не посылал, всех лечил сам, дома.

Она объясняла, что отец — доктор, а она — только фельдшер, гораздо ниже доктора, всех лечить не умеет. И лекарств у нее мало.

— Дочь хуже отца — плохо, совсем не годится, — особенно горячо выговаривала одна туберкулезная старуха. — Дочь, сын должны быть лучше отца-матери. Надо идти вперед, к уму, а не обратно.

— Верно, бабушка, верно, — соглашалась Ксандра. — Скажи, говори вашим людям, чтобы строили хорошие дома и печки, без дыма, светлые.

— Наши люди не умеют.

— Позовите мастеров.

— Мастерам платить надо, водкой поить их надо. А водку мы сами любим. — Старуха закашлялась и едва договорила: — Дюже шибко любим.

7

Как пожалела Ксандра, что поторопилась и приехала в Лапландию только с фельдшерским образованием. Здесь нужны доктора, и, пожалуй, даже больше, чем учителя. Неграмотные могут подождать, а больные не могут, умирают. От последней тупы она повернула к дому и весь довольно большой путь — поселок был сильно разбросан — шла словно немая, что-то мыча про себя невнятно, хмурясь, жмурясь, нервно шевеля пальцами. Так, немо, она разговаривала сама с собой. Как быть дальше? Самое простое — перебраться в другое место и там скрыть, что имеет фельдшерское образование. А что она скажет родителям? Как, кем будет считать себя: трусихой, лгуньей, дезертиром или приличным человеком? Нет, бежать — не самое простое. Если родители и чужие люди простят ей слабость, трусость, ложь, то она сама не простит, на всю жизнь останется с сознанием своей преступности.

«С кем бы посоветоваться? С Коляном, с Максимом? И без спроса ясно, что они скажут: «Останься». Остаться и лечить, делать вид, что умею, помогаю? Это хуже, преступней, стыдней бегства. С кем же посоветоваться? Родители, Крушенец далеко. А решать надо немедленно. Да, немедленно, и самой, одной. Теперь я сама себе и наставник, и помощник, и нянька, и колыбель. Возиться со мной некому. Расти, меняться, умнеть — все надо самой».

Ксандра решила остаться, работать, пока есть силы, пока не выгонят, а недостаток лекарств, знания и умения возмещать неусыпным вниманием и уходом. Она знала от отца, что хороший уход — одно из самых целительных лекарств.

Взяв, что надо, из аптечки, которую привезла из родного дома, она снова пошла к больным; кому дала порошков, кому капель, кому сделала перевязку. И всем строго наказала, чтобы сами, без нее, не лечились. Отец рассказывал, что глупые и нетерпеливые больные сами увеличивают дозу; они думают: больше приму — скорей поправлюсь, одним разом убью всю болезнь. И случалось, убивали лекарством себя.

Расстроенный молчанием и озабоченностью Ксандры, Колян неотступно ходил за ней, готовый бежать, ехать, вообще делать все, что попросит. Он знал, что просить обязательно будет. И угадал: Ксандра, выйдя от последнего больного, сказала:

— Колян, построй баню!

— Баню… Зачем? — Он опешил, поглупел от неожиданности.

— Забыл что делают в бане? Когда был последний раз?

Он промолчал, отвечать было стыдно.

— Баню, чтобы мыться и мыть. Всем, всех.

— Мыть, еще мыть… — Ему подумалось, что женщины правы — Ксандра больна этим.

— Без бани, без чистоты никогда не добьешься полного здоровья.

— Помню баню. Хорошо, легко. Тебе какую, как в Хибинах?

— Не надо, велика. С твою тупу, можно даже поменьше.

— Скоро надо?

— Сейчас.

Они шли по узенькой, для одного человека, тропочке, вилявшей среди бесчисленных валунов.

Ксандра кивала на тупы и мечтала:

— Мне бы такую, хоть самую-самую маленькую. Натаскали бы в камелек валунчиков, накалили их, потом взданули водой — и… — Она изобразила звуком, как зашипел бы пар: — Пшшис!..

Ей вспомнилась деревенская баня с открытой каменкой, по-черному, какая была у бабушки в селе, и представилась из лапландского далека настоящим раем.

Туп пустовало уж немного — народ возвращался с рыбных промыслов в поселок, — и в тех лежали хозяйские пожитки. Выносить их, делать из тупы баню, даже на один раз, без согласия хозяев не годилось.

— А тебе обязательно нужна тупа? — вдруг осенило Коляна. — Может, сойдет вежа?

Это было огромным шагом к решению задачи. Ксандра согласилась на вежу, а пораздумав, нашла еще более простой выход — устроить баню в куваксе. Легкую, переносную. Колян пожертвовал на это дело старую, но еще вполне годную парусиновую покрышку. Она никогда не стиралась, не мылась, кроме как дождями, была сильно пропылена, закопчена. Ксандра распорола ее по швам на небольшие посильные полотнища и снова принялась стирать парусину, мыть, полоскать ею Веселые озера.

Сказочка, что Ксандра моет воду, выпорхнула с первым же путником из Веселоозерья на просторы Лапландии и присоединилась к той, какую сказывали про Русю. Вообще вокруг Руси-Ксандры началось оживление. Стали рассказывать, что лопарь — уже называли по имени, Колян, — уговорил ее вернуться к нему. В дороге они остановились ночевать возле Куйвозера. Остановились по неосторожности так, что окаменелый разбойник Куйва увидел Русю. Она шибко сильно поглянулась ему. Он собрал все свои силы, обернулся из камня в человека и под видом охотника пришел к костру, который зажег Колян. Руся поглянулась ему еще больше. Он решил увести, похитить ее, а Коляна убить. Но тут подошли на огонек рыбаки, и Куйва убрался прочь. А задуманного не оставил, ходит-бродит, ищет Русю.

Один проезжий рыбак, попросившийся ночевать, рассказал это Максиму. Старик тут же пошел проведать Ксандру. Она уже закрылась на ночь, но, услышав возле двери шаги, распахнула ее и спросила:

— Кто тут?

— Я.

— Входи, входи. Ну, что скажешь?

— Ругаться пришел. — И Максим сделал внушение, что нельзя жить так беззаботно, открывать дверь на первый стук всем и каждому. — Я сказал все, до свиданья! Закрывайся крепче!

Когда она закрылась, он подергал дверь снаружи, надежно ли заперта. И потом начал проведывать каждый вечер, подойдет, скажет: «Это я», подергает дверь и уйдет.

Колян и Ксандра строили баню. Он приносил из леса отборные пряменькие лесинки, начисто снимал с них кору, обрубал сучья. Она, сидя на крылечке тупы, сшивала парусиновую крышу для куваксы и напоминала Коляну, чтобы жердинки делал гладкими, как стекло, и, не доверяя ему, сама пробовала каждую рукой. Поставили куваксу, посредине сложили из валунов невысокую, но широкую, устойчивую печку, вмазали в нее котел, натаскали полон воды и развели под ним огонь.

Когда вода в котле забурлила и поседела, как в водопаде, Ксандра плеснула немножко на горячие валуны. Вода мигом обратилась в пар. Ксандра плеснула больше, затем еще больше, наконец, целый ковш. В куваксе так зашипело, из нее вырвался такой дикий пар, будто в нее загнали горячий паровоз.

— Ну как? — спросила Ксандра Коляна.

— Хорошо.

— У тебя всегда все хорошо. Говори серьезно!

— Я серьезно. Все хорошо.

— Тогда мойся, пробуй! Да осторожно, не ошпарься.

Колян мылся. Неподалеку от бани толпился народ и разговаривал о ней, как о непонятном чуде. Никто из собравшихся не бывал ни в какой бане, мылись в тупах из корыта, а чаще только обливались, без мыла, без мочалки. Баня, запрятанная в куваксу, время от времени сердито шипящая и выбрасывающая в дымовую дыру клубы жаркого пара, была интригующей и пугающей загадкой.

В моменты затишья Ксандра спрашивала:

— Колян, ты жив, не сварился?

— Жи-ив.

— Почему не слышно тебя?

— Отдыхаю.

— Когда вздаешь, отходи подальше от каменки! — советовала Ксандра. — И поливай не сильно. Не то ошпарит.

— Знаю, научился.

Неопытных в мытье обливанцев эти переговоры так сильно настроили против бани, что после Коляна не нашлось храбреца залезать в нее. Отказался даже самый смелый охотник Веселых озер — Оська, муж Моти. Пришлось Коляну зазывать:

— Ну, кто со мной?!

В толпе начались переглядки, подталкиванье локтями. Наконец Оська решился. Для примера ему Колян снова вымылся, потом вымылся для примера второму, и так четыре раза. Тем временем стемнело, и мытье остановили до утра.

На следующий день Оська превознес баню, что называется, до небес; дошло даже до спора, кому идти раньше. Скоро все взрослые мужчины перемылись. У парнишек были вши, и Ксандра велела родителям остричь их перед баней. Опять начались переглядки, отговорки: боюсь, не хочу, не умею, нет ножниц. Переходя из тупы в тупу, Ксандра уговаривала:

— Нестриженых нельзя пускать в баню. Они так завшивеют ее, что потом не войдешь. Нестриженых я не могу принять в школу. Всех мальчишек-школьников во всем мире стригут наголо.

Одного уломала и остригла сама. Тогда и все другие согласились остричься, но только у нее. Оказалось, что тятьки и мамки стригут хуже, чем учительница, не гладко, а крупной лестницей, как баранов. Ксандра стригла, улещая ребятишек ласковыми словами: «Миленький, хорошенький, умненький, потерпи, не вертись», и в думах ругмя ругала себя: «Дура я, дурища! Сколько крови перепортила матери: свечи не возьму, таз не возьму, половину всего выброшу. А надо бы: клади, мамочка, больше, клади все, что есть на свете, — шнурки, мочалки, иголки, нитки, гвозди… Все, все. Как пригодилась бы машинка для стрижки! Мать заикалась про нее. Но с дураком, говорят, и сам бог не волен. Вот теперь щелкай ножницами». Рука с непривычки немела.

Остриженных мальчишек сразу, чтобы не убежали, безотказный Колян вел в баню и перемыл всех. Девчонок, полагала Ксандра, вымоют матери, но обнаружилось, что женщины-обливанки и сами моются и других моют плохо: мало трут мочалкой, экономят мыло. И Ксандра весь женский день провела в бане, показывая и на себе и на других, как надо мыться. Самых маленьких, которые жили еще в люльках, она вымыла без бани, по домам, и спеленала по-ученому, насколько было возможно, при скудости пеленок и тряпок.

Желающих учиться набралось восемь человек: пятеро школьного возраста, трое взрослых. Ксандра порадовалась: ее школа будет не последней. В Мурманске она слышала, что есть школы, где учеников еще меньше — пять, четыре, даже три. Она сразу разделила учеников на две группы: детскую, дневную, и взрослую, вечернюю.

— Завтра приходите, — объявила младшей.

Начали приходить за два часа до уроков — Ксандра едва успела прибраться и позавтракать. Говорить, что пришли до времени, было опасно: уйдут — снова не заманишь, и она принимала всех так, словно явились в самый раз. Пока собирались, расспрашивала, кого как зовут, сколько лет, какая семья, показывала книжки с картинками.

Собрались. Ни парт, никаких других школьных приспособлений не было — всего один столик да скамеечка для учительницы, — и Ксандра усадила ребятишек по-лопарски, на пол, затем сказала, чтобы каждый запомнил свое место и всегда садился на него. Говорить: «Тише, дети, тише! Начинаем урок», как бывало на Волге во время практики, не пришлось. Здесь ребятишки притихли сами.

Перед самым началом, когда Ксандра уже взяла со стола длинный пальцеобразный мелок, вдруг в тупу заглянул Колян и спросил:

— А мне можно учиться?

— Садись, — разрешила Ксандра.

Потом на черной, закоптелой стене тупы нарисовала мелком четвероногую рогатую фигуру и спросила:

— Кто это?

— Олень, — ответили ученики хором.

— А кто из вас нарисует оленя? — и протянула мелок.

Он выглядел таким соблазнительно красивым, таким сахарно-вкусным, что потянулись к нему все.

— Как хорошо, какие молодцы! — похвалила Ксандра, выдала всем по мелку и указала каждому место на стене.

Стен было четыре, все совершенно свободны — не висело на них ни одежды, ничего другого, под толстой, затверделой корой многолетней сажи все густо черны, как наружная сторона котлов.

— Нарисуйте по одному оленю.

Ребятишки углубились кто в дело, кто в раздумье. Одни немало рисовали на снегу хореем, яркими камешками на темных валунах, другие никогда не пробовали. Эти и мел взяли не для рисования, а только подержать в руках, понюхать, тайком лизнуть.

У Ксандры выдалась свободная минутка. Колян подошел к ней и шепнул:

— Ты для этого берегла черное?

— Для чего же больше?!

— Кто тебя знает. Ты вон какая…

— Какая?

— Хитрая.

— Голь на выдумки хитра. Здесь будешь хитрой.

— Погляди туда. — Колян покивал на окно. — Там еще пришли учиться.

Ксандра выглянула. За окном, возле тупы, тихо, чинно сидела пятерка собак. Все школьники были парнишки, уже пробовали охотиться, ездить на оленях, имели собак, которые всюду следовали за ними. Верные псы терпеливо ждали, когда хозяева выйдут к ним.

— Это мне невелика радость, — сказала Ксандра про собак. — Подумай, как завлечь девочек!

— Учить девочек родители считали ненужным баловством.

— Ладно, буду думать, — пообещал Колян.

С разным умением, с разным старанием и трудом, все ребятишки нарисовали оленя. Ксандра разрешила им сесть отдохнуть, а сама подписала свой рисунок печатными буквами и сказала про подпись:

— Это — тоже олень. Верхний олень нарисован, нижний написан. Идите напишите под своими рисунками, как у меня.

На взгляд ребятишкам показалось, что написать проще, чем нарисовать, но взялись за дело — и… некоторые так и не добились даже сходства со словом «олень». А устали от этого мелового оленя, как от целого непослушного стада живых.

В возне с меловыми оленями незаметно прошел весь первый урок. На перемену Ксандра отпустила ребятишек побегать. Они поиграли между собой, с собаками, а через десять минут вернулись на свои места. Собаки снова чинно, строго уселись возле тупы.

Весь второй урок считали пальцы на руках, пуговицы у своих рубашек, мелки, которые показывала Ксандра. После второго урока она отпустила ребятишек домой, а Коляна попросила остаться и сказала ему:

— Мне неудобно, стыдно: столько всяких забот взвалила на тебя. И снова приходится просить.

— Проси, Ксандра, проси. Спасибо, что просишь! Для тебя, для школы я рад делать.

— У тебя есть свои заботы. Я буду платить, нанимать тебя. В Мурманске мне дали денег.

Колян удивился:

— За что платить? За то, что я люблю свой поселок, свою школу, свой народ? Я ничего не возьму. Я люблю даром. Мне это хорошо. Проси, Ксандра, не обижай меня!

— Ладно, для школы можешь делать, — согласилась она. — Но для меня делаешь слишком много. Я не могу брать бесплатно мясо, рыбу.

— А я не могу брать с тебя деньги. Мясо, рыба мне ничего не стоят.

— Как — не стоят? Тратишь время, треплешь обувь, сети.

— И дарить нельзя?

— Дарить каждый день, как ты, нельзя. Больше не буду брать. Я могу купить, мне платят деньги.

— Ах, Ксандра, не надо покупать. Зачем? — сожалел Колян. — Мясо, рыба — стоит ли разговора?

— Стоит. Я хочу есть свое, заработанное. Оно слаще. Ты понимаешь это?

— Немножко понимаю.

— Подумай и пойми лучше!

— А куда девать, если убью большую птицу, поймаю большую рыбу? Бросать?

— Отдай соседям! Не все же мне. В поселке всегда есть голодные люди. Бей, лови меньше. Птицы и рыбы тоже хотят жить.

— У кого будешь покупать? — спросил Колян.

— У всех, кто будет продавать. Оська набивается сам. Могу у тебя.

— Нет, тебе не продам. Проси что-нибудь так.

Она попросила сделать каждому школьнику по небольшой черной доске для письма мелом и дала образец — крышку от картонной коробки, в которой привезла посуду.

Весело насвистывая, Колян вышел из школы, окинул взглядом поселок: где искать доски? Доски привозили издалека — в поселке даже пилы, делающей их, не было, — тупы крыли сучьями, мхом, дерном, крылечек, оконных наличников не делали.

Шел по поселку и прикладывал образец ко всем доскам, попадавшимся на глаза: к дверям туп и амбарчиков, к спинкам легковых санок. С каким бы наслаждением снял он дверь у колдуна! За примеркой этой двери Коляна заметил Оська и спросил, что делает он. Колян решил разыграть жадного Оську:

— Ищу самую хорошую дверь.

— Зачем?

— Снять.

— Сня-ять… Для чего?

Колян рассказал, какая объявилась в школе нужда.

— Снимай свою! — посоветовал Оська. — Никто другой не отдаст дверь.

— Моя не годится.

— А чья годятся?

— Лучше всех твоя.

— Я не отдам. — Оська начал быстро-быстро мотать головой, как птица трясогузка хвостом. — И не проси, не пробуй!

— Просить будет учительница.

— Все равно не отдам. Никому!

Но это была только запальчивость; на самом деле Оська знал, что учительнице, да еще на школьную надобность, нельзя отказать. Откажешь — осудит весь народ. Спасать дверь надо было не отказом, а заменой. Оська попросил Коляна повторить, что нужно учительнице. Небольшие, черные доски. Оська бешено перебрал в уме все черное, что было в поселке, и нашел лучше двери — засмоленную лодку.

— Можно, — согласился Колян. — Когда отдашь?

— Завтра. — Оська взял образец и ушел к озеру, где стояли лодки.

На другой день он позвал Коляна на охоту, завел на дальний берег озера, показал разбитую лодку:

— Вот. Дарю!

Лодка была молодая, разбитая кем-то сознательно и совсем недавно. Так разбить не могло тихое, обмелевшее озеро. Колян догадался, что Оська дарит ему чужую лодку, которую угнал и разбил минувшей ночью. Брать такой подарок было опасно: что будет, если узнает хозяин лодки, узнает Ксандра?! И Колян сказал:

— Нужна не лодка, а доски.

— Вот бери, делай что хочешь!

— Зачем — я? Дари сам прямо учительнице и получай спасибо. Я не хочу отнимать его у тебя.

— Но доски просил ты.

— Не для себя, а для школы. Хочешь — неси в школу, не хочешь — жги здесь.

Переглянулись, поняли друг друга и мирно расстались. Колян вернулся в поселок. Оська задержался, много раз стрелял, разводил костер, домой пришел только вечером и тем же часом принес в школу аккуратные, гладкие, черные доски. Ксандра вся сверкала от радости. Оське сказала много раз спасибо и дала ароматный заморский чай.

Колян молча, в душе, досадовал и на себя и на Оську: он сам, один пустоголовый тюлень, не предупредил, что доски еще могут понадобиться, а другой тюлень, Оська, не догадался об этом, оставил от лодки меньше и сжег больше, чем следовало.

Вскоре колдун объявил, что у него бесследно исчезла лодка, исчезла, когда ни мелкой водой, самоплавом, ни летним сухопутьем такую большую невозможно увезти. Мотя принесла эту новость домой. Оська выслушал и сказал уверенно:

— Огонь да вода не оставляют следа.

— Думаешь, сожгли?

— Определенно.

— Кто?

— Я.

— Зачем тебе?

— За того голубого песца, что колдун выманил у тебя. — Оська не мог забыть этого редкого песца.

— Ты за него получил жену, меня. Тебе кажется мало, плохо? — начала придираться Мотя.

— Не плохо. Но жена в голубом песце еще лучше.

Оба засмеялись довольные, что объяснились так мирно и приятно.

Родители учеников догадывались по доскам, как исчезла лодка, но распространяли не это, а выдумку, шутки ради над колдуном, что другой, более сильный колдун обратил ее в камень. И даже нашли валун, похожий на лодку. Колдун сердился, выходил из себя: он-то знал, что всесилие колдунов — сплошной обман, что лодка погибла, возможно, от кого-нибудь из этих насмешников. Но узнать от кого, не хватало колдовской силы.

8

Вслед за слоном «олень» пошли в науку слова: «Колян», «корень», «Ленин», «мама», «рама», «папа», «лапа», «луна», «тупа». Их тоже рисовали и писали и на стене и каждый на своей дощечке. Мелки и дощечки ученики получили в постоянное пользование и могли практиковаться дома. Кроме того, по примеру Ксандры, совершенствовались в рисовании и письме на стенках родительских туп и еще придумали свое — на закоптелых ведрах, чайниках, котлах написали: вода, ведро, чай, котел, уха…

Со взрослыми Ксандра занималась так же, как и с детьми, и если бы иметь попросторней тупу, можно бы соединить всех в один класс. Раздельное обучение вдвое увеличивало работу. Кроме того, Ксандра каждый день обходила больных, делала перевязки, разносила порошки, отсчитывала капли. Некоторые уже подвели ее: все данное в запас приняли сразу, и она выдавала только на один прием.

Свободные, беззаботные минуты выпадали редко. Ксандра старалась провести их одна, в тишине. Уходила к озерам, бродила по перешейкам между ними. Мелководье обнажило множество интересных камней. Бродила в лесу, где осень расцветила деревья, кустарники, травы неправдоподобно яркими красками, где моховики были усыпаны спелой брусникой и клюквой. Из кустов постоянно выпархивали куропатки. Следила, как тают в небесной дали и выси улетающие птицы. Она кричала им: «Путь-дорога! Путь-дорога!» Махала руками, шарфом, и казалось: если взмахнуть посильней, она тоже полетит.

Колян в такие минуты старался быть поблизости, но так, чтобы Ксандра не замечала его. Однажды он сунулся ей на глаза и увидел на ее лице такую досаду, что потерял всякую охоту к таким встречам. Хочет побыть одна. У него тоже бывает такое желание.

Недоступная, недотрога в одиночестве, Ксандра возвращалась в поселок веселая, приветливая, общительная.

Пришло время, когда совершенно необходим стал букварь. Ксандра несколько раз писала об этом в Мурманск. Оттуда отвечали: ждут, но пока нет. Писала матери, но ответа не было. Письма шли долго. Забота о букваре стала постоянной, не уходила из головы даже во сне, будила Ксандру. Заменить печатный букварь самодельным, нарисовать хотя бы один — надо истратить всю бумагу. И как читать его — поочередно, хором?

Сколько замечательных поговорок сложено про нужду: нужда научит горшки обжигать; нужда мудрее мудреца; нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет… А Ксандре она подсказала, как сделать букварь, который можно читать сразу всем классом, которым можно заменить любую книгу.

Ксандра освободила все свои картонные коробки, разрезала их на маленькие четырехугольники, в каждом нарисовала черным карандашом разные буквы; получилась груда букв, целая рассыпанная книга. Буквы разобрала по алфавиту, разложила в конверты с надписями: А, Б, В… и пригласила Коляна поиграть в «типографию».

Рассыпная азбука была так богата всякими возможностями: составляли слова, передвигали буквы из одного слова в другое, и «мама» обращалась в «раму», «папа» — в «лапу». Делили длинные слова на короткие, из «Веселоозерье» получилось: весло, озеро, село, лес, лось, вор, ров, зверь, зверье… Составляли загадки, поговорки. Не поленившись, можно было составить стихотворение, рассказ, целую книгу.

Играли весь вечер. Перед уходом Колян выстругал ножом длинную белую планочку и прибил к стене. Когда поутру собрались ученики, Ксандра устроила громкое чтение — она ставила на планочку буквы, а ребята читали хором: «Мама мыла раму», «Колян едет на олене»…

Передвижной букварь страшно понравился ребятишкам, всяк захотел иметь такой же, чтобы читать его дома. При всей бедности, они где-то раздобывали кусочки картона, оберточной бумаги и зарисовывали каждую вновь узнанную букву.

У ручья, где брали воду, Мотя повстречала Ксандру и сказала с укором:

— Ты совсем позабыла моего ребенка.

— Я что-то не понимаю тебя. Как надо помнить его? — растерялась Ксандра.

— Приходи купать. Давно не мыла. Он плачет, заболел.

— И моего забыла. Тоже надо мыть, — присоединилась к Моте другая женщина.

— Вы, стало быть, не мыли их. — Ксандра ахнула. — Ну и дела! Вымойте немедленно!

— А ты зачем живешь здесь?! — подняла голос задиристая Мотя. — Один раз вымыла, больше не хочу, мойте сами.

Ксандра наконец поняла, что ее рвение толкуют совершенно неправильно: купать, мыть, стричь, обирать вшей считают ее обязанностью. Как быть, что сказать этим ленивым матерям, которые не желают обиходить своего ребенка? Смолчать и еще раз выкупать — не годится, значит, признать себя нянькой, подтирашкой. Отказаться — загубить в самом начале все дело. Решила не затягивать недоразумение, не лишать и помощи и сказала:

— Да ухаживайте сами за своими детьми. Это не мое дело. Я приехала учить грамоте. За это мне платят деньги. А все другое делаю бесплатно, от души. Хотите — могу еще раз выкупать. А дальше — сами, мне некогда: у меня — ученики.

Кажется, усвоили, но от помощи не отказались. Ксандра еще раз вымыла всех младенцев. Обойти кого-то было невозможно: все, от мала до стара, болезненно переживали всякое неравенство. И потом, еще долго-долго, многие годы, тянули Ксандру:

— Приходи купать, лечить! Прошлый раз плохо мыла, неладно лечила. Ребенок опять не спит, кричит.

Из женщин чаще всех вспоминала Ксандру Мотя: то зазывала к себе на чай, то сама приходила чаевничать. Пила долго, много, до поту. Иногда Ксандру охватывала острая досада: «Чего ей надо, что выжимает из меня? Чего ради мытарит?» И хотелось крикнуть: «Не тяни, выкладывай сразу!»

А Мотя болтала всякую всячину, не щадя ни себя, ни своего мужа, ни соседей. Особенно много рассказывала про Коляна.

Рассказывала, что раньше она любила его и за себя и за мать. Потом ее бес попутал. Она загляделась на Оську, захотела стать его женой; бес тут и подскочил и «начал нашептывать: отними у брата оленей, тогда Оська полюбит тебя. Ну, так и сделала. И потом была брату как чужая, все боялась: вот придет за оленями. Брат не пришел, даже ни разу не заикнулся. Он такой хороший, добрый. А оленей все равно лишилась: много отняли на войну, отнимал всяк, кто мог; многих загнал Оська, когда перевозил разных начальников. Все начальники куда-то сильно торопились, были злые. Стала Мотя бедная. Тогда бес отступился от нее. Поняла Мотя, что напрасно боялась брата. Теперь снова любит, даже крепче прежнего, любит и за себя, и за мать, и за отца. И в завершение этой длинной рассказанной истории посваталась:

— Сделайся Колян-кавой!

Ксандра не поняла, чего хотят от нее.

— Выйди за Коляна замуж! — продолжала Мотя.

Ксандра уставилась на нее удивленно, немо.

— Будешь ходить в песцах, в лисах. Колян — охотник не хуже моего Оськи. Не пьет, не курит. Станешь богато жить, — соблазняла сваха. — Коляну и тебе время жениться.

— Нет, мне не надо. Я приехала не за тем, чтобы выходить замуж. Приехала учить ребятишек. А Колян пусть женится, это его дело. Девушек и без меня много.

— Народ уже говорит про вас: женились.

— Мало ли чего говорят! Я не собираюсь угождать всем. Поговорят и перестанут.

— Колян для тебя готов достать любую, самую горячую звезду.

— Напрасно будет обжигать руки: мне не нужна звезда.

— Ой, Ксандра, Ксандра, какая ты упрямая! Это плохо. — И Мотя ушла сердитая, огорченная. Но с надеждой, что сватовство не проиграно и бросать его не следует. Невеста может одуматься и поумнеть. А возможно, она капризничает для виду, чтобы не показаться нескромной. Мотя сама недавно вышла замуж и хорошо помнила девичьи уловки.

А Ксандра даже и думать о сватовстве не стала, приняла его как бабью глупость. Среди баб есть заядлые свахи, буквально враги девкам. Не дают покрасоваться, поневеститься, из кожи вон лезут — сватают. Мотя, знать, из таких.

После атаки на Ксандру Мотя пошла в атаку на Коляна:

— Тебе надо жениться.

— Зачем?

— Время. Все женятся.

— А мне и так хорошо.

— Будет еще лучше. За тобой будут ухаживать. — Мотя налила Коляну и Оське по стакану смоляно-черного чаю, положила много сахару, показывая этим, как будут ухаживать.

— У меня нет невесты.

— Ты совсем ослеп, не видишь, кто у тебя рядом.

— Кто?

— Ксандра.

— Она… моя невеста?

— Что, плоха?

— Помолчи, сестра, — попросил Колян, — дай и мне помолчать! — И начал упорно глядеть в угол тупы, где ровно ничего не было, кроме черных стен.

— Что нашел там? — спросила Мотя.

— Ничего.

— А уперся глазами, очумел, как олень, потерявший рога. Женись, и будет у тебя самая красивая кава. — И сама красавица, Мотя считала Ксандру лучше себя: — Самая высокая. Самая стройная. Самая белая. Самая быстрая, как стрела.

— Да помолчи хоть немножко! — взмолился Колян.

— Зачем, почему молчать — не понимаю.

— Ксандра — моя кава. К этому надо привыкнуть.

— Сперва женись, потом легче привыкнешь. У вас будут хорошие дети — беленькие, с мягкими волосиками, с прямыми ножками.

Видя, что сестра не хочет умолкать, Колян шагнул к двери. Мотя схватила его за рукав:

— Сиди, сиди! Я сказала все.

— Вот и со мной так: пока не скажет всего, не замолчит, — заметил Оська в утешение Коляну и себе. — С ней ничего не поделаешь. Что задумает, обязательно сделает. С ней лучше не спорить.

Колян все-таки вышел. «Ксандра — моя кава… К этому не привыкнешь скоро. Зачем она такая красивая, такая высокая, такая далекая?! Была бы лучше маленькая, лапландская…»

Ксандра заметила, что с Коляном происходят какие-то перемены. Он стал чаще задумываться, и до такой степени, что его зовут, с ним говорят, а он не слышит. Стал по-новому глядеть на нее: то быстро взглянет и отведет глаза, то так вперится, что невозможно выдержать его взгляд. Стал меньше разговаривать с ней и как-то связанно, без прежней легкости.

— Что с тобой? — спросила Ксандра. — Я чувствую, что ты делаешься как чужой мне.

— Нет, все одинаков.

— Скажи прямо, что у тебя на душе против меня?

— Ничего, ничего против, — запротестовал он горячо.

А отчуждение, неловкость почему-то увеличивались. Ксандра начала подозревать, что ясность отношений Коляна к ней замутила Мотя. У Ксандры начало расти чувство одиночества, сиротства. Колян, и сам по себе милый, близкий, был еще и мостиком, связывающим Ксандру с людским морем. Теперь мостик колебался, рушился, Колян и все людское море отдалялись, как море настоящее во время отлива. Эта пора наступающего одиночества и сиротства совпала с полярной ночью, с темной порой, которая сама по себе сильно мешает людям встречаться. И, возможно, что Ксандра заболела бы тоской по Волге, по родному дому и уехала бы, оставив на память по себе меловые буквы на черной стене тупы.

Удержали ее девочки: они принесли ей нечаянную, целительную радость. Пришла к ней эта радость через детские слезы. Самого аккуратного ученика вдруг привела в школу мать, привела силой, в слезах. Другой рукой она привела сестренку ученика, тоже силой, в слезах.

— Вот она, — женщина показала на девчонку, — исписала у него твой мелок. Парень боится тебя, не хочет в школу.

— Не надо плакать. И совсем нечего бояться. — Ксандра вытерла ребятишкам слезы. — Мелок я дам новый, дам каждому, — и выдала тут же. — А теперь садитесь оба учиться!

Парнишка сел мгновенно. Сестренка не решалась и умоляюще глядела на мать.

— Садись, — разрешила мать. — Шибко любит учиться. Заучила всю тупу.

Девочка осталась. После уроков Ксандра проводила ее до дома и попросила показать, на что она истратила мелок. Бог мой, вся тупа и все в ней, к чему пристает мел, было исписано. И не как-нибудь, не каракулями, а старательно выведенными буквами и словами. Исписано не хуже, чем писал брат.

— Все — ты? — спросила Ксандра.

— Я, — боязливо призналась девочка.

— У кого научилась?

Кивнула на брата. Когда он писал, сестренка жадно глядела, а когда уходил в школу, принималась писать его мелком на его дощечке. К его приходу аккуратно стирала. Потом ей стало обидно уничтожать свои труды, и она все, что умела, записала по тупе.

После похвал, какие наговорила ей Ксандра, родители отпустили девочку в школу. За ней пришли еще две. Ксандра посадила их на первые места, чтоб было им видней, слышней, и еще занималась с ними отдельно. Они ретиво старались догнать к весне парнишек.

Можно ли кинуть таких?!

Здравствуйте, дорогие, золотые мои мамочка и папочка! Здравствуйте вечно!

Вы упрекаете меня, что редко и слишком куце пишу вам. Некогда, родненькие, некогда. То ли жизнь такая нескладная, то ли я безнадежная неумеха, но каждый день не успеваю что-нибудь сделать, и растет-растет недоделанное. Скоро поднимется горой.

Опишу вам для примера один денек моей жизни, они все одинаковы. Возьму вчерашний. Здесь полярная ночь, и моя главная забота — аккуратно заводить будильник. Если он остановится, проверить его негде: во всем поселке — одни часы, те, что подарил ты, папочка, Максиму. Но старик боится поломать их и не заводит.

Мой будильник прозвонил ровно в семь часов утра. Тут же, не зажигая света, на ощупь, я снова завела его. Вставать, как всегда, не хотелось: было холодно и болела голова. Она у меня все время побаливает, когда я в тупе, а выйду на волю — и довольно скоро поправится. Я думаю, что побаливает от того многолетнего дыма и чада, которым пропиталась тупа.

Если считать по-лопарски, то было достаточно тепло, у других гораздо холодней, но я не изжила еще прежние русские привычки.

Вскочила сразу, по команде: «Раз! Два!» Так оно лучше, чем постепенно. Сначала ошпарит холодом, как будто прыгнула в осеннюю реку, но сделаешь присядку, поболтаешь руками, и станет тепло. А когда поднимаюсь лениво, то так продрогну, что потом весь день не могу согреться. Оделась тоже быстро и выбежала за дровами. Их привозит, пилит и колет мой верный помощник Колян. А приношу в дом и топлю печь сама. Дрова лежат возле тупы, под рукой, но их постоянно задувает снегом, поленья приходится выгребать, колотить одно об другое. Это — хорошая гимнастика, только, к сожалению, длинная. Дров надо много: топлю утром и вечером и набиваю полную печь.

Сколь ни колотила, а снегу на дровах все-таки осталось изрядно, и горят они плохо, с шипом. Но пусть их горят как хотят. Я этим временем умываюсь, причесываюсь, одеваюсь для занятий с учениками. Умывальника нет, и пока невозможно достать; умываюсь из чайной кружки над тазиком.

Завтракала вчерашним супом, разогретым на спиртовке. Спасибо тебе, дорогая мамочка, за спиртовку, она так выручает меня. И за тазик спасибо! Без него как бы мылась я — и не знаю.

Здесь странные дрова: разгораются медленно, а потом очень быстро сгорают. Или у меня странная, несовершенная печь — у нее ненормально сильная тяга. Или я плохая хозяйка. Не успела позавтракать, а дрова прогорели. Закрыла печь, поставила в нее кастрюльку с куском оленины. Опять придется есть суп-пустохлеб, заправлять его некогда. Начали приходить ученики.

Рассказывают, что пурга надула такие сугробы, что они еле-еле добрались до школы. А некоторые не пришли: может, проспали, живут без часов, время определяют чутьем; может, заболели; может, решили не учиться. Я побежала собирать их. Это приходится делать почти ежедневно: часто и просыпают и болеют, еще чаще рвение учиться сменяется нежеланием выползать из дома. Неудобства лапландской природы — нудные осенние дожди, жестокие морозы, пурги, «темная пора» — действуют и на них.

Было девять утра, а сумрачно, как ночью. Я несколько раз сбивалась с тропы, сильно переметенной снегом, и плавала по горло в сугробах. Потом помогала родителям будить заспавшихся ребятишек, выманивала из дому всякими обещаниями, вела до школы. Господи боже мой, сколько я за все-то время наобещала и книг, и картинок, и мелков, и карандашей! Как буду расплачиваться?!

Три часа занималась с младшей группой. Не буду описывать долго, расскажу при встрече. В двенадцать, когда широко разметалась полуденная заря и стало достаточно светло без лампы, я побежала проведать больных. Их немного, но они всегда есть: туберкулезные, ревматики, сердечники… Некоторым я не могу помочь, а они не понимают этого, и приходится навещать, давать лекарства, говорить бодрые, утешительные слова. Сперва мне казалось, что этого не надо делать, но постепенно поняла, что это — ложь целительная, во спасение. Если я перестану навещать, больные потеряют всякую надежду, а с нею — силы и саму жизнь.

Домой вернулась около трех, наскоро похлебала бульону с сухарями. Печь скоро остыла, мясо не уварилось, придется доваривать вечером или завтра.

В три пришли взрослые школьники, с ними занималась до шести. А потом вторично пришли девочки, чтобы догонять парнишек, ушедших по ученью вперед. Они просидели весь вечер. Не меньше, чем грамота, их интересует русское шитье и вышиванье. Мне пришлось показать им весь мой гардероб. Жалко, что ни у кого нет швейной машинки. Придется заводить мне.

В десятом часу развела девочек по домам. Отпускать одних в «темную пору» боюсь. Старожилы рассказывают всякие страсти: люди плутают, на них нападают волки. За себя не боюсь, даже не приходит в голову бояться и остерегаться. Некогда об этом думать, каждую минуту есть какое-нибудь дело.

В десять вторично затопила печь, доварила обед, поужинала, закрыла печь и легла в постель при большом тепле. Тупа старая, строена неумелыми руками, кое-как, и холод быстро остужает ее. Хотела написать вам, но не успела, уже двенадцать ночи, и не буду писать, что перебывало у меня на душе и на сердце. Я не мастерица делать это. Да ничего стоящего описания не было: мелкие дела так наваливались, так набегали одно на другое, что ни вдуматься, ни вчувствоваться не имела времени. Жизнь кругом, хоть и захолустная, почти пустынная, а очень деятельная.

Вот и весь мой день.

Ксандра решила строго держаться одного — избранного дня — и не упомянула все то, что бывало не ежедневно: стирку, капитальную уборку тупы, баню, стрижку и купанье чужих ребятишек. Эти довески она приноравливала к выходным дням.

Не беспокойтесь, мои родненькие! Я здорова, настроение бодрое. Сегодня начались зимние каникулы. Еду в Мурманск, там допишу и опущу это письмо. А пока прерываю его: у крыльца ждет меня оленья упряжка и ямщик нетерпеливо хлопает рукой об руку.

9

Ехали втроем: Ксандра, Колян, Максим. Старик сильно жаловался на желудок, и Ксандра, сама беспомощная перед такой болезнью, уговорила его показаться мурманским врачам.

Было очень тихо. Пурга набесновалась перед тем досыта и отдыхала неподвижными сугробами, застругами, высокими снеговыми шапками на валунах, большими снеговыми комьями на деревьях. Щедро светила полная, без малейшей щербинки, луна, ей помогали ярко-колючие звезды.

На снегу был хорошо виден всякий след. Максим, неотрывно глядевший по сторонам, часто спрашивал Коляна:

— Видишь? Кто шел, что делал?

— Заяц. Лиса. Волк, — отвечал Колян.

Иногда следы были загадочно спутаны, тогда останавливались и «распутывали» их.

— Учись, пока жив я, — наставлял Коляна Максим. — Фома, отец твой, немножко рано умер, недоучил тебя.

Колян согласно кивал головой: учусь, учусь. Внимательное, уважительное отношение к старшим, будь они хоть свои, хоть чужие, — один из основных законов лапландской жизни.

В черном безлистом лесу, среди разбросанных дико камней, в безжизненно однообразных навалах снега таилась невидимая, но богатая жизнь. То олени, почуяв ее, резко кидались в сторону, то она, эта жизнь, вспугнутая оленями, спасалась прыжками, взлетами.

На станции Оленья Максим и Ксандра сели в поезд. Колян вернулся в Веселые озера. У него там было множество дел: стеречь оленей, ставить и проверять ловушки, возить дрова, охотиться и рыбачить на текущий прокорм, топить две тупы, школьную и Максимову.

В Мурманске первым делом Ксандра отвела Максима в больницу. Его осмотрели и положили на обследование. Затем она побежала разыскивать Крушенца. Нашла в новом здании, но в прежней должности инструктора политпросвета.

— Я опять к вам, — сказала она виновато. — Извините за надоедливость!

— И правильно, что ко мне. Образование и политпросвещение — дело общее. Садитесь! — Крушенец закрыл папку с бумагами, поставил локти на освободившийся край стола. — Слушаю вас. Но прежде всего, где остановились, как устроились?

— Пока никак.

— Приглашаю к нам. Моя Люда в прошлый раз сделала мне строгий выговор, что отпустил вас куда-то. Не бойтесь, никого не стесните. У нас на двоих две комнаты. Живем в одной, в другой только бываем. Не возражайте, об этом кончено. Выкладывайте ваши дела!

Но едва Ксандра начала выкладывать дела, Крушенец остановил ее:

— Не надо дважды ломать язык. Пошли в ОНО, там сразу вывалите все.

В отделе народного образования приняла их заведующая сектором сельских школ, женщина средних лет, коротко, по-мужски остриженная, в мужской защитной гимнастерке и защитной юбке. Торопясь, волнуясь, Ксандра долго перечисляла школьные нужды. Отдельного здания нет, занимается, где и живет, в лопарской тупе. Ни парт, ни столов, ни скамеек, ни классной доски. Ребятишки сидят на полу, ноги крест-накрест. На бумаге еще не писали: некуда положить ее. Пишут на стенах да на маленьких дощечках, положенных на коленки. Могут искривить себе позвоночники…

Заведующая выслушала ее внимательно, каменно-спокойно и сказала:

— По существу школы нет.

— Если считать школой здание, обстановку, учебные пособия, то почти нет, — согласилась Ксандра. — А если школа — это ученики, занятия, то есть. Мои уже знают весь алфавит, немножко читают и пишут.

— На стенах? — мрачно съязвила заведующая.

— Не важно — где, а важно, что пишут. Мои пишут без хулиганства. Мои по горькой нужде, — встала Ксандра на защиту своих обездоленных школяров.

