№ 05 2005

ПАМЯТЬ

К 100-летию со дня рождения М. А. Шолохова

Николай Плевако

РЯДОМ С ШОЛОХОВЫМ

Воспоминания

Вешенское лето 1938 года

В то лето произошло событие, глубоко всколыхнувшее мою душу и пусть косвенно, но повлиявшее на мою дальнейшую судьбу. Мама с отчимом переехали на работу в станицу Вешенскую и на лето взяли меня к себе.

Станица Вешенская — деревянно-саманная, камышовая, с плетнями вдоль песчаных улиц, ничем не примечательная, разве только старинным зеленоглавым собором на площади, обычная казачья станица.

Раскинулась по левому, в этом месте угористому берегу, в излучине реки. Еще до революции казаки на окраине посадили красный бор — преграду степным суховеям. В сосняке устраивали праздники, скачки. На ипподром садились самолеты. А противоположная сторона реки — низменная, пойменная, в непролазных зарослях ивняка, тополей, ольхи. Берег почти до самых Базков — песчаный, «пляжный». Места красивые, величаво-спокойные, не очень броские, не очень яркие, и меня, черноморца, привыкшего к синим далям, жаркому солнцу, горным перевалам, чинарам и кизилу, поначалу разочаровали. Увы, природа поскуднее, жизнь посуровее, но ведь это были шолоховские места!

Стояло жаркое лето 38-го года. Уже тогда имя Шолохова, автора трех книг «Тихого Дона» и первой книги «Поднятой целины», гремело на всю страну. Вскоре молодой писатель закончил и последнюю, четвертую книгу эпопеи. «Правда» ежедневно отводила ей целые полосы, печатая главу за главой. Такой широкой публикации художественных произведений прежде, да и потом, в этой газете не случалось.

В станице был театр казачьей молодежи, пожалуй, единственный в своем роде, в нем ставились инсценировки из «Тихого Дона» и «Поднятой целины».

Уже ставилась опера Дзержинского «Тихий Дон», и песни из нее передавались по радио, звучали с патефонных пластинок, распевались народом. Все донское делалось модным. Люди как бы открыли для себя незнакомое племя, с которым жили бок о бок, но которое плохо знали или вовсе не знали. И первооткрывателем был Шолохов.

Приехал я в Вёшки под большим впечатлением произведений писателя, чуть ли не в каждом жителе видел Григория Мелехова, Аксинью, Давыдова, деда Щукаря, а однажды мне посчастливилось встретиться с… Лушкой.

В то лето песок слоем лежал на подоконниках, хрустел на зубах. Было очень жарко, настоящий вар, но рядом плескался о берега Дон, и я день-деньской пропадал на реке. Солнце медленно сгорало за лесом, тени пропали, но было еще светло. На той стороне, под откосом, два казака купали лошадей, голые верхом въезжали в реку. Сизая дымка стлалась над водой — гладкой, будто полированной. На пляже, с двумя грибками и киоском, уже закрытым, кое-где оставались люди. С наплывного моста сошла молодая казачка в сарафане, сбросила его через голову — ноль внимания на пляжников — и в чем мать родила, скрестив на груди руки, плюхнулась в воду. Я ошеломленно смотрел на «Лушку», пока она бултыхалась в реке, а потом, все так же держа на груди руки, вышла на берег, схватила с песка сарафан и, повернувшись спиной (по спине катились капли воды), оделась, бросила на меня косой взгляд, точно хотела сказать: «Ну, чего зенки вылупил?» — и ушла… Вечером в театре я смотрел сцены из «Поднятой целины». Актеры очень верно, возможно не без консультаций Шолохова, передавали своеобразие местной речи и образа жизни.

По дороге из театра я догнал девушку в белом. Это была «Лушка». Она тоже узнала очевидца ее рискованного купания в реке и ухмыльнулась:

— А, москалёнок!

— Почему москалёнок? — удивился я: приехал с Черного моря, на севере дальше Вешенской не был. Может быть, оттого, что в красных сапожках, белобрыс и на улице мальчишки дразнили меня «сметаной»? «Лушка» не ответила и вдруг предложила покататься на каюке.

— Прямо сейчас?

— Отчего не сейчас? При луне… красиво.

Мы спустились к Дону. В половодье река прорывала левый берег, и талая вода заполняла пойменный лес. Паводок спадал, но образовывался залив, ендова, называемая здесь Прорвой. И вот мы уже плывем по ендове. Гребла «Лушка». Деревья тонули в воде, и пойменный лес, чудилось, куда-то уплывал. Было тихо, даже собака не взбрехнет. В окне мансарды шолоховского дома светился огонек. Я думал о Шолохове. До сих пор не видел его ни разу, хотя уже недели полторы жил в станице, и дом наш стоял напротив шолоховского, ошелеванного фризовыми досками, с надстройкой, мансардой, голубятней посреди двора, обнесенного высоким забором. Дом и забор были выкрашены в зеленый цвет. Отчим каждый день бывал за зеленым забором, хорошо знал Шолохова и однажды сказал мне:

— Давай покажу твою тетрадку Михаилу Александровичу!

При одной мысли, что знаменитый писатель будет читать несовершенные вирши шестнадцатилетнего поэта, меня бросило в холодный пот, и я наотрез отказался.

В Вешенской прочитал «Поднятую целину». Роман ошеломил яркостью красок, необычно живыми характерами. События, описанные в книге, происходили на моей памяти. Я жил в городе, но почти вся родня — в кубанских станицах и хуторах, и отголоски коренных преобразований в деревне, те типы людей, та обстановка были понятны и близки. Я живо представлял героев книги — шебутного деда Щукаря, преданных революции Давыдова и Нагульнова, любвеобильную Лушку. Они воспринимались как хорошо знакомые люди, живущие где-то рядом. Наверное, поэтому и Шолохов казался очень знакомым, почти родным человеком. Подойди, заговори с ним, и он тебя поймет, не отмахнется, примет живое участие в твоей судьбе. Это юношеское наивное представление о Шолохове определяло мои намерения и поступки в то время.

Шолохов даже снился. Я смотрел на огонек в мансарде и силился представить, что сейчас делал Шолохов — писал, читал или балагурил в кругу домочадцев? «Балагур» как-то не укладывался в сознании. К человеку с таким именем, такой славой никак не вязалось что-либо обыденное, домашнее. И мне было непонятно, когда мать говорила, что вот сегодня Мария за что-то отчитывала непослушного Мишу, как, бывает, жена — мужа. А о тёще, скуповатой женщине, рассказывала с усмешкой:

— Чего ей не хватает, не понимаю! Наняла людей, посадила в пойме огород. Целый обоз загрузила всяким слетьем. Ну, а Михаил перестрел этот обоз и велел ездовым развезти урожай по своим домам.

Думая о Шолохове, я совсем забыл про свою подругу в каюке, и она, видно, обиделась, загребла к берегу. К тому же, спрыгивая с лодки, не рассчитала, плюхнулась в воду, замочила платье, рассердилась и холодно распрощалась.

А Шолохова я встретил неожиданно, в знойный полдень следующего дня. Шёл, пыля песком, в тапочках, лёгких парусиновых брюках, сетчатой майке, светловолосый, какой-то весь солнечный и с любопытством смотрел в мою сторону. Таким он показался близким, знакомым, точно я с ним уже и разговаривал и встречался не раз. Очень хотелось что-нибудь ему сказать, но язык одубенел и подошвы красных сапожек, казалось, прилипли к доскам крыльца. Так я ничего и не сказал, а Шолохов, не дойдя до меня метров десять, толкнул рукой калитку и зашёл к себе во двор.

«Что он подумал, глядя на меня? — пытался угадать я. — Наверное, удивился белобрысому казачку в красных сапожках и подумал: откуда он взялся в Вёшках?»

Шолохов в то время нередко выходил на Соборную площадь к молодёжи поиграть в волейбол, много рыбачил, охотился, был весёлый, общительный и выглядел намного моложе своих тридцати трёх лет. Что было бы, если бы я согласился отдать тетрадь на суд Шолохова? Принял бы он участие в моей творческой судьбе? Помог бы избежать тех многих ошибок, которые делают молодые люди, пренебрежительно относясь к своим способностям, полагая, что всё придёт само собой?

Знаменитый сосед, хоть и занимал в моей душе немалое место, не смог вытеснить «Лушку», настоящее имя которой было Марьянка. На другой день, придя на пляж, я заметил девушку в тени кустов краснотала. Сидела одна, сгребала песок, просыпала сквозь пальцы и задумчиво глядела вдаль, на Прорву, окаймлённую кудрявым пойменным лесом, который, казалось, стоял в воде. Там маячило несколько рыбачьих каюков и вокруг было так же покойно, тихо, как и давеча.

Похоже, Марьянка кого-то ждала. Вряд ли меня. Но когда я подошёл, весело воскликнула:

— А, москалёнок! Где пропадал? Небось, с Шолоховым беседовал? — И насмешливо скосила серые прищуренные глаза, тряхнула волнистыми волосами, спереди выгоревшими до белизны, провела по ним ладонью, приглаживая. И тон, и жест выражали расположение к «москалёнку». Все-таки не обиделась!

Только сейчас я разглядел, какие красивые русые волосы были у казачки, и отметил это как ещё одно её достоинство.

— Почти угадала, — сказал я. — Видел Шолохова.

— О чём же вы гутарили?

— Поговорить не пришлось. Встретил Михаила Александровича у калитки. Представиться постеснялся.

— Ай, ай, какой стеснительный! По тебе не видно. Небось в тихом омуте черти водятся.

Я давно отметил склонность казаков к шутке, балагурству, и эта черта в девушке мне нравилась. Я присел рядом с намерением исправиться за неудачное катание на лодке. Прочитать какое-нибудь своё стихотворение? Не глупо ли получится? Рассказать анекдот? Но остроумного ничего в голову не приходило, и я принялся, по примеру Марьянки, ворошить песок.

— А черноморский не такой — крупный и серый, — пустился я рассуждать ни с того ни с сего, словно о любопытной достопримечательности родного края.

— Я на море никогда не была, — сказала Марьянка заинтересованно.

— Приезжай в Новороссийск, посмотришь. Там наш дом. Видишь, я совсем не москалёнок.

— Всё равно москалёнок, — возразила она, смеясь.

— Почему же?

— Не наших краёв человек. Залётная птица.

Это прозвучало то ли как пренебрежение, то ли как предупреждение: не зарывайся, а не то получишь от ворот поворот. Я сделал вид, что плохо понял шутку с перчиком, встал, отряхнул с рук песок.

— Давай купаться. В Базках пропотел на велосипеде. Учился ездить.

В соседней станице, в трёх километрах, работал брат отчима, тоже в «Центроспирте». У него и был велосипед.

— Ну и как? Научился?

— Все столбы и кусты перецеловал.

— То-то я гляжу: лицо поцарапано.

— А, ерунда. До свадьбы заживёт. Давай купаться.

— Купайся. Я не стану.

— Отчего же? Давай и ты.

— Днем купались.

— То был день, а сейчас вечер.

Я потянул Марьянку за руку, но она упёрлась босыми ногами в песок, утонув по щиколотку, и вырвала руку. Что за упрямство? Я подумал, что, применив силу, могу обидеть девушку, которая была старше меня, пожалуй, года на два. Я больше не настаивал, сбросил с себя одежду и, в красных плавках, пошитых мамой уже здесь, в Вешенской, с разбега бухнулся в тёплую, нагретую за день воду. Отплыл подальше от берега, где течение заметно усилилось и на глубине холодило ноги, замахал рукой, зовя Марьянку. Она лишь посмеивалась и не двигалась с места. Я нырял, кувыркался по-дельфиньи, шлёпал ногой по воде, как сом хвостом, плавал разными стилями, показывая казачке, на что способен черноморский москалёнок. И та с любопытством следила за неимоверными выкрутасами, а когда я вышел на берег, стыдливо отвела глаза, но тайком проследила, как я с одеждой укрылся в кустах краснотала.

Отношения с Марьянкой складывались совсем не так, как с другими девушками, проще. «Возьми под руку или обними, она не воспротивится», — подумал я.

В сумерках вернулись в станицу. Из-за пойменного леса поднялась луна и посеребрила казачьи курени, зелёные купола собора и шолоховский дом с мансардой. В ней засветилось окно. Марьянка жила на окраине, в узком проулке. Крытый камышом курень (вообще-то столь «экзотически» вешенцы свои жилища не называли, а просто: «хата», «дом») стоял в глубине двора, огороженного плетнями, — обычное здешнее строение.

— До завтра! — сказала Марьянка, открывая калитку и торопясь.

— Куда же ты? Совсем? — запротестовал я, недовольный холодным расставанием. «Наверное, не хочет, чтобы родители увидели её с москалёнком». Пока мы были вместе, я остерегался обнять девушку, а теперь подумал, что может быть, она как раз ждала этого и обиделась, как и тогда в лодке.

— Завтра уезжаю, — сказал я, пытаясь хоть чем-нибудь задержать девушку. — Да, уезжаю, но ненадолго. В Москву, в гости к дяде. С мамой, — добавил я и пожалел, что упомянул маму, заметив усмешку на губах Марьянки. Она оставила калитку, снисходительно протянула руку.

— Вернёшься, расскажешь, как и что в Москве. Буду ждать. — И неожиданно прильнула, поцеловала в губы. Я второпях неловко обнял девушку. Подол сарафана задрался. Под ним ничего не было, только голое тело. Я непроизвольно, вовсе не желая обидеть, дурашливо прыснул. Девушка ахнула, одёрнула подол, потом смущённо хихикнула и не грубо, но с силой обеими руками упёрлась в грудь. Удержать её в объятиях не удалось. Оторвалась, побежала к крыльцу, даже калитку за собой не прикрыла.

— Подожди! — отчаянно крикнул я вслед. Марьянка оглянулась и приставила палец к губам: тише, разбудишь домочадцев.

В станице ложились с петухами. Ни одно окно не светилось. Я постоял у калитки в надежде, что девушка всё-таки выйдет (ещё горел на губах поцелуй, ещё не прошло ощущение близости женского тела, впервые так нежно прильнувшего ко мне), и не дождался.

15 лет спустя

По дороге мне случилась в попутчицы молодая казачка. В Вешках у нее жили родные, верно, оттого была она в хорошем расположении духа, охотно отвечала на расспросы и весело отзывалась на шутку.

Я тоже был взволнован воспоминаниями о днях, проведенных здесь в отрочестве, и новой встречей с шолоховскими местами. Бывает, что люди, знакомясь в дороге, так сближаются, столько узнают друг о друге, такое обнаруживают родство душ, словно знакомы уже не один год. То же у меня получилось с соседкой в автобусе.

Расстояние от Миллерово до Базков, конечной автобусной станции, от которой ходил паром через Дон в Вешенскую, — не близкое, километров сто восемьдесят по грейдеру (тогда еще не было шоссе), автобус небольшой, старенький, катил, поскрипывал, переваливался на ухабах, тужился на подъемах. Дорога едва просохла, поля чуть подернулись зеленью, реки выходили из берегов, мутная талая вода, разливаясь по низам, перерезала дороги, и шоферу приходилось делать объезды по проселкам, где посуше.

Деревья стояли голые, лишь на тополях и вербах запушились почки, свесились сережки; на бурую прошлогоднюю листву наступало половодье, журча ручьями меж стволов. На остановке у моста через Чир я увидел в пойме полосатую широкую щучью спину с красными растопыренными перьями плавника. Щука нерестилась на мелководье и была так соблазнительно близка, что хотелось схватить её руками…

Автобус покатил дальше, и пассажиры сидели, освеженные короткой прогулкой, растревоженные весенним пробуждением природы и близостью к ней. Я разговорился, казачка поддакивала, улыбалась, косила на меня лукавые карие глаза. Я вспоминал Вешки своей юной поры, молодого светло-русого Шолохова в сетчатой майке, парусиновых брюках и тапочках на босу ногу, каким видел его жарким летом тридцать восьмого года, вспоминал вешенский песчаный пляж, затопленные деревья в Прорве, тихую лунную ночь, катание на лодке. Настолько всё ясно, в мельчайших подробностях хранила память, что я слышал и всплеск воды под веслами и ощущал на зубах пляжный песок. Я словно ехал на свидание с любимой девушкой после долгой разлуки.

Пожалуй, и за всю жизнь немного наберется мест, о которых вспоминаешь с душевным трепетом, как об очень дорогом и неповторимом. Там ты словно оставил часть самого себя, и твое второе «я» как бы уже вне времени и вне тебя живет в тех краях, среди тех постоянных, «законсервированных» людей, той природы, тех настроений. И еще бывает, что встреча с интересным человеком неожиданно возвысит в твоих глазах даже захудалое место, а иное райское покажется чужим, неприютным, если не найдешь там ничего для души.

Я говорил и говорил, все про Шолохова, но видел: казачку привлекало в моём рассказе и нечто другое. Она вдруг засмеялась:

— А ведь это мы с вами катались на каюке по Прорве ночью. Помните?

«Боже мой, „Лушка“!» — вздрогнул я, вглядываясь в молодую женщину и признавая в ней ту юную бойкую казачку, с которой у меня что-то завязывалось, да оборвалось. Пожалуй, она мало изменилась, разве только пополнела и стала миловиднее.

Приехали в Базки поздно вечером и узнали, что пойменный лес, по которому надо добираться до парома, заливает вода. Расстояние всего три километра, но шофер опасался застрять: ночь была темная, безлунная. Пассажиры разошлись кто по своим домам, кто по знакомым, а нам с казачкой пришлось искать ночлег, что, однако, не затруднительно при той гостеприимности, какой отличались здешние люди. Хозяйка была рада случайным городским гостям, пригласила вечерять и, приняв нас за мужа и жену, стала стелить в горнице на широкой деревянной кровати. Мы неловко замолчали, покраснели и в один голос заявили, что вовсе не муж и жена.

— Сослуживцы. Едем по делам в Вешенскую, — нашлась казачка.

Сослуживцы так сослуживцы, хозяйка постелила мне на кровати, а казачке на диване с высокой спинкой и зеркалом, сама легла в соседней комнате, за стеклянной дверью с цветастыми шторками. Загасила лампу.

В темноте я еще припомнил кое-что из вешенского прошлого, казачка отвечала коротко и тихо, как бы давая понять, что слушает, не спит. Утомленный и дорогой, и тем приподнятым настроением, которое отняло у меня немало сил и после которого наступил спад, я уснул. Уснул, как провалился в омут. За ночь даже ничего не привиделось.

Проснулся, когда в окно уже бил солнечный луч, жег щеку и пробегал от кровати к дивану казачки. Отчего-то было неловко. С закрытыми глазами я прислушался к звукам в доме. Хозяйка давно стряпала на кухне, гремя чугунками. В печи что-то шкварилось, и в горницу проникал возбуждающий запах жареного сала. Я приоткрыл глаза, думая, что соседка еще спит, но она в юбке, без кофточки, с неприкрытыми белыми плечами, стянутыми тесемками лифчика, неспешно убиралась перед диванным зеркалом, убиралась с той крестьянской простотой, в которой не было ни грана бесстыдства.

— Фу! — сказал я, садясь на кровати. — Ну и спалось же!

— А я за всю ночь глаз не сомкнула, — отвечала она, прихорашиваясь перед зеркалом.

— Отчего же?

— Да всё о Шолохове думала. — И скосила на меня карие насмешливые глаза.

* * *

В первый же день по приезде в Вешенскую, сидя в кабинете второго секретаря райкома, который куда-то на минуту отлучился, я поднял трубку зазвонившего телефона и услышал бодрый, почти мальчишеский голос:

— Говорит Шолохов! Кто у телефона?

Я назвался.

— Ах, вот как! Новый собкор. Как Вешенская? Понравилась?

Я хотел было сказать, что уже бывал здесь до войны, что Шолохов в свое время поддержал моего отчима, которому грозили большие неприятности (краем уха слышал, что дело касалось растраты), но посчитал напоминать об этом излишним.

— Осматривайся, привыкай! Вот потеплеет, съездим на рыбалку.

Однако на рыбалку с Шолоховым я так ни разу за два года жизни в Вешенской не съездил.

В кабинет вошел отлучавшийся секретарь и взял трубку. Шолохов поделился с ним впечатлениями от колхозного отчетно-выборного собрания, на котором присутствовал как уполномоченный райкома.

Я узнал, что первый секретарь Морозов сейчас на пленуме в Ростове, и поинтересовался, не тот ли это Морозов, что работал в Большой Мартыновке, на Волго-Доне.

— Он самый. Оттуда его направили к нам с повышением, — сообщил второй секретарь. — Выходит, вы уже знакомы?

— Немного. Приходилось встречаться.

— Вам и карты в руки! — почему-то весело воскликнул второй, добродушный казачок, в полувоенной форме, с орденскими колодками на гимнастёрке.

* * *

А на верхнем Дону весна уже была в полном разгаре, с буйным разливом зелени в пойме и снежно-белой кипенью в садах. «Верная примета: зацвел терн — сей кукурузу», — говорили крестьяне. В ту весну преемник Сталина Никита Хрущев много шумел о кукурузе, называл ее «королевой полей», доказывал преимущество перед другими культурами, и кукуруза вскоре заполонила поля от верховий Дона до Прикаспийской низменности. Сажали ее даже там, где она не давала ни зерна, ни хороших стеблей, и тогда начали придумывать разные хитроумные способы — покрывать семена стеарином, яровизировать, чтобы сократить вегетационные сроки. А сколько было по этому поводу написано статей, брошюр, книг, выпущено плакатов, фильмов, проведено научных конференций, слетов ударников труда! Пошла в ход и сатира. Крепче всего влетело противникам кукурузы в мультипликационном фильме «Чудесница», где они были изображены в виде сорняков и других вредителей полей. Фильм получился на редкость талантливый и имел огромный успех не только на селе, но и в городе.

«Бесспорно, кукуруза хорошая культура, но зачем такие крайности, зачем такой масштаб?» — можно было часто слышать от агрономов. Кукурузы столько насадили, что не стало возможности ни как следует её обработать, ни своевременно убрать, и немало крестьянского труда затрачивалось впустую. Нельзя было одобрить кампанейщину, огульность, показуху, в которые вылилось хорошее начинание. Тут, конечно, усердствовали местные авторитеты. Говорили, что кто-то спросил одного большого начальника, стоит ли расширять посевы кукурузы на Дону. «А как же!» — сказал этот знаток, и кукуруза чуть ли не наполовину вытеснила знаменитую донскую твердую пшеницу.

Казаки без рвения относились к «королеве полей». Вешенский секретарь райкома был в отчаянии: колхозы не управлялись с посадками, и спрашивал соседнего секретаря базковского, как он смог так быстро отсеяться.

— У тебя казаки, а у меня хохлы! — отвечал базковский секретарь, посмеиваясь. — Поменьше надо казаковать да на баб надеяться!

Квадратно-гнездовой сев в районе проходил плохо, о чем я написал статью и по телефону передал в редакцию. Статья, подправленная каким-то шустрым сотрудником для остроты, что, однако, потом сыграло не в пользу автора, была опубликована. Подобных газетных статей мне приходилось писать тьму, и всегда критика признавалась, хотя ошибки и не всегда исправлялись. А тут — Морозов встретил статью в штыки, а когда однажды вместе со мной колесил в машине по полям, неожиданно сказал:

— Я знаю, зачем ты приехал в Вешки. Чтобы меня изжить!

Я удивленно посмотрел на секретаря, не понимая, шутит он или говорит всерьез. Во мне, собкоре областной газеты, он увидел «мстителя», подтверждением чему явилась критическая статья о плохом квадратно-гнездовом севе кукурузы в Вешенском районе. Она обсуждалась на бюро, была встречена в штыки, а опровержение отправлено в обком.

Я приехал в Вешенскую собкором от новой газеты, в редакции мало кого знал, и меня не знали. Как-то обернется дело?

Вечером, проходя мимо шолоховского двора с распахнутыми настежь воротами, я увидел хозяина с лопатой: он обкапывал стволы молодых деревьев и переговаривался с женой Марией Петровной, стоявшей на крыльце дома. Зайти по-простому, представиться, вспомнить вешенское лето тридцать восьмого года и ту случайную мимолетную встречу (может быть, Шолохов сохранил в памяти белокурого «казачка» в красных сапожках), напомнить об отчиме, которого тот хорошо знал, и поделиться своим горем? Но, как и шестнадцать лет назад, у меня не хватило духу: «Кто я такой, чтобы беспокоить Шолохова, отвлекать от куда более важных для него дел?» Застенчивость не оставляла меня и потом, когда уже по заданию редакции встречался с писателем. Боялся выглядеть навязчивым. Всегда торопился, хотя каждый раз шел к Шолохову, как на исповедь.

А «кукурузная история» разрасталась, взбухала, как сволакиваемая на край поля солома для скирдования. В Вешки из области приехала комиссия, и я увидел свою статью, исчерканную красным и синим карандашом. Морозов отбыл в отпуск, на курорт, и комиссию принял второй секретарь, добродушный казачок.

— А если бы корреспондент написал в «Правду»? — поставил вопрос ребром представитель из области. — Ваш райком партии предстал бы перед общественностью как зажимщик критики! Вы об этом подумали?

Я понял, что обком на моей стороне, и повеселел. О таком повороте дела узнал на курорте Морозов. Бедолаге стало не до отдыха. Он тотчас вернулся в Вешки.

Как дальше разворачивались события, я не ведал: уехал на сессию в Литературный институт. Но потом, вернувшись, узнал о заседаниях, совещаниях и пленуме, на которых Морозова разделали под орех, отчего бедолага слег в постель и… умер.

Были похороны, торжественные, с венками от учреждений и частных лиц, с двумя духовыми оркестрами и стечением народа со всего района. Всё это так меня ошеломило, что я чувствовал себя виновным в смерти Морозова.

Постепенно страсти улеглись, пришла вешенская осень с бурыми узорами увядающих пойменных лесов, с прохладными зябкими ночами, косяками уток и гусей, перечеркивающих светлый одинокий круг луны. Грустный клёкот несся в вышине, словно птицы нехотя покидали Дон.

Два дня шла партийная конференция. Выступил на ней и Шолохов, как всегда с юморком, с характерной манерой речи: «Попросту говоря… Думается мне… Можно подписаться под словами… Мне лестно сообщить…».

В перерыве я зашел в буфет для президиума, рядом со сценой, и увидел писателя первый раз близко. Он стоял в кругу знакомых, а может, и незнакомых (в буфете яблоку негде было упасть), заметил собкора и добродушно-шутливо подкузьмил:

— А самый большой торт из буфета надо отправить нашему корреспонденту домой, чтобы он больше не писал критических статей по Вешенскому району!

Все засмеялись. Шолохов сощурил на меня глаза: как, не обиделся?

* * *

В предзимье первого года жизни в Вешенской мне позвонили из редакции и попросили сфотографировать Шолохова для агитационного листка: предстояли выборы в местные Советы.

Пошел я к писателю с новым секретарем райкома Сетраковым. Фамилия эта происходила из хутора Сетраки, хорошо известного на Дону, места лагерных военных сборов в царское время. Шолохов на партийной конференции одобрительно-шутливо отозвался о Сетракове: «Были у нас до сих пор пришлые, а теперь свой, казак!»

Дом, в котором я провел лето 38-го года, стоял напротив шолоховского, через дорогу. Ни того дома, ни той улицы уже не было, река сильно подмыла берег, а румынская артиллерия разрушила усадьбы, и теперь двор Шолохова заканчивался песчаным обрывом. Берег обваливался, и в этом месте он был густо обсажен тальником, вербами, укреплен плетнями.

С берега, от дома Шолохова, открывалась излучина реки. Погода была пасмурная, похоже, вот-вот пойдет снег.

Шолохов недавно закончил строительство двухэтажного соснового сруба. Как и зеленоглавый собор на площади, этот веселый оштукатуренный белый дом первый открывался каждому, кто на пароходе или автобусе подъезжал к Вешенской со стороны Базков. Старый, довоенный дом с мансардой, который я хорошо помнил, Шолохов продал райисполкому, и он пошел на строительство клуба.

Сразу же, как только пройдешь прихожую, налево — кабинет, в котором хозяин принимал гостей и не работал (рабочий кабинет был наверху). А здесь разбиралась почта. Бандероли, перетянутые крест-накрест шпагатом, в пакетах и свитках, пачки писем, книги грудились на столе, на двух подоконниках. Секретаря не было.

Возле дивана, на полу, лежала шкура дикого кабана, редкого зверя в здешних степных местах, убитого Шолоховым в пойменном лесу. Комната не отапливалась. Вошел хозяин в свободной вельветовой тужурке и белых фетровых, на кожаной подошве, валенках. Он был в приподнятом настроении, встретил гостей улыбкой, приветливыми словами, усадил с явным желанием побеседовать.

Закончился Второй съезд писателей. Шолохов на нем с горечью и юмором пополам говорил о скороспелых лауреатах, обвешанных медалями, чьи произведения, однако, далеко не отличались высокими художественными достоинствами. Прежде всего он имел в виду Константина Симонова, о котором в литературных кругах говорили с иронией: «От славы бедняга преждевременно поседел…». (В то время популярному литератору не было и сорока. Я видел его в Переделкино в открытом лимузине по дороге в Москву с газетой в руках, которую он внимательно просматривал, видимо, не успевая это делать дома, а в Литинституте — на встрече со студентами. Почему-то запомнилась несущественная деталь: вставая из-за стола, Симонов этак непринужденно, на виду зрительного зала, подтянул штаны.)

На съезде с Шолоховым поспорил писатель Гладков. А в заключение, примиряя стороны, выступил поэт Сурков. Тогда об этом сложили шутливую поговорку: «Съезд начался шолоховато, проходил гладковато и закончился сурковой массой».

Шолохов заметно волновался, достал из кармана и прочитал только что полученное письмо от белорусского поэта Якуба Коласа, в котором тот писал примерно так: «Дорогой Михаил Александрович! Ваше выступление было самое яркое и впечатлительное. Я во всем с вами согласен, знаю, что и в „верхах“ такого же хорошего о нем мнения».

Шолохов рассказал и о XIX съезде партии, делегатом которого был, и тут не обошлось без ядовитых замечаний уже по поводу сельского хозяйства. Прошло около десяти лет после войны, колхозы постепенно оправились от разрухи, всё больше получали техники, требовались какие-то коренные преобразования, а их не было. Что имел в виду писатель под «коренными преобразованиями», он не пояснил.

От райкомовцев я знал, что Шолохов постоянно интересовался районными делами и много делал для колхозов, известна его роль в период коллективизации на Дону, его тревожные письма Сталину о кампанейщине и перегибах. Райкомовцы постоянно, по несколько раз на неделю, приходили к нему за советом и помощью, как, в свою очередь, и он часто наведывался в райком, выступал на пленумах и конференциях, звонил в министерства, добивался нужных машин и материалов для села. Благодаря своему авторитету он делал столько, сколько не мог сделать никакой секретарь. Зачем?

Как он относился к Сталину, осталось загадкой. Шолохов далеко не всегда был откровенен. Сдержанность — черта его характера, и вместо ответа на иной вопрос часто играла лукавая улыбка на губах. Много скорбных слов было произнесено в речах, напечатано в газетах о похоронах Сталина, но я не слышал более смятенного душевного крика, чем тот, который вырвался из груди Шолохова по Ростовскому радио.

* * *

Сетраков просто, непринужденно говорил о районных делах. Я же никак не мог избавиться от скованности, волновался, торопился при установке фотоаппарата, выдвижной штатив «хромал» то на одну, то на другую ногу. Наконец знаменитый вешенец попал в объектив. Я боялся недодержать снимок, истратил половину пленки и все-таки, как обнаружилось при проявлении, недодержал, хотя Шолохов позировал серьезно, оправил костюм, подкрутил усы и предоставил возможность щелкать затвором сколько угодно.

Сетраков говорил с писателем о простых предметах, подчас неинтересных. Я завидовал этой непринужденности, но считал, что с Шолоховым нужно говорить только о значительном, что могло бы обогатить его жизненный опыт (словно ему не хватало собственного). Я заметил, что он с любопытством слушал рассказ о рыбалках на Дону, о том, что казаки гибрид сазана с карпом, который в то время во множестве пришел в верховья Дона из недавно заполненного Цимлянского водохранилища, окрестили «горбылем» и «румыном». «Румыном» потому, что в войну на правом берегу стояли румыны. (Вешенскую они так и не взяли, но обстреливали, во дворе Шолохова упала бомба, погибла его мать.)

Волнуясь, довольно сумбурно, я рассказал о случае на Тереке, возле станицы Шелковской, где квартировал наш полк в первый послевоенный год. Это место славилось змеями и комарами. Весною во всех дворах дымили костры, и без ветки, отмахиваясь от въедливых насекомых, нельзя было высунуть нос на улицу, а змеи то и дело переползали дорогу, по которой офицеры ходили в сельскохозяйственный техникум, где временно размещались солдаты. Однажды я замер в оторопи: идущий впереди лейтенант вдруг побежал во весь дух, вслед ему колесом метнулся желтобрюх.

В свободный день я собирал с женой в перелеске землянику и неожиданно увидел на кусте, на уровне лица, длиннющую темно-зеленую змею, пристально и давно наблюдавшую за мной сквозь листву. Я сделал шаг назад, достал из кобуры пистолет, прицелился. Змея не изменила положения, смотрела черными гипнотизирующими глазками. Выстрелил. Змея не шелохнулась, пуля пролетела мимо. Снова выстрелил, и на этот раз попал в голову, распорол, как ножом, на полметра, и тварь безжизненно обвисла на кусте.

Поведал я об этом случае, зная, что Шолохов охотник и, возможно, ему будет интересно. Слушал он внимательно, иногда взгляд его загорался, глаза щурились, но трудно было понять, как он относится к рассказу — серьезно или с иронией. «Тоже мне — охотник на змей! — подосадовал я. — Молол чепуху».

Разговор перешел на литературную тему, о трагической смерти Фадеева («Говорят, пил много», — заметил я. Шолохов подтвердил). Известный в то время роман писателя Ильи Эренбурга «Буря» не одобрил: «Военные статьи у него лучше получались».

Я перебрал несколько рукописей и книг из последней почты, сваленных на подоконнике: английское сокращенное издание романа «Тихий Дон» и на японском языке «Поднятую целину». Читать японскую книгу, к моему удивлению, следовало с конца. Было несколько книг с автографами авторов, но больше рукописей. Прямо-таки гора.

— Когда же вы успеваете отвечать? — спросил я, сочувствуя обремененному почтой писателю.

Шолохов развел руками.

— Хоть на части разорвись!

Я возьми и брякни:

— А как же Горький успевал?

— А! Он уже не писал, был старый. Да и почты тогда было меньше. Народ не так увлекался писаниной, как сейчас.

Я вызвался помочь: попросил некоторые рукописи домой прочитать и потом сообщить об их достоинствах и недостатках. Хозяин с готовностью отобрал увесистую пачку и даже пьесу на украинском языке. Я сказал, что родился и вырос в России, языка украинского не знаю.

— Ничего. Разберешь! — Он энергично вложил пачку в мои руки: мол, назвался груздем, полезай в кузов.

Держался просто, был разговорчив, весел. Но я уже знал и другого Шолохова. По журналистским делам никак не мог застать его дома, уже в семь утра тот куда-то исчезал. Но, может быть, работал и не велел домашним тревожить. Я решил подкараулить Шолохова у тыльных ворот, в которые обычно въезжали машины. А требовалась подпись под его выступлением на партийной конференции, редактор газеты почему-то на этом настаивал. Хотел таким образом заполучить автограф? Я проторчал часа полтора, собрался уходить, когда подкатил зеленый ГАЗ-67. Из-под брезентового тента выглянул хозяин:

— Ты чего здесь?

— Да вот нужна ваша подпись!

С недовольным видом он взял страницы и, не читая, небрежно, как-то по-барски черканул свою фамилию.

Потом я узнал, что охота была неудачной. За весь день ничего не убили, а на обратном пути, под вечер, встретили стаю уток. Они отдыхали на болотце после длинного перелета. Шолохов приказал шоферу остановиться, достал ружье, прицелился, но не выстрелил.

— Жалко бить усталую птицу. — И бросил ружье на заднее сиденье.

Все-таки, когда же Шолохов работал? Это для меня оставалось загадкой, как и многое другое.

Дома добросовестно перечитал рукописи — и не без труда: одни «слепые» — экземпляры из-под копирки, третьи и даже четвертые, причем не вычитанные, не исправленные после машинки, — другие вовсе написанные от руки, как, например, роман «Жена» на пятнадцати ученических тетрадях. Я был раздосадован, не понимая, как авторы могли посылать такие небрежные рукописи Шолохову.