— Ладно, поможем. — Заведующая сильно хлопнула по столу ладонью. — Приходи завтра!

Ксандра быстро вышла и за дверью начала вытирать глаза носовым платком. Крушенец всполошился:

— Что с вами? Плачете? Почему?

— А вы слышали, что сказала она? — Ксандра кивнула на дверь, за которой сидела заведующая.

— Ну-ну? Я ничего не заметил.

— Сказала: поможем. Только поможем, а не сделаем. Школа — будто мое, частное дело, моя забота. Мое дело — учить, а здание, парты, пособия — дело этой заведующей. Что же она взваливает на меня? Я и рада бы, но не могу.

— Успокойтесь. Она сделает все, что может. Не придирайтесь к словам, не тратьте прежде времени нервы. — Крушенец взял Ксандру под руку и повел к своей квартире. — Все сделает. Она очень сердечный, отзывчивый товарищ. Вид у нее, правда, вроде неприступной крепости, но душа, сердце золотые.

…Люда, жена Крушенца, артистка агитбригады, полулежа на диване, зубрила какую-то роль. Увидев мужа и незнакомку, одетую во все лапландское, меховое и мешковатое, явную деревенщину, она сказала небрежно, проформы ради:

— Извините, что я — такая домашняя. Фасониться некогда, — и продолжала зубрить. На ней был пестрый ситцевый халатец, искусственно-золотистые волосы накручены на бумажные жгутики.

— Ничего, мы извиним, — сказал Крушенец. — Верно, Ксандра?

— Да, конечно.

— Знакомьтесь! — Крушенец подвел Ксандру к жене.

— Та самая? — поднявшись, спросила Люда.

— Самая, самая, — подтвердил Крушенец.

— Очень, очень приятно. — Люда протянула Ксандре обе руки. — Мой муж часто вспоминает вас и так расписал, что я узнала бы где угодно. Вы вошли, и я сразу подумала: она. Раздевайтесь! — и начала помогать Ксандре стягивать верхнюю одежду, сшитую без застежек и потому неудобную для одевания и раздевания.

— Ну, Люда, оставляю гостью на твое попечение, — сказал Крушенец и ушел в свое учреждение.

— И как же ваш муж вспоминает меня? — спросила Ксандра.

— Самым лестным образом, как героическую девушку.

— Слишком лестно, не по заслугам. В таком случае каждая лапландская учительница — героиня.

— Так и есть.

— Какая героиня!.. — Ксандра поморщилась. — Шкраб, и только. Так и в бумажках из отдела образования пишут: шкраб.

— Не надо скромничать. Мы, русские, слишком скромны. Учитесь уважать себя. И другие станут уважать больше. — Люда села на диван, усадила рядом с собой Ксандру, протянула раскрытую коробку папирос «Сафо».

— Спасибо, не курю. Лапландской учительнице нельзя курить.

— Почему?

— Кругом почти все курят. А если еще и сама — нечем будет дышать.

Люда отложила папиросы, потянула носом воздух и сказала тихо, для себя:

— Странно.

Ксандра больше повернулась к ней и спросила:

— Что — странно?

— Ладно, скажу. Но условие: не обижайся. Я не верю, что ты не куришь. От тебя пахнет дымом, как от курильщика.

— Неужели так сильно? — удивилась Ксандра. — Я чувствую, но не так, чтобы…

— Разит. — Люда обняла ненадолго Ксандру и тем временем обнюхала у нее плечи и рукава платья, головной платок, косу. — Разит от всей.

— И все-таки я не курю. Знать, пропахла, продымилась от лопарских туп, от трубок. Вот еще напасть! А я хотела посмотреть в городе какой-нибудь спектакль, послушать концерт. Куда уж такой. — Ксандра передернула плечами и фукнула: — Ф-фу! Какая пакость — дым, табак. Надо проветрить все.

— На дворе, — подсказала Люда. — Мы и сушим и проветриваем там. — Она поманила Ксандру к окну на двор, где сушилось на морозе белье. — Видишь рядом с бельем пустые веревки? Это наши. Можешь занимать. Но подежурь, пока проветривается. Я не ручаюсь за честность всех наших граждан.

Ксандра перебрала и перенюхала все, что было у нее в чемодане, но себе уже не доверяла, ей казалось, что от всего разит табачным дымом, и для проверки попросила Люду перенюхать. Та сделала это охотно; она любила рыться в женских тряпках. Все, что можно, растянули во дворе на веревках. Потом Ксандра оделась в проветренное, а снятое растянула по веревкам. Но и вся эта длинная, кропотливая операция не выжила весь чад, он сохранился в каких-то тайниках. Наряду с этим ослабевшим чадом стало заметно, что и коса у Ксандры пропахла дымом. Люда советовала расплести и походить так. Она приложила ее к своим волосам, тоже ягельно-светлым, и спросила:

— Чем красишь?

— Ничем.

— Завидую.

— Чему?

— И спокойно и красиво.

Первобытно нетронутые волосы Ксандры и на взгляд и на ощупь были прекрасней волос Люды, вымытых перекисью водорода.

— Почему не острижешься? — спросила она, втайне желая обезобразить Ксандру.

— Не вижу надобности.

— Теперь не принято носить так. Косы, кольца, серьги — мещанство, даже хуже — буржуазность.

— Мой отец, старый революционер, подпольщик, считает, что коса — лучшее украшение женщины во все времена, при всяких режимах.

— У меня тоже была. Но на меня так насели стриженки, что пришлось расстаться. Я остриглась, но крашусь и немножко подвиваюсь. И на это глядят косо, говорят, надо быть естественной, как мать родила.

— Коса — сама естественность, сама природа, а стрижка — уже искусственность, — заметила Ксандра.

Люда досадливо сморщила лицо, замахала руками:

— Кто их поймет, наших законодательниц. Сами они — не мужик, не баба.

Чтобы выжить из косы табачный запах, Ксандра решила вымыться в бане. Шла неохотно, огорченная, а вернулась счастливая. Какая прелесть настоящая баня рядом с той, что устраивала она в куваксе! Ради нее одной можно ездить в Мурманск.

Вечером ходила на концерт, который давала железнодорожникам агитбригада. Там пели хором сначала «Интернационал», затем «Спускается солнце за степи», «Дубинушку»… Декламировали хором же «Левый марш», «Главную улицу». Крушенец, где надо, дирижировал.

Люда прочитала «Злоумышленника» А. Чехова. Были еще и другие номера.

Ксандру поразило сходство мурманского репертуара с тем, какой исполнялся на концертах в ее родном городке. Она слушала рассеянно, голова была занята обдумыванием, что просить в отделе образования. Вспоминалась мать с ее списком — «уложением» от всего любящего сердца. Шевелилась жалость, что «уложение», казавшееся тогда бесконечным, было коротко.

Утром Ксандра побежала в ОНО. Каменно-спокойная, неприступная Крепость (Ксандра так назвала для себя заведующую) встретила ее теплей вчерашнего, пригласила сесть, дала лист бумаги, карандаш и сказала:

— Напиши все, что нужно!

Накануне Крушенец сказал ей, что Ксандра расплакалась, и Крепость испугалась, что девчонка может убежать. Таких было не мало. Просматривая список, она кое-что — новое школьное здание, парты — сразу зачеркнула:

— Пока невозможно. В первую очередь будем делать для больших населенных пунктов.

Кое над чем задумывалась коротко и затем решительно либо черкала, либо говорила: «Сделаем, сделаем», — старательно избегая слова «поможем». Почистив список, она повела допрос:

— Зачем вам сто метров парусины?

Ксандра рассказала, как делала из парусины баню. А больше это невозможно: парусина чужая и дряхлая, рвется.

— Баня — не наше дело. О ней пусть заботятся медики, — сказала Крепость.

— Ближайший медик-фельдшер живет за сто верст от нашего поселка, еще ни разу не бывал в нем, и неизвестно, когда приедет, — уведомила Ксандра. — Как прикажете мне, ждать его или пускать ребятишек в школу немытыми, вшивыми?

— Ладно, помо… — и, спохватившись, сердито: — Сделаем. А зачем фанера?

— Сами сколотим какие-нибудь столы. До ваших парт.

— А голландская сажа и олифа?

— Покрасить эти столы.

Убедившись, что все просимое действительно необходимо школе, Крепость написала и вручила Ксандре кучу отношений в самые разнообразные учреждения города. Все они в самом главном были сходны: подотдел сельских школ Мурманского областного отдела народного образования просит отпустить для веселоозерской школы… дальше шло наименование просимого. Ниже — подпись и печать.

— Вот все, что могу, — сказала Крепость, подавая бумажки. — Остальное зависит от вас.

— Я не понимаю, что зависит от меня, — призналась Ксандра.

— Никто ничего не обязан нам. И откажут или отпустят, чего и сколько — зависит от вашего умения просить, от вашей настойчивости, от вашего обаяния.

— А если пойдете вы? — спросила Ксандра.

— Наверняка дадут меньше: я уже столько раз просила, что стала для всех как бельмо на глазу. Идите и просите, не стыдясь! Не себе ведь просите.

Ксандра пересчитала бумажки: было их полтора десятка.

— Откуда лучше начинать? — спросила она.

Крепость сложила бумажки так, чтобы при обходе получилась одна линия, без больших крюков в сторону, без возвратов назад.

Первым учреждением на дороге межведомственных скитаний был стройотдел порта, сам еще недостроенный. Во мраке полярной ночи, перемешанном с густым туманом от незамерзающего залива, Ксандра много раз спотыкалась и натыкалась на развалы бревен, досок, кирпича, пока нашла вход в здание. Там пришлось досадно долго стоять в очереди к начальнику и после этого получить отказ.

— Обращаетесь не по адресу, — сказал бравый усач в матросской форме, мельком взглянув только на бумажку и не поднимая глаз на того, кто подавал ее. — У школ есть свой хозяин.

Не зная, как еще просить, Ксандра вышла. Следующим учреждением было управление порта. Снова поиски в темноте, блуждание среди груд строительного материала, прыганье через канавы и ямы, почему-то незаваленные, снова долгое ожидание допуска к начальнику и снова отказ:

— Мы не имеем никакого отношения ни к сельским, ни ко всяким другим школам. Наше дело — корабли, море.

Ксандре хотелось крикнуть начальнику, грозному старику:

«Как вы смеете говорить: не имеем отношения! Разве вы не учились, разве не учатся ваши дети?»

Она почувствовала на своих ресницах слезы и быстро вышла, за дверью вытерла их и сказала сама себе:

— Ладно, обойду все конторы, весь город. А потом, если ничего не дадут… — Она не решила, не придумала, что сделает потом, но обязательно что-нибудь резкое. Ей хотелось такое, чтобы все конторы, все бездушное начальство дрогнуло.

Всего за рабочий день она побывала в девяти учреждениях и ничего не получила. Везде было людно, шумно, суматошно, и на нее либо совсем не глядели, либо взглядывали коротко, равнодушно, либо даже с неприязнью. Начальство явно изнемогало от обилия просителей, неурядиц, споров. В бумажки, подаваемые Ксандрой, не вчитывались, а возвращали их, едва взглянув, и говорили с недоумением, иногда с раздражением:

— Вы не нашего подчинения. Скажите там, в наробразе, чтобы перестали попрошайничать. Просите, где вам положено, не обивайте чужие пороги!

Вечером Ксандра пришла на квартиру Крушенцев с такой бурей чувств в душе, что долго не могла говорить. На домогательства Люды: «Что с тобой?» — вяло отмахивалась. Кое-как собравшись с силами, она сказала:

— Со мной ничего, ровно ничего. Как ушла с пустыми руками, так и вернулась. Нет, извините, ошиблась. — Она достала из хозяйственной сумки пачку ходатайств, полученных в отделе образования, и подала Люде. — Половина уже не нужна. Завтра узнаю, на что годится другая. Потом все лишние швырну в физиономию… — Ксандра широко, сильно махнула рукой, как бросают мяч или камень.

— Кому в физиономию? За что? Почему? — всполошился Крушенец.

— А той, к кому водили меня вчера. Она глумится надо мной. Надавала глупых бумажек.

— Не может быть, — возразил Крушенец.

— Можете поглядеть. Я весь день бегала, бегала с ними. Везде отказ. Да не просто, а с издевкой, с оскорблениями.

— Какое-то недоразумение, — уверял Крушенец.

— У меня до сих пор от обиды так стучит сердце, что слышу его, — жаловалась Ксандра. — И огнем пылают уши.

— Странно, невероятно. Я выясню, — обещал Крушенец.

Между тем Люда заглянула в бумажки и, вдруг засияв вся, сказала:

— Не понимаю, чем ты недовольна. Это же — клад, капитал. Бери и храни крепче, не потеряй! — подала бумажки Ксандре. — Я никогда не имела такого богатства.

Теперь Ксандра не понимала Люду: какое богатство видит она в пустых бумажонках, которые никогда и рядом-то с деньгами не лежали? Но Люда не заставила ее гадать: мгновенно похвалилась, что она «отоварила» бы эти бумажки на зависть всему Мурманску.

А почему не «отоварила» их Ксандра, для всех было загадкой. Крушенец высказал предположение, что выбрала неудачно время. Город сразу переживает две перестройки, две лихорадки: переходит с уездного положения на губернское и с военного коммунизма — на новую экономическую политику (нэп). Идет дележ учрежденских помещений, имущества, должностей, квартир. Кипят, как при всяком дележе, страсти, свары, споры, рушатся дружбы, приятства. Всем только до себя. Никому нет дела до какой-то незнакомой провинциальной учительницы.

Люда, наоборот, считала время самым подходящим. Вникать, что да почему, некогда. В такие моменты, правда, легче, решительней отказывают, но и смелей дают. Сегодня дал, подмахнул бумажку, а завтра перескочил на другое место. Отвечать не придется. В такое время все начинается заново, прежние недочеты, нехватки актируются, списываются. Именно сейчас и надо получать, пока не кончился военный коммунизм, пока дают без денег, по одной подписи начальства. С нэпом отойдет эта благодать, тогда за все выкладывай денежки. Неудачи Ксандры вызваны не временем, а чем-то другим.

— Завтра узнаем. Завтра я пойду с тобой, — решила Люда. — Спи, Ксандрочка, спокойно!

Для успокоения и отвлечения от тяжелых дум некоторое время играли в лото, где не надо ни ума, ни соображения.

10

Следующий день Люда начала словами:

— Я, Ксандрочка, хочу поморозить тебя маленько, прошу снять эту нелепую лапландскую шубу. В ней ты не мужик, не баба. Хоть и революция и всякое опрощенье, а вид, особенно для женщины, для девушки не последнее дело.

— В чем же ты думаешь оставить меня?

— В полушубочке.

Под лапландской шубой мехом наружу у Ксандры была курточка мехом внутрь, под ней свитер, шерстяное платье… Решили, что для недолгих переходов из учреждения в учреждение будет достаточно тепло. Косы, которые Ксандра прятала под наголовник шубы, Люда посоветовала выпустить из-под шапочки на спину. Вместо чего-то медвежистого, не мужик, не баба, Ксандра обратилась в щеголеватую, оригинальную девушку. Прохожие встречали ее с откровенным интересом, некоторые вслух восторгались косами. Они были редкостью в то «стриженое» время.

— С чего начнем? — спросила Люда.

Ксандра подала ей бумажки:

— Выбирай! Я уже ни в одну из них не верю.

— Пойдем в гортрамот, — решила Люда и расшифровала диковатое название учреждения: городской транспортно-материальный отдел. — Здесь что-нибудь отломится. Должно.

— Отломится, должно отломиться? Не понимаю тебя, — призналась Ксандра. Она часто терялась перед безбрежным богатством родного языка.

— Перепадет, достанется, — объяснила Люда и подала бумажку. — Иди действуй!

В гортрамоте было еще людней, шумней, суматошней, чем в других учреждениях. Начальник, огромный, неуклюжий дядя, в недавнем прошлом ломовой извозчик, окруженный настырными просителями, походил на медведя, осажденного роем пчел. Не договорив с одним, заговаривал с другим, отмахивался руками, время от времени взывал:

— Тише вы, тише! Не все сразу!

Но у фанерных врат в фанерный кабинет не было охранителя, и лезли в него стадом. Вежливая и неумелая, Ксандра долго старалась всунуть начальнику свою бумажку. Вот, наконец, взял дрожащими руками. Огромные, могучие, они шутя перебрасывали любые мешки, ящики, но начинали беспомощно дрожать, когда брались за бумагу, перо, карандаш. Эта мелочь была не по ним.

Он прочитал просьбу с явной досадой, вернул Ксандре и сказал:

— Не туда пришли.

Она молча повернулась к выходу. Тут ее схватила за руку Люда, быстро потянула за собой в коридор и дальше во двор. Вытянув из многолюдья гортрамота в морозную пустоту улицы, она остановилась и начала осыпать Ксандру словами, как пурга снегом:

— Теперь все-все понятно. Я все-все видела. Так ты никогда-никогда ничего-ничего не достанешь. Ты, как деревянная, ни словечка ему, ни улыбки, ну и он к тебе как деревянный, без словечка, без улыбки. Сунула бумажку и думаешь: довольно. Слишком уж просто хочешь жить. Нет, не выйдет, не выйдет.

— Как же надо? Скажите, научите! — Ксандра крепко сжала в своих руках руку Люды, будто схватилась для спасения своей жизни: — У меня, кроме вас, ни души знакомых.

— Надо по-человечески, умно, вежливо, тонко. Будьте хоть немножко артисткой. А то сунула бумажонку и стоишь как столб. Я на месте начальства обиделась бы. Пойдем!

— Куда?

— Обратно, где были.

— Зачем?

— Хлопотать.

— Улыбаться, льстить?.. Нет, я не хочу ради голландской сажи. — Ксандра остановилась.

— Не ради сажи, а ради школы. Если уж ты такая скупая, жалко улыбки — я возьму это на себя.

Во дворе гортрамота что-то грузили и выгружали. Люда спросила у одного из рабочих, где материальный склад.

— Вон открыта дверь.

— А как зовут кладовщика?

— Роман Семенычем. Мы, рабочие, попросту Ромкой.

— А главного начальника?

— Петром Гурьянычем. Этого больше фамилькаем.

— Как?

— Товарищ Палтусов.

— Ай, вкусная фамилия! — вскрикнула Люда. — И подходит к нашему городу.

— Он и сам здешний, из поморов, — сообщил рабочий.

Еще не ступив в склад, а только заглянув, Люда раскланялась с кладовщиком и сказала:

— Доброго утра, Роман Семеныч!

— Надо бы поскорей его, ночь эта надоела, как собаке ошейник, — бойко отозвался кладовщик.

— Тогда еще раз доброго утра! — добавила Люда и по-свойски, словно домой, вошла в склад: — Чем богаты, Роман Семенович?

— Вам что надобно?

— Разное. Мы с Петром Гурьянычем условились, что сначала поглядим, выберем, — ответила Люда. — Вы не против этого?

— Если разрешил сам Петр Гурьяныч, я не могу препятствовать.

— Но вам неприятно это?

— Мне все равно.

Люда и Ксандра пошли по складу. Тут было почти все, что требовалось им. Уходя из склада, Люда сказала:

— Мы не прощаемся, Роман Семенович, еще вернемся. Мы — к Петру Гурьянычу.

— И ты уверена, что вернемся? — шепнула Ксандра за порогом.

— Вполне, на все сто.

— Очень уж ты льстиво с ним. — Ксандра поморщилась. — Я не могу так.

— Ничуть не льстиво, только по-человечески. Не можешь — учись!

Мило кивая, улыбаясь всем, кто рвался к начальнику, и приговаривая: «Извините! Разрешите! Мы уже отстояли свое, идем вторично», Люда быстро пробралась до Палтусова. Протащила за собой и Ксандру, потом звонко сказала:

— Здравствуйте еще раз, Петр Гурьянович!

Палтусов недоуменно, заинтересованно поднял голову: и слова и голос были так новы, обычно ему хрипели прокуренными глотками «товарищ комиссар». Вместо грязноватых, бранчливых извозчиков и грузчиков увидел молодых, разрумянившихся, хорошо одетых красавиц. Его суровые губы шевельнула улыбка.

— Да-да, здравствуйте еще раз! Мы уже были. Но вы не заметили нас, — стрекотала Люда. — И так, не глядя, очень сильно обидели.

— Обидел? Кого, чем? — Он, как большинство крупных, могучих людей, был добр. — Я готов просить прощения. Скажите, кого обидел.

— Вот ее, — Люда выдвинула Ксандру вперед, — и ее учеников.

— Чем?

Люда подала ему бумажку.

— Да, да… Помню, помню, — забормотал он, вчитываясь.

А Люда усиленно направляла ход его мыслей в нужную сторону:

— Неужели такой богатый отдел, как ваш, откажет в маленькой помощи нашей советской школе, нашей советской девушке. Она приехала с Волги. Сама почти дитя, вчерашняя школьница, приехала из тепла в холод, в сумрак, чтобы заниматься с нашими детьми. Отказать ей, отказать нашим детям — невероятно, ужасно!

— Я не собираюсь отказывать, — успокоил Люду Палтусов. — Говорите, чего вам, сколько?

Ксандра называла олифу, стекло, гвозди, керосин, денатурат… Называла килограммы, литры, метры. Палтусов записывал. Дошли до мела. Ксандра растерялась:

— Много надо, даже не знаю сколько.

— Тонну, глыбу, гору, — усмехаясь, подсказывал Палтусов. Все требования учительницы были так ничтожны перед богатствами его отдела. Наконец решил: — Берите сколько можете. Надеюсь, одна-то школа не разорит нас.

— Вот именно, вот именно, — одобрила его Люда.

Распрощались с Палтусовым — лучше не надо, за ручку. Люда осыпала его благодарностями, Ксандра была не так многословна, но тоже благодарила горячо, искренне. Он обещал:

— Всегда готов выручить наших детей, наши школы. В случае надобности — адресуйтесь!

Ксандра с Людой приняли это близко к сердцу и в тот же день еще дважды обращались к Палтусову: с просьбой запаковать отпущенные им материалы так, как положено для отправки по железной дороге, и с просьбой отвезти их на станцию.

Товарищ Палтусов отпустил щедро, с душой, но не все, в чем нуждалась Ксандра. Недостающее она решила добывать сама, без помощи Люды. С нее довольно того, что открыла секрет житейского успеха, облекла его в мудрую народную форму: ласковое теля двух маток сосет.

Строго следуя примеру Люды, Ксандра не спеша ходила по учреждениям, и где не была еще, и где была уже, но получила отказ. Знакомство начинала с дворника и сторожей, помаленьку выспрашивала, чем богато учреждение, как зовут кладовщиков, начальников, жаловалась на бедственное положение своей школы. Не скупясь, навеличивала людей по имени и отчеству, улыбалась, шутила. А сама себе говорила строго: «Сашка, не перешагни границу, не обратись в попрошайку, в цыганку».

Дело пошло легко и день ото дня легче. Начальник стройотдела порта, моряк-усач, отпустил для школьных столов четыре листа фанеры на крышки и несколько брусков на ножки. В рыболовецком союзе, при ближайшем знакомстве, нашлись горячие доброхоты — они посоветовали Ксандре просить вместо новой парусины старые паруса, которые сняты с кораблей. Негодные для моря, они будут замечательны для покрытия лопарских шалашей. Эти же доброхоты помогли Ксандре охлопотать паруса, затем вырезать из них крепкие куски, запаковать их и сдать на станции в багаж.

Ради исторической правды надо сказать, что среди мурманских начальников нашлись и такие, которых Ксандре не удалось поколебать ни жалобами на бедственное положение школы, ни своей красотой, ни тонким обращением. Они остались каменно тверды в защите своих учреждений:

— Наше дело — корабли, море, а школы для нас — сторона. Мы не имеем ничего общего с отделом народного образования. Мы — губернского значения, а вы — деревня.

И не поделились с веселоозерской школой ни граммом голландской сажи, ни каплей керосина.

За каникулы Ксандра добыла почти все, что наметила. Вместе с фанерой, старыми парусами, одним букварем дореволюционного издания она увезла из Мурманска крепкую уверенность, без всяких колебаний и сомнений, что школа в Веселых озерах будет существовать.

Максим остался в больнице на операцию.

На станции Оленья Ксандру встретил Колян. Он приехал, как условились, на двух нартах — легковой и грузовой. Одна повезет людей, другая — груз. Уезжая в Мурманск, Ксандра решила, что не вернется с пустыми руками: хоть через силу, но обязательно добудет что-нибудь.

Вернулась богатая сверх ожидания. Из вагона, в котором ехала, выгрузила с полдесятка мест да из товарного выгрузили еще больше того. Колян начал беспокоиться, увезет ли все это за один раз.

— А где Максим? — спросил он.

Ксандра сказала, что у старика нашли неладное в желудке и оставили его в больнице. Там сделают операцию, и через месяц-полтора Максим вернется.

— Что сделают, как сделают?

Пришлось рассказывать, что Максиму вскроют грудную полость, затем желудок…

— Как откроют? — Колян всегда во всем добивался полной ясности.

— Разрежут грудь, желудок, выбросят из него ненужное, потом зашьют.

— Зачем? — удивился Колян. — Пусть умирает сам. — Он не слыхивал про такие операции и решил, что Максима хотят зарезать. — Кто будет хоронить его в городе?

— Он вернется домой живехонек, здоровей прежнего. На то и операция, — успокоила Коляна Ксандра.

А парень не мог поверить:

— Какой живой, когда зарезанный?

И сколь ни уверяла она, что такие операции — дело самое обыкновенное, не могла рассеять у Коляна смятения и тревоги, наоборот, только разжигала их. Она уверяла, а Колян твердил:

— Не обманывай меня, Ксандра, скажи правду — Максим умер?

Тогда она позвала Коляна к начальнику станции и рассказала ему, какое получилось недоразумение.

— Чего вы хотите от меня? — спросил начальник.

— Втолковать ему, что такие операции бывают, — сказала Ксандра. — Что Максим жив, вернется.

— Операции бывают, слыхал. А вернется ли ваш Максим — это дело докторское. — Начальник с укоризной поглядел на Коляна. — Зря мучишь девку. Ладно, так и быть… — Он взялся за телефон, долго крутил ручку, потом кричал в трубку: — Мурманск, Мурманск. Больница, больница. Главный врач! — И подал трубку Ксандре: — Говори!

Сперва Ксандра рассказывала, какое получилось недоверие к ней, просила позвать к телефону Максима. Затем говорил Колян и с доктором, и с Максимом, и снова с доктором. После разговора начал протирать глаза, диковато поглядывая на Ксандру и начальника станции. Телефонный разговор — он у Коляна был первый — с врачом и Максимом, которые в Мурманске, так ошарашил его, что все показалось ему колдовским наваждением, о каких много раз слыхал от стариков. Вот протрет глаза — и вдруг все перевернется: ни Ксандры, ни начальника, ни станции, а Веселые озера, тупа и вместо Ксандры Черная Кисточка. Тер долго, сильно, а наваждение не уходило, и постепенно поверил в телефонный разговор, в рассказ Ксандры о Максиме…

— Прости, не сердись на меня! — сказал Ксандре. — Я все еще глупый теленок.

— На всех сердиться не хватит сердца, — отозвалась она.

Поблагодарили начальника станции и пошли собираться в дорогу. Ксандра спросила, что нового в поселке. Ничего. Как всегда, пасли оленей, охотились, рыбачили.

— А что нового в городе? — спросил Колян.

Ксандра достала из сумки новогодний номер газеты, где подробно рассказывалось о переменах в Мурманске и на лапландском Севере.

— Вот читай. Все расписано. Мне так не рассказать. Читай. Мало читаешь.

Много читать Коляну было некогда, а потом, чтение и он сам и особенно все вокруг считали не делом, а забавой. И верно, в чтении книг, газет не было той жестокой надобности, как в рыбной ловле, охоте…

Над Лапландией второй месяц висела полярная ночь. Она прогнала с неба солнце, а зори, вечернюю и утреннюю, стеснила в одну полуденную. Но эта одна горела так пламенно-ярко, что Колян свободно читал газету.

«…К поэтическим именам Лапландии — страна полуночного солнца, царство полярной ночи, край непуганых птиц — следует добавить: край самых северных в мире городов и самой северной железной дороги».

«…Что таится в этих диких местах? Какие богатства скрыты в недрах древних гор?»

«Наш гениальный земляк Михаил Васильевич Ломоносов писал: «По многим доказательствам заключаю, что на севере пространно и богато царствует натура. А искать оные сокровища некому».

«Но пришло время, и у нас появились разведчики земных недр, ученые-рудознатцы».

Эта газета породила у Коляна столько вопросов, что Ксандра не успела ответить на них за всю стоверстную дорогу.

На глади Веселых озер, залитой полнолунным светом, школьники увидели черные тени бегущих оленей и мигом собрались в школу, которую, по лопарскому обычаю, Ксандра оставила незапертой. Они не знали точно, когда вернется учительница, и встречали так всякую упряжку. На этот раз приехала Ксандра; каждого из ребятишек обняла, ласково прижала, потискала, похлопала. Хорошо бы лечь в постель, отдохнуть с дороги, но ребятишки с таким нетерпением глядели на груз, что дальше мучить их у Ксандры не хватило духу. И она принялась за распаковку.

Сперва — каждому по длинной конфетке в пестрой бумажке. Затем — каждому по листу бумаги и карандашу.

Дальше Колян грохнул из мешка на пол меловую глыбу — столик учительницы не выдержал бы такую.

— Это кому? — робко поинтересовались ребятишки.

— Нам. Всем.

Из другого мешка достала трубку толщиной с ведро, но вдвое выше, распутала обвязывающий ее шнурок, и трубка развернулась листами разноцветной бумаги, словно распласталась заря в ясную погоду.

— И это нам? — радостно зашумели ребята.

— Все нам, все. Только не сразу, буду давать помаленьку.

В тупу повалили взрослые, становились плотно один к другому, стараясь не мешать Ксандре. А она продолжала распаковывать привезенное, показала все, до последнего гвоздика.

Разглядывая, ахали, хвалили, предупреждали один другого: «Не хватай руками!» — хотя никто и не думал касаться.

Когда нагляделись и заговорили, что пора домой, Ксандра спросила, есть ли в поселке плотники.

— Все мужики — немножко плотники. Санки и лодки всяк делает сам.

— Вот соберитесь, кто умеет, и сделайте столы, табуретки, скамейки.

Тут же начался разговор, кому доверить это дело, — разговор беспощадно откровенный и строгий. Некоторых растрепали так, что больше хоть не показывайся: они и топор-то держать не умеют, и рубят обухом, а не вострием. Без споров и насмешек выбрали только двоих, с большими оговорками добавили к ним третьего — Коляна.

— И довольно, — сказала Ксандра. — Завтра начинайте работу!

Все разошлись, а потом долго перебегали из дома в дом и, нарушая строгую лапландскую сдержанность, взволнованно обсуждали школьные дела.

Ксандре тоже долго не спалось от избытка всего того, что пережила за поездку в Мурманск, — от излишка тревог, огорчений, беготни и, наконец, радости. И сон был тревожный, прерывистый; надоедливо, неотступно снилась Волга с пароходами, баржами, плотами. Ксандру обволакивал то аромат лесов, какой везут с собой и широко разливают по Волге и ее берегам плоты из сосновых бревен, то удушливый смрад нефти и керосина, какой распространяют наливные суда.

Ксандра просыпалась от головной боли. Волга, пароходы, плоты улетучивались, но волжские запахи оставались: сосновым лесом благоухали фанера и деревянные бруски, привезенные из Мурманска, а смердил удушливо большой бидон с плохо очищенным мутным керосином. Вынести его из тупы на волю она боялась: не часто, но какие-то чужие люди шалили по поселку, подбирали, что лежало на виду.

Плотники собрались рано, до ребятишек, как и просила Ксандра. Она зажгла новую керосиновую лампу — «молнию». В тупе стало светло, будто в летний солнечный полдень. Фанеру и бруски размеряли линейкой с делениями и разрезали так, чтобы вышло пять школьных столиков, каждый на двоих, и десять подростковых табуреточек. Делать все плотники разнесли по домам.

Через две недели все было сделано, выкрашено черным, высушено и расставлено в школе. Ксандра начала обучать ребятишек сидеть на табуретках за столами и писать на бумаге чернилами. Оказалось, что писать так трудней, чем мелками на стенах и дощечках. Острые перья спотыкались, рвали бумагу, разбрызгивали чернила. Особенно трудно стало, когда от букв-одиночек перешли к отрядам из трех-четырех-пяти и больше. В этой войне ребятишки испытали много обид, пролили много слез. Трудится малыш до поту, а учительница твердит одно:

— Повтори еще разик!

Заплачет малыш, убежит домой, спрячется под шкуры, которыми укрываются на ночь:

— Больше не пойду в школу. Голова болит, рука болит.

А учительница за ним, сует ему конфетку, показывает родителям его тетрадь и нахваливает:

— Уже хорошо пишет, а постарается еще — и будет совсем так, как написано в книжке.

Разве устоишь перед похвалами, перед конфеткой, перед такой ласковой учительницей, и малыш снова берется воевать с буквами.

По Лапландии широко растеклись рассказы про веселоозерскую школу и светловолосую русю — учительницу. Всем, кому доводилось бывать в Веселых озерах, обязательно заглядывали попутно и в школу. Спросят: можно ли? Ксандра никому не отказывала. Усядутся на пол возле стенки и тихо наблюдают, как идет школьная жизнь. Многие приезжали с ребятишками школьного возраста. Ксандра всячески старалась разжечь у ребятишек желание учиться: усаживала их за школьные столики, давала по листочку бумаги, по половинке карандаша.

Наряду со славой — хорошо учит — распространилась другая: Ксандра еще и лечит, а купает маленьких так, что после этого они совсем перестают плакать. К Ксандре поехали больные, ее стали зазывать, чтобы приехала сама лечить слабых, купать малых. Бывало часто: она дает в школе уроки, а возле школы или в тупах у Максима, у Моти ждут ее больные. Сразу после уроков, без обеда и отдыха, она надевала белый халат и обращалась из учительницы в фельдшера. По выходным дням она запрягала оленей — их давали то Максим, то Колян — и уезжала в соседние поселки навещать больных, которые не могли приехать сами. Колян остерегал:

— Далеко не езди, заблудишься.

— С такими проводниками, как у меня, не заблужусь.

— Это с какими?

— Самые надежные проводники — звезды. Помнишь, сам учил меня читать небо.

— Звезды не всегда светят.

Опасностей было много: заблудиться, попасть в пургу, повстречать голодных волков, лихих людей. По Лапландии еще бродили разбежавшиеся белогвардейцы. Но Ксандра ездила наперекор всему, не могла оставить без помощи ни больного, ни нуждающегося. По натуре она была храбрая, деятельная, участливая, милосердная. Пример родителей усилил эти качества. Мать, учительница, отец, доктор, всегда больше заботились о других, чем о себе, всегда милосердствовали, не щадя себя. И у Ксандры кидаться на помощь другим без зова, без раздумья, всех лечить, всех учить было постоянным стремлением, как биение сердца. Одним нравилось это: нам самим можно ничего не делать, все сделает учительница. Других раздражали ее поучения: умывайся, не кури, вытирай ноги, не носи грязь в дом…

Когда-то она сердилась на мать за стремление учить, считала надоедливой приставушей. А тут, в лапландском селении, поняла, что учительнице надо быть именно такой: другие, равнодушные, не нужны.

11

Упрямая Мотя решила, что не одним, так другим, а добьется своего — женит Коляна на Ксандре, — и говорила всем:

— Вот невеста моего брата. Скоро будет женой. Самая красивая, самая быстрая девушка во всей Лапландии. Поглядите, как она ходит.

Начинали глядеть, и начинало всем казаться, что ходит действительно по-особому: легко, словно летит, не ступая, а только чуть-чуть касаясь земли. Начинали мерять следы, оставленные ею на снегу. Они были всякие — и мелкие и глубокие, но маленькие.

— А какие у нее пышные волосы, и мягкие, мягкие… — продолжала Мотя.

И, когда представлялся удобный случай, женщины, девушки трогали косы Ксандры. Она замечала, что вокруг нее разыгрывается непонятный и неприятный «зоопарк» — толпятся, оглядывают со всех сторон, как невиданную зверюшку. Стеснялась и сердилась, но понять, почему пристают к ней, не могла. Но однажды «зоопарк» раскрылся. Ксандра приехала в соседний поселок проведать больных. Ее, как всегда, обступили, начали расспрашивать:

— Почему все ездишь одна?

— Разве нельзя ездить одной?

— Можно. А вдвоем лучше.

— С кем же надо? — заинтересовалась Ксандра.

— С мужем.

— У меня нет мужа.

— Как — нет? — удивились все женщины и девушки. — А Колян кто? Сестра Мотя давно говорила: твой жених. Теперь, однако, стал мужем.

— Это — сказка, выдумка. Колян никогда не станет моим мужем. — Ксандра крепко сжала кулаки и ударила несколько раз одним о другой. — Никогда! Никогда!

— Станет другой. Разве нет женихов там, что ты приехала искать их здесь? — сказала красивая девушка-лапландка. — Невест нашим парням довольно без тебя.

— Не надо мне ваших женихов. Не надо! Не надо!

— Зачем приехала? — продолжала допытываться красивая девушка.

— Учить ваших детей, лечить ваших больных.

Вот это самое, что она приехала учить да лечить, было невозможно втолковать людям. Они легко понимали рыбаков, охотников, торговцев: эти приезжали к ним добывать рыбу, пушнину, наживать деньги. Но русская девушка, которая приехала издалека, из тепла, рыбу, пушнину не промышляет, ничем не торгует, представлялась загадкой, казалась подозрительной.

Вернувшись в Веселые озера и сдав Коляну упряжку, Ксандра сразу прошла к Моте и сказала:

— Зачем ты говоришь, что я — жена твоему брату?

— Я говорю: невеста, — начала вилять Мотя. — Я сватаю тебя.

— Напрасно. Я не пойду. Мне рано замуж.

— Колян может подождать.

— Не надо ждать. Я не хочу замуж. Если еще будешь говорить выдумки, я уеду в другую школу.

— Колян будет шибко тосковать.

— И все равно уеду, — погрозилась Ксандра. — Ваши девушки уже косятся на меня. Скажи им: я не собираюсь отнимать у них Коляна. Пусть выходит за него кто угодно, любая. Мне это безразлично.

— Зачем ему любая? Надо хорошую.

Мотя не изменила своего намерения женить брата на Ксандре и начала торопить его:

— Сватай скорей! Ксандра собирается переехать в другую школу. Сватай, пока здесь!

А Колян боялся, что сватовство разрушит его добрые отношения с Ксандрой. Они дружили, он любил ее, но любит ли она его так, чтобы стать женой. Есть русские женщины замужем за лапландцами, но они не такие высокие и стройные, как Ксандра, и мужья у них не такие маленькие, как Колян. Если муж меньше жены — это смешно, и таких пар мало.

У Коляна родилась новая песенка, грустная, тревожная:

Полюбил я темноголовый светловолосую.

Голубую, ягельную.

Полюбил я низенький высокую.

Полюбил я кривоногий стройную.

Девушку-солнце полюбил я.

Что будет для меня из этого?

Наверно, много горя.

Отстояла «темная пора», и начало всходить солнце. Отшумели, отбесились пурги, и спокойно улеглись снега, крепко сбитые ветрами, затем схваченные морозом. Езда на оленях, ходьба на лыжах и без них по таким снегам, прикрытым стеклянно-гладким настом, лишь слегка припорошенным изморозью, стала приятна, как праздник. Ребятишки так увлекались гоньбой, беготней, игрой, что школа наполовину пустовала.

Ксандра пошла по домам разговаривать с неаккуратными учениками. Оказалось, что ребятишки не своевольничают, а забросили школу с согласия взрослых.

— Закрывать ее надо, — толковали и большие и малые. — Скоро пойдем кочевать. Школу на санки не поставишь, с собой не повезешь. Придется закрывать.

— Надолго? — спросила Ксандра.

— До зимы. Соберется народ в поселок на зимовку — тогда откроешь.

— И так каждый год?

— Каждый. Наша жизнь такая.

— Пять месяцев учиться, семь отдыхать.

— Отдыхать ты одна будешь. У ребят много дела: дрова, костер, вода, рыбалка, охота…

— Мне отдыхать столько, да я… — Ксандра замахала руками, завертела головой. — С ума сойду от безделья.

— А ты кочуй! — посоветовали ей.

— С вами?

— Где хочешь, как хочешь. Кочуй, куда душа зовет!

Ксандра вернулась домой в смятении. С таким трудом наладила что-то похожее на школу, и вдруг как обухом по голове: закрывай! Так вместо одного года надо учиться два, ребята до жениховских лет не окончат и начальной школы. Так вообще никто ничему не научится: что выучит за пять месяцев, начисто забудет за семь месяцев каникул. Ой, мамочка с папочкой, что делать мне? Кочевать здесь или уехать на Волгу и бесстыдно получать за это деньги? Отказаться на семь месяцев от денег, поступить на другую работу, а потом отказаться от нее, вернуться в школу, и так каждый год? В кого же обращусь я? А самое главное — ребятишки перезабудут все, вернутся в прежнее состояние. Начинай все сначала: учи сидеть за столом, держать мел, карандаш… Все, все с самого начала. И отдать на это годы. Нет, невозможно.

Кочуют, не могут не кочевать. Нельзя же из-за этой нужды, беды оставлять их вечно неграмотными. Надо делать что-то.

Смятение, поиски выхода долго мучили Ксандру. Вспоминалось всякое: для сирот есть приюты, для дальних учеников общежития, иногда они живут на частных квартирах… Надо и здесь что-нибудь такое. Вспомнился бродячий учитель, у которого учился Колян. Может, и ей поехать на кочевку и, как этот бродяга, переходить из тупы в тупу. А может, взять на кочевье столы, табуретки, учебные пособия. Берут же, перевозят куваксы, котлы, ведра. Почему бы не сделать передвижную, кочевую школу?

Вскоре кочевые школы, кочевые клубы в виде красных чумов сделались обычными по всей великой оленьей стране, от Лапландии до Чукотки и Камчатки. Но Ксандре додуматься до них без подсказа стоило большого труда. С этой мыслью она побежала в поселок, к народу:

— Я буду кочевать вместе с учениками. Мы возьмем две куваксы: одну для школы, другую для бани. Можно?

— Почему нельзя? Вполне можно. — И все хвалили эту придумку: — Хорошее дело. — Школа и баня уже пустили корешки в лопарскую жизнь, уже многим нравились.

Для передвижных школы и бани Колян приготовил шесты, матери школьников помогли Ксандре перешить на покрышки паруса, привезенные из Мурманска, плотники смастерили две увеличенные нарты.

Отец прислал Ксандре посылку с лекарствами, мать — три букваря. Стало по букварю на каждую пару учеников. Статистик, ездивший по переписи населения, привез весточку от Люды, что она «отоварила» бумажки, которые не удалось «отоварить» Ксандре.

Колян вызвался привезти этот груз, заодно проведать Максима. Его сильно тревожило, что старик не подает о себе никаких вестей. А Максим уже был на станции Оленья и ждал, когда приедут за ним из Веселых озер.

Встретились. Максим с первого слова начал выговаривать Коляну:

— Почему так долго не ехал? Я жду тебя другую неделю. Все глаза проглядел. Доктор сказал: мне нельзя много глядеть на снег. Могу совсем ослепнуть. Я тут всех знакомых объел.

— Постой, погоди! — остановил его Колян. — Ты сам виноват, не написал мне.

— Доктор давно послал большую бумагу.

— Я не получал.

— Шатается с кем-то. — Постоянной, надежной связи с отдаленными поселками не было, и письма, газеты шли как кому посчастливит, с оказиями.

Колян сказал, что едет в Мурманск, Максиму придется еще посидеть дня два.

— Можно и больше. День — не год, — сказал миролюбиво старик, довольный тем, что удача не совсем покинула его — без письма послала к нему подводу.

Колян съездил в город даже скорей, чем предполагал, а еще через сутки был уже дома. Извещение от доктора, что Максим здоров и его можно взять из больницы, побывало у многих путников и прошаталось с ними больше месяца. Разглядывая его, сильно помятое, кое-где надорванное, Максим рассуждал:

— Был бы я помоложе, носил бы письма. Дело доброе. Где-ка наш Авдон — Глупы Ноги. Мать, слышно, умерла в Хибинах, тупа, сами видим, развалилась, олешков нет. Совсем один. Теперь ему самое хорошее дело — носить почту.

— Тогда она будет ходить еще тише, чем теперь, — заметил Колян. — Выйдет из Мурманска и придет в Мурманск. Авдон не умеет ходить-ездить прямо, а всё кругами.

Одновременно посмеялись и погрустили, что забавный и безобидный Авдон плутает где-то. Ему для этого не надо много места, он вполне может заплутаться в своих собственных ногах.

Весну, конечно, привозит солнце, ведь оно — главный хозяин и неба и земли, без него ничего не делается. И как только после полярной ночи появилось солнце, так показалась и весна. Сперва небольшими подтайками на полуденной стороне гор, валунов, на самом, говорят северяне, солнечном упоре, на самом угреве. Спустя немного распустила капель с крыш и деревьев, повисла на них радужно сияющими ледяными бусами, стрелками. Потом начала выглядывать из-под снега маленькими проталинками в уборе из вечнозеленых листочков брусники и спелых рубиновых ягод прошлого года, совсем не пострадавших ни от снега, ни от мороза, твердых и сочных, как свежие.

При первых же проталинках прилетели самые нетерпеливые и удивительные из северных птиц — пуночки. Посмотришь и ни за что не поверишь, что эти маленькие, щупленькие северные воробьи всякий год делают по два кругосветных путешествия: осенью на зимовку летят из Лапландии в Австралию, весной, летовать, выводить птенцов, — из Австралии в Лапландию. Летят через теплые, райские страны, и почему-то ни одна не может соблазнить их, почему-то им дороже всех каменная, холодная Лапландия.

Вокруг — океан снега глубиной в человеческий рост, впереди будут еще морозы, пурги, а пуночки бойко порхают и весело посвистывают:

«Фьюит! Фьюит!»

— Ну, зачем вы так рано?! — сожалела, выговаривала им Ксандра. — Наверно, ошиблись. Летите на юг!

Но пуночки спокойно мастерили гнезда. Эти крошки, дважды в году перелетающие через много земель, гор, морей, стали для Ксандры примером смелости, трудолюбия, выдержки, преданности родным краям, родным местам.

В апреле весна взбудоражила всю Лапландию. Таял снег и уходил ручьями в озера, болота. Полней и быстрей побежали реки. Сильней загремели водопады. Снова появились улетающие на зиму птицы. Оленеводы вместе с семьями, стадами и необходимым скарбом потянулись из зимних поселков среди лесов на весенние открытые пастбища.

Веселоозерцы ехали одним обозом, больше десятка упряжек. Две последние везли школу и баню. Ксандра, все ученики и все ребятишки, мечтавшие учиться в будущем, шли около этих упряжек. Тут же крутилась свора бездельных еще, ребячьих собак, которых пастухи не допускали к стаду. С оленями обходились осторожно, бережливо: среди них были матки, дохаживающие последние дни до отела.

На весеннем пастбище расселились широко, по берегам нескольких озер, чтобы не перехватывать друг у друга рыбу. Затем выделили из стада стельных оленух и угнали на особое, отельное, место. Оно было открытей, солнечней и богаче кормом тех, где паслись прочие олени.

Ксандра сгородила куваксу-школу в центре становища, чтобы всем ученикам до нее было одинаково; земляной, еще мерзлый пол забросала сосновыми лапами, поверх лап раскинула оленьи шкуры; в самой середине куваксы, под дымовой дырой, сложила из мелких валунчиков очаг, внесла столы, табуретки, и получилось не хуже, чем в тупе. Весна, правда, сильно будоражила ребятишек. В перемену их выпустят поиграть возле школы, а они умчатся к озерам глядеть, какие прилетели птицы, начнут бросать в вешние потоки щепки — ну, чей «кораблик» обгонит? — и убегут за ними. Даст Ксандра дежурному оленный колокольчик, велит собрать разбежавшихся, а дежурный нацепит его себе на шею и затеет игру в оленей. Самого надо искать.

В таких случаях Ксандра говорила: «Пробегали — теперь сидите» — и выдерживала учеников положенное время. К половине мая они одолели годовую программу, и школа закрылась на каникулы.

Ксандра решила проведать Коляна. Почти месяц он жил на отельном месте, возле оленных маток и телят. У Ксандры за это время побывал всего разочка два-три, и то накоротке, без присяду. Она пробовала удержать его подольше, угостить горячими лепешками. Он отмахивался, отнекивался:

— Некогда, некогда. Там такое дело… — Крутил головой, жмурился. Всегда спокойный, тихий, неторопливый, часто медлительный, тут он сильно волновался, спешил. Знать, и в самом деле было что-то неотложное.

— Расскажи, хоть коротенько! — просила Ксандра.

— Нельзя коротко, не выйдет.

В последний раз она спросила, зачем же он пришел к ней, если не хочет ни садиться, ни разговаривать.

— Поглядеть на тебя. — И засиял весь: — Хорошо жива, здорова.

В дорогу она снарядилась вроде богомолки в далекий монастырь, каких не раз видала на Волге: за плечи мешок с запасной обувью, одеждой и едой, в руки березовый посох. Вышла рано утром, чтобы весь путь, хотя и недлинный, но трудный, одолеть засветло.

Было ясно, солнечно. Помогая идти, в спину дула теплая южная поветерь, как называют в Лапландии попутный, походный ветер.

Широко вокруг раскинулась белая с неяркими оттенками — сероватым, голубоватым, синеватым — ягельная тундра. Местами лежали едва отличимые от нее пятна недотаявшего снега. Местами поднимались над ней по пояс Ксандре заросли карликовых ивняков и берез. Этот полярный лес еще не опушился листвой, был темен. И в лесу, и среди ягеля, и над кромкой снегов пестрыми огоньками горели под солнцем первые тундровые цветы и прошлогодние ягоды брусники.

Ксандра шла местами, которые были попестрей, попутно собирала букет из цветов и ягод. Постоянно встречались бурные вешние потоки, дико прыгающие по камням. Через большие она перебиралась вброд. Интересно и страшно было ступать на округлые, подводные скользкие камни. «Будь смелей, учись у пуночек, — подбадривала себя Ксандра. — Учись у лопарей, у Коляна. Они всю жизнь ходят по камням». Оно и верно. Ученые доказывают, что таяние ледников в Лапландии началось не больше пятнадцати тысяч лет назад, а полное освобождение от них наступило совсем недавно. Почва, мхи, травы не успели еще прикрыть везде каменное тело страны. Озера стоят в каменных берегах, и дно утыкано камнями. Реки скачут по наваленному дико камню. В лесу больше камней, чем деревьев. На болотах почти под всякой кочкой лежит валун.

Через небольшие потоки Ксандра перемахивала, разбежавшись, одним прыжком. Тоже интересно и жутко перелететь с одного берега на другой, не шлепнуться в воду. Потоки были удивительными скульпторами: получив от ледников довольно однообразный валунный материал, они создали из него многоликий каменный мир, где были камни добрые, злые, мрачные, веселые, бодрые, усталые, мудрые… Камни-люди, камни-звери, камни-птицы… Просто камни, без своей особой наружности и своего характера, камни тупо-валунного облика с глупо-валунным выражением.

Собрав один букет, Ксандра принялась собирать другой — из оброненных разными птицами перьев, тоже ярких, многоцветных, нежных, наподобие цветов. Погляделась, как в зеркала, во множество озер, озерков, ручьев, луж и лужиц. Встретила и проводила множество белых облаков, похожих на медлительных, важных лебедей. И без конца радовалась: хорошо быть одной, вольной. Садись на любой камень, улыбайся чему хочешь, бреди, хоть закрыв глаза, куда несут ноги. Никто не крикнет: «Ксандра, нельзя!» Хорошо, когда никто не ждет, не держит, не погоняет, не видит, не слышит.

12

Колян встретил ее неожиданно, на бегу, чем-то сильно озабоченный и усталый. Встретил равнодушно, безразлично; по неясной, быстро мелькнувшей улыбке нельзя было понять, рад ли он хоть маленько или, наоборот, недоволен.

— Колян, Колянчик, скажи честно — ты не рад мне? — спросила Ксандра. — Я уйду.

— Рад. Не уходи. Мне надо немножко туда, меня зовут собаки, — и побежал на тревожный собачий лай.

Ксандра осталась огорченная. «Столько шла — и такая встреча! Собаки для него важней меня. Зачем приперлась, русская сердобольная дура?! Зачем ты ему? Появилась откуда-то, как упала с неба, потом исчезнешь куда-то. Олени, лайки ему, конечно, дороже меня, так и должно быть: они останутся, он вечно с ними. А я как дым».

Огляделась: где у него дом, куда сбросить надоевшую тяжелую котомку? Вокруг широко лежала бело-пестрая, ягельно-валунная равнина. На ней, едва различимые, тоже белые с темным, паслись медлительные оленухи с маленькими оленятами. Никакого человеческого жилья не было.

Ксандра положила котомку на валун, сесть на него поопасилась — валуны были холодные — и продолжала стоять, опершись на палку. Прибежал запыхавшийся, потный Колян.

— Простудишься, нельзя так, — сказала Ксандра и начала натягивать ему на голову откинутый наголовник.

— Ничего не будет, у меня густые, теплые волосы, — успокоил ее Колян.

Она спросила, где у него кувакса. Ее не было.

— Как же ты отдыхаешь, ночуешь?

— Пойдем, покажу.

Немного отошли, и Колян остановился возле большого валуна:

— Вот здесь.

Рядом с валуном был маленький дорожный очажок, сложенный из трех-четырех камней, над ним висел солдатский котелок. К валуну прислонен посох, на нем лоскут парусины.

— И все? — удивилась Ксандра.

— Есть еще маленько. — Колян приподнял камень, лежавший рядом; под ним была ямка, а в ней подсоленная рыба, сухари, соль, сахар. — Тут мой амбарчик. В нем прячу от собак. Возьми что хочешь!

— Успею, — отказалась Ксандра. — Я сама богатая. Ну, а спишь где, так и не сказал.

Колян заполз под парусину, висевшую на посохе, обнял ружье, прижал руки, ноги к животу и захрапел.

— Вот так.

— Тепло, просторно, мягко, сплошной рай, — горько сказала Ксандра. — Лень поставить куваксу?

— Нельзя.

Колян объяснил, что олени хоть и нешибко, но все время идут от одного ягельного кустика к другому. И пастух должен постоянно идти за ними: отстанет — набегут волки, может подобраться и медведь. Пастуху некогда городить, разбирать, перевозить и снова городить куваксу. Ему надо работать, отдыхать, переселяться — всю жизнь делать быстро. И это жилье — посох и лоскут парусины — Колян переносит чуть не каждый день. Но это не угнетает его, он доволен своим жильем: валуны укрывают его сбоку, от ветра, парусина — сверху, от дождя и снега. Когда олени уйдут далеко или переменится ветер, парусину и посох так легко перенести к другому, удобному валуну. Колян был доволен своей жизнью.

— Какая это жизнь… — И Ксандра окрестила ее: — Допещерная. Ну, рад, говоришь, мне? Сильно или чуть-чуть, вроде и не рад?

— Сильно.

— Я не вижу.

— Там радуюсь. — Колян положил правую руку на сердце. — Верь!

— Ты сделай видно, чтобы без веры было понятно.

— Не умею. У нас тихо радуются, там, — и снова показал на сердце.

— Не обязательно кричать, шуметь. Можно тихо, но видно. — Ксандра подала ему букет цветов. — Это тебе.

— О, хорошо! Спасибо!

— И еще тебе! — Она подала букет из птичьих: перьев.

— Зачем так много? — удивился Колян. — Одного будет. Другой возьми себе!

— Нет, нет. Оба собирала для тебя.

— Где собирала?

— Шла и… по пути.

Колян прижал оба букета к груди, склонил над ними лицо, постоял так довольно долго, потом засмеялся:

— Я понимаю. Хитрая ты, Ксандра.

— В чем же хитрость?

— Шла, собирала цветы, перья и все думала про Коляна. Верно?

— Верно, думала, только без хитрости. Я рада тебе, собирала от души, от чистого сердца.

— А потом: на, Колян, учись собирать, дарить! Верно говорю?

Она не стала отказываться, что и такая мысль была.

— Вот хитрость.

— В ней нет ничего обидного.

— Я не говорю: обидно, я говорю: хитро, ловко. — Колян подал Ксандре букеты: — Один возьми себе. Я дарю. Другой оставь мне. Можно так?

— Можно.

— Выбирай!

Она взяла перья.

— Я к тебе без дела, в гости, — объявила Ксандра. — Как будешь принимать, угощать?

— Не знаю. Скажи сама! — попросил Колян.

— Это гостю не полагается. Но, принимая во внимание особые трудновые, — она соединила в это слово два, трудные и тундровые, — обстоятельства, гостья объявляет себя хозяйкой. Ты обедал? Нет. Значит, готовлю обед и чай на двоих. Можно заглянуть в твой амбарчик?

— Да, да, бери все!

Достала из амбарчика все, что было, зачем-то все перенюхала, скорчила гримасу и сказала, бессознательно подражая матери:

— Ах, мужчины, мужчины, никуда вы не годитесь! Свалил в одну яму, в одну кучу — и все пропахло рыбой.

— Рыбу тоже едим, — заметил Колян.

— Одна рыба — хорошо, а сахар с рыбой — противно. — Она еще понюхала сахарный комочек, затем подала Коляну.

Он тоже понюхал и никакого рыбного запаха не почуял.

— Тебе ли расчухать: ты сам весь из рыбы. — Ксандра посмеялась и сказала сама себе: — И ты, Александра Сергеевна, не вороти рыльце, ешь, что дают. Потом будет чем вспомнить Лапландию.

Снова послышался собачий лай.

— Гости;´, Ксандра, одна. Мне надо маленько поработать. Совсем маленько. Я скоро, скоро вернусь. — Колян подхватил ружье и убежал на лай.

Ксандра принялась хозяйничать: в карликовом лесу, что был по соседству, наломала сухостоя, развела в очаге огонь, повесила над ним котелок с рыбой и чайник. Колян не возвращался долго: там, куда убежал он, не утихал собачий лай, была стрельба. Творились какие-то серьезные дела.

— Что там? — спросила Ксандра, когда он вернулся. — Кто стрелял?

— Я — волков.

— Много убил?

— Одного ранил. Волк оставил немножко крови, а сам убежал.

— Ну, где твой стол? — Она не видела ничего, кроме валунов. — Называется, живешь, а ешь и спишь на одном месте. — Чуть-чуть не обронила: хуже свиньи, даже та разделяет сон и еду, одно делает в грязной луже, другое — из корыта.

Из своего дорожного мешка Ксандра достала полотенце, накрыла им валун:

— Это будет наш стол.

Поставила на него котелок, чайник, две кружки, Колянову и свою, положила грудку сухарей и сказала с церемонным поклоном, как на спектакле из дореволюционного времени:

— Обед подан. Прошу к столу, хозяин!

Пристроились около валуна. Колян начал с чаю, который у лапландских пастухов «коренная еда». Промочив пересохшее горло, он спросил Ксандру:

— Ты зачем пришла?

— Уже говорила: в гости, проведать тебя. Совсем ведь потерялся. Я уж всяко думала: заболел, забыл меня.

— Как могу забыть… — Колян долго качал головой, показывая тем, что ему забыть Ксандру невозможно.

— Не приходил давно — вот и думала.

— Некогда мне.

— А ты поменьше суетись, жалей себя! — посоветовала она. — У тебя всё олени да олени. Себя совсем забросил.

— Эх, Ксандра, Ксандра… У нас говорят: береги свое, а чужое — вдвое. В стаде есть чужие олени, нельзя оставлять их. И своих отдавать волкам тоже жалко.

Отельное время — самое опасное для оленей. Тогда матки, и отелившиеся и неотелившиеся, слабы, а хищное зверье — волки, медведи, росомахи — еще сильно голодны после зимы, жадны, дерзки. Увидят их оленухи и разбегутся. Тут и начинает зверье душить, тащить, щелкать маленьких телят. Волки хватают за глотку. Росомахи нападают сверху на спину. Медведь щелкает малышей, как орехи, лапой по черепу. Убивает одним ударом. Любит набить в запас, штук десять, больше, затем выроет яму и спрячет в нее, под дерн. Сделает так чисто, ровно, что пройдешь рядом и не заметишь. Спрячет убитых и сам спрячется около ямы, дежурит скрытно. Если человек окажется близко, тоже убьет и спрячет под дерн.

Не успели пообедать, как снова залаяли собаки, и Колян снова помчался к ним. Он пас не один. На это трудное время несколько человек соединили своих оленей в общее стадо, чтобы при нем всегда был на ногах и с ружьем кто-то из пастухов. Другие могли отдыхать, спать, обедать. Но разве усидит пастух у костра, заслышав собачью тревогу? Кто усидит, тот не пастух!

Возвращаясь, Колян пригнал белым-белую важенку с таким же белым-белым пыжиком и сказал Ксандре:

— Помнишь Лебедушку? Эта, — кивнул на оленуху, — ее дочка, а эта, — кивнул на теленка, — ее внучка. Вырастет — будет как Лебедушка. Бери, дарю! Она родилась на твое счастье.

— Что значит на мое счастье?

— Родилась при тебе.

— Вот пока я здесь, у тебя?

— Да, да.

— И уже бегает?

— О, они бойкие, крепкие. Ранние родятся в апреле, прямо на снег. Поживет три, четыре часа — и уже не догонишь.

— И эта крохотулька такая же героиня? — Ксандра шагнула к олененку, чтобы погладить.

Но Колян цыкнул на нее:

— Назад! Мамка может поднять на рога. Дарю, твоя.

— Зачем? Я не собираюсь заводить стадо.

— Любить.

— Если любить, надо и холить. А мне некогда.

— Не надо холить: олень хорошо живет один, без человека.

— И пусть живет.

А Колян настаивал, чтобы Ксандра считала его своим. Едва он родился, к нему начали подбираться волки. Тогда Колян сказал: «Подарю его Ксандре. Если она счастливая, я прогоню волков». И вот прогнал. От такого, счастливого, нельзя отказываться.

— Ладно, считай моим, — согласилась Ксандра, — только пусть он бродит в твоем стаде.

— Конечно, с маткой, потом с товарищами. У тебя ему будет скучно. К тебе он будет приходить в гости, ты будешь угощать его солью, хлебом.

Колян дообедывал и затем пил чай наскоро, не присаживаясь, в напряженном ожидании, что собаки снова поднимут тревогу. После этого он сказал:

— Я пойду собирать дрова на ночь.

— И я с тобой.

Шли вдоль немыслимо изгибистого ручья, бежавшего по немыслимо дикому, злому навалу камней. Ксандра любила такие бурные, шумные, дерзкие, неостановимые, неукротимые лапландские ручьи. Ей казалось, что и она может быть такой же неукротимой, отважной, захочет — и всю Лапландию пройдет одна пешком. А вот Колян, да и все лопари, уже достигли этого. Их не страшат, не держат никакие камни, никакие пурги, морозы. Они как горная, незамерзающая вода. Везде находят дом и корм. А нет дома — обходятся без него. Нет хлеба — живут на одной рыбе. Вышла соль — едят бессолое. Завидная способность жить!

— Как будешь звать теленка? — спросил Колян.

— Не знаю.

И начали придумывать имя. Ксандре приходили на ум все коровьи: Ночка, Зорька, Звездочка… Коляну, правда, оленьи, но уже затасканные. В конце концов назвали за снежную белизну Снежкой.

Набрали дров. Колян ушел проверять стадо. Ксандра нашла подсохший ягель, надрала его несколько охапок, затем устроила из него две подстилки: по одну сторону очага себе, по другую Коляну.

День кончился. Солнце закатилось. В небе запылала ярко-красная, до боли в глазах, вечерняя заря, правильней — ночная заря: в мае лапландские зори, и вечерняя и утренняя, сливаются в одну, полуночную.

Поужинали крепким чаем.

— Спать будешь? — спросила Ксандра и показала на ягельную подстилку. — Вот твоя.

— Пастухи велели спать. Дадут ли волки…

Сои вышел плохой. Мерзлая в глубине земля, недотаявший местами снег и горный ветер дышали холодом. Ксандра надела на себя и всю запасную одежду — и все-таки дрожала от холода. Коляну не давали спать собаки, часто принимавшиеся лаять. Едва заснув, он просыпался и, судя по лаю, то старался снова уснуть, то хватал ружье и убегал. Возвращался, шатаясь как пьяный, и уже не ложился, а валился на подстилку. Ночи были тревожней, опасней дня.

Утром Ксандра начала собираться домой.

— Приходи еще! — стал звать ее Колян.

— Не знаю. Мне тяжело, тошно глядеть на твою жизнь. Холодная, голодная. Хуже не придумаешь, самая допещерная.

Колян спросил, что значит допещерная.

Сам живешь и не понимаешь. Не человек, а чудо терпения. — Ксандра объяснила, что в далеком прошлом люди не умели строить какие-либо дома и жили в пещерах. Надо полагать, что и до пещер додумались не сразу, а бродили, как Колян, ели, где найдут корм, ночевали, где повалит сон.

— Теперь понимаю, — сказал Колян. — Мой народ часто живет так.

— Менять надо, всю жизнь менять! — разгорячилась Ксандра. — Какая это жизнь, когда ни прилечь, ни присесть нельзя. Приходи ко мне, хоть посидишь по-людски, а не по-собачьи.

Но Колян беспомощно развел руками: ведь маленькие, беспомощные пыжики — самая легкая, самая соблазнительная добыча для зверья. Теперь-то и надо особенно охранять их. Теперь у пастухов самое горячее время, когда день год кормит. Пропусти один день — и потеряешь весь годовой приплод.

Говорят: с глаз долой — из сердца вон. А иногда бывает наоборот: чем дальше с глаз, тем ближе к сердцу. Так случилось у Ксандры: с каждым шагом дальше от Коляна сердце сильней болело за него. Маленький, щупленький, голодный, бездомный, бессонный, мокрый. Работает днем и ночью. И никакого уныния, ни слова жалобы. Что это — тупое, звериное бесчувствие или героическая чудо-выдержка? Умение сжиматься до предельной скромности, до последней черты? «И я ему, такому, брякнула: «Тошно глядеть на твою жизнь». Мне глядеть тошно, а каково ему жить так? Глупая, грубая дура!»

Стало так досадно, так стыдно, что Ксандра пошла назад к Коляну:

— Не беспокойся, ничего худого не случилось. Я вернулась сказать: на днях приду к тебе. Заказывай, что принести!

— Ничего не надо.

— Ишь какой богач! — сказала Ксандра, и радуясь и немножко сердясь, что он такой скромный.

— Когда есть ружье, невод, спички, огонь, — рыба, мясо будут. Что еще надо?

— Ладно, не думай! Все мужики одинаковы. Сама знаю, чего не хватает, — решила Ксандра.

Теперь она ушла с легким сердцем.

…Родители уговаривали Ксандру немедленно ехать домой и все каникулы провести с ними: месяц-полтора на кумысе в степях Башкирии, остальное время на Волге.

А у нее складывалось не так: ямщики, проводники, все, кто мог подвезти ее до железной дороги, были заняты при оленьих стадах, на рыбной ловле. Идти одной, пешком никто не советовал. Время для ходьбы трудное: вся Лапландия потоплена вешними водами. Простудиться, утонуть легче легкого. Можно заблудиться, встретить злого, голодного медведя после зимовки или вечно ненасытную рысь. Приходилось ждать, когда схлынет водополица, подрастут телята и стада уйдут к морю без пастухов. Вот тогда кто-нибудь проводит ее.

А пока, чтобы не терять время попусту, Ксандра обходила рыбаков из соседних поселков и переписывала ребятишек школьного возраста. Набиралось их немало. Перепишет и сообщит в Мурманск; пусть решают, учить ли их в Веселых озерах, открывать ли где-то новую школу.

— Девка, не уходи далеко! — каждый раз наказывал Максим, хранивший ее вроде отца. — Прошлый раз шаталась трое суток.

— Нет, никогда не было этого. И дня не прошло, как вернулась домой, — нашла отговорку Ксандра.

— Теперь день-то о-го! Больше месяца. (Была пора незаходящего солнца).

— А все равно день, и нельзя сказать, что ночевала не дома.

Куда бы ни пришла, там уже знали, что она не только учит, но и лечит, моет, купает, стрижет, пеленает маленьких, и каникулы оказались трудней школьных занятий.

Она приготовила для Коляна чистое полотенце, носовые платки, мыло, а выбраться к нему не сумела.

Он пришел сам и пригнал стадо. Приближалась комариная пора, и надо было посоветоваться с Максимом (стадо было общее), как поступить дальше: продолжать пастьбу или отпустить оленей одних. Кто мог — пас, кто не мог — оставлял без присмотра. Решили отпустить одних. Максим так ослабел, что сам нуждался в уходе, а у Коляна было другое важное дело — на всю зиму насолить, накоптить, навялить рыбы. Стадо паслось возле становища. Колян арканил недавно родившихся телят и делал на ушах надрезы — клейма. Ксандра отгоняла от малышей встревоженных маток, которые мешали ему.

С рогами оставалась одна важенка, но и та, знать, чувствовала, что они лишни, и беспокойно перебегала с места на место, мотая сердито головой. Вот забежала в озеро и с настороженным удивлением воззрилась на свое отражение: может быть, приняла его за опасного противника, а может, любовалась на свою красоту. И вдруг у нее упали рога. Она в испуге прянула на берег и показалась такой забавно растерянной, так нелепо изуродованной, что Колян и Ксандра засмеялись. А спустя недолго Колян вынес гусли и пропел в сторону безрогой красавицы:

У оленя упали рога,

Костяные большие,

В шесть отростков

Упали рога —

И упала вся высота,

И упала вся могута,

И упала вся красота.

Ах, какая случилась беда —

У оленя упали рога!

13

Оленей отпустили к морю, в становище задержали только несколько голов ездовых.

— Теперь я могу проводить тебя, — сказал Ксандре Колян.

Снарядиться постарались как можно легче: на двоих один рюкзак, одно ружье, котелок. Сверх самого необходимого Колян прихватил только гусли, а Ксандра — букет из птичьих перьев, в подарок родителям.

Перед выходом, по обычаю, кажется, распространенному на весь мир, решили посидеть. Колян достал гусли и спел под них:

Ты станешь оленем —

Я санками стану

И вечно бежать за тобой

Не устану.

— Что это? — спросила Ксандра. — Напутственный, походный марш?

— Это тебе.

— Выдумщик. Ну, пошли!

Ксандру провожал весь поселок. Взрослые попрощались за ручку, всяк сказал:

— Приезжай, не бросай, не забывай нас!

Она стала нужным человеком.

Зная, что она любит это, ребятишки насовали ей полные руки цветов и птичьих перьев.

Потянулись кочковатые болота, каменные завалы, подъемы, спуски. Погода была переменчивая, истинно лапландская. То веял теплый южак, незакатно сияло солнце, вечным сказочно-райским покоем золотилась гладь озер, в сиреневое, голубое, фиолетовое тончайших оттенков наряжались лесисто-скалистые горы. То дула холодная северная «морянка», заволакивая все плотными низкими облаками, хлестала дождем, снегом. Разволнованные, разгневанные озера кидались с боем на свои каменные берега.

Ксандра душой и сердцем была уже дома, на Волге, и на этот раз меньше поддавалась окружающему, чем Колян. Шла, мокла, мерзла, дрогла молча. Ела без разбора, что доведется. А Колян был весь тут, и всякая перемена трогала его: когда радовала, когда печалила. Правда, и он не жаловался, а все изливал только в песнях. Порой громко, порой тихо, и с гуслями и без них, порой одним мычаньем, оставляя слова несказанными, в мыслях.

На станции Оленья, когда до поезда было меньше часа, он вдруг сказал Ксандре:

— Я хочу спеть тебе на прощанье.

— Что ж, пой.

— Отойдем немножко!

Отошли в безлюдный лесок к озерку.

— Слушай, Ксандра! — И Колян, перебирая гусли, запел, что давно уже обдумал, но не решался высказать:

Ты озером станешь —

Я стану скалой

И буду так вечно

Стоять пред тобой.

Ты берегом станешь —

Я стану водой

И озером вечно

Сверкать пред тобой.

Ты солнышком станешь —

Я стану землей.

И будем кружиться

Вместе с тобой.

— Мы и так вместе. Зачем нам становиться горой, водой? — недоуменно проговорила Ксандра.

Наступил для Коляна самый подходящий момент сказать: «Ксандра, не надо становиться ничем таким, стань моей женой». Но не сказалось.

Ксандра уехала в Мурманск, Колян пошел обратно в Веселые озера. В Мурманске она пробыла всего несколько часов: сдала в отдел народного образования список желающих ходить в школу и стала просить, чтобы позаботились о школьном помещении; если не могут построить новое, то расширили бы как-нибудь прежнее. Крепость, как называла Ксандра про себя заведующую отделом сельских школ, сказала:

— Строить у вас новое в ближайшие годы не будем, вы не попали в первую очередь. Расширяйтесь, как другие, за счет местных ресурсов!

— Каких?

— Займите дом попа!

— У нас нет такого. Ближайший поп в Ловозере.

— Дом лавочника.

— Тоже нет. Ближайший там же, в Ловозере.

— Обратитесь в сельсовет!

— И этого нет, и этот в Ловозере.

— А что же у вас? Совсем нет Советской власти?

— Есть один член сельсовета, Оська. Но он такой охотник, такой бродяга, что его никогда не увидишь, как солнышко полярной ночью.

— И все-таки добивайтесь там, на месте! — отчеканила Крепость.

Чтобы успокоиться и скоротать время до поезда, Ксандра зашла к Люде Крушенец. Прозвище мужа пристало и к ней. Свидание получилось неприятным. Сразу после «Здравствуй!» Люда спросила:

— Милая Ксандрочка, нет ли у тебя тех бумажек?.. Помнишь, отоваривали вместе?

— Нет. Я еду домой и теперь ни о чем не стану хлопотать.

— Достань парочку для меня! Отоварю я сама.

— А что тебе нужно?

— Материи на обивку дивана.

— Купи.

— Давно купила бы, да не продают. Такая есть только в пароходстве. Ее можно добыть только по просьбе. Достань бумажку в отделе образования: что нужно, мол, для школы на занавес.

— Нет, не достану. Это нечестно, стыдно. Школе пока не нужен никакой занавес. — И Ксандра вышла.

Вслед ей Люда крикнула:

— А ночевать у нас было не стыдно?!

Ксандра зашла в гостиницу, спросила, сколько стоит одиночный номер, подсчитала, что пришлось бы заплатить ей за время, прожитое у Крушенцев, и положила им эту сумму в почтовый ящик.

Вагоны набивали пассажирами, не считаясь с количеством мест, до отказа, и Ксандре досталась самая верхняя, третья полка. Эти полки, предназначенные для багажа, сделались в первые годы революции пассажирскими. Ксандра сильно устала и скоро заснула. На молодом, еще не окрепшем пути, вагон сильно мотался, пассажиры нижних мест, ехавшие в сидячем положении, без сна, громко разговаривали, паровоз резко дергал, но Ксандре все было нипочем: она спала и спала, совсем тихо, совсем неподвижно, как могут только вполне здоровые люди. С полки давно спустился хвост ее пышной белой косы.

— Жива ли? — встревожились соседи по вагону.

Один моряк дотянулся до третьей полки и успокоил встревоженных:

— Жива. Дышит. Румяная.

Проснулась Ксандра уже за Северным Полярным кругом, на его южной стороне.

— Однако, вы того… Умеете. Так, знаете, можно и совсем заспаться.

— Ну, обошлось, и хорошо. Значит, с добрым утром! — заговорили соседи, охотно уступая место.

Они насиделись, и было приятно постоять, а еще лучше обменяться с Ксандрой местами и полежать. Это счастье выпало старушке; ее общими силами подняли на третью полку. Ксандра получила место внизу, против моряка. В оправдание, что спала так бесстыдно долго, она сказала:

— Виноваты здешние дороги. Умаяли меня чуть не до смерти.

— Где же это, какие дороги? — заинтересовался моряк. — Я знаю только одну, по которой вот едем.

— Я неточно сказала. Виновато бездорожье, — поправилась Ксандра. — Я долго шла пешком.

— Сколько?

— Трое суток.

— И много ли прошли?

— Сто верст.

— Сто верст? — удивленно переспросил моряк. — И все с камня на камень, с кочки на кочку, из лужи в лужу? Я знаю здешние дороги, будь они не так названы! По тридцать три версты в день.

— Под конец ноги стали опухать, — пожаловалась Ксандра. — И болеть, будто их разрывало что-то.

— Да вы — героиня! — похвалил моряк.

— Какая героиня, всего-навсего сельская учительница.

— А разве учительница не может быть героиней?

— Наверно, всякий может.

…Разговорились. Моряк рассказал о себе: капитан дальнего плавания. Бывал во многих странах. Считается жителем Мурманска, но фактически живет в море на корабле. Сейчас в отпуске, едет отдыхать.

— Отдыхать в такое время? — удивилась Ксандра.

— В какое?

— Летом, в самую навигацию. Я думала, что моряки отдыхают только зимой, как учителя — только летом.

— Вы забыли, что Мурманск — порт незамерзающий. Там всегда навигация. И мурманцы, мурманчане, мурмаки, мурмаши — вон сколько у нас имен, выбирайте любое! Словом, мы, связанные с незамерзающим морем, отдыхаем в разные времена года.

Ксандра рассказала о себе: по рождению волжанка, работает в Лапландии шкрабом. Тогда учителей называли школьными работниками, а сокращенно — шкрабами.

— Я тоже не мало поплавал здесь пешком в гражданскую войну и вполне представляю обстановку. Что вас кинуло… — капитан замялся, — …не обижайтесь на резкое слово — в эту дыру?

— Надо кому-то, — ответила Ксандра.

— Верно, но невесело. Там же на сто верст кругом нет русского человека. Вы молодая, красивая, вам надо в Мурманск, замуж за моряка. Будете украшением корабля, всего Северного флота.

— Не украшением, а вдовой при живом муже, — поправила его Ксандра. — Слыхала я от моряцких жен, как живут они. Замуж еще успею. А вообще странно: как только заневестится девушка, все начинают усиленно тянуть, толкать замуж, будто замужество, дети — обязанность.

— А по-вашему что? — спросил капитан.

— Личное дело каждого. Хочу — выхожу, хочу — остаюсь старой девой.

— Нет, девушка, нет. Совсем наоборот: всяк рожденный обязан иметь потомство. И напрасно чураетесь этого. У вас будут здоровые, красивые дети. Вы же — сама Волга, сама Россия.

— Довольно обо мне, довольно, не то я сгорю от ваших похвал, — остановила капитана Ксандра, вспыхнувшая от смущения.

Капитан замолк. Но другие подхватили разговор.

— В самом деле, обязаны люди иметь детей или не обязаны, может ли каждый поступать как хочет?.. Не слишком ли много валят на женщину — она и служи, и рожай, да еще мужа ублажай?!

Разговор быстро захватил весь вагон и тянулся до Петрограда. Там Ксандра пересела в другой поезд, который шел на Волгу.

Большая гражданская война кончилась, последние громы ее откатились на самые дальние восточные края России. Но ездить на поездах и пароходах все еще было тесно, долго, трудно, грязно. Ксандра ехала больше недели, набралась вшей, умывалась за это время только раз в Москве, при пересадке.

В вагонах воды не было, а доставать ее на промежуточных станциях умели только особо способные ловкачи: у станционных водопроводов и водогреек собирались толпы жаждущих. Добыв воду с боем, надо было выдержать еще и другой бой, при обратной посадке в вагон. Большинство пассажиров ехало в жажде, иногда выпрашивая глоточки воды у счастливых ловкачей, иногда покупая ее через окошко. На всех станциях появились торговцы водой.

Домой Ксандра явилась чумазая, растрепанная, во всем смятом, но с такой белозубосверкающей, счастливой улыбкой, с такими сияющими глазами, что Катерина Павловна испугалась. Вместо «Здравствуй, милая! Наконец-то!» у нее вырвалось:

— Дочка, что с тобой?!

— А что ты видишь?

— Сразу и несчастная, замызганная, и счастливая.

— Так и есть, дорогая мамочка. Но успокойся, ничего страшного.

Катерина Павловна кинулась обнимать и целовать свою единственную, ненаглядную. Отрываясь от нее, громко звала:

— Папочка, иди встречать! Дочка приехала.

Прибежал из сада Сергей Петрович, тоже кинулся обнимать-целовать.

— Тише вы, тише! — просила Ксандра.

— Да почему тише! — любовно возмутилась мать. — Мы столько ждали, тосковали — и вдруг на тебе: тише. Не хрустальная, не раздавим.

— Вшей натрясете на пол и сами наберетесь. Я вся вшивая, — призналась дочь. — Они, может, тифозные.

— Э… пусть их. — Катерина Павловна пренебрежительно отмахнулась. — Не надо, доченька, об этом, не надо! — и принялась обнимать, целовать горячей прежнего.

Когда родители выпустили Ксандру из своих объятий, она сказала:

— Теперь отпустите меня на Волгу.

— А может, в баню? А может, сперва поешь?

— В Волгу, в Волгу. Я так стосковалась по ней.

Сбросив все дорожное, северное, Ксандра оделась легко, по-домашнему, по-летнему, и побежала к реке малолюдными переулками. Они были как в деревне, без мостовой и тротуаров. На зеленой травянистой шири вились возле домов пешеходные тропочки да посредине лежала неширокая, в один тележный след, конная дорога. На улице, как на лугу, цвели дикие, неохраняемые цветы.

Ксандра сбросила сандалии, прошлась на босу ногу по тропинкам, по невыбитой, нехоженой траве, по пыльной дороге. И гладь тропинок, и ласково щекочущая ноги мурава, и по-мучному мягкая, по-летнему теплая пыль дороги были так приятны, что Ксандра невольно смеялась от наслаждения. В Лапландии нет таких тропинок, такой муравы и нет никакой пыли. Там не ступишь босой ногой: жестко, шершаво, мокро, знобко.

На Волге она тешилась, как мальчишка, — плавала, ныряла, зарывалась в горячий песок, снова кидалась в воду и снова в песок.

Вечером всей семьей Луговы сидели на терраске с окнами на Волгу. Мать угощала Ксандру вишней, клубникой, ранними яблоками, разными вареньями. Ксандра рассказывала о своей жизни в Лапландии. Мать, работавшая в благоустроенной школе, ахала и охала от жалости к дочери. Отец молча, грустно улыбался.

— Надеюсь, ты приехала навсегда? — спросила мать, когда дочь окончила рассказ. — Больше туда ни ногой?

— Наоборот, двумя ногами и всеми помыслами туда.

— Я не понимаю тебя, — призналась мать. — Здесь во сто крат лучше. От добра добра не ищут.

— Ищут, бегут, мамочка, и очень многие.

— Ты вот что ищешь, ради чего бежишь из дома?

— Ради того самого, чем ты занимаешься всю жизнь. Ты учишь. И я учу.

— Я дома, не скачу куда-то, на край света.

— Дома, не дома — это мелочи. Главное — то, что мы с тобой по душе, по призванию учительницы. Ты согласна?

— Да, я никогда не меряла свою работу рублем, отдавала ей все силы. Говорю, как на духу, — взволновалась Катерина Павловна.

— Не волнуйся, мамочка, верю тебе. — Ксандра начала поглаживать матери плечи, руки. — Я по себе знаю, что ты — прирожденная учительница. А я — в тебя. Почему я поеду туда? Потому, что там трудно. Не старикам же ехать. Там — наше молодежное дело. И еще потому, что там ново, интересно, все по-особому. И еще: я там заварила кашу — мне и расхлебывать ее.

— Долго ли?

— Покажет время. Может, и не мало.

— В разлуке с нами, с Волгой… — сокрушалась мать. — Не могла Лапландия быть поближе к нам…

А дочь утешала ее:

— После разлук есть встречи. В милые места легки, приятны все и всякие дороги. Верно, хороша Волга. Но после Лапландии хороша дважды. И Лапландия дважды хороша после Волги. Меня уже потягивает туда. Не грусти, мамочка, что бывает трудно, холодно, зато потом как приятно, как радостно! Борьба с трудностями укрепляет наши силы.

— Ты, папочка, что скажешь? — спросила Катерина Павловна мужа. — Ты больше моего знаешь Лапландию.

— Тут дело не в Лапландии, люди живут и дальше и трудней. Было бы ради чего. Конечно, жалко, что она не с нами, но в нас говорит одна родительская тревога, а в ней — преизбыток сил, желание и людей посмотреть, и себя показать, и совершить большое, героическое, и… Чего только нет в этой головенке! — Сергей Петрович погладил Ксандру по голове. — Не надо держать ее, пусть едет куда хочет.

Недели две Ксандра только и знала, что спала, гуляла с подружками, купалась, загорала, потом начала ходить к отцу в больницу на медицинскую практику и на кратковременные учительские курсы по перестройке старой, дореволюционной школы в новую, советскую. Она сильно сбавила сон, гулянье, но Волгу с ее горячим песчаным пляжем навещала каждый день.