Памятуя замечание Толстого о критиках, я каждую добросовестно вычитал и отрецензировал (ничего достойного не оказалось). Позвонил.

— Что рецензии! — возразил Шолохов. — Ты приходи сам, объясни устно. Давай завтра, часов в восемь утра.

Раннее время меня не совсем устраивало, с утра я обычно работал за столом над своими произведениями, но возражать, конечно, не стал и на другой день с небольшим опозданием был у двери шолоховского дома. На стук вышла старушка-няня.

— А Михаила Александровича нет. На охоте.

— Как на охоте?

— В восемь он всегда уезжает, то ли на прогулку, то ли на охоту.

Я хотел было передать рукописи няне, но вспомнил, что уговор был непременно самому. Вечером по телефону сообщил, что приходил и не застал дома.

— Так я когда тебе велел? Завтра!

— Почему же завтра? Сегодня, Михаил Александрович. Память у меня хорошая.

— А ты думаешь, у меня хуже?

Этого оспаривать я не стал.

— Приходи завтра. Обстоятельно поговорим по каждой рукописи.

На другой день новоиспеченный рецензент ровно в восемь, как штык, предстал перед знакомой дверью. Снова вышла няня:

— А Михаил Александрович уехал.

— Как уехал? Мы же договорились…

— Уехал на охоту.

Что тут делать? В журнальных и газетных очерках я не раз читал об огоньке, который допоздна светил в мансарде, из чего делалось заключение, что Шолохов пишет чуть ли не всю ночь напролет.

Я не утерпел, спросил:

— Когда же Михаил Александрович за стол садится? Всё в разъездах да в разъездах.

— Рано.

— Как рано?

— Да в четыре уже за столом. Поработает до восьми — и на прогулку. А бывает, и после обеда запрется в кабинете, сидит до утра.

Уходя со двора, я подумал: «Пожалуй, он из тех, о ком говорят: „Кто рано встает, тому Бог подает“».

Крестьянская привычка вставать с петухами осталась у него на всю жизнь.

Я чувствовал себя неловко рядом с Шолоховым, ростом ниже среднего. Как завзятый кавалерист, он был кривоног, что особенно бросалось в глаза, когда носил галифе. Осенью облачался в кожаное полупальто, под ним — китель; галифе заправлены в армейские хромовые сапоги. Костюм не городской, «станичный».

Незадолго до приезда в Вешенскую я видел писателя в Ростовском драматическом театре, в старом здании, на собрании избирателей. Шолохов баллотировался в Верховный Совет, депутатом которого неизменно избирался. Вот он маленький, щупленький, сидит на стуле в комнате, дверь из которой ведет на сцену. Зал уже полон, гудит, нетерпеливо рукоплещет. Сейчас на сцену выйдет президиум — доверенные и прочие лица. Кто ни заглянет в смежную комнату, все обращают внимание на человека, одетого в военный костюм цвета хаки без знаков отличия. Сидит, опустив голову, смотрит то на свои тупоносые начищенные сапоги (нога словно подростковая), то просто в пол. Усы делают лицо мужиковатым. Чуть смущенная от всеобщего внимания улыбка. Совсем не чувствуется, что это знаменитость.

Кто-то из журналистов или партийных работников наклонился к Шолохову, о чем-то спросил. Он отвечал, не поднимая глаз, негромким, «улыбчивым» голосом. Похоже было на игру в скромность. Появление кандидата в депутаты вызвало бурную овацию, а он тихой сапой, не глядя в зал, сел на стул между двух доверенных лиц. На трибуну поднимались один за другим ораторы, и было сказано бог знает сколько чепухи.

Я удивлялся невежеству большинства людей по части писательского труда. «Вы кто по профессии?» — спросит иной читатель. «Писатель». — «А где работаете?»

Что тут ответишь? Только разведешь руками. И на этом собрании представитель «Ростсельмаша», доверенное лицо, произнес очередную глупость:

— Пора, пора нашему любимому, многоуважаемому Михаилу Александровичу сочинить роман о комбайностроителях, да чтоб не хуже «Тихого Дона»!

Я посмотрел на Шолохова, но на его лице не выразилось никаких эмоций, наверняка подобных пожеланий наслушался под завязку. Он по-прежнему сидел, скромно потупив глаза, не глядя в зал. Я удивлялся (уже в который раз!) его высокому лбу. Такое впечатление, что два лба вместе. Глаза большие, зеленоватые, цвета летней донской воды, нос с горбинкой, волосы светлые, в молодости густые, волнистые, но с возрастом заметно поредевшие, с пролысинами. Усы подсмолены. Курил он много, и только ростовский «Беломорканал». Как-то в Вешенской перед отъездом в Москву сказал:

— Звонил Анатолию Калинину*, вместе едем, велел в Ростове захватить чемоданчик «Беломора».

Надо же брать столько курева в дорогу!

В драматическом театре я увидел Шолохова спустя шестнадцать лет после первой довоенной встречи. Прошло, конечно, порядочно времени, но перемена была разительна: на стуле сидел совсем пожилой человек. Может быть, старили его усы? А в первый же день приезда в Вешенскую, проходя мимо шолоховского двора c распахнутыми настежь воротами, увидел бодрого человека в брюках навыпуск, в безрукавке, чуть ли не юношу. Шолохов проворно подбирал сухие ветки под деревьями и сносил в кучу на край сада.

Я уже знал его и добродушным, и ядовито-насмешливым. В нем одновременно «уживались» и казак Григорий Мелехов на распутье дорог, и упрямый, преданный делу партии моряк Давыдов, и устремленный к «мировой революции» Нагульнов, и трагикомичный дед Щукарь.

Кто-то из знакомых поведал мне такой случай.

Шолохов часто приезжал к товарищу по продотряду в гражданскую войну Якову Абрамовичу Якубову, школьному учителю в хуторе Тормосин. Жара. Парит. Цимлянское водохранилище далеко разлилось по балкам и низинам, затопило лесные вырубки, опустевшие становья перенесенных на возвышенности хуторов и станиц.

Мальчишки прыгали в воду с мостков, задавали «щучки» и «мостошки», складывая ладони лодочкой впереди головы, а пятками ударяя по заднему месту.

Из прибрежных кустов вышли Шолохов и Якубов, оба запыленные, растрепанные. У Шолохова за плечами двустволка, брюки закатаны, одна штанина выше другой. И рукава на рубашке по локоть. Босой. Усы прокурены, сильнее всего левый ус (на эту сторону чаще перекладывал папиросу), пальцы тоже желтые от никотина. Подошел к мосткам, бросил в траву двустволку.

— Окунемся?

И первый бултых в воду. Вынырнул среди всплывшего со дна конского помета, с колючками чертополоха на голове и плечах (прежде тут стояла конюшня). Отфыркался да как «загнет» по-казачьи.

Здорово же он в это время был похож на Щукаря!

А вот еще одна история, рассказанная Громославским, шурином писателя, вешенским финансистом. Ранней весною, войдя в дом, он застал родственника спящим на диване в парусиновых штанах, перепачканных рыбьей слизью и чешуей: только что возвратился с рыбалки, лег передохнуть. Сонный, вороша на голове волосы, Шолохов выслушал Громославского и сказал:

— Поставил утром сети на стерлядь. Поедем выберем рыбу.

Рыбак и охотник он был заядлый, да и жена Мария Петровна, родная сестра Громославского, женщина крупная, бойкая, не уступала мужу, стреляла дуплетом из ружья похлеще иного охотника.

— Мария, бывало, ни на шаг от Михаила, — рассказывал Громославский и, щуря насмешливо глаза, присовокупил: — Наверное, боялась, как бы он один на стороне невзначай не поймал двуногую щуку!

Многие из тех, кто часто общался с Шолоховым, невольно подлаживались под его шутливую речь (и устную, и письменную). И Громославский явно подражал своему знаменитому родственнику.

В тот раз Мария Петровна на рыбалку не поехала, только строго наказала:

— Будьте осторожны. Вон какой в этом году паводок!

Взяли снаряжение, сели в каюк и поплыли. Паводок был на самом деле бурный. Попали в водоворот, лодку завертело, да и перевернуло. Все снаряжение пошло на дно, рыбаки очутились в ледяной воде. До берега далеко, не доплыть, и течение сильное, несет, тянет на дно. Уцепились за ветки полузатопленного дерева, кричали, звали на помощь до хрипоты, никто не откликнулся. Место безлюдное. Сидят на ветках, как грачи, зуб на зуб не попадает. Шолохов и говорит:

— Мы здесь погибнем.

— Что делать?

— Выход один: прыгай в воду и плыви до берега, а я за тобой!

Громославский посмотрел вниз: там играло такое яроводье, что если прыгнуть, то сразу пойдешь на дно, как топор.

— Не могу, — отказался наотрез.

— Что значит «не могу»? Прыгай, пока еще в силах!

— Куда же прыгать? Посмотри, что там делается, Миша. Крутит и вертит.

— А здесь мы всё равно погибнем. Прыгай, если не хочешь кормить раков на дне.

— Потону.

— Прыгай, говорят тебе! Не тяни.

Шолохов достал пистолет, наставил на Громославского: «Коли не прыгнешь, выстрелю!» И такими глазами посмотрел, что у шурина руки сами собой разжались, и он бултыхнулся в воду. И выплыл. Шолохов — за ним. Выбрались на берег, бегом до первой хаты, выпили спирта, залезли на печку, и даже насморк не схватили.

— Вышел я среди ночи во двор до ветру, — рассказывал Громославский, почему-то подмигивая, — подбежал к берегу, сунул палец в воду… бррр! Как выплыл — не пойму.

В мае Шолохову исполнилось пятьдесят лет. Отмечал он юбилей в Москве, а Вешенскую затопили поздравительные телеграммы и письма со всех концов страны. Начальник местной почты, мой знакомый по рыбалке, показал на бумажный ворох. Тут были телеграммы в одну фразу, с пожеланием жить до ста лет, и восторженные на нескольких бланках.

После юбилея Шолохов приболел и лежал в «Кремлевке». Осенью на партийной конференции я увидел его всё так же просто одетым, в кожаной тужурке, фуражке, сапогах, и спросил, как здоровье, что лечили в больнице.

— Сердце и печень.

У меня тоже побаливало то и другое. Верно, от курева и однообразной грубоватой еды: мясо, яичница, сало, как принято у казаков. Он спросил, чем лечили.

— Кололи стрихнин… Перехожу на молоко. — Шолохов улыбнулся.

В то время он жил скудновато, ничего нового не печатал, задолжал издательствам, беря авансы под будущие романы, и держал разную живность в хозяйстве. Я в одном не очень дальнем колхозе брал интервью у председателя. На кошаре в машину грузили несколько упитанных овец.

— Куда это? — поинтересовался собкор.

— Шолохову. Его овцы. Паслись у нас летом.

— Приехал домой с войны, а на сберкнижке всего-навсего триста рублей, — посетовал писатель мне. — А за них тогда и пуд муки не купишь.

Между тем ходили слухи о миллионном банковском счете Шолохова, о личном самолете. И он получал письма с просьбами: «Дорогой Михаил Александрович! Подходит очередь на „Победу“. Не хватает тысячу рублей. Пришли, пожалуйста».

— Пишут как какому-нибудь купчику, — посмеивался Шолохов. — А того не знают, что этот купчик сам в долгах, как в репьях!

* * *

Истекал второй год моей жизни в станице Вешенской. Не так уж редко общаясь с Шолоховым, я даже не намекнул ему о своих писательских делах, стеснялся, как и в тридцать восьмом году отроком, когда наотрез отказался показать тетрадь своих стихов, на чём настаивал отчим. А между тем содействовал многим посещающим Вешки литераторам в знакомстве с знаменитым соседом, и те без зазрения совести вручали Шолохову книги или рукописи, просили помощи в издании или в приеме в Союз писателей. Но было и по-другому. Ростовский писатель Соколов, автор романа «Искры», объемом соизмеримого с «Тихим Доном», мужчина двухметрового роста, дрожал как осиновый лист, допытываясь у меня: «Как Миша, строг? А в какое время лучше к нему заглянуть?» Был и москвич Владимир Успенский, которому Шолохов дал рекомендацию в Союз писателей. Впоследствии он снискал известность двухтомным романом «Тайный советник вождя». С вешенской поры между нами установились теплые отношения на многие годы.

Я уже нажил в станице друзей, и мне передавали: Шолохов спрашивал секретаря райкома Сетракова: «Как там наш собкор? Что-то давно не видно». «Да он с почтовиком рыбачит на том берегу, в излучине, подальше от Вешек. Заядлым рыбаком заделался, Михаил Александрович». Шолохов ухмылялся: «Это хорошо. Меньше будет писать критических статей по нашему району».

А рыбы в Дону появилось пропасть. Из Цимлянского водохранилища пришла прежде неизвестная сеньга, поначалу считалась сорной рыбой, а со временем, повзрослев уже, не уступала знаменитому донскому рыбцу.

В станице не было колхоза, и одни казаки промышляли рыболовством, другие — речной ракушкой, которая шла на перламутровые пуговицы. Напротив станицы, словно эскадра на рейде, — десятки каюков на якорях с согбенными фигурами рыбаков. Иной удачливый выуживал за день до сотни горбылей.

Я тоже увлекся рыбалкой: вспомнил новороссийское детство, себя на молу с закидушками, куканы голубых окуней и ставридок, которые приносил домой и вручал бабушке, а та с восторгом говорила: «Наш кормилец». Я смутно представлял свои обязанности в будущем, мне доставляли удовольствие ловля, охотничий азарт, а не какие-либо материальные выгоды, хотя и гордился своим вкладом в общий семейный котел: всё же не впустую бартыжал (выражаясь языком той же бабушки) по черноморским лагунам и пристаням.

И теперь вошел в азарт: забросил не только литературу, но и журналистику, за что мог получить крепкий нагоняй из редакции. Затемно (часа в три) я уже был у каюка, где меня ждал почтовик, зараженный рыбалкой не меньше моего и считавший себя в каком-то смысле причастным к корреспондентской работе. Кроме доставки газет и писем он информировал меня обо всех интересных событиях в районе… Садились в плоскодонку и отплывали по течению к Базкам. Здесь, в излучине реки, почтовик высаживал меня на берег, а сам отгребал посудину на стрежень и бросал якорь.

Сколько забот появилось, Бог ты мой! Добыть для лески крепкую и не очень толстую жилку, чтобы не отпугнуть хитрого горбыля. А лесок набиралось до десятка — на сеньгу (жилка потоньше), на сома (потолще), на судака — удилище и т. д. Без сачка и не забрасывай удочку: рыба крупная, не всякая леска выдержит, если попытаться выкинуть добычу на берег.

Без приманки тоже не рыбалка. Лучше всего годился на это жмых, замешенный на мякоти ржаного хлеба и глины. С вечера лепились увесистые, в два кулака, ядра, которые забрасывались в воду поближе того места, где веером ложились донки. Некоторые рыбаки подвязывали жмых и к грузилу.

И случалось разное. С крутого левого берега (в районе Вешенской, вопреки законам природы, правый — отлогий), на излучине с водоворотами и отмелями я неожиданно выхватил из воронки сразу две рыбины. Это была сеньга. Тут же, сняв улов с крючков, снова забросил леску в завихрявшуюся у берега воду и снова вытащил пару. За какой-нибудь час сачок заполнился доверху. Осталось загадкой, чем воронка привлекла сеньгу.

На половине дороги от Вешек к Базкам, уже на правом отлогом берегу, подцепил удилищем килограммовую стерлядь, самую ценную у казаков рыбу. На крючок она никогда не шла, обычно на нее ставили треугольные сети на песчаных перекатах. Промышлял здесь частенько и Шолохов. Кроме того, был у него огромный бредень, чуть ли не на пол-Дона. Кое-когда им пользовалось районное начальство. Ночью, подальше от посторонних глаз, секретарь Сетраков, председатель райисполкома Пузиков и еще несколько подручных, в том числе и я, забрасывали бредень в Прорву. Выволакивали на берег полный кошель рыбы чуть ли не всех обитавших в реке пород.

Щук казаки не ели (глотают лягушек и ужей), как, впрочем, и раков (питаются падалью). Попавших в бредень щук предложили «москалю». Я не отказался. Мама, приехавшая ко мне погостить (потянуло в Вешенскую, вспомнила молодое житье-бытье в соседях с Шолоховым), нафаршировала рыбу, как это искусно делают южанки, и получилось блюдо — пальчики оближешь!

Вверх по течению реки на правом берегу я облюбовал местечко (подальше от станицы: на взгорье белели лишь крайние курени) и частенько сюда наведывался. Рыбачил в одиночестве. Леску из витых капроновых нитей с наживленной ракушкой я закидывал на сома. Но сом не брался, а вытащил судака едва ли не во весь свой рост, чем привлек внимание пассажиров проходившего мимо дизель-электрохода. Они дружно захлопали в ладоши, приветствуя удачливого рыбака.

А неизвестный водяной неожиданно, без клева, рванул леску и утащил удилище. В этот раз я рыбачил с лодки и, как ни колесил по реке, надеясь, что бамбуковое удилище всплывет, — безрезультатно. Вот уж, право, «как в воду кануло».

* * *

По вечерам, устав писать за столом, я выходил прогуляться по берегу реки. Стояла поздняя осень. Погода была пасмурная, похоже, вот-вот пойдет снег. На Дону пусто: ни парохода, ни лодки, дебаркадер увели в затон. От зеленоватой воды веяло холодом. Верховой ветер нагонял волны. Они шумно плескались о ледяные окраинцы берега. Оголились пойменные леса, лишь кое-где на молодых деревьях еще трепетали желтые листья. В распутицу или снежные заносы редко сюда пробьется машина.

А вот уже и морозы, и пурга. Выйду на крыльцо: свистит ветер, метет снег, глухо и темно, хоть глаз выколи, и попритчится, что я не в соседстве с Шолоховым, а в тундре за Полярным кругом.

Зимняя глухомань настраивала на философские размышления, на осмысление жизни и своего пребывания в ней. Я как бы оглядывался вокруг, пытаясь понять, что за люди окружали Шолохова. Такие впечатляющие в «Тихом Доне» и первой книге «Поднятой целины», вешенские казаки выглядели буднично, прозаично. За два года, прожитые здесь, я встретил разве только… «Лушку». Я недоумевал: где Шолохов подсмотрел своих героев?

Все же мне повезло. Я познакомился с необычным человеком, редактором Казанской районной газеты Поповым. Этот район входил в собкоровский куст, и я часто навещал нового знакомого. В разъездах иной раз выручал шолоховский ГАЗ-67.

— В наше время всеобщей специализации мы меньше знаем о себе, чем о своей профессии, — говорил Попов, прохаживаясь по кабинету, одетый в тройку, в полуботинках, при галстуке, совсем не по-станичному. Он холил бородку и усы, напоминая интеллигента чеховской поры, и хоть был старше меня всего лет на пять-восемь, но казался стариком, умудренным жизненным опытом. Он на многое открыл мне глаза. — Мы редко спрашиваем себя: «Кто мы? Кто наши предки? Что за край, где мы живем?» Еще реже читаем Соловьева, Ключевского, прекрасную многотомную историю СССР и тем, по сути дела, обкрадываем себя. Ведь Соловьев, Ключевский и другие наши великие историки дают в своих произведениях широкую панораму не только исторических событий, но и быта народа, его этнографии и языка. Книги Ключевского захватывают, увлекают, как роман.

Беседы наши переходил и в горячие споры, обращались то к энциклопедии, то к Толковому словарю Даля. К своему стыду, лишь на тридцать третьем году жизни я по-настоящему разобрался, что за народ русские, к которым сам принадлежал. На простой вопрос Попова о происхождении слова «русский» или «росс», как говорили в старину, я ответил невнятно и едва не причислил русских к монголам.

Еще более скудными сведениями я располагал о казаках, кубанских и донских, среди которых прожил большую часть жизни. По школьным учебникам, донские казаки — это беглые от крепостного права крестьяне. На самом деле славянские племена населяли восточные берега Черного, Азовского морей и бассейн Дона задолго до крепостного права. Уже в начале нашей эры в разных свидетельствах упоминаются славяне-анты и славяне-русы, заселявшие Северный Кавказ.

На Нижней Волге, по Хопру, Бузулуку и Медведице донских казаков зовут «чига», вкладывая в слово насмешливый оттенок, как обычно в кличку. Но еще древние греческие и римские историки и географы с I по XII века упоминают народ «чига» в приазовских и донских землях. Не предки ли это нынешних казаков?

Меня заинтересовало и другое слово — «чепига», деревянный остов плуга. Ведь «верховые» казаки искони занимались земледелием, а «низовые» до Петра Великого — охотой да разбоями, не пахали, не сеяли. «Верховых» они дразнили «чигою», а те в свою очередь низовых — черкесским словом «тумою», что значит «приблудный», «нечистокровный». Может быть, «чепига» преобразовалась в «чигу»? На этот вопрос вернее всего ответила бы этимология.

В одной брошюре, взятой у Попова (библиотека его была довольно интересная, преимущественно философская), я вычитал о том, что «расселение части казаков началось довольно рано, с IV и V веков на Днепр и далее на Север, на берега Балтийского моря и в другие места, где они впоследствии стали известны под именами варягов, новгородских ушкуйников* и др., что в XIV и XV вв., по распадении Золотой Орды, казачество вновь слетается в древнюю свою родину, страну предков, на берега тихого Дона и Азовского моря, под четырьмя главными названиями, по московским и турецким летописям: а) азовских казаков, или сыры-аз-ман (царственных азовских людей); б) черкасов (днепровских); в) новгородских повольников (с Волги) и г) казаков рязанских, населявших своими городками всё пространство к югу от Оки до степей воронежских».

Автор брошюры также замечает, что казаками «искажается до неузнаваемости русский язык. Будто он вовсе не родной, а выученный по принуждению. Будто навязан или перенят от близкого общения с русскими». Казаки среднего рода не употребляют, заменяя его женским (дерево разрослась, моя дите и т. д.). Казак никогда не скажет, что он русский. «Ты кто?» — спросят его. «Казак. Служу в России, еду на побывку на Дон».

Помнится, казачата называли меня «москалём», хотя родился и вырос я в Новороссийске, на Кубани. За «москаля» меня приняли, скорее всего, по городскому костюму, может быть, еще и по кубанскому ударному «г». Ведь вешенские казаки ближе к москалям, чем кубанцы. Скорей всего, просто всякого чужака с нездешним говором дразнили «москалём».

Действительно ли казаки нерусского происхождения? Если бы так было на самом деле, то в языке, нравах, обычаях, песнях, преданиях обязательно сохранилось бы что-либо от пранарода.

За многие годы, прожитые на Дону, прочитав немало книг по истории, быту, обычаям казачества, познакомившись с богатырскими или мамайскими песнями, былинами, веснянками-люлейками, вообще фольклором, проштудировав не раз «Донской словарь», я не нашел ничего такого, что хотя бы намеком указывало на нерусское происхождение донского казачества. Может быть, в местном диалекте лишь больше татарских и кавказских слов, чем у «москалей», что естественно при соседстве и постоянном общении с народами Юго-Восточной России.

На Дону поют те же самые старинные песни, что и по всей России, рассказывают те же былины, в свадебных обрядах, в лексике (князь и княжна, дружки) сохраняют всё русское.

Есть, конечно, особенности в быту и нравах, но они обусловлены географическим положением Дона, края России, и всей его разбойно-бунтарской историей. Казаки одинаково обирали турецких и русских купцов, делали набеги на русские и турецкие земли, жили грабежами и охотой. Ватагами ходили на Куму и Терек, в дикие заросли держи-дерева, карагача, кизила — настоящие джунгли, населенные всяким зверьем, кишащие змеями. Порох и пули расходовались лишь на вепря и оленя. Лис, куниц и волков забивали нагайками, диких лошадей заарканивали.

Даже при Петре Первом, который крепко укротил разгульные нравы казаков, принудил к хлебопашеству, огородничеству, садоводству и виноградарству, молодые бездомные люди уходили за Дон добывать жупаны и, по выражению историка Броневского, «на друзей и неприятелей нападали без разбору, жили и богатели добычею, а потому почитали врагом всякого, у кого было что отнять, и называли потерею то, что утащить не удавалось».

Не с тех ли пор перестали казаки причислять себя к русским, чтобы как-то оправдать убийства и грабежи соотечественников? Не потому ли отмежевались от России? Но и русские цари всячески отмахивались и открещивались от донцов, когда турецкие послы приходили с жалобами на них: «Не наши донцы, хоть и говорят по-русски. Поступайте с ними, как хотите!» (Но тайно отправляли на Дон оружие, порох, сукна, хлеб и наказывали зорко следить за турками и крымскими татарами, тотчас же оповещать о всяких передвижениях и намерениях «басурманов».)

Столицу Дона — Черкасскую станицу — основали запорожские казаки, и нижний Дон заметно украинизирован — в языке, быту, фамилиях. Кстати, казаки не спрашивают у незнакомого человека фамилию, а просто: «Чей ты? Как прозываешься?» Под словом «фамилия» подразумевается супружница, и на этот счет рассказывали курьезный случай, будто военный министр граф Чернышев попытал дежурного, войскового старшину, как его фамилия. Казак смутился и робко ответил: «Мария Ивановна». Граф подозрительно посмотрел на старшину и приказал прислать более толкового офицера.

Съедутся на учениях луганские и донские казаки — и пошли подначивать друг друга. Донцы «приветствуют» луганцев:

— Становись, хлопцы, рядами, к кумовой хате передами!

Те, в свою очередь, дразнят донцов «Гаврыловичами», посмеиваются:

— Гаврыловичи-то наши собрались на ярмарке, купили косушку и просидели над нею ночь напролет — гуляли! Затянули «глубокую» до самого утра — и косушка цела, и наигрались допьяна!

У донцов немало украинских слов: «зараз», «дюже», «буряк», «бугай», «зажуриться» и т. д. На нижнем Дону украинского много в постройках, одежде, кулинарии. «Курень» здесь не услышишь, больше «хата», «дом». В еде много вареного теста: лапша и галушки с молоком, сметаной, каймаком, маслом, бекмесом (арбузной патокой), пчелиным медом; вареники с вишнями, сливами, творогом, затируха, борщ.

«Верховые» мало чем отличаются от воронежцев, орловцев, рязанцев, живут победнее, едят попроще. «Низовцы» с виду проворнее, горячее, сметливее. «Верховые» степеннее, медлительнее, основательнее в делах и, как отмечал один царский генерал, в бою, в походе надежнее «низовых», отличаются храбростью, стойкостью, выносливостью.

Во время войны с Россией Наполеон выпустил листовку: «Казаки трусливы, малодушны, словом, они позор рода человеческого! Криком и многочисленностью своею они могут остановить войско, непривычное к ним; впрочем, две тысячи сих ничтожных всадников не отважатся напасть на один эскадрон, решительно их ожидающий!»*

Трусливы ли казаки? Жизнь в постоянной опасности приучила их быть осторожными, оборотистыми, проворными, сметливыми, гораздыми на всякие военные хитрости. Не зря в обиходе донцов так много метких военных терминов: добыть языка, опознаться, пойти лавой, стоять наслуху, идти на побег и т. д.

В Отечественную войну 1812 года казаки не раз громили наголову эскадроны французской гвардии и брали много пленных. На счету летучего корпуса атамана Платова 18 366 убитых, а пленных 10 генералов и 1047 офицеров, добыто, кроме того, 15 знамен, 364 пушки и 1066 зарядных ящиков*.

Ну а по поводу трусливости врага Наполеон писал больше для поднятия духа своих войск, которым очень досаждали казаки.

В моих беседах с Поповым принимал участие некто Крамсков (между прочим, фамилия, широко распространенная на Дону, как и Бородины, Косоножкины, Камбуловы, Болдыревы (болдырь — помесь казака с татарином), Быкадоровы (от быкадерни — бойни), Мельниковы, Груциновы, Сбитневы).

Крамсков был высок, худощав, с удивительно быстро менявшимся выражением лица. Когда он слушал горячо споривших журналистов, словно сам участвовал в перепалке. На этом маленьком остроносом лице попеременно отражались то любопытство, то удивление, то восторг, то сожаление, то сильное желание высказаться. Но говорить или спорить Крамсков не отваживался, только слушал. Иногда, правда, он бросал витиеватые реплики вроде:

— Всех образованностей и наук превзойденность не могла тут состязаться. Я человек академических посредствий, но и то уразумел всю обстоятельность и приятность выраженных вами достоинств!

Крамсков подвизался в редакции в качестве внештатного селькора, жил на хуторе, работал почтальоном и имел большую страсть к писанию в газету, буквально заваливал редакцию своими опусами.

Сотрудники стонали и скрежетали зубами, читая его пространные корреспонденции, пестрящие «академическими посредствиями». Районная газета всегда испытывала нужду в материалах, и я не раз был свидетелем того, как Попов брал чистый лист бумаги и заново переписывал опус Крамскова. А если в редакции был сам автор, то говорил:

— Берите бумагу и ручку! — И диктовал заметку.

Прочтя её в газете, Крамсков приезжал в редакцию возбужденный, радостно пожимал всем руки.

— Что значит непревзойденная научность!

Глядя на Крамскова, я вспоминал другого корреспондента, дагестанца, от которого таким же потоком шли письма в махачкалинскую газету и неизменно начинались словами: «В высокогорном ауле Гуниб…». Есть, есть в России эта одержимая витиеватой писаниной порода людей, даже среди донских казаков.

Последнее свидание

В молодости двенадцать лет — как полжизни. Теперь же казалось, что я был здесь от силы год назад. Возможно, потому, что время в городской сутолоке летело неприметно. Или вообще с возрастом прошлое к нам ближе (заметили ли вы это?). Не зря мы говорим: «Было будто вчера».

За двенадцать лет мне довелось встретить Шолохова лишь раз, в Ростове, на просмотре фильма «Тихий Дон», поставленного Сергеем Герасимовым.

Черный цыганковатый молодой человек привозил в Вешенскую сценарий будущей кинотрилогии, чтобы показать его писателю, но прежде почему-то захотел встретиться с собкором областной газеты и всё допытывался, какой Шолохов, как держаться с ним.

— Ну, как он? Как он? — спрашивал этот здоровяк, и кисть его правой руки нервно подергивалась.

Не он один волновался, боясь попасть впросак. Я уже привык к такому поведению людей, да и сам не мог преодолеть в себе волнение, встречаясь с Шолоховым. Огорчительно и смешно, но такова человеческая натура. Совеститься молодому писателю — еще куда ни шло. Отчего было дрожать осиновым листом цыганковатому представителю знаменитого режиссера? Видно, боялся, что нога споткнется, а голове достанется.

Шолохов был недоволен тем, что приехал не сам Герасимов. Сценарий, однако, прочитал и одобрил.

И вот просмотр третьей, последней серии. Все фильмы, сделанные по художественным произведениям, на мой взгляд, иллюстративны. Экран просто-таки не в состоянии во всем объеме и многообразии вместить роман, да еще такой, как «Тихий Дон». Многое, многое остается «за кадром», редко услышишь от зрителей: «Фильм получился лучше книги». Иллюстративностью, беглостью страдает и трилогия Герасимова, хотя сам по себе фильм превосходный, сделан мастерски, как и всё, что выходило из монтажной этого режиссера.

Шолохов выступил с краткой речью; содержание её я уже не помню, но осталась в памяти шутка насчет ростовчанок:

— Поверьте, я знаю их любвеобильную душу, — сказал он по какому-то поводу, чем вызвал в зале смех.

Во взгляде писателя я заметил какую-то непривычную грустинку.

Диктор радио, миловидная впечатлительная девушка, перед этим в редакции восхищенно говорила о Шолохове. Она зачитывалась его книгами, но «живого» не видела, и теперь старалась попасться писателю на глаза.

И ей достался этот рассеянный, с грустинкой, взгляд. Я почему-то подумал, что вот Шолохову уже за пятьдесят, годы уходят. Меньше, меньше остается радостей в жизни, разве только пошутить о женщинах…

В путешествие по верхнему Дону я отправился с московским писателем Мстиславом Левашовым, который в студенческие годы хорошо отзывался о моей прозе, при этом предрекая трудную жизнь: мол, сейчас правдиво писать трудно, а печатать правду ещё труднее. Левашов располагал к себе добродушием, непосредственностью, но в дороге оказался довольно сложным человеком. Мы не раз ссорились, но как-то уживались и два месяца проездили вместе.

А началось путешествие довольно весело. Мы летели из Домодедовского аэропорта. В зале пылкий кавказец во всё горло кричал в телефонную трубку:

— Ксюша, дорогуша, лублу! Лублу одну тебя! Не забывай Яшу Капаридзе. Слышишь, Ксюша? Лублу! Жди, вернусь! — И целовал микрофон под хохот пассажиров, ожидавших посадки в самолет.

…Вплотную к Дону надвинулись меловые горы, кое-где поросшие кустарником, с продольными промоинами понизу. Хотелось побежать по ним вверх, как по ступенькам. Промоины обозначали уровень воды в разные годы и то, как Дон с давних времен пробивал себе дорогу на юг, к Азовскому морю.

В меловых горах зияли пещеры раскольников-монахов, пробитые сто и двести лет назад. В одной уже в наше время жили отшельники — два бородача и женщина. Они держали корову, тоже в пещере. Мне очень хотелось осмотреть монашеские скиты, но Левашов почему-то противился, и не было под рукой ничего такого, даже спичек, чтобы посветить в темноте (оба не курили, равнодушны были и к спиртному).

В каком-то воронежском селе писателей после выступления пригласили на рыбацкую уху. Загодя была наловлена рыба и оставлена в садках, живой её потрошили и бросали, немытую, в котел с кипящей речной водой, приправляли лавровым листом и луком. После того как рыба уваривалась, черпаком выкладывали на траву. В юшку делали новую зарядку, и так до трех раз. Это называлось «тройная уха». Затем разливали по кружкам. Отдельно юшка, отдельно рыба.

Фары от машины освещали трапезу. Свет упирался в непролазную зелень, и она белесо отсвечивала. В пяти шагах, под обрывом, неслышно катил свои воды Дон. На том берегу горели два костра, в их свете появлялись и исчезали люди. Костры, казалось, горели в черной бездне. Меня поразило то, что на свет не летели комары. Ростовские ученые как будто нашли способ уничтожения этих насекомых в личинках, которые, как известно, развиваются в воде. На погибель комарам в реку сыпали порошок. Бог знает, насколько это достоверно, но тот вечер ничем не был омрачен.

Больше поразило другое: необычная тишина на Дону. А двенадцать лет назад, помнится, по всей реке то там, то сям до глубокой ночи плескались, выворачивались упитанные горбыли, будоражили воду судаки и сомы. Среди бела дня один мой знакомый на жилку подцепил сомища — втащить в лодку не смог. Каюк вместе с рыбаком «прибуксировал» до станицы Еланской, километров за двадцать от Вешенской вниз по течению. Добыча заняла всю пароконную повозку. Да, была рыба в Дону, но теперь заметно поубавилась, лишь иногда что-то всплеснет у берега, похоже, лягушка. Зеленых, породистых квакв расплодилось тьма: идешь по глиняной кромке берега, а они одна за другой прыг-прыг в воду, нырнут метра на три-четыре, выплывут, выкатят глаза, растопырят лапы, похожие на человечьи, и покачиваются недвижимые на волнах.

Прошлой зимой какой-то воронежский завод выпустил под лед химические отходы, и эта гадость распространилась на добрую сотню километров, до станицы Казанской. Рыба прямо-таки выпрыгивала из прорубей, как рассказывали казаки, и Шолохов на партийном съезде свое выступление посвятил не литературе (за что его кое-кто упрекал), а рыбному хозяйству.

Из Павловска мы плыли «толкачом», который буксировал в Базки две баржи с лесом и солью. Было начало сентября. Ночи становились прохладными. В Дону уже не купались, хотя днем припекало; в одних трусах мы забирались в затишек между бревен, на солнышко, и писали.

Мимо проплывали зеленые берега. Ветлы, будто распущенные девичьи косы, мочили свои ветви в матово-голубой от неба и облаков воде. Пойменный лес чередовался лугами, на них пестрели гурты скота. А вон на причале паром. На нем телега с сеном. За бортом, на цепи, долбленый старый дубок. Донские виды…

На берег, затененный лесом, выскочил красавец лось с разветвленными огромными рогами. За ним, в окружении двух телят, степенно выступила лосиха. Семья напилась речной воды, с любопытством проводила караван и удалилась в чащу. До чего же прекрасное зрелище!

Далее вниз по Дону лежала станица Казанская, первое казачье поселение и районный центр. Она раскинулась по левому пологому берегу, голому, безлесному, непривлекательному. Местность вокруг Вешенской намного живописнее.