Родители тем временем собрали кое-что необходимое для обучения и лечения. В конце августа она уехала в Лапландию. На память о ней родителям остался букет из перьев далеких, неволжских птиц.

14

На станции Оленья Ксандру встретил Колян. Уезжая домой, она сказала, что к двадцать пятому августа обязательно вернется; так и сделала. Ей очень хотелось начать занятия наравне со всеми, первого сентября, приучить школьников к этому.

Громоздкий, тяжелый груз оставили до санной дороги на станции. На этот раз погода была солнечная, теплая, без резких перемен. Ксандра шла спокойно-счастливая, радуясь встрече с милой северной природой. Любовалась младенчески маленькими листочками карликовых берез. Зажженные осенним увяданием, они были так похожи на огоньки рождественской елки. Скучные желто-зеленые мхи расцветились нежными оттенками лилового, изумрудного, оранжевого.

Колян был суетлив и возбужден: то забегал вперед, пробуя дорогу, то отступал в сторону, пропуская Ксандру, то подавал ей руку, помогая переходить бурные ручьи, кочковатые болота. И если бы можно, не отводил бы от нее глаз. Загорелая, с золотистым отливом, какой бывает на лапландских озерах под солнцем, с притягивающим, зовущим сиянием в глазах, она казалась ему вершиной земной красоты.

Народ жил еще на летней стоянке. Не дожидаясь Ксандры, школьники распялили куваксу, убранную тоже на каникулы, втащили в нее столы, табуретки. Первого сентября они пришли празднично одетыми. Колян научил их принести по букетику цветов учительнице, и у Ксандры набрался целый стол стаканчиков с цветами.

Для первого дня она не давала никаких уроков, а только рассказала, что в эти часы по всей России собрались в школу миллионы детей. Что этот день большой для школьников — новая ступень к образованию, поговорила о пользе грамотности. Затем рассадила ребятишек по росту, записала, вернула им стаканчики, переставив цветы в свою посуду, и отпустила.

Ребятишки выбежали на волю, но расходиться по домам, менять праздничную одежду на будничную не спешили, а затеяли игру.

К ним вышел Колян с гуслями и сказал:

— Кто мастер петь?

— Пой сам, мы не умеем. Мы только кричим, — отозвались ребятишки. И верно, любовь к пению появлялась не в игровые, а уже в трудовые годы.

— А кто мастер плясать?

Тут желающие нашлись. На пляс, на шум, на гусли вышла Ксандра. Потешив ребятишек, Колян отозвал ее в сторону и спросил:

— Можно поговорить с тобой?

— Что за спрос? — удивилась она. — Раньше ты начинал безо всякого.

Он не ответил и продолжал идти, наигрывая и напевая:

Хорошо в моем добром краю

Лес шумит: я тебя обогрею.

А вода: накормлю, напою.

А олень: увезу, привезу.

Ветерок: комаров отгоню.

Хорошо в моем добром краю!

— Ну, говори! — напомнила Ксандра.

— Сядем вот здесь.

Сели на камень возле ручья.

— Ксандра, давай будем жить вместе! — сказал Колян.

— Как это — вместе?

— Я — мужем, ты — женой. А вокруг нас… — Колян изобразил руками, что вокруг них идет шумная, веселая суета. — Как там… — Он кивнул в сторону поселка, где гамели ребятишки.

Ксандра молчала. Колян, сделав недолгий перерыв, продолжал:

— Я увезу тебя на белых оленях. Наберу всяких-всяких цветов и обвешу оленям все рога. У меня будут новые санки.

Ксандра молчала.

— Я брошу курить, — пообещал Колян. — Теперь я курю немножко, без тебя. Я построю светлый русский дом с хорошей печкой.

— Лапландской учительнице нельзя иметь своих детей, — заговорила наконец Ксандра.

— Почему?

— Не до них. Некогда возиться с ними, на чужих не хватает ни времени, ни сил.

— Не хочешь детей — не надо. Можно без них, — ничуть не задумываясь, согласился Колян.

— Но не в детях, не в куреве дело. Я люблю тебя, Колянчик, сильно люблю, как сестра брата. А сестры не выходят замуж за братьев. И я не пойду за тебя, женись на другой. А мне будь братом! Нам не надо жениться, у нас не выйдет добра. Если женимся, мы потеряем любовь. Оставим все так, как было! Помнишь, как ехали мы в первый раз? Оставим все так!

— Ладно, — едва слышно сказал Колян. — Прощай! — и ушел.

«Почему «прощай»?» — недоуменно подумала Ксандра, но спрашивать не стала.

Придя домой, Колян спросил Максима:

— Ты можешь пожить без меня?

— А ты куда? — спросил, в свою очередь, старик.

— Есть дело, — ответил Колян неопределенно.

— Ладно, поживу, — согласился Максим: после операции ему стало лучше. — Ты долго будешь кочевать?

— Не знаю.

Неожиданное решение идти, нежелание рассказывать, быстрые сборы — все было так похоже на времена гражданской войны. И Максим прекратил расспросы. Колян взял с собой лайку, ружье, котелок, немножко кой-чего в рюкзак и гусли. Максим решил: если идет с гуслями — значит, на мирное дело и ненадолго. Опять выдумала что-нибудь беспокойная учительница. Не живется ей тихо, не человек, а буран, пурга.

Ксандра полагала, что вечером, как всегда, Колян завернет к ной, но не дождалась и пошла к нему сама. Она считала, что у нее нет причин менять к нему свое отношение.

— Ты дома! — удивился Максим. — А куда послала Коляна?

— Никуда не посылала.

— Ушел. Ничего не сказал.

«Стало быть, не хочет», — решила Ксандра и тоже ничего не открыла.

Максим думал, что Колян побродит день-два, самое большее — неделю: ведь за это время можно побывать в Мурманске. Но миновало больше недели, а парень не вернулся. Максим пришел в школу и начал жаловаться Ксандре:

— Нет Коляна, пропал. Скоро надо кочевать на осеннее место. Кто помогать нам будет?!

Ксандра вздыхала, не зная, что сказать. «Кто помогать будет?» — сильно тревожило и ее. Она уже чувствовала нужду в Коляне. Не стало его — и не стало в школе дров, за каждым ведром воды надо бежать самой либо организовывать на это ребятишек. А при Коляне водой хоть залейся, дров — пали, не переставая. И появлялось все неприметно, будто само собой.

Тревожно было и за Коляна, — сказал только ей одной: «Прощай!» — и ушел. Не учинил бы чего-нибудь над собой? Она, правда, не слыхивала, чтобы лапландцы кончали самоубийством, они беспредельно любили жизнь, но бывает и то, чего никогда не бывало.

— Куда послала? Скажи, девка, правду! — допытывался Максим. Он был уверен, что Ксандра причастна к уходу Коляна.

— Не посылала, не просила, не знаю, куда ушел, надолго ли, — уверяла Ксандра.

И в этом не было лжи. Колян ушел после того, как она отказала ему. Это верно, а из-за того ли — не знала. Он мог уйти совсем по другим причинам, например, искать новую невесту.

— Ксандра, не говори мне обманное слово! — попросил Максим. — Самая худая правда для меня дороже самой золотой лжи, — и ушел неводить.

Немного погодя, переодевшись в рабочее пальтишко, Ксандра вышла за дровами. Она уже не первый день таскала их вязанками на спине. Было и тяжело и отнимало много времени, но другого выхода она не видела. Все мало-мальски трудоспособные ловили, разделывали, солили, сушили рыбу, чинили сети. Возможно, что всем было некогда помочь ей, а возможно, все считали, что и не надо помогать: они-то всё делали сами.

На этот раз Ксандре довелось проходить невдалеке от рыбаков, только что вытянувших артельный невод и отдыхавших.

— Постой маленько! — крикнула ей Мотя и, подойдя, спросила: — Ты куда девала моего брата Коляна? Я видела: он сидел рядом с тобой у ручья, потом встал и ушел. Куда? Сказывай!

— Не знаю. Что пристала ко мне? Он не маленький, — лепетала Ксандра, напуганная воинственным видом и криком Моти. — Сам пришел, сам ушел. Больше я ничего не знаю.

— Ты выгнала его. Вот теперь и таскай сама! — Мотя толкнула ногой вязанку хвороста, спущенную Ксандрой с плеч наземь.

На шум еще подошли рыбаки.

— Неправильно говоришь: таскай одна, — заспорил с Мотей Максим. — В куваксе-то живет не одна Ксандра. В куваксе, кроме нее, целая школа.

Ксандра занимала уголок в той, школьной куваксе.

— Пусть таскает. Ей за это платят деньги. Сама получала, а моему брату ничего не давала, — горячилась Мотя. — Вот она какая.

— Я получаю только за ученье, — сказала Ксандра. — Топить школу обязан совет, народ.

— А почему топил один мой брат Колян? — не унималась Мотя.

— Это была его охота. — Ксандра подхватила вязанку и ушла.

За спиной у нее продолжался спор, кому топить школу, но она старалась не слушать его. Вечером она рассказала Максиму, что Колян сватался к ней и что она отказала ему. Может, он ушел из-за этого.

— Да, вот теперь верно твое слово. Конечно, Колян рассердился, — решил старик. — Долго не придет. Будем жить без него.

— Рассердился? — удивилась Ксандра. — На кого? За что?

— Немножко на тебя, немножко на всю жизнь, на весь свет. Я так думаю.

— Ну, в чем я виновата? Неужели я должна выходить за всякого, кто посватает меня?

— Думал: пойдешь. Привык. Отказала — неприятно.

— Не надо привыкать прежде времени. А мне из-за него вон какая неприятность: сестра Мотя не дает проходу, то сватает, то ругает. Ему неприятно — и он убежал. Значит, я тоже могу бросить все и убежать? — Ксандра взволнованно ходила по тесной, конусообразной куваксе, сердито отталкивала руками провисавшую меж шестов парусину. — Зачем мне все это? У меня есть родители, квартира, Волга. Мне не сладко здесь у вас. Теснота, дым, угар, холод… А меня обижают еще.

Ксандра перебежала в свою куваксу, разговор был у Максима. Старик приплелся к ней. Она уже собиралась в дорогу. Он начал уговаривать ее:

— Подожди, сядь, подумай! Колян не подумал, убежал и стал дурак. Колян и Мотя — не народ, их всего двое. — Старик показал два пальца. — А народ, весь прочий народ, — старик похлопал ладошками, изображая множество, — любит тебя. И Колян любит, зря рассердился. Вот побегает, остынет и вернется.

Подумав, Ксандра поняла, что уезжать нельзя. Она приехала в Лапландию не ради Коляна с Мотей, и уезжать из-за них глупо, детскость. Если она уедет, все ее труды пойдут прахом, школа закроется, и, возможно, на много лет. Жить и работать, как она, мало охотников. Даже в таком большом селе, как Ловозеро, где есть хорошее, теплое школьное помещение, нет учителя.

Она сказала Максиму, что останется. Вечером того дня старик долго бродил по становищу, из куваксы в куваксу, и объяснял, что они нехорошо поступают с учительницей: она для них отдает всю свою жизнь, а они не хотят привезти дров для школы, где учатся их дети.

После этого родители учеников собрались в школу и сказали Ксандре, что они готовы всячески помогать ей.

— Вот и хорошо, — обрадовалась она. — Мы выберем родительский комитет.

Выборы неожиданно натолкнулись на препятствия — попасть в комитет хотели все. Прикинули так и этак: выбрать отцов — обижались матери, выбрать матерей — обижались отцы, и кончили тем, что всех объявили членами комитета. У Ксандры сразу оказалось полтора десятка помощников. Они помогли перевести школу и баню с летнего места на осеннее, потом на зимнее, доставляли для них дрова, воду.

Ксандра требовала, чтобы в баню ребятишки ходили каждую неделю, а умывались каждый день, кроме того, умывались и мыли руки в школе по всякому требованию ученической санитарной комиссии. Дров и воды уходило много.

Иногда случались неприятности: члены родительского комитета понадеются один на другого и не сделают чего-нибудь. Но ведь даже такая податливая, послушная штука, как вода, не бывает постоянно гладкой, и морщится, и волнуется, и бурлит. Чего же требовать от упрямой, шершавой жизни! Ксандре приходилось и воевать, и огорчаться, и смиряться, и плакать.

У Ксандры было правилом: начиная с восьми лет, никому, кто хотел учиться, не отказывать. И в школе получилась такая пестрота, развелось столько разных, несовместимых групп, что учебный день тянулся часов по десять и больше. Кроме того, постоянно приходили местные и приезжали дальние, настоящие и мнимые больные. И ученье и леченье шло хлопотно, трудно, медленно. У Ксандры было единственное утешение: так все-таки лучше, чем никак, без учителя, без фельдшера.

И вот опять прикатили две упряжки, с ними прискакало изрядное оленье стадо и свора собак. Из санок вылезли двое: один с жиденькой бородкой, другой совсем безбородый, и, не снимая дорожной одежды, ввалились в школу. По одежде и обуви, по оленьей упряжи школьники определили их: ненцы, он и она. Во всем меховом, зимнем, толстые, неуклюжие, они долго пролезали в маленькую дверь и напустили столько холоду, что даже привыкшие к нему ученики начали ежиться и дрожать.

— Здравствуй, Руся! — Оба протянули Ксандре руки.

Она поздоровалась и упрекнула, смягчая упрек улыбкой:

— Нельзя так — из саней, в чем есть, прямо в тупу.

— Почему нельзя: им можно. — Бородатый махнул заснеженным рукавом на учеников, с рукава брызнул мокрый снег. — Нам нельзя. Почему?

— Вы в дороге могли нахвататься чего-нибудь ненужного, могли заболеть, — как можно мягче начала втолковывать Ксандра. — Здесь школа, дети. Идет урок. Переждите в поселке…

— Мы здоровы. Нам не надо учиться. Мы будем жить. Почему в поселок? Мы будем здесь, — перебивал ее бородатый.

— Я повторяю: здесь школа, жить нельзя.

— Почему нельзя? — Бородатый начал сердиться. — Это тупа Коляна. Хозяин — мой друг. Ты гонишь хозяйского друга, гостя. Шибко нехорошо делаешь. Где хозяин? Я буду с ним калякать.

В отчаянии Ксандра накинула кое-как шубенку и побежала к Максиму за помощью. Пока старик понял, что случилось, потом одевался да ковылял, ненцы перенесли из саней в школу несколько тюков. Бородатый шумел на ребятишек, чтобы освобождали тупу, и все больше теснил их своими тюками в один угол.

— Э-ге… — сказал озабоченно Максим, увидев такое самоуправство, потом сдернул с ненца наголовник. — Поглядим, какой тут явился хозяин, — и громко расхохотался.

В ненецком наряде был давний знакомец, сосед Авдон — Глупы Ноги.

— Нашелся пропащий! Долго же водили тебя глупы ноги и снова привели неладно, в чужую тупу.

— Это Колян-тупа! — заспорил Авдон. — Я помню.

— Теперь школа. Колян ушел, он тоже стал глупы ноги. — Максим попинал сапогом Авдоновы пожитки. — Таскай ко мне, таскай живо! Здесь хозяйка вот она, Ксандра Сергеевна.

Авдон и его жена Тайма перебрались к Максиму и, устроившись там, пригласили соседей, в том числе и Ксандру, погостевать. Низенькая, коренастая, круглолицая, густо смуглая и молчаливая Тайма, похожая с виду на немой камень, на деле оказалась очень приветливой, гостеприимной: то и дело подкладывала всем из котла куски оленины, подливала водку. Авдон, сидевший важно, как колдун, на бурой медвежьей шкуре, рассказывал, где был, что делал в разлуке с Веселыми озерами. В Мурманске он нанялся на пароход кочегаром. Дали гудок: гу-гу-гу-у! Выбрались из Мурманского залива в море. Целое лето, не уходя спать, светило солнце. Кругом все лето была вода. Кочегары кормили черным камнем очаг в пароходной машине. Работали все. Один капитан ничего не делал, стоял на своем мостике, курил трубку и кричал в машинное отделение: полный, средний, малый, так держать! Авдон сильно завидовал капитану.

Потом солнце начало прятаться. На воде появился лед, поплыл все гуще да гуще и захлопнулся, как капкан, защемил пароходу и нос и хвост.

— Останови машину! — скомандовал капитан. — Нас затерло льдом, можете все отдыхать.

С месяц и люди и пароход отдыхали. Работал один лед: он трещал, ломался, лез сам на себя, стал выше палубы и все плыл да плыл. И уперся в землю.

— Ну, отплавали, — сказал капитан, — надо и нам на землю.

А другие говорят:

— Мы будем зимовать на пароходе.

Вышел большой спор и кончился бы незнамо чем, но тут мертвый, прибрежный лед снова зашевелился, полез на землю, пароход затрещал, в него хлынула вода. Народ похватал что кому мило и перебежал с парохода в тундру. Там снова получился большой спор, куда идти. Кончили его тем, что одни пошли на восход солнца, другие — на закат.

— Ты забыл хозяина погоды, — напомнил Авдон капитану.

Так называл он барометр, который показывал стрелкой, какая будет погода: ясная, переменная, дождливая. На пароходе капитан взглядывал на него чаще, чем на карточку своей молодой жены, оставшейся в Мурманске. А тут вдруг сказал:

— Он больше не нужен. Я лучше возьму лишний кусок хлеба.

— Тогда я возьму машинку, — сказал Авдон и пошел обратно к пароходу.

Ему покричали:

— Не ходи. Раздавит. Лед-то, видишь, торосится. Мы не станем ждать тебя. Вернись, дурак! Ну, если тебе игрушка дороже жизни, пеняй на себя!

Но Авдон помахал всем рукой, крикнул:

— Прощайте! А кто дурак, увидим после.

На пароходе в капитанской каюте он снял барометр и тоже ушел своей, третьей дорогой.

Окруженный соседями, Авдон ловко шагнул через склонившиеся головы и показал на круглый блестящий барометр, висевший на стене тупы.

— Умная машинка. Когда снег, мороз, пурга, дождь, тепло будет — все скажет. Она привела меня домой. Капитан, слышно было, замерз, и другие пропали где-то. Один я живой.

Авдон разрешил всем поглядеть на барометр, не беря его в руки, и объяснил, как узнавать погоду. Сам он научился этому от капитана.

Когда все нагляделись на умную машинку, Авдон сел на прежнее место и продолжал рассказ. Долго скитался он по чужой земле, съел начисто запас хлеба, расстрелял до последнего патроны, всей жизни осталась у него одна спичка. И тут, в самый тяжелый час, когда спорил сам с собой, тратить спичку или подождать, заметил вдалеке дымок. Он был чахлый, сильно мотался под ветром, иногда так припадал к заснеженной земле, что становился невидим. Авдон много раз терял его, но в конце концов вышел к ненецкому становищу. Больше года кочевал с ненцами и так понравился им, что они нашли ему невесту — Тайму. Пожили еще в ненецкой тундре, а потом обогнули на оленях все Белое море и приехали в Веселые озера.

Бобылья, скучная прежде, тупа Максима стала с приездом Авдона и Таймы самой привлекательной в поселке. Тайма не скупилась на мясо и чай. Как подросток маленький, сухонький, подвижный, Авдон всегда был весел, разговорист, не знал, что такое уныние, задумчивость, растерянность. Его рыжие клочковатые волосы и пегая, закрученная жгутиками бороденка вызывали у всех безобидную смешливость. Он без конца рассказывал о своем путешествии, безбожно путая, перетасовывая правду и добавляя к ней всякие выдумки. Из одного путешествия он сделал с полдесятка разных со множеством опасных приключений: тонул, плутал, умирал с голоду, попадал в лапы медведям, боролся один с целой стаей волков… Но заканчивал свои россказни всегда одинаковым геройским возгласом: «Жить везде можно».

Кроме гостеприимства хозяев, тянула людей и умная машинка. Для них — охотников и пастухов — ее предсказания были очень важны. Много успокоительных часов провела Ксандра в этой гостеприимной тупе.

15

Колян уходил прочь от Веселых озер, не заботясь, куда ступят ноги. Из-под них брызгали вода и грязь.

Ясная, солнечная погода сменилась пасмурью. Низкие, плотные, без просвета, облака висели наподобие закоптелой парусины. Весь мир представлялся Коляну сумрачной куваксой, сквозь дырявую покрышку которой сеял частый холодный дождь.

Колян шел и курил трубку за трубкой, словно дымить стало для него главным делом жизни. На душе было скверно. Прежде всего злость на сестру: она подбила его свататься. Сам он не думал и, наверно, никогда не подумал бы об этом. Она разрушила у него братские чувства к Ксандре и разбудила жениховские. Из-за нее он потерял все, что было, а взамен не получил ничего. И досада, что Ксандра так высоко ценит себя, ждет какого-то особого жениха. Променяла же она свою Волгу на Лапландию. И обида: он так помогал Ксандре, так заботился о ней — и все зря. И стыд: весь народ будет смеяться над ним, по всей Лапландии расползется какая-нибудь обидная сказка.

Завидев дымок, шалаш и всякое другое человеческое жилье, Колян поворачивал в сторону. У него было единственное желание — уйти подальше от знакомых мест и людей, убежать от расспросов: «Куда пошел, зачем!? Все рыбачат, а ты бродишь. Что ищешь?»

Колян не плохо знал свою родину, не мало походил и поездил по ней рыбаком, охотником, пастухом, ямщиком, проводником, партизаном. Но были и неведомые местечки, особенно в горах. И теперь Колян шел по ним. Горы сменялись долинами, озерами, ущельями, леса на нижних склонах гор сменялись тундрами на вершинах. Шум диких рек, порогов и водопадов — тишиной неподвижных моховых болот. Проголодавшись, он убивал какую-нибудь птицу — было много всяких — либо ловил на крючок рыбу и когда варил, когда поджаривал, когда ел сырое, только подсолив. Для сна и отдыха выбирал такой камень и так разводил перед ним костер, чтобы получалась круговая защита от кровожадных зверей.

Таким допещерным образом, сказала бы Ксандра, Колян прожил с полмесяца, и ему эта жизнь показалась бессмысленной. Если ничего не искать, не добывать, ни о ком не заботиться, если только есть да пить — не стоит жить. Его охватила тоска по другой, осмысленной жизни. Порой она вырывалась криком — Колян взбирался на горную высоту и кричал оттуда:

— Э-го-го! Кто тут есть — отзовись! Ау-ау!..

Порой выливалась песней:

Иду без троп и без дорог.

Полярный мрак все спутал сроки.

И месяц, как олений рог,

Мой друг и спутник одинокий,

Собачкой в стороне бежит.

Могу отдать себя пустыне,

Могу уехать в города.

Лапландский свет, и сумрак синий,

И беломорская вода

Меня забудут навсегда.

Ни на крик, ни на песню никто не отзывался: широко вокруг лежали высокогорные и многоозерные безлюдные места. Но Колян знал, в какой стороне живут люди, и начал пробираться к ним.

Вот вдали показалась переливчато сверкающая полоска, а через день ходьбы перед Коляном распахнулось во всю свою ширь озеро Имандра. По временам на другом берегу появлялся бойкий, летучий дым. Колян догадался, что дымят поезда, и его потянуло на железную дорогу. Вот где найдется интересное дело.

Он решил обогнуть Имандру. Крюк не малый, на два-три дня, но для такого ходока, каким был Колян, и сто верст — не околица.

Ему посчастливилось — в первый же день встретил рыбака с лодкой. Закурили. Колян спросил:

— Можешь перевезти меня на тот берег?

— А ты как попадал на этот? — спросил рыбак.

Берег был дикий, безлюдный, и появление на нем человека без оленей, без лодки удивило рыбака. Колян выложил ему почти всю правду, лишь с самыми малыми умолчаниями: нет у него ни отца, ни матери, тупу занимает школа, и он, бессемейный, бездомный, безоленный, живет где придется, теперь ищет работу.

— Ходи стреляй, лови рыбу. Какая еще нужна работа? — подивился рыбак.

Колян сказал, что накормить одного себя легко, у него остается еще много сил и времени. Куда тратить их? Водку он не пьет.

— Заведи жену, детей! — посоветовал рыбак. — Станет больше дела. Станет весело, шумно, трудно.

— Пока не на чем ехать за невестой, надо сперва завести оленей.

«Парень ищет легкие, скорые деньги на женитьбу», — решил рыбак и перестал донимать его расспросами.

Вытянули невод, перегрузили пойманную рыбу из мотни в лодку и поехали в ближайший поселок — станцию Хибины.

«Мне, знать, никогда не избавиться от Хибин, — подумал Колян. — Здесь схоронил отца, болел, встретил Ксандру, учился… Что будет еще?»

Рыбу сдали в кооперативный склад, и рыбак уехал обратно на свою тоню. Колян остался в Хибинах. Он знал, что самое бойкое место здесь — вокзальная площадь, и пошел туда. Потолкался на вокзале среди ожидающих поезда, потолкался в лавке среди покупателей. Заметил русского парня, который набивал свой рюкзак явно в далекую дорогу и одет был по-дорожному, в крепкие кожаные сапоги, брезентовые штаны и куртку.

Когда он накупился, Колян подошел к нему и спросил:

— Провожать надо?

— Вот поднести надо бы, а дорогу я сам знаю, — сказал парень. — Только ты, наверно, плохой носильщик.

— Я бойкий, сильный, — начал уверять Колян. — Все могу: стрелять, рыбачить, править оленями, делать костер.

— А сколько платить тебе? — спросил парень.

— Табак, спички, соль, чай будет?

— Это будет.

— Больше ничего не надо.

— А кусать что будешь?

— Ружье накормит.

— Потом запросишь денег? — Парню было подозрительно такое бескорыстие.

— Нет, нет. — Колян любил всякую дорогу, а эта обещала что-то интересное, и готов был идти совсем даром. С ружьем он всегда будет сыт, обут, одет. Ему совсем не нужны деньги.

Парню приходилось нанимать лапландцев. Иногда они непомерно запрашивали, иногда дешевили до смешного, вообще ценили все по-особому, непонятно, но столковаться с ними было можно, и он решил:

— Ладно, помогай! Меня зовут Володей. А тебя как?

Колян назвал себя.

Перегружая кое-что из своего рюкзака в Колянов, затем подкупая в него, парень говорил:

— Пробуй, пробуй! Переберешь — сам отдувайся. Помогать не стану, у меня свой горб будет, как у верблюда.

Ночевали в Хибинах, на квартире, которую снимала геологическая партия, работавшая в соседних горах. Парень был из этой партии. Утром вышли в горы, к вечеру добрались до геологических палаток. Их было две. Перед ними горел костер, над которым висели котелки, чайники. Вокруг костра сидели четыре человека, одетые все одинаково в брезентовое, все молодые, но не бритые, похоже, с весны. У одного, что постарше всех других, и борода была постарше, многолетняя, с проседью.

— Вот привел помощника, — сказал Володя.

Все глянули на Коляна. Один сказал:

— Помощника есть кашу.

— Не торопись критиковать, — вступился за Коляна Володя. — Рюкзачок притащил чуть-чуть только поменьше моего.

— Все-таки поменьше, — не унимался критикан.

— Зато дешевый. — И Володя повторил плату, какую просил Колян: табак, спички, соль, чай. Даже сахару не требует.

— И вы так договорились с ним? — спросил Володю старший.

— Он сам назначил.

— А вы кто, старорежимный купец? — заговорил сердито старший. — Нам нанимать человека за соль с табаком не к лицу. Мы не частники, а советская организация.

— Не волнуйтесь, профессор. Я не договаривался с ним, а только поговорил. — Затем Володя обратился к Коляну за подтверждением: — Верно ведь?

— Верно. Табак, спички, соль, чай, а больше ничего не надо, — сказал Колян, плохо понимавший, чего хотят от него.

Все молодые засмеялись: подтвердил называется.

А профессор сказал, похмуриваясь:

— Довольно об этом. А ты, товарищ, — покивал Коляну, — садись! Устал ведь. Отдыхай и будь спокоен: не обидим.

После этого о Коляне перестали разговаривать, сдвинувшись поплотней, освободили ему место, накормили кашей с кусочками свиного сала, напоили крепким чаем. Не забыли покормить и Черную Кисточку.

Колян прижился у геологов. Им было хорошо, что он вволю добывал рыбы и дичи, помогал готовить еду, приносил дрова, аккуратно поддерживал костер, освобождал еще от многих хозяйственных забот, мешавших поисковой работе.

А Коляну было интересно наблюдать за геологами, которые охотно брали его с собой. Все светлое и погожее время они проводили в горах: взбирались на высоты, спускались в ущелья, заползали в пещеры, разглядывали подряд все камни и вдруг начинали бить по некоторым своим молотком с длинной ручкой. Отбив осколок, снова разглядывали его, иногда через увеличительное стекло, затем прятали в рюкзак и начинали звать образцом.

Вернувшись домой, как называли свою стоянку, снова разглядывали образцы, показывали друг другу, при этом иногда спорили и всегда говорили много слов, непонятных Коляну. Наглядевшись на них, образцы записывали в книгу и складывали в ящики.

До встречи с геологами Колян считал, что земля состоит из камней, песка, глины и грязи, что камни мало отличаются один от другого, только расцветкой, и у всех у них одно имя — камень. А сколь различны оказались они, когда начал разглядывать не валуны, не глыбы, не целые горы, а маленькие осколки! Различны и по общему виду, и на ощупь, и по тяжести, и особенно по тому, как искрятся, сияют, горят, переливаются в изломах незатертыми гранями.

Колян полюбил перебирать камни. Узнав, что у них много имен — гранит, мрамор, кварц, известняк, мусковит, колчедан, — беспрестанно приставал к геологам: скажи, как зовут этот! А этот? Зачем собирают, что будут делать с ними?

Потом ему захотелось узнать, из каких камней состоят далекие горы, вся Лапландия. Спросил об этом профессора, который представлялся ему всезнающим. И вдруг всезнающий сказал:

— Не знаю. И никто другой пока не знает.

Они стояли среди горных вершин, которым не было ни конца, ни краю, ни счета, ни отдельного каждой имени, кроме общих: горы Хибинские, Ловозерские.

— Там еще не бывала нога человека, — продолжал профессор.

— Неладно говоришь, бывала, — перебил его Колян. — Я совсем недавно ходил там.

— Нога ученого человека, геолога, — поправился профессор. — Ты был — хорошо. Весной приезжай на станцию Хибины и жди нас. Пойдем вместе в эти горы.

— Олешков надо?

— Возьми. Могут пригодиться.

В половине октября геологи прекратили работу, перебрались на станцию Хибины и начали укладываться в обратный путь, в Петроград. Коляну выдали расчет согласно трудовому кодексу. Он попросил сверх того геологический молоток и увеличительное стекло.

— Я буду собирать камни, а весной отдам их вам.

— Что же, собирай, — одобрил профессор. — Охотники, пастухи и другие хожалые люди сделали много важных открытий. Вообще они очень полезны для геологов.

Коляну дали молоток, лупу, книгу для записей, много оберточной бумаги и несколько полотняных мешочков — держать такие сыпучие образцы, как песок. Он купил пару оленей, санки, пустой ящик хранить камни и поехал узнавать свою страну. Поработав с геологами, он понял, что плохо знает ее, что она не так проста, как ему представлялась. Она похожа на глубокий котел с каким-нибудь варевом. Сверху красиво, вкусно, соблазнительно поблескивает пена, а все-таки главное варево — мясо, рыба — в глубине. Их не видно, их надо доставать поварешкой, вилкой. Колян решил, что ему рано ездить по железной дороге — глядеть из бегущего вагона через стекло на мелькающую быстро пену земли, ему надо еще долго ездить на оленях, ходить песком.

Олени шли медленно, с остановками, пощипывая то ягель, то последние неувядшие листочки, то грибы. Колян мало интересовался упряжкой, лишь иногда направлял туда, где больше камней. Его занимали только камни, особенно те, что были возле текучих вод. Лапландские ручьи и реки обычно начинаются в горах, от высотных озер. За тысячелетия своей неустанной, бурной работы они показали себя замечательными геологами: изрезали всю Лапландию долинами, ущельями, руслами и руслицами, вымыли из горных недр множество камней, устлали ими свое дно, забросали берега. Всякому видно, сколь богата лапландская земля.

Колян старательно осматривал склоны долин и ущелий, русла и побережья вод, собирал все, что казалось интересным.

Скоро ящик так потяжелел от камней, что олени едва тащили сани. Колян уже не присаживался на них.

Тем временем наступили зима и полярная ночь. Заниматься полевой геологией стало невозможно. Колян наладил свою упряжку от безлюдных гор к железной дороге. У него появилась дельная думка, что всякий лапландский житель немножко геолог. Ребятишки собирают камни для игры. Да и взрослые, будь они пастухи, рыбаки, охотники, не пройдут мимо интересного камешка. Наверно, в каждой тупе есть собрание камней. Если оно и не нужно больше для игры или украшения, если уже выброшено, то, конечно, недалеко.

В первом же поселке, остановившись на ночлег, Колян принес из своего ящика пригоршню камней и начал вертеть их перед пламенем камелька. Некоторые из камней искрились, сияли, как звезды, меняя сияние при каждом повороте.

Все, кто был в тупе, обступили Коляна. Ребятишки похвастались, что у них тоже есть камни, и, обшарив всю тупу, насбирали изрядную кучку. И эти повертели над огнем. Затем, к удовольствию и ребятишек и Коляна, устроили обмен. Выменяв, что хотелось, ребятишки побежали к товарищам похвалиться. И тем захотелось обновить свои камешки, и они потащили их к Коляну, на обмен.

Останавливаясь на ночлег, на обед, Колян обязательно заводил разговор, что собирает камни для науки, и показывал, как богата ими Лапландия. И ему несли новые, кто на обмен, кто в подарок, обещали достать еще.

Наступило время устраивать камни в какой-нибудь склад. Волочить на оленях в Хибины, где геологическая партия имела квартиру, — далеко, везти по железной дороге не было денег. В Веселые озера тоже далеко, а кроме того, Колян вообще не знал, как быть ему с Веселыми озерами: и вернуться туда и жить в разлуке с ними было одинаково тревожно, трудно.

Мое сердце — очаг без огня,

Без весла и без паруса лодка,

Как полярное время без дня,

Как река из одних берегов, без воды,

Как ночные деревья без теней,

Как покинутый воз без оленей.

Эта немая тоска никогда не оставляла его.

Наконец, Колян решил сложить собранные камни на станции Оленья, у знакомого охотника, где останавливался уже не раз, и на облегченной упряжке заняться новым сбором.

— Колян? — оглядев его, спросила хозяйка, слепнущая старуха. — Все куришь. Скоро ли будешь сыт?

— А тебе не нравится это?

— Мне что! Я сама курю. Мне жалко тебя, жалко твою Русю. Неужели тебе трубка дороже Руси? Неужели ты такой дурак?!

Оказалось, что уход Коляна из Веселых озер объясняют его неладами с Русей из-за трубки. Руся не переносит ее, а Колян не может расстаться. Вот накурится досыта и прибежит домой.

— Бросай. Удрал, бегаешь, как бездомный зверь росомаха. Руся живет одна. Багаж лежит здесь. Это никуда не годится! — Старуха сдернула оленью шкуру, прикрывавшую в одном углу тупы какую-то горку, и Колян увидел багаж, который привезла Ксандра с Волги и оставила тут до зимней дороги. — Вези его скорей! Руся, наверно, ждет, плачет.

Колян постоянно вспоминал Ксандру, иногда с обидой, чаще с обожанием, а что переживает она, не подумал. Оставил одну зимой, без дров, в холодной тупе. Какие уж тут дрова, если не нашлось человека съездить на станцию за багажом. Может, и она, как он, все бросила и уехала на Волгу.

Оставив камни и погрузив вместо них багаж Ксандры, Колян тем же днем уехал в Веселые озера. По дороге он выбросил трубку и старательно вытряс из карманов табак, вплоть до самой мельчайшей пыли. Чтобы и не пахло им.

— Здравствуй, Максим!

— Здравствуй, шатун!

Старик глядел явно сердито, а Колян растерянно топтался у порога.

— Чего топчешься, садись! — сказал Максим. — Не в гости пришел, а домой. Где пропадал? Где тебя олешки таскали? Или твои глупы ноги позабыли дорогу к дому? Мне надо умирать, надо отдавать тебе олешков, собак, тупу, а тебя нет и нет. Вот и старался жить изо всех сил. Совсем устал.

— Живи, Максим, сто лот!

— Зачем жить, если не ходят ноги? Прожил семьдесят — довольно.

— Где наши олени? — спросил Колян.

— Они умней тебя, давно пришли домой.

— Кто пасет их?

— Волки. Хорошо пасут, уже три головы сожрали.

— Как живет Ксандра?

— Это спроси у нее.

Когда на улице прогамели ребятишки, разбегавшиеся после уроков по домам, Колян пошел в школу. Ксандра встретила его, как показалось ему, насмешливо:

— А, нашелся… Тут Мотя распустила слух, что я услала тебя. Пристала ко мне, как глина к подошве. Ну, расскажи, где был, что делал!

Она села по одну сторону школьного столика, Коляна усадила по другую. Он рассказывал, как собирал камни: сперва с геологами, потом один. Попутно с рассказом доставал из кармана камешек за камешком, специально отобранные для Ксандры. Она глядела на них устало, равнодушно: они были вроде той коллекции, какую изучала в школе.

— Тебе, — сказал Колян, придвигая камни.

— Нет, не возьму, — твердо сказала Ксандра. — Надо будет, соберу сама или куплю.

— Возьми по дружбе.

— Нет, нет. Иной раз дружба оборачивается хуже купли.

Колян понял, что набиваться бесполезно, убрал камни в карман и спросил:

— Ты как жила?

— Хорошо, нормально.

— Дрова были?

— Хватало.

— Кто возил?

— Все. Ни на кого не могу пожаловаться. Помогали все очень хорошо.

— Ксандра, прости меня! — вдруг сказал Колян.

— За что? — удивилась она. — Ты вроде ни в чем не виноват.

— Виноват. Мне мое сердце говорит: сильно виноват. Оставил школу и тебя без дров, оставил одного больного Максима.

Колян пытался не раз убеждать себя, что ничего худого не сделал — помогать школе и Ксандре он не обязан, Максим сам отпустил его, но сердце наперекор этому говорило: виноват, стыдись.

— Мне ты ничего не обязан, — сказала Ксандра, — можешь считать себя чистым.

— Я привез твой багаж с железной дороги, — сказал Колян. — Что еще надо сделать?

— Ничего, ничего. — Ксандра замахала руками. Она стала бояться дружеских услуг.

Оба почувствовали, что говорить больше не о чем, молча посидели, молча перенесли багаж из санок в школу. Затем Колян ушел к Максиму. Ушел с досадой на себя, что сам, необдуманным, ненужным сватовством, нарушил прежнюю дружескую легкость отношений с Ксандрой. Вернутся ли они, эти отношения?

16

— Ну как? — спросил Максим, когда Колян вернулся от Ксандры. Втайне старик надеялся, что отказ выйти замуж она переменит на согласие: ведь девушки так же непостоянны, как ветер.

— Жива, здорова.

— Это я знаю без тебя. Говори самое главное!

— Что, Максим?

— Свадьба будет?

— Нет, не будет.

— Не хочет. Вот упрямая девка. — Максим, кряхтя, начал подниматься с пола. — Я пойду поговорю с ней.

— Не надо, — запротестовал Колян. — Я не хочу больше свататься.

— Вот и пойми вас, молодых: то хочу, то не хочу. — Старик опустился обратно на пол.

— Да, не хочу, — повторил Колян.

— Разлюбил? Нашел другую невесту?

Колян не стал объяснять, что сватовство к Ксандре всегда смущало его и посватался он от недомыслия. Теперь одумался и даже рад, что Ксандра оказалась недоступной, как солнце. Хорошо, когда у человека есть солнце.

Некоторое время, как все кругом, Колян пас оленей, охотился, рыбачил, добывал дрова, пил много чаю, подолгу сидел без дела, глядя в пламень камелька. Но если другие были вполне довольны, такой жизнью, то у него с каждым днем росло желание переменить ее. Он не видел никакого смысла оставаться в поселке. Школа, Ксандра вполне обходились без него. Максим еще не нуждался в большой заботе, и ему охотно помогали соседи. А у Коляна уже выросла потребность в больших заботах и больших думах.

Он не перестал любить Ксандру, но понял, что любить можно и в разлуке, совсем нет надобности постоянно быть возле любимой: солнце и вдалеке прекрасно.

Он решил уехать. Попросил сестру Мотю и Оську приглядывать за Максимом и его стадом. Своих оленей забирал с собой.

Перед выездом зашел в школу и сказал:

— Ксандра, мне ничего не надо. Я поглядеть на тебя. Можно? Ты работай, работай!

— Можно и поговорить, у меня не такое уж неотложное дело. — И она отодвинула стопку ребячьих тетрадок.

— Я зашел сказать одно слово. Прощай!

— Ты куда?

— Искать камни.

— Когда вернешься?

— Когда станет тоскливо.

И ушел. Она не успела сказать что-либо напоследок.

До весны Колян собирал камни по берегам и руслам незамерзающих рек, по обнаженным горным кручам, где не мог держаться снег, выменивал в поселках, затем свез их в Хибины геологам. Там камни рассортировали, одни переложили в геологические ящики, другие вернули Коляну. За труды ему дали много денег.

Он проработал у геологов с месяц, потом они отпустили его в экспедицию гидрогеологов, которые считали, меряли, заносили на карту лапландские озера и реки и больше нуждались в проводнике, чем геологи.

В начале зимы гидрогеологи уехали домой: старшие учить, а младшие учиться. Коляна оставили в Мурманске.

С ним были олени, и ему предстояло либо вернуться в Веселые озера, либо искать зимнюю экспедицию. Он пошел к Крушенцу, у которого всегда были поручения с выездом на оленях: отправить агитбригаду, лектора, новые книги в библиотеку.

Крушенец куда-то торопился и встретил Коляна уже на ходу.

— У тебя какое дело? — спросил он. — Срочное или может потерпеть до завтра.

— Совсем нет никакого дела. Вот пришел просить. Я стал совсем безработный.

— В таком городе, в такое время безработный? — удивился Крушенец. — Выдумываешь, парень. Ты пешком или на оленях?

Колян сказал, что оленья упряжка ждет у крыльца.

Крушенец сел в нарту, взялся за хорей и сказал:

— Я буду править оленями, маленько прокачу тебя и покажу город.

По берегу залива тянули куда-то железнодорожную ветку. В порту товарные вагоны и платформы, грузовики и конные подводы подвозили к кораблям лес, каменный уголь, увозили рыбу, ящики с товарами.

В другой стороне города экскаваторы рыли котлован для большой постройки, а вездеходы по первобытному бездорожью перевозили строительный материал.

— Видишь, сколько работы! Выбирай любую!

Иногда он приостанавливал оленей и спрашивал рабочих:

— Вам нужны люди?

Везде говорили, что людей не хватает.

— Слышишь? А ты о безработице… И Мурманску строиться еще долго-долго. И потом будем ставить новые города, заводы, тянуть всякие дороги.

— И везде станет, как Мурманск? Везде переведутся олешки? — встревоженно спросил Колян.

Оба задумались. А пораздумав, Крушенец продолжал:

— И об оленях не тревожься, они всегда будут. Это наши золотые помощники: им не надо ни дорог, ни бензина, даже санок. Они на хребте могут носить хоть груз, хоть человека.

Эта похвала оленю окончательно успокоила Коляна.

— Понял, все понял, — сказал Колян и попросил дать ему теперь же какое-нибудь оленно-ездовое дело.

Крушенец пообещал:

— Будет. Приходи завтра.

На этот раз надо было повозить по Лапландии одну старушку, которая уже с полнедели, заходя раз по пять в день, надоедала ему: отправь да отправь!

— Вот, знакомьтесь! — Крушенец назвал вошедшую к нему сильно седую, но с моложавым лицом старушку длинным, замысловатым именем, с которым даже он, ловкач на язык, едва справился, будто прочавкал ногами по болоту: — Феоктиста Мартемьяновна Долгополова, московская фольклористка.

— Ой-ой! — не удержался Колян от удивления и паники.

— А мы сделаем попроще, все-все долой, оставим только бабушка Московка, — предложила бойкая фольклористка. — Это годится?

— Бабушка Московка, — повторил Колян отчетливо.

— Замечательно, лучше не надо. Перейдем к другому. — Московка сказала, что ее надо провезти по лопарским поселкам.

— Куда?

— Везде, куда можно проехать.

— Что будем делать? — спросил Колян.

— Сказочки, песенки слушать.

— А делать что? — повторил Колян: сказочки, песенки он не считал работой.

— Что услышим, будем записывать.

Слово «записывать» объяснило Коляну важность затеи: для него записывание, вообще всякое писание было трудно, и он считал его серьезным делом.

Добившись согласия прокатить ее по Лапландии, сухонькая, нетерпеливая Московка попрощалась с Крушенцем и бойко повела Коляна к гостинице, где остановилась. По пути жаловалась, что ей надоело в городе. Несколько лет, всю бездорожицу, какая была в революцию, гражданскую войну и разруху, она просидела безвыездно в Москве. А человек она и по рождению, и по привычкам, и по любви деревенский. Считаясь московской жительницей, главное время проводит в деревне. И еще пожаловалась:

— Напрасно считают меня старушкой-бабушкой: я ведь не шибко стара, только седовата преждевременно. А душа у меня совсем молодая, даже детская, больше всего на свете люблю сказки, — и начала выспрашивать, любит ли сказки Колян, умеет ли баять, сказывать их, затем пристала: — Ну, расскажи хоть одну, хоть самую махонькую!

Получилось действительно как у детей: шли по людной городской улице и, не стесняясь ничем, Колян сказывал свои любимые сказки про медведей.

— В одном поселке ребятишки катались с горы и позабыли всё на свете. Незаметно подошел талла — старый медведь, расшеперил большую сумку, и ребята вкатились в нее. Взвалил их медведь на спину и потащил к своей веже. У нас есть поговорка: сума легка, но трудна дорога. Устал медведь, прилег отдыхать и заснул. А ребята вылезли из сумы, навалили вместо себя камней и убежали. Остался в суме один парнишка, чтобы разговаривать с медведем.

Проснулся талла, снова закинул суму на плечи и заворчал:

«Вдвое тяжелей стала. Отчего бы это?»

«А мы подросли, пока ты спал», — отвечает парнишка.

«Ну и дрых же я! — И медведь принялся хохотать так, что задрожали горы. — Вот дрых и храпел, знать…»

«Да, да, так храпел, что все мои товарищи оглохли и онемели! — кричит парнишка. — Один я немножко ворочаю языком».

— Вот молодец! — похвалила его Московка и захлопала ладошами.

Колян продолжал сказывать:

— Завидел медведь дым над своей вежей и кричит:

«Эй, жена, старуха, готовь большой котел!»

Ну, пришел домой, отдал суму медведице, сам принялся точить нож. А в котле вода уже кипит, плещется, как живая рыба в озере. Развязала медведица суму, тряхнула. Выскочил из нее один мальчик, за ним водопадом посыпались камни.

«Погляди, старый дурень, чего ты принес?!» — крикнула медведица.

«Ладно, сварим одного этого, — сказал медведь. — Лови, держи его!»

«Не надо ловить, не надо держать, я сам никуда не уйду, — вдруг запел мальчик. — Ты меня унесешь, как принес. Унесешь, унесешь…»

«Чтоб я унес? — зарычал медведь. — Не бывать этому. Нет!»

«Да-да-да, унесешь, как принес, — поет мальчик и лезет обратно в суму, потом командует: — Ну, тащи!»

«Да с чего это?» — злится медведь.

«А с того, что скоро придут охотники и сварят тебя в этом котле».

Тут только туговатый на ум медведь понял, что удравшие ребятишки расскажут про него охотникам, схватил суму и бегом в поселок. Добежал до горки, вытряхнул парнишку из сумы:

«Вот принес. Я здесь взял тебя».

А парнишка ухватился за шерсть, залез медведю на спину и требует:

«Неси дальше, неси к моему отцу с матерью!»

Принес медведь парня к родителям. А там полна вежа охотников, собираются этого медведя искать.

«Сам пришел, — обрадовались охотники, — тогда не будем тратить на него пули, а повесим. Выбирай, медведь, где хочешь болтаться: на сосне или на елке?»

Заплакал медведь, стал просить, чтобы пожалели его, стал обещать, что каждую весну будет оплакивать все елки, и слезы потекут по ним светлыми каплями, и маленькие дети будут собирать их. Пожалели медведя, отпустили живым. И верно, каждую весну стекают по елкам светлые липкие медвежьи слезы. Ребятишки собирают их и называют смолой.

Беспокойная Московка не угомонилась, пока не вытянула из Коляна все сказки, какие лежали близко в памяти. Сперва она выманивала их тем, что приговаривала: «Ай, интересно! Ай, хорошо!» Потом угостила Коляна обедом и подарила ему пачку столичных папирос. Трубку он забросил окончательно, а папиросы немножко потягивал. Заметив, что Колян начал путаться, она пожалела его:

— Отдохни, потом доскажешь! Сейчас поедем.

— А не поздно?.. — сказал он. — До самого первого поселка ехать часа два. Приедем вечером.

— И хорошо. Вечер — самое сказочное время. День дан человеку работать, ночь — спать, а вечер — сказки сказывать.

Выехали. Некоторое время Московка молча любовалась, как полыхали закатным пламенем заснеженная земля, заиндевелые деревья и окна в удаляющемся городе. Затем спросила:

— Ты знаешь загадки?

— Немножко.

— Давай будем загадывать! Я не умею жить молчком. — И загадала: — Кто спать ложится в одной земле, а просыпается в другой?

Колян показал на утопающее в море солнце и в свою очередь заганул:

— Кто спать ложится осенью, а просыпается весной?

В ответ Московка наговорила целую кучу: медведь, барсук, еж…

Тогда Колян заганул помудреней:

— Лес бежит — земля дрожит…

— Сама лиса в норе, а хвост на улице…

— Не бог, а висит вместе с богами в святом углу…

— Не рыба, а ныряет, без чешуи, а блестит…

— Горит без дров, без керосина, без дыма…

— День и ночь бежит, гремит, сам не спит и другим не дает…

— Всегда летит, всех толкает, а остановится — сразу умирает…

— Ни окошек, ни дверей, только две дыры, а жить можно…

— Лодочка по морю с неводом плывет-ныряет, сама не захлебнется, а невод в море оставляет…

— Два братца никак не могут расстаться — и работают, и отдыхают, и бегают, и стоят всегда вместе…

— Без крыльев, а летает, без рук, а толкает…

Кое-что Московка отгадала, кое-что не сумела.

В поселок приехали еще засветло; солнце, правда, угасло, но заря горела сильно. Северные зори горят ярко и долго.

— Заезжай к самому главному сказочнику! — сказала Московка.

Но Колян не знал такого, и она велела повернуть оленей на ребячий гам, раздававшийся неподалеку. Трое ребятишек играли в догонялки. Подъехав к ним, Московка сказала:

— Подойдите ко мне!

А когда ребятишки начали подходить, но слишком медленно и опасливо, вдруг спросила:

— Вы любите конфетки?

Удивленные странностью вопроса, они подозрительно остановились. Тут Московка подошла к ним сама, каждому дала по конфетке и сказала:

— А теперь проводите меня к самой-самой мастерице сказывать сказки!

— Зачем тебе?

— Я сказки покупаю, даю за каждую по конфетке.

Ребятишек словно подменил кто — они оживились, осмелели, каждый начал расхваливать свою бабушку, тянуть к ней.

— Коль все отменные сказочницы, пойдем без выбора, — решила Московка и пошла к ближайшей.

А ребятишки побежали по домам сказать, чтобы готовили больше сказок.

Когда Московка приходила к сказочникам, они уже были подготовлены детишками и рассказывали охотно. Никакой платы никто не брал, но от конфеток ребятишкам не отказывались.

Переезжали из поселка в поселок. Сказочники были разные. Одни — известные мастера, знаменитые артельные баюны, которых и в артель брали особо для того, чтобы сказками, байками помогали коротать длинные вечера, затяжную непогоду. Другие потешали только семейный круг. Некоторые всегда охочи сказывать, а иные ломливы: их надо было почестить, раскачать.

Московка оказалась ужасно ловкущая развязывать языки и выманивать байки. Иной раз так настроит ребятишек, что они завопят: «Бабушка, расскажи сказку!» Ну, а за первой польется другая. Иной раз начнет женский разговор о шитье, вышивке, потом сведет его на сказки. Иногда придерется к чему-нибудь и расскажет сперва сама. Иной раз польстит: «Про вас, мил человек, сама Москва знает. Вот меня и послали к вам» — и покажет московскую командировку с печатью. Самую ломливую и скупую на слова сказительницу взяла тем, что вызвала ее на спор:

— Давай, кто кого перебает!

Баяли поочередно, сказка за сказку. На тридцатой сказительница-скупердяйка призналась:

— У меня все.

А Московка рассказывала еще целый вечер и под конец похвасталась:

— У меня их неисчерпаемый окиян-море.

— К чему еще рыскаешь, аль не довольно? — спросили ее.

— Сказки — что хлебушко. Надо собрать все, до последнего зернышка. Не соберем — растеряются, забудутся, умрут вместе со сказителями.

На исходе светлых дней, перед «темной порой», Колян заехал в Веселые озера. Пока Московка записывала сказки, он заготовил Максиму дров на всю зиму, а по пути, незаметно, добавил к тем, что были привезены для Ксандры.

Перед отъездом дальше Московка рассказывала в школе долгий зимний вечер сказки разных народов. А Колян спел сказку-песню:

Наша тундра ой-ёй велика!

Расходилась по тундре пурга,

Потушила огни в очагах,

Утопила оленей в снегах.

Рыскал в тундре волков целый полк,

И остался один старый волк.

Исходил он много дорог,

Ничего не нашел, лишь продрог.

Схоронился под шкурой лопарь.

В тупе дым и вонючая гарь.

В страхе жмется собачья семья

К брюху теплому оленя.

Вдруг открылася дверь, и шасть

В тупу жадно-клыкастая пасть.

Никому не придет и в толк,

Что пожаловал в гости волк.

Взговорил тут волк: — Лопарь!

Ты трусливая, жалкая тварь.

Я решил тебе сделать честь -

К твоему очагу лечь.

Мы с тобою лютые враги:

У нас две и четыре ноги.

Но сегодня лихая пурга

Научила любить и врага. —

Усмехнулся лопарь: — Что ж,

Ты на друга, пожалуй, похож:

У тебя дружелюбная пасть.

Можешь спать у меня всласть.

Только память твоя коротка —

У меня ты зарезал быка.

— Я зарезал быка, сознаюсь,

Чтоб насытить волчицу свою.

Но тогда ведь стоял ясный день

И далеко зашел твой олень.

У меня есть в овраге дом,

Он отделан чистейшим льдом.

Приезжай как-нибудь ко мне

Погостить по зиме!

Захвати оленей и собак,

Навести мой пустынный овраг!

Угощу за тепло и приют,

Мои волки тебе споют -

И помиримся, два врага,

Ради дружбы съедим молодые рога.

— Хорошо, — говорит лопарь, —

Мы дружили с волками встарь. —

Находилась пурга, улеглась.

Волк просунул из тупы пасть.

А лопарь кричит ему:

— Подожди, я ружье сниму!

— Ты решил меня убить?

Ну, так этому никогда не быть! —

Волк завыл и прыгнул за порог.

А лопарь ружьем — трок.

Зверь упал и рычит: — Грех!.. —

Лопаря одолел смех:

— Не хочу я к тебе в овраг.

Угощу твоим мясом собак.

Разве малая волку честь,

Что собаки его будут есть?!

Весной Московка уехала домой, а Колян — в Мурманск встречать ученых. Экспедиций было много: изучали горы, озера, реки, искали места для рудников, заводов, дорог, ловили зверей, птиц, жуков, бабочек, собирали травы, мхи… И всем нужны были проводники, ямщики, рабочие.

Колян на многие годы сделался помощником ученых людей, бродячим гусляром, песельником, баюном, желанным во всяком доме, у всякого костра. Жизнь его обратилась в бесконечную цепь новых знакомств, свиданий, разлук, в сплошное путешествие по своей любимой Лапландии.

Ему правилась эта встречально-прощальная жизнь. Порой она была холодная, голодная, трудная, даже опасная, но всегда широкая, на весь Мурман, и нужная всему народу.

По выси небесной,

По шири озерной

Куда-то плывут облака.

Нигде им не тесно,

Везде им просторно

И всюду дорога легка… —

распевал Колян, воображая себя плывущим облаком. Его узнала вся Лапландия, все принимали как родного, он стал любимым сыном страны, сыном народа.

Раза два-три в году он проведывал Веселые озера. Тогда в поселке начиналось всеобщее гостевание, хождение из тупы в тупу, иногда выпивка, бесконечные пересказы всяких былей и небылиц. Авдон и его машинка на это время забывались.

В каждый приход Ксандра приглашала Коляна в школу, и он рассказывал ребятишкам о разных экспедициях, о всяких открытиях. Например, в Лапландии найдено столько полезных ископаемых, что ученые называют ее землей сокровищ, вторым Уралом, рудной жемчужиной Севера, окаменелой сказкой природы. А поиски только начаты. Другое диво — озера и реки. Их насчитывают много тысяч, а счет еще далеко не закончен. Когда закончили, оказалось восемнадцать тысяч двести девять рек и сто одиннадцать тысяч шестьсот девять озер.

17

Один древний философ сказал, что жизнь состоит из мелочей. Прочитав это в старинной книге, Ксандра подумала: «Будто про меня сказано. Вот она, неумирающая правда». Невольно оглядела прожитые годы. Все они состояли из однообразных мелочей. Спросят, как идет жизнь, и рассказать нечего. Сперва долго училась, потом начала учить. Изо дня в день только и делает, что учит детей и взрослых читать, писать, мыть руки, чисто есть, чисто жить… В каникулы, вместо того чтобы отдыхать, учится сама петь, читать со сцены, ставить с учениками спектакли…

Школа в Лапландии требует от учительницы, наверно, больше знаний и умений, чем университет от профессора. У Ксандры в школе четыре класса. Полагается вторая учительница, но ее нет, и Ксандра всю школу — две смены, в каждой по два класса, — ведет одна. Кроме школы, на ее плечах общежитие в тупе Авдона, где живут ребятишки из других поселков. У нее нет долгих, трудных путешествий, как у Коляна, нет никаких открытий. Самые большие поездки — домой на Волгу да в Мурманск хлопотать об учебных пособиях, о ремонте… Мелочи, мелочи… Но ими так плотно набита вся жизнь, что порой некогда заглянуть в газету. Чего стоит только подготовка к простеньким школьным вечерам, где ребятишки немного поют, декламируют, танцуют. Каждую песенку, декламацию, танец Ксандра десятки раз исполняет сперва одна, затем с артистами. Сама сочиняет маленькие пьески, сама шьет костюмы для артистов.

На лишнюю заботу и тревогу себе, она показала такой вечер Крушенцу, который приезжал в Веселые озера с беседой о кооперации. Он раструбил об этом вечере в Мурманске, и Ксандре прислали вызов приехать на зимних каникулах в город со всеми артистами. Она сперва возмутилась: тащить ребятишек сто километров на оленях да еще несколько часов поездом — это покушение на детскую жизнь. Затем пошла к родителям советоваться. И, удивительное дело, все родители одобряли, радовались.

— Замерзнут, — тревожилась Ксандра.

— Какие-нибудь другие, а наши никогда, — успокаивали ее. — Наши ездить на оленях могут круглый год. А в Мурманск — очень хорошо, весело.

Все восприняли поездку как праздник, срочно сшили артистам новую одежду, обутки. Некоторые из родителей вызвались сопровождать их, чтобы придать смелости тем, которые не бывали в городе и боялись его.

Две недели новых репетиций, споров, волнений: наконец выехали. Ксандра попросила Коляна поехать с ними, для выручки. Она ужасно боялась и за дорогу, и за устройство в городе, и особенно за концерт.

Дорога обошлась благополучно, даже весело, с игрой в снежки, в догонялки. Об устройстве в городе тоже зря тревожилась: на вокзале артистов встретили, жить поместили в школе, питаться прикрепили к столовой бесплатно. Когда Ксандра, похожая в своей оленьей одежде на белую медведицу с выводком белых, серых, бурых медвежат — артистов, появилась в городском клубе, раздались такие аплодисменты, словно все деревянное здание раскатилось по бревешку. Артисты перепугались, некоторые заплакали, чем вызвали новый гром восторга.

Началось представление. Спели довольно стройно «Интернационал». Продекламировали хором «Левый марш» Маяковского. Тут вышла небольшая нескладица: под выкрики «Левой! Левой!» некоторые артисты топали правой ногой. Но у малышей это получилось мило, их снова наградили аплодисментами. Еще спели и продекламировали кое-что хором. Но петь, декламировать в одиночку, как предполагалось, ребятишки решительно отказались. Такое шумное многолюдье было страшно им, они все время держались за Ксандру и друг за друга.

Надвигался провал. Посоветовавшись с Крушенцем, Ксандра выпустила на сцену Коляна. Он исполнил под гусли песню собственного сочинения «Наш город»:

Это — сон, навеянный тундрой,

Виденье, созданное полярным сиянием?

Сказка, родившаяся перед глазами полярной ночью?

А взойдет солнце — исчезнет сказка?

И станет былью пустой берег и пустое море?

Нет, не сон, не виденье, а город.

Послушай! Он шумит, он живой, настоящий.

Потрогай! Он из камня и дерева.

И когда морские туманы уходят —

Он остается.

И когда потухает всякий свет с неба —

Он продолжает сиять своими огнями.

Всем понравилось, послышались крики: «Бис!»

На «бис» Колян спел:

На каждой дороге — мой след,

Под каждой сосной — костерок.

Брожу двадцать восемь лет,

Измызгал с полсотни сапог.

А все впереди не видать

Ни ночи спокойной, ни дня.

Хочу заявленье подать,

Чтобы возили меня.

В зале снова кричали: «Бис! Браво! Подавай заявленье, пора! Будем возить».

Хуже всего получалось с плясками: ребята не хотели плясать ни одиночно, ни группой.

— Тогда надо что-то другое! — требовал Крушенец от Ксандры. — Эффектное.

— Пусть споет еще Колян, — предлагала она.

Но Крушенец отводил Коляна:

— С него довольно. Нельзя перебарщивать. Выдайте что-нибудь вы! Романс, танец.

— Я ничего не умею и еле держусь на ногах, — отговаривалась Ксандра, хотя и понимала, что последний номер необходим. Она в самом деле едва стояла — так умаял ее этот праздник.

— Ну, скорей! — требовал Крушенец. — Как объявлять?

— Колян, помнишь «Сени»? Сыграешь? — спросила Ксандра.

Он помнил. И Крушенец объявил:

— Русский танец. Исполняет руководительница ансамбля.

«Сени» получились без огонька, усталые, но зрители приняли это как особую манеру исполнения и остались вполне довольны.

На другой день в школу, где остановились веселоозерские артисты, пришел Крушенец, похвалил всех за интересный, искренний концерт, затем повел отдельный разговор с Коляном:

— Я тебе советую поступить в агитбригаду.

— Зачем?

— Петь, играть на гуслях.

— А что делать?

— Я ж сказал: петь, играть.

— Все время? — удивился Колян.

— Конечно, на штатную должность.

— Я спрашиваю: что будут делать руки, ноги?

— Ну, как тебе сказать… — Крушенец явно растерялся. — Ноги будут стоять, а руки иногда махать.

— Стоять, махать… — Колян засмеялся. — Какое это дело?!

— Но ты будешь петь, играть.

— Тоже не дело. Ноги ходят, бегают, руки правят оленями, рубят дрова, стреляют, рыбачат. Колян водит ученых, собирает камни, варит обед — вот дело. А один рот поет — смешно. Всяк скажет: Колян лентяй.

И сколь ни старался Крушенец внушить, что музыка и пение могут быть главным занятием человека, Колян остался при своем убеждении: музыка и пение хороши как попутчики, помощники делу, как отдых, а заниматься только этим не годится. Народ не любит бездельных игрунов и певунов, и у лопарей нет таких. Самые веселые беззаботные люди все-таки делают что-нибудь серьезное. Колян будет жить, как народ.

Ребятишки сказали, что Ксандру спрашивают чужие люди. Она вышла в коридор. К ней пришли старик в морской форме и старуха в русской матерчатой шубе, сером вязаном платке и черных валенках, оба еще стройные, бодрые.

— Вы узнаете меня? — спросил старик.

— Не совсем, — призналась Ксандра. — Будто встречались, но где, когда — не припомню.

— Однажды в поезде. У нас был довольно длинный разговор. Он остался незаконченным. Мы расстались в Ленинграде.

— А-а-а… — Ксандра вспомнила капитана дальнего плавания, ехавшего из Мурманска. — Вы сильно изменились.

— Да, постарел почти на десять лет.

— Батюшки, верно. И я постарела на столько же.

— Нет, вы ничуть. Изменились, но не постарели.

— Как же так? — изумилась Ксандра. — Время одинаково старит всех.

— Ошибаетесь. Дети от времени становятся подростками, юношами. Юноши от него взрослеют, зреют. И только зрелые идут к старости. Когда я старел, шел под гору, вы поднимались вверх, взрослели, зрели. Вот как по-разному действует время: теперь вы в самом зените вашей зрелости, вашей красоты.

— Не надо комплиментов, не люблю. — Ксандра поморщилась. — И не верю им.

— Я говорю сущую правду, без ложных комплиментов. Но согласен, довольно об этом. Начнем по порядку. — Моряк кивнул на свою спутницу. — Моя жена. Знакомьтесь!

— Что привело вас ко мне? — спросила Ксандра.

— Тот давний разговор в поезде и вчерашний концерт в городском клубе.

— Как он? — Ксандра вспыхнула от нетерпеливого интереса. — Очень плох? Но мы ведь деревня, с нас нельзя спрашивать строго.

— А мы совсем не будем спрашивать, — успокоил Ксандру капитан. — Мы приглашаем вас на чашку чая.

— Куда?

— К нам, домой.

— Но мы едва знакомы. Я не знаю, можно ли так, — растерялась Ксандра. — Мне не приходилось.

— Знакомы вполне достаточно. С моим мужем вы встречались прежде, он мне рассказывал об этом. Вчера мы глядели на вас целый вечер. Сегодня вот беседуем. Вполне достаточно, чтобы вместо почаевничать, — начала уговаривать Ксандру старушка. — У вас живы родители?

— Да, и мама и папа. Они далеко, на Волге.

— А у нас есть дети. Но тоже далеко. Разве это не сближает нас с вами?

— Пожалуй, — согласилась Ксандра.

Она оглядела себя. По всему темно-синему платью посверкивали серебристые оленьи шерстинки.

Затем на минуту вернулась в классную комнату, где квартировали артисты, попросила Коляна побыть с ними и вышла, жалуясь на шубу:

— Зашерстила все мои наряды.

— Да сбросьте вы этот нелепый, звериный балахон! Он совсем убивает вас, — обрушилась капитанша на оленью малицу. — К вам подойти страшно. Купите хорошее городское пальто, шляпу, все прочее!.. Можно сейчас, мы пойдем мимо магазина.

Ксандра сказала, что у нее нет денег. Капитанша удивилась:

— Странно. Где же они? На Севере хорошо платят.

— Растекаются. Я не умею держать их. Дам одному, другому, что-то куплю себе, школе — и нет, исчезли.

— Давать надо с оглядкой, на школу тратить казенные, — посоветовала капитанша с материнской строгостью.

— Бывает, что казенных нет: не прислали либо не предусмотрены, а школа нуждается.

— Вы обмолвились, что вам не с кем ходить вот так… — Капитанша взяла Ксандру под руку. — А кто он, который играл на гуслях, не муж?

— Нет.

— Не жених?

— Нет.

— Он так влюбленно глядел на вас.

— Пусть. Лучше с любовью, чем с ненавистью.

…Капитаны, как назвала Ксандра про себя своих новых знакомых, жили в двух небольших комнатах. С первого взгляда квартирка показалась Ксандре комиссионным магазином, где собраны со всего мира статуэтки, вазочки, веера, раковины, бусы, птичьи перья, звериные и рыбьи зубы…

— Это все навозил мне мой муж, — сказала капитанша. — Он всю жизнь, с юнги, скитается в морях. Несколько раз обогнул земной шар.

— И вы плавали с ним? — спросила Ксандра.

— Доводилось.

— Все время?

— Нет, нет. Иногда. У капитанов бывают такие рейсы, куда не берут никого из посторонних.

— Вы не посторонняя, вы жена.

— На кораблях не посторонние только члены команды, — сказал капитан.

— А пассажиры — кто?

— Пассажиры, и больше никто. Я вожу не пассажиров, а грузы, порой специальные. Мне катать жену не положено. Да ей и нельзя: у нее дети.

— Не у меня, а у нас, — поправила капитанша мужа. — Ты запомнишь когда-нибудь, что мои дети — и твои?!

— Когда отплаваюсь. — И в сторону Ксандры: — Я ведь плаваю еще. Сейчас мой корабль на ремонте.

Невольно и не очень вежливо по отношению к хозяевам Ксандра все время поглядывала на заморские штучки. Капитанша заметила это и сказала:

— Приходите еще специально глядеть. Тут не переглядишь одним разом. А теперь прошу к столу!

Застольничали в кухне, которая считалась одновременно и столовой. Угощением был особый заморский чай из заморских чашек, бутылка вина, тоже заморского, мурманская, но знаменитая на весь мир семга… и вид на залив. Отдергивая занавеску, капитанша сказала именно так:

— Угощу вас еще этим.

За окном были лунно-синяя полярная ночь и, начинаясь сразу от окна, бесконечная россыпь береговых и корабельных огней, подобная Млечному Пути, но более яркая, зовущая и доступная.

— Какая прелесть! — Ксандра вцепилась руками в косяки окна и замерла.

Капитан, стоя рядом, тихо, добро воркотал:

— Мы специально выпросили такую квартиру, чтобы постоянно чувствовать, что живем на великом, на всемирном морском пути. Если бы мог, я всех поселил бы у незамерзающего моря. Мне жалко людей, которые живут на одном месте. Всякий человек должен ездить, много ездить, по всему свету. Дом человека — вся земля, весь мир.

— В самом деле, переезжайте сюда. Мурманск — город моряков, рыбаков, значит, город мужчин, женихов, — начала советовать Ксандре капитанша. — Здесь не засидитесь в девках, вылетите замуж легкой пташечкой. Таким, как вы, надо иметь мужа и своих детей.

— Все дети одинаковы.

— Допустим. Вот и нельзя ради чужих обижать своих.

— У меня нет их.

— Не обижайте тех самых, которых пока нет. Дайте им жизнь, образование, счастье!

— Где ваши дети? — спросила Ксандра.

— Старший сын в море, он уже помощник капитана. Младший — студент, учится на геолога. Дочь в средней школе. Эта еще не решила, кем быть. Вот и все.

— У вас столько своих, а вы еще так беспокоитесь, так волнуетесь обо мне. Почему? Скажите без утайки! Пусть это будет резко, больно. Я готова выслушать все.

— Я совсем не собираюсь делать вам больно. Что вы, милая! — Капитанша обняла Ксандру. — Глядя на вас, вспоминаю свою дочь, думаю о ее будущем. Потом, нас, детных, всегда волнует жизнь, судьба молодых. И потом, вы понравились нам.

— Да, у меня есть счастье, а порой и несчастье нравиться, — сказала Ксандра, подумав о Коляне, о его сестре Моте.

— Вы правы. На концерте мы сидели неподалеку от лопарей и невольно слышали их. Все они так хорошо говорили о вас. Но почему-то называли: наша Руся, наша Руссия. Что это значит?

— Наша русская.

— Без имени?

— Взамен имени.

— А знаете ли, хорошо. Руся, Руссия к вам так подходит. Вы такая отзывчивая, нежная, терпеливая, и внешность у вас такая, — капитанша, откровенно любуясь, начала оглядывать Ксандру, — светлая, плавная…

— Довольно, довольно! — запротестовала Ксандра. — Откуда эти сказки: добрая, нежная?

— Я и сама зрячая, и слухом земля полнится.

— Кто настрекотал? Крушенец?

— Знаем такого. Очень строгий товарищ, зря не стрекочет. А теперь скажите: почему вы так хлопочете о лопарях?

— Разве это плохо?

— Не плохо, но непонятно.

— Что именно?

Капитанша начала выкладывать. Судя по своим детям и по другим, кого знает она, наша — русская, советская, — молодежь страдает излишней непоседливостью, преждевременным стремлением к самостоятельности. Еще не встанут толком на ноги, а уже рвутся из деревень в города, из городов — в даль, из одной дали в другую. Только бы подальше от мам и пап, от бабушек и дедушек, чтобы жить без всякого доклада, по своей, часто глупой, волюшке.

И этак не одни парнишки, которые всегда любили бегать в «Америку», но и девушки. Они, вроде парней, идут на любую работу.

— Вы, значит, считаете одни дела женскими, другие мужскими. А молодежь не склонна к такому разделению, — заметила Ксандра. — Ей больше по душе равенство во всем.

— Это невозможно: сама природа разделила людей на мужчин и женщин. Главнейшее человеческое дело — рождение, воспитание, сохранение детей, а следовательно, всего людского рода — отдала женщине. Мы и должны в первую очередь делать это, а все другие дела подчинить этому. А я нередко слышу: «Мне некогда возиться с детьми: у меня производство».

— Есть такие, кому и в самом деле некогда, — сказала Ксандра, думая про себя.

— Знаю. Вот и плохо, что работу поставили выше детей.

— А вы все толкаете меня к замужеству.

— Не толкаем, милая, а думаем. У нас есть дети. Мы и думаем о них. Хотим узнать, как думаете вы.

— Если не хотите слушать, мы можем замолчать, — сказал резковато капитан.

— Продолжайте, говорите, — поспешно попросила Ксандра. — Мне все интересно.

— Я буду краток. — И капитан, не любивший и не привыкший «жевать мочалку», сказал: — Люди похожи на свечи. Свечам положено сгореть, людям — умереть. Но как сгореть — очень важно. Это и есть коренной вопрос для всех людей. Одно дело — сгореть, оставив после себя новую жизнь. И совсем другое — сгореть одной-одинешенькой и после себя никого не оставить. Извините, если сказал не по душе!

Капитан ушел в другую комнату. Капитанша продолжала думать вслух:

— Да, да, милая, вы очень сузили свою жизнь, очень…

— Лопари — тоже народ, — сказала Ксандра.

— Согласна, все народы нужны, все они украшают жизнь, землю. Но почему вы отдались безраздельно одному селу, одной школе. Надо любить и свой народ. Любить и себя. Мы, русские, часто не умеем любить себя. Вот вы отдали Северу десяток лет — и довольно.

— Не могу я оставить их, несчастных, темных. Они же всерьез думают, что солнце ездит на оленях, а люди, звери, птицы могут обратиться в камни. И наоборот.

— В русских деревнях крестьяне недалеко ушли от лопарей: тоже верят, что гром и молнию делает Илья-пророк своей телегой. На вашем месте могут поработать теперь и другие. Нельзя же за всех всё делать одной. Вы, Руся, сама дорогого стоите. Заведите мужа, детей!

— Я запуталась с чужими, тут не до своих.

— Вот она, ваша беда. Вы, как и многие русские золотые девушки, тратите себя неразумно. Обязательно заведите мужа и детей.

На прощание капитанша поцеловала и перекрестила Ксандру, как привыкла провожать мужа в плавание, и сказала:

— Счастливого пути, попутного ветра!

Ушла Ксандра взволнованная, встревоженная.

18

Авдон отремонтировал свою тупу и переехал в нее от Максима. Машинку «хозяин погоды» повесил в святой угол, где прежде висели поповские боги — иконы. Лопари считались христианами и под нажимом попов исполняли некоторые из обрядов этой религии: крещение, венчание, отпевание, хождение в церковь, если она была близко. Но с революцией поповский нажим кончился — кончилось и христианство; одни вернулись откровенно к старинному язычеству, другие завели безбожие.

«Хозяин погоды», работавший безукоризненно, так прославился, что посмотреть его пришел самый важный и нелюдимый человек в поселке, колдун. Авдон разрешил ему снять машинку со стены, подержать в руках. Колдун вертел ее всяко, прикладывал к уху, но ничего не понял и попросил Авдона объяснить, как она сказывает погоду. Этих объяснений показалось мало, и колдун послал Тайму за Ксандрой. Она пришла.

— Научи меня управлять этой машинкой! — попросил колдун.

Ксандра сказала, что управлять не надо, самое лучшее не брать ее в руки, пусть висит на стене. Колдун ткнул пальцем в циферблат с разными словами и цифрами:

— Как понимать это?

— Надо учиться грамоте, ходить в школу, — сказала Ксандра.

— Сколько надо платить тебе за ученье?

— Ничего не надо. Мне за всех платит Советская власть.

— Н-ну? — удивился колдун. — Чай, врешь.

— Приходи — узнаешь.

— Ладно.

Ксандра ушла. Колдун остался и повел с Авдоном такой разговор:

— Ты помнишь, как работал у меня пастухом?

Дело было давнее, но Авдон хорошо помнил его. Лет десяти он остался без отца и поплыл по жизни, как щепка в половодье, куда кинет волна: плавал в студеном море с рыбацкой артелью зуйком, пас чужих оленей.

У колдуна он проработал два года. За это время волки зарезали восемь оленей, и колдун прогнал его.

Теперь он потребовал:

— Отдай мне за этих олешков машинку!

— Верни мне отца с матерью! — ответил на это Авдон.

— Они умерли, — сказал колдун. — Мертвые не возвращаются.

— И олешки умерли. А мертвые ничего не стоят.

— Я прибавлю тебе одного живого быка.

— Поезжай сам в студеное море и зарабатывай такую машинку!

— Дам двух быков, — обещал колдун.

— Съезди в море сам! — посылал его Авдон.

В другой раз колдун добавил еще быка, потом — важенку, наконец, поднял цену до пяти оленей. Но Авдон твердил свое:

— Поработай сам в студеном море! Я, пока жив, не продам машинку. Она пойдет от меня Тайме.

Несмотря на такой категорический отказ, колдун продолжал заходить к Авдону и все допытывался:

— Ты, может, передумал? Скажи твою цену!

Прошло несколько лет. Машинка работала верно, аккуратно. Народ привык доверять ей больше, чем небу, солнцу, ветру, вообще всем иным предсказателям погоды.

И вдруг машинка споткнулась. Дело было во второй половине зимы, когда сплошная «темная пора» кончилась и каждые сутки всходило солнце. У этой поры есть свое неприятное — пурги. Обычно они рождаются внезапно: в ясный солнечный день или в ясную лунно-звездную ночь откуда-то налетит дикий ветер со снегом, свистом, воем и безумствует день, два, три, неделю.

И в тот раз было, как всегда: ветер так налетал на тупы, что они скрипели и дрожали, дым камельков, бессильный против ветра, не выходил наружу, а плотно скапливался в тупах. Людей, сидевших в дыму, одолевал кашель, слезы. За стенами в бешеном сумраке пурги им чудился вой волков, крики и рев убиваемых оленей.

У всех дымно, холодно, голодно, страшно. И только в тупе Авдона, несмотря на пургу, дым, холод и голод, было весело. У камелька сидели хозяева, несколько человек соседей, Ксандра. Школа не работала. Ребятишки пережидали пургу по домам. Ксандра тоже боялась выходить из школы: пурга может любого человека сбить с ног и похоронить под сугробом снега. Но и одной отсиживаться было жутко, и бесстрашная Тайма, которая в своей родной Большеземельской тундре попадала в пурги пострашней лапландских, увела ее к себе. Тайма угощала чаем. Мяса не было. Авдон угощал всякими россказнями и предсказаниями.

— Пурга скоро издохнет. Будет большое солнце. Долго большое солнце, — и тыкал пальцем в барометр, где стрелка стояла прямехонько над словом «ясно».

Пурга бесновалась уже четвертые сутки. Рискуя заплутаться и погибнуть, люди приходили к Авдону по два-три раза в день узнать, что сулит «хозяин погоды». Стрелка упрямо держалась над «ясно».

Надоев всем и даже себе россказнями о своих путешествиях, Авдон перешел на сказки. И рассказал среди прочих такую:

— Счастье и горе не надо искать за горами и морем — они есть везде. Жил в наших местах бедный лопарь с женой. Пришла зима, а с ней — пурга. Она прыгала две недели и начала прыгать третью. Лопари съели все мясо и всю рыбу, осталась возле них одна лайка.

— Я скоро умру, и лайка умрет, — сказала жена.

Лопарь решил убить своего единственного оленя, на котором ездил, вылез из тупы и долго звал его. Но олень не пришел: его уже съели волки. Тогда лопарь побежал к морю наловить рыбы. Долго ходил по берегу, искал свою лодку. Ветер сильно толкал его в воду, морские волны тянулись к нему, хотели потопить в своей пучине.

Походил и ничего не нашел: море разбило лодку о берег. Вернулся лопарь домой с пустыми руками. А жена говорит:

— Я умираю.

Подумал лопарь, что надо убить лайку и накормить жену. Но какая жизнь без собаки? Лопарь без нее не жилец. И отложил это дело.

Новым днем жена сызнова говорит:

— Я уже умерла наполовину, не чувствую своих ног. А собака вся холодная, вся мертвая.

Лопарь шевельнул лайку — верно, холодная, мертвая, можно сварить и спасти жену. Но у лайки не оказалось мяса, были одни умершие от голода кости.

Тогда лопарь вышел из тупы и закричал в пургу громко-громко:

— Великий Старюн-коре, бог моего народа, скажи, что делать мне? Чем накормить жену и себя?

Не мешкая нисколько, бог подкатил к нему на шестерке белым-белых оленей и сам весь белый, как пурга, только глаза зеленые, волчьи.

— Зачем звал меня? — спросил бог.

— Мы с женой умираем от голоду. Дай мне одного оленя!

— Нельзя! Я — бог, мне положено ездить на шестерке. И мои олени не годятся на убой — они бессмертны.

— Тогда угомони пургу!

— Тоже нельзя. Ее подняли мои оленьи стада, они переходят с голодного пастбища на сытое. Ты, глупый лопарь, учись у медведя. Он сосет свою лапу.

— Мои руки и ноги высохли, из них ничего не высосешь! Сделай нас с женой жирными медведями!

— Ладно, — сказал бог и уехал.

Лопари сделались медведями и до тепла, до вскрытия озер, сосали свои лапы. И потом каждый год, до зимы, до пурги, с первыми осенними холодами обращались в медведей и всем хвалили бога Стар-юнкоре: какой он добрый и мудрый…

Авдон замолчал. Никто ни единым словом не отозвался на сказку, только сильней стали дымить и сопеть трубками.

— Что, плоха сказка? — спросил нетерпеливый Авдон.

— Хороша. Хорошо смеется хитрый Авдон над голодным народом, — отозвался Оська. — А что говорит твоя машинка?

— Сказывает тепло, ясно.

— Врет она. Злая, проклятая машинка! Она посылает нам пургу. — Охотник выхватил из кучи дров полено и запустил в машинку. — Вот ей! Так ее!

Полено не задело машинку. Но разъяренный Оська потянулся к другому. Тогда Ксандра подскочила к машинке и заслонила ее, висевшую невысоко, своей головой.

— Не смей! — крикнула она Оське. — Что, раньше, до машинки, не бывало у вас пурги?!

— Зачем она говорит неправду? — наступал Оська. — Смеется над нами.

— Не смеется, а сломалась.

— Да, наверно, сломалась. Стрелка давно уж перестала ходить, — заговорили люди и повалили домой.

Тупа Авдона сделалась неинтересна, как осыпавшийся цветок. Из пришлых осталась в ней одна Ксандра. Всегда каменно-спокойная, Тайма в этот момент была до крайности встревожена, плевала в сторону машинки и каркала по-вороньи мужу:

— Брось ее, брось! Не бросишь — Оська придет бить тебя.

Авдон нежно глядел на барометр и расхваливал его:

— Он всегда говорил правду. Скажет «ясно» — и придет солнце, скажет «буря» — придет шторм, пурга. Колдун давал за него пять быков.

Ксандра попыталась втолковать ему, что машинка испортилась, вечного ничего нет, а показать, что испортилось в барометре, не могла: она плохо понимала его устройство. И Авдон остался при своем убеждении: машинка цела, ее оклеветали завистливые люди — Оська и колдун. Пурга скоро кончится, станет ясно, уже можно собираться на охоту.

На ночь Тайма проводила Ксандру в школу, а через недолгое время прибежала снова и сказала, что Авдон, должно быть, ушел на охоту: вместе с ним исчезли из дома ружье, заплечный мешок, кое-какие продукты, лыжи.

Обе побежали по поселку тревожить и поднимать людей на поиски. Пурга не утихала, а ночь сгущалась, чернела, и все поиски ничего не дали. Авдон не мог уйти далеко, но в такую непроглядь, какая дула, можно было потеряться в нескольких шагах от своего дома.

После этого пурга бесилась еще двое суток и занесла не только следы Авдона, а весь поселок до крыш. Поискали Авдона по окрестным лесам, горам — не нашли и решили: знать, далеко завели его глупы ноги.