В книжном магазине бросилась в глаза редкая литература, которую в Москве не сыщешь днем с огнем. На полках, к удивлению нашему, пылилось уцененное полное собрание сочинений Гейне, по 60 копеек за том. Был здесь и Шолохов в семи синих томах. Левашов спросил продавщицу: в чем дело, почему казаки не читают классику?

— Дюдюктивами больше антересуются, — ответила продавщица, рассмешив писателей.

Потом уже, в Вешках, мы узнали, что и Шолохов любитель «дюдюктивов». Есть ли тут противоречие, Бог знает. Острыми конфликтами, неожиданными развязками отличаются и его произведения.

И вот последняя ночь на реке перед Вешенской. «Толкач» пристал к обрывистому берегу, конец принял бакенщик и обмотал вокруг старой вербы. Берег был глинистый, перевитый корнями. «Толкач» окутала темень. Безветренно, тепло. Вплотную к реке подступал кряжистый молчаливый лес, таивший в себе что-то давнее и мудрое, как седой старец.

Лениво залаяла собака, лай перешел в короткое повизгивание и зевоту. Хутор засыпал. Не верилось, что на свете есть шумные перенаселенные города, блеск витрин и реклам, гул и грохот автомашин, бесконечное мелькание лиц. Здесь жизнь текла покойно, степенно.

* * *

Рано утром белой россыпью хат по отлогой стороне берега открылась Вешенская. Через час мы уже устраивались в гостинице. За двенадцать лет станица сильно изменилась: каменная набережная, асфальтированные улицы (хотя тут песок и никогда не бывает грязи), новые дома, новые магазины, новый Дворец культуры, новый кинотеатр с неоновыми огнями. А до Миллерово, железнодорожной станции, давно проложено асфальтированное шоссе. От прошлого мало что осталось. С плетнями и куренями покончено навсегда.

Шолохов был дома и согласился встретиться с москвичами. Но прежде они съездили в станицу Каргинскую, посетили деревянную, крытую цинком старую школу, где учился писатель и где теперь было общежитие для детей с дальних хуторов. Неподалеку высилось двухэтажное кирпичное здание городского типа — новая школа-интернат. Она была построена на шолоховскую Ленинскую премию. Писатель ссудил деньги и на шоссейную дорогу, проложенную сюда из станицы Вешенской.

В Каргинской Шолохов учился, начал писать первую книгу «Тихого Дона». В новой школе бережно хранится шолоховский уголок, его детский портрет, старая, изрезанная перочинным ножом и замаранная чернилами парта.

Из Каргинской путешественники направились в хутор Кружилин, где родился писатель. Саманная хата, крытая камышом, подновлена. Под стрехой — табличка с пояснительным текстом. Соседка, сверстница Шолохова, угостила мочеными яблоками и грушами, проводила во двор, показала казачий курень под соломой, с голыми (в ту пору) стенами.

На все просьбы рассказать о Шолохове-мальчике соседка отвечала односложно:

— Пострел, шалун был!

* * *

Встретились мы с Шолоховым в восемь часов утра, как условились по телефону, в кабинете, хорошо мне знакомом. На подоконнике и столе уже не громоздились рукописи и бандероли, как прежде, когда не было секретаря. Исчезла и кабанья шкура, устилавшая пол. А диван и стол были на том же месте.

Шолохов вышел в полотняной тужурке простого, «толстовского» покроя, только с накладными карманами, сильно поседевший, с лицом грубовато-мужским, еще не старческим. В райкоме, куда мы заходили в день приезда, ухо резанули слова: «старик», «наш старик». Так райкомовцы называли своего знаменитого земляка. Кстати, за двенадцать лет среди них немного прибавилось новых лиц. До сих пор чувствовалась отдаленность станицы, устоявшийся быт.

Я спросил секретаря:

— Как сейчас Шолохов? Выступает на конференциях и собраниях? В мою бытность собкором он был большой общественник.

— Еще активнее стал, — весело ответил секретарь.

Я думал, что теперь буду держаться свободно, что прежняя скованность объяснялась молодостью, но почему-то по-прежнему волновался, не находил слов для разговора и всю беседу переложил на Левашова, который, кстати, готовился к ней, на листке загодя набросал вопросы, но ни разу не воспользовался ими.

Беседу записывал секретарь Петр Чукарин, бывший сотрудник районной газеты. Я хорошо его знал. Вначале разговор не вязался, а тут еще случился курьез. Левашов ни с того ни с сего сел на корточки, обнял старую легавую с отвислыми ушами и грязно-седоватой шерстью. Она дремала у дивана, положив голову на лапы, время от времени открывала слезливые глаза и поглядывала на хозяина. К неожиданной ласке отнеслась равнодушно, не противилась, но и не жмурилась от удовольствия, а Левашов восторженно запричитал:

— Ах ты моя хорошая! Да как бы я с тобой побродил по степям, пострелял дичь! (Хотя никогда не держал в руках охотничьего ружья.)

Поднялся Левашов весь в шерсти.

Хозяин наблюдал «трогательную» сцену, улыбаясь в усы. Что он думал при этом, можно было понять. Меня выходка Левашова покоробила: не таков Шолохов, чтобы попасться на дешевую удочку.

Из соседней комнаты вышел заспанный белобрысый карапуз. Я поворошил ему на голове волосы и спросил, чей он.

— Шолохов! — гордо ответил внук писателя.

Четверо детей, два сына и две дочери, уже давно не жили в родном доме. Чаще всех бывала в Вешках младшая дочь Мария, очень похожая на отца, редактор издательства «Современник».

«Не могу и одного лета пропустить, обязательно бываю на родине», — говорила когда-то мне эта общительная, милая женщина.

Беспрерывно звонил телефон. Чукарин заметил, что в день до двадцати пяти человек хотят непременно встретиться с Шолоховым. Беседу то и дело прерывали. И хозяин с гостями перешли во двор.

Левашов заговорил о «подводных» течениях литературной московской жизни, пытался вызвать Шолохова на откровенность. Тот удивлялся (или делал вид, что удивляется) позиции того или иного литератора, но от каких-либо суждений уклонялся. По всему видно, он был в стороне от столичных литературных баталий. Возможно, опять-таки делал вид. На губах его все время играла лукавая улыбка.

Я спросил Шолохова, над чем он сейчас работает, и тот охотно ответил: пишет трилогию «Они сражались за Родину». И пояснил с присущим ему юмором:

— То, что уже опубликовано, это как бы туловище, а я сейчас занимаюсь портняжным делом, пришиваю к туловищу голову и ноги, пишу первую и третью книги. Пожалуй, на днях пошлю несколько глав в «Правду».

Уже в Москве я спросил правдиста и редактора шолоховских книг Лукина, получил ли он эти главы. «Обещанного три года ждут», — последовал скептический ответ. И верно: прошло довольно много времени после разговора с редактором, которым, между прочим, Шолохов был недоволен из-за приглаживания острых углов в последнем издании собрания сочинений (в следующем издании писатель восстановил купюры), пока наконец были опубликованы в «Правде» отрывки из первой книги «Они сражались за Родину».

Беседу Петр Чукарин застенографировал, отпечатал на машинке и передал москвичам. Надо полагать, любителям шолоховской прозы её содержание будет интересно.

«Роман я начал писать еще на фронте. Это было в 1943 году. Естественно, я начал его, подчиняясь обстановке. Годы были мрачные, серьезной литературы о войне было порядочно. Но мне очень хорошо сказал один пехотинец на передовой: „Что же Илья Эренбург всё пишет: „Убей немца!“? А я чем сейчас занимаюсь, как не этим? Я — солдат!“ А что читали тогда на передовой? Книга и тогда сопутствовала и командиру, и рядовому солдату. Жюля Верна читали. Чтобы уйти от этой мясорубки, от страшных размышлений о войне. Приключенческую, веселую литературу читали. На войне ведь довольно мало веселого…».

Я вспомнил фронт, солдат, себя: что мы тогда читали? Да ничего не читали, кроме «дивизионки», и то лишь в 45-м, когда воевать стало полегче. До чтения ли было под пулями и снарядами? Возможно, Жюля Верна Шолохов у кого-то и видел, скорее всего, у штабиста или тыловика.

«Поэтому, — продолжал писатель, — и у меня главы о сорок втором годе носили характер не только серьезный, но и развлекательный. Копытовский у меня там, Лопахин, весельчак такой… Роман я начал с середины, как уже говорил. Вот теперь пришиваю к туловищу голову, пишу главы о предвоенных годах. И оказалось, что это намного сложнее, чем писать о войне, потому что там всё привычно, записи сохранились, своих наблюдений — таких фронтовых — масса. Но трудность не только в предвоенных главах. Обилие фактического материала о войне заставляет вновь и вновь возвращаться к уже написанному, дополнять, обогащать его. Не хочется упустить что-то важное.

В Ростове я встретился с генерал-лейтенантом Лукиным. Он был командующим армией. Тяжело раненный во время боев, октябрьских боев под Москвой, попал в плен. У Лукина была перебита нога, и, когда его взяли в плен, уже немецкий врач ампутировал ему ногу. Вторая нога — тоже покалечена… В плену он держался мужественно. Немцы подсылали к нему Власова, изменника, Лукина он знал по Академии генерального штаба. Вот Власов и приехал в лагерь вербовать в свою „добровольческую“ армию. Лукин с негодованием отверг его предложение. Этот безногий, искалеченный человек мужественно переносил все тяготы плена. Мне захотелось под вымышленной фамилией ввести его в роман. Поэтому кое-какие планы претерпели изменения. Это задерживало выход уже почти готовой книги. Отдельно писать о трагической судьбе Лукина не имеет смысла. А в качестве составной части романа, мне думается, это будет интересным введением, иначе я на это не пошел бы. Это идет не по линии пустой занимательности, а по линии жестокой правды войны».

Увы, «составная часть» осталась за бортом, роман не был завершен.

Мы рассказали Шолохову о путешествии по верховьям Дона, об архитектуре Павловска. В тех местах он не бывал.

Разговор перешел на Вешенскую. Я заметил, что станица теряет казачий облик.

Шолохов развел руками: архитектура, конечно, не ахти какая, просто строят необходимое.

Еще собкором областной газеты я писал о садоводстве на песках. Послужила ли статья толчком, или вешенцы сами поняли, что живут не в пустыне Caxapа, теперь станица вся в зелени, появились даже виноградники, и у Шолохова во дворе вырос сад. Я рассказал, как в первый же день пребывания в станице ко мне в номер зашел возбужденный здешний старожил и напомнил о газетной статье, про которую я, по правде сказать, уже позабыл, и очень меня благодарил. Глаза Шолохова потеплели, было видно, что ему приятно это слышать.

Прощаясь, Левашов протянул Шолохову второй том «Тихого Дона», купленного в Казанской, для автографа. Писатель взял ручку, подумал и спросил:

— На конце вашей фамилии «ов» или «ёв»?

— «Ов», — сказал Левашов, и Шолохов ровным разборчивым почерком написал:

«…на память о Вешенской, — подумал и закончил, — да ещё на Тихом „Дону“». И расписался.

В Вешках мы пробыли еще несколько дней. Выступили в редакции местной газеты и опубликовали короткие рассказы. Не без ехидства один из сотрудников заметил, как на двух страницах текста, переданного в редакцию Шолоховым, «академиком с девятиклассным образованием» (подчеркнул он), обнаружил несколько грамматических ошибок. Я улыбнулся: такие ошибки или описки и у Толстого можно найти.

Немалая часть нашей жизни состоит из курьезов. В станице Каргинской казаки устроили нам пир горой, как выяснилось, по ошибке: всё это готовилось для ростовских писателей. Чуть позже они прибыли в верховья Дона большой делегацией.

— Кто их разберет, — оправдывались каргинцы в райкоме партии. — Нам позвонил Михаил Александрович: приедут писатели, встречайте, как дорогих гостей. А какие они, московские или ростовские, на лбу у них не написано!

Я был поражен длинным рядом накрытых столов персон на тридцать, когда меня и Левашова пригласили поужинать после выступления в школе. Оказывается, эти столы предназначались для ростовчан. Однако ни один стул не пустовал, охотников попировать среди казаков нашлось немало. Вот так, нежданно-негаданно, мы с Левашовым выступили в роли то ли Хлестакова, то ли Остапа Бендера, «лидирующего» в автопробеге.

Руководитель делегации поэт Ашот Гарнакерян полагал, что мы это делали нарочно, и посылал на головы незваных гостей проклятия, собирался послать гневное письмо в Союз писателей, но мы тут были ни при чем. Разве мы в Каргинской хоть словом заикнулись про ужин? Мы лишь посмеялись, а я в отместку горластому поэту припомнил эпиграмму, известную еще по Ростову:

На могиле Налбандяна*

Бродит тень Гарнакеряна.

И хотя он из армян,

Всё же он не Налбандян.

Вот так, историей в духе баек деда Щукаря, закончилось моё последнее пребывание в Вешенской.

Николай Корсунов

ШОЛОХОВ В 1965 ГОДУ

До конца дней своих не забуду этот 1965 год. За одно лето — несколько поездок к Шолоховым на Братановский, поездка в Вёшенскую, в донские хутора и станицы… А тут добавилось новое событие!

Где-то около полуночи четырнадцатого октября в моей квартире раздался длинный телефонный звонок. Он был из Москвы. Звонили с корреспондентского пункта шведской газеты. Корреспондент спрашивал, не подскажу ли я, где можно найти сейчас Михаила Александровича Шолохова, для него есть очень важное сообщение.

— Нобелевская премия? — Не знаю, почему, но именно эта мысль сразу же пришла мне в голову. Наверное, потому, что присуждения престижной международной премии крупнейшему прозаику века читатели ждали давно.

Корреспондент не хотел выдавать тайну и промычал что-то нечленораздельное. Ему очень хотелось найти Шолохова.

— Очень, очень важное сообщение, — повторял он, из чего я окончательно уверился: да, Нобелевская…

Объяснил ему, что Михаил Александрович сейчас работает, отдыхает, охотится в глухой степи, почти в трехстах километрах от Уральска. Живет там в палатке на берегу озера, связи с ним, конечно же, нет телефонной. Корреспондент громко подосадовал и попрощался.

Только на следующее утро через Фурмановский райком партии удалось сообщить Шолохову, что за донскую эпопею ему присуждается Нобелевская премия. Туда, к далекому озеру Жалтыркуль, где стояла большая палатка писателя, рванулись, кто на чем, корреспонденты областной и республиканской прессы. Возвратились они разочарованные: Михаил Александрович сказал, что он старый правдист и первое интервью по поводу премии даст «Правде».

За Михаилом Александровичем был послан небольшой трехместный самолет. Диспетчеры аэропорта говорят: в четырнадцать часов прибудет назад.

Точно в четырнадцать самолет вынырнул из-за реденьких солнечных облаков, коротко пробежался по полосе и остановился у края летного поля. С волнением ждем, когда выйдет новый нобелевский лауреат, первый коммунист, получивший эту международную премию. И он выходит — прежний, обычный, очень земной, дорогой наш Михаил Александрович. На нем теплая куртка, серые, грубого сукна, галифе, пыжиковая шапка, яловые сапоги с короткими голенищами. Работает телекамера, щелкают фотоаппараты. Сыплются поздравления. Михаил Александрович благодарит, отмахивается, отшучивается. Когда кто-то спрашивает, как охота, он, посмеиваясь, говорит:

— Охота ничего, баранов едим…

Через несколько минут оказываемся в кабинете первого секретаря обкома партии Ш. К. Коспанова, где были и другие руководители области. То ли от волнения, то ли еще отчего, но они забыли поздравить писателя с присуждением премии, потом спохватились, заизвинялись. Он ответил шуткой, мол, сочтемся славой.

— Дайте за это лист бумаги и карандаш… Нет-нет, жалобу не буду писать! И Москву, пожалуйста, закажите, если можно. — Назвал номер.

Пристроившись возле небольшого столика, Михаил Александрович пишет телеграмму в Стокгольм. Чуть склонив седую голову к левому плечу, неторопливо, без помарок кладет карандашные строки на бумагу. Дописав, своим глуховатым голосом читает ее нам и, шевельнув бровью, замечает:

— С опозданием присудили, лет этак на двадцать пять. Мое творчество признали, значит, это вообще они признали существование полнокровной советской литературы. Ведь присудила-то королевская, — он подчеркивает слово «королевская», — академия, присудила писателю-коммунисту, члену Центрального Комитета Коммунистической партии!

По ВЧ дают Москву. Михаил Александрович принимает поздравления от тогдашнего главного редактора «Правды» М. В. Зимянина, шутливо упрекает его за то, что «Правда», мол, не хочет печатать старого правдиста, не сообщает о присуждении премии. Зимянин «оправдывается»:

— Мы не знали, примете ли вы премию…

— Это же было условлено!

— Мы не знали… Если не возражаете, к вам прилетит Лукин. «Правде» очень нужно интервью нобелевского лауреата.

— Пусть Лукин… Пусть летит самолетом, который идет на Гурьев. Здесь его встретят…

Связь отличная, и каждое слово даже нам слышно.

Шолохов прощается с Зимяниным и кладет трубку. Вслух комментирует свои мысли:

— Лукин прилетит интервьюировать. Этот Лукин такой интеллигент, что я не знаю, что буду с ним делать. В палатке его не поместишь ведь… Горький назвал Юрия Лукина одним из самых высококвалифицированных редакторов Союза. Он, между прочим, был и одним из первых моих редакторов… Давайте созвонимся и с ним. — Тут же дают Москву, Михаил Александрович говорит в трубку: — Дорогой Шатунов (или Шатуновский, точно не знаю. — Н. К.), ты пригласи, пожалуйста, Юрия Борисовича Лукина… Нет? Дежурил?.. Завтра вылетит? Ну, хорошо… Запиши текст телеграммы в Стокгольм… Да не нужна стенографистка! Небольшая телеграмма, запиши сам, так вернее будет. — И он диктует, некоторые слова повторяет по буквам: — Так же… Тимофей, Анна, Константин… Так же…

Только закончил диктовать, как дали другой номер. Но трубку взял, чувствовалось, помощник вызываемого; сказал, что начальник занят. Шолохов рассердился:

— Ну может же он уделить время, мне две минуты нужно!

Наконец соединили. Демичев поздравил Михаила Александровича и сказал, что к нему, в Приуралье, рвутся иностранные корреспонденты.

— Пусть едут! — весело восклицает Шолохов. — В здешних степях все равно не найдут! — Попрощавшись, положив трубку, говорит: — Всё собираюсь ему как-нибудь сказать, что к Сталину и Хрущеву легче было попасть, чем к нему. К Брежневу легче… Несколько раз приходил — и не дождался, пока освободится. Однажды завел разговор по телефону, ну не меньше часа… Так я и ушел…

Поскольку Михаил Александрович сегодня же собирается назад ехать, причем не самолетом, а на автомашине, хозяин кабинета предлагает чаю попить. Перешли в другую комнату. Все мы были по-прежнему взволнованы, в приподнятом настроении, а Шолохов, казалось, оставался таким же, каким мы привыкли видеть его всегда: спокойным, веселым, остроумным. Он словно совсем забыл о событии, которое вызвало искреннюю и горячую радость у всех друзей советской литературы.

— Приезжали ко мне из-под Новочеркасска два научных сотрудника, братья, говорят, вывели новый сорт винограда, хороший, мягкий, думаем, мол, вино из него назвать «Аксиньей». Спрашивают, как я к такой мысли отношусь. Нет, отвечаю, не надо, ребята! А то что ж получится: выпьет человек этого вина и скажет: хороша «Аксинья», попробую-ка еще разок…

— Немецкая делегация, что недавно приезжала, — говорю я, — побывала в том совхозе, возвратилась в Ростов с десятилитровой бутылью вина. Может быть, того самого… За ужином Ганс Кох требовал от нас с Закруткиным: «Пей до дна!» Чтобы «уйти от ответственности», не осушать двухлитровый кувшин, Виталий Александрович завел речь о том, почему он с самой войны не снимает военной формы. До тех пор, мол, не сниму, пока на земле не прекратятся войны…

— Максималист, — смеется Шолохов. — Долго ему придется ждать, боюсь, не дождется… А вообще он занятен в компании, скучать не даст…

Разговор заходит о делах в области, об охоте, рыбалке. Михаил Александрович вспоминает, как один наш чабан советовал ему охотиться на гусей с верблюда, гуси, мол, животное близко подпускают. Так, мол, охота будет намного добычливее, чем долгими часами сидеть под копной или в мокром окопчике ждать, когда на тебя налетит дичь.

— Пришлось объяснить ему, — говорит Михаил Александрович, — что это была бы не охота, а промысел. — И тут же поворачивается к секретарю обкома партии: — Дорогой мой Коспанов, я убедительно прошу тебя обратить внимание на ваши Камыш-Самарские озера. Я вот побывал на них и прямо скажу: браконьеры губят их былую охотничью славу. И с воздуха, и с земли, и с воды бьют, уничтожают дичь. Откуда и на чем только нет там охотников! Местные жители мне рассказывали, что в прошлом году два отпускника из Москвы, со знаменитого завода имени Лихачева, ежедневно отправляли посылки с дикими засоленными гусями. Шестьдесят штук отправили! Вдвоем! А нынче они расскажут друзьям по цеху, по дому, соблазнят на легкую добычу еще кого-то… Да тут они тысячами будут уничтожать! Есть там ваш рыбопункт, по-моему, одними алкашами укомплектован. За бутылку дают приезжим лодку, те ставят на нее сильный мотор, аккумулятор с фарой — и колотят ночью гусей. С вертолетов бьют сайгу, она у вас за границу ушла… Поставьте там егерей человек семь, доплачивайте по двадцатке тамошним чабанам, тому же Гапару Рамазанову, у которого девять детей. Да они с милой душой будут оберегать народное богатство! А еще лучше — ходатайствуйте перед правительством республики об открытии на этих озерах заповедника. Или хотя бы заказник сделайте! Нельзя же так варварски уничтожать дичь!.. У финнов в озерах, где вода не замерзает из-за сточных вод, утки зимуют, их подкармливают, как ручных. Да и в Швеции… Неужели не научимся по-людски к природе относиться?!

Забегая вперед, замечу, что руководство Уральской области по-деловому учло критику писателя: озеро Жалтыркуль и некоторые другие крупные водоемы были превращены в заказники, строгие порядки стали наводиться в приписных охотугодьях, набеглым любителям легкой наживы ставился надежный заслон… Все это рухнуло с началом суверенизации!..

Вернемся, однако, к тем дням. Это были дни, когда взять интервью у лауреата Нобелевской премии стремились десятки корреспондентов, не только наших, но и зарубежных. Но Шолохов пока воздерживался от встреч и разговоров с ними.

— Первоисточником будет «Правда», — опять повторил Михаил Александрович. — Эти ребята никак не поймут того. Иначе начнут всяк на свой лад комментировать…

Рассказываю о курьезной жалобе одного из республиканских корреспондентов: у него, мол, пропали восемнадцать рублей, потраченные на поездку к Михаилу Александровичу на Жалтыркуль.

— Почему — пропали?

— А раз он не взял для редакции материал, то командировка ему не будет оплачена.

За столом дружный смех, а Михаил Александрович страшно рассержен:

— Ты скажи ему, что я отдам ему эти восемнадцать рублей, только пускай не осаждает меня!

Выходим наконец на улицу: Михаилу Александровичу пора возвращаться на далекое озеро Жалтыркуль, куда он недавно перебрался с Братановского яра. Журналистская местная братия и тут начеку, вновь жужжит телекамера, щелкают фотоаппараты. Михаил Александрович ныряет в машину, поверх приспущенного стекла спрашивает у меня:

— Так ты встретишь Лукина? Вместе и приезжайте на Жалтыркуль. Только скажи Зое, пусть она даст для него подушку. Больно уж он интеллигентный, хлипкий, просто боюсь за него. Вот увидишь, у него вместо зубов — пенечки, жевать нечем, а к зубному врачу не идет — страшно ему…

Михаил Александрович машет прощально рукой всем, и машина трогается. Самолетом уже нельзя — поздно. Но и на «Волге» в тот вечер не доехал он до места: где-то на третьей сотне километров прихватил ливень, напористый, полный, совсем не осенний. Путники заночевали на одной из ферм, встретившихся по дороге.

Как и договаривались, на другой день я выехал к самолету, который шел рейсом Москва — Уральск — Гурьев. На нем должен был прилететь Ю. Б. Лукин. Самолет прилетел, а Лукина не было. В чем дело? Выяснилось все поздней ночью, когда в Уральск позвонили из Гурьевского обкома партии. Оказывается, в редакции «Правды» недопоняли Шолохова. Он сказал, что надо лететь в Уральск самолетом, который идет на Гурьев. Ну и взяли Лукину билет до Гурьева. Покурив в Уральске возле самолета, он проследовал далее. Если бы я знал его в лицо, то сразу бы понял, что это стоит и курит Лукин, человек выше среднего роста, с тонким интеллигентным лицом, седой.

Именно он и вышел на следующее утро из самолета, летевшего теперь из Гурьева в Москву. Мы познакомились, посмеялись над превратностями полета. Наскоро позавтракали и выехали из Уральска. Вначале дождило, и это настораживало меня как водителя: впереди глинистые и солончаковые проселочные дороги — не застрять бы где-нибудь. Но потом распогодилось, засияло солнце, и на душе полегчало.

Первые сто двадцать пять километров шли вдоль поймы Урала по грейдеру на поселок Чапаев (ныне — город Чапаев). Слева, над поймой, бушевал листопад. Дрожали на ветру полунагие осины и тополя, желтый лист летел с верб и осокорей. И лишь кряжистые вязы еще удерживали свой темно-багряный, почти бордовый наряд. На телефонных проводах, как на качелях, раскачивались и неумолчно свиристели серые, вылинявшие перед отлетом на юг скворцы. С грейдера при приближении машины вздымались грачи, косо держа крыло на ветер. Справа, на пожухших степных травах, взблескивала паутина, оставшаяся от бабьего лета. А в небе, голубом и высоком, дымчатыми плетями проплывали станицы журавлей, гусей, казарок. Туда же, куда и мы ехали, к югу…

Юрий Борисович много курит, внимательно слушает. Я рассказываю ему о нашем крае, богатом историческими событиями. Вот старинное село Большой Чаган. Здесь Емельян Пугачев, начавший свой поход на Уральск, впервые встретился с представителями казахского народа, призвал их становиться под его знамена… После гибели В. И. Чапаева полки 25-й дивизии, как известно, несколько отошли к Уральску, а решительное, переломное, кровопролитнейшее сражение белоказакам дали у села Янайкина. Д. Фурманов писал в «Чапаеве»: «Таких боев немного запомнят даже старые боевые командиры Чапаевской дивизии… В этом — янайском — бою немало погибло красных бойцов, но еще больше осталось на поле казаков. И так было, что лежали они рядами, — здесь скошена была вся цепь неумолимым пулеметным огнем… Другого боя, подобного янайскому, не было…».

Вдали проплыло слева село Коловертное, маяча колоколенкой заброшенной церковки. Приуральцам оно памятно тем, что в нем бывали, отдыхая, рыбача, Алексей Толстой, Лидия Сейфуллина, Валериан Правдухин; остались великолепные описания ими здешнего пребывания. Несколько недель пробыл в Коловертном и Аркадий Гайдар. Годы провел тут всемирно известный генетик Николай Петрович Дубинин.

Следующее — село Бударино. Близ него Емельян Пугачев издал и зачитал свой первый «анператорский» указ, призывавший уральских казаков, казахов, башкир бороться против императрицы Екатерины II. Отсюда он начал свою самую мощную в истории России крестьянскую войну против самодержавия.

В общем, рассказывать было что. С час, наверное, мы пробыли в поселке Чапаеве, бывшем Лбищенске. Осматривали музей Василия Ивановича Чапаева, в помещении которого находился когда-то штаб 25-й дивизии, ходили к месту гибели легендарного начдива. Сфотографировались на память. С большим вниманием прислушивался Юрий Борисович к говору местных жителей — уральских казаков.

Садясь в машину, закуривает и размышляюще, неторопливо говорит:

— Похоже, что у здешних казаков много общего с донцами: в укладе жизни, традициях, в причинах, побудивших уральцев пойти за контрреволюцией. Что-то общее даже в говоре, в диалекте. У тех и у других, например, отсутствует в произношении средний род… Как та женщина сказала: «Возьми полотенец, мыло! Он, мыло, в мыльнице лежит. Рыло-т вон как пропылился!..» Незнакомо, скажем, для москвича и — чудесно, расчудесно…

К этой теме он возвращался всю последующую дорогу, удивился местному названию перекати-поле — катун, которые то и дело, словно сайгаки, проскакивали перед машиной, гонимые ветром:

— Как точно и кратко: катун!..

Теперь дорога скверная, и к озеру Жалтыркуль мы приехали часа в четыре дня. Сначала увидели большую брезентовую палатку, растянутую на открытом месте, а потом и заросшее камышом громадное озеро, спрятанное в пологой низине. По сторонам — неоглядная солончаковая степь с редкими кустиками полыни да суслиными и тушканчиковыми бугорушками, а прямо — оно с солнечными оконцами плесов, на которых рыбацкими поплавками покачивались кряквы, шилохвости, нырки, поганки, вдали сверкала снежным одеянием пятерка лебедей. Там же виднелась гусиная стая.

Чуть в стороне от большой палатки была туго, до звона, натянута одноместная, в ней, как оказалось, жил Антон Югов. По ночам в ней стоял лютый холод, но хозяин ее не хотел переходить в общую, где топилась железная печурка, говорил, что ему нравится спать на свежем (на свежайшем!) воздухе. По утрам в спортивном костюме делал зарядку. Близ его палатки дымила трубой полуразваленная, брошенная чабанами хибарка (летовка, как их тут называют) из камышитовых плит, в ней — ни окон, ни дверей. Это — «кухня».

Из нее-то и появилась пышнотелая маленькая Раиса Александровна, по здешнему шутливому величанию — шеф-повар. На стану она была одна. Сожалеет, что чуть-чуть раньше не приехали: Шолоховы и все остальные только что уехали на вечернюю зорю, а возвратятся теперь лишь в поздние сумерки. Искать их по степям — дохлое дело.

В палатке тесно от брезентовых раскладушек. В центре стоит чугунка, в которой нерешительно потрескивают дрова. Раиса Александровна говорит, что спать в палатке сейчас ничуть не теплее, чем на улице, а печку надо круглые сутки докрасна калить, чтобы получить от нее сносное тепло. Однако Шолоховы, по ее словам, не гневаются, они ведь охотники со стажем, закаленные. Тут же узнаю, что английская керосиновая печка, которую Михаил Александрович привез с собой в Приуралье и на которую возлагал большие надежды, не оправдала себя. «Керосину жрет много, — сказал нам он потом, — а тепла — на грош…».

Раиса Александровна угощает нас борщом, жареной картошкой, чаем. Когда мы допиваем чай, она входит в палатку и как бы между прочим говорит:

— Там гуси прилетели на вас посмотреть. Сидят, дожидаются, когда вы дочаевничаете и выйдете…

Пригибаясь в дверях, быстро выходим наружу. Действительно, шагах в ста двадцати на суслином бугорке стоят девять серо-белых красавцев. Спокойно чистятся, спокойно поглядывают на нас. Выдергиваю из кабины свою старую тулку, купленную в комиссионном…

— Отсюда не достанете, Николай Федорович, — улыбаясь говорит Лукин. — И подкрасться нельзя — ни кустика, ни бугорка… Вот если с подъезда, на машине…

Я протягиваю ему ружье:

— С вас магарыч за первый трофей!

— Не беру в руки ружья, не могу…

— Тогда садитесь за руль…

— Водить машину тоже не могу…

Так и не состоялась у нас с ним охота. Позже он рассказал, почему не притрагивается к ружью. Много лет назад он охотился с Михаилом Александровичем в окрестностях Вёшенской, и ему удалось подстрелить вальдшнепа. Взял его в руки Михаил Александрович и шутливо воскликнул:

— Да у него же твои глаза, Юрий Борисыч!

— Я посмотрел на птицу, — говорил Лукин, — а у нее еще не остывший глаз такой грустный, такой печальный — не по себе мне стало. С тех пор не могу охотиться…

Удивительно звучит, правда? Особенно если знаешь, что рассказчик ушел на войну с московским народным ополчением, повидал и не таких смертей…

Было уже совсем темно, когда вдали показались огни автомашины. Охотники возвращались с неближнего жнивья (бывает, за двадцать-тридцать километров уезжают), где по утренним и вечерним зорям жирует перелетная дичь. «Газик»-вездеход остановился, и из кабины легко выпрыгнул Михаил Александрович. Был он в меховой куртке, стеганых брюках защитного цвета и знакомой пыжиковой шапке, видавшей виды. За плечом — двустволка. Увидел Лукина, обрадовался. Старые друзья обнялись. Лукин поздравляет писателя.

— Спасибо, спасибо… Ну, как добрался, дорогой мой Юр-Бор?! — так дружески-шутливо называет Шолохов Юрия Борисовича.

— Да ничего, — отвечает Лукин. — Правда, было заблудился, в Гурьев пролетел… Вас не так просто найти в здешних просторах. А как охота?

Мария Петровна достает из машины большую серокрылую птицу.

— Вот сегодняшний трофей Михаила Александровича! Первая казарка в этом сезоне. — Одета Мария Петровна тоже в куртку и стеганые брюки, на ногах яловые сапоги. — Наиболее удачлив у нас Саша, сын старший. Он уже и кабана добыл. Он у нас ох и проворный!

— Не перехвали, мама, — скромно отзывается Александр, в сторонке разговаривающий о чем-то с Юговым и зятем Шолоховых Александром Максимовичем, мужем старшей дочери Светланы.

— Милости прошу в наши хоромы! — с галантной шутливостью приглашает Михаил Александрович в палатку.

За стенами палатки гуляет холодный ветер, качает ее, а внутри гудит труба, жарко пышет раскрасневшаяся, довольная печурка, вокруг раскладного стола идут веселые воспоминания, рассказываются забавные истории, то есть как всегда у Шолоховых. И я снова и снова удивляюсь шолоховскому мастерству устного рассказчика, неистощимости его остроумия. Неудивительно, что в шолоховских книгах живут сотни самых разнообразных героев, но нет среди них серых и скучных. Вспоминая о пребывании в ГДР, он говорит:

— Когда там гостил Анастас Иванович Микоян, то немецкие товарищи подарили ему маленькую лошадку пони. «Что же я с ней буду делать?» — спросил Анастас Иванович. Тогда находчивый немецкий комсомолец шутит: «Товарищ Микоян, вы — Председатель Президиума Верховного Совета… Как же вы управляете огромной страной, если не знаете, что делать с маленьким пони?!» Такому «удивлению» больше всех, конечно, смеялся Анастас Иванович. Пони живет сейчас в Московском зоопарке… Казахские писатели подарили к моему шестидесятилетию белого верблюжонка, он где-то здесь, в степях, пасется. Что же мне с ним делать, если братья-писатели настоят взять?..

О Нобелевской премии, об интервью для газеты — ни слова за весь вечер. Главный разговор, ради которого прилетел корреспондент «Правды», оставлен на завтра.

Обычно Михаил Александрович ложится отдыхать рано, зато и встает всегда прежде всех, но когда у него желанные гости, он допускает исключения. Так было и сегодня. Однако он делает оговорку: подъем — как всегда. А это — когда рассветная зорька блекло, нерешительно забрезжит на степном, будто циркулем отчерченном горизонте.

В палатке тесно, и я предлагаю Юрию Борисовичу ложиться со мной в машине. Представляю, каково было настроиться на этот ночлег в осенней степи с пронизывающим ледяным ветром москвичу, может быть, впервые попавшему в такую обстановку. Утешаю его и себя тем, что обещаю среди ночи прогревать двигатель и включать отопление. Шолоховы мой вариант одобряют. Мария Петровна дает нам ватное одеяло, мягкий теплый плед и большущий овчинный тулуп.

Перед сном выходим послушать тишину огромной ночной степи. Но эта тишина обманчива. Вот резко прошелся по камышам ветер и примолк где-то у кромки берега. По звездам над нашими головами пробежала легкая тень, и с высоты упали голоса пролетающей стаи казарок, слышатся упругие взмахи сильных крыл. Где-то с плеса их гортанно окликнули другие птицы, казарки отозвались и вскоре шумно упали на воду, загоготали, заговорили одновременно, перебивая друг дружку, и стихли. С какой-то надсадной очумелостью закрякала кряква, ей-богу, вульгарный, заполошный у нее голос, особенно в ночной тиши. Потом невдалеке потявкал обиженный чем-то корсак. Вновь оживает, вздыхает по ненайденному или несбыточному ветер-отшельник и треплет у наших ног низкорослую полынь, от которой чуть внятно исходит запах минувшего горячего лета. Из железной трубы над палаткой вырываются и, кажется, смешиваются со звездами искры. Вкусно попахивает древесным дымком, его перебивает сигаретный дым.