Начались весенние притайки. Народ полез с лопатами на крыши своих туп, чтобы сбросить оттуда снег. Сбросив с высоты, принялись отгребать от стен и возле крайней тупы откопали замерзшего Авдона. Он лежал у глухой стены. Громко постучаться в нее или переползти к другой, за угол, где было крыльцо и окно, знать, не хватило сил. Ни ружья, ни мешка, ни лыж при нем не оказалось. Это все нашли брошенным поблизости, когда притайки усилились.

Похоронив мужа и наплакавшись досыта над вещами, оставшимися после него, Тайма принялась собираться обратно в свою Большеземельскую тундру. Тупу отдала школе: делайте что угодно, хоть живите, хоть жгите. Машинку отнесла колдуну и сказала:

— Я согласна отдать ее за пять быков.

— Дорого. — Колдун фыркнул. — Она худая, обманная.

— Хорошая, погляди сам! — Тайма показала на машинку. — Видишь «ясно». — Затем показала на небо: — И там ясно.

— Обманная, я знаю. Хочешь одного быка?

— И пять не возьму от тебя! Вот тебе, а не машинка! — Тайма бросила в колдуна грязью. — Ты испортил ее, из-за тебя пропал мой Авдон. — И, уходя, кричала на весь поселок: — Колдун испортил машинку, из-за него погиб Авдон!

Уезжая, распространила это на всю долгую дорогу, а потом — на всю оленью землю.

Так оно и было на самом деле: однажды колдун пробрался без хозяев в незапирающуюся тупу и так помял машинку, что она замерла, остановилась.

Из Ловозерского поселка, где была государственная строительная контора, Колян привез досок, стекла, гвоздей, привез бригаду русских мастеров, и они перестроили тупу Максима: сложили русскую печь, прибавили окошек, сделали нары, высокий стол и под стать ему табуретки.

— Что это? — недоумевали соседи. — Постоялый двор? Зачем столько окошек? Зря много, будет сильно холодно.

В день окончания работ Колян позвал соседей, угостил водкой, выпил сам немножко, потом взял гусли, сел рядом с Максимом и ответил на все недоумения песней:

Много раз укрывали и его и меня чужие стены и крыши.

Много раз согревали чужие огни.

Много истратили на нас разные люди

И добра, и еды, и души.

Теперь мы решили расплатиться со всеми за все.

Вот наш дом. У него четыре окна.

На все четыре стороны света.

Пусть видят наши огни со всех дорог.

Пусть никто больше не плутает в пурге и тумане,

Не стучится в глухую стену.

Идите к нам все, кто хочет поесть,

Отдохнуть, ночевать, обогреться!

Дверь нашего дома открыта всегда,

Тепло нашей печки готово согреть каждого.

Если будет мало тепла — рядом лес,

Мало рыбы, воды — рядом озеро.

Идите и говорите спасибо Авдону:

Он своей смертью надоумил нас

Сделать такой дом. Дом дружбы.

Гостеприимная тупа широко прославилась, гораздо шире, чем достигал свет ее огней. Народ прозвал ее «Дом о семи окон», хотя их было только четыре. А сторонние пастухи, рыбаки, охотники уже не искали, где можно переночевать, перебыть непогоду, а шли прямо на огни этой тупы и держались в ней как дома: сами топили печь, приносили дрова, воду, кипятили чай, варили еду.

Наподобие незамерзающей лапландской речки, в тупе постоянно журчали разговоры, рассказы, сказки, плескался смех. Рыбаки, охотники любят прихвастнуть: у охотников от одного выстрела падают целые птичьи стаи, рыбаки ловят удочками китов. Иногда забегали выпивошки, которые за рюмку водки согласны обойти кругом Белое море. Они приписывали себе все северные приключения; каждый из них сто раз тонул, замерзал, попадал в лапы медведям, на зубы волкам… Тогда так смеялись, что тупа дрожала.

Немножко жалуясь и немножко радуясь, Максим говорил:

— Я стал гостем в своем доме. Один зовет: «Максим, садись с нами обедать!» Другой говорит: «Максим, за твое здоровье!» — и подносит водку. Третий наливает меня чаем. Легко, весело живу. Только иной раз некуда протянуть ноги, везде люди, и хозяин тупы Максим идет ночевать к соседям.

19

Капитаны часто вспоминали Ксандру. Получат письмо от первого сына, который плавал на Черном море, и заговорят:

— Парню время жениться. Жалко, что эта лопарская учительница старше его. Вот была бы жена…

— Случится какая-нибудь стычка с дочерью — и снова разговор:

— Не будет она жить с нами. Оперится чуть-чуть и улетит куда-нибудь, вроде той учительницы.

Вспоминали Ксандру и отдельно, без связи со своими детьми:

— Такая видная девушка, а может остаться без семьи, — досадовала капитанша.

А капитан сердился:

— Сама виновата, сама себя обездолит.

— Не в том дело, кто виноват, — отмахивалась капитанша.

— В чем же?

— Надо выдать ее замуж…

— Это знаю без тебя. За кого? Тут я… — капитан разводил руками, — бессилен. Одно вижу: нам с тобой нашими словесами не вытянуть ее. Нужен другой человек.

Вскоре этот другой человек появился. Он был разведчиком цветных металлов. Тридцати лет, с хорошим образованием, уже преподаватель института, правда, не красавец, но и не урод, высокий, плечистый, на взгляд капитанши он вполне подходил для Ксандры.

— Что же вы не женитесь? — спросила капитанша.

— На случайной не хочу, а по сердцу пока не нашел.

— Не там, стало быть, искали.

Он поглядел на капитаншу заинтересованно, выжидательно.

— Валерий Денисович, есть хорошая девушка… Если вы серьезно намерены жениться, я познакомлю вас с ней.

— Все зависит, понравимся ли мы друг другу, полюбим ли.

— Это разумеется само собой. Но у вас, может, есть другая, уже любимая.

— Нет. Я свободен.

Капитанша рассказала все, что знала о Ксандре. Валерий заинтересовался. Придя домой, он развернул карту Лапландии, поискал Веселые озера и не нашел. Они были в неисследованных местах, закрашенных на карте белым, но по соседству с районом, в котором работала экспедиция.

— Найду. На то я и разведчик, — загорелся Валерий.

А капитанша увидела в этом соседстве указание судьбы:

— Значит, суждено вам встретиться. Возвращайтесь с женой!

Сначала она хотела дать Валерию письмо для Ксандры, потом решила не делать даже намека на подстроенное сватовство и предоставить все случаю, судьбе.

Судьба явно помогала Валерию — на дым первых же костров к разведчикам пришел Колян и нанялся рабочим. Оказалось, что Веселые озера совсем близко, в ясную погоду оттуда видны костры геологов, всей дороги туда и обратно, если идти напрямик, по горам, только один день.

Валерий частенько заводил с Коляном разговор о Веселых озерах, и постепенно они договорились до учительницы. Тут Колян стал сдержанней, а Валерий напустил на себя равнодушие, но все же выяснил, что именно эта учительница, которую Колян называл Русей, и есть Ксандра и капитанша не зря расхваливала ее. Ничего не говоря о внешности, словно Ксандра была бесплотной, Колян хвалил ее за усердие и любовь к школе, за уменье ездить на оленях. Видно было, что ему и приятно говорить о ней, и боязно привлекать чужое внимание.

Первый поход в Веселые озера Валерий сделал вместе с Коляном. Он сказал, что ему надо по своим геологическим делам, и для вида постучал немножко молотком по камням. Потом зашел в школу. Там была перемена. Ребятишки гоняли на улице большой мяч. Ксандра проверяла школьные тетрадки. В закоптелой, смоляно-черной избенке, среди таких же черных столов, она показалась Валерию ослепительно светлой, заброшенной сюда из другого мира каким-то волшебством. Он даже растерялся — такой сказкой выглядела эта явь.

Одетый в мешковатую спецовку из серого брезента, незнакомец показался ей грузчиком с лицом ученого. И вспомнилась Волга, родной городок, на берегу холмы мешков с пахучей мукой, а около них огромные телеги, лошади и грузчики.

— Добрый день! Извините, если помешал! — сказал Валерий, не закрывая дверь, готовый мгновенно уйти, если потребуется.

— Ничего, ничего, — успокоила его Ксандра, улыбаясь своим воспоминаниям о Волге, о детстве и юности, которые пришли с ним.

— Я — геолог, работаю по соседству с вами. Много слышал о вас.

— Что именно? — спросила Ксандра.

— Ничего особенного. Ну, работает в школе учительница Руся. Я тоже русский. Вот зашел проведать землячку.

— Спасибо! — искренне поблагодарила Ксандра. — Я больше года не была в России. Здесь ведь тоже Россия, но принято называть Севером, Заполярьем. Садитесь, расскажите, как там, в России. Давно оттуда?

— Давайте познакомимся! — Валерий назвал себя одним именем. Так было принято тогда среди молодых и даже не очень молодых людей.

— Меня зовут кто Ксандрой, кто Русей, Руссией, кто Сашей. Можете звать любым из этих, — разрешила Ксандра.

Начали появляться ребятишки, заинтересованные незнакомым человеком. Пришел Колян. Видя, что разговор не получится, Ксандра посмотрела на свои ручные часы. Валерий понял, что его время кончилось, встал и спросил:

— Вам, может, нужно что-нибудь? Не стесняйтесь, скажите! Мы можем помочь, нас целая экспедиция.

— Ничего не надо. А поговорить заходите! — пригласила Ксандра.

Встречались один раз в неделю, по воскресеньям, когда школа не работала. Но и в эти свободные дни что-нибудь мешало свиданиям: приходили больные или звали Ксандру к себе домой, прибегали за помощью ребятишки, не понимавшие чего-нибудь в домашних уроках, наведывались соседки и болтали до ухода Валерия.

— Что это — я ли такой неудачливый, прихожу не вовремя, вы ли так беспросветно заняты? — спросил наконец огорченный Валерий.

— Я виновата, — сказала Ксандра. — Я сама устроила себе такую жизнь.

— Измените!

— Как?

— Уезжайте!

— А школу на кого?

— Вместо вас пришлют кого-нибудь другого. Вот сейчас школу на замок и к нам в экспедицию, затем с нами в Ленинград. Там… — Валерий кивнул на окно и вдруг перебил сам себя: — К вам идут. Вы можете не впустить, закрыться от них?

— Зачем это? — удивилась Ксандра.

— Чтобы мы с вами могли поговорить без помехи.

— Здесь не закрываются от соседей.

— А уйти можете?

— Это могу. Но сперва спрошу, что им надо.

Пришли девушки-соседки и попросили цветных ниток для вышивания. Ксандра выдала несколько моточков и сказала:

— Все.

— Ладно. Спасибо. Будем ждать до осени, — защебетали девушки. — Летом-то поедешь к мамке и привезешь новых. Да, привезешь?

Ксандра пообещала привезти. Когда девушки ушли, Валерий сказал, рассмеявшись сердито:

— Вы здесь во скольких лицах? — И начал считать по пальцам: — Учительница, лекарь, снабженец, парикмахер, банщик…

— Это не смешно, а горько.

Валерий извинился и заторопил Ксандру:

— Пошли-пошли, пока не нагрянули новые гости.

Остановились у Веселых озер. От вешнего многоводья они сильно пополнели, и вся многочисленная озерная семья слилась в одно лоно. Но сквозь прозрачную воду было хорошо видно, как это лоно разделено подводными причудливыми перешейками.

— И одно и не одно. Очень интересно, — повторил несколько раз Валерий, потом вернулся к оборванному разговору: — На школу — замок, сама — в Ленинград, с нами.

— В качестве кого? — спросила Ксандра.

— Можете работать, учиться, влюбляться, выйти замуж. Ленинград — город необъятных возможностей. Если непременно хотите обучать неграмотных, обмывать, вытирать чужие слезы и носы, совсем не обязательно сидеть здесь. Слез, грязных носов и всякой другой беды, нужды сколько угодно и в Ленинграде и на вашей любимой Волге.

Все человеческие слезы одинаковы, надо вытирать все.

— А почему вы занялись сперва лапландскими и умчались на Север?

— Вы ведь тоже работаете на Севере, — напомнила Ксандра Валерию. — И не считаете это малым, мелким. Почему же критикуете меня?

— Потому что вы работаете на ничтожно маленькую горстку ленивых людей, которые не хотят обслуживать самих себя. Пора им жить без нянек, самим подтирать за собой. Их достаточно учили этому. За ними слишком ухаживают, они уже начинают развращаться. Помощь — дело благородное, но и ее нельзя делать без ума, она может обернуться во вред… Теперь обо мне. Я работаю не на горстку лентяев, а на все наше государство. Север, Мурман с его недрами и незамерзающим морем — важная кладовая и крепость для всей нашей страны. Я трачу свою жизнь на большое, вы — на малое. Ваши ученики — бесперспективные люди. Вот Колян. Сколько потратили на него сил ваши отец, мать, вы! А что получилось из него? Остался, каким был, по-прежнему только пастух, рыбак, охотник, примитив.

— Нет, не примитив, а во многом образованней образованных. — Ксандра бухнула в озеро камень. — Он знает всю Лапландию, как свою тупу. Он может достать любую рыбу, птицу, зверя. Он — настоящий человек. А вот вы без денег, без магазина умрете с голоду. — Снова бух камень. — Есть ужасные так называемые образованные — вызубрит по книжечкам чужое, готовое и думает: он — величина, выше всех. Вы похваляетесь, что работаете на пользу всему государству. А кто водит и возит вас? Без Колянов и оленей не обходится ни одна экспедиция. — Ксандра еще бухнула камень и пошла прочь от озера.

— Остановитесь! — крикнул Валерий. — Куда вы?

— В школу, к своим примитивам, — отозвалась Ксандра. — Посмотрите, сколько собралось их.

Возле школы толпился народ, и все глядели в сторону Ксандры и Валерия. Кто-то высказал опасение, что незнакомый русский уговаривает Русю уехать с ним.

— Что-то, знать, случилось, — встревожился Валерий.

А Ксандра успокоила его:

— Думаю, ничего не случилось. Здесь всегда глядят на меня так — все и во все глаза.

— Контроль? Слежка? Любовь? Ревность? — спрашивал Валерий.

Ксандра пожимала плечами: не знаю.

— Значит, наше свидание кончено?

— Да.

— Как с Ленинградом? Едете?

— Нет. Останусь здесь.

— И выйдете замуж за Коляна?

— За кого выйду — мое дело.

— Вы и кривоногий карлик — вот будет редкостная пара. — Валерий захохотал, потом сказал горько: — Ах, девушки, девушки, русские девушки, за кого же иногда выходите вы замуж! О-о! Поедемте со мной, пока не случилось этой беды! Я люблю вас.

— Не верю: вы не можете, не умеете любить. Вы любите только для себя, только себя.

— Зато вы любите без всякого разбора.

— Спасибо за откровенность! — сказала Ксандра и пошла быстрей, перепрыгивая с разбегу через бурные весенние потоки и сильно трепыхая косами, которые не укладывались ни под шляпу, ни под шапку, ни под платок, приходилось носить их упавшими на спину.

Валерий повернул в противоположную сторону, к своей базе.

Через неделю начались летние каникулы. Ксандра уехала в Мурманск на учительскую конференцию. У нее было подозрение, что Валерия подослали к ней капитаны, и она зашла к ним убедиться в этом. Капитан был в отъезде. Капитанша обрадовалась Ксандре, как дочери, усадила ее рядом, обняла и почему-то шепотом, таинственно начала выспрашивать:

— Что нового? Как идет жизнь? Был некто Валерий?

— Был. Вы подослали его?

— Грешна, грешна… Но у меня никакой личной корысти, я пекусь только о вас. Ну как?

— Поцапались.

— Почему?

— Он оскорбил то, чему я отдала десять лет жизни. Он страшный эгоист.

— Навсегда поцапались или?..

— Не знаю.

Из Мурманска Ксандра уехала на Волгу повидать родителей. А Валерий в это время приехал в Мурманск и зашел к капитанше:

— Ну, был у вашей Ксандры. Поцапались.

— Почему?

— Она — фанатичка, глупо жертвует собой.

— Но хороша, красива.

— Красота — что одежда: изнашивается, особенно если не берегут ее. Да и никакой красоты не хватит на всю жизнь. Нужен ум.

— Мне она не показалась глупой.

— Может, и не глупа, но добра, услужлива до глупости. Самоубийственно усердна. Я, на ее взгляд, невыносимый эгоист.

— И навсегда поцапались?

— Не знаю. Пока что разошлись. Я боюсь таких ретивых любителей подметать в чужих домах, а свой оставлять в забросе.

Капитанша вздохнула, развела руками и сказала:

— Жаль, жаль, что не сговорились: у нее ведь золотое сердце.

20

В 1929 году началась коллективизация оленеводческих хозяйств. Дело тогда новое, сложное и шло трудно.

Крушенец был агитатором от Мурманского Совета, Колян состоял при нем проводником, ямщиком и переводчиком. Без переводчика порой не получалось никакого разговора: многие из оленеводов, вполне сносно знавшие русский язык, вдруг «забыли» его начисто.

Опять, как в первые годы революции, Крушенец и Колян переезжали из поселка в поселок. В каждом — долгие, утомительные беседы, собрания, споры. Дошла очередь до Веселых озер. Первое собрание назначили в школе. На него пришли все, кого приглашали. Колян председательствовал, Крушенец делал доклад, Ксандра писала протокол. После доклада задавали Крушенцу вопросы:

— Сколько оленей оставят колхознику для личного пользования? Можно ли выйти из колхоза, если не понравится там?..

Были среди вопросов нелепые, которые распространяли по всей стране кулаки:

— Верно ли, что всех колхозников заставят жить в одной тупе, спать под одним одеялом? Верно ли, что жены и дети будут общими?

Начался опрос, кто желает жить колхозом.

Первым записался Колян, вторым — Максим. Дальше наступила заминка.

— Кто следующий? — взывал Колян.

А люди молчали, отворачивались, прятались друг за друга. Колян начал выкликать по именам.

— Оська, ты почему не хочешь? Ты член Совета.

— Совет Советом, а колхоз колхозом. Скажи, кто будет работать в колхозе?

— Все.

— Максим не работник. Его самого кормить, поить, под руки водить надо. Ты не работник: слишком любить гулять с учеными. Работать остается один Оська.

Колян дал обещание, что будет постоянно жить в колхозе и отлучаться только с разрешения. Постепенно, с уговорами, спорами, за три долгих зимних вечера уговорили всех вступить в колхоз, даже колдуна, самого богатого из веселоозерцев. Он оказался сговорчивей некоторых бедняков. Затем пять человек выбрали в члены правления, а Коляна еще и в председатели.

Колхоз назвали «Саам». Слова «саам», «саамка», «саамы» начали внедряться в газеты, книги и устную речь особенно сильно в период коллективизации и заменили равнозначные им: лопарь, лопарка, лопари.

Для Коляна наступила совсем отличная от прежней, по-новому хлопотливая, тревожная, взрослая жизнь. На другой день после вступления в колхоз три хозяина подали заявления о выходе из него. На вопрос «Почему?» все ответили одинаково: «Будем поглядеть». Тогда и прочим тоже захотелось поглядеть со стороны, ничем не рискуя, как пойдет колхозная жизнь. Еле-еле, долгими уговорами Колян вернул ушедших обратно и удержал колхоз от полного развала.

Едва кончилась эта тревога, пришла другая — Коляна вызвали в Мурманск на курсы колхозных председателей. Он учился больше двух месяцев, колхозом управлял без него Оська. Никакой настоящей колхозной жизни не было: всяк по-прежнему сам хранил своих оленей, запрягал, продавал и убивал, когда хотел. Как принято говорить про такие, колхоз существовал только на бумаге. Но Колян понимал, что и это бумажное существование дело великое, и постоянно, всяко — и почтой и с попутчиками — наказывал Оське: «Никого не отпускай из списка!»

В Веселые озера Колян вернулся по весне, по притайкам, когда у оленеводов пошел разговор, что пора кочевать на отельное место. Тупа Максима тотчас наполнилась соседями. Коляна окружили несколькими кольцами: впереди — старые и пожилые, за ними — молодежь, у самых стен — ребятишки. Они ничего не видели, кроме ног и спин впереди стоящих, но упрямо ждали чего-то и не уходили.

Все, кто мог дотянуться до Коляна, осторожно прикасались к нему пальцами и дивовались:

— Колян совсем русским стал.

На нем был темный суконный костюм, сшитый по-городскому, русские кожаные сапоги, картуз и даже волосы острижены по-русски, бобриком. Наглядевшись на самого, попросили развязать дорожный мешок. Там лежал еще городской рабочий костюм, несколько рубашек, футляр с бритвой, коробочка с мылом, щетка для одежды, другая для обуви и третья, совсем маленькая, для зубов. Но самым большим дивом оказалась машинка, которую Колян держал в отдельном кожаном футляре.

— Это новый «хозяин погоды»? — пробовали угадывать нетерпеливые.

А Колян не торопился с ответом, хотел, чтобы все узнали то чувство, какое испытал он при первом знакомстве с этой машинкой.

— Максим, как твои глаза? — спросил он.

— Работают маленько.

— А ноги?

— Да вроде глаз, сильно обижаться не могу.

— Тогда идите все за мной!

Вышли из тупы на волю. Колян огляделся вокруг. С одной стороны было широкое, везде одинаково зимнее озеро, с другой — широкая долина, тоже зимняя, но густо испещренная темными, вытаявшими валунами. За озером и долиной — высокие горы, где снеговые, бело-сахарные, где серо-черные, голо-каменные, где пегие.

Колян приложил машинку к глазам Максима и спросил:

— Что видишь?

— Ничего. Один туман.

Колян начал вертеть у машинки маленькое колесико и спрашивал:

— А теперь что?

— Вижу, вижу, — повторял Максим и вдруг закричал: — На меня бегут горы. Убери машинку!

Колян отвел машинку, и горы, только что стоявшие перед самыми глазами Максима, отскочили на прежнее место, в заозерную даль.

— Чего испугался?

— Они бегают туда-сюда, — сказал старик, боязливо поглядывая на горы.

— Ну, кто смелый?

Вызвался Оська. Горы побежали и на него, но он оказался смелей, сообразительней Максима, не оттолкнул машинку, а долго глядел в нее, покручивая колесико-регулятор, и в конце концов так определил происходящее:

— Машинка делает мой глаз лучше.

Потом глядели другие. Глядели и не могли наглядеться и надивиться: чудесная машинка делала далекие горы близкими и так приближала тундру, что все невидимое на ней — озерки, речушки, даже олени и отдельные валуны — становилось видимым, все маленькое — большим.

Разошлись с сознанием, что они живут в удивительной стране, что у Лапландии не одно лицо, а множество разных, если глядеть на нее через чудесную машину — бинокль. И потом долго-долго надоедали Коляну, особенно ребятишки:

— Дай поглядеть в машинку!

Он давал поглядеть, но машинку не выпускал из своих рук и всегда носил с собой.

— Дядя Максим, я решил жениться.

— Давно пора, — отозвался старик. — Кто надоумил тебя?

— Мой самый большой начальник.

— Крушенец?

— Нет. У меня есть другой. Вот. — И Колян подолбил пальцем свою голову. — Какой же, говорит, ты председатель, если у тебя ни жены, ни детей?! Ты — мальчишка. Не то что люди, и собаки не будут слушаться тебя.

— Правильно говорит твой хозяин.

— Тогда, Максим, пойди посватай за меня Груньку!

Старческие сборы невелики, и Максим через одночасье был уже у родителей невесты, угощал их вином, которое послал Колян. Ответ на сватовство дали в тот же день, и самый хороший. На следующий жених с невестой съездили в Ловозеро и обвенчались по-новому, по-советски.

А праздновали свадьбу по-старинному — три дня пили, ели и пели всем поселком у жениха с невестой. Ксандра пела еще отдельно по-русски: волжские, богатырские, революционные, бурлацкие песни и частушки-страдания. Пела и думала: «Пусть видят, с какой легкостью и радостью отдаю Коляна другой невесте. После этого девушки перестанут думать, что я приехала отнимать у них женихов».

В ответ ей Колян спел похвальное слово:

Она редко поет,

Но живет, как поет,

Как сияют огни, маяки

Самой песенной в мире реки.

После свадьбы Колян переехал из тупы Максима в тупу жены, единственной дочки, где и мать и отец была беспомощны. Всю заботу о Максиме взяла на себя школа: постоянно дежурил при нем кто-нибудь из ребятишек, ежедневно проведывала Ксандра. Старик умирал, плохо говорил, потерял интерес к еде, питью, но ужасно беспокоился о правильном разделе своего имущества. Главное богатство — оленей, санки, упряжь, большой набор старинных колокольчиков и бубенчиков, ружья, ловушки, сети — отдал колхозу; часы, полученные от доктора Лугова, — Ксандре: может вернуть отцу, может носить сама; тупу — школе, всякую мелочь — Коляну и другим соседям.

Раздав и распределив все, ненужное в могиле, он велел впустить к нему свою единственную лайку: ведь охотнику, оленеводу и жить и помирать легче с собакой.

— А теперь, господи-боже, прими последнее! — и сделал такой долгий-долгий, тяжелый-тяжелый вздох, словно сдерживал его целую жизнь. Затем еще подышал немножко с хрипом и свистом, но все тише-тише и затих совсем.

Похоронили его среди нагромождения утесов и валунов, где хоронили всех исстари и где «происходило чудесное переселение покойников в камни». Пройдет некоторое время, и начнут рассказывать о новом таком переселении и назовут один из утесов возле Веселых озер Максим-камень.

Редкий день в колхозе «Саам» проходил без собрания. Было сказано и записано в протоколы — их вела Ксандра — много новых, красных слов: всех оленей соединить в общее колхозное стадо и пасти, охранять одинаково хорошо; все пастбища считать общими, колхозными; оленью сбрую не бросать где придется, обязательно убирать в амбарчик…

А старое не хотело умирать, забываться, и жизнь шла натужливо, как плохо сделанная, кособокая нарта. Самыми ярыми приверженцами старого оказались собаки: слушались они только своих хозяев, а на всех прочих, будь они кто угодно — хоть бригадир, хоть уполномоченный из Мурманска, хоть сам председатель колхоза, — либо не обращали никакого внимания, либо огрызались; оленей стерегли только своих, а чужих старались отогнать подальше. Они действовали наподобие кулаков — и сами не хотели жить колхозом, и других отпугивали от него.

Пастухи в сердцах покрикивали на собак по-новому: «Цыц, подкулачницы!»

Олени относились к чужакам мягче, чем собаки: от себя не гнали, иногда шли на короткое знакомство, но предпочитали держаться своего стада. Собаки и олени трудно заменяли «свое» и «чужое» «общим», «колхозным».

И все-таки Колян считал, что с ними легче столковаться, чем с людьми. Эти часто вели себя неопределенно, мудрено… На собраниях говорили за колхоз, после собраний — против него. Нашелся даже такой председатель сельского Совета, который отказался вступить в колхоз: «Я за Советскую власть, но без колхозов».

В колхозе «Саам» начало больших неприятностей совпало с началом больших радостей: появился на свет первый колхозный олененок, а заместитель председателя колхоза Оська поймал его и начал клеймить как своего.

— Ты что делаешь? — закричал подскочивший к нему Колян.

— Что хочу, то и делаю. Схочу — сам съем, схочу — волкам скормлю, — вздыбился Оська. — Он — мой, от моей важенки.

— Теперь нет твоих важенок, все колхозные. И телят не будет ни твоих, ни моих — все будут колхозные. И клеймить их надо по-новому, по-колхозному.

— А что мне, одна работа?

— В конце года будет расчет.

— А что есть до конца года?

— Рыбу.

— Мне некогда ловить ее: ты каждый день наряжаешь меня пасти оленей.

— Пиши заявление, — посоветовал Колян.

— Куда, зачем?

— Пиши в Мурманск, в Москву, проси мяса, рыбы, денег.

— День и ночь паси, а есть проси. Я не хочу такой колхоз, — объявил Оська и вырезал на ухе олененка свое родовое клеймо.

А Колян рядом с этим клеймом вырезал новое, колхозное, — букву «С», что значило: олененок принадлежит колхозу «Саам».

Оська не угомонился, постепенно, помаленьку собрал своих оленей в одну кучку и погнал в сторону от общего стада. Была одна из тех весенних белых ночей, после которых наступают солнечные. Эта ночь была еще без солнца, но и без мрака. Все заливал жиденький белесый туман, и все в нем казалось зыбким, расплывчатым, туманным. Не было ни ветра, ни шороха листьев, ни птичьих криков и песен. Шумела только вдали порожистая речка. Иногда в такие ночи людям чудятся неясные, идущие невесть откуда звоны, песни, плач, а на деле ничего такого нет.

Коляну почудился шум бегущего оленьего стада. Он повернул свою упряжку на шум. В зыбком тумане, где все виделось неясно, начался опасный бег — чьи-то олени удирали, а Колян догонял их. Догнал у реки, где удирающие трусливо сгрудились перед дико скачущей по камням вешней водой.

Оленей угонял Оська. Колян уже знал, что здесь не обойдешься одними добрыми уговорами, и подошел к Оське с нацеленным в него ружьем.

На курсах в Мурманске он усвоил новые порядки и сказал Оське:

— Довольно шутки шутить — вступать в колхоз да убегать из него. Можешь уходить. Но уйдешь один, олени останутся в колхозе. Это закон.

Оська разразился бранью и угрозами:

— Я тоже умею стрелять. И получше твоего, — и тоже нацелил ружье в Коляна.

— Я, пока жив, не отпущу тебя с оленями. Хочешь иди один. — Колян начал заворачивать Оськиных оленей от реки.

Оська постоял, повертел ружьем, покусал себе губы, затем пошел за своим угоняемым стадом.

На первых порах в коллективизации лапландских оленеводов были допущены серьезные перегибы. В некоторых местах ее проводили под нажимом милиции, пугали оленеводов лозунгами: «Кто не в колхозе, тот против Советской власти» или «Все, не записавшиеся в колхоз, являются дезертирами фронта коллективизации и помощниками кулаков». И самый серьезный из перегибов — не оставили ни одного оленя в личном пользовании кочевников-оленеводов, вся жизнь которых зиждется на оленях.

В оленном стаде колхоза «Саам» было триста стельных маток, каждый день появлялось по семи-восьми новорожденных оленят, и около каждого разыгрывался скандал: прежние хозяева клеймили их по-своему, а Колян клеймил по-колхозному. Шла ужасная неразбериха. Вместо того чтобы пасти оленей по очереди, их пасли все, но каждый пас и хранил только своих. Кое-кто пытался уйти со своими оленями в другие далекие места, а Колян решительно заворачивал таких обратно. Он болел за все стадо и всеми силами старался держать его по-колхозному, вместе.

За все свои нелегкие годы Колян не знавал еще такой хлопотливой, такой тревожной жизни, какая навалилась на него с колхозами. Всяк день начинался у него шумом, спором, бранью и кончался тем же. Колхозники мешали ему клеймить по-колхозному новорожденных оленят. Колхозники не хотели да и не могли ждать расчет до конца года, немедленно требовали мяса, хлеба, денег. А у Коляна не было ни того, ни другого, ни третьего. Он говорил одинаково всем: подождите, потерпите, пишите в Мурманск!

Писать по своей малограмотности и полной неграмотности обычно просили Ксандру. Все вечера она тратила на это.

Поток жалоб-заявлений был неиссякаем, непрерывно, с каждой оказией, нередко и с нарочными, уходили они в Ловозеро, где была ближайшая почтовая контора.

Но с ответами либо не спешили, либо они задерживались и даже пропадали где-то в лапландском бездорожье. Потеряв терпение, колхозники начали тайком забивать оленей на еду, продавать их на сторону, вместо пастьбы уходить на охоту, на рыбалку.

Кулаки задались целью уничтожить колхозные стада: крали и угоняли оленей за пределы Лапландии, убивали их ради спекуляции шкурами, а мясо выбрасывали на съедение дикому зверью, старались загнать в стада больных животных и через них распространить заразу на всю Оленью землю.

Интерес оленеводов к колхозной жизни падал, охрана колхозных стад слабела. Усиливалось кулацкое вредительство. Участились налеты волков, медведей, рысей, росомах. За два первых колхозных года погиб почти весь оленный молодняк, сильно уменьшилось и взрослое поголовье.

21

Ксандра была активной участницей коллективизации — вела всю канцелярию колхоза «Саам». Из-за писания протоколов, отчетов, всевозможных актов и жалоб она два лета не получала каникул, провела их с пастухами при оленных стадах, где разыгрывались главные колхозные события.

В третью колхозную весну Ксандра получила телеграмму от матери: «Отец плох. Немедленно приезжай». Телеграмма была заверена врачом, и правление колхоза не стало задерживать Ксандру.

Она спешно собиралась в дорогу. Вдруг к ней вошел Колян, с которым она попрощалась накануне на все лето. Вошел усталый, грязный, с красными, бегающими глазами, волковатый.

— Что с тобой? — встревожилась Ксандра.

— Ничего особого, все идет одинаково, — сказал неопределенно Колян. Он не любил жаловаться, вообще распространяться о своих делах, обнаруживать свои чувства. Казалось, что ему неведомы сильные радости, огорчения, страх, растерянность, удивление… Он все выражал спокойно-тихим словом, тихой песней, часто молча, только выражением лица, глаз. Он был упорен, порой упрям, уверен в себе, отважен, но всегда сдержанно, без шума.

— У тебя такой вид… Страшно глядеть. — Ксандра никогда не видывала его таким загнанным, угрюмым, злым.

— Воевал с волками, сильно устал, — сказал Колян коротко. — Можно маленько посидеть, отдохнуть?

Ксандра начала было освобождать единственный стул в своей каморке, заваленный всякими вещами, приготовленными в дорогу, но Колян вышел в пустующий класс и сел к ученическому столу.

— Здесь лучше.

И верно, было гораздо лучше, чем на стуле: сел, руки и голову положил на стол. Два колхозных года он редко бывал дома, жил в тайге, в горах да в тундре, при колхозном стаде, ел, отдыхал, спал урывками, на ходу, на бегу, как преследуемый олень.

Неприятные столкновения с колхозниками, с городским начальством, со всяким диким зверьем случались не то что ежедневно, а почти ежечасно. Колян переносил их терпеливо, невозмутимо, полный отваги и непоколебимой веры в поворот жизни к лучшему. Он был вроде каменного валуна, который терзали жара, морозы, льды, водопады, ветры, но не смогли ни уничтожить, ни уменьшить в нем гранитной твердости.

А вот несколько часов назад произошло такое, что Колян потерял веру в лучшее. Самая храбрая и самая верная лайка Черная Кисточка, внучка той, которую подарил ему отец, почуяла волка и помчалась отгонять его. Колян, трудивший разбредающееся стадо, повернул свою упряжку за собакой.

Место для охотника и собаки было неудобное — всюду валуны со впадинками промеж них. Но для волка лучше не сыщешь. Прячась во впадинках за такими же, как он, по-волчьи серыми валунами, зверь подобрался вплотную к маленькому олененку. Разделял их всего один валун, волку оставалось сделать всего один прыжок. В тот момент, когда он приготовился сделать его, сзади наскочила Черная Кисточка, и началась неравная схватка между маленькой собачонкой и огромным старым волком. Хотя буквально через минуту подоспел Колян, волк все-таки успел разорвать собачонку. А в следующий миг сам получил от Коляна две пули в голову и упал замертво.

Колян захоронил отважную лайку под груду камней, потом взвалил на санки тушу волка и поехал спешно в Веселоозерье.

Отдохнув недолго, Колян рассказал Ксандре про гибель своей лучшей лайки и пожаловался:

— Вот теперь я остался совсем один.

— У тебя есть жена, соседи, — заметила Ксандра.

— Жена ничего не может. А соседи ничего не хотят делать.

— Что тебе надо? — спросила Ксандра.

— Спасать колхоз. Кулаки, всякие другие негодяи и волки скоро разорвут его, как мою Черную Кисточку. Помоги мне, Ксандра!

— Да я когда угодно и чем угодно… Только вот телеграмма. — Она протянула Коляну телеграмму, которую он уже знал.

— Подожди, не уезжай один час! Только один час.

— Это, конечно, можно, — согласилась она. — А что делать?

— Возьми бумагу, перо, садись рядом со мной. Я буду говорить, а ты пиши!

— «Москва. Самому Главному хозяину страны», — продиктовал Колян.

Ксандра записала и спросила:

— Сталину, Калинину?

Колян не знал, кто из них самый главный, Ксандра тоже не знала этого и решила не писать имени: в Москве люди грамотные, они-то уж знают своего главного.

Колян диктовал, Ксандра записывала:

«Рыба не живет без воды, умирает. Северные люди — саамы, коми, ненцы и всякие другие — не могут жить без оленей, тоже умирают. Совсем маленьких матери сберегают нас в пеленках и люльках из оленьего меха. Потом, мы всю обувь и одежду шьем из оленьих шкур, шьем оленьими жилами. И на работу, и на праздник, и на свиданье к невесте, и на свадьбу, и в могилу нас одевают и украшают своим мехом олени. На рыбалку, на охоту, в гости нас возят олени. Когда не хватает рыбы и дикого мяса, мы спасаемся оленьим. Оленьим жиром освещаем наши тупы. Наши дети играют вместе с оленятами. И само наше солнце ездит на оленях.

Тут пришли к нам люди из города и сказали: «Новый закон велит сдать всех оленей в колхоз, держать в одном стаде. От этого будет богаче приплод».

Мы поверили и сделали так. И вот живем колхозом, ждем, когда начнется хорошая жизнь. А она идет все хуже да хуже. У оленей на одном ухе старая хозяйская метка, на другом — новая, колхозная. Когда мы убиваем оленя, городские люди показывают на новую метку и говорят: «Убивать нельзя. Они колхозные. Надо наращивать поголовье. Вот придет конец года, и если будут излишки, их можно забить». Но год долог, а есть каждый день хочется, и оленей убивают тайком.

Когда мы запрягаем оленей по своим делам, нам снова говорят: «Нельзя. Они колхозные. Сперва надо писать бумагу в колхозное правление и рассказать в ней, куда ехать, зачем, надолго ли». Мы люди плохо грамотные и совсем неграмотные, нам писать трудно. И колхозное правление работает широко: один человек у стада, другой на рыбалке, третий в городе, собирать их долго, а ехать, случается, надо скоро.

Два года, пошел третий, живем так: все время спорим, ругаемся, много пишем бумаг, ищем и собираем колхозное правление, а пасти оленей, рыбачить, охотиться некогда. Наше стадо становится меньше и меньше, вместо прибытка каждый год убыток. Делить на трудодни совсем нечего. Живем мы шибко плохо — рвано, голодно, пешеходно. Если и дальше будет так, без перемен — все олени погибнут. А для нас, северных людей, олень — самый драгоценный зверь. Все другие, которых считают драгоценными — песец, лиса, соболь, горностай, бобер, — ничего не стоят против оленя. Они идут только на наряды, на утеху, олень же дает нам всю нашу жизнь. Нет оленей — и нет у нас упряжки, нет еды, нет сапог, шубы, шапки, нет постели, нет калыма заплатить за невесту… Сильно служит олень и прочим: пришлым людям — почта, товары, ученые экспедиции, начальники ездят по Северу на оленях.

На мой ум, надо менять колхозный закон — вернуть немножко оленей прежним хозяевам. Тогда народ не будет просить мяса, рыбы, денег, а все достанет сам, не будет писать много бумаг, искать и собирать правление, воровать колхозных оленей. Тогда он скорей найдет тропу к правде и счастью. Писал председатель колхоза «Саам» Колян».

Ксандра взяла это письмо с собой и в Москве сдала его в Центральный Комитет Коммунистической партии.

Сергей Петрович был жив, но так слаб, что совсем не мог ходить и даже вставать с постели без чьей-либо помощи, говорил едва слышно, с трудом. Большую часть времени он проводил неподвижно, молча, с закрытыми глазами, во сне, полусне и забытьи, без жалоб и стонов. Он так долго болел, так привык к мысли о неизбежности смерти, что уже не делал попыток обманывать себя надеждами на врачей, на кумыс, на счастливый случай.

— Вот умираю, — сказал он Ксандре при встрече, сказал спокойно, будто о том, что уходит на работу или погулять.

Ксандра начала утешать его. Он нахмурился и попросил:

— Не говори пустого! Не будем, условились? Меня уже не спасешь. Да я и не мало пожил, почти шесть десятков. Вот скажи: отчего ты похудела и побледнела?

— Похудела от возраста, израстаю. Одни с годами полнеют, другие худеют. Я, значит, выдалась худощавая. А побледнеть ничуть не побледнела, всегда такая. Ты ведь знаешь, что в Лапландии люди не загорают. Там не ваше, не волжское, солнце.

— Здорова ли? — продолжал тревожиться Сергей Петрович. — Не обманывай, дочка, ни меня, ни себя. Со здоровьем нельзя обходиться легкомысленно.

Ксандра чувствовала себя здоровой, но двенадцать лет жизни на Севере не прошли даром — убавили ей сил, резвости, бодрости, легкости, румянца, что привезла с Волги.

Иногда вместе, иногда чередуясь, но без перерыва, Катерина Павловна и Ксандра дежурили возле больного. Разговорами старались не беспокоить его и обычно читали ему вслух книги и статьи, которые он заказывал. Заказы были беспорядочны и неожиданны — от сказок, читанных в детстве, до трактатов по философии, экономике, истории.

Накануне смерти, очевидно уверившись бесповоротно, что она близка, отец спросил Ксандру, почему она не вышла замуж.

— И сама не знаю, не привелось почему-то, — ответила она.

— Жалко, — прошептал отец.

— Выйду, — пообещала Ксандра. — Еще успею.

— Жалко: я не увижу внуков.

Сергей Петрович протянул до конца лета и умер тихо, как сгорают мягкие восковые свечи.

Еще с месяц пожила Ксандра в родном городе, при матери, затем вернулась в Лапландию. Там, пока она ездила, произошло много перемен. С одной она встретилась, едва вышла из вагона на станции Оленья. Вдоль состава шел паренек в синем рабочем комбинезоне и говорил:

— Кому в Ловозеро? Могу довезти на машине.

— Живой или мертвой? — шутливо спросила Ксандра. Она слыхала, что русские, архангельские, мастера ведут в Ловозеро русскую, колесную, дорогу, что одна машина уже сделала пробный рейс и укачала пассажиров похлеще, чем море. Некоторых пришлось выхаживать в больнице.

— Начнешь помирать — кричи караул. Сделаем остановку, — отозвался паренек.

— Долго ли проедем? — еще спросила Ксандра.

— Часов шесть-семь. Сегодня будем на месте.

— Так скоро! — радостно удивилась она. — Я еду.

В ту осеннюю, слякотную пору, при коротких днях и темных ночах, когда ехать невозможно, она добиралась бы на оленях суток четверо-пятеро.

Машина была грузовая, полуторатонная, кратко — полуторка. Желающих ехать набралось человек десять. В кабину рядом с собой шофер посадил старушку, всех остальных — в кузов.

Перед выездом сделал наставление:

— Схватиться обеими руками крепко-накрепко за борта и друг за друга. Если вылетать, так уж всем вместе, оно веселей, чем в одиночку. Багаж поставить либо под себя, либо промеж ног, во всяком случае поближе, чтобы он не вылетел без хозяина. Говорить поменьше, а лучше молчать и вообще держать язык подальше от зубов. Не то можно остаться без языка.

Вся серьезность смягченного шутками наставления обнаружилась с первых же поворотов колес и подтверждалась затем всю дорогу бесконечно много раз. Дорога виляла по каменисто-болотистой лесотундре. Недавно тут была пешеходная тропа. За последнее лето ее немножко расширили, крупные камни убрали, через речки вместо переходов из жердочек навели мостики, на болота и топи положили деревянные кругляковые гати.

Но было еще много неубранных камней, незамощенных топей и хлябей, незаваленных промоин, выбоин, речек без мостов. Полуторку мотало хуже, чем лодку в бушующем море. В морской буре всегда есть ритм, к которому можно приспособиться. А полуторку то мотало с камня в выбоину, с камня на камень без всякого порядка, неожиданно, дико, то трясло на кругляковых мостах и гатях, то она останавливалась резко, словно ударившись в стенку, то буксовала, то делала рывок вперед. Пассажиров и багажи перекидывало от борта к борту, словно просеивало в решете. Время от времени шофер делал остановки и спрашивал:

— Все живы, все целы? Пешком никто не хочет идти?

Все были живы, но не все целы. Многим набило шишек и синяков. Одни из пассажиров решил поговорить, но его так тряхнуло, что язык сильно вывалился, а зубы цокнули по нему до крови. Часа через два слабые начали просить пощады. Шофер остановился у светлой речки, юркнул под мост и вышел оттуда с котелком воды. Неопытным, несведущим пассажирам сказал, что почти у каждой речки под мостком есть либо котелок, либо чайник. Их пооставляли тут постоянные пешеходы, чтобы не таскать всю долгую трудную дорогу. Здесь недаром есть поговорка: «Сума легка, трудна дорога».

До Ловозера дважды разводили костер, кипятили чай, говорили спасибо неведомым путникам, оставившим котелки и чайники, хвалились синяками и шишками, полученными в дороге, будто наградами.

Ксандре навсегда запомнилась эта трудная и вместе с тем веселая поездка и эта необычная дорога, достойно прозванная испытавшими ее дорогой Тра-та-та.

Дальше, в Веселые озера, Ксандра уехала на оленях, вернее, ехал ее багаж, а она шла пешком за санками. Первым еще в пути заметил ее, а потом и встретил Колян, подозрительно наблюдавший в бинокль за всеми передвижениями окрест себя.

— Как съездила? Здорова? Вот хорошо. Почему не дала телеграмму? Я приехал бы на железную дорогу. Встретились бы немножко раньше, — лепетал он, не выпуская руку Ксандры из своих рук.

Дав ему выговориться, Ксандра спросила:

— Ну, а ты как живешь? Какие здесь новости?

— Есть новости, есть. Садись. Поедем. Покажу.

Ксандра села в санки Коляна. Он повернул их к своему дому.

— Какие же, скажи! — не терпелось ей.

А Колян упрямо твердил:

— Не стану говорить. Это надо поглядеть.

К дому он подходил на цыпочках, Ксандре сделал знак «тише»; в доме, в одном из углов, осторожно раздвинул ситцевую занавеску. Там в берестяной люльке спал маленький младенчик, сын Коляна и Груни — Петяш.

— Вот. Уже три месяца, — сообщил отец с такой гордостью, словно «уже сто лет».

Младенец проснулся, заплакал. Мать дала ему грудь. Накормленного снова положили в люльку. А Колян взял гусли, подсел к люльке и начал играть и петь:

Он родился в солнечный день,

Когда солнце гляделось в тысячи рек и озер.

Счастлив тот, кто родится в такое время:

В его глазах останется солнечный луч.

Все люди будут добры к нему,

Все будут радостно глядеть в его глаза,

Все будут улыбаться ему.

Счастлив я: мой сын — солнечный сын.

Были и еще новости. Вскоре после того, как уехала Ксандра и отвезла в Москву жалобу Коляна, Центральный Комитет Коммунистической партии указал мурманским организациям на ошибки и перегибы в коллективизации, а насчет оленей принял такое решение: «В тех районах, где было допущено обобществление всех оленей, немедленно выделить необходимое количество оленей в личное пользование колхозников…»

По всей оленной земле разъехались уполномоченные из городов и райцентров исправлять вместе с колхозниками ошибки: возвращать оленей, делить меж колхозов ягельные пастбища, переизбирать правления, подбирать бригады пастухов, дораскулачивать затаившихся богатеев, а невинно раскулаченных принимать в колхозы.

В колхозе «Саам» вернули по десять оленей на хозяйство и дораскулачили колдуна, который нажил свое богатство обманом. Ему сказали: «Довольно тебе жить подлым, лживым языком, поживи своим хребтом!» Милиция отправила колдуна в другую область рубить лес.

При учете пастбищных, рыболовных и охотничьих угодий обнаружилось, что веселоозерские участки сильно перепутаны с ловозерскими. Когда-то оба поселка составляли один, затем Веселые озера отселились, отчего и получилась чересполосица в угодьях. Оставить ее при колхозном хозяйстве невозможно, делиться с ловозерцами заново трудно, скандально, как бывает почти при всяком дележе, и возникла мысль переселить Веселые озера обратно в Ловозеро. Кроме земельной чересполосицы, для Веселых озер в отдельной жизни были еще большие неудобства: по малости населения им не открывали больницу, ветеринарный пункт, магазин, читальню и школу разрешили только начальную. Но сселение требовало много труда, больших расходов, и в народе шли колебания, споры, упреки:

«Ты богат, тебе легко переехать».

«А тебе оттого трудно, что ты — лентяй».

22

Грамотный и горячо приверженный ко всему новому, Колян решил и сына воспитывать по-новому, по-ученому. Еще до его рождения он купил в Мурманске книжку «Уход за грудным ребенком» и постепенно читал ее своей неграмотной жене.

Груня слушала все проникновенно, как молитву или колдовство, иногда говорила: «Это не для нас писано, это городским, богатым», иногда: «Вот это подходит, испробую». И загодя, по книжке приготовила матрасик, одеяльце, пеленки, распашонки…

Шесть месяцев Петяш жил на одном материнском молоке, был спокойным, толстым, с ямочками на лице, с перевязочками на руках и ногах. Мать с отцом не могли наглядеться и нарадоваться на него. Затем решили подкармливать. Тут между родителями произошло столкновение: Колян хотел кормить по книжке — фруктовыми соками, жиденькой манной кашицей, бульоном, мать хотела — олениной и рыбой.

— Без мяса и рыбы какой пастух, какой охотник будет? Урод, сопля! — шумела мать. — Он мой, и кормить буду я.

— И мой, — твердил отец.

Они спорили, а младенец исходил криком — требовал есть. Мать наконец сжалилась над ним и уступила отцу:

— Ладно, корми по-своему. Пускай твоим будет, вдвоем-то хуже замучим его, корми уж один. Умрет — грех твой будет.

Для надежности Колян постарался запихать в ребенка как можно больше всего, что рекомендовалось в книге, кормил до той поры, когда пища начала уже вываливаться изо рта.

Ребенок заснул, а Колян ушел в колхозное правление. Тогда Груня, твердо уверенная, что ребенка кормили плохо, разбудила его и насовала ему в беззубый рот разжеванной оленины. Через три часа по книжке, Колян снова накормил сына, а отлучился — мать принялась докармливать жвачкой из сырой рыбы. Целый день кормили так в четыре руки. Ночью младенец заболел: у него начался понос, рвота, вспучило животишко. Он кричал взахлеб, сучил ножонками и ручонками.

— Вот твоя работа! Чем накормил, сказывай! — наступала на Коляна измученная жена, вся в слезах, с перекошенным от горя лицом и забытыми растрепанными волосами. — Где твоя книжка? Я брошу ее в печку, — и кидалась то искать книжку, то трясти, успокаивать ребенка, то грозила мужу кулаками.

Он покорно подставлял голову и лепетал:

— Ну бей, бей, только успокойся!

— Раскулачили колдуна! Кто теперь будет лечить?!

— Я позову Ксандру.

— Не смей звать эту лису!

Колян все-таки убежал в школу.

Была ночь, зима. Сильно пуржило. Не открывая двери, по одному стуку в окно Ксандра поняла, что случилась беда, быстро оделась и вышла.

— Петька умирает. Спаси! — взмолился Колян.

Она схватила дорожную аптечку, которая всегда была наготове. По дороге Колян рассказал, что происходит с младенцем. Было похоже на отравление.

Груня встретила Ксандру криком:

— Не подходи! Не тронь! Не гляди! Колян, гони ее!

Ксандра растерянно остановилась у порога: уйти или остаться? Казалось, надо уйти. Но она пришла оказать помощь больному, да еще ребенку. И она осталась. Поборов недоумение и обиду, она спросила, чем кормили больного.

— Отец кормил, его спрашивай! — Груня скрыла, что давала младенцу мясо и рыбу.

По рассказу Коляна, выходило, что кормили нормально, по-ученому. Ксандра хотела смерить температуру, но Груня не разрешила ставить градусник; хотела определить на ощупь, а Груня оттолкнула ее руку:

— Не тронь, не суйся к нему! Он мой. Роди своего и делай с ним что хочешь.

— Не бойся. Я не собираюсь присваивать его. Но я не могу оказать помощь вот так, издалека, — старалась внушить Груне Ксандра.

А Груня все поворачивалась к ней спиной.

— Да что с тобой?! — наконец не выдержал смиренный Колян. — Тебе хотят сделать хорошо, а ты мешаешь.

— А с чего ты взял, что она собирается делать хорошо? За что ей жалеть меня и моего ребенка? Она может сделать совсем наоборот — отравить, сглазить нашего сына.

— Зачем ей это? — Колян ничего не понимал.

Ксандра подумала, что Груня лишилась рассудка.

— Она была твоей невестой, а женой стала я. Вот зачем.

— Никогда она не была моей невестой, никогда, никогда! — сказал Колян проникновенно, как клятву. — Это выдумал я в скверную «темную пору». В эту пору лезут в голову всякие дерзкие и глупые мысли. Я выдумал, что Ксандра может стать моей женой. А она отказала мне, отказала сразу, с первого слова.

— И все равно не подпущу к нему, — уперлась Груня.

После этого Ксандра решила: «Не подпустишь — и не надо. Не то коснусь к нему — скажут: заразила, отравила! Взгляну на него — скажут: сглазила!» Но для нее дело было выше обид, и она сказала:

— Везите ребенка в Ловозеро, везите на самых ходких оленях. В Ловозере спросите интернат для маленьких. Там есть детский врач.

Колян хотел было проводить Ксандру до школы, но она резко воспротивилась:

— Не надо. Я доползу как-нибудь. Спасай ребенка, но то пустят сказку, что погубила учительница. Эх, и сторонка же!

В колхозном правлении постоянно дежурил ямщик с упряжкой из пяти самых быстроногих, «ветролетных» оленей. Колян взял эту пятерку себе, а дежурному велел запрячь других.

Через три часа бегу сквозь ночной мрак и колючую пургу «ветролетные» остановились в Ловозере у ясельного интерната. Там некоторые из окон ярко светились. Больного ребенка приняли сразу три женщины в белых халатах. Коляна и Груню они попросили посидеть в прихожей. Через некоторое время одна из женщин вернулась к ним и сказала, что ребенка обкормили, в него напихали непомерно много еды, как во взрослого.

— Он кормил, он, — виноватила Груня Коляна, — я давала одну грудь. Где мой Петька? Жив, помер?

— Жив, жив, спит. В другой раз не кормите так. Можно закормить насмерть.

Груня потребовала, чтобы немедленно показали Петьку. Ей велели снять верхнюю одежду, дали белый халат и косынку — повязать растрепавшиеся волосы, затем провели в изолятор.

Петька лежал в белой кровати, на белой подушке и простыне, под одеялом, лежал один во всей довольно большой кровати, где поместился бы десятилетний. Он почмокивал губами, пошевеливал пальчиками, сопел. Груня успокоилась. Петьку показали и Коляну.

— А теперь идите в поселок, побудьте там, сосните! А в семь утра ты, мамаша, приди сюда. Будешь кормить своего Петьку, — сказала дежурная.

Груня пожелала перебыть до утра в интернатской прихожей, но этого не позволили. Пришлось остановиться у знакомых.

В интернате решили подержать Петьку несколько дней. После второго свидания с ним, когда парнишка уже смеялся, Колян, успокоившись за него, вернулся в Веселые озера, к колхозным делам. Груня осталась в Ловозере. Между семью часами утра и семью вечера через каждые три часа она приходила в интернат кормить Петьку грудью. Время между кормлениями часто проводила там же, зорко, придирчиво наблюдая, как возятся с ребятишками. Иногда ей доверяли кой-какую работу. Она разглядела и разузнала все, что было и что делалось в интернате. Теплый, белоснежно-чистый, с мягкими постельками, многообразной, вкусной пищей, яркими игрушками, населенный здоровой, веселой детворой, он показался ей раем, а ребячья жизнь — райским блаженством.

Через неделю Петьку выдали матери. Дома прежде всего она попросила Коляна вычитать ей, как надо кормить грудного ребенка. Именно по этой книжке кормили ребятишек в интернате, и все они были хороши на зависть. Накормив и спеленав парнишку (все по-ученому), Груня унесла его в школу и показала Ксандре.

— Вот, здоров. Ты — добрая девушка, правильно послала меня, к хорошему доктору. Спасибо тебе! Хочешь — можешь подержать Петьку. — И Груня подала его Ксандре. — Прости меня, неграмотную дуру, за обидное слово!

— Ладно, — согласилась Ксандра. — Не вспоминай!

Так, с Петькой на руках, Груня несколько дней ходила по поселку, побывала во всех детных семьях и расхваливала интернат:

— Кормят, одевают, угощают, как в праздник. Чистый рай. Всяк день каждому ребятенку дают по яблочку. Самым маленьким, беззубым, дают тертые, а большеньким, зубатеньким, — целенькие. И за все — ни копеечки. Вот переедем в Ловозеро — Петьку обязательно сдам в интернат.

На очередном собрании большинство веселоозерцев высказалось за переселение в Ловозеро, а ловозерцы согласились принять их. В том же году соединили в общий массив пастбищные, земельные и водные угодья, свели в одно стадо оленей, колхоз «Саам» сделали бригадой Ловозерского колхоза, Коляна — бригадиром в ней.

Перевозить в Ловозеро избенки и амбарчики стало не так уж нужно, и переселение затянулось на годы.

Ксандра заметила, что у нее убывают силы, увеличивается сонливость, вялость, равнодушие к делам и людям, желание побольше полежать в кровати. Она знала, что это — предвестники цинги, бороться с ними надо свежим воздухом, движением, правильным питанием. Движения было достаточно: в школе занималась без присяду, одна с четырьмя классами, после уроков много ходила по всяким делам из тупы в тупу. Свежего воздуха определенно не хватало. Она почти все время проводила в тесных, низких, густо заселенных помещениях, с плохими, дымящими печами либо с очагами вместо них. И совсем плохо было с едой — изо дня в день оленина и рыба, ничего молочного, никакой зелени.

У нее были лыжи, ей беспрекословно давали колхозных оленей, но ходить и ездить не хватало времени. Предвестники цинги усиливались, а в средине зимы пришла она сама — у Ксандры начали кровоточить десны.

Вспомнилось, как пророчил ей один из приезжих доброхотов: «Сперва заболеете цингой, потом — скоротечной чахоткой. Потом вас закопают в холодную каменную землю и сверху придавят большущим камнем, у которого никогда не вырастут ваши чудные волосы, не появятся ваши светлые глаза. Уезжайте немедленно отсюда! Разменять свою жизнь на могилу, себя — на бездушный дикий камень — это такое варварство!»

Тогда Ксандра весело отозвалась на это:

«Зряшные страхи. Я в Лапландии уже десять лет — и здорова, бодра, смеюсь, как никогда раньше», — и засмеялась.

«Ваше счастье. Но не насилуйте его слишком — может отказать», — еще припугнул доброхот.

И вот обнаружилось, что этот черный ворон накаркал правду — счастье, служившее пятнадцать лет и казавшееся вечным, отказало, сломалось. Ксандра прижалась спиной к горячей печке. От частого сидения в лапландских тупах лицом к очагу, а спиной к двери, обычно сделанной плохо, спина стала зябкой. Тут к этой постоянной зябкости добавился озноб от страха перед цингой. Стояла, прижимаясь к печке, словно к маме, и желала одного: чтобы подольше не оторвали ее.

Среди ночного мрака окно ее каморки вдруг ярко осветилось. «Пожар», — встревожилась Ксандра и выбежала на улицу. Там собирался народ. Небо в северной части было пересечено полосой, похожей на речку, залитую лунным светом. Эта переливчатая полоса северного сияния вдруг сильно изогнулась и стала разноцветной, как радуга. Потом одна половина радуги погасла, другая осталась наподобие крутой дороги, соединяющей небо и землю. Постояв недолго, она сгорела в мгновенном пожаре.

Несколько минут небо было черно, как потолок в лапландской тупе, затем невидимая рука начала то раздвигать, то сдвигать черное, как занавес. За ним виднелся другой, из перебегающих разноцветных полос.

И снова небо почернело. На его черную пустыню вырвался из-за горизонта мохнатый белесый клубок, вроде крутящегося волчком белого медведя, который задумал достать зубами свой хвост. Медведь потешился и нырнул в непроглядную глубину ночи.

Такое богатое сияние бывало не часто, и Ксандра подумала:

«Оно разыгралось мне напоследок, на прощание».

Отпустив ребятишек, Ксандра вышла следом за ними подышать свежим воздухом. Стояла оттепель, что называется пахло дождем, но пока валил мокрый снег, валил крупными мохнатыми звездами. Бродившие по поселку люди, собаки, олени были словно одеты в белые саваны.

Повстречался Колян, ехавший на оленях, как всегда приостановился и спросил Ксандру о здоровье, о делах, нет ли какой нужды.

— Прокати меня! — попросила Ксандра.

— Садись! Куда ехать?

— Куда угодно. Покатай без дела, как бывало прежде. И может, в последний раз, — сказала она, усаживаясь в сани.

— Почему в последний?

— Я заболела цингой. Придется уезжать отсюда.

У Коляна едва не сорвалось с языка: «И уезжай!» Но это было бы то же, что сказать солнцу: «Уходи!» Колян постоянно находился в разъездах: то на пастбище, то в Ловозере, Ксандру встречал редко, накоротке, она стала для него вроде лапландского солнышка. А можно ли сказать солнцу: «Уйди», когда оно без того больше прячется, чем светит?

— Совсем не надо уезжать. Ешь сырое мясо и рыбу! — посоветовал Колян. — Ешь больше!

— Не могу.

— Научись!

— Пробовала. Не могу. Достать бы луку и картошки. Тогда я дотяну учебный год.

— Будет все, — пообещал Колян. — Что еще?

— Больше ничего не надо.

Ехали без управления, по прихоти вожака оленьей упряжки. Непогоняемые олени бежали неторопко, санки по свежему мягкому снегу скользили ровно, бесшумно. Ксандра оглядывала заваленные снегом равнины озер, утесисто-неровные берега, островки мелких, кривых берез и раздумывала печально, под стать этой зимней печальной картине:

«Зачем я здесь? Действительно ли так нужна, чтобы тратить всю жизнь, все здоровье? Другие поживут год-два и уезжают: с нас, говорят, довольно. Разве моя жизнь ничего не стоит? Почему мне жить для кого-то? А когда же для себя? Хоть чуть-чуть для себя…»

— Колян, поверни к падуну, — попросила Ксандра.

Всегда прекрасный, могучий, необоримый, падун на этот раз показался девушке еще прекрасней, могучей, необоримей.

Северная зима с морозами до сорока градусов, с ураганными ветрами толсто одела льдом его каменные берега, далеко в воду выдвинула ледяные забереги, но остановить, заледенить весь не могла. Потесненный, он летел стремительней и трубил громче, грозней, чем обычно.

Под шум падуна Ксандра продолжала думать: «На Волге нет таких. Я буду вспоминать его, вспоминать всю Лапландию. Прохладное солнце. Гладкие ласковые камни — валуны. Вечно бегучие бессонные речки. Всю ее красоту и печаль. Буду видеть во сне, что я здесь, стираю и мою все подряд, даже воду. Меня будут радовать и мучить лапландские сны, как сейчас радуют и мучают волжские». Ксандре часто снилась Волга, ее пристани, пароходы, ярмарки. Настойчивей всех был такой сон: плывет длинный плот, пахучий, как сосновый бор. На краю под солнцем сидит золотисто-загорелая, будто тоже сосновая, бурлачка и старательно выводит:

Кабы на цветы да не морозы,

И зимой бы цветики расцветали…

Ай-лю-ли, лю-ли, расцветали.

«На каком прекрасном языке говорят и поют там, на Волге!» — с завистью вспоминала Ксандра. В Лапландии среди местных жителей, часто коверкающих русский язык, и Ксандра невольно начала коверкать его.

От падуна повернули к поселку. Колян решил прокатить Ксандру с ветерком, взмахнул хореем, ухнул на оленей. Они рванули. Вокруг санок заплясала метель, поднятая оленьим бегом.

Падун, быстрая езда, ветер прибавили Ксандре бодрости. Она сказала:

— Давай будем смеяться, как прежде, на всю тундру. Вот так, — откинула назад голову и засмеялась.

Колян глядел на нее, сдерживая свое удивление: с чего она разошлась?

— Смейся и ты, помогай! — потребовала Ксандра. — Давай вместе, как прежде!

Колян попробовал помогать, но и с этой помощью прежний, заливистый смех на всю тундру не получился.

23

С длинным списком заказов от жены, соседей и Ксандры Колян уехал в Мурманск. Через неделю он привез большой воз всяких покупок. Для Ксандры был отдельный узел, укутанный, как младенец, в теплейшую оленью малицу: три каравая русского белого хлеба, десять банок овощных консервов, солдатский котелок луку, несколько пачек чаю и два ведра картошки.

Пили чай с белым хлебом. Колян рассказывал Ксандре, как добывал картошку и лук. В первом же магазине ему сказали: «Нет во всем городе. Не ищи, не ломай зря ноги!» Но Колян все-таки обошел все магазины.

И чего только не перевидал в них! Обувь, одежа всякая-всякая. Есть чулки тонкие-тонкие, как рыбий пузырь, видно насквозь. Спросил: «Кто носит такие?» — «Бабы. Купи своей!» — Но я не купил. Такие чулки, наверно, совсем не греют, их можно надевать только на оленя: у него своя шерсть. Рыбы там горы. Вина… Воды в Имандре, пожалуй, меньше. А картошки и луку нет совсем. Один добрый человек сказал мне: «Спрашивай на пароходах». И верно, нашелся такой пароход. Говорят: «Есть. Но на исходе и не продается, нужна себе». Другой добрый человек сказал: «Купи вина покрепче и угости пароходского повара». Ну, купил я две бутылки самого крепкого, самого горького, от которого поют и плачут, ломают и бьют что попадется. Пришел к повару и сказал: «У меня есть выпивка, а у тебя закуска. Давай составим компанию!» А повар такой: покажи ему бутылку, и побежит за тобой, как молочный щенок за маткой вокруг всего Белого моря. Сели мы, выпили…

— И ты пил эту гадость? — спросила Ксандра.

— Пил маленько. Повар-то кричит: «Пей! Не выпьешь — не дам картошки».

— Ах, да-а… — спохватилась Ксандра. — Ну, что дальше?

— Все. Повар вынес мне картошку, лук, консервы. Звал еще в гости.

Между тем в горячей печной загнетке сварилась картошка. Ксандра выставила ее на стол:

— Ешь, Колян!

— Не люблю. — Он скривил рот, точно глотнул того горького вина, что пил с поваром.

— Врешь, Колян.

— Верно, Ксандра, вру, — признался он. — Но есть не буду.

И сколь ни уговаривала Ксандра съесть хоть одну, за компанию, как угощение от нее, Колян остался при своем:

— Не буду. Мне есть стыдно: я здоров. Ешь одна — это твое лекарство.

Ксандра сосчитала лук и картошку. Оказалось, что до конца учебного года она может съедать в день целую картофелину и половину луковицы. Картошку ела с шелухой, в первые дни вареную, а затем приучила себя к сырой. В шелухе сырая считалась тогда самой антицинготной.

Но цинга не проходила; испуганной Ксандре казалось, что, наоборот, усиливается; каждый синяк, полученный во время топки печи или еще как, представлялся ей цинготным пятном. Ни на минуту не оставляла ее тревога: «Вот начнут шататься и выпадать зубы, поползут волосы… От дыма и копоти туп в конце концов почернею и потеряю зрение. И почему здесь живут до сих пор без настоящих печей? Спрашивала. Никто не знает. Должно быть, скверный пережиток, кочевая привычка везде, даже в постоянном доме, быть как на привале, с костром. В тридцать шесть лет стану беззубой, лысой, умру на чужбине, и похоронят чужие рядом с чужими. Нет, нет. Я лягу рядом с матерью и отцом над Волгой и буду слушать гудки волжских пароходов».

Все настойчивей грызло ее желание убежать. «Попрошу оленей, скажу, что нужно в Ловозеро, а уеду на железную дорогу; оставлю оленей у знакомых лапландцев, сама в вагон. Здесь такое — не редкость».

Школьная жизнь текла по-прежнему. Едва занялась заря, а в школе уже шум, хлопотня. Возле двери большой железный таз, над ним ребятишки моют руки, лица, шеи, уши, поливая друг другу воду ковшом из ведра. Ученическая санитарная комиссия под руководством Ксандры осматривает каждый ноготь, заглядывает в каждое ухо. Грязнуль, лентяев отправляют обратно к тазу домываться. Вода холодная, только что из ручья. Поначалу ребятишки брыкаются, визжат, потом начинают фыркать и крякать от удовольствия. Им особенно приятно, что руки у них стали такими же белыми, как у Ксандры. И она раньше любила эти утренние омовения — они давали всем на весь день заряд бодрости. А теперь они раздражают ее: «Пятнадцать лет твержу не надеяться на школу, умываться дома — и все-таки приходят чумазые».

Невыносимо тоскливо, как никогда прежде, ползло темное и пуржливое время; ни соседи, ни ребятишки не приходили в школу, и сама Ксандра не могла пойти к ним из-за пурги. Казалось, что мраку и дикому ветру за стенами школы не будет конца. На исходе полярной ночи твердо решила бежать и ждала только, чтобы затихла пурга. Тогда ей не откажут в оленях.

И вот попритихло, а вместе с этим посветлело, и загорелась заря. Эта короткая и бледная улыбка далекого солнца отрезвила Ксандру, помогла ей отказаться от сумасбродного побега, тем самым спасла ее от позора, а возможно, и от гибели в зимнем лапландском бездорожье.

Как всегда, Ксандра отбыла полный учебный год, закончила всю обязательную программу, прибрала школьное имущество, написала отчет в отдел народного образования. Вместе с отчетом положила в пакет просьбу освободить ее от занимаемой должности по болезненному состоянию здоровья.

Об этой просьбе не сказала никому. Пока неизвестно, что получится из нее, а преждевременных разговоров и проводов не хотела. И провожали ее все только до осени.

Колян проводил до Ловозера. Там она чуть-чуть не выдала свою тайну, что намерена уехать совсем. Попрощавшись с Коляном: «До свидания! До осени. Спасибо за все, за все!» — она повернулась к оленям и сказала:

— Спасибо и вам, что хорошо возили. Прощайте!

Олени никак не отозвались ей, даже не повели ухом.

— Они не понимают меня или не хотят слушать. Ну, бог с ними, — сказала Ксандра.

— Они не хотят слышать «прощай», они любят «здравствуй», — отозвался Колян, догадавшийся, что скрывает Ксандра, и вызывая ее на откровенность.

Она сделала вид, что не поняла намека, и пошла к машине. Дальше она уехала по дороге Тра-та-та.

Сначала с земли, потом встав на свои расхлябанные трудной дорогой санки, Колян долго глядел вослед ей и думал песенно:

Волга, Волга, ко мне поверни,

Эту девушку ко мне приведи!

Все лето Ксандра прожила на Волге у матери. Ни о чем не заботясь — все заботы несла мать, — спала, гуляла, купалась, лежала на горячем песке, на траве, напропалую ела всякую огородную зелень, ягоды, фрукты и к осени так поздоровела, что врач, наблюдавший ее, сказал:

— Теперь хоть куда, хоть снова на Север. Но не забывайте, что цинга любит повторяться!

Ксандра предполагала, что ее освободят, ответ просила выслать на Волгу, но его не было. Она вторично попросила освобождения. На это ответили: «Если позволяет здоровье, предлагаем к началу учебного года явиться в Мурманск для объяснений».

Она явилась в конце августа. Сельскими школами Лапландии ведал Крушенец.

«Этот человек, знать, дан мне на всю жизнь, — подумала Ксандра. — Чем обрадует он на этот раз?»

Озадаченная словами «явиться для объяснений», она вошла к нему с настороженной робостью. Он встретил ее дружески-приветливо, протянул обе руки:

— Явилась. Вот умница! Такие вопросы, как твой, всегда лучше решать лично. Как здоровье? Чем болела? Теперь поправилась — вот замечательно! — Крушенец начал быстро листать бумаги на своем столе. Он изрядно пополнел, постарел, нарядился в просторный дорогой костюм, как большой начальник, но делал все по-прежнему, по-мальчишески стремительно. Найдя просьбу Ксандры, спросил: — Это писала в каком состоянии, больная, здоровая?

— Больная.

— А теперь с болезнью покончено, может, и с бумажкой вот так? — Крушенец сделал движение, каким рвут бумажки.

— Нет, нет! — запротестовала Ксандра. — С меня довольно, здесь больше я не останусь.

— Почему?

— Устала. Надорвала здоровье. У меня без призора старенькая, больная мать. И вообще я взялась за непосильное. Сделать все, что надо, мне не хватит жизни. Пусть вместо меня придет другой, более способный. А я на Волгу, там мне больше подходит. Я дала слово маме, что вернусь.

— Зря обнадежили маму, — перебил Ксандру Крушенец. — Но вы — свои люди, сочтетесь.

— Я отдала Северу чуть ли не двадцать лет. Неужели мало?

— В том и дело, что это очень хорошо, очень ценно. Потому и невозможно отпустить вас. Никто новый не сравнится с вами: ему для этого надо проработать, как вы. Устала — надо отдохнуть. Подорвала здоровье — надо полечиться. Маму взять к себе. И потом, разве вы одна живете раздельно с мамой? Миллионы живут раздельно с мамами, женами, детьми.

— У них, наверно, особые условия — солдатчина, война…

— И у нас война с вековой отсталостью, за светлое будущее. Согласен, что вам трудно. А убегать от трудностей никогда не бывает почетно, всегда малодушно, позорно. Не убегать надо, а побеждать наши северные трудности, укореняться, укрепляться здесь. К примеру, не к огурцам и картошке надо ездить с цингой, а уметь здесь развести все, чего боится цинга — молоко, овощи, витамины, — выжить ее с Севера, чтобы и в памяти не осталось. Видите, сколько еще дела?!

— Вы и молочное и овощное хозяйство хотите возложить на учителей. Не слишком ли! — упрекнула Крушенца Ксандра.

— Пропагандировать все хорошее — обязанность учителя. В способах не стесняем, хоть делом, хоть словом. Тут строится новый мир, а вы от него бежать… — Крушенец опять сделал намерение разорвать заявление Ксандры. — Можно? Или вы сами?

— Я подумаю.

— Что же не зайдете к нам домой? — перевел Крушенец служебный разговор на частный. — Знакомы, кажется, достаточно хорошо. Заходите! Познакомлю с женой.

— Мы давно знакомы.

— То — с Людой. Теперь у меня другая.

— А Люда?

— Не сошлись характерами, развелись. Я, как видите, оказался упрямым северянином, а она — поденкой. Попорхала тут, поклевала законно и незаконно, набила сундуки, прославилась, аж невмоготу мне стало, и я подал на развод.

Ксандра вышла от Крушенца в состоянии, похожем на то, с каким уходят с качелей: голова покруживалась, ноги неуверенно ступали на землю. Все еще казалось, что она продолжает качаться, только не меж землей и небом, а меж «уехать» и «остаться». Ей уже под сорок лет, и если оставаться, то надо будет забросить всякие думы о перемене жизни, о перемене мест, значит, навсегда остаться лапландской учительницей. А уехать — значит ославить себя, как Люда: скажут «поденка, охотница за длинным рублем, попорхала, поклевала и улетела».

Вся ушедшая в себя, вся занятая раздумьем, остаться или уехать, Ксандра долго бродила по городу. Со стороны моря дул осенний северян. Ксандре стало знобко, надо было погреться. От гостиницы она ушла далеко и погреться завернула в порт. Там от кораблей, пришедших из Африки, Италии, будто в самом деле веяло теплом. У Ксандры прошла зябкость, исчезло чувство заброшенности. Пусть она далеко-далеко от родной, теплой, доброй Волги, за краем света, где долгая полярная ночь, а дни часто сумрачны, похожи на вечера, но здесь бывают корабли из вечно сияющих солнцем, прекрасных стран…

На другой день Ксандра снова была у Крушенца к взяла свое заявление обратно.

Никто из веселоозерцев не узнал, что Ксандра собиралась покинуть их, но все заметили, что она вдруг стала несколько иная, чем прежде, не такая ровная.

Улетают на зиму гуси, утки… Позабыв, что она учительница и ей под сорок, Ксандра бежит впереди ребятишек и громче их кричит в небо птичьим стаям: «Путь дорога! Путь-дорога! Возвращайтесь по весне, не забывайте меня!»

Покрылись стеклянно-ледяной гладью озера. Этот первый ненадежный лед манит ребятишек буквально как мед. Каждую перемену они у озер. Но бегать по льду страшно, и они кидают гальку. С веселым жужжанием скользит она по ледяной глади, а за ней самозабвенно мчатся лайки и до того бегают, что языки изо рта вон наружу. Ксандра тоже кидает гальку и так увлечена, что вот-вот пустится вслед за лайками.

И вдруг присмирела, задумалась, отошла от шумных ребятишек к одинокому оленю, который недвижно глядел на краснопламенный закат. Костяные рога оленя с полированно-гладкими концами светились от солнца, будто горящие свечи. Ксандра окликнула оленя, он повернул к ней голову. И долго стояли так: она — оглядывая его золотящиеся рога, бурую седеющую шерсть, стройные ноги, полные затаенной силы и стремительности; он — оглядывая странную для него девушку, высокую, с белыми косами, каменно замершую среди черных валунов.

Затем олень медленно, важно, бережно унес свои рога, унес именно так, как носят зажженные свечи.

Неподалеку оказался Колян. Ксандра сказала ему:

— Олень почему-то долго-долго глядел на меня.

— Не узнал. Ты сильно переменилась, то — одна, то — совсем другая, — отозвался Колян. — Что с тобой?

— Знать, олапландилась. Ваша Лапландия вон какая разная. То — веселая, шумная, добрая, вся в солнце, все поет: речки, водопады, ветер, птицы. И Колян… — Ксандра безобидно усмехнулась. — То — печальная, закатная. То — угрюмая, сердитая, вся в тучах. То — черная, морозная, злая. Так, по-разному, повлияла и на меня.

— Может быть, — согласился Колян.

Наконец все из колхоза «Саам» переселились в Ловозеро в новые домики, построенные с помощью государства.

Взрослых распределили по колхозным бригадам, ребятишек — в детские ясли, детский сад и школу-интернат. Об этих учреждениях шла по всему Северу добрая молва: гам русские доктора, учителя, повара, няни — русскими считали всех, кто не принадлежал к малым северным народам, — ухаживают за ребятишками лучше, чем самые хорошие родители: их одевают, обувают и кормят, как в праздник, маленьких каждый день купают, учат спать на кровати, больших учат грамоте, летом возят отдыхать в теплые края. Для них — все удовольствия: радио, музыка, спектакли, книги, спорт, игрушки… Молва была бессильна перечислить все блага, какие делала Советская власть детям северных народов. И делала бесплатно.

Родители охотно сдавали ребятишек в интернаты. Колян и Груня сперва привели в школу-интернат своего старшего сына Петяшку, затем свели в детсад второго, и, наконец, Груня отнесла в ясли трехмесячную дочурку. Колян уговаривал жену подержать ребенка дома на материнском молоке до шести месяцев, как советовали в книжке. А Груня сказала: «Не ты кормишь, не тебя он тянет. Русские лучше моего выкормят».

Некоторые мамаши даже не брали своих детей из родильного дома: «Русские без меня перенесут в ясли». И кормить грудью приходили туда. А некоторые и кормить не являлись: «Русские выходят и без меня». Ксандру зачислили в школу-интернат учительницей младших классов. Жить стало лучше, легче: вместо каморки чуть-чуть побольше кровати, как было в Веселых озерах, дали комнатку в восемь квадратных метров; вместо четырех классов она вела два. Ее не тянули ухаживать за больными: в Ловозере была больница. Но сильно увеличилась внеклассная и общественная работа: Ксандра учила в школьных кружках пению, декламации, готовила праздничные вечера, сама на них танцевала, читала и пела со сцены.

Ловозерский Совет, комсомол, колхоз постоянно привлекали учителей устраивать беседы, громкие читки для населения, распространять займы. Особенно настойчиво привлекали Ксандру:

— Вы старая, опытная северянка. Лучше других знаете порядки и повадки местного населения, подходы к нему, умеете управлять оленями. Никто не сделает так, как вы. Мы понимаем, что вам трудней, чем некоторым, а платят вам так же. Но мы — советские люди, нам нельзя мерять работу рублем. Мы должны делать столько, сколько требует революция. Неоплаченное рублем оплатится счастьем работать для общего блага, для коммунизма.

Ксандра совершенно не могла отказываться и всегда была занята по горло.

24

В то же утро, когда в 1941 году войска фашистской Германии нарушили советские границы, Мурманская область стала фронтовой: над ней появились вражеские бомбардировщики, на границе загудела стрельба.

Во всех населенных пунктах прошли митинги, началась мобилизация. Те, кто не подлежал ей, записывались в народное ополчение.

Колян не подлежал мобилизации по возрасту, но не стал ждать, когда придет очередь, и вступил в ополчение. Вместе с другими его отправили на строительство оборонительных сооружений. Рядом с такими, как Колян, работали тысячи стариков, женщин, подростков. Работали, отдыхали и спали под открытым небом, проливными дождями, под бомбежками и обстрелами фашистских самолетов. Вскоре на диких, необитаемых сопках легла неприступная линия обороны.

Потом Коляна перевели на строительство телефонно-телеграфной сети военного значения. Ополченцы и колхозники развезли на оленях больше трех тысяч телеграфных столбов и все другое, что требовалось для объекта. После этого его перевели в специальный оленно-транспортный отряд, который перевозил боеприпасы, продовольствие, снаряжение через горы, реки, болота, каменные завалы, лесные трущобы, где не пройдет ни конь, ни автомобиль, ни танк. Этот же отряд помогал ловить в бездорожье и безлюдье вражеские десанты, спасал наших сбитых летчиков, вывозил с передовых позиций раненых, держал связь с партизанами, действовавшими в тылу врага. Бойцы этого отряда и все другие северные охотники-оленеводы показали себя стрелками без промаха, ходоками без устали, следопытами без ошибки.

Коляна ранили — перебили осколком ногу, а после излечения отпустили из армии по чистой. Негодный для фронта, он продолжал помогать ему образцовой работой. На пастбищах своего колхоза он знал решительно все: где переправиться с оленями через речки и болота, с какой стороны легче обойти озера, откуда дуют ветры, нападают медведи, волки; его оленеводческая бригада была передовой — она сдала в действующую армию много оленьего мяса и шкур, саней, упряжи. Женщины этой бригады шили для солдат теплую одежду, обувь, рукавицы.

Группу школьников из Ловозерского района, вместе с учителями, эвакуировали на юг. Поезд скитался восемь суток: Петрозаводск, Иваново, Москва, Рязань, Пенза и, наконец, маленькая станция Кадошкино. Там ребята пересели из вагонов на колхозные подводы и часа через два приехали в село Адашево, где приготовили для них большой дом. Пять комнат, широкий коридор, высокие окна. До войны в нем учились адашевские ребята, потом уступили его северянам, а сами вернулись в старую, гнилую школу, у которой уже распилили на дрова крыльцо и сени.

Встретили адашевские школьники ловозерских с флагом: «Горячий привет нашим северным братьям!» Бережно отнесли в школу багажи и сложили аккуратно, каждый вверх надписью. Например: «Петя Данилов. Ловозеро. Класс 3».

За дорогу приезжие сильно запылились и сразу пошли купаться на речку Инсу. Адашевские ребята показали им омутки, удобные для ныряния, пляжи для лежания, мели для перехода с берега на берег. После купания колхозницы угостили их обедом: принесли несколько большущих чугунов с мясными щами, просяной кашей, с горячим молоком. Северяне были уже давно сыты, а колхозницы всё подливали да подкладывали и приговаривали:

— Ешьте, сиротки, ешьте! Одним-то разом не обездолите нас.

Пообедав, все пошли знакомиться, куда завезли их. Адашевские ребята вызвались показать село и окрестности. С первых же шагов оказалось так много незнакомого для северян, что прогулка обратилась в урок на свежем воздухе, в час вопросов и ответов. Прежде всего заинтересовала дорога, покрытая неизвестной для северян мукой-пылью. У них не было пыльных дорог, и всего-то они знали только две — железную и Тра-та-та.

Затем остановились возле огорода. Он так сильно отличался от огорода в Ловозерском колхозе, что северяне не могли узнать и половины растущего в нем. Пошли догадки, споры.

— А ну замолчите все! Ничего вы не понимаете, — сказал адашевский паренек Дима Бакулин и начал рассказывать про свой огород.