Шолохов и Лукин молча курят. При затяжках огонек сигарет освещает на мгновение их задумчивые, сосредоточенные лица. О чем думают эти два человека, почти ровесники, стоявшие еще при Горьком у начала советской литературы? Юрий Борисович, возможно, просто слушает, созерцает эту диковинную для него ночь в полупустыне, у таинственного в светлой темноте озера. А какие мысли полонят Михаила Александровича? Ему-то ничто здесь не в диковинку. Почти ежегодно, а то и по два раза в год приезжает он в полюбившийся ему уголок Приуралья. Писатель знает здесь едва ли не каждую стежку, каждую зимовку, летовку, он дорогой кунак у местных животноводов. Возможно, обдумывает новые страницы своих произведений? Ведь известно же, что некоторые главы второй книги «Поднятая целина» и романа «Они сражались за родину» написаны в нашем степном краю. И потому невольно чувствуешь себя как бы чуточку причастным к великому труду писателя, который свершается рядом с тобой в брезентовой палатке или в рыбацком домике на крутом берегу нашего быстротечного, многими песнями воспетого Яика, указом Екатерины II переименованного в реку Урал.

Оказалось, напрасно я беспокоился о приезжем москвиче и среди ночи дважды прогревал машину: Юрий Борисович, укрывшись тулупом, спал, выражаясь штампом, как убитый. А утром, после крепкого кофе, зашел разговор о том, что интересовало корреспондента «Правды». Когда Юрий Борисович спросил у Шолохова, как он относится к присуждению ему Нобелевской премии, Михаил Александрович не спеша затянулся сигаретным дымом, отряхнул пепел возле печки.

— Разумеется, я доволен присуждением мне Нобелевской премии, — сказал он. — Но прошу понять меня правильно: это — не самодовольство индивидуума, профессионала-писателя, получившего высокую международную оценку своего труда. Тут преобладает чувство радости оттого, что я — хоть в какой-то мере — способствую прославлению своей Родины и партии, в рядах которой нахожусь больше половины своей жизни, и, конечно, родной советской литературы. Это важнее и дороже личных ощущений, и это, по-моему, вполне понятно.

Михаил Александрович высказывает удовлетворение и по поводу того, что жанр романа как бы получил теперь свое новое утверждение, ибо некоторыми литераторами он ставился под сомнение. Добротно написанная книга, говорит он, живет долго, а все живущее нельзя отвергать сплеча, без достаточных к тому оснований.

Делится Михаил Александрович своими творческими планами и радостями. Он говорит, что в приуральских степях, на раскладном стуле, у раскладного стола возле потрескивающей «буржуйки» ему неплохо работается, страница за страницей продвигается к концу первая книга романа «Они сражались за родину».

Видя, что Лукин записывает все, Шолохов подчеркивает:

— В названии романа слово «родина» — не с прописной…

И некоторое время молчит, как бы желая увериться, понята ли его мысль. Каждый, мол, воевал и умирал за свою родину — родная хата, родные сад, тихая речка, любимая женщина, дети… Из этих, казалось бы, малых величин, понятий и складывается великое и однозначное — Родина. В интервью, которое будет напечатано «Правдой» завтра, так и стоит: «Они сражались за родину». Удивительно, что все издатели-переиздатели проигнорировали это уточнение, эту волю писателя, оказавшись как бы «святее самого папы римского», придавая названию лозунговое звучание, что всегда претило такому большому, чуткому к слову художнику, каким был Шолохов.

Сейчас, вспоминая день, когда пришло известие о присуждении Нобелевской премии, Михаил Александрович говорит, что был он для него удачным во всех отношениях. В ранние утренние часы хорошо работалось над романом, над главой, в которой рассказывается о приезде генерала Стрельцова к брату Николаю на Дон (впоследствии она появилась в «Правде»). Глава эта, по словам Михаила Александровича, «чертовски трудно давалась». После полудня узнал о присуждении премии, а вечером очень удачно поохотился.

Несколько отвлекаясь от темы беседы, Юрий Борисович задает вопрос, который, чувствую, его давно волнует как критика, литературоведа, просто как человека, бесконечно влюбленного в шолоховскую прозу.

— Михаил Александрович, — Лукин поправляет очки и кладет ладонь на открытую страницу блокнота, — вот некоторые критики, в частности ленинградец Бритиков, да и некоторые писатели (потом Юрий Борисович назвал мне фамилию одного весьма известного писателя. — Н. К.) всю вину в трагедии Григория Мелехова возлагают на тогдашние события, на неправильные действия местных властей. И получается, что сам Григорий в собственной трагедии не виноват. По-моему, это ошибочно.

— Конечно, так прямолинейно толковать нельзя! Все было гораздо сложнее. Личная вина Григория есть в этой трагедии, и даже большая доля вины лежит на нем самом. Хотя, конечно, левачество Мишки (Кошевого. — Н. К.) способствовало тому…

— Вот это мне и хотелось уточнить, — с удовлетворением говорит Лукин. — Если вы не против, продолжим наше интервью для «Правды». Как отразился сам факт присуждения Нобелевской премии на укладе вашей жизни, жизни ваших близких?

Михаил Александрович вынимает костяной мундштук с сигаретой изо рта, хитровато косится на Марию Петровну: она, не обращая на нас внимания, стремительно раскатывает на столе тесто, делая тончайшую лепешку, подсушивает ее, сворачивает в несколько раз и начинает ловко, быстро крошить ножом лапшу.

— Уклад — прежний, по-моему! — улыбается писатель. — Вот Мария Петровна собирается угостить нас в обед домашней лапшой с птичьими потрохами… А если серьезно: ты ведь знаешь давно, что меня трудно выбить из седла. Работаю, отдыхаю, пью великолепный казахский кумыс, изредка, когда промерзну на охоте, разрешаю себе стопку казахской арака… Здесь, в этой безлюдной с виду степи, как и всюду на моей Родине, кипит жизнь: допахиваются последние гектары зяби, идущие сверх плана, животноводы готовятся к зимовке скота. Зимовка будет трудной, не стесняйтесь об этом писать. И не только из-за засушливого лета, из-за кормовой базы. Представьте, легко ли одному чабану ухаживать в непогоду за отарой в семьсот овец! Здесь у нас, в стране, еще не все продумано, не все решено…

Вон когда еще говорилось Шолоховым о неблагополучии в сельском хозяйстве, вон еще когда болела его душа, если видел бесхозяйственность, равнодушие, показуху, лозунговые рапорты! Впрочем, резким, бескомпромиссным в оценке безобразий, чиновничьего головотяпства он был и в тридцатые, и в сороковые, и в пятидесятые, и в семидесятые годы… Настоящий художник никогда не бывает конъюнктурщиком в делах общественных, государственных, примеров тому из мировой литературы — масса.

За стенами палатки слышится шум подъехавшей легковой автомашины. Выглядываем в оконца. Из светло-серой «Волги» выходят люди. В одном из них узнаю местного журналиста Юрия Губанова, а в другом… Да это же Павел Кузнецов, поэт, лучший переводчик Джамбула! Я слышал, что он на днях приехал по командировке «Правды» писать очерк о нашей Урало-Кушумской оросительной системе, и этот очерк потом появился в газете. Бедная Урало-Кушумская, сколько и кто только не писал о ней, а по-настоящему система не давала отдачи и после пятидесяти лет своего существования! Бездумно, волюнтаристски вкладывались народные миллионы рублей, журналисты били тревогу, а воз… Страшно представить, что произошло с Урало-Кушумской ныне, на пороге XXI века, когда туда вернулись едва ли не первобытные времена…

Выходим наружу. Приветствия, поздравления. Гости говорят, что «попутно» заехали проведать — «всего лишь» 100–150 километров крюк. Я щелкаю фотоаппаратом, снимая всю группу на фоне палатки. Потом этот снимок Юрий Борисович поместил в своей книге, посвященной творчеству М. А. Шолохова.

Минут через десять Михаил Александрович просит у гостей прощения: «Нас ждет работа…».

Прощаемся, и «Волга» уезжает. Михаил Александрович и Юрий Борисович возвращаются в палатку, у них действительно не все еще обговорено, кроме того, Лукину здесь же надо написать статью, которая завтра появится в «Правде», статья должна быть завизирована Шолоховым.

А мы втроем — Александр Шолохов, зять Александр Максимович и я — отправляемся на озеро попытать охотничьей удачи. Повезло только Шолохову-младшему: он снял матерого крякового селезня. Возвращаемся через час-полтора, Мария Петровна говорит, что лапша готова, пора садиться к столу.

Быстро летит время. Прочитана и завизирована статья. И тут Михаил Александрович, взяв бумагу и авторучку, вдруг создает смешную мини-новеллу, героем которой является Юр-Бор, причем блистательно выдержаны стиль, динамика Хемингуэя. Подарил ее Лукину:

— На память о пребывании здесь!

Я переписал юмореску для себя и попросил Михаила Александровича завизировать ее. Он подписался: «Хеменуэй»… Потом тоже попросил:

— Перепиши и для меня…

Настала минута отъезда, надо поторапливаться: осенние дни коротки, а дорога предстоит длинная, сложная. Лукину надо успеть передать по телефону статью.

Выкатываю из багажника арбузы, достаю хлеб, еще какие-то продукты. Говорю, что, как заметил, хлеба у здешних охотников недохват, так вот — «от лисички»… А арбузы — гостинец уральской земли, они здесь всегда хороши, особенно на супесях: еще и ножа не поднесешь, а уж он лопается, обнажая медовую алость. Арбузы принимаются с удовольствием, а от хлеба и прочего Михаил Александрович категорически отказывается: «В долгой дороге всякое, знаешь, может случиться!» И окликает «шеф-повара»:

— Раиса Александровна, положи-ка ребятам гостинца, кабанятинки свежей!..

Отказываться, знаем, бесполезно.

Было около шести вечера, когда мы уезжали с Жалтыркуля. Вскоре приземистая широкая палатка и стоящие у входа ее люди скрылись за серебристым от солончаковой наледи взгорком.

Петр Лапченко

ВОСПОМИНАНИЯ О ШОЛОХОВЕ

Я не писатель и впервые рассказываю о той жизни в станице Вешенской в период 1928–1941 годов прошлого века, в которой жил и творил писатель Шолохов. (В воспоминаниях фигурирует много людей, фамилии их приводятся, но, к сожалению, имена и отчества многих я забыл…)

Станица Вешенская являлась райцентром Вешенского района, который входил в состав Донецкого округа (центр Миллерово). Округ входил в состав Северо-Кавказского края с центром в Ростове-на-Дону.

Станица расположена на левом берегу Дона и условно делится на нижнюю и верхнюю части. В нижней части большинство составляет казачье население. Там же находилась Троицкая церковь. Верхняя часть станицы включает в себя центр, где расположены все учреждения, две школы (начальная — четырехлетка и школа-девятилетка). В центре каменный собор — Архангельская церковь. Значительная часть населения — иногородние, в числе которых много служащих, ремесленников, станичная интеллигенция того времени.

После голода 1921–1922 годов жизнь при нэпе стремительно набирала темпы — чувствовалось резкое улучшение. В хуторах и станицах строилось много жилья. По воскресеньям станичный базар ломился от изобилия сельхозпродукции, которая была баснословно дешева. В этот период в станице разворачивалась общественная жизнь. Активно работали пионерские и комсомольские организации. В числе первых организаторов были братья Ореховичи, Никоновы, братья Кружилины. Из пионеров того времени впоследствии вышло немало людей, которые внесли достойный вклад в развитие страны. Павел Орехович — известный ученый в области экономики, его брат — академик, известный ученый в области медицины, руководитель одного из институтов АМН СССР. Кружилин Георгий Никитич — ученый-энергетик, член-корреспондент АН СССР.

Вешенские школы в те годы давали хорошие знания, и многие выпускники поступали в вузы Ростова-на-Дону, Новочеркасска, Москвы. Учителя были настоящими профессионалами. Мне хочется вспомнить их добрым словом, а некоторых и назвать — в частности Мрыхина Тимофея Тимофеевича, который еще до работы в Вешенской был учителем М. А. Шолохова в школе станицы Каргиновской; Солдатову Надежду Андреевну — заслуженного учителя СССР; физика Обухова Андрея Абрамовича; математика Самецкого Рафаила Николаевича; братьев Лосевых и еще ряд других.

М. А. Шолохов приехал на постоянное местожительство в Вешенскую в 1926 году. Купил обыкновенный двухэтажный дом с небольшим подворьем в нижней части станицы. А позже — в 1927–1928 годах — в станичную библиотеку поступили первые его рассказы: «Коловерть», «Родинка» и другие. Я учился в школе, и мы, ученики, с большим интересом читали эти рассказы. И даже с некоторой гордостью: вешенская земля дала такого писателя!

В первые два года писатель не часто появлялся в общественных местах. Выезжал иногда на охоту на белом коне — то верхом, то в тарантасе. В эти годы он напряженно работал над романом «Тихий Дон».

Тогда в районе была сравнительно тихая, спокойная жизнь. Но в конце 1928 года начались первые репрессии (пока немногочисленные); они ограничивались ссылкой на 2–3 года в соседние области (Сталинградскую, Воронежскую). С окончанием нэпа репрессии начали получать больший размах.

В тот период я жил в Вешенском детдоме, где заведующим был замечательный человек — Бондаренко Александр Матвеевич, большой любитель рыбной ловли, к которой он приобщал и нас. Кроме этого он прививал нам, детдомовцам, любовь к литературе. Заметив мой интерес к политическим событиям, он стал давать для чтения газеты не только пионерские, но и для юношей, взрослых, а также журналы того времени. В 1928–1930 годах вышли в свет 1-я и 2-я части романа «Тихий Дон». Уважение к писателю у простых, обыкновенных людей после прочтения этих книг неизмеримо возросло. Так ярко, сочно описать нашу придонскую природу, нашу жизнь мог только человек, знающий и любящий свой край.

Но в то же время появились люди, которые поставили себе цель опорочить дискредитировать писателя. Парадоксально, но наступление велось и со стороны элитной части белой эмиграции, которая окопалась в Париже, и со стороны некоторых деятелей РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей). Первые утверждали, что роман написан по материалам некоего Крюкова, а вторые — что роман «Тихий Дон» реакционное произведение, созданное белогвардейцем.

Разумеется, мы в Вешенской вначале ничего не знали. И впервые столкнулись с этим, когда в конце 1929 года прочитали в газете «Больше-вистская смена» (орган крайкома комсомола, издавалась в Ростове-на-Дону) статью под претенциозным названием «Неопубликованные главы „Тихого Дона“».

В первой части статьи утверждалось, что в Вешенском районе живет много белогвардейцев и даже есть генерал, который якобы в 1919 году собирался идти на Москву. Далее расписывалось, как засорена комсо-мольская организация района, назывался ряд фамилий «детей белогвардейцев» и даже упоминалось о том, что секретарь райкома комсомола Шевченко Андрей крутит любовь с дочерью Ермакова Харлампия, известного рубаки красноармейцев (Ермаков известен как прототип Григория Мелехова в романе «Тихий Дон»).

Но главные нападки на писателя содержались во второй половине статьи. Автор писал, что М. А. Шолохов является защитником всех обиженных советской властью, намекает на его симпатии к проживающим в районе белоказакам. В статье, однако, не указывалось, что в это время в районе жило немало людей, служивших в Красной Армии. Немало местных жителей воевали в Первой Конной армии, например Кухтин Александр, Губанов Арсений, отец известного революционера на Дону Кривошлыкова. Такие люди, как Варакин Степан, Огнев, Бреднюк, Николаенко, Глущенко, пришли на Верхний Дон тоже из Красной Армии, женились на местных казачках и остались на постоянное жительство. Эти люди с большим уважением относились к М. А. Шолохову.

Почти в это же время некоторые деятели из РАППа в журнале «На подъеме» (издавался в Ростове-на-Дону) затеяли дискуссию на тему: является ли роман «Тихий Дон» реакционным произведением. Выхватывая из текста отдельные фрагменты, они утверждали, что роман реакционный. Вот, например, такой фрагмент: «Бунчук — казак-большевик, будучи комендантом Ревтрибунала, говорит своей подруге Анне Погудко, что он не может больше быть комендантом и расстреливать трудовых казаков, ссылаясь на прошедший расстрел казаков Гниловской станицы». Из этого делается вывод, что даже большевик Бунчук тяготеет к националистской казачьей идее больше, чем к идеологии пролетариата.

В тексте романа есть такое выражение: «Свое, всосанное с материнским молоком, взяло вверх над большой человеческой правдой». Здесь идет речь о перемене политических взглядов Григория в ходе гражданской войны. И опять те же обвинения автора романа в симпатиях к белым.

Несмотря на все эти выпады, Михаил Александрович активно участвует в общественной жизни района — идет сплошная коллективизация. В этот период (1930 год) он вступает в ряды ВКП(б).

Будучи комсомольцем, я присутствовал на собрании станичной партийной организации (тогда они были открытыми). На заданный Шолохову вопрос, почему вступает в партию, он ответил, что твердо решил стать на сторону трудового народа. Принят он был единогласно.

В этот период он часто выезжает в хутора района. В конце 1930 года он впервые побывал в Германии. Возвратясь оттуда, он посетил нашу школу, где мы, учащиеся, с большим интересом слушали его. Он говорил о том, как искажают информацию о жизни в нашей стране буржуазные газеты. В то время первым секретарем райкома партии был Луговой Петр Кузьмич, который пользовался авторитетом у населения. Тогда и окрепла дружба М. А. Шолохова с Вешенским райпартактивом. В меру своих возможностей он защищал людей от необоснованных притеснений.

В 1936 году вышло постановление правительства о снятии ограничений для казачества по службе в Красной Армии, и в развитие этого постановления были сформированы три казачьих корпуса — Донской, Кубанский, Терский, которые в Отечественную войну показали себя достойно. Многие мои земляки говорили, что и М. А. Шолохов помог казачеству в этом историческом решении.

М. А. Шолохов был депутатом первого созыва Верховного Совета Союза и как депутат выступал в Новочеркасском индустриальном институте. Из зала ему был задан вопрос: «Какой будет исход войны с Германией?», которая в это время активно вооружалась (1938–1939 годы). Шолохов ответил, что если нам навяжут войну немцы, то он уверен, что донцы напоят своих коней в Шпрее. Он всегда верил в свой народ, в его силу.

МОЗАИКА ВОЙНЫ

К 60-летию Великой Победы

КОМАНДА ЛЕЙТЕНАНТОВ

Основная тяжесть войны легла на плечи солдат — рядовых бойцов Красной Армии, но не меньшую роль в разгроме врага сыграли и младшие командиры, в основном лейтенанты, чьи ратные пути очень схожи.

Случайно оказались соседями по больничной палате два бывших лейтенанта Великой Отечественной — Владимир Георгиевич Беляев и Виктор Николаевич Семенов. Их воспоминания-диалог мы предлагаем вашему вниманию.

БЕЛЯЕВ: Я родился в августе 1925 года. В январе 1943-го был призван в армию. Учился в Моршанском минометно-пулеметном училище Тамбовской области. Во второй половине июня того же года курсантов этого училища направили на фронт, в 84-ю гвардейскую стрелковую дивизию (ставшую позднее Карачевской Краснознаменной, ордена Суворова) в составе 11-й гвардейской армии под командованием генерал-лейтенанта И. Х. Баграмяна. Эта дивизия была сформирована из ополченцев Куйбышевского района Москвы (4-я дивизия народного ополчения); она принимала активное участие в обороне нашей столицы, затем стала 110-й стрелковой дивизией, а с апреля 1943 года — 84-й гвардейской. Командир дивизии — Герой Советского Союза гвардии генерал-майор Петерс Г. Б. Свой славный боевой путь дивизия завершила, участвуя в составе той же армии в штурме Кёнигсберга.

Дороги войны лета 1943 года привели 11-ю гвардейскую армию, и в ее составе 84-ю гвардейскую дивизию, на Орловское направление Курской дуги.

Командиром минометного взвода 243-го гвардейского полка я был назначен, когда мне еще не исполнилось и 18 лет. В этом качестве, начиная с 12 июля, когда 11-я гвардейская армия и в ее составе 84-я гвардейская дивизия перешли в решительное контрнаступление на Западном, а затем на Брянском фронтах, я воевал в минометной роте до первого ранения в сентябре того года.

После ранения и непродолжительного лечения в медсанбате возвратился в свою минометную роту. В ноябре был контужен и вновь вернулся в свой полк, но уже в качестве командира пулеметного взвода. После тяжелого ранения в феврале 1944 года и многомесячного лечения в госпиталях Калинина, Москвы и Самарканда был демобилизован по инвалидности.

Окончив исторический факультет Воронежского университета, я всю свою дальнейшую жизнь посвятил дипломатической работе.

СЕМЕНОВ: Я родился в декабре 1924 года. Окончил военно-пехотное училище в Рыбинске, командовал минометным взводом, а после ранения в обе ноги и лечения в госпиталях был назначен командиром взвода связи в стрелковом полку. После тяжелого ранения в конце войны длительное время лечился в госпиталях и только в марте 1946 года был комиссован в звании старшего лейтенанта со снятием с военного учета.

Окончил Московский экономико-статистический институт, работал в финансовой области.

БЕЛЯЕВ: Мы с вами, Виктор Николаевич, до первых ранений оба были командирами взводов 82-миллиметровых минометов, постоянно сопровождавших пехоту. Пехотинцы с незлобивой иронией называли батальонных минометчиков «самоварщиками». И правда, минометный ствол, весом более пуда, который носил минометчик на плечах, был похож на самоварную трубу. Конечно, носить на себе на лямках минометный ствол, или опорную плиту, или двуногу-лафет, каждые весом по пуду, да еще лотки с минами, карабин или автомат, было не так-то просто, особенно когда приходилось бежать вместе с наступающей пехотой под огнем противника. Нужно было не только не отстать от пехоты, но и выбрать удобную позицию и как можно быстрее открыть огонь на подавление огневых точек и живой силы противника.

Особенно большая ответственность и психологическая нагрузка ложились на командира первого взвода: он и разведчик, и корректировщик огня, и ответственный за подавление огневых точек противника.

Сложно приходилось молодым лейтенантам, выпускникам пехотных училищ, когда их ставили командирами минометных рот. Поэтому потери среди лейтенантов-минометчиков были весьма ощутимы…

Глядя сегодня по телевизору на наших солдат в Чечне, мало похожих на бойцов регулярной армии, на стенания матерей мальчиков, которых направляют на Кавказ воевать с бородатыми боевиками, мы невольно спрашиваем себя: как же мы тогда, восемнадцатилетние лейтенанты, командовали и мальчиками, и взрослыми мужчинами, сражавшимися против немецкой армии? Разве нам был чужд страх? Разве мы воевали по принуждению? Нет. Мы воевали за Родину, за Советский Союз. У нас во взводах были русские, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, солдаты других национальностей нашей необъятной Родины. А за что воюют наши солдаты в Чечне? За целостность России, которую довели до развала и разрухи Горбачев и Ельцин, обрядившиеся в тогу «демократов»?!

Был ли страх у мальчишек-лейтенантов? Было бы глупо отрицать, что у нас возникало такое чувство.

Человек — не робот. В определенных ситуациях, а на войне тем более, чувство страха присуще и солдату, и генералу. Однако есть более сильное и глубокое чувство — чувство долга, патриотизма, осознание необходимости защитить, спасти своих родных и близких от большой беды. И это помо-гало воину преодолевать страх, делать свое солдатское или лейтенантское дело.

Лично я испытывал неприятные чувства во время авианалетов, обстрелов, пулеметной трескотни, когда пули, казалось, свистят у твоего уха (хотя если пуля просвистела, то это уже не твоя пуля — «свою» пулю не услышишь). Но больше всего я боялся, что после команды: «Вперед! В атаку!» кто-нибудь из моих подчиненных поднимется из окопа или траншеи раньше меня, командира взвода и одновременно парторга роты, и солдаты могут подумать, что я прячусь за их спины.

Лейтенанты не были безрассудно бесстрашными, готовыми без раздумий идти на бессмысленную смерть. Страх побеждала не столько пропаганда политработников, сколько воспитание нашей молодежи за все годы советской власти…

СЕМЕНОВ: Мы наступали в 1943 году на Смоленщине, немцы отходили ночью, оставляя прикрытие. Их отступление всегда сопровождалось пожарами в селах и деревнях. Если нам удавалось сбить прикрытие, то мы двигались вслед за немцами ночью, пока не напарывались на их подготовленную оборону.

Вот так, двигаясь за немцами ночью, наш батальон вступил в село и спустился по довольно крутому откосу на луг, кое-где покрытый зарослями кустарника. Впереди застрекотали немецкие крупнокалиберные пулеметы, так называемые «МГ». Комроты отдает команду: «Вырыть ровики», а я отдаю свою команду: «Минометы к бою, расстояние между стволами три шага, направление на запад, в сторону пулеметного огня, дальность стрельбы 400 метров».

А какую еще можно было отдать команду, когда чуть-чуть рассветало? Пехота окопалась почти рядом, метрах в 60–70. Интервалы между минометами были, конечно, малы, да и направление на запад было условным.

Стало рассветать, весь луг застелил густой туман, и впереди, где-то высоко над туманом, появились неестественно большие фигуры немцев. Комроты говорит: «Лейтенант, комбат приказал открыть огонь в поддержку пехоты». «Хорошо, — отвечаю, — сейчас попугаем фрицев». Бить по немцам всей ротой, не имея представления об их позициях, было верхом глупости, но комбат мог обвинить комроты в невыполнении приказа, а может быть, и в трусости. Отдаю команду: «Первый взвод, минометы к бою, дистанция первому 450, на два градуса влево, второму 400 прямо, третьему 450 метров, на два градуса вправо, по три мины беглый огонь!». Через несколько секунд раздались разрывы наших мин, приглушенные висящим туманом, как ватой. Фигуры немцев пропали. Ко мне подошел командир второго взвода Сергей Дощицин и спрашивает: «Ты что, отдавал команду как в артиллерии — на веерную стрельбу?». Комроты говорит: «Фрицы попрятались, пехотинцы довольны, дай еще огонька». Уже без всякого энтузиазма отдаю команду: «Первый взвод, прицел прежний, по одной мине, огонь!». Туман как-то быстро рассеялся, стало светло, осеннее солнце пригревало. Но было не до романтики — мы оказались в широкой лощине. Впереди, метрах в 400, лощина оканчивалась крутым откосом, на котором просматривались немецкие ячейки, были видны каски солдат с пулеметами, но огонь они не вели, стояла какая-то неестественная тишина. Трудно было представить более неудачное расположение минометной роты: на виду у противника, в досягаемости пулеметного огня. Метрах в ста от нас в редком кустарнике заняла позиции батарея сорокапяток, которая стала прямой наводкой вести огонь по немецким ячейкам.

Сергей Дощицин спрашивает у меня: «Что будем делать?» — «Сматываться, — отвечаю. — Мы как на ладони у немцев. Огонь нельзя вести с такой позиции: всех покосят из пулеметов или раздолбает артиллерия». Комроты слышит наш разговор и отдает команду: «Окопы отрыть в полный профиль!». В это время немцы накрыли батарею сорокапяток, заржали раненые лошади, артиллеристы попрятались в щели.

Отдаю команду: «Минометы на вьюки, занять позицию за домом в деревне». Надо было только видеть, с какой скоростью рота снялась и побежала вверх по откосу в деревню. Я двинулся шагом за бежавшей ротой. И здесь немцы накрыли огнем уже покинутые наши позиции.

Вдруг у меня по правой ноге будто пробежал электрический ток. Я упал как подкошенный. Лежу, страха никакого нет. Ко мне подбежал мой помкомвзвода, лег рядом, спрашивает: «Лейтенант, что с тобой?» — «Зацепило, — отвечаю, — наверное, сильно, не могу встать». Он пытается бинтом из индивидуального пакета перевязать мне правую ногу. Появился санинструктор, и они вместе с помкомвзвода потащили меня к ровику.

К вечеру десятка два раненых, в том числе и меня, положили на повозки и по булыжной дороге повезли в тыл. И вот здесь на какое-то время я почувствовал страх: летят несколько «лапотников» — вражеских пикирующих бомбардировщиков — и целятся прямо в повозки. Возницы и раненые сползли со своих мест и залегли: кто в кювет, кто подальше, в кусты. Смотрю: один «лапотник» пикирует прямо на меня. Думаю: «Сейчас бомба угодит в меня, а я даже пошевелиться не могу».

Все, однако, и на сей раз обошлось более или менее благополучно.

После госпиталя я оказался в другой дивизии и стал командиром взвода связи. Самым запоминающимся событием в этот период стал для меня бой, который мы вели с колонной немцев, прорвавшейся через Вильно. Ночью фашисты численностью в несколько сот человек скрытно прошли через передовые позиции полка на запад и были обнаружены часовыми прямо у НП (наблюдательного пункта). А здесь находилось всего человек пятнадцать! И они в кромешной тьме атаковали двигающуюся по дороге плотную людскую массу. Если бы эта колонна контратаковала нас, в живых на НП никого бы, пожалуй, не осталось…

БЕЛЯЕВ: А вот мое первое ранение не было столь драматичным. Я был ранен во время обстрела немецкой артиллерией позиции нашей минроты, которая огнем поддерживала пехотинцев. Я стоял у ровика, и осколок от разорвавшегося снаряда угодил мне в ногу. Если бы я спрыгнул в окоп, то не был бы ранен. Как я уже говорил, после непродолжительного пребывания в дивизионном медсанбате (примерно, недели две) я вернулся в свою роту, хотя еще прихрамывал.

Контузило же меня при следующих обстоятельствах. Ноябрь 1943 года. Наша 11-я гвардейская армия уже в составе 1-го Прибалтийского фронта. Бои, в основном позиционные, шли юго-западнее Великих Лук. Однажды бой был настолько интенсивным, что мы, минометчики, израсходовали весь боекомплект, а подвозить мины нам не успевали. По приказу комбата был израсходован даже «НЗ» — по 6 мин на каждый миномет. После этого нас, минометчиков, вместе с пехотой посадили на танки, которые пошли на прорыв. Впервые я надел каску. Мы устроились на танках кто как мог. На броне вроде тепло, и за башней, казалось, безопасно. Но это так только кажется тем, кто не ходил в атаку на боевых машинах. Наш танк подорвался на мине, и нас всех с брони смело взрывной волной. Я упал и головой обо что-то ударился. Пришел в себя в медсанбате. В голове шум, я стал плохо слышать. Спасла меня каска. Если бы не она, я непременно разбил бы голову. Сравнительно быстро я стал поправляться и вскоре был отпущен в свой полк…

С минротой у меня связан еще и такой эпизод. Это было в начале августа 1943 года. Немцы упорно обороняли дорогу, по которой они доставляли боеприпасы и подкрепления своим войскам в район городов Хотынец и Карачев.

Командование 243-го гвардейского полка поставило перед нами задачу: перекрыть немцам использование этой дороги.

За короткую летнюю ночь с помощью пехотинцев была проделана большая работа: оборудованы основные огневые позиции (траншеи для минометов, для ящиков и лотков с минами, щели для минометчиков). Огневые точки наших батарей были едва заметны. А учитывая, что немецкие автомашины должны были двигаться на предельных скоростях, вряд ли фашисты, сидя в машинах с закрытыми кузовами, могли заметить наши огневые позиции.

Становилось светлее. Мы замерли у своих минометов. На НП, который под прикрытием кустарника был выдвинут еще ближе к дороге, находились командир первого минометного взвода, мой помкомвзвода И. Нечаев и связист. Наступал решающий момент. По нашим расчетам, немецкие машины уже должны были двигаться по дороге, а их все еще не было. Уж не пронюхали ли они что-либо? Состояние, прямо скажем, напряженное. Скорее бы… И вот, наконец, Нечаев первым замечает на дороге шлейф пыли от автомобилей. Машин было много, но мы не считали их, не было времени. По докладу Нечаева прозвучала команда: «Каждый минометный расчет по шесть мин „беглый огонь!“»

По сообщению с нашего НП, первые же мины накрыли немцев. Раздались взрывы машин с боеприпасами от прямых попаданий. Поднялись столбы дыма и земли, загорелись другие машины. Уцелевшие фашисты бросились в лес на противоположной стороне дороги. Некоторые пытались вести огонь из автоматов, но безрезультатно. Большинство машин были повреждены минными осколками, и если и не горели, то двигаться не могли. Дорога оказалась забитой техникой, то есть блокирована. Приказ был выполнен.

Вспоминается лейтенант, прибывший к нам из госпиталя и назначенный командиром нашей минроты. Кажется, это было в сентябре или октябре 1943 года. Когда построили нашу роту, чтобы познакомиться с ним, он выразил удивление, что в роте так мало награжденных, хотя, как ему сказали, минрота хорошо воюет. Запомнились его слова: «Вы все будете с орденами и медалями». Кстати, на его гимнастерке поблескивал не один орден.

Через несколько дней, получив пополнение, минрота вступила в бой. И в этом первом бою наш новый командир роты (к сожалению, не запомнил его фамилию) погиб от снайперской пули. Мы не думали о его несбывшихся пожеланиях, хотя, чего греха таить, в тяжелой фронтовой работе награды были в радость. Нам было жаль молодого, красивого парня, который уже хорошо повоевал на Ленинградском фронте…

Хорошо помню бои за освобождение небольшого провинциального городка Хотынец. Примерно к середине дня наши пехотинцы и сопровождавшие их минометчики сражались в северной части города. Улицы здесь были узкие, дома в большинстве деревянные. В таких условиях использовать минометы было практически невозможно из-за близкого соприкосновения наших войск с врагом. Минометчикам было приказано оставить минометы и вместе с пехотой очистить северную часть пригорода. Оставляя под нажимом наших войск дома, фашисты, как правило, поджигали их. Улица, на которой мы вели бой, была такой же узкой, как и другие. Было замечено, что немцы намерены оставить дом на противоположной стороне улицы, за который шел бой.

В этот момент мне на несколько минут пришлось отвлечься, чтобы заменить магазин в моем пистолете-пулемете ППШ. И вдруг я заметил, что сержант Алексей Коровянский бросился в тот самый дом напротив, еще не покинутый немцами. Почти добежав до него, он неожиданно упал. Причем поза его была такая, как если бы он решил прикрыться от огня фашистов. Я и солдат-пехотинец ползком добрались до него. Внешний осмотр Алексея нас почти успокоил: на голове, спине, ногах не было видно ни ран, ни крови. Мы осторожно перевернули его на спину: тоже все чисто. К нам подполз санинструктор. Я сказал, обращаясь к Алеше: «Ты, наверное, чем-то контужен, скоро отлежишься, и всё будет хорошо». Не открывая глаз, он прошептал: «Я ранен… в живот». И только после этих слов санинструктор указал нам на небольшую дырочку в гимнастерке, края которой как будто были присыпаны пеплом. «У него слепое ранение в живот, — сказал санинструктор. — Нужна немедленная операция, иначе…». Он не договорил, но нам и так стало ясно, чем это может закончиться. Я приказал санинструктору разыскать как можно быстрее санитарную повозку с носилками, оставил солдата с Алешей, а сам пошел дальше с пехотой и своими минометчиками — бой продолжался. Северная окраина города была очищена от немцев.

Когда я вернулся к Алеше, санинструктор с двумя санитарами укладывали его на носилки. Прощаясь, я сказал ему, что он скоро поправится и мы еще повоюем. Алеша прошептал: «Напиши моим родителям». Я ему: «Сам скоро напишешь». Он едва слышно произнес: «Напиши…». Это были его последние слова. Вечером я разыскал одного из санитаров, и тот сообщил, что мой товарищ умер по дороге в госпиталь. Это была моя первая потеря не только фронтового товарища, но и земляка, с которым нас вместе призывали в армию…

Во второй половине дня после ожесточенного боя наша минрота вышла на западную окраину Хотынца. Тут мы увидели необычную картину. Вокруг колодца толпилось много «славян», как мы называли пехотинцев. Весьма организованно они доставали единственным ведром воду, пили сами, убежденные, что вода не отравлена немцами, наполняли водой фляжки, пулеметчики добавляли в кожуха пулеметов, стоял веселый гомон. Мы, минометчики, также воспользовались возможностью утолить жажду после боя и наполнить водой фляжки.

Вскоре последовала команда командира минроты: «Вперед!». А впереди было нечто вроде болотистой местности, по которой мы должны были выйти к шоссе. Вдруг шедший первым командир третьего взвода подал громким голосом команду: «Стой!». Мы остановились, еще не понимая, что случилось. Через короткую паузу прозвучал встревоженный голос комвзвода: «Мины!». И когда после этого мы внимательно осмотрелись, то увидели множество бугорков, едва выделявшихся на поверхности. Затем последовала команда ротного: «Кругом! Спокойно. Ступать след в след». Мы уже прошли значительное расстояние — и вдруг замерли как вкопанные. На наших глазах над колодцем поднялось большое облако дыма и земли, раздался оглушительный взрыв. Колодец, оказывается, тоже был заминирован. А ведь мы совсем недавно были там и пили воду из него…

Мы вышли из болота на сухое место; настроение было подавленное. Вокруг колодца уже работали саперы и санитары. По мнению саперов, мина была опущена немцами на дно колодца. Когда воды стало значительно меньше, ведро зацепилось за детонатор. Не сговариваясь, мы все вылили из наших фляжек воду из этого колодца. Пить ее после увиденной страшной картины мы уже не могли.

Вот такие два трагических эпизода запомнились мне при освобождении города Хотынец…

Следующее ранение у меня было столь тяжелым, что я мог лишиться левой руки. В феврале 1944 года под Витебском в наступлении наш батальон значительно оторвался от соседних частей и продолжал движение вперед под огнем немцев без поддержки артиллеристов и минометчиков. Местность была холмистая и болотистая; впереди — противник, слева и справа — тоже; где немцы, а где наши — толком не разберешь. Отовсюду огонь. Мы, человек двенадцать, скатились в какой-то котлован — видимо, это была воронка от крупной бомбы. С нами был один расчет с «максимом». Нам не давал поднять голову из этого укрытия огонь с холма метрах в шестистах. Мой пулеметчик говорит: «Бьет фашист прицельно и большими очередями». Я чуть приподнял голову и снова увидел, как с соседнего холма впереди с короткими перерывами бьет пулемет, вспышки от выстрелов сливаются в одно пламя. Видим, как падают наши солдаты. «Ставьте прицел на 600 метров и поднимайте пулемет с коробкой на край котлована», — говорю бойцам. Пулеметчики выкатили «максим» на бровку, подготовили рядом магазин с лентой. Я лег на пологий склон котлована, навел прицел и дал длинную очередь. Огонь с холма прекратился. «Точно цель накрыли», — доложил пулеметчик, наблюдавший за стрельбой слева от меня. Только он вымолвил эти слова, как вижу, что пулемет съезжает вниз прямо на меня и я не могу его остановить — руки не держат. Солдаты придержали пулемет и стащили меня вниз, на дно котлована. Затем туда же — пулеметчика, который не шевелился, и его помощника с раздробленной головой. Лежу на дне котлована, а из рукавов течет кровь. Солдаты разрезали рукава шинели, телогрейки, белья и забинтовали руки. Руки я вижу, но не чувствую их. Левая кисть висит — сустав разбит. В правой руке, как определили уже в медсанбате, перебита локтевая кость. «Немцы били по нашему пулемету с холмов справа и слева, — объясняет солдат. — Слава Богу, остался жив, а твоим помощникам — Царство небесное». Так пролежал я в яме, пока не отбили немцев.

Потом были госпитали, самый памятный — в Калинине (эвакогоспиталь № 2659). Правая рука, хотя и слабо, но все же через месяц-два начала понемногу работать, а левая долго еще была как неживая: разбит сустав, перебиты нерв и кровеносные сосуды.

Даже сейчас вспоминаются трудности того времени в связи с этими ранениями. Обе руки в гипсе. Я ничего не мог ими делать, ложился и поднимался с посторонней помощью. Умывали и кормили сестрички или няни.

В один из обходов хирург госпиталя определил: этому раненому, то есть мне, руку придется ампутировать. Вскоре в нашу палату зашла женщина — хирург нашего отделения. Она внимательно осмотрела мою руку и высказала мнение: хотя состояние действительно тяжелое, можно попытаться руку сохранить.

На другой день меня привели в операционную. Вошел хирург и приказал готовить меня к операции. Помня слова женщины-хирурга, я категорически отказался от операции и в возбужденном состоянии даже опрокинул поднос с хирургическими инструментами. Хирург вспылил и заявил, что снимает всякую ответственность за состояние моей руки и возможные последствия. И тут же приказал отправить «этого больного» из госпиталя с первым же санпоездом. Так я оказался в Москве, в госпитале в Марьиной Роще (санэвакогоспиталь № 2749). Руку мне сохранили, но предупредили, что лечение будет сложным и потребует длительной разработки. Из Москвы меня отправили на дальнейшее лечение санпоездом в Самарканд, где я находился до июля 1944 года в эвакогоспитале № 3964, откуда и был демобилизован по инвалидности.

Лишь через несколько лет нерв сросся, пальцы и кисть начали понемногу шевелиться. Однако это ранение до сих пор постоянно дает о себе знать…

Вот тут показывали по телевизору наших воинов в Чечне. Согласен: война на Кавказе и Отечественная война — принципиально разные войны, их даже сравнивать нельзя. Конечно, это другая война, иные объективные и субъективные причины, обстоятельства. Это все известно. Общее в них то, что гибнут наши солдаты и командиры, страдает гражданское население, разрушены населенные пункты. Но мы с вами не можем помочь нашей армии!

СЕМЕНОВ: Помочь армии! А как помогают инвалидам и участникам войны у нас? Слов много, а дел?! Вы знаете, что при начислении пенсий сэкономили на участниках войны — отменили в зачет стажа один год пребывания на фронте к трем годам. Лекарства разделили на платные и бесплатные. Платные — это импортные эффективные лекарства, как мне объяснил врач в поликлинике, а дешевые отечественные, менее эффективные, — для «льготников», как называют нас, участников войны. А пенсии разделили для «красно-коричневых» (это выражение первого президента России, «всенародно избранного» Ельцина, за которого голосовало менее трети населения) и для госслужащих России. Так вот, мои начальники отделов и экономисты теперь получают пенсии в два-три раза больше, чем бывший заместитель министра. Пришлось мне переоформить пенсию социальную на военную — как командира взвода.

Вы, наверное, поражаетесь моей резкости в оценке внутриполитических событий. Я остался минометчиком и не могу терпеть несправедливости, обмана и лжи. У нас в министерстве финансов ветеранов войны приглашают на День Победы. Угощают чаркой водки и дают немного денег, да еще требуют написать заявление. Я поэтому не хожу на эти встречи. Мне просто обидно и стыдно за ветеранов. Мне стыдно за наш народ, потому что он, потерявший в войне миллионы жизней, вставший грудью против фашистской чумы, позволяет над собой издеваться так называемой «демократической» власти и её телевидению!..

БЕЛЯЕВ: Может быть, я повторюсь, Виктор Николаевич, но роль младших командиров в Великой Отечественной войне трудно переоценить. Молодые лейтенанты внесли в общую Победу свой ощутимый вклад.

СЕМЕНОВ: Да-да, они не отсиживались в штабах или в обозе — почти всё время были на передовой… если не в госпиталях…

БЕЛЯЕВ: Маршалы и генералы разрабатывали стратегические и тактические операции, а кто их претворял в жизнь? Лейтенанты — командиры рот и взводов; вообще пехота, на которую легла вся тяжесть войны, обделенная заслуженными наградами. Посмотрите, с какой гордостью ветераны-пехотинцы носят орден «Отечественной войны», которым они были награждены за признание их ратного труда через пятьдесят лет после окончания войны. Из 100 человек 1925 и 1924 годов рождения, воевавших на фронте, в живых осталось только 3–4 человека, притом искалеченных.

Вот и окончен диалог ветеранов. Многое они еще могут вспомнить. Но, дослужившись до высоких государственных постов, они и в преклонные годы остались все такими же славными русскими парнями, боевыми лейтенантами Великой Отечественной!

Пётр Филютович

ОСКОЛКИ

Так назвал рукопись своих фронтовых и послевоенных воспоминаний участник Сталинградской битвы, освобождения Крыма, штурма Кёнигсберга и других боевых операций житель города Волжского Волгоградской области Пётр Войцехович Филютович.

Последние разрывы бомб и снарядов Великой Отечественной отгрохотали шестьдесят лет назад. А осколки всё летят и летят. Они до сих пор ранят и причиняют страдания. Они заставляют нас помнить…

Поднялись из могил наши павшие…

Война началась для меня в 1942 году. Помню посёлок Привольный, который в августе того года стал ареной кровопролитного сражения на ближних подступах к Сталинграду. Здесь на братском кладбище, рядом со своими верными солдатами похоронен командир нашей дивизии полковник Владимир Евсеевич Сорокин.

В один из Дней Победы, уже после развала СССР, когда мы, ветераны соединения, участвовали в совместном митинге памяти, возлагали цветы и гирлянды на могилы однополчан, показалось мне…

Разверзлась земля, поднялись из могил мои однополчане. Во главе с командиром дивизии они бесшумно прошли перед нами — молодые, покрытые копотью, в выцветших пропотевших гимнастёрках, изнывающие от августовской жары. Набрякшие кровью бинты, суровые лица. Воздух наполнился горьким смрадом сгоревшей полыни, кислым, едким дымом рвущихся бомб. Комдив в полевой форме, с четырьмя шпалами в петлицах, шагнул вперёд и, вглядываясь в каждого из нас, сказал: «Сыны мои! Вы храбро сражались под пулями врага, вы отстояли Россию в сороковые годы… Почему вы не спасли её сейчас?! Почему допустили развал нашей великой державы?! Вы шли в кромешный ад, шли и победили! А сейчас… Выдохлись, что ли?»

Горько было стоять под его осуждающим взглядом. Многое вспомнилось, о чём и хочу рассказать…

«Иду на таран»

В самом начале войны, 8 июля 1941 года, летчик Степан Иванович Здоровцев, наш земляк, был удостоен звания Героя Советского Союза. Как известно, такими «Звёздами» тогда не разбрасывались.

Из личного дела Степана Здоровцева:

«С января 1939 года по октябрь 1940 — курсант Сталинградского военного авиаучилища».

После училища Здоровцев получил назначение на северо-западную границу. Часть прикрывала воздушные подступы к Ленинграду.

…Война застала младшего лейтенанта в должности командира звена. Письмо жене и дочери в Сталинград от 22 июня 1941 года:

«Привет с боевого поста! Здравствуйте, любимые Шура, Галочка! Ночью фашистские изверги напали на мирные города нашей родины. Это было в 4 часа, а через полчаса я со своими боевыми товарищами уже сидел в самолёте. Состоялся митинг, и мы заверили партию, правительство, что не пожалеем крови и жизни для победы над врагом. Целую. Степан. Писал в 5 утра».

Первую свою победу Здоровцев одержал в конце июня. Звено было поднято на перехват фашистского разведчика. Степан настиг его и уничтожил.

А через день, 28 июня, он совершил подвиг, ставший известным всей стране.

Письмо от 30 июня:

«Привет с боевого поста! Сижу в истребителе, жду приказа о вылете. Прошло полдня, а я сделал уже три вылета. Девять суток провожу день и ночь в своём краснозвёздном истребителе. Сплю полтора-два часа… Милка, подожди, некогда: идут вражеские бомбардировщики. Сигнал — ракета… Ушли стороной. Продолжаю. День 28 июня был самым знаменательным и опасным. Прочитаешь об этом в нашей газете „Сталинградская правда“. Целую крепко. Ваш Степан».

А было так. Три «юнкерса» пытались бомбить аэродром. Звено Здоровцева преградило им путь, вынудило повернуть восвояси. Степан бросился вдогонку за замыкающим. Воздух прошили огненные струи. Началась жестокая дуэль.

«Я погнался за „юнкерсом“. Экипаж заметил преследование и стал уходить вверх. На высоте шесть тысяч метров нагнал гитлеровца и вступил в бой. Несколько раз атаковал, два его пулемета подавил, но бомбардировщик продолжал лететь. Сделал ещё заход, нажал на гашетки, но пулемёты молчали: патроны кончились. А „юнкерс“ уходил.

Решение идти на таран созрело внезапно. Стальной винт — тоже оружие. Увеличиваю газ. Расстояние между нами уменьшается. Два… один метр до хвостового оперения. Увеличиваю шаг винта. Пропеллер уже под хвостом „юнкерса“. Легонько задираю вверх нос. Ударил винтом по хвосту врага и срезал руль поворота. Вторым приёмом отрубил рули глубины. Бомбардировщик потерял управление и камнем полетел вниз. Пользуясь большим запасом высоты, начал планировать в сторону аэродрома и благополучно приземлился».

(«Правда» от 10 июля 1941 года).

Это был один из первых таранов. Шёл седьмой день войны.

Мало, до обидного мало — всего 18 дней жизни — отпустила Здоровцеву военная судьба, сто боевых вылетов, три самолёта успел сбить и один таранил. А сколько бы смог еще! Но и свершенного хватило, чтобы имя его навсегда осталось в памяти народной.

Уже после гибели Здоровцев как бы символически участвовал в обороне своего родного Сталинграда. Катер с его именем на борту под огнём врага курсировал от памятника Хользунову до Красной Слободы, перевозя раненых и грузы.

Пушки Сталинграда

…На дрожащей земле царил ад, а небо исчезло в дыму и пыли. Стреляли уже на флангах и в тылу. Но командир батареи Успенский ничего этого не слышал. Связной из штаба отчаянно дёргал сзади за гимнастёрку и, тщетно пытаясь перекрыть грохот боя, кричал:

— Старший лейтенант, приказ срочно отходить… отходить приказано…

Комбат не слышал ни боя, ни связного и молча, лихорадочно орудовал лопатой. Не выдержав, связной с официального тона перешёл на товарищеский и взмолился:

— Коля, мы остались одни…

Отрешённое лицо комбата, струйка крови из уха и рот, судорожно хватающий воздух, как у пойманного сазана, навели связного на верную мысль: контужен. Вырвав из планшета клочок бумаги, он быстро написал: «Приказано отходить» — и поднес к глазам Успенского. Тот равнодушно отмахнулся, как от назойливой мухи, и опять за своё. С него близко лопнувшим снарядом была сорвана фуражка, ухо распирала колючая боль, а голову заполнил густой, вязкий, тошнотворный звон очень высокого тона, будто один за другим беспрерывно рвались снаряды. В этом звоне тяжёлым молотком стучала единственная мысль: «Спрятать, сохранить замки орудий». Когда яма была готова, комбат, завернув замки в брезентовый орудийный чехол, опустил их в неё. Несколькими гребками зарыл. Прикрыл сухими стеблями кукурузы и наконец выпрямился, привычно засекая координаты ямы, «привязывая» её к углу стоящего неподалёку деревянного сарая. Смахнув пот со лба, протёр глаза, которые слезились от пороховой гари и смрада сожжённой травы, и только теперь увидел — их осталось четверо: он сам, начальник связи, заряжающий и ординарец.

Кто-то сильно и властно толкнул его в спину, и Успенский молча зашагал за лейтенантом, автоматически, как во сне, передвигая ноги. Шаг за шагом, шаг за шагом. Так же автоматически поднял с земли тяжёлую миномётную плиту и, взвалив на спину, прикрылся ею, как бронёй, от пуль и осколков.

Проходя мимо огневой, Успенский остановился и виновато бросил прощальный взгляд на орудия, выдвинутые из укрытий на прямую наводку, с ещё не остывшими, непривычно опущенными стволами. Новенькие, отливающие свежей краской, они, казалось, молча упрекали: «Значит, бросаете?!». От досады и стыда под кожей щёк взбугрились желваки, острая боль полоснула по сердцу. Его опять подтолкнули, и он снова зашагал. Когда накатывала очередная волна тошноты, Успенский широко раскрывал рот и «откусывал» порции воздуха.

Тяжело вздохнув, он вспомнил минувший бой.

С утра всё складывалось удачно. Артиллеристы успешно отразили несколько атак. Но противник продолжал наращивать удары, бросал в бой всё новые и новые роты солдат и танки. Потери артиллеристов тоже росли. Даже новому командиру полка капитану Васильеву, только что принявшему командование после гибели прежнего командира майора Алгазина, пришлось сесть за панораму и стрелять из гаубицы по танкам прямой наводкой. А во второй половине дня положение стало вовсе критическим. Прорвавшиеся через железнодорожный переезд автоматчики ракетами указали самолетам цель — батарею. Началась зверская бомбёжка. Одно сообщение было печальнее другого. Лошади убиты, тягачи повреждены. Связи со штабом — никакой: проводная связь оборвана, рация выведена из строя. Снаряды кончились… На этом мысли комбата оборвались.

На пригорке шедший впереди лейтенант внезапно взмахнул руками и медленно упал ничком. Успенский перевернул его, стал тормошить. Ни звука. По пыльной выцветшей гимнастерке расползалось бурое пятно…

Под утро все оставшиеся в живых сосредоточились в районе населённых пунктов Цыбенко, Варваровка.

Через три месяца началось контрнаступление. Дивизии довелось наступать по тому пути, которым отходила: вдоль железной дороги Сталинград-Котельниково.

Воины ворвались на станцию Абганерово. Под стремительным натиском конников и танков, поддержанных авиацией, немцы поспешно отступили. На станции, треща и взрываясь, полыхали вагоны и склады, подвергшиеся бомбёжке. Здесь произошла неожиданная встреча.

Внимание Успенского привлекла одна уцелевшая открытая платформа. На ней громоздилась разная военная техника, подготовленная к отправке в Германию. Успенский вскочил на платформу. Осмотрел стоявшие там орудия и вдруг, широко раскинув руки, радостно закричал:

— Ура! Братцы, да ведь эти же пушки наши! Целенькие. — И потом, ласково похлопывая и поглаживая их, как старых и верных друзей, он вполголоса удовлетворенно приговаривал: — Значит, мы с вами ещё повоюем. Замки-то припрятаны…

Вскоре Успенский стал командиром 265-го специального истребительно-противотанкового дивизиона, оснащённого самыми совершенными орудиями. Длинноствольные, грозные, они прошили насквозь и сожгли не один десяток гитлеровских машин.

Но сталинградские пушки Успенский сохранил. Они, сработанные руками тружеников города на Волге, как говорилось, огнём и колёсами поддерживали успешное наступление. Продолжали уничтожать боевую технику и живую силу врага на ростовской земле и в Донбассе, в Крыму и Белоруссии, в Прибалтике и Восточной Пруссии. Но война есть война. Уцелеть было суждено — увы — только одному орудию. Израненное, видавшее виды, прошедшее, в прямом смысле, сквозь огонь и воду, оно произвело свой последний выстрел в последний час войны в районе польского города Данциг.

Возмездие

Полк с боями продвигался вдоль железной дороги Сталинград-Сальск. Отступая в направлении станции Пролетарская, фашистские звери особенно неистовствовали.

Стараясь как можно больше причинить зла мирным жителям, лишить наступающих воинов тепла, подольше продержать их на морозе и нанести тем самым больше вреда, они сформировали особое подразделение поджигателей и подрывников.

Двигаясь от дома к дому, солдаты этого подразделения из переносных заспинных бачков брызгали на крышу, стены или внутрь горючее и поджигали. Уходя самыми последними, они сжигали и подрывали мосты, станционные здания, варварски уродовали железную дорогу, лишая советские войска путей подвоза, на всём протяжении стыки рельсов были вырваны взрывами тола. Каждый рельс разорван на три части. Причём без единого пропуска — пресловутая немецкая педантичность! Когда темп нашего наступления возрос и времени у врага уже не хватало — они рвали только стыки. Позже приспособили специальную технику. Какая-то злая дьявольская сила, словно спичку, переламывала пополам каждую шпалу и раздвигала рельсы.

Мысленно мы прикидывали, сколько же сил потребуется для восстановления. Опилить каждый конец, просверлить отверстия, вытащить костыли, поправить насыпь, заменить шпалы, костыли забить снова, где-то раздобыть болты с гайками… И всё это делать должны в основном женщины, измученные, слабые и полуголодные, делать очень срочно, вручную, на жестоком морозе. Каторжная работа! Адские муки!

Гнев кипел в наших сердцах. Не раз вырывалось: «Поймать бы этих подрывников…». И вот передовым отрядом полка у посёлка Гундоровский в балке была настигнута группа фашистов. Мы застали их неожиданно, когда они, сгрудившись, толкали грузовик, тщетно пытаясь завести заглохший мотор.

С высоты наши бойцы различили в кузове бухты бикфордова шнура, канистры с горючим, ящики тола, ручные огнемёты.

— Братцы! А ведь это брандкоманда! Подрывники и поджигатели, — безошибочно определил кто-то. — Попались, голубчики…

И всё-таки, движимые гуманными чувствами, наши воины сначала предложили немцам сдаться. Но когда они, опомнившись, отказались поднять руки, рассыпались, залегли, начали яростно отстреливаться и одного нашего ранили, — тут уж русских прорвало! Застучали автоматы, полетели гранаты… Свершилось возмездие!

Сталинградка Мария Ганжa

Фронт подошёл к Сталинграду. Крановщица завода «Баррикады» Мария Ганжа ушла на фронт и попала в комендантский взвод нашего полка. Не раз доставляла на передний край горячую пищу. В октябре сорок второго попала под обстрел. Термос за её спиной в трёх местах пробили осколки. Благо, в нём была каша, и потери оказались невелики.

А потом Мария стала радисткой.

В дни боёв за Мелитополь, где из строя вышли все связисты, Ганжа одна обеспечивала беспрерывную связь почти пять суток. И в тот момент, когда Юрий Левитан читал приказ победителям, мертвецки заснула прямо у рации. Несколько часов не тревожили радистку.

В период штурма Бельбекских высот под Севастополем противник вёл бешеный огонь из тяжёлой морской артиллерии. Командный пункт разрушен, траншеи обвалились. У чудом уцелевшей радистки Ганжа в эту роковую ночь на 8 мая сорок четвёртого года виски поседели.

А в следующую ночь, бережно держа перед собой тяжёлую радиостанцию, под обстрелом, она в числе первых на самодельном плотике форсировала северную бухту Севастополя.

На исходе дня батальон вышел к заливу. Но гитлеровцы, понимая обречённость, перешли в последнюю отчаянную контратаку и сумели окружить его. Требовалась помощь извне. Комбат связался со штабом полка, не помочь не могли: исчерпаны все резервы. А фашисты наседали, готовясь уничтожить батальон. Выход был единственный: открыть огонь по батальону.

В расположении находилась полковая радистка Мария Ганжа, знавшая позывные поддерживающего их артиллерийского полка. С комбатом они вызвали огонь на себя. На батальон полетели свои снаряды. Комбат корректировал, передавая команды радистке. Артиллеристы вносили поправки. Наконец комбат скомандовал: «Так держать!» Артиллеристы открыли ураганный огонь. Гитлеровцы, охваченные паникой, дрогнули и побежали, оставляя убитых и раненых. Воспользовавшись замешательством, батальон своими силами совершил прорыв и вышел из окружения. Радистка Ганжа была удостоена медали «За отвагу».

Был в её фронтовой биографии и такой эпизод. Немцы бросились в контратаку. Бойцы дрогнули и, оставив позиции, побежали. Случается. Человек ведь из крови и плоти. А нужны поистине железная воля и великое мужество, чтобы устоять, когда на тебя грохочущей стеной прут танки. Нo на пути неожиданно выросла девушка. Мария однажды видела, как поступил в подобной ситуации командир полка. Выхватив пистолет, он с угрожающими криками бросился наперерез бегущим. Застрелил одного… другого. Жестоко? Очень! Но жестокость эту он, видимо, оправдывал: лучше двое, чем много, чем паника и потеря позиций.

Мария сделала это по-своему, чисто по-женски. Выскочив из окопа и широко раскинув руки, она молча встала на их пути. Весь её вид говорил выразительно и осуждающе: «Ну, куда же это вы, рыцари?!» Бойцы, остановленные мужеством хрупкой женщины, устыдились своей минутной слабости, вернулись.

Аплодисменты… в степи

В октябре 42-го, защищая Сталинград, наша дивизия сражалась в районе Ельшанки, у посёлка Купоросное, на берегу Волги. Активной обороной и контратаками мы изматывали врага, перемалывали его живую силу и технику. Эти сковывающие действия вынуждали гитлеровское командование снимать часть войск с других участков и таким образом не иметь возможности бросить сразу большие силы в бой против сражающейся в самом городе 62-й армии.

Так продолжалось до 25 октября. В этот день потрёпанные полки вывели во второй эшелон, и мы заняли оборону в районе Бекетовки. 6 ноября приказ: срочно подготовиться к ночному маршу.

Едва солнце скрылось за горизонт, полки колоннами двинулись на юг, вдоль Волги. Курить, разводить костры строго-настрого запретили, автомобили двигались с выключенными фарами. Поскольку нам, солдатам, маршрут и пункт назначения не сообщили, первая мысль была тревожная: неужели на тот берег? отход? сколько же можно?! А с другой стороны, два обстоятельства несколько успокаивали. Во-первых, в Сталинграде фашистская военная машина порядком выдохлась, основательно завязла и забуксовала. Во-вторых, во все предыдущие дни там, в Бекетовке, в полк приходило пополнение, поступали боевая техника, транспортные средства, боеприпасы. Думалось: возможно, это обычная перегруппировка, передислокация на другой участок.

Когда проходили мимо электростанции, сердце сжалось от боли. СталГРЭС, возведённая на моих глазах, гордое детище первых пятилеток, визитная карточка родной Бекетовки и Сталинграда, была мёртвой. В ночных сумерках ее силуэт выглядел непривычно — во многих местах здание повреждено, пылала деревянная облицовка градирен; ни ровного натужного гула агрегатов, ни дыма из высоких труб.

Станцию фашисты постоянно обстреливали, много раз пытались бомбить, но зенитчики надёжно оберегали её, и станция работала бесперебойно. И только в тот день, окончательно рассвирепев, гитлеровцы жестокими бомбовыми ударами вывели станцию из строя…

Моя тревога немного рассеялась позже, когда из конца в конец по колонне вдруг разнеслось: «На трибуне Сталин!».

Дело вот в чём. В середине колонны на открытой штабной повозке работал радиоприемник. Из Москвы транслировалось торжественное заседание, посвящённое 25-й годовщине Великого Октября. Естественно, повозку со всех сторон окружали жаждущие послушать. А когда радист, встав в полный рост и сложив руки рупором, громко выкрикнул: «На трибуне Сталин!», повозку облепили ещё гуще. Каждому не терпелось услышать вождя. Каждый в душе таил надежду найти ответы на свои вопросы и сомнения. Сталин заговорил, как всегда, неторопливо, спокойно, уверенно, и это передавалось в наши души. В полной тишине по растянувшейся колонне из уст в уста передавали основные, важные моменты речи Верховного. Он заявил, что недалёк тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. А когда закончил выступление словами: «Будет и на нашей улице праздник!», — произошло невероятное. Вся колонна, воодушевлённая этим пророчеством, в едином порыве взорвалась бурными аплодисментами. Дружно, горячо…

После дневки, с наступлением темноты, нас снова подняла команда «Марш!», и колонны, к всеобщей радости, двинулись в противоположную сторону от Волги, на запад. А когда на рассвете следующего дня прибыли в населенный пункт Трудолюбие и услышали канонаду, поняли, что линия фронта неподалеку и что операция эта — явная подготовка к чему-то серьёзному.

Через несколько дней пророчество Сталина сбылось. Грохот многих тысяч орудий возвестил всему миру, что праздник на нашей улице начался.

«Вот теперь поверила!»

Жителям наших временно оккупированных районов геббельсовская пропаганда усиленно вдалбливала в головы миф: немецкая армия непобедима, и некоторые верили. Вот пример.

В сентябре 1943 года, освобождая Запорожскую область, мы вступили в село неподалёку от города Мелитополь. Бабушка, угощая нас арбузами, с нескрываемой тревогой всё спрашивала: вернётся немец или нет? Мы уверяли, как умели, но поди попробуй — переубеди! Не так-то просто. Ведь когда немцы отступали, она своими глазами видела, сколько шло танков и автомашин. Им не было ни конца ни края. А вот сейчас в их село вступила только наша немногочисленная матушка пехота. Такое соотношение сил не в нашу пользу было веским основанием для её тревоги.

На улицу тем временем, волнующе грохоча и сотрясая воздух, деловито «входила» колонна наших танков. Один подвернул к нам и остановился. Танкисты попросили воды. Бабушка, словно чего-то испугавшись, мигом куда-то исчезла. Мы и танкисты недоуменно переглядывались. Скоро она появилась с бутылкой самогона и, радостно улыбаясь, убеждённо воскликнула:

— Вот теперь верю, что немец не вернётся!

Танк взревел, выпустив клубы чёрного дыма, и рванулся, таща хвост пыли. Бабушка горячо крестилась:

— Дай Бог, чтобы эта фашистская чума никогда больше не приходила на нашу землю!

Залп мести

Батальон фашистов при поддержке танков и под прикрытием авиации готовился форсировать реку Миус, перебраться на восточный берег и вбить клин в нашу оборону. Следовало нанести огневой удар. И немедленно.

Лихим броском батарея из четырёх гвардейских минометов «катюша» вырвалась на огневые позиции. Медлить нельзя. На открытом месте, прямо на виду у противника, понимая опасность положения, гвардейцы исполняли привычное дело, стараясь выиграть каждую секунду. Наводчики уже заканчивают наводку.

Но враг всё же опередил. Справа, метрах в двадцати, вдруг с треском разорвался снаряд, один за другим — ещё несколько. Над батареей нависла смертельная опасность — её взяли «в вилку».

Комбат лейтенант Храмков вспомнил напутственные слова командира дивизиона: «Залп — несмотря ни на что!»

Оставалось уже не более полминуты. И вдруг на боевые машины лавиной обрушились вражеские снаряды. От разрывов вокруг вздыбилась земля. Вот прямым попаданием разбита одна установка.

— Спасай машины! — крикнул помкомвзвода Мартюгин и бросился к установкам. Сражённый осколком, упал. Но следом ринулись другие.

Вспыхнули вторая и третья машины, раненный в живот водитель Карпов пополз к последней.

— Назад! — приказал лейтенант. — Ложись в канаву!

Но не послушался водитель, истекая кровью, залез в кабину.

Так и погиб он в машине, делая отчаянные и тщетные попытки завести её. Оставшиеся в живых по приказу лейтенанта стали отползать в сторону от страшного места. Теперь уже жертвовать жизнью было излишне — горели все четыре машины.

Немцы на переправе, осмелев, засуетились. Казалось, теперь уже ничто не помешает им безнаказанно перебраться на наш берег.

Но тут произошло уму непостижимое. Это было из области фантастики. С горевших «катюш» один за другим стали срываться воспламенившиеся снаряды. С грохотом они летели на тот берег. Срывая переправу врага, грозные реактивные установки мстили за гибель своих расчётов.

Война всё спишет…

Разное случается на войне. Всё ли она может списать?

Эту дикую историю услышал я от танкистов в Прибалтике.

В разгар сражения танк внезапно остановился. К нему подъехала чёрная легковушка. Выскочивший незнакомый генерал, потрясая кулаками, заорал:

— Почему стоим, так вашу мать?! Где командир?!

Тот выпрыгнул, как положено, доложил, что мотор отказал…

— Саботаж! — Генерал выхватил пистолет и в упор всадил пулю. Сел в машину, покатил вперед.

Ещё не успевший прийти в себя экипаж, охваченный яростью, развернул башню и первым снарядом разнёс легковушку.

Насколько правдоподобна эта страшная история — судить не мне. Каковы её последствия — тоже не известно.

Как расценить поступок генерала? На фронте случалось разное. Война порою одинаково списывала всё: и чрезвычайное происшествие, и произвол, и преступление, и самосуд… Но надо же оставаться человеком!

Пятьдесят первый

Таким он и остался в моей памяти — среднего роста, ничем не примечательным, хладнокровным, рассудительным, с чувством собственного достоинства. И чуточку франтоватым. Даже в тяжёлых полевых условиях. Как это ему удавалось? Неизвестно. Но только всегда он был тщательно выбрит и выглажен. Где доставал одеколон? Знал только он сам.

Командир санитарного взвода стрелкового батальона, он от подчинённых своих настоятельно требовал:

— Смелей выдвигайтесь вперед! Впритирку к боевым порядкам!

И, как результат этого, потери в его санвзводе всегда были самыми меньшими.

Он щедро делился своим богатейшим опытом. Бывало, не делая из себя героя, расскажет, да ещё и продемонстрирует, каким методом пользовался при выносе раненого, как использовал рельеф местности. Его любимым методом был вынос раненого на бедре. Выносящий ложится, допустим, на правый бок. Взваливает раненого на бедро согнутой правой ноги и начинает передвигаться с помощью правого локтя и левой ноги. Левая рука при этом придерживает раненого. В учебниках метода этого не было.

Ему, старшему лейтенанту медицинской службы, самым дорогим — жизнью — обязаны были многие однополчане.

Он лично вынес с поля боя пятьдесят тяжелораненых. Полсотни! Вдумайтесь в эту цифру!

По существовавшему тогда положению он был представлен к высшей государственной награде. Первым из медиков дивизии. Ему предлагали работу в тылу, в медсанбате.

— Не могу. Скучно.

Вскоре после отправки наградных документов ему вручили партийный билет. А вот орден Ленина получить не успел. С поля боя вынесли его мы. Мертвого. Пятьдесят первого.

Ему не было и тридцати лет. Прошу, запомните его имя — Анатолий Звягин.

«За павших товарищей!..»

Год 1944-й. Вайнёде — небольшой городок на границе Латвии с Литвой. Здесь случилась трагедия, от которой на войне не страхуют ни бесстрашие, ни опыт. При воздушном налёте на железнодорожную станцию фашистская тонная бомба угодила в узел связи армии. 83 человека погибли, многих завалило.

Хоронили, несмотря на военные трудности, со всеми почестями, в деревянных гробах. Духовой оркестр играл похоронный марш. Артиллерию всей армии «посадили» на один телефонный провод. Орудия нацелились на конкретные участки вражеской обороны.

Генерал — командующий армией, смахнув слезу, выпрямился, поднёс трубку к губам и, как в обойму, вложив в слова всю горечь утраты и лютую ненависть к врагам, скомандовал:

— За павших товарищей — огонь!

Залп… Залп… Залп…

Связисты-разведчики с переднего края сообщили по телефону:

— У противника паника.

Не мудрено. Такой интенсивности огня не было давно.

Война!.. Победа!

Слово «война» витало в воздухе давно, однако её начало каждого из нас застало по-разному.

Меня, например, на утреннем киносеансе. Демонстрировался «Закройщик из Торжка» с участием Игоря Ильинского. И хотя фильм весёлый и война была ещё очень далеко от Сталинграда, но мною овладела тревога. Мысли были там, где рвались бомбы.

Мой фронтовой друг Александр Андреевич Витковский, призванный на сборы, находился в Тоцких военных лагерях. Утром получил разрешение постирать в речке гимнастёрку. Прибежал посыльный: «Началась война».

Знакомый, работавший в тогдашней Бессарабии, только что вышел из ванной — стук в дверь. Велосипедист-молдаванин протянул повестку: «Распишитесь…» Через полчаса машина увозила его к фронту.

И с концом войны также встречались по-разному.

Молодой солдат Кузьма, раненный ночью, умер на перевязочном столе в тот момент, когда шло разоружение гитлеровцев. «Поднимите, взгляну, как сдаются…» — были его последние слова.

Лейтенант Коваленко служил на Дальнем Востоке и всё добивался отправки на фронт. После долгих хлопот получил назначение, но прибыл в наш полк… 9 мая, когда пушки замолчали.

Водителю полуторки, доставившему на передовую боеприпасы, заявили:

— Всё, брат, они не нужны.

— Как не нужны?

— А так, война закончилась.

Он побледнел и через открытую дверку мешком вывалился на землю, потеряв сознание. Отхаживали. У солдата, дважды раненного, несколько раз попадавшего в засады в лесах Прибалтики и Восточной Пруссии, нервы не выдержали резкого перепада чувств.

Прислугу полковой артиллерии, проснувшуюся 9 мая, ожидал приятный сюрприз. Из стволов их орудий приветственно выглядывали пышные букеты полевых цветов — алых маков. Постарались девушки-связистки.

А капитан Витковский в своём дневнике на следующий день записал: «Впервые снял гимнастёрку, шаровары и спал в нательном белье».

ПАМЯТЬ ПИСЕМ, или ЧЕЛОВЕК ИЗ ТАНКА Т-34

Ничто на свете не случайно, все предопределено. Особенно встречи. И особенно те, что поднимаются над пространственным временем и временным пространством.

В середине 2001 года у меня была напряженная пора: сбывалась мечта — на Дмитровском шоссе, в Подмосковье, строился музейный комплекс «История танка Т-34», по моей инициативе, при поддержке моих друзей и соратников из региональной культурно-просветительской общественной организации «Атлантида — XXI век». На узком мысу, между остатком старого и новым шоссе, дружно сошлись в едином порыве отнюдь не всегда дружные силы Московского правительства и правительства Московской области, а также Главного автобронетанкового управления Министерства обороны Российской Федерации, администрации г. Лобня и просто смелых людей, уверенных в том, что единственный в мире музей, посвященный легендарной «тридцатьчетверке», должен возникнуть именно здесь, на семнадцатом километре от МКАД, у северной окраины деревни Шолохово и южной окраины поселка Луговая, там, откуда с ближайшего к Москве места 6 декабря 1941 года пошел на Лобню и Красную Поляну батальон танков Т-34.

Мог ли думать мой отец, Николай Алексеевич Кучеренко, один из создателей этой машины, что его «стихоплётка» окажется в центре такого движения, в наши дни почти ирреального: вокруг разваливаются и распродаются музеи, а тут возникает новый, на историческом месте?

Об этом я и рассказывала летом 2001 года по радио «Эхо Москвы» в ночном эфире, у Бориса Алексеева. Люблю его передачу: с Борисом чувствую себя легко и свободно. Тем поздним вечером я утверждала, что люди должны собирать и бережно хранить крупицы прошлого, стремительно ускользающего в небытие.

— Сейчас ведь даже солдатского письма-треугольника не сыщешь, а когда-то были миллионы, — сказала я, и тут же раздался ответный звонок (передача Бориса Алексеева идет с обратной связью).

— У меня двести два треугольника от погибшего на фронте брата — танкиста из Т-34, — сказал в наушники низкий женский голос.

Так оказалась я в Балашихе в гостях у Наталии Григорьевны Кабановой, пианистки, педагога музыки, некогда бывшей директором музея П. И. Чайковского в Клину. Так двести два треугольника писем Дмитрия Кабанова попали в музей «Истории танка Т-34» еще до его открытия.

Нам, устроителям музея, хотелось сделать стенд «Три танкиста» — три разных судьбы. Письма Дмитрия оказались на этом стенде с первого дня существования музея, открывшегося 6 декабря 2001 года, как раз в день 60-летия контрнаступления советских войск под Москвой.

В своих письмах к матери, отцу, сестре Дмитрий как на ладони — светлый, талантливый, интеллигентный, мудрый юноша. Точно и ярко описывает младшей сестренке обстоятельства боя, вскользь, как бы походя, чтобы не волновать маму, сообщает ей о «пустячковых» ранениях, которые оказываются тяжелыми. После жизни образ Дмитрия возникает в письмах и воспоминаниях близких ему людей.

Кабанов соединил в своей судьбе главные темы музея: воевал на «тридцатьчетверке» и ремонтировал её, прошел с танком через самые жестокие битвы войны, в том числе и Курскую, а после госпиталя побывал в Нижнем Тагиле, на том самом заводе, где создавалась машина.

Лучшие годы своей короткой молодости Дмитрий Кабанов провёл в танке. Он любил и поэтизировал машину, оживлял её, наделял женскими именами: «Татьяна», «Аргентина», «Коломбина». «Музыку слушаю иногда вечерами с „Таней“».

Лариса Васильева

Строки из солдатских «треугольников»

5. VIII.1940

А. Д. Позднеевой*

…Скажи папе, чтобы он привел в порядок нашу коллекцию. Я, когда вернусь из армии, буду еще играть в солдатиков…

Ленинградская область, г. Порхов, п/я 35/2/41

24. VI.1941

Г. Н. Кабанову**

…Не буду много писать о своём взгляде на происходящее. Ты знаешь, каким он [взгляд] был раньше. Таким он остался и теперь. Сейчас я чувствую необыкновенный прилив сил, и, несмотря на то, что вторые сутки не выпускаю рычагов из рук, я бодр и готов ехать хоть до самого Берлина. Гитлер точно разыгрывает ту программу, которую наметил в своей «белой книге» «Mein Kampf». Но он уж хочет слишком много, слишком много он съел, и этим последним лакомым кусочком он подавится. После почти двухлетней войны пускаться в такую аферу больше, чем рискованно, и от нас зависит устроить Гитлеру то, что когда-то испытал Наполеон.

Ты, папа, можешь быть уверен в том, что сын твой честно выполнит свой долг и не спасует в минуту смертельной опасности…

Окрестности г. Луга

7. VII.1941

Дорогие мои родители!

…Вчера наша часть отошла в тыл на отдых.

Сам я в бою не участвовал, ибо машина опять подвела, но хорошо, что это случилось не на поле боя, а в 7-ми километрах от фронта.

Колька Корнеев участвовал в сражении, был в самом пекле. Его машину подбили, и он умудрился не только выйти из боя целым и невредимым, но и принести с собой раненого бойца. В общем, чувствовали себя неплохо и я, и он. Пока мы стояли и ремонтировались, нас частенько навещали немецкие бомбардировщики. А так как мы стояли среди чистого поля, где птице негде укрыться, то естественно, что господа фашисты нас пожаловали своим вниманием. Бомб они на одиночную машину не тратили, а из пулемета раза два обстреляли. Это все, конечно, ерунда. А вот когда мы отходили в тыл, то бомбили нас крепко. Один раз я находился в 50-ти метрах от разорвавшейся бомбы. Так что с меня воздухом сорвало шлем.

И как ни жутко лежать во время бомбежки, всё же нет-нет, а поднимаешь голову, чтобы посмотреть, куда летит бомба. Есть среди ребят много убитых и раненых, как в бою, так и от воздушных бомбардировок, но от последних пострадало мало, и только один человек ранен тяжело, осколками в голову и плечо.

Настроение у нас у всех тяжеловатое, но бодрое, горим желанием отомстить господам фашистам за погибших товарищей.

Машинка моя оправдывает себя полностью, и немецкие снаряды не берут броню вплоть до 152 м/м артиллерии, о противотанковых пушках и говорить нечего, они вреда приносят не больше, чем комары слону…

Окрестности г. Луга. 4 часа утра.

18. VII.1941

Дорогие родители!

…Наконец после полумесяца непрерывных боев наше подразделение ушло в глубокий тыл на отдых, пополнение и пр.

Жив, здоров, после всех передряг цел и невредим, если не считать небольшого осколка от снаряда, пробившего край уха, которое уже заживает. Все друзья целы и невредимы, кроме Токмакова, который был переведен из нашего батальона в разведроту. Он погиб (или пропал без вести), пытаясь увести от немцев разбитую бронемашину.

Немцы суть вояки не страшные. Танки у них — сплошная дребедень, авиация больше сеет панику, чем приносит материальный успех, но артиллерия у них прекрасная, и она-то обеспечивает значительную долю того успеха, который они до сих пор имели.

Лен. обл., г. Слуцк-2, п/я 25/8

20. XI.1942

А. Д. Позднеевой

…Сейчас у нас затишье, снегопад, туман — не дают немецким солдатам летать, так что живем спокойно. Против нас стоит дивизия СС — «Мертвая голова» — публика довольно скверная. Но тем хуже для них.

24. XI.1942

А. Д. Позднеевой

…В землянке тепло, светло, топится печка, горит электрическая лампочка, уютно. Отдыхаем, вспоминаем мирное время, дом…

Перед моими глазами картина: утро выходного дня, стол накрыт в столовой, зеленая скатерть, шипит на окне электрический чайник, зеленый чайник уже готов и стоит на столе под «бабой», рядом жмурится усатая мордочка Мурзика. Дверь открыта в детскую, оттуда через окно сноп солнечных лучей — так тепло, так хорошо, так уютно…

И злоба накипает в груди. За все, за все будут отвечать немцы, за разбитую семью, за сломанную жизнь, за мать. За отца, за брата, за сестру, за брошенный институт, за все, за все…

Я стискиваю зубы, у меня нет жалости, рука не дрогнет.

Я долго готовился и дорвался, теперь осталось заплатить по всем счетам, а оных накопилось много-много…

6. XII.1942

А. Д. Позднеевой

…Почти две недели ты не получала от меня писем. Эти две недели прошли в непрерывном наступлении и атаках, так что я не имел не только возможности приняться за письмо или открытку, но даже спал урывками полтора-два часа в сутки. Не высыхал, не согревался, кроме моментов стремительных атак, убийственной работы, или когда подвезут горячий обед и положенные в сутки 150–200 грамм водки.

В боях меня, право, охраняют твои молитвы, ибо как иначе объяснить то, что я свободно раза 4–5 проехал через минное поле, где взорвалось много машин, или то, что снаряд, разорвавшийся в танке, убивший артиллериста и ранивший командира, меня совсем не тронул, меня и моего соседа, эти явления я объяснить по-другому не могу. Право, здесь можно сделаться и фаталистом, и суеверным до крайности…

Я же сделался очень кровожадным, и каждый убитый фриц приводит меня в восторг. Надо сказать, что в боях я немного отличился, командир полка наградил меня медалью «За отвагу» и представил к высшей правительственной награде — ордену Ленина, свидетельство о награждении медалью у меня уже на руках, а что выйдет из второго — право, не знаю. Очень лестно было бы видеть Митьку с орденом Ленина на груди. Но на такое счастье надеяться очень сложное дело, нужны очень большие заслуги, а за собой я таковых пока не наблюдаю.

Сейчас мы много ремонтируемся, и я отчасти отдохну, высплюсь, просохну и буду писать тебе ежедневно по два письма…

P.S. Фрицы бегут, бросают пушки, обозы, барахло всякое, но и сопротивляются в некоторых местах довольно серьезно. Правда, эсэсовцам попало от нас крепко.

15. XII.1942

Н. Кабановой

Дорогая Натуська! Сейчас уже рассветает, на улице, т. е. в лесу, еще темно, идет снежок, слегка морозит. Я сижу в нашем доме, т. е. выкопана яма, сверху натянут брезент, поставлена печка, и с машины проведена электрическая лампочка. Было бы совсем тепло, светло и уютно, если бы не снег. Снег засыпает брезент, тает и уже в виде воды попадает внутрь нашего жилища. Издали слышатся какие-то оружейные выстрелы да частая оружейно-пулеметная стрельба. Чу, что это такое? «Фр-фр-фр-фр-ррр-пах!!» Да это немецкий миномет бьет наугад, куда попадет, наудачу, без прицела. Разные гости иногда к нам залетают. Иногда днем в ясную погоду прилетают «фрицы», бросают бомбы… Меньше всего действует на печенку артилле-рийский снаряд. Он летит с небольшим шелестом-свистом и рвется с сухим звуком: «Б-бух!»

Интересно, когда под вечер находишься под обстрелом. Трассирующие светящиеся пули, снаряды, как змеи, большие и маленькие, чертят огненные хвосты на темном небе. Ракеты красные, зеленые, белые, синие радужно освещают небо, темный лес, деревни, поля. Снег становится то зеленоватым, то ярко-малиновым, то ослепительно белым: в этот момент на снегу свободно можно найти иголку.

Интересно для тебя, наверное, что я чувствую перед боем? Сижу в машине за рычагами, думаю обо всем, а сам незаметно наворачиваю за обе щеки американские свиные «консервы» для того, чтобы подкрепиться, или кусок хлеба с сахаром — наше главное лакомство, оно становится еще лучше, когда на привале есть возможность вскипятить чаю и поджарить хлеб на печурке.

В атаку ходим с громом и треском, тогда совсем не думается. Вперед — нажимаю стартер, даю полный газ, и машина, как зверь, вырывается с опушки леса, где была замаскирована в ожидании сигнала. Тогда самое неприятное — это своя пушка: «Бум-м», врывается воздушная волна, бьет пламенем по глазам, и в ушах остается звенящий звук: «Бум-м». Но вот выстрел, и опять то же впечатление. Так без конца, ибо мой командир бьет из пушки отчаянно.

«Фрицы» танков боятся, стоит лишь нам показаться, как они бросают позиции и начинают драпать, тогда их гнать очень приятно и азартно. Немного хуже, если у них есть артиллерия, тогда, стиснув зубы, упершись лбом в смотровой прибор, зажав в руках рычаги, я начинаю переменным курсом, чтобы сбить «гансу» прицел, вести машину, стараясь зайти пушке во фланг и задавить ее гусеницами. Таким образом я придавил уже 3 пушки. Четвертая, которую я атаковал, правда, подсунула нам снаряд, но мне удалось вывести подбитую машину из боя, а раненый командир на ходу сумел затушить начавшийся пожар. Сейчас мы уже отремонтировались и готовы снова ринуться в бой…

Твой брат Митя.

2512 пп

24. XII.1942

А. Д. Позднеевой

…Я немного пострадал и сейчас произвожу собственный текущий ремонт. Дело в том, что немцы снарядом подожгли машину, и мы едва унесли ноги. Я и радист получили легкие ожоги лица, у меня обгорели волосы, небольшие ожоги вокруг головы, как раз под шапкой, где были голые места на лбу, на ушах, на шее. Глаза, зрение, слух, а также аппетит в полном порядке. Настроение веселое. Сейчас я отдыхаю в полевом госпитале, врач здесь хороший, и ожоги мои подживают без всяких повязок. Я с наслаждением смотрюсь в зеркало, ибо стал красивее, чем был раньше. Скоро снова вступлю в строй, ибо я в остальном совсем здоров. Приняли меня кандидатом в члены ВКП(б)… есть приказ о награждении меня орденом «Красное Знамя».

Полевой госпиталь

30. XII.1942

А. Д. Позднеевой

Левая сторона лба, шея, левое ухо уже поправились. Более тяжелые ожоги справа — лоб, правое ухо. Ночи без сна. Нельзя ходить на лыжах — не надеть шапку. Кормят хорошо, настроение бодрое. Есть задрипанный патефон и несколько побитых пластинок. Много читаю.

Полевой госпиталь

20. II.1943

А. Д. Позднеевой

Скоро месяц, как выписался из госпиталя, как раз накануне некоторых перемен… Нахожусь на выполнении некоторых задач, путешествуем [выма-рано цензурой]…очень сблизился с помтехом — Михаилом Александровичем Ковалем — человеком в условиях армии очень редким, инженером-электриком, очень культурным, веселым, весьма порядочным. Во мне ведь тоже еще кое-что осталось от прошлого, не все улетучилось за последние 3,5 года.

Поселок Пено (Калининская область)

3723 пп

3. III.1943

Н. Кабановой

Ожоги зажили совершенно, и на днях я снова сажусь за рычаги. Мне присвоили звание мастера вождения, чем горжусь.

3723 пп

23. IV.1943

А. Д. Позднеевой

…Жизнь протекает спокойно, с маленькими волнениями — это порой прилетают «фрицы» и «гансы», но к этому не привыкать…

33552а пп

25. IV.1943

А. Д. Позднеевой

…Здоров, долгое топтание на месте надоело. Но что же делать — изменить что-либо не в моих силах…

33552а пп

10. V.1943

А. Д. Позднеевой

Дорогая маманя! Передо мной томик избранных произведений Лермонтова — им я спасаюсь в последнее время. Жизнь течет по-прежнему, «и скушно и грустно». И как-то непривычна такая спокойная и безмятежная жизнь, как у нас сейчас. Однако ни на минуту не забываешь, что ты лишь частица гигантской пружины, сжатой до крайности и готовой развернуться во всю мощь, чтобы нанести решающий удар.

33552a пп

19. V.1943

Н. Кабановой

…Вчера мне вручили орден Красной Звезды, а медаль «За отвагу» я получил месяц назад, еще в апреле, но писать о ней как-то не хотелось до тех пор, пока не получу ордена. Ты теперь можешь гордиться своим братом, только не очень, потому что вообще нос задирать не полагается.

33552а пп

7. VI.1943

Н. Кабановой

Как только я сумею к вам приехать, то первым делом засажу тебя за рояль и заставлю играть… Например, «Ноктюрн Шопена» (Es dur № 2) — он мне настолько запал в голову, что иногда, даже в жутком грохоте боя, мне слышится его нежный мотив! Видишь, я еще не совсем испортился и огрубел, и у меня еще от старого Мити кое-что осталось, что не успело выветриться за четыре года службы.

33552а пп

20. VI.1943

Н. Кабановой

Если ты читаешь «Комсомольскую правду», то на 2-й странице этой газеты от 13 июня есть большая статья «Воинское товарищество», и в эту статью попали и мы, грешные, всем экипажем.

33552а пп

22. VI.1943

А. Д. Позднеевой

Слушаю соловья да сам, как соловей, песенки насвистываю.

33552а пп

18. VII.1943

А. Д. Позднеевой

…Сейчас, после жарких боев, на нашем участке затишье, изредка оружейная или минометная перестрелка, а в основном спокойно. Да, с пятого по пятнадцатое работы хватало, и я с гордостью могу рапортовать вам, мои родные, что еще один орден Красной Звезды украсил мою грудь! Мои друзья Вовк и Косенко тоже получили «Звездочки», — теперь наш экипаж — сплошь орденоносцы! Сейчас мы, по возможности, отдыхаем и готовим «Татьяну»* к новым встречам, а за этим дело не постоит, они — встречи — не за горами. Настроение хорошее, бодрое, состояние спокойное.

…Музыку слушаю иногда вечерами с «Таней» по радио, но тут возможности ограниченные, и это удовольствие надо экономить.

33552а пп

1. IX.1943

А. Д. Позднеевой

Жив, ранен, особенно страшного ничего нет. Объясняю: осколок ударил по правой щеке, сделал в ней дырку, перебил челюсть, выбил зубы (передние зубы целы). Осколка в тканях не оказалось — был на рентгене, так что извлекли мне битые зубы, наложили шины, стянули челюсти резиной и сказали, что так и было.

…Врачи сулят на процедуру выздоровления месяца два — это потому, что челюстные ранения всегда требуют длительного лечения…

…Здесь хорошо, кормят неплохо, ухаживают.

…На днях нас должны эвакуировать дальше в тыл, там будет, пожалуй, повеселее.

32428 пп

12. IX.1943

А. Д. Позднеевой

Приехали в Старый Оскол, но и это временное место пребывания… рана имеет хороший вид, начинает заживать… Попался в руки мне Тургенев — «Дворянское гнездо», читаю с наслаждением.

Старый Оскол, п. я. 27

16. IX.1943

А. Д. Позднеевой

…Дни идут, месяцы, годы — вот уже двадцать два года исполнилось, четыре года подряд в армии, а кажется, что я только вчера кончил школу, и так хочется побывать в Ленинграде…

Старый Оскол, п. я. 27

20. IX.1943

А. Д. Позднеевой

…Читаю книгу, играю в шахматы, хожу гулять. Но скука все же адская. Что буду предпринимать дальше — не знаю, в свой полк, пожалуй, больше не попаду, хоть жаль мне его страшно.

Старый Оскол, п. я. 27

30. XI.1943

А. Д. Позднеевой

Вчера благополучно прибыл и обосновался в спецгоспитале для раненых моей классификации. Поездом ехали 9 дней…

Свердловск, эвакогоспиталь

19. XII.1943

А. Д. Позднеевой

Как это ни печально, должен тебя разочаровать: лечение мое подходит к концу — самое позднее через полмесяца я буду вновь годен к строю. На отпуск, конечно, рассчитывать не приходится, так как я ведь не в своей части, а пойду на формировку все начинать сначала. Значит, нам пока еще не судьба встретиться, придется подождать. Вот съезжу еще разок, еще разок стукнусь, а там можно будет планировать совершенно иначе.

Свердловск, эвакогоспиталь

5. II.1944

А. Д. Позднеевой

…Чувствую себя хорошо, рот открываться стал почти на три пальца. Понемногу занимаюсь: совершенствую теорию, специальность свою немного меняю с боевой на техническую. Работы, пожалуй, прибавится, но не в этом суть дела. Читаю сейчас «Иудейскую войну» Фейхтвангера. В кино посмотрел «Актрису», «Два бойца» — просто исключительное впечатление оставляют обе, и вторая больше, чем первая.

Нижний Тагил

5. III.1944

А. Д. Позднеевой

…Вот уже три дня, как я сижу в Нижнем Тагиле…

Народ подобрался хороший, командование очень и очень приличное. Я ведь теперь не на танке буду ездить, а немного иначе, повыше, чем раньше был. Командир роты, помпотех, да и весь личный состав относятся ко мне хорошо…

Куда я попаду в дальнейшем, сейчас нельзя даже строить предположения, т. к. на сегодня нет никаких для этого данных…

Погода стоит исключительная, снег тает полным ходом. Тепло, лицо мое совершенно привыкло к морозу и ветру. Одели нас тепло, как полагается. Кормят тоже хорошо…

12. III.1944

А. Д. Позднеевой

Еду так быстро, как не ходит «Красная стрела». В Тагиле навестил Борину мамашу — Пелагею Павловну*. Жаль, что не было времени зайти и проститься — слишком далеко она там живет от завода!

Работа новая мне нравится — люди относятся ко мне хорошо, с доверием.

С дороги, Юлино, TACCP

29. III.1944

А. Д. Позднеевой

…До свого полка все еще не доехал. Они так быстро, так безостановочно гонят немцев, что догнать их очень тяжело — едем, едем и все узнаем, что передовые части продвинулись вперед на 70, потом на 100, а потом на 150 км. Ты подумай, как гонят прочь! Немцы бегут по 100 км без боя, бросая технику, «тигров», оставляя пленных. Местность здесь очень красивая — города небольшие, но очень аккуратные и чистенькие. Домики, кирхи, крепости — напоминают наши детские картонные игрушки для оловянных солдатиков.

Погода стоит холодноватая, с морозцем. Иногда идет снег, а потом пригреет солнышком, и тогда грязь будет непролазная…

33552 пп

31. III.1944

А. Д. Позднеевой

…Помнишь, я писал тебе с дороги, что я почти в своей части. Теперь я уже устроился. Чувствую себя хорошо, настроение бодрое.

Встретили меня очень радостно: ведь никто не знал и не подозревал, что я могу вернуться обратно в полк. Друзей встретил многих, но многих также не-досчитался. Многие из них после ранений попали в тыл, а вот Ванюшка Симаков — исключительно хороший парень — погиб, погиб очень глупо, пал жертвой несчастного случая, будучи в тылу, страшно жаль парня.

33552 пп

6. IV.1944

А. Д. Позднеевой

…Здоров, бодр, чувствую себя отлично. Неожиданная пурга, снежная метель сменилась весенней, по-настоящему весенней погодой.

Гонимы вешними лучами,

С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями

в быстрые волны Днестра. Очень красивая окрестность, прекрасные пейзажи. Чистые. Подчас совсем нетронутые селенья совсем не вяжутся с грозными картинами войны.

33552 пп

12. IV.1944

А. Д. Позднеевой

Работы много, но работа интересная, связанная с частыми и дальними поездками. Третий или четвертый день стоит ясная, солнечная погода, очень тепло, и весело себя чувствуешь. А то не успели мы приехать, как здесь пошли неожиданные снежные метели, и местное население шутя утверждало, что это мы, русские, принесли с собой сюда и снег, и холод.

За последние две недели я так много повидал различных людей: так заметно отличаются друг от друга жизненные уклады нашей Украины от народов бывшей Польши и Румынии, что впечатление подчас бывает такое, будто в одну ночь проезжаешь не пять-десять километров, но пятьдесят и более, а ведь всего-то навсего переезжаешь старый рубеж, существовавший до 1939 года.

Я уже довольно сносно научился «балакать» по-украински и разбираться в польском языке. Но чаще всего в разговоре с поляками, особенно в городах, прибегаю к помощи немецкого языка, который здесь довольно прилично знают — во всяком случае, гораздо лучше меня. Правда, такая тренировка, как разговор с немецким пленным или с человеком, который никакой другой, более приличной человеку речи не знает, приносит довольно большую пользу, и раз от раза я все более уверенно вступаю в разговор. Все это, конечно, очень интересно и весьма полезно для будущего.

33552 пп

16. IV.1944

Н. Кабановой

Здесь, в одном городке, в разбитом снарядами доме наткнулся на прекрасный беккеровский рояль — и вспомнил тебя. До смерти обидно стало — ведь этот прекрасный инструмент все равно погибнет без всякой пользы.

33552 пп

25. IV.1944

Н. Кабановой

…На Западе уже видны снежные вершины Карпат… Жужелицы беспокоят довольно часто. Но вот наступила тишина, «самолеция», закончив свой обычный визит, смотала удочки. Лишь вдалеке громыхает артиллерия да изредка рокочет наша красавица «катюша». А то, право, можно было бы забыть про войну. Весна! В поле поют жаворонки и прочие пичужки, высоко в небе, соперничая с немецкими «мессершмиттами», парят аисты — им-то и война нипочем!..

33552 пп

24. VIII.1944

А. Д. Позднеевой

…Кончается лето: уже цветут астры, поспевают сливы, груши, начинают желтеть листья у березы. Идет четвертый год войны, и на исходе пятый год моей службы. Как много пройдено за это время и как мало, в сущности, я изменился за истекший период. Проношусь медленно по дорогам, исхоженным за три года, и все это мне представляется сном, туманным и злым, очень злым. Но итоги еще рано подводить. Окончательно все уложится в сознании тогда, когда дома, на Мойке, 10, вечером, сидя за чашкой горячего чая, под музыку Чайковского можно будет спокойно заняться своими мыслями и привести в порядок тот ералаш, который образовался сейчас у меня в мозгу.

33552 пп

3. IX.1944

А. Д. Позднеевой

У меня по-прежнему все в порядке. Здоров, настроение хорошее. Опять «воюю». Перечитал «Записки Пиквикского клуба» и все прочее, что подворачивается под руку. Так что, как видишь, за судьбу мою пока беспокоиться не приходится. Когда над головой моей вновь засвистят снаряды, я обязательно напишу. Теперь ты уже знаешь, что я немного повоевал, всего дней десять, не больше… Сейчас все разбросанные группы собираются вместе, возвращаются раненые из госпиталей…

33552 пп

6. ХII.1944

Н. Кабановой

…Книжки мои береги — я еще надеюсь ими пользоваться. Солдатиков тоже сохрани — ведь это самая большая память о папе. Это наши дети когда-нибудь будут играть и вспоминать деда, которого никогда не увидят… Как твое пианино? В каком оно состоянии? О мебели и гардеробе не тужите, все будет, дай только разделаться с немцами — тогда все пойдет как по маслу…

Сижу в закопченной землянке, пишу при свете самодельной лампы из артиллерийского стакана, топится печка, тепло и уютно. Скоро у нас будет работа, а пока все тихо и спокойно. Настроение хорошее.

33552 пп

12. XII.1944

Н. Кабановой

…Кстати, цел ли мой аквариум или погиб? Если нет, то наполни его, по возможности, снова веселым содержимым! Сейчас до Нового года еще очень и очень далеко, и кто знает, где нам придется встречать его — в Познани, в Кракове или Бреславле…

33552 пп

16. XII.1944

А. Д. Позднеевой

…Доволен, что вы получили все деньги, что я послал. Вчера пошла еще тысяча — то к Новому году… Ты зря беспокоишься о том, что я себя обижаю. Я не раз писал тебе, что на фронте деньги мало ценятся. А тем более здесь. Советских рублей нам на руки не высылают совсем — либо перевод, либо вклад на книжку. А злотых — определенный процент — уже домой не переведешь, надо тратить здесь, чего мне вполне хватает… сейчас как белка в колесе. Ждем событий.

33552 пп

17. XII.1944

Н. Кабановой

Вот нашли мы сегодня раненую птичку, величиной с сороку, ей кто-то перебил крыло. Ну и поселили в своей землянке. Сидит она, надулась и разговаривать не хочет. Хотим вылечить птичку, авось, что и выйдет.

33552 пп

17. I.1945

А. Д. Позднеевой

…Спешу сообщить, что я жив, воюю пока успешно, надеюсь, в дальнейшем будет то же. Немцам вчера дали хорошего перца. Погром учинили их обозникам. Всех тыловиков поднимали с постелей в кальсонах и утверждали, что это так и требуется.

33552 пп

25. I.1945

А. Д. Позднеевой

…Все более и более насыщено население немцами. Работать становится труднее, но мы бодро двигаемся вперед. Все время думаю о вас, все время с вами, мои дорогие. Кланяюсь всем родным, друзьям и знакомым…

Пишите, мои дорогие, и обо мне не беспокойтесь. У меня все в порядке, по-старому.

Здоров и сыт. Крепко вас целую. Дмитрий.

Это письмо — последнее…

Жизнь после жизни

п/п 20612 Дмитрий Георгиевич Пепуров —

Анне Дмитриевне Позднеевой

20/V.1945

Многоуважаемая Анна Дмитриевна! Приношу глубокое извинение за запоздалое сообщение для Вас печальной вести. Но я не мог раньше это сделать ввиду того, что у меня была еще надежда на сохранение жизни Вашего любимого сына, а моего лучшего друга.

Я до сего времени не могу мириться с тем, что среди нас нет больше друга и боевого товарища Димы Кабанова.

Он погиб в р-не г. Раковиц Познанского воеводства в Польше при следовании в тыл полка, имея легкое ранение. Большая группа немцев, оставшихся в тылу наших войск, вышла из леса и начала стрелять, и в неравном бою Дима и другие офицеры и солдаты погибли.

8-го апреля я был в полку, где служил с Димой более полутора лет, и говорил с очевидцами этой трагической картины.

Я сам ленинградец, и для меня небезразлична утрата лучших ленинградцев.

До июля 1943 года был на Ленинградском фронте, а в июле попал на Курско-Белгородскую дугу, и с тех пор мы с Димой делили все наши невзгоды суровой солдатской жизни.

Очень жалко, что ему не пришлось быть в Берлине, а главное, не увидеть конца войны.

Если Вас не затруднит, то прошу ответить по адресу: полевая почта 41474, Пепурову Дмитрию Георгиевичу. Пишите, буду очень рад и благодарен получить весточку из родного Ленинграда.

С приветом Д. Г. Пепуров.

Нижний Тагил 2, Свердловской области, М. Краснокаменская, 27

Шкабара Пелагия Павловна — Позднеевой А. Д.

19. V.1945

Здравствуйте, моя дорогая соотечественница! Шлю Вам свой сердечный привет и искреннее соболезнование по поводу Вашей тяжелой утраты. (Извините, я не знаю Вашего имени и отчества.) Передо мной открытка от Димы с фронта с Вашим адресом, но там не написал он Вашего имени и отчества. Ваш сын Дима был у нас в Тагиле после госпитального лечения в Свердловске, а пишу Вам я, такая же несчастная мать, как и Вы.

В эти тяжелые для меня дни мне хочется писать Вам, чтобы не чувствовать себя так жутко одинокой… Вы в Ленинграде, а я на Урале, но мы с Вами страшно родные. Наши дорогие сыночки — Ваш Дима и мой Боря — были больше, чем родные братья, сколько вместе они пережили за годы Отечественной войны, и увы! — обоим не суждено праздновать день Победы.

Моего Борю убили под Кенигсбергом ровно за месяц до дня Победы, в 10 часов утра 8-го апреля. А 6-го апреля он писал мне с глубокой скорбью, что получил письмо от героя Отечественной войны Котова, который сообщил Боре, что Дима, уже будучи раненым, в танке с ранеными же ехал в госпиталь, и злодеи-фашисты всех их загубили.

20/V

Дорогая Анна Дмитриевна, вчера я начала писать Вам это письмо, но не могла дальше продолжать… А вечером, перебирая письма, нашла среди них записочку, которую Дима написал мне, когда был у меня, в этой записке Ваш адрес в Ташкенте и Ваше имя и отчество. Дорогая Анна Дмитриевна, жду от Вас ответ, напишите, когда погиб Дима? Где Ваш старший сын, о котором мне Дима писал, что он нашелся? Шлю сердечный материнский привет Вашей дочери.

Желаю Вам здоровья, держитесь твердо, помните, что таких матерей, как мы с Вами, очень много. А ведь мой Боря только 9-го февраля уехал от нас из Тагила, после окончания офицерской школы он приезжал сюда за танками и прямо отсюда уехал на 3-й Белорусский фронт.

До свидания, глубоко уважающая Вас Шкабара Пелагия Павловна.

п/п 33552

Леонид Полторак — Наташе Кабановой

20. IV.1945.

Сестренка дорогого друга! Простите, что пишет Вам неизвестный, но жгучая боль о потерянном друге заставляет сделать это. Я знаю, Вы давно не видели Митю, и о его последних годах я немного хочу рассказать. Мы были друзья. Настоящие друзья. Вместе прошли и горечь отступления, вместе вкусили и радость побед. Я знаю его еще по 41 г. в Торжке. Потом мы расстались, и вот судьба вновь соединила нас. В далеких горных ущельях Карпат, за бурным Днестром в 44 г. мы встретились. Дима был бесконечно рад, что вновь попал в ту самую бригаду, где его тяжело ранило на Курской дуге, где его так все, знавшие его, любили. Он обладал большой душой! Был чутким и отзывчивым. Он слишком все понимал и знал, и от пошлости и лицемерия он сильно страдал. Поэтому он был строг в выборе друзей и товарищей, но он не только смотрел. Нет, это был боец! Боец нашей большевистской партии, и он страстно, больше нас боролся за наше дело, за культуру и чистоту.

А как знал и любил он свою специальность! За рычагами танков он сделал десятки тысяч километров! Сколько пришлось перенести! Долго говорить. Но никогда Димка не терял присутствия духа и свой облик. Сколько радости доставляли ему Ваши письма. Мы все знали друг о друге. Помню, когда он получил Ваше первое письмо, то у него был праздник! И мы были рады за друга! А когда он получил фотографию, он кричал от радости и гордости. Он очень гордился своим братом Виктором, ведь он так любил всех вас. Да, горько, страшно тяжело. Не нужно слез! За дорогого Димку мы славно поработали, что ж, и еще дадим! Я запоздал с этим «писанием», простите, такова наша житуха. Вам, должно быть, уже сообщили о нем. А история такова. В Польше, при выходе к Одеру, при бомбежке он был легко ранен в ногу. Его повезли в тыл. Но по пути они натолкнулись на выходившую из окружения большую группу немцев. И он погиб. Это было в конце марта, в двадцатых числах (точно не помню).

Мы послали маленькую посылку, поймите ее как знак нашей памяти о Димке.

Я знаю, как Вам тяжело будет это читать, но думаю, что этим хоть немного подбодрю Вас. Ведь Ваш брат был таким мужественным и крепким, и память о нем поможет преодолеть это великое горе.

А я, грешный, был ранен под Гдыней, и сейчас лежу в госпитале, но скоро опять…

Желаю здоровья и счастья.

С искренним дружественным приветом — Леня Полторак.

п/п 33552

Леонид Полторак — Анне Дмитриевне Позднеевой

Берлин

29. V.1945

Анна Дмитриевна! Ваше письмо получил. Признаюсь, мне очень больно писать Вам. Но я Вас убедительно прошу быть такими же мужественными и стойкими, как Ваш Митя, и своей материнской выдержкой Bы будете достойны своего замечательного сына. Не хочу я Вас успокаивать, понимаю Ваше горе, но, простите меня, я не мог не написать. И постараюсь свой долг друга перед памятью о нем выполнить. Только Вы будьте благоразумны и пощадите себя во имя оставшихся детей. Это моя просьба, очень настоятельная, иначе я не могу писать.

Когда погиб Дима, меня не было, я был далеко. Это было в Польше, 300 км зап. г. Познань, г. Горунь, 26 января 1945 г. Его видел один ст. л-т, который был ранен и притворился мертвым, и тем самым остался жив. Обстановка была такова, что никто из друзей и вообще из нашей части его не сумел похоронить. Когда я Вам пишу эти горькие слова, то так мучает совесть из-за невыполненного долга, и мне очень больно и жалко Вас. Не нужно слез! Прошу Вас! Ведь Вы просили написать все. Он, конечно, похоронен, но могилу его очень трудно найти, и Вы лучше не думайте о своих намерениях. Ведь это была жестокая война…

Я приехал, и мне рассказали ребята о потере друга. Сразу написать я не мог, т. к. начались сильные бои. И только в госпитале нашлось время.

Посылаю Вам справку о его наградах. Орден Отечественной войны II степ., которым он был награжден за последние бои, должен быть Вам вручен, документы на это уже отосланы куда следует. Остальные награды не высылаются. Его вкладная книжка с завещанием на Ваше имя отправлена в Госбанк, чтобы Вы могли получить вклад. Только попрошу Вас написать письмо на имя начальника полевой части № 1775, по адресу: полев. почта 28666-Э с требованием об ускорении перевода его вклада в Ленинград на Ваше имя.

Посылаю Вам квитанцию на посылку, которую послали раньше. Что там, не знаю. Ее отправили, когда я был в госпитале. А вчера мы отправили еще посылку. Только прошу — не взыщите! Т. к. я недавно приехал и сам ничего не имею. Но долг требует помочь Вам, поэтому «чем богаты, тем и рады».

А вещей у Димы не было. И вообще у танкистов (только настоящих) их не бывает, они пропадают в боях, поэтому мы никогда (из огромного опыта) ничего не запасали, и, к сожалению, Вас порадовать нечем. Если нам удастся перевести немецкие марки, то мы сделаем небольшой перевод Вам в русских деньгах…

Ваше письмо на имя Першуткина И. В. я видел. Он погиб на второй день наступления, за Вислой. Митя последнее время работал танкотехником, хотя был старшиной, а Першуткин был его начальником. Митя мастерски водил танк и считался лучшим водителем, а потом и техником.

В память о нем осталась одна фотокарточка (такая, наверное, есть и у Вас) — вот и все, а были мы с ним 1,5 года.

А насчет приезда — трудно сказать. Когда вырвусь в гражданку? Во всяком случае я постараюсь увидеть Вас, тем более, что Москва недалеко от Ленинграда.

Желаю Вам сил и здоровья.

С горячим дружеским рукопожатием, Леня.

п/п 33552 Леонид Полторак — Анне Дмитриевне Позднеевой

30. VI.1945

Трудно, дорогая Анна Дмитриевна, сказать, за что он награжден последним орденом. Его боевые будни были столь наполнены героическими делами. Помню, как в одном месте он эвакуировал с поля боя два подбитых наших танка, причем сильно подвергался бомбежке, обстрелу и т. п., но его ничто не остановило. Потом он всегда ехал на броне переднего танка. И вообще в сложных делах он был спокойным и выдержанным, и как бы он ни боялся опасности, ее он никогда не высказывал другим и всегда поддерживал боевой дух. Вот это-то и является правом на награду.

п/п 33552

Леонид Полторак — Анне Дмитриевне Позднеевой

25. VII.1945

…Вы спрашиваете о Мите. Да, я знал о его болезни желудка. Он иногда сильно страдал, особенно это было летом 1944 г., когда он начал получать Ваши письма в полку. Это началось у него приблизительно в конце 1941 г. Потом в госпитале он несколько подлечился, но не совсем.

Вы говорите — демобилизоваться! Не такой он был породы, чтобы в суровое время быть в стороне. Он не мог этого сделать, а был до конца в первых рядах. Поэтому и был дорог и ценим всеми…

«Свой портфель неси сама»

Не знаю, свойственно ли это всем людям, но у меня, когда я обращаюсь к своему далекому детству, в памяти возникает прежде всего солнце. Ослепительно яркое солнце заливает небольшую комнату, служившую нам с Митей детской. На фоне высокого, чистейшей и глубокой синевы неба сверкает в окне над крышами ближних домов витой бело-голубой купол Спаса-на-крови, увенчанный огромным золотым крестом, — это первое, что я видела, открывая глаза после сна.

Мы жили на набережной Мойки в доме № 10, соседствующем с домом, в котором умер Пушкин, и расположенном примерно в середине между зданием Капеллы, смотрящим на Дворцовую площадь у Певческого мостика, и царскими конюшнями за Конюшенной площадью, от которой начиналась Большая Конюшенная (улица Желябова).

Набережная Невы напротив Петропавловской крепости, Марсово поле, Летний сад, Михайловский, очень уютный и красивый, садик за Спасом-на-крови, Инженерный замок, Зимняя канавка, Дворцовая площадь — все это окружало нас с детства, все было исхожено вдоль и поперек.

Любопытно, что в моей памяти не сохранилось ни одного дождливого дня — это в Ленинграде! — очевидно, в дождь я просто находилась дома. Все окружавшие меня краски в детстве были необыкновенно яркими. Может быть, эта яркость восприятия просто является свойством детского зрения, потому что с годами краски значительно потускнели…

Наш дом петровской постройки представлял собой прямоугольник с двумя дворами, разделенными аркой, над которой на четвертом этаже располагалась наша квартира № 21. Эту шестикомнатную квартиру с высокими, под 3,5 метра, потолками, огромными окнами и стенами в три кирпича, — в 1920 году занял мой отец вскоре после женитьбы. На моей памяти наша семья жила уже только в трех комнатах: в большой, тридцатиметровой, жили родители, две других — детская и столовая. Наши комнаты располагались в самой середине квартиры, имевшей с одного конца прихожую, с другого — кухню с туалетом. Естественно, что семья соседки, жившая рядом с прихожей, вынуждена была все время проходить через наши апартаменты — родительскую комнату и столовую. От первой пришлось перегородкой отделить небольшую часть в качестве коридора, столовая так и осталась проходной комнатой. В квартиру вели со двора две лестницы: парадная (в прихожую) и черная (в кухню). Мы почему-то пользовались исключительно черной, с высокими каменными ступенями, очень высокими, которые на поворотах закручивались винтом.

Наша семья состояла из пяти человек: отец, мать, мои братья Виктор и Митя и я. Еще у нас была домработница, которая спала в небольшой каморке возле кухни.

Брак родителей по старым временам представлял собой мезальянс. Отец — Григорий Никифорович Кабанов, главный бухгалтер большого военного завода, был сыном деревенского кустаря-картонажника и появился на свет в 1891 году в селе Яковское Тульской губернии. Наша мать, Анна Дмитриевна Позднеева, бухгалтер в Мариинском театре, родилась в 1899 году и была дочерью потомственного дворянина, ученого-востоковеда. Довольно скоро родители обнаружили серьезную несовместимость характеров и жизненных представлений и даже в 1934 году развелись. Собиравшийся съехать отец так и не осуществил своего намерения, так как не смог расстаться с детьми, занимавшими в его жизни огромное место. С нами отец проводил все свое свободное время: гулял, играл в разные игры, учил всякому мастерству, в особенности изготовлению переплетов, склеиванию разных коробочек и прочих поделок, т. е. тому, чему сам научился у собственного отца. Страстью отца были книги, в основном по военной истории, альбомы с изображением военного обмундирования, атласы российской эскадры военного флота и флотов других стран. Гуляя, мы неизменно останавливались возле книжных развалов, рассматривали книжки, и отец обязательно покупал по одной мне и Мите. Если мы оставались дома, то, как правило, играли в солдатиков. У отца была богатая коллекция (более трех тысяч) оловянных солдатиков, хранившихся в специально для этого склеенных коробочках. Нюрнбергские солдатики были очень красивы, они были одеты в мундиры — исторически точные, принадлежавшие самым различным странам и эпохам, поэтому мы разыгрывали вполне исторические сражения, чему способствовали соответствующие декорации и всяческие замки, башенки, укрепления и прочие предметы.

Мать никакого участия в наших забавах не принимала. С ней мы ходили куда-нибудь в гости, до неприличия причесанные и парадно одетые. Довольно часто гости собирались у нас, и тогда мы тоже сидели скованные и натянутые. Нас заставляли демонстрировать свои таланты — играть на фортепьяно, петь, читать стихи (мама любила показать товар лицом), а всего этого мы с Митей терпеть не могли, не говоря уже о Викторе, который никогда не был домашним ребенком.

Мальчишки однажды исхитрились поднять половицу дубового пола в столовой. Под ней — о, чудо! — обнаружилась огромная шашка (в нашей квартире, оказывается, когда-то был жандармский участок). В экстазе была порублена вся имевшаяся мягкая мебель, причем хорошо помню, что любимому папиному креслу непоправимый урон нанесла я, Бог знает как вообще поднявшая этот здоровенный предмет. Нет нужды комментировать реакцию родителей…

С детской комнатой граничила другая, в которой жила престарелая (из «бывших») соседка Жанна Адамовна. Между комнатами была дверь, которую наглухо забили. В нишах двери с обеих сторон помещались одежные шкафы. Жанна Адамовна была одержима страхом, что ее ограбят, и потому на входной двери у неё было 12 замков. Чтобы запереть или открыть самый верхний, ей приходилось вставать на табуретку — непростое занятие в ее возрасте. И вот однажды, когда соседки не было дома, мальчикам пришла в голову идея выстрелить из точной бронзовой модели пушки времен 1812 года. Пушку начинили порохом, загнали в дуло идеально подошедший шарик от большого подшипника, приспособили длинный фитиль. Перед одежным шкафом поставили здоровенного оловянного солдатика советского производства. Мальчики оставили меня у открытой комнаты и велели пошире открыть рот, после чего подожгли фитиль. Раздался оглушительный взрыв, и все заволокло дымом. Когда он рассеялся, солдатика в комнате уже не было, зато была дыра в шкафу и в скрытой шкафом двери (проверили прутом). Вернувшаяся вечером Жанна Адамовна подняла жуткий визг: «В моей комнате были ваши мальчишки, они вскрыли все мои замки!» — и с победным видом протянула ошеломленным родителям оловянную ногу. И ничто не могло разубедить ее в том, что никто в ее комнату не входил.

Однако Митя, этот воинственный мальчик, был самым преданным, самым нежным братом, именно он был моим настоящим воспитателем. Он разбирал со мной мои проступки, анализировал их и ни единого раза не повысил на меня голоса. Митя вообще говорил негромко и всегда был в ровном благожелательном расположении духа. Он был хрупким на вид, худеньким, маленького роста. Он у мамы тяжело рождался на свет (был голодный 1921 год), ему даже надевали на череп какой-то шлем: что-то было не в порядке с костями. Митя часто болел, переболел почти всеми детскими болезнями.

В школе Митя учился хорошо, но без особого интереса, предпочитая вкладывать душу в домашние занятия и увлечения, коих было довольно много, включая чтение. Кроме уже упомянутых рыбок, птички и черепахи это были гантели, бокс, солдатики и изготовление моделей кораблей царского военно-морского флота. Корабли и были настоящей Митиной страстью. Вместе с отцом (вспомним деда-картонажника!) модели изготавливались из картона с помощью столярного клея, туши, фольги, спичек, проволоки, ниток, морских флажков по образцам из роскошных старинных цветных альбомов с картинками и чертежами, которых у отца было много. Все свободное место на полках и шкафах было заставлено макетами-моделями кораблей российского и иностранных флотов. Детское увлечение привело Митю в Кораблестроительный институт, куда он блестяще сдал вступительные экзамены, доказав, что его потенциал в школе абсолютно не был реализован. В Митином школьном аттестате сплошные четверки. Пятерки он имел только по немецкому языку и черчению. К сожалению, проучиться Мите довелось лишь два месяца, после чего он был призван в армию, а там началась война.

Так как я росла с двумя братьями, предпочитала мальчишеские игры, влезала на деревья, носилась с деревянной шашкой, стреляла из лука. Не помню, чтобы я когда-нибудь укачивала куклу. Мы все очень любили домашний театр, дореволюционную игру, где в огромном ящике лежали декорации — задники и кулисы, фигурки персонажей известных пьес. Ящик переворачивался вверх дном, в котором были отверстия для крепления декораций. Картонные фигурки держались на деревянном основании с длинными картонными полосками. Эти полоски просовывались под основание декораций, и сзади можно было их передвигать и за них говорить. Мы с Митей сочиняли и свои истории и разыгрывали их для родителей.

Митя был моим непременным провожатым. Он водил меня к преподавательнице немецкого языка. Мы довольно далеко (Марта Даниловна жила на Пантелеймоновской) шли пешком мимо Марсова поля и Летнего сада, останавливаясь иногда у мороженщицы, где Митя съедал маленький кружочек между вафлями, на которых были разные имена. Вафли доставались мне. Иногда, на обратном пути, Митя поил меня любимой газированной водой. С третьего класса я перевелась в музыкальную школу-десятилетку при консерватории за Мариинским театром в Матвеевском переулке. Поскольку занятия заканчивались в 8 часов вечера, когда было уже темно, за мной непременно приезжал Митя и стоял в гардеробе в сторонке — единственная маленькая худенькая фигурка среди ожидавших своих одаренных чад дородных и разодетых мам и бабушек. Я неизменно кидалась ему на шею, так я была рада его видеть. Домой предписывалось матерью идти пешком («Ната мало гуляет»). Частенько по дороге я капризничала, прося его взять мой довольно тяжелый портфель, но Митя в этом вопросе был совершенно непреклонен. Это был принцип — «свой портфель неси сама». Это тоже было воспитание. Особенно мне запомнились наши поздние возвращения в полной темноте: во время войны с финнами было затемнение. Было очень таинственно и немножко страшно.

Митю тоже пробовали учить музыке. Наша тетка Соня, пианистка, училась в консерватории. Она давала Мите первые уроки, ничего из этого не получилось, несмотря на то, что Митя очень любил музыку и, несомненно, обладал приличным слухом и хорошим ритмом. То ли терпения ему не хватало, то ли он не считал это мужским делом, но занятия «не пошли». Потом мама и Соня обратили внимание на то, что я стала Митю поправлять, если он брал неверную ноту, напевая правильную или даже находя ее на клавиатуре. И моя судьба была решена, а Митю отпустили с миром.

У отца был огромный старинный граммофон и много пластинок — военные марши всех полков России и арии из знаменитых опер. Митя с удовольствием музыку слушал, ходил со мной на все наши школьные концерты, даже ходил со мной в Мариинский театр и в филармонию.

После того как Митя уехал служить в армии, я видела его еще несколько раз. Меня раза два брали с собой родители, когда ездили повидаться с ним в Павловск (Слуцк), где была Митина часть. Раза два-три он приезжал в более чем краткосрочный отпуск в Ленинград. И все. Далее — война, и письма, письма, письма… И постоянно сжатое сердце, которое отпускало только тогда, когда Митя попадал в госпиталь или находился в командировках в тылу.

В день, когда погиб Митя, 26 января 1945 года, у нас в ленинградском доме внезапно с пианино на пол упала его фотография. Рамка и стекло разлетелись вдребезги. Мать трясущимися губами сказала: «Всё, Митя не вернется!». Я заорала на нее: «Замолчи!». Но число это запомнила.

Наталия Кабанова

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

К 60-летию Великой Победы

Михаил Лобанов

ПАМЯТЬ ВОЙНЫ

22 июня 1941 года. Тополиный пух летал над деревенской улицей, лез в окна дома, в глаза. Было жарко, я собирался идти купаться на реку, близкую от нас Пру, как вдруг по радио объявили, что скоро будет передаваться важное сообщение. И вот ровно в полдень Молотов, нарком иностранных дел, объявил, что немецко-фашистские войска напали на нашу страну. Мы стояли с моим дядей по матери Алексеем Анисимовичем, как я его называл — дядей Лёней, у двери из одной половины избы в другую и слушали. И когда выступление закончилось, мой дядя, высокий, бледный, с ходящими по скулам желваками, словно застыл на месте, не сразу придя в себя, а потом, выругавшись, ушёл быстро в свою комнату. Ему было тридцать лет, у него только что родился второй сын, и он, конечно же, хорошо представлял себе, что ждёт его. А мне, пятнадцатилетнему, стало даже как-то весело. По радио гремела бодрая музыка, лилась «Широка страна моя родная» и что-то ликующее заливало душу, обещающее скорую победу. Но пройдёт всего несколько дней, всё изменится вокруг, и уже невозвратным раем покажется прежняя жизнь, когда всё было иным.

В 1941 году закончил я седьмой класс Екшурской средней школы на Рязанщине, а через полтора года, семнадцати с небольшим лет, был призван в армию, направлен в январе 1943 года в Благовещенское пулемётное училище (под Уфой). Но закончить нам его не дали. Уже в середине июля нас по команде подняли с нар и объявили об отправке на запад. Я попал на Курскую дугу, участвовал в боях стрелком первой гвардейской стрелковой роты пятьдесят восьмого гвардейского стрелкового полка восемнадцатой гвардейской стрелковой дивизии тридцать третьего гвардейского стрелкового корпуса одиннадцатой гвардейской армии. 9 августа 1943 года был ранен осколком мины в бою в районе населённого пункта Воейково, что в двадцати четырех километрах восточнее Карачева (Брянская область). За участие в боях награждён двумя боевыми орденами — Красной Звезды и Отечественной войны I степени. Пережитое в боях я передал в своих воспоминаниях «На передовой» («Наш современник», № 2, 2002).

В ноябре 1943 года я вернулся после ранения домой, с мамой мы пришли в избу бабушки, и, пока раздевался у порога, она появилась в дверях, сильно изменившаяся за десять месяцев. Она смотрела на меня долгим взглядом и вдруг затряслась в режущем душу плаче: «Не встречу… я больше своего сыночка… Мишу». Мое возвращение ещё больше растравило её горе: прошло всего полгода, как она получила похоронную на сына Мишу, двадцатичетырёхлетнего капитана, начальника штаба артиллерийского дивизиона, погибшего от прямого попадания авиабомбы в землянку, где находился его штаб. Но ждал бабушку новый страшный удар: в самом конце апреля 1945 года, за несколько дней до окончания войны, сгорел в танке под Веной второй её сын, двадцатилетний Костя.

От моей бабушки довелось мне услышать: «Сердце — камень, всё забывает», — и за этими словами чувствовалось столько горького — что не умерла, когда получила похоронную, а жить осталась, а жить-то им бы надо…

Осенью 1985 года я был в Каунасе и все три дня, пока там находился, думал о Мише, который служил в этом городе после окончания Рязанского артиллерийского училища. Бродил по улицам этого города и представлял себе, как и Миша ходил по этим же улицам. Вспоминал, как он приезжал домой из Рязани, как шли с ним ночью по узкоколейке из Спас-Клепиков в деревню Малое Дарьино, где я жил тогда у бабушки, его матери. Вспоминал, как послал ему в Каунас письмо со своими стихами и отзывом из «Пионерской правды» — вежливым отказом, и в ответ получил от Миши письмо с трёхрублёвым «гонораром» в нём.

В Каунасе, идя по улице, увидел я огромную толпу людей в каком-то праздничном оживлении. Подхожу, спрашиваю первого попавшегося человека: «Скажите, пожалуйста, что здесь происходит?» Человек молчал, на меня уставились глаза, застывшие в такой ненависти, что я опешил. Другой человек пояснил мне, что сегодня католический праздник. Меня поразило, что незнакомец, так ненавидящий саму русскую речь, видимо, верующий, пришёл молиться в этом соборе.

Вряд ли такое могло быть до войны, когда здесь служил мой дядя. В войну вылезли из затишья литовские националисты, действовавшие в наймитах у гитлеровцев, а после войны ушли в «зелёные братья». В 60-х годах студент моего литинститутского семинара литовец Ионас Руминас написал талантливую повесть о том, как герой-хуторянин приходит к «зелёным братьям», но, убедившись, что честному труженику не по пути с этими головорезами, возвращается к мирной жизни. Такова была психология трудовых литовцев, пока не наступила «перестройка-революция», и первым полигоном «архитектора перестройки» А. Яковлева стала Прибалтика, прежде всего Литва.

В середине 70-х годов я был в Венгрии и всё думал о другом моём дяде, почти сверстнике, — Косте. Когда автобус миновал город Секешфехервар, где проходили танковые сражения, я представил, как он глядел на эту равнину из своего танка. И когда автобус остановился в городке Кесег — на границе с Австрией, я жадно всматривался в лесок, в пригорок за ним, за которыми таилась дорога к Вене, где за несколько дней до конца войны погиб Костя.

В последнее время не раз видел Костю во сне. Как будто приехал он откуда-то, живёт в доме матери (моей бабушки), а я всё не соберусь прийти к нему. Знаю, что он должен скоро уехать. Прихожу, его уже нет. Уехал.

…Потери народа в Великой Отечественной войне имели для нас тяжелейшие последствия. Когда я был на поле Полтавской битвы, меня ошеломила высеченная на памятнике цифра погибших русских воинов: 1345. Всего! И это в сражении, от которого зависела судьба государства. Как-то я вычитал в прессе, что история всей человеческой цивилизации составляет несколько сотен поколений и за это время в войнах погибло сто миллионов человек. А теперь вдумаемся: из этих ста миллионов — более двадцати миллионов наших, убитых в минувшей войне. Пятая часть всех погибших в бесчисленных войнах за многие тысячелетия на земле. Цифра эта должна бы перевернуть наше сознание, заставить новыми глазами посмотреть на себя, на свое положение в мире, истории… И если даже после этих потерь мы, русские, не сошли с исторической сцены, а, единственный в мире народ, находим в себе духовные силы для борьбы, сопротивления сатанинскому глобализму — то это, видимо, и потому, что за нас предстательствует, за нас молится неисчислимый сонм наших братьев-воинов, отдавших жизнь свою «за други своя».

Гудерианец

В журнале «Знамя» (№ 3, 2004) опубликована переписка Г. Владимова с Л. Аннинским. Коснулась она и моей статьи «Либеральная ненависть» (опубликованной в газете «Завтра» ещё в апреле 1996 года), где эмигрант Владимов назван «гудерианцем». Посылая своему зарубежному другу газету с моей статьёй, Аннинский сделал приписку: «То, что „гудерианец“, — уже, так сказать, аксиома. Утешение одно: это всё-таки паблисити. Но по-русски, с говнецом, как сказал бы Лесков». Лесков вряд ли бы так сказал, слишком уж специфичны нюхательные пристрастия к подобного рода словцам (а может, не только к словцам). Получив письмо друга, Владимов изготовил пространный ответ с нападками на критика своего романа. «Для меня, разумеется, особый интерес представило определение моей (или твоей?) позиции „Либеральная ненависть“…» Нет для него (автора статьи) эпитета позорнее (и ненавистнее), чем «либеральный». Сколько мне Ланщиков мозги буравил: «Миша Лобанов! Ах, Миша Лобанов». Владимов, по его словам, думал, что Лобанов — «мозговой трест правого крыла», а в статье, оказывается, «ничего своего», повторяется сказанное о его герое-смершевце писателем Богомоловым. Замечу, что в статье моей даётся ссылка на Богомолова потому, что он сам в войну был в «Смерше», и почему бы не привести его свидетельство о неправдоподобности владимовского персонажа — майора-смершевца Светлоокова, в сущности мелкой сошки, которая по диссидентской предвзятости автора своим появлением на Военном Совете армии приводит в состояние страха, оцепенения его членов. Одной этой частности оказалось достаточно для того, чтобы Владимов сделал такой вывод: «Долгое время мы думали, что он (писатель Богомолов) единомышленник Тарковского. Оказалось — единомышленник Лобанова».

Десятилетиями мусолят литературные либералы такие ставшие уже затхлыми наживки, как тоталитаризм, КГБ, «сталинщина» (Троцкий), холокост и т. д. И нет им дела до объективности, до того, что не может всё в жизни быть одного цвета, что тот же «Смерш» имел в войну вполне конкретный смысл: смерть шпионам. Ибо шпионы были, как были в тридцатых годах враги народа, что подтверждается и ныне — реваншем преемников тех врагов народа (всех этих Троцких-Зиновьевых-Каменевых-Бухариных и прочих), которые, захватив ныне власть в стране, мстят русскому народу — геноцидом.

Ничего в событиях Великой Отечественной войны не видя, кроме зверств смершевцев, особистов, владимовы сделали из них пугал, страшилищ. Но и они ведь не были одного цвета. Мой брат полковник Лобанов Дмитрий Петрович прослужил в армии, в ракетных войсках, более тридцати лет, рассказал мне несколько историй, связанных с особистами. Будучи лейтенантом, он однажды после проведённых занятий забыл сдать секретное наставление по АК-47 и ушёл домой. Примерно через два часа к нему явился посыльный солдат и сказал, что его вызывают в особый отдел. Там находились начальник отдела и начальник секретной части полка. Не услышав в свой адрес ни упрёка, ни замечания, молодой офицер сдал наставления, извинился за халатность и возвратился домой. Особисты поверили, что здесь нет умысла. И было это в самом начале 50-х годов, при Сталине.

А вот история более «крупного масштаба». У заместителя главного инженера ракетной армии пропала секретная тетрадь. Прокуратура и особый отдел настаивали перед командующим ракетной армии генерал-полковником Милехиным на предании забывчивого инженера суду. Генерал Милехин доложил о происшедшем командующему ракетными войсками стратегического назначения Н. И. Крылову, который приказал направить полковника к себе. После беседы, основательно изучив суть дела, Крылов принял решение не привлекать виновного к уголовной ответственности, а уволить его со службы по возрасту с сохранением пенсии. Вот вам «всевластие» особистов.

Пишущие диссиденты могут порезвиться по поводу этих фактов, ведь для них не резон всё то, что может быть в жизни. Не потому ли так голо, тенденциозно, прямолинейно их «разоблачительство», хотя бы тех же особистов, лишённых оттого каких-либо живых психологических черт, так плакатно?

Художественная немощь — одна особенность опуса Владимова. Другая — та, что обозначена мною словом «гудерианец». Вот о чём шла речь в моей статье. «Автор романа до крайности пристрастен в своих характеристиках героев, окарикатуривая одних, холуйствуя перед другими. Вот два полководца — русский маршал Жуков и немецкий генерал Гудериан. Маршал Жуков с „чудовищным подбородком“, „с волчьей ухмылкой“, „с улыбкой беззубого ребенка“, „с панцирем орденов на груди и животе“, со „зловещим“ голосом и т. д. И как меняется тон разговора, переходя на умильное придыхание, когда речь заходит о Гудериане. Ну решительно идеал германца! Не завоеватель, вторгшийся в чужую страну со своей танковой армадой во исполнение преступного приказа фюрера, его плана по разгрому России, закабалению её народа. Не жёсткий пруссак, а некий благородный рыцарь воинского долга, вдохновлённый идейной борьбой против „серой чумы большевизма“, добрый Гейнц, заботливый отец своих измученных в русских снегах солдат, поднимающий своей (довольно театрализованной) речью их „тевтонский дух“. Культуртрегер, призванный в собственном мнении открыть туземцам глаза на зло в их системе, общественной морали».

Впрочем, в идеализации немецкого завоевателя столько литературно-условного, фальшивого (о чём я писал в статье), что этот дифирамб даёт тот же сомнительный эффект, что и бездарный пасквиль на русского маршала.

В своё время Л. Аннинский вознёс до гомерических высот такое серенькое изделие, как «Дети Арбата» А. Рыбакова. Недавно этот литературный труп попытались реанимировать в «телесериале». Видимо, сверху спустили программу по очернению тридцатых годов с их созидательным энтузиазмом, освобождением от «пятой колонны» в канун Великой Отечественной войны. Как и в случае с Рыбаковым, Аннинский не знает удержу в славословии Владимова, называет его «писателем, составляющим национальную гордость своей культуры». Но в какой мере это славословие отвечает качеству товара, видно по очередному сочинению Владимова «Долог путь до Типперэри» (журнал «Знамя», № 4, 2004). Во вступлении говорится, что над романом автор работал в последние годы жизни, «постоянно возвращался к написанному и многократно его дополнял, исправляя и переписывая в разных вариантах». И что же родила «гора» этих многолетних многократных дополнений, исправлений, переписываний в разных вариантах? Автор начинает свой роман с эффектной сцены «свержения железного Феликса» на Лубянке. Сидя «в своей срединно-европейской Тмутаракани, в заштатном Нидернхаузене», «воткнув глаза в телевизор, а ухом внимая „Свободе“, я ждал десятичасовую „Таgesshau“ (обозрение дня. — нем.), где свержение железного Феликса покажут подробнее…». И это свержение «первого чекиста» эмигрант Владимов именует дважды «крушением нашего тысячелетнего рейха». И если гитлеровский рейх продлился всего лишь 12 лет, то во сколько же сотен раз страшнее ему «рейх» другой — тысячелетнее русское государство! Не случайно, видно, брошен был клич по телевидению министром культуры Швыдким: «Русский фашизм страшнее немецкого».

После столь нелицеприятного объяснения с бывшей родиной — «тысячелетним рейхом» автор знакомит читателя со своей биографией, рассказывает о своём детстве, юности и величайшем событии в своей жизни — как он с приятелями (мальчиком и девочкой) навестил Зощенко, бывшего в опале после известного постановления ЦК партии. За десять минут встречи с подростками писатель успел вполне проинформировать их о своей жизни. «О чём говорил Зощенко? Сражался с бандами Махно. Был травлен газами. Был в красной коннице».

В 1958 году, работая в газете «Литература и жизнь», я с поэтом Юрием Мельниковым, приехав в Ленинград, побывал на квартире Анны Ахматовой, у которой взял стихи для газеты (как она и уверяла нас, они так и не прошли). Поэтесса была нездорова, лежала в постели, в изголовье её было большое Распятие, бросавшееся в глаза прежде всего прочего в комнате. До этого я её видел в 1946 году, когда был студентом МГУ и у нас в комаудитории выступали ленинградские поэты. Ахматова барствовала на сцене, принимая как должное внимание к себе всех других выступавших, комплименты председательствовавшего на вечере Николая Тихонова. Через год после этого имя её окажется рядом с именем Зощенко в постановлении ЦК партии. Но ничего сокрушительного в её быту не произойдёт. Из Союза писателей её не исключали, она продолжала печататься, к 70-летию Сталина вышли её мастерски сделанные стихи о вожде.

В отличие от неё, осторожной по части фрондирования, Зощенко встречался с иностранными журналистами, демонстрировал своё несогласие с критикой. А ведь было и нечто резонное в ней, в этой критике. Несколько лет назад в журнале «Знамя» появились дневники Геббельса, где нацистский идеолог пишет, как они с фюрером смеялись, читая рассказы Зощенко. Видно, доставляло удовольствие Гитлеру думать, что в предстоящей войне его солдаты будут иметь дело с такими придурками, как эти зощенковские герои. И что из этого вышло?

Время, история страны многому учат, заставляют трезво смотреть на прошлые события, на знаменитых некогда литераторов, их продукцию, хотя бы на ту же мелкотравчатую зощенковскую сатиру. Но какое дело до этого засевшему в немецкой Тмутаракани эмигранту, ковырявшемуся в пронафталиненном диссидентском «ретро». Впрочем, Зощенко понадобился ему для восхваления самого себя. Своего «исторического подвига». Как закрутилась «тоталитарная идеологическая машина» в Суворовском училище, где числился герой, в самом КГБ — когда узнали, что он был у Зощенко! Все карательные силы были брошены на выяснение вопроса — когда это было: до постановления или после постановления ЦК! «Министр Абакумов кулаком стучал по столу: „Как такое могло случиться в нашей системе, кого вы там воспитываете?…Тут одно из двух: либо они туда пошли до постановления и тогда их надо наказать примерно — за то, что читали его срамные книжки. Либо они были после — и надо их сажать, а училище — расформировывать“». Следуют допросы «вольнодумца» кагэбэшниками с разными подходами — от лобового («Ведь писателишко никакой. Подонок, пошляк, литературный хулиган, отребье») до изощрённо-иезуитского («А вы уверены, что были у Зощенко?»)

История заканчивается триумфом «вольнодумца», одолевшего «тоталитаристов», такой картинкой: «Я вижу, как идут по каналу Грибоедова два мальчика в чёрной униформе с голубыми погонами и девочка в цветах польского флага, холодея от страха, но также и от сознания, что иначе они поступить не могут. Человеку (то есть Зощенко. — М. Л.) плюнули в лицо, и брызги этого плевка попали в них. Не отговаривайте их от этого пути, не говорите, что этот путь ошибочен и бесполезен… Так ещё не всё потеряно, господа мои. Ещё не только не вечер, но даже не сумерки, и рано хоронить надежды. Ещё жива наша скорбная планета, она ещё вертится, окаянная!..»

Ну что тут можно сказать — об этом лепете, несообразном, казалось бы, ни с опытом почти восьмидесятилетней жизни автора, ни со здравым смыслом, а разве лишь свидетельствующем, до чего может довести человека «литература», помрачающая живое мироощущение, инерция механического писательства. Не за это ли дряхлое младенчество называет Аннинский Владимова в своей переписке «национальной гордостью своей культуры». (Какой «своей»?)

Показательна во многих отношениях эта переписка. Человек живёт десятки лет в Германии и ни слова об этой стране, о культуре, быте, национальной психологии, о небезразличном вроде бы для обоих адресатов «еврейском вопросе» в этом когда-то «логове антисемитизма». Я был, можно сказать, мельком в Германии — дважды в Лейпциге (тогда ещё в ГДР), раз — в Кёльне, как профессор Литературного института в рамках научного сотрудничества с немецкими учебными заведениями, и кое-что увидел и узнал из общения с немцами. Например, что до сих пор в старших поколениях живёт ностальгия по гитлеровским временам. И не забывается война и то, кто был их враг.

Живущая в Лейпциге переводчица Люба, русская женщина, вышедшая замуж за немца, с которым вместе училась в Ленинграде, рассказала мне, что её знакомая фрау, потерявшая трёх сыновей на русском фронте, рехнулась умом и в минуты просветления что-то бормочет о России. Признаться, я не очень сочувствовал фрау, зная, сколько миллионов русских матерей получали в войну похоронки. Когда я в 1996 году приехал в Кёльн, в институт славистики Кёльнского университета, меня поселили в так называемый пансион, попросту в одну из комнат большой квартиры. И я чувствовал, как хозяйка по имени Хильда, пожилая немка с водянистыми глазами, недоброжелательна, почти враждебна была ко мне. Перед моей поездкой в Кёльн Вадим Кожинов полушутя, полусерьёзно сказал мне по телефону: «Вы скажите, что воевали на Курской дуге, но зла не помните». Мы, конечно, не можем забыть, каких неисчислимых жертв стоила нам гитлеровская агрессия, но, видимо, немцы более памятливы в отношении войны, и помогают им в этом диссиденты-русофобы, о чём речь пойдёт ниже.

Когда я был в Лейпциге и говорил с ректором местного литинститута Шульцем, зная, что он воевал в России, был пулемётчиком — меня не покидала мысль: не он ли строчил из пулемёта во ржи в первый день моего участия в боях на Курской дуге (в начале августа 1943 года), и сколько же выкосил он за войну наших людей. Встречаясь в институте славистики Кёльнского университета с Вольфгангом Казаком, автором «Лексикона русской литературы ХХ века», и зная, что он подростком был в гитлерюгенде, воевал в конце войны с нами, попал в плен, — я чувствовал в разговоре ров между нами, и не только в вопросах литературы, где имена писателей для «Лексикона» выбраны в результате «живого контакта» с эмигрантами «третьей волны».

Но что значат отрывочные сведения, беглые встречи, разговоры в сравнении с тем обилием материала, которым располагает живущий десятилетиями в другой стране эмигрант, хотя бы в познании её культуры, национального характера? Но и намека на это нет в переписке двух «интеллектуалов». Кажется, сидят они, как и десятки лет назад, в Московском Доме литераторов и услаждаются литературным трёпом, начинённым такими именами, как Белла Куркова, Ростропович, Гинзбург, Гладилин, «Наташа Иванова», «мать-наставница Латынина», «Саша Архангельский» и т. п. Тут же — сотрудники «Свободы», через которых идут выступления Аннинского по этому радио, а полученный гонорар становится постоянной темой переписки (как быть — переслать его или оставить до приезда критика в Германию). «Дорогой Лёва» и «Дорогой Жора» не скупятся на похвалы друг другу. Жора именует Лёву единственным критиком, а Лёва в ответ уверяет, что Жора со своими текстами будет жить, «пока останется на Руси читатель». Как говорил В. Розанов: «если бы евреи были поумнее…».

От обоих достаётся русским, русскому народу. Аннинский: «Самое жуткое — это наши российские толпы… Похмельное дыхание у них так и эдак смердит»; «тут уж, наконец-то, наша логика проглядывает: наша российская, воровская»; «имперские амбиции». Владимов: «Народ „проспиртован“», «конгресс русопятов». И т. д.

Аннинский любит повторять в письмах сказанные о нём «незабываемые слова» Владимова: «расставишь руки и — полетел». Эдакий чернильный Икар! Куда, однако, полетел? Об этом мы ещё скажем, но такой ли уж романтический летун перед нами? Вот какую далеко не летучую инструкцию даёт он своему дружку-эмигранту Жоре, как тому устроиться в Москве (в немецкой Тмутаракани тот никому уже не нужен, как и другие диссиденты-русофобы за рубежом, спрос на которых катастрофически пал с разрушением нашего великого государства): «Я передавал через Алю: по моим понятиям, надо, чтобы Г. Владимов написал письмо на имя мэра Москвы Юрия Лужкова, желательно с тем же мастерством, с каким во время оно им написано письмо на имя генсека Юрия Андропова. Чтобы было вокруг чего строить. А добавить „голос общественности“, собрать подписи литераторов и напечатать у Оли Мартыненко — за этим дело не станет. Но нужно то, „вокруг чего“. Письмо мэру…». Если не дадут квартиру в мэрии, то «можно арендовать дачу в Переделкино. Пожизненно». Если какие-то другие проблемы с паспортом и пропиской, то «придумать вполне можно. Главное оказаться здесь, а это совершенно реально». Тут Лёва ссылается на такой неотразимый, по его мнению, аргумент, как: Жорик — не так себе, а «национальная гордость своей культуры».

Да, без гешефта не обойтись, он-то, пожалуй, главный талант для наших приятелей, который они не дадут в себе зарыть. Только с пониманием этого и можно назвать справедливую цену этим литературным летунам.

Ведь кто такой Лев Аннинский? Ни одной статьи, которая стала бы этапной в критике. Об отсутствии всякого эстетического, художественного чутья свидетельствуют хотя бы его панегирики упомянутым выше бездарным опусам Рыбакова и Владимова. Чего бы ни коснулся он в русской классике — всё у него сводится к гаденькой цели — «обличить русскую дурь». Десятки лет потешается иронист не только над «Левшой» с его «непрыгающей блохой», но и над героями-праведниками Лескова, по поводу которых сам писатель сказал: «Сила моего таланта в положительных типах», «искусство должно и даже обязано сберечь сколь возможно все черты народной красоты».

В последнее время наш Лёва весьма активизировался по части «обустройства России». К его радости, нет больше «империи зла», навечно покончено с «имперскими амбициями» России. «Никакой зримой перспективы у России нет; из числа великих держав мы вылетели навсегда, пора нам с этим смириться, да заодно и поучиться у „народов малых“. А проблема — реальная: как России, которая на протяжении полутысячелетия играла роль „великой“ державы, влезть в роль рядовой, малой страны» («Литературная газета», № 24, 2004). Поскольку сильная, великая Россия немыслима вне Церкви, Православия, то наш оракул старается напакостить им. Чего стоит его интервью под названием «Церковь или стая» («НГ». Религии, № 23, 15 декабря 2004). Не считая себя православным, он так расфасовывает содержимое своего «я»: «Я от этих самых „иноверцев“ сам происхожу еврейской своей половиной. А если брать половину казачью с мечтами о том, что казаки не такие русские, как все остальные, а особый народ („субэтнос“, как сказал бы Лев Гумилев), так я и вовсе по всем корням „иноверец“…» «Как быть в таком случае? — спрашивает „иноверец“ и отвечает: — Быть именно человеком надконфессиональной надэтнической общности», что означает для него быть русским. «Быть русским по культуре… а не „православным“». Православный ставится уже в кавычки, как нечто условное, уничижительное. Нашему иноверцу, надо полагать, известны слова Достоевского, что русский и православный — синонимы. Тем более культуролог, как он представлен в «НГ», должен знать, что именно Православие является основой, сердцевиной тысячелетней русской литературы, культуры. Не из таких ли иноверцев, плюющих на Православие, ненавидящих его, и вылупился в «Бесах» Достоевского талмудист Лямшин, запустивший в киот иконы мышь со «сверхзадачей». Да и не с Лямшиным ли аукается Аннинский в своём интервью: «Ну и чёрт… то есть Бог с ней».

Бросаясь в защиту «жидовствующих», Аннинский видит в них эдаких овечек, пострадавших за то, что они «не с теми якшаются». А ведь «ересь жидовствующих» в ХV веке была смертельной опасностью для православной России. Занесённая евреем Схарием (Захарием) в Новгород, ересь перекинулась в Москву, в другие места русской земли. Жидовствующие не признавали в Христе Бога, отвергали Троицу, церковные таинства, кощунствовали над Богоматерью, подрывали догматические основы церковной жизни. Всё это вело к разрушению Церкви, к гибели православной России, к её закабалению иудейством — наподобие Хазарии. На непримиримую борьбу с жидовствующими поднялись новгородский архиепископ Геннадий и игумен Волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий, обличавший их в своём «Просветителе». Они закончили многолетнюю борьбу победой: на соборе в 1504 году ересь была осуждена и разгромлена.

Если всё это ничего не говорит нашему культурологу, то добавлю, может быть, нечто более «пикантное» для него. В шестом томе «Памятников литературы Древней Руси» (конец ХV — первая половина ХVI веков) отмечается, что «вопрос о содомии (гомосексуализме)… особенно остро встал во времена Филофея, когда ересь жидовствующих распространила этот порок и среди светских лиц (у еретиков, по предположению некоторых историков, он выполнял роль ритуального действа)». Как тут не вспомнить разгул этой публики в администрации Ельцина, о чём так картинно пишет в своих мемуарах генерал А. Коржаков, бывший начальник службы безопасности Ельцина.

Как в чёрной мессе — всё перевёрнуто, всё навыворот у нашего иноверца. Начиная от креста: «Встанет вопрос: „Кто кого?“ — схватимся и за крест… Вокруг креста, вокруг отсутствия креста». Кончая народом, которому шибко достаётся от Лёвушки. Сам он говорит о себе, что «не получил от родителей никакого бога, кроме двух Емель: Пугачёва и Ярославского». Казалось бы, имя «бога» Аннинского — Емельяна Ярославского (Губельмана) всё ставит на свои места: именно эти ярославские-губельманы всеми средствами, угрозами, репрессиями внедряли в России воинствующее безбожие, организовывали погромы церквей, расправы над священниками. Но чадо Губельмана, не касаясь этого, перекладывает всю вину на… народ, на его «ярость, лютость к инакомыслию, иноверию». По его словам, «не церковь гонит инакомыслящих, она только оформляет (окормляет) свойственную русским готовность обличать всякую инакость. Церковь сама испытала это на себе, когда ярость населения, подхваченная большевиками, пала на её собственную голову». Какая казуистика: не губельманы развязали войну против верующего русского народа, они только подхватили «ярость населения», которая пала и на голову Церкви. Ах, как чешутся руки у аннинских «разделаться» с Православием, «заменить его инакостью». Но следовало бы помнить «иноверцам», что ведь и у дедов их ничего с этим не вышло. В революционное время, в самый разгар борьбы с религией в русском народе, в самом «красном лагере» не поддавалась вытравлению вера в святыни. Об этом свидетельствует множество воспоминаний современников. Красноречивый факт приводит сын известного философа Евгения Трубецкого — Сергей. В 1920 году тридцати лет он был арестован за «контрреволюционную деятельность в пользу белых армий» и несколько дней находился в арестном помещении при кремлёвском карауле. Потом через Спасские ворота стража повела заключённых в новую для них тюрьму на Лубянке. «Когда проходили через ворота, по старой московской традиции почти все мы сняли шапки. Я заметил, что большая часть нашей стражи тоже их сняла. С. П. Мельгунов, как принципиальный атеист, с интеллигентской цельностью и прямолинейностью, не снял шапки, и один из конвоиров ему заметил: „Спасские ворота — шапку снимите!“» («Князья Трубецкие. Россия воспрянет». Воениздат, 1996, с. 327).

В 1928 году в Москве, в Московской Патриархии побывал митрополит Литовский и Виленский Елевферий. В своих живых записках «Неделя в Патриархии» он пишет, как ехал из Москвы обратно в Литву в одном купе с «красными военными». «„Мы, батюшка, курим, — обратился ко мне один из них, — и купе — для курящих. Не будем ли вас беспокоить этим? Впрочем, когда будем курить, мы будем выходить из купе“. Такое обращение сразу устраняло у меня предубеждение против красных военных, сложившееся под влиянием слухов об отношении их к священнослужителям в революционное время: хотя нужно сказать, что мне приходилось ездить по железным дорогам в самый разгар революции, быть среди военных, правда, я не видел со стороны их проявления никакого внимания к себе, но и не только не помню каких-либо обидных для себя действий, но даже не слышал и оскорбительных слов. Теперь я почувствовал, что духовная отчуждённость во мне сразу пала, я увидел в них уже не „красных военных“, а русских, православных, у которых живёт русская душа, религиозное чувство, а с ним вместе и надлежащее уважение к представителям церкви» («Из истории христианской церкви на родине и за рубежом в ХХ столетии». М., 1995, с. 213).

В хрущёвские времена, в пресловутую «оттепель», с троцкистской ожесточённостью шёл погром церквей, духовенства (кстати, сам Хрущёв в двадцатых годах был в троцкистской оппозиции). Кукурузник Никита обещал вскоре «показать последнего попа», а народ переполнял оставшиеся в живых храмы. Идеологическая шайка на цековской даче под коньячок и ухмылку расписывали для своего первого секретаря «программу», как уже нынешнее поколение будет жить при коммунизме, а народу, жившему своими заботами, до этих циничных прожектов не было никакого дела. О настоящем времени и говорить нечего — после всех испытаний народ только ещё более утверждается в тысячелетней вере, видя в ней главную опору в своём противодействии, в своей борьбе против обложившего Россию талмудистского ига.

Не случайно это стояние в вере вызывает ненависть врагов. Очень уж не по нутру им неповреждённое Православие, верность ему русского народа. Например, Солженицыну не нравится окаменелое ортодоксальное, «без поиска», православие, как не нравится оно и «архитектору перестройки» А. Яковлеву, недовольному тем, что Церковь не может отойти от «устаревших догматов». Как будто может быть какое-то не «ортодоксальное», не «догматическое» Православие. Расшатывающий догматы «поиск» и означает конец Православия.

Но вернёмся к нашей паре: Аннинскому-Владимову. Главное, что их объединяет в литературе, перед чем не имеет никакого значения, в каком «жанре» они пишут, — это тип их мышления. Статья ли это, роман, письмо, «эссе» — всё одинаково с неизменным мелкотравчатым «анализом» с гнильцой, мелкостью духа, несколько комической надменностью элементарных суждений. И всё-таки — внутренняя неуверенность в своей «победительности». Моя статья «Либеральная ненависть» с критикой романа Владимова «Генерал и его армия» и панегириком на него Аннинского была опубликована в газете «Завтра» (апрель 1996 г., № 17) на одной странице со статьей Аннинского «Русский человек на RENDEZ-VOUS». Почему же тогда оба не обличили меня публично, если считали себя правыми, а облаяли из-под литературной подворотни — в своей переписке, и только спустя семь лет она была опубликована в журнале «Знамя». Можно, впрочем, это понять из такого признания Владимова: «Другое худо, что поле битвы вокруг „Генерала“ осталось за ними. Как всегда. Последнее слово — почему-то они говорят… Или в самом деле нет у нас критики? Вместо неё — Курицын-сын, „Малолетка“ и мать-наставница Латынина? Есть, правда, Лев Аннинский — только что же он может один?» Всё правильно: в их критике одни «малолетки», «курицыны-сыны», «матери-наставницы Латынины», да и такие же аннинские. Солженицын, не расстававшийся всю войну в «батарее звуковой разведки» с портретом своего кумира Троцкого, толкача «перманентной революции», в своей пьесе «Пир победителей» с патологической злобой пишет о русских воинах-победителях, о «Матросовых придуманных, глупеньких Зоях», возносит предателей Родины. В статье «Как нам обустроить Россию» он казуистически вещает, почему ему поперек горла наша Победа. Двадцать с лишним лет тому назад в журнале «Молодая гвардия» в моём цикле «Из памятного» был опубликован набросок к портрету этого критика «С тележкой по литературе». Сделаю из него краткую выписку: «Как ни увижу его, всё бежит с тележкой, с набитой сумкой-рюкзаком на колёсиках. Да ведь и в литературе он, критик, также всё бегает с тележкой, вот уже не одно десятилетие всё бегает, промышляет добыванием „ядра ореха“, „самовыражением“. Разного рода эти „самовыражения“, как содержимое рюкзака, сегодня одно, завтра другое… Вчера он бежал, подталкиваемый „интеллектуальным ветром, дувшим в нашей прозе“, а сегодня — „не пора ли попробовать жить?“. „Личность“, „личностное начало“ — единственная для него „реалия“, он начинает заходиться в словесном коклюше на эту тему. Не какая-то там толпа, масса, народ, а „ценностный индивидуум“, единственно способный к „самовыражению“. Нравится ему „Кафкианская магия деталей“ — выразил и это. Не нравится русский фольклор — и это выразил. В восторге от мифа — пожалуйста: „С неба падает на нас на всех… колумбиец по имени Габриэль Гарсиа Маркес“. Надоел миф, „аллегоризм“ — „жажду беллетризма“. Надоел „дух“ — „жажду плоти!“. Но и плоть „неоднозначна“: ненавистна ему „тупая, звериная, сытая сила кулацкой плоти“. „Однозначно“ — „неоднозначно“… То этот критик называет себя духовным наследником русской культуры, Достоевского, то подчёркивает, что „в жилах Достоевского текла литовская кровь“…

Вокруг него не унимается „полемика“, он чуть ли не „властелин дум“. Вроде бы наш герой на коне, а всё видна та самая тележка с набитой сумкой-рюкзаком… Никуда от себя не денешься».

Этот набросок я перепечатал в своей книге «В сражении и любви» (М., 2003 г.), заключив его таким Post scriptum’ом: «На вечере в Доме литераторов в декабре 2000 года „Лидеры ХХ века“ (об итогах ушедшего столетия) ко мне в президиуме подсел Лев Аннинский и первое, что он сказал: „А я сейчас без тележки“».

Два десятка лет еврейского «триумфа» сказались на его позе, придав ей более воинствующий вид. Он уже не бегает с тележкой по литературе, а выставляет себя неким прытким воителем. «Удары шпагой» — так озаглавил он свою переписку с Владимовым. Он занял позицию фехтовальщика, пыряя пером во все стороны, где видятся ему наиболее уязвимые места России, забрызгивая их грязью, злорадствуя над её нынешними бедами. Подергиваясь в заклинании, что её больше нет, нет, нет! Удары шпаги нашего иноверца, конечно, квёлые, отдающие пустозвонством, но пусть потешится малый.

Теперь о его друге Владимове, с его романом «Генерал и его армия». Не стоило бы говорить об этом фарсовом опусе, если бы не вопрос, кому он нужен и для чего нужен. В литературе о войне есть хорошие, талантливые книги русских писателей В. Курочкина «На войне как на войне», Ю. Бондарева «Горячий снег», К. Воробьёва «Убиты под Москвой», Е. Носова «Шлемоносцы» и т. д. Но ни один из них, как и другие русские авторы, даже не упомянут в книге «Русская литература ХХ века», допущенной в 2002 году Министерством образования РФ в качестве учебника для студентов высших учебных заведений. Зато нагло рекламируется там всё тот же картонный «Генерал и его армия», да ещё приставлен к нему роман В. Астафьева «Прокляты и убиты», с его клеветой на русского солдата — как бы в награду за это. И не удивительно признание заслуг гудерианца на либерально-государственном уровне. Ведь вручил Путин Государственную премию живущему в Германии бешеному русофобу, автору «Чонкина» Войновичу — да ещё в день начала Великой Отечественной войны. Кормясь и подкармливаясь у немцев, эта чернильная публика злобствует на русского солдата-освободителя, на Россию в знак своего «нового, немецкого патриотизма». Перебравшийся в Кёльн диссидент Лев Копелев устрашающе потчевал немцев рассказами об ужасах бесчинств, насилий, убийств и т. д., которые он, по его словам, видел, когда советские войска входили в Германию. Не раз наблюдавший за поведением наших либеральных сочинителей в Германии русский писатель, ректор Литературного института Сергей Есин в своём «Дневнике ректора» «На рубеже веков» пишет, например, об Анатолии Приставкине (кстати, советчике Путина), как он, приезжая в Германию, заискивает перед немцами, глумясь над «старшим братом», т. е. русским народом, заявляет на официальном собрании, что он «как писатель скорее нужен Германии, чем России».

Как было бы хорошо, если бы эти литературные кочевники, считающие, что они нужны не России, а Германии, Америке, Израилю, навсегда оставались бы там. Но ведь кончается тем, что, никому там не нужные, они возвращаются в Россию, не упуская здесь возможности, в меру своих одряхлевших сил, лишний раз лягнуть «эту страну».

«Уметь стоять за Россию не только головами, но и головою»

Тогда, в годы Великой Отечественной войны, при всей жестокости её всё было ясно и видно. Виден был враг и ясна была задача: разбить его, не допустить овладеть Мамаевым курганом — главной стратегической высотой в Сталинградской битве. Ныне сам Путин вынужден признать, что против России идёт война, хотя и не называет, кто же конкретно ведёт с нами войну, кто они — наши враги. Но мы-то знаем, что это враг особый, невидимый для массы людей, вроде бы не пускающий в ход боевые средства войны, но оттого только более коварный. Он незримо занял все наши стратегические высоты, захватил нашу экономику, финансы, богатства недр, телевидение, прессу, культуру, страшнее Гитлера осуществляет геноцид русского народа, сеет растление в молодом поколении. И этого врага, занятые им стратегические высоты уже не возьмёшь в открытом бою, физической силой, даже тем героизмом, который делал такие чудеса в Великой Отечественной войне. Здесь невольно вспоминаются слова известного славянофила, великого патриота России Ивана Аксакова. В своей статье «В чём недостаточность русского патриотизма» он пишет, что «время и обстоятельства требуют от нас патриотизма иного качества, нежели в прежние годины бедствий», что «надо уметь стоять за Россию не только головами (как на войне. — М. Л.), но и головою», то есть пониманием происходящего, «не одним оружием вещественным, но и оружием духовным; не против одних видимых врагов, в образе солдат неприятельской армии, но и против невидимых и неосязаемых недругов».

Ставший жертвой криминального режима нынешней Эрэфии русский патриот Павел Хлебников, редактор русской версии американского журнала «Форбс» (где публиковал потрясающие материалы о мафиозном разграблении России, за что и поплатился жизнью) — этот искренний русский патриот в своих предсмертных записках говорит о «драгоценной русской крови»*. И какое море этой крови пролито в ХХ веке и проливается до сих пор! Если и есть тайна этой невиданной жертвенности, то путь к пониманию её может быть только религиозным. В нашей духовной жизни бывают мгновения, когда сознания, чувства касается то бытийное, что навсегда остаётся для нас фактом некоего откровения. Ничем иным не могу назвать тот момент, когда меня пронзила мысль о русском народе, поистине уникальном в истории по своим духовным, душевным качествам. Наивно? Но ведь ненависть к нам наших врагов должна бы заставить нас задуматься. Чем же мы так отличаемся от них и что в нас их «не устраивает». Один из либеральных главарей, припадочный русофоб, бывший «первый вице-премьер РФ» Чубайс прямо так и корчится в злобе, когда говорит о Достоевском: «Я испытываю почти физическую ненависть к этом человеку… Его представления о русских, как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывает у меня желание разорвать его на части» (цит. по: «Советская Россия», 5 февраля 2005).

Вся соль в том, что бешеную ненависть вызывает здесь, скажем, не «еврейский вопрос» писателя, а его отношение к русским как «избранному народу», его, мол, «ложный выбор» (который, как известно, связан с Христом, Православием — этой сердцевиной духовной, исторической жизни русского народа, залогом его силы). В этой избранности русских и видится чубайсам главная опасность для них, «реформаторов». И надо сказать, что в этом они не ошибаются, ибо все эти двадцать лет осуществляемого ими геноцида русского народа показали, что невозможно вытравить в нём даже в таких условиях инстинкт своей избранности, или, как это именуется иными, «имперское сознание». И вся историческая жизнь русского народа после смерти Достоевского подтверждает прозорливость его слов о русской нации как «необыкновенном явлении в истории человечества», вносящем дух примирения, братства во взаимоотношения с другими народами, что было и в советский период русской истории. Бывают косвенные доказательства тех или иных духовных явлений, например реальность существования беса в человеке, судя по необъяснимому накалу его ненависти. Таково русофобское беснование автора статьи «Деление ВВП» Ю. Афанасьева («Новая газета», № 8, 3–6 февр. 2005). Источник ненависти у обоих один, Чубайса трясёт от «избранности русского народа», у Афанасьева — пена на губах, когда он говорит о нас, русских, о «тех, кого принято называть быдлом», «темнотой». «Я как историк хорошо знаю, из чего сегодня состоит сознание большинства русских людей, включая элиту. Это опилки… даже хуже — настоящие „тараканы в голове…“».

Если бы такое сказал русский о евреях, то все тысяча двести еврейских «правозащитных организаций» в нашей стране (и где нет ни одной таковой русской) подняли бы всемирный гвалт и Россия была бы объявлена антисемитской, подлежащей расправе. И говорит это «Президент РГГУ (Российского государственного гуманитарного университета), доктор исторических наук, профессор Юрий Афанасьев». Можно представить себе, какие кадры готовит этот «президент», какую расистскую отраву вносит он в образование, сознание учащейся молодёжи. В своё время этот «историк», работая в журнале «Коммунист», обвинял меня как автора осужденной решением ЦК КПСС статьи «Освобождение» за «отход от принципов марксизма-ленинизма, социализма», а с наступлением «перестройки» принялся поливать грязью тот же марксизм-ленинизм, социализм, теперь же у него свой «гуманитарный» гешефт. И сколько у этого выкормыша Сороса, ЮКОСа презрения, «брезгливости» к ограбленным, ставшими нищими русским людям. С какой наглостью хохмит он о «стариках», выступающих против отмены льгот, об их «протесте под лозунгом: „Оставьте нас там, где мы торчали, — в дерьме. Дайте нам доторчать до конца наших дней“».

И если говорить о быдле, то этим быдлом (нравственным, интеллектуальным, каким угодно) и являются именно афанасьевы, в сравнении с ними любой русский старик — целый мир, целый духовный космос, потому что здесь есть какая-никакая природная субстанция, а там только крысиные ходы голой мысли, агрегат злобы. Вот почему бесперспективны планы этой человеконенавистнической касты, ведь для покорения надобно превосходство культурное, духовное.

Впрочем, цену русским знают и сами они, клевещущие на нас. Вспоминается, как по телеканалу НТВ (это было где-то в июне 2004 года) журналиста Марка Дейча (в «Дуэли» с Ципко), поливавшего грязью Россию, её прошлое, особенно эпоху советскую, — вдруг спрашивает один из зрителей: «Так скажите, ничего хорошего нет в России?» И этот Дейч отвечает: «Есть. Духовность. Я много поездил по миру и ничего подобного нигде не видел». Если это так, то зачем же так пакостить «этой стране» с такой духовностью? Ведь то, что вырвалось у этого «дуэлянта», сказано давно другими. Так, Илья Эренбург в войну в статье «Строптивая Европа» (14 мая 1943 г.) писал: «Мы спасли прапрадедов современных европейцев от нашествия кочевых орд. Мы спасаем и спасём наших современников, детей разноплемённой Европы — от сапога немецкого фельдфебеля. Как бедна была бы Европа без русского сердца, без русской совести, без русского гения». Теперь в ходу больше слова таких, как «министр культуры» — шоумен Швыдкой, объявивших нам, русским, войну: «Русский фашизм страшнее немецкого». И на эту объявленную нам войну не должно ли отвечать своим нынешним врагам тем же, о чём говорит тот же Эренбург в той своей статье военных лет: «Знают это все русские, что только ненависть, сильная, как любовь, оправдывает войну. Для такой ненависти нужно созреть, её нужно выстрадать. А война без ненависти — это нечто бесстыдное, как сожительство без страсти».

Изощряясь всеми способами, «демократы» хотят внедрить нас в «цивилизованный мир», уничтожив наш Богом данный национальный духовный склад, то, что называется менталитетом. Русский народ виноват ещё и тем в глазах «цивилизаторов», что он не способен к усвоению «демократии» из-за своей отсталости, «недисциплинированности». Но, может быть, иногда в этом что-то есть и не совсем худое? Священник Димитрий Дудко приводит такой, пусть и полушутливый, разговор в одном из своих «фрагментов»: «Рассказал священник, он как-то в компании говорит:

— Русские — самый недисциплинированный народ.

Еврейка, близ сидящая, подтверждает:

— О, да!

Священник продолжает:

— Когда придёт антихрист, все ему в силу своей дисциплинированности будут кланяться, а русские скажут: „А зачем нам ему кланяться?“ И не поклонятся, в силу своей недисциплинированности».

Шутка, конечно, но нет ли здесь некоей правды, в этой русской неподатливости к «общепринятым авторитетам», «мировым стандартам»? А что касается «дисциплинированности» хотя бы тех же немцев, я вспомнил один забавный эпизод. Осенью 1996 года от Литинститута выезжал я в Кёльн, в институт славистики Кёльнского университета. Иду по улице, по направлению к знаменитому Кёльнскому собору, любуясь, восторгаясь обилием зелени, частыми лужайками между домами, кварталами, ничего подобного «природного» ни в одном городе не видел. Пока прохаживался, разглядывал, думал о своём, постепенно что-то изменилось в погоде, пошёл дождь, усиливаясь. Прохожие сворачивали к домам под прикрытия подъездов со стоящими рядом велосипедами. (Меня озадачило потом количество этих велосипедов вдоль улицы, в любое время неприкосновенно дремлющих без всякого присмотра, у нас за час растащили бы это «бесхозное хозяйство».) И вот, как и все прохожие, я стою у подъезда, жду, пока перестанет дождь. Постепенно он унимается, становится тише, но никто не трогается с места. Дождя почти нет, а немцы все стоят. Пора идти, я только сделал несколько шагов, как за мной последовал сосед по стоянке, затем, вижу, другие от подъездов других домов задвигались, выходя почти строем на улицу. Я даже восхитился: какая дисциплинированность, какой инстинкт порядка: все стоят — и должны так стоять, пока кто-то не подаст команды. Я, конечно, не был тут командиром, но остался очень доволен, что стал свидетелем этой картины. Иногда уличные наблюдения многое могут сказать.

Да, железная дисциплина у немцев, но многим ли в голову приходит (во всяком случае, мало кто лично скажет об этом), что минуло уже шестьдесят лет после окончания войны, уже сменилось несколько поколений немцев, а они, ещё не родившиеся тогда, должны до сих пор платить Израилю миллиардные «возмещения» за преступления, которые они, новые поколения, не совершали. И так их взнуздали страхом перед самим словом «еврей», что вот уже и в новом тысячелетии безмолвствуют при этом слове зигфриды, как по команде набравшие в рот воды. Вот вам тоже пример «дисциплинированности». Под угрожающим надзором «сынов Израиля». Пират телеящика Познер вещает (уже напрямую, не изворотливо), что он так ненавидит немцев, что никогда не хотел побывать в Германии, не может слышать немецкой речи. Как-то (это было вечером 29 января 2005 года) по радио «Свобода» передавалось интервью с получившим премию Улофа Пальме скандальным «правозащитником» С. Ковалёвым. Обращаясь к своим коллегам-соплеменникам в Германии, он вцепился как клещ в Шредера, призывая «своих» дать тому урок «демократической» накачки (только я не понял — за что). И говорилось это тоном, как будто речь шла о каком-нибудь мелком клерке, не о канцлере Германии. И даже кажется, что канцлер вряд ли решился бы поставить на место ядовито-въедливого «правозащитника».

И не только в Германии страшатся «правозащитников» ковалёвых. Русские в этом отношении свободнее, и это признак ещё здоровой нации. Но не хватает нам зачастую характера, жёсткости, самой православной воли. Слишком много в нас благодушия, «отходчивости», как говорил презиравший нас за это Ленин — «русский человек добряк». Мы боимся быть обвинёнными в национализме, в отличие от других народов, народцев.

Русский народ со своей несчастной доверчивостью к власти не может поверить, что она может сознательно уничтожать его. И зная это, пользуясь своей безнаказанностью, нынешняя антирусская власть, не давая продыха, садистски терзает народ, обрушивая на него всё новые и новые людоедские реформы. Последовательно реализуется план сокращения русского населения до 50 миллионов. Облечённый абсолютным доверием Путина «реформатор» Греф (с его хулиганским стишком «Умом Россию не понять, а надо знать, едрёна мать») изрекает: «Главная наша проблема — это доживающее поколение». Оно, это «доживающее поколение», на богатстве наследия которого паразитируют эти «обновители России», и мешает, оказывается, «реформам», которые не сдвинутся с места, пока не вымрет это поколение. И уже знак духа времени, такого рода официальные поощрения: «Телеграфное агентство сообщило: указом президента РФ медалью „За заслуги перед Отечеством“ награждена Галина Гранаткина — директор похоронного бюро „Ритуал“» («Советская Россия», 19 авг. 2004). Поистине, по заслугам каждый награждён. В советское время наградами отмечали многодетных матерей («Мать-героиня»), ныне — похоронщиков.

Верхом цинизма, издевательства над народом, старшим поколением, фронтовиками стала отмена льгот в канун великого праздника Победы, разгрома шестьдесят лет тому назад гитлеровской Германии. И что же показывали в это время по телевидению? Вот один из собравшейся в районе «Белого дома» толпы средних лет человек (не чернобылец ли?) плачущим голосом взывает с экрана: «Люди добрые, пожалейте нас!» (это о толкачах шулерской «реформы»). Другой кадр: приехавший в провинциальный город ставший «знаменитым» Зурабов барабанит перед толпой байки о пользе, выгоде «монетизации»: к нему подходит с букетом цветов пожилая женщина, вручает их ему со словами: «Ведь нам будет теперь лучше?». И тот не моргнув глазом отвечает: «Будет лучше». Попробуйте назвать этот наглый обман настоящим именем — вы многим рискуете. По пять лет тюрьмы получили молодые люди за то, что, возмущённые вопиюще антисоциальными действиями «социального» министра, попортили мебель в его служебном кабинете. Того самого министра, который приготовил народу и такие подарки, как бесплатное пребывание в больнице только в течение пяти дней, выпуск лекарств и продажу их в аптеках без государственного контроля, то есть безнаказанное право травить, приговаривать к смерти массы населения страны. Открыто говорят и пишут в газетах о том, что Зурабов проталкивает эти «проекты» не бескорыстно, ибо как бизнесмен он связан с «рынком лекарств» и бесконтрольность их сулит ему многомиллиардные доходы. И несмотря ни на что, этот «Миша Зурабов» (привычное обращение наверху друг к другу по «ласковым именам») почитается его начальством незаменимым кадром.

Вот ещё на том же телеэкране: в коридоре Госдумы в перерыве между заседаниями даёт интервью Грызлов о предстоящих благодеяниях для льготников. Слышится за кадром чей-то голос: «Это преступление!» По-пришибеевски прямой начальник Госдумы коротко чеканит: «Надо вызвать врача!».

Верно, позднее (в конце января, в феврале) много изменилось, когда на улицы городов страны вышли массы возмущённых людей и власти струхнули (во многом, может быть, и под влиянием «оранжевой революции» на Украине). Да и струхнули ли? Ибо какие власти? Недоумки? Провокаторы? «Пятая колонна»? Так восстановить против себя весь народ — от пенсионеров до нынешних офицеров, работников милиции, всех честных тружеников. Да и современная молодёжь, с которой, возможно, только и считаются наверху, полагая, что она стала уже необратимо «рыночной», абсолютно только с долларом в голове, — современная молодёжь больше видит и знает, чем представляют её «воспитатели». Как ни стараются они оторвать её от старшего поколения, от дедов-фронтовиков, свидетелей и участников героической советской эпохи — молодёжь знает, что не воровством были заняты их деды, что всё созданное ими до сих пор не могут разворовать «демократы». Молодёжь видит, как измывается власть над их дедами и бабушками, прибавляя по тридцатке к их нищенской пенсии, выталкивая из автобусов как безбилетников, морально унижая наплевательством на их боевые, трудовые заслуги. Звонит мне моя студентка Литературного института Светлана Рыбакова и говорит о своём отношении к тому, что так задело массы людей. «Правители нарушили пятую заповедь: чти отца и мать свою…». В её голосе волнение, неожиданное для меня, потому что знаю её как глубоко воцерковлённую, вроде бы далёкую от мирских, тем более от политических страстей. А тут такая оценка, да ещё с таким примером из рассказа Шаламова, — как в подмосковном доме престарелых он оказался вместе с бывшим лагерным надсмотрщиком, которого он знал, когда был зэком на Колыме. И вот этот мучитель заключённых кончил тем, что в старости, одичавший, вымороченный, он ел собственный кал. «Кончат плохо и эти мучители», — закончила студентка.

* * *

Митрополит Вениамин (Федченков) в своей книге «Записки епископа» вспоминает следующий разговор о Сталине.

«В 1945 году, когда я был вызван из Америки на коронование („настолование“) Патриарха Алексия, заехал я в Воскресенский храм в Сокольниках. Поклонился Иверской… и оттуда — на противоположную сторону, поехал на машине в Донской монастырь на могилу Патриарха Тихона. Сопровождал меня бывший келейник Патриарха Сергия (теперь наместник Троице-Сергиевой лавры), архимандрит Иоанн.

Шёл слякотный снег.

Я попросил его рассказать что-нибудь о Патриархе Сергии.

Между прочим, он сообщил следующее. И. В. Сталин принял Митрополита Сергия, Митрополита Алексия и Митрополита Николая… Отец Иоанн не знал, о чём они там говорили. Только одно помнит: Митрополит Сергий, воротившись от И. В. Сталина, ходит в доме по комнате и, по обычаю, что-то про себя думает. А о. Иоанн стоит у притолоки молча… вдруг Митрополит Сергий вполголоса говорит:

— Какой он добрый!.. Какой он добрый!..

Это он так думал и говорил о Сталине…

Я говорю о. Иоанну:

— А вы не догадались спросить у Владыки: ведь он же неверующий?

— Спросил.

— И что же ответил Митрополит Сергий?

— А знаешь, Иоанн, что я думаю: кто добрый, у того в душе живёт Бог» (Митрополит Вениамин (Федченков). Записки епископа. «Воскресение». СПб, 2002, с. 236).

В послесловии к составленному мной сборнику документальных материалов «Сталин» известный священник Димитрий Дудко пишет: «Наши патриархи, особенно Сергий и Алексий, называли Сталина богоданным вождём… Да, Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Поэтому я, как православный христианин и русский патриот, низко кланяюсь Сталину».

В канун 60-летия Победы начался новый накат на Сталина, без которого не было бы этой Победы. Показательно выступление диакона Кураева (радио «Радонеж», 28 марта 2005). В своё время в статье «Дети свободы» (журнал «Молодая гвардия», 1994, № 7, 8) я писал о таком «приёме» этого эрудита, когда рядом с отцами Церкви, православными святыми, у него — какофония из модных в «интеллектуальной среде» имён: М. Мамардашвили, С. Аверинцев, М. Цветаева, М. Гершензон, А. Мейер, А. Экзюпери, Р. Гароди и т. п. «Один голос сменяется другим, как в христиански двусмысленной, под античными масками, оперетке Оффенбаха». Теперь, в своём выступлении по названному радио, А. Кураев включился в хор таких одиозных хулителей Сталина, как солженицын-волкогонов-радзинский. Что это — историческое невежество или низкопробный нигилизм, когда под общую «зачистку» попадают поставленные в один ряд Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущёв, без всякого учёта их подлинной роли в истории России? На вопрос радиослушателя о причине ненависти погромщика церквей Хрущёва к Сталину А. Кураев отчеканил: «И среди бандитов есть свои разборки». Вот она, лексика «Огонька» Коротича, в своё время вдоволь похулиганившего под эгидой «архитектора перестройки» А. Яковлева в «разоблачении Сталина». Наш эрудит не терпим к критике, называя, например, мерзостью напечатанный в газете «Русский вестник» отзыв на его статью «Война и сказки» в журнале «Благодатный огонь». «Мерзостью», видимо, сочтётся и несогласие с тем, что из всех книг о Великой Отечественной войне А. Кураев в своём выступлении назвал только «знаковый» по неправде роман В. Астафьева «Прокляты и убиты». Но больше всего, пожалуй, смущал несдержанный, возбуждённый тон разговора А. Кураева, особенно выделяясь этим на фоне спокойных, вежливых реплик радиослушателей. Один из них сказал, что он из сословия дворян, которые пострадали после революции, но он не осуждает Сталина, в действиях его была историческая необходимость, он был великий человек, как Пётр I. Другой радиослушатель заметил, что ведущий беседу тонко развенчивает Сталина, но Сталин был против либералов-предателей.

Когда я недавно (в октябре 2004 года) побывал в Сталинграде, то с особым чувством вспоминался мне знаменитый приказ № 227 И. В. Сталина, подписанный им в смертельно опасное для страны время, когда враг грозил прорывом в Сталинград и захватом его. Даже и теперь, по прошествии более шестидесяти лет после тех грозных дней, ледяным ветром эпохи веет от суровых слов приказа, беспощадного в требовании не отступать, стоять насмерть. Как актуален этот глубоко патриотический документ в наше время!

Кто-то из видных зарубежных политиков сказал, что надо сокрушить русский народ, чтобы он не мог породить нового Сталина. Увы, Сталин рождается, может быть, раз в тысячу лет и в особые исторические эпохи, но наш народ поистине стал почвой (не материалом, каким видели его для себя троцкисты), на которой только и могла взрасти такая колоссальная личность. И, конечно же, органична связь бывшего ученика Тифлисской духовной православной семинарии с Русской Православной верой. (Любопытно, что в первоначальный