То же повторилось в поле: северяне не знали, что — рожь, что — пшеница, что — лен, конопля…

Мир, в который попали они, мало похож на Лапландию: ни тундры в нем, ни морошки, ни клюквы, ни порожистых рек, ни водопадов, ни гор, ни валунов, ни оленей… Но в нем были свои богатства и прелести: поля, луга, сады, огороды, яблоки, клубника, подсолнухи, стада молочных коров, домашних гусей…

Первый день адашевские ребята бродили с северянами большой гурьбой, потом начали убывать с каждым днем и наконец совсем перестали водиться. Им было некогда: они ворошили и убирали сено, окучивали картошку, нянчили своих младших братишек и сестренок, пасли скот. Северяне неплохо обходились и без них: прогулка, футбол, купание, и русский летний день пролетел. Они не такие длинные, как в Лапландии.

Петяш, сын Коляна, все-таки решил сблизиться с Димой Бакулиным, постарался встретить его и сказал:

— Пойдем купаться!

— Ишь раскупался! — сердито ответил Дима и даже не приостановился. Он тащил на спине большую вязанку березовых веников для козы. Косить сено для частного хозяйства не разрешали: оно все сдавалось в армию и на молочную колхозную ферму.

— Генералом сделался, остановиться не хочешь, — упрекнул Диму Петяш.

Дима обернулся и отрезал:

— Нам некогда расстаиваться со всякими.

— С какими?

— Шатунами, бездельниками.

В другой раз Петяш встретил Диму на колхозном току: он со своим деревенским приятелем стерег снопы. Оба ели репу.

— Дайте мне! — попросил Петяш.

Дима показал ему кукиш и крикнул зло:

— Проваливай! Вас белым хлебом кормят.

Разобиженный Петяш примчался в интернат:

— Ребята, пошли к Димке Бакулину драть репу!

— Опоздал, проспал, — загамели ребятишки, — мы давно всю выдрали! Не веришь? Пойдем! — И тройка озорников вместе с Петяшем пустилась на огород Димы.

Репа действительно торчала реденько. Озорники принялись выдирать последнюю. В это время в огород забежал Дима и, ничуть не колеблясь, пошел один на четверых.

Трое из четверки оробели перед такой смелостью и убежали в интернат, который был рядом. Петяш остался один против Димы. Они перебрасывались твердыми комьями ссохшейся земли.

— Брось драться. Меня нельзя трогать: я — саам. Брось, говорю! — кричал Петяш повелительно.

— Здесь я — сам. А ты — вор. Вот и получай! — отвечал Дима.

За этой схваткой застала их Ксандра, которой убежавшие пожаловались, что Димка Бакулин избивает Петяшку, и привели ее на огород. Ксандра заслонила Петяшку и крикнула Диме:

— Ты чего хулиганишь?

— Я не хулиганю, я воров прогоняю.

— Каких?

— А вот этих твоих. — Дима покивал на северян.

— Они — не воры, — вступилась за них Ксандра.

— Шатуны, бездельники, дармоеды и воры, — сыпал Дима. — Им белый хлеб, мясо, молоко, яйца, яблоки… Все наше, все даром. Нам из-за них одна картоха.

— Мы — саамы, коми, ненцы, нам полагается даром! — гордо сказал Петяш. — А вы — русские…

— Мы пашем, сеем, жнем, всех кормим. А вы гуляете и у нас же воруете последнее. А ну, проваливай с моего огорода! Не то… — И Дима снова начал хватать жесткие комья.

Ксандра отослала своих питомцев в интернат, а Диму попросила спокойно, толково рассказать, что испортили у него приезжие.

— Гляди сама. — Дима провел ее по огороду.

Весь он был сильно потоптан, и не лаптями, не босиком, как ходил Дима и все другие в его доме, а ботинками и сандалиями, какие носили северяне. Топтали его без всякой осторожности, рвали все без разбора, а что не нравилось, бросали тут же. Пострадало не только поспелое: ранние огурцы, репа, но и недоспелое: морковь, свекла, подсолнухи.

— Бестолочь! Воруют незнамо что, — возмущался Дима. — Нам на всю бы зиму хватило, а они сожрали, чай, за один раз. Больше истоптали, разбросали.

Ксандра сказала, что северяне, конечно, поступили нехорошо. Но им надо сделать снисхождение. На Севере овощи растут плохо, некоторые совсем не растут, ребятишки натосковались по зелени, ну и забыли, что свое, что чужое. Больше это не повторится. А все потоптанное и взятое Диме вернут.

— Как же вернете, когда его нет?

— Заплатим.

— Деньги есть не будешь, а нам есть надо.

— Скажи, что пропало, и мы купим тебе.

— Чай, даром возьмете. У нас же. — Дима усмехнулся. — Вашим тоже работать надо. Чем они лучше нас, почему для них все даром?

Ксандра постаралась втолковать, что для этого есть основания. Северяне — дети малых народов. При царизме их сильно угнетали купцы, чиновники, разные проходимцы…

— Нас тоже угнетали, — вставлял Дима. — Начнет дедушка рассказывать — конца не видно.

— Северян еще больше, — уверяла Ксандра. — Они вымирали. Чтобы спасти их, Советская власть дала им льготы.

— А мы, значит, спасайся сам и спасай еще других. Кто угнетал, с тех и надо спрашивать.

— Спрашивали — кого в тюрьму, кого в ссылку, а кого и к стенке поставили.

— Легче стало северянам? — спросил Дима.

— Гораздо. Но без помощи русских и других народов нашей страны им пока не обойтись.

— Тогда чего он, твой Петяш, заносится: «Мы — саамы, коми, ненцы, а вы — русские»?

— Мал, не понимает сути дела, — ответила Ксандра.

— Вот и надо пересадить их с русского, с готового, хлеба на свой. Пусть узнают, как достается он. Меньше будут пыжиться, гордиться: «Мы — саамы, коми, ненцы…»

В тот же день Ксандра побывала в правлении колхоза, повидала колхозных бригадиров и спросила, у кого есть жалобы на северян.

Таких обид, какую нанесли Бакулиным, не было, но кое-кто замечал в своих огородах чужие следы, выдранную преждевременно и брошенную зелень.

Собрав все жалобы, Ксандра объявила после ужина общеученическое собрание интерната. Она принесла и положила на стол большую охапку мелкой репы, свеклы, моркови с необорванной ботвой.

— Подойдите все, посмотрите! — сказала она.

А когда посмотрели, спросила:

— Узнаёте?

Ребятишки молчали. Некоторые недоуменно переглядывались, иные, догадываясь, для чего устроено собрание, начали краснеть, прятать глаза.

— Ну, кто узнал свою работу? — допытывалась Ксандра. — Это — все ваша работа. Сознавайтесь!

Первым сознался Петяш.

— А еще? Не один же Петяш надергал такую кучу. Ну, кто честный и смелый? — подбадривала Ксандра.

Нехотя, с оглядками призналось человек десять.

— Все? — спросила Ксандра.

— Да, — хором ответили озорники.

Ксандра велела им сесть за один стол и потом спросила:

— Вы понимаете, что натворили?

— Мало-мал ели чужое, — раздался одинокий голос.

— Нет, хуже, гораздо хуже, — жестко сказала Ксандра. — Вы, сытые по горло, пошли воровать у добрых людей, которые приняли вас как родных. У людей, которым ни одна репка, ни один огурец не дается даром. Видите, кругом все работают, кто и меньше вас — работает. И я думала, отдохнете вы с дороги и скажете: «Дайте нам работу». А вы кинулись воровать. Что же делать с вами?

— Прогнать! — крикнул Петяш, готовый провалиться от стыда.

— Чтобы вы совсем изворовались? Исправляться надо, людьми стать. Давайте будем, как все тут, сами добывать свой хлеб! И еще для Красной Армии. Помните, что даром кормят вас, жалеючи. Гордиться вам перед русскими, перед своими кормильцами, нечем. Благодарить их надо.

Не сразу, не как по-писаному, а постепенно, с отговорками и увертками, северяне начали привыкать к колхозному труду: пасти скот, убирать сено, помогать при молотьбе…

В большом колхозном хозяйстве всем нашлась посильная работа. Колхозники встречали их опять по-доброму, как в первый день, и говорили:

— Вот это правильно. Давно бы так.

К концу эвакуации некоторые из северян стали не хуже русских справляться со всеми делами, какие взвалила на деревенских ребятишек война.

Нелегко досталась Ксандре эта победа, но и радость принесла ей немалую.

Село Адашево недалеко от того городка, где родилась Ксандра и где жила ее мать. Когда стало ясно, что эвакуация затянется, Катерина Павловна переселилась к дочери. И только в последний месяц жизни переехала обратно в родной городок. Она хотела, чтобы ее похоронили рядом с мужем. Ксандра так и сделала.

25

За военной страдой началась послевоенная. В Лапландии она была такая же трудная и героичная, как везде по Советскому Союзу. Хотя в Ловозере не было сражений, но пострадало оно сильно. Многие не вернулись с фронта. Опытных пастухов, взятых в армию, заменяли женщины, которые никогда прежде не пасли оленей, да такие же неопытные подростки, и множество оленей истребило дикое зверье. Кроме того, они гибли на военных перевозках, их больше, чем в мирное время, убивали на мясо. Ловозерский колхоз потерял по сорок оленей из каждой сотни.

Восстановление оленьего стада требовало таких же подвигов, как фронт. Однажды осенью пастухи Юрьев и Галкин перегоняли стадо через реку Воронью. Молодой лед не выдержал, и часть стада провалилась в воду. Олени не могли выбраться из этой ловушки самостоятельно: мешал лед, и пастухи больше суток арканили их в обжигающе ледяной воде и затем вытаскивали на берег. Пастух Димитриев полярной ночью, в пургу, перенес через полотно железной дороги больше сотни оленят. Колхозница Собакина в девяносто лет еще вязала сети.

Колян подсчитал, что оленный пастух каждый год делает пешком и на санях не меньше десяти тысяч километров по болотам, лесным чащам, валунам, снежным сугробам, вброд через незамерзающие реки.

Оленеводы Лапландии постоянно получают поддержку и помощь государства: им даются крупные денежные ссуды и всевозможные льготы.

Каждой колхозной семье разрешили иметь в личном пользовании по тридцать оленей. Всех детей со дня рождения принимают в интернаты и содержат, учат там бесплатно до полной взрослости…

Ловозерский колхоз стал крупным многоотраслевым хозяйством. Его земельные и водные угодья раскинулись на два миллиона гектаров. В стадах — десятки тысяч оленей. Есть животноводческая ферма, обеспечивающая коровьим молоком все Ловозеро, звероферма, где выращивают песцов и норок. Несколько рыболовецких бригад. Есть поля, сенокосы, огороды.

Поселок Ловозеро из кучки беспорядочно разбросанных еще недавно чадных туп сделался благоустроенным районным центром со всеми удобствами двадцатого века: электричество, водопровод, газ, почта, телеграф, телефон, радио, школы, клуб, библиотеки, кино…

Закончив сорок пятый учебный год, Ксандра решила уйти на пенсию и провести остаток жизни на Волге, близ родительских могил. В последнее время ее стало мучить горькое чувство, что она была плохой дочерью: редко навещала родителей при жизни, еще реже проведывала их могилы, чаще ездила на юг — на фрукты, на «витамины». В конце жизни ей хотелось как-то, хоть немножко, исполнить свой дочерний долг.

С Лапландией она попрощалась навсегда. В последний раз обошла великое множество своих учеников, знакомых, друзей. Целую неделю только и говорила: «Прощайте! Простите, если когда-то обидела!» Побывала на дорогих ей местах. Прощально помахала рукой далеким вершинам, озерам, убегающим облакам.

На Волге, кроме дорогих могил, у Ксандры оказались давние друзья, соученики, завелись новые знакомые. Казалось, есть все для безбедной, спокойной старости: близкие люди, хорошая пенсия, доброе, теплое солнце… А Ксандра тосковала по Лапландии: у нее было такое чувство, что она забыла или потеряла там что-то, за чем надо вернуться. Иначе не будет ей покоя.

Со временем это чувство не исчезло, даже не ослабло, словно там, в Лапландии, Ксандра оставила самое важное, словно там ее родина.

Чтобы не растравлять это чувство, она никому не писала в Лапландию. Не писали и ей оттуда. «Забыли, — думала она. — С глаз долой — из сердца вон». Но решила не обижаться: ведь и она сделала так же.

Но после двухлетнего молчания ее вдруг вспомнили — Ловозерская междуведомственная комиссия прислала приглашение на торжества в честь пятидесятилетия Великой Октябрьской революции. Через день пришло письмо от Коляна: «Ксандра, приезжай! Я разучился писать длинно и повторяю тысячу раз: приезжай!»

Немедленно, с первым же поездом, Ксандра выехала в Москву, там пересела в скорый поезд на Мурманск. Через сутки она уже была за Северным Полярным кругом, в Лапландии, глядела на чередующиеся за окном горы, озера, поселки, станции и шептала:

— Здравствуй, здравствуй, моя ясноглазая, моя ненаглядная! Покажись, покажись, какая ты!

Сидевшие напротив девушки подумали, что Ксандра обращается к кому-то из них, перешепнулись между собой, и одна спросила:

— Вы, бабушка, признаете нас за старых знакомых?

— Нет, милая, нет.

— А с кем же заговариваете?

— С ней, — Ксандра кивнула на окно, — с Лапландией. Она мне хорошая знакомая, почти полвека знаю ее. Изменилась!.. Трудно поверить, что это она. Вот как изменилась за одну неполную, недожитую человечью жизнь.

— За чью? — спросила девушка.

— За мою. В первый раз я попала сюда четырнадцати лет, теперь мне шестьдесят шестой.

Девушки заинтересовались, что же произошло с Лапландией. Ксандра охотно вспомнила, какой увидела ее в первый раз.

— То — горы и камни, то — озера и болота, ни дорог, ни троп, некуда спокойно поставить ногу. И малолюдье: идешь неделю и можешь не встретить ни одного человека. А сейчас многолюдный, промышленный край. Города, заводы, рудники, электростанции, флот, авиация. Вспомнила, как строили железную дорогу. И чего только не пророчили ей: зарастет мохом, по насыпи будут бродить олени, размоет шальными северными водами, проглотят бездонные болота. А вот устояла, окрепла, служит на зависть другим. Шутка ли — скорый поезд от Москвы до Мурманска идет всего тридцать часов. Сколь же силен человек!

Вспоминая, Ксандра огорчилась:

— И почему не выпустят небольшую книжечку?.. Я бы про все дороги, про все реки выпустила книжечки. Едет народ и пусть читает попутно, что где было и что где есть, кто проложил первый след, который позвал за собой новых путников, и они сделали сперва тропу, затем дорогу.

Ксандра сошла на станции Оленья, где начиналась шоссейная дорога в Ловозеро. Среди приехавших, встречающих, уезжающих и провожающих, которые смешались в одну длинную толпу перед поездом, она заметила Коляна.

Седенький, сутуленький, ставший еще суше, меньше, но по-прежнему юркий, как подросток, он перебегал от вагона к вагону, вскакивал на подножку, повышая этим свой рост, и оглядывал оттуда толпу. На нем был добротный городской костюм с орденами и медалями.

— Николай Фомич, здравствуйте! — крикнула Ксандра.

Он и не подумал, что обращаются к нему: его никогда не величали, и продолжал суетливо перебегать. Тогда Ксандра крикнула:

— Колян, здравствуйте!

Он кинулся к ней и через секунду уже пожимал руки и бормотал:

— Хорошо, больно хорошо.

— Ты как здесь? Куда вырядился таким кавалером? — спросила Ксандра, кивнув на ордена и медали.

— Встречаю гостью. Сам звал — встречать надо.

— Кого?

— Тебя. Получил твою телеграмму — и сюда.

— Из-за меня ехал такую даль.

— Какая даль? Никакая, всего полтора часа в автобусе. Он каждый день два раза ходит. Вот раньше была даль — четыре дня пешком. Помнишь?

— Все помню. За все тебе великое спасибо!

При дальнейшем разговоре выяснилось, что Колян выехал на станцию загодя, потому что Ксандра не указала в телеграмме поезд, а только день выезда.

— И сделала так совершенно сознательно, чтобы ты не вздумал встречать меня здесь, — сказала она.

— А все равно встретил, — порадовался он. Затем спросил: — Как надо звать тебя?

— Забыл?! Вот дружок!..

— Не забыл, не то. Мой сын Петька попал в Совет и стал Петром Николаевичем, я поседел и стал дедушка Колян. Может, и ты стала не Ксандрой?

Она вспомнила свою первую встречу с Коляном, веселый разговор об именах, и ей снова захотелось поиграть так же. Она спросила:

— Сколько у тебя внуков?

— О, много! — Он посчитал, как маленький, загибая пальцы. — Семь душ.

— Вот и надо звать тебя семи дед Колян.

— Как хочешь.

Условились, что будут называть друг друга по-прежнему, по-молодому.

Ехали памятной дорогой Тра-та-та. Но теперь от нее осталось только одно прозвище; сама же она после бездны гравия, песку и человеческих трудов, истраченных на нее, сделалась хорошим шоссе.

Автобус шел ходко и ровно. Можно было разговаривать без риска откусить себе язык и выбить зубы.

А разговор по всему автобусу шел туго; говорил, пожалуй, один Колян. Кивая сердито на окно, за которым широко лежала оголенная порубками и пожарами земля, он негодовал на пришлых людей. Они вырубили все у себя, теперь валят здесь без жалости, без разбора. Иной придет в Лапландию туристом, всего на неделю, на две, а напакостит на двести лег. На самый маленький костер ему лень собрать валежник, и он рубит большую сосну либо ломает промысловую избушку. Кругом вода, а ему лень заплеснуть огонь; сам уходит, а костер оставляет гореть. Турист-пожары стали для Лапландии большой бедой.

Колян завел этот разговор в назидание туристам, которые ехали любоваться красотами Ловозерского района и занимали половину автобуса.

При въезде в поселок Ловозеро Ксандра попросила водителя остановиться у гостиницы. Но Колян горячо запротестовал:

— Не надо. Она поедет ко мне. Она — моя гостья, — и забрал весь багаж Ксандры в свои руки.

— Я никого не хочу стеснять, а мне с дороги надо разобраться, переодеться, — говорила Ксандра.

Колян перебивал ее:

— У меня все можно. Никому не помешаешь, будешь жить одна.

И когда показался дом, где была маленькая, в пять номеров, гостиничка, скомандовал водителю:

— Мимо!

— Есть мимо! Все будет по-твоему, дедушка Колях, — весело отозвался водитель, — подкатим впритирку, — и подкатил к пятиэтажному новому дому, который среди одноэтажных деревянных избенок выглядел небоскребом.

Ксандра не живала и даже не бывала в такой квартире, какую занимал Колян. Три комнаты. Электрический свет, паровое отопление, водопровод, газовая кухня и ванна, радиоприемник, телефон, холодильник, лакированные, последней моды, шкафы, столы, кровати, кресла, стулья. Благоустройство в забытом медвежьем углу, каким было Ловозеро до революции, пошло гораздо дальше, чем в родном для Ксандры городке. В нем обогревались еще дровяным отоплением, воду брали из колонки на улице, мылись в общей городской бане.

Колян отвел Ксандре целую комнату, дал ключ от квартиры:

— Живи сколь хочешь! Будь как дома!

— Но из-за меня стеснили кого-то, — забеспокоилась она.

— Нет. Я с Груней живу на ягельном пастбище, при оленях, малые внуки — в интернате, а здесь совсем немного народу.

Она призналась, что может запутаться во множестве выключателей, винтиков, краников, устроить какую-нибудь аварию. Колян снова, более обстоятельно, показал квартиру, где включать и выключать газ, зажигать плиту, ванну, брать холодную и горячую воду.

Ксандра приняла душ, переоделась, причесалась и вышла в кухню, которая была одновременно столовой, где поджидали ее хозяева: Колян, его сын Петяш, теперь Петр Николаевич, сноха, внук и внучка. Молодежь, все служащие разных учреждений, собралась обедать.

— Прелесть! Лучше некуда, — восторгалась Ксандра. — Вот как шагнули от прежних чадных туп! И многих поселили в такую благодать?

— Да, много. Собираются переселить все Ловозеро. Кому-то мало земли, всех гонят кверху, в небо, — проворчал Колян.

— Тебе не нравится? — изумилась Ксандра.

Не дожидаясь, когда ответит дедушка, внучка принялась тараторить:

— Ему все не нравится — и дом, и квартира, и мебель, и все мы. Когда жили в старом доме, был такой добрый, совсем не умел сердиться. А переехал в этот — стал такой сердитый, как огонь. На все шипит, ворчит.

Остерегаясь спросить прямо и, возможно, затронуть наболевшее, Ксандра поглядела на Коляна молча, но вопросительно: что с тобой, друг?

— Раньше дураком был, все новое считал хорошим. А теперь понял: не все то золото, что блестит, не все хорошо, что ново. Туризм хорошо, ничего не скажу против, а турист-пожар никуда не годится. Надо на все глядеть кругом, как правильный пастух глядит на оленье стадо. — Колян покивал всем. — Садитесь, обедайте!

— А ты? — встрепенулась внучка.

— Говорить буду.

— А нам заткнешь рот обедом. Какой хитрый!

— Заткнешь тебе… — слышновато прошептал Колян и тяжело вздохнул.

Обедали по-новому: из отдельных тарелок, с ножами и вилками, но мясное варево было приготовлено по-старому плохо, в той же посудине, в которой варили рыбу.

Колян в самом деле решил заткнуть всем рот едой, особенно нетерпеливой внучке, и высказаться без помехи.

— Вот дом, как в Ленинграде. Строили его ленинградские парни и девки. Нашим молодым лучше не надо: не дымит, не промокает, служба рядом, от дома до службы — тротуар. А для меня нет хуже такого дома. Приеду от стада, привезу мяса, рыбы, шкур разных, а девать некуда. Дом-то голый — ни загонов при нем, ни амбарчиков. И ставлю упряжку, кладу мясо, рыбу, шкуры к соседу, который живет в старом доме. А подерутся олени — сосед бежит ко мне на пятый этаж сказывать, потом бегу я к нему с пятого этажа мирить оленей, покуль бегаем — олени покалечат друг друга. Есть такие пастухи, которые поменяли новые квартиры обратно на старые дома…

— Наш дедушка тоже собирается менять, — встряла в разговор внучка. — Только мы не дадим. Ты, дедушка, живи где хочешь! А мы отсюда не уйдем!

— Да, не уйдем! — поддержал внучку брат. — Нам ваше стариковское житье не по пути.

— Вижу: ваш путь один — шаркать ногами по тротуарам. У всех на уме только кино да моднό, — угрюмо молвил Колян.

— Мы не хотим глотать дым, как вы. — Внучка замахала руками на Коляна, который собирался еще сказать что-то. — Все, дедушка, все слышали. Я побежала.

Молодежь ушла по своим делам: сын Петяш в райсовет, заседать в юбилейной комиссии, сноха в магазин покупать что-то, внучка в тот же магазин торговать, внук в почтовую контору принимать и отправлять письма.

Колян досказывал Ксандре то, что не захотели слушать молодые.

— Вот квартира. Блестит, сияет, как озеро под солнцем. В нее можно глядеться, как в зеркало. А жить — му´ка. Приедешь с пастьбы, с охоты, с рыбалки, не успеешь перешагнуть порог — внучка кричит: «Дедушка, ты грязный. Переодевайся за дверью!» Переоденусь — она снова кричит: «Дедушка, сиди на кухне!» Пока я здесь — все время кричит: «Не садись в кресла… Не ложись на кровать… Ходи осторожно… Не бери в дом собак… Ты, дедушка, такой косолапый медведь, такой неряха! Тебя совсем нельзя пускать в комнаты». Я боюсь тут жить: не замазать бы чего, не поцарапать бы.

И Колян позвал Ксандру побродить по селу, если она не устала.

— Наоборот, за дорогу устала сидеть.

— Напрасно купили такую недотрогу, — сказала Ксандра, подальше обходя все лакированное.

Колян отозвался:

— Рад бы не купить, да бог велел.

— Бог велел? — переспросила она.

— Да, самый главный.

— Это какой же? — И начала перечислять саамских богов: — Старюн-коре?

— Нет. Этот бог — оленевод, пастух, ничего не понимает в столах и стульях.

— Айеке?

— Этот бог-охотник, совсем не занимается квартирами.

— Домовик? Лесовик? Водяник?

— Нет. Нет. Новый бог. Моднό.

— Даже не слыхала про такого.

— Не может быть, — не поверил Ксандре Колян. — Бог Моднό — городской, из Москвы приехал. Спустимся на улицу, покажу. Он везде бродит.

Шли по той части поселка, которая считалась главной. Там районные учреждения, магазины, школы, клуб. Новые, в несколько этажей каменные дома чередовались с низенькими старенькими деревянными избушонками. Меж домов лежали валуны, разбросанные древним ледником. Сразу от дворов, немножко прибранных людьми, местами сразу от тротуара начиналась дикая, первозданная, непаханая, некошеная каменисто-болотистая лесотундра.

На тротуарах было изрядно прохожих. Медленно топали в непомерно высоких, до бедер, широких резиновых сапогах рыбаки и зашлепанные известью, глиной, краской строители. Ненужно быстрой здесь, суетливой походкой, привезенной из Москвы и Ленинграда, переходили из учреждения в учреждение советские служащие, мужчины с портфелями, женщины с затейливыми сумочками.

Колян покивал на одну. У женщины высоко взбитые, вроде копны сена, бурые, медвежьи волосы, смоляно-черные ресницы и брови, кроваво-красные губы.

— Неужели мамка родила ее такой? Ты как думаешь? — спросил Колян Ксандру.

— Тут нечего думать. Она вся крашеная, — определила Ксандра.

— Ее попутал бог Моднό, — заключил Колян и начал выискивать других попутанных. Их было много. — Дурной бог, совсем закружил людям голову: девки и бабы носят штаны, сапоги, сними-юбочки. Глядеть противно, охота плюнуть. Чужой бог, совсем не понимает нашу жизнь и местность. Приехал по новой дороге, раньше пешком не показывался.

— Моднό и тебя попутал? — спросила Ксандра, смеясь.

— Не-не… Я не признаю его.

— А мебель все-таки купил.

— Не я купил. У меня с ним большой бой.

— И кто — кого?

— Плохо мое дело. Я из дому — Моднό в дом. Попутал мне сына, сноху, всех внучат. Совсем не признают меня, все кричат: хотим Моднό!

В выходной день к внучке Коляна слетелась стайка подружек и товарищей. Квартира наполнилась шумным говором о магазинах, нарядах, кино, и постоянно мелькало словечко «модно». Ксандра вышла поглядеть на молодежь. Все были не так давно ее учениками. Теперь они держались по-взрослому, были модниками. У девушек мини-юбочки, расписанные лица, самые новые прически, блестящие клеенчатые сапоги и туфли на шпильках У пареньков завитые волосы, узенькие брючки. На всех шуршащие плащи-болонья.

Порасспросив, кто где работает, Ксандра сказала:

— Что же вы забросили свою национальную одежду? Она ведь лучше, красивей этой.

Ей отозвался целый хор:

— А вы, русские, почему забросили свою? Тоже красивая. Мы были в Ленинграде на экскурсии и видели: все ходят модно. А русская одежда висит в музее.

— В таком виде, как вы, и шагу нельзя ступить в тундру: промочит, продует, — добавила Ксандра. — И комары заедят насмерть в этих юбчонках.

— Сейчас нет комаров. И мы — не в тундру, мы — в кино.

И никто даже не скользнул взглядом по окну, из которого с пятиэтажной высоты было широко видно прекрасную осеннюю Лапландию с увядающими многоцветно и нежно лесами, травами, с голубыми, зелеными, сиреневыми горами и озерами.

Молодежь занялась своим: модно, не модно. Ксандра ушла на кухню, где чувствовала себя гораздо вольготней, чем в комнатах.

26

На улицах, в учреждениях, магазинах, в клубе, столовой, где бы ни была она, Ксандре постоянно встречались знакомые: бывшие ученики, их родители, товарищи по работе. Все приглашали:

— Заходите!

Она не отказывалась. У нее было время: шел сентябрь, до юбилея оставалось еще полтора месяца.

Колян пригласил ее в тундру, на оленеводческую базу колхоза, где был, как считал он, его главный дом и где жили самые старые пастухи, зачинатели колхозного движения, свидетели всех лет, что провела Ксандра в Лапландии. Она обрадовалась и встревожилась:

— Это очень далеко?

— Километров двести.

— Выдержу ли я?

— Не заметишь. Через два часа будем там.

— На самолете?

— Эти не летают туда. На вертолете.

— Интересно. Еще не пробовала.

Не думая об этом, Ксандра удачно приехала в Ловозеро. Начинался учебный год, и ребятишек, разъехавшихся на летние каникулы из интерната к родителям, работающим в тундре пастухами, рыбаками, собирал вертолет.

— Вот как живут наши внуки. Он не знает еще ни бе ни ме, а ему уже подают вертолет. Даром, — позавидовал Колян. — Не то что мы.

— Кто-то платит? — спросила Ксандра.

— Государство.

— А мы как полетим?

— Ты — наша гостья, я — твой проводник. Сказали: один раз туда и обратно увезут даром.

Летели действительно только два часа. Ксандре показалось, что гораздо меньше. Она как вперилась глазами в землю, так и не отрывала их всю дорогу. Сверху все на земле было так ясно видно, как на ладони. Всполошенные треском вертолета, одни птицы кидались из гнезд в воздух, в озера, другие, наоборот, домой, в свои гнезда. Лапландия перестала быть краем непуганых птиц. Обезумело удирали зайцы. Показался волк. Дурень тоже выскочил из своего тайника и побежал. Но вертолетчик снизил машину, и Колян пристрелил волка из винтовки. И похвалился:

— Этот, однако, последний, всех перестреляли вот так, с вертолета. Когда мы собрали оленей в колхоз, и волки собрались в свой колхоз, совсем одолевать стали оленей. Тут в самое время появились вертолеты. Теперь у каждого пастуха бинокль и солдатская винтовка, он видит широко, далеко. На базе есть рация; когда надо, вызываем вертолет. Ни один опасный зверь не уйдет живым.

Колхозная оленеводческая база — теплый бревенчатый дом и всякие подсобные постройки — стоит среди обширных ягельных пастбищ. Здесь живут пастухи, отсюда ведут наблюдение за стадами. В бригаде Коляна было восемь пастухов и три чум-работницы, жены пастухов, которые на всех готовили еду, стирали и чинили одежду, поддерживали домашний порядок.

Вертолет появлялся здесь нередко, но еще не примелькался до полного равнодушия к нему, и встретили его все жители базы.

— Вот привез новую чум-работницу, — сказал Колян.

— Шутишь, дедушка Колях, — зашумели встречающие. — Это, однако, Руся. (Ксандра запомнилась больше под этим именем.)

Семейные пастухи жили в отдельных комнатках, одинокие — в общей. Приняли Ксандру всей бригадой, на первый раз угостили богатым обедом из свежей рыбы и молодой оленины. Пока обедали, все время пела на разные голоса «Спидола». Затем Ксандра перешла гостевать к Коляну и Груне.

— Как поживаете? — спросила она.

— Сама увидишь, — ответила Груня.

— Как жили без меня? Этого не увижу.

— Его спрашивай! — Груня кивнула на мужа. — А моя жизнь никакая: пурга на меня не дует, дождь не мочит, мороз не кусает. Зверя не бью, рыбу не ловлю. Одну печку вижу. Совсем нечего рассказывать: я ведь чум-работница.

— Поедем, гляди, как живу! — пригласил Ксандру Колян, собиравшийся на работу к стаду.

Оба снарядились по-лапландски: на ноги тоборки, на плечи малицы; Колян взял бинокль, винтовку, Груня собрала полный рюкзак всякой еды. Поймали и запрягли пятерку ездовых оленей, которые паслись в загоне около базы.

Езда на оленях ничуть не изменилась за пятьдесят лет с той поры, как впервые испытала ее Ксандра: так же вертлявили меж валунов и кустарников, объезжали озера, мокли при переправах через речки. Показалось огромное рогатое стадо, похожее на движущиеся заросли темного, обгорелого кустарника. Больше трех тысяч кустообразных голов. Непастуху можно было запросто заблудиться в нем.

Поехали вокруг стада. Повстречался пастух, рассказал, как прошло его дежурство, и уехал на базу отдыхать. Колян часто поглядывал в бинокль, затем воротил упряжку на все подозрительное. В полдень развели костер, поели, напились чаю, вечером поужинали. Ночь всю провели в движении.

— Вот так живу, — рассказывал попутно Колян. — Оленей пасу, рыбку маленько ловлю, зверя, птицу маленько бью. День, ночь, зима, лето, дождь, гром, комариная пора, темная пора, мороз, пурга — пастухи одинаково возле стада. Кончит срок одна смена — с базы приезжает другая. Уйдут олени далеко от базы — пастухи ставят на пастбище куваксу. Всяко живем. Я, было дело, тонул, попадал в пургу, долго лежал под снегом, замерзал… Цел везде остался. Хорошо живу.

— Сколько же раз за всю-то жизнь тонул и замерзал? — спросила Ксандра.

— Не помню, не считал. Самое главное — жив, все другое можно забыть. Вот один случай, и умру — не забуду. Дула пурга, у стада дежурил молодой пастух и потерял оленей с полсотни. Спрашиваю: «Как?» Говорит: «Не знаю. Волков не видал. Медведи спят». Следов, верно, никаких нет. Где искать? Пастух говорит: «Не буду искать, устал» — и уехал на базу. А я — бригадир, я не могу уставать. Искал, искал — нет оленей. У меня есть своих тридцать оленей. Решил отдать их колхозу. А еще двадцать где возьму? И снова искать. Бывало, пропавшие олени убегали от волков, приходили сами обратно к стаду. А бывало, угонит их росомаха, окружит тропой и уморит всех, хоть сто голов. Шибко вредный, вонючий зверь; олени боятся переступить росомаший след, стоят в нем, как в самом крепком загоне, и зверь бьет их по одному. Совсем загонял я собак и все-таки нашел оленей. Стоят в лесу кучкой, а кругом росомашья тропа. Олени съели весь ягель, похудели, опустили головы, рога держать нет силы. Подлый зверь убил три головы. Пригнал я оленей в стадо, а сам — искать росомаху. У всех зверей есть нора, берлога, какой-нибудь дом. У росомахи ничего нет, она — бродяга. Трудно было выследить и убить такую…

После суточного дежурства у стада Ксандра вернулась на базу такая усталая, что, как говорится, не чуяла ни рук ни ног.

— Ну, я отъездила на оленях, во всяком случае летом. И тебе, Колян, надо кончать это. И тебе, Груня, пора на отдых. Почему не выходите на пенсию?

— А кто будет работать? — спросила в ответ Груня.

— Другие, молодые.

— Наши молодые не хотят пастушить, рыбачить, охотничать: это им мокро, холодно, тоскливо, немодно, хотят гулять в городе. У меня с Коляном два сына, дочка, семь внуков, а с нами, в тундре, никого. Совсем некому взять от нас пастушню. А русские не знают оленного дела. Вот и работаем.

Ксандре вспомнилось, как и она в ущерб своему здоровью переработала несколько лет, потому что не было замены.

Две недели провела она на базе, погостила у всех, затем улетела обратно в Ловозеро.

Председатель юбилейной комиссии открыл торжественное заседание колхозников, зачитал список предлагаемых в президиум: ответственных работников района и области, передовых колхозников, рабочих, знатных гостей. В их числе была Ксандра.

Сначала представитель от области — Крушенец сделал доклад о пятидесятилетии Великой Октябрьской социалистической революции, а представитель от ловозерских организаций рассказал о достижениях района. Затем ведущий собрание объявил:

— Слово имеет старейший колхозник нашего района Николай Фомич Данилов, любимый всеми нами дедушка Колях. Пожалуйте! — и показал рукой, чтобы Колян перешел из тесноты президиума на свободную часть сцены, поближе к залу.

— Я давно ношу это слово, — начал Колян, — оно давно живет во мне. Я собирал его по всей Лапландии, у всего нашего народа, как олень собирает ягель.

— Чего же молчал столько времени? — раздался голос из зала.

— Целился. Всякое слово — стрела, нельзя выпускать, не целясь, — ответил Колян и продолжал свою речь: — Первое наше спасибо Ленину и Советской власти! Все пятьдесят лет она держит нас у своей груди, как младенчиков. — Колян прижал руки к сердцу. — Вот так. Она прогнала царя, купцов, кулаков. Она отдала нам всю лапландскую землю и воду. Оленей паси, рыбу лови, зверя промышляй где хочешь. Она построила нам школы, больницы, лавки, на всякую нужду дает нам деньги.

Еще наше спасибо русскому народу! Я хорошо знаю русских: работал с ними на железной дороге, водил их по горам, возил на оленях. Это хороший народ, добрый, как отец родной. Иной русский сам живет в бараке, вроде нашей старинной тупы, а нам строит такие дома, где будто, не заходя, живет само солнце: светло, тепло, всегда любая вода, у каждого своя баня — ванна, кухня. Многие русские отдали Северу всю свою жизнь. Вот товарищ Крушенец строил здесь железную дорогу, воевал, помогал нам делать колхозы…

При этих словах Крушенец приподнялся и поклонился.

— Вот первая, заслуженная учительница Александра Сергеевна Лугова. — Колян повернулся к ней.

Ксандра тоже приподнялась и поклонилась.

— Она приехала к нам с Волги, из теплого, светлого дома и приняла на себя всю нашу прежнюю горькую жизнь, с дымными кострами, с кочеваньем по тундре, с пургами, морозами, с комариной и темной порой…

И еще наше спасибо работникам интерната! От пеленок до жениховских лет они держат наших детей у себя, кормят, одевают, обувают, учат их, возят в лагеря — и все бесплатно. Ребятам ничего не надо делать, только открывай рот.

Русские люди зажгли нам солнце. Но на этом солнце, как и на том, на высоком, — Колян показал рукой вверх, — есть темные пятна. Вот на стенке написано: «Дети должны жить не в тундре, а в интернате». Это неладно. У меня трое детей и семеро внуков. Все были в интернате, и получились из них городские, тротуарные люди. Мне некому отдать олешков, мне некому отдать хорей.

Прежний, тундровый, человек в любом месте, в любое время добудет съедобную птицу, рыбу, зверя, корень. А интернатский в тайге, в тундре, в горах ничего не знает, ничего не умеет, без магазина умрет с голоду. Интернатские не знают дело своих отцов. Колхозный пастух получает пятьсот — шестьсот рублей в месяц, у него тридцать оленей своих, бесплатные дрова, попутно он промышляет рыбу, пушнину. Некуда лучше! А интернатских не заманишь в пастухи, им давай город, тротуар, кино. Совсем как не наши дети.

Теперь главное моднό — город, из-за него наши дети позабыли и дом, и отца с матерью, и бабушку с дедушкой. А мой ум так думает: чтобы везде город — не выйдет, нужна и тайга, и тундра, и горы, и море… И олени, и оленные пастухи, ямщики, проводники: без них не устроишь хорошую жизнь на Севере.

Мой народ маленький, всего две тыщи человек. Но пока этот народ — большой клад для Севера: он природный оленевод, охотник, рыбак, следопыт. И самый маленький народ может делать большое дело, если поставить его на правильную тропу. Наши дети должны жить не в одном интернате, а и в тайге, и в тундре. Мало читать, писать да пустой мяч гонять, надо бросать аркан, ловить оленей, ездить на них, стрелять зверя, ловить рыбу…

Тротуарный человек — только половина человека. Нам не надо таких. Интернат похож на рай, но из этого рая выходит много лентяев и бездельников. Надо менять этот рай. Не надо нам лишней заботы: она несет вред. Правильному человеку не нужен бездельный рай, а нужен труд. Своя рыбка слаще чужой, свой песец мягче покупного. Нам нужны не тротуарные люди, не вино и моднό, — этого уже слишком много, — а грамотные тундровые люди: пастухи, рыбаки, охотники, ветеринары, звероводы… Я сказал все, пока прощайте!

Коляна наградили дружными аплодисментами. После перерыва выступал с большой программой местный хор.

Несколько раз Ксандра замечала, что на нее время от времени взглядывает незнакомый старик, по облику из приезжих специалистов. После концерта, у раздевалки, старик подошел к ней и спросил:

— Вы — Руся?

— Да, была когда-то. А вы кто?

— Валерий.

— Валерий? — переспросила она с невольным изумлением.

— Тот самый, который… — Он несколько замялся.

— Переменился неузнаваемо, — вставила Ксандра.

— Да, постарел, на плечах семь десятков.

— Не огорчайтесь. Вы переменились к лучшему, из довольно нескладного молодого верзилы стали таким красивым стариком. Седой, подтянутый, с молодыми глазами — это красиво.

— Смейтесь. Так и быть, не стану обижаться.

— Не смеюсь, не в моем возрасте смеяться над старостью.

Они вышли и, не сговариваясь, машинально повернули в малолюдный конец поселка.

— Вы были прекрасны, — вспоминал Валерий. — Есть ходячее выражение: женщина неземной красоты. Неземная красота — что-то нежное, но хилое, почти бесплотное Вы же были стройная, сильная, румяная, ловкая, с сияющим взглядом. А какие волосы: пышные, легкие, светлые как пена водопада. Вы были женщиной самой высокой земной красоты. Лучше расхваленного небесного создания.

— Не вспоминайте, не огорчайте меня! — попросила Ксандра. — Вы как здесь?

— Гость. Приглашен на юбилей, как исследователь рудных месторождений в этих местах. А вы все годы были здесь, все учили, лечили, глотали дым очагов, месили ногами тундровые хляби, мерзли, мокли?

— Да, да. Делала все, была всем: и училкой, и лечилкой, и банщицей, и прачкой… Вот только не сумела завести семью.

К автобусу, с которым уезжала Ксандра, провожать ее привалила большая толпа ловозерцев всякого возраста, от дошколят до стариков.

Впереди толпы Колян привел на поводке прирученного белым-белого олененка.

— Тебе — от нашего народа! — сказал он, передавая поводок Ксандре.

Такой олененок считался самой большой благодарностью, самым дорогим подарком.

— Куда же мне его?! — растерялась Ксандра.

— С собой, в машину. Шофер возьмет, согласен.

— А дальше?

— На Волгу.

— Ой, нет. Он там погибнет. Давайте так: пусть беляк будет моим, а живет здесь, с вами. Я буду приезжать к вам в гости. Согласны?

В ответ Ксандре закивали, загуторили:

— Хорошо, пусть живет. А ты не забывай нас!

Прощаясь, Ксандра сразу и смеялась и плакала, многих обнимала, целовала и все твердила:

— Будьте счастливы, сокрушители моего сердца! Будьте все-все счастливы!

Ловозеро — Москва — Абрамцево

1970 г.

Content

Алексей Кожевников
Собрание сочинений в четырех томах
Том четвертый

Солнце ездит на оленях

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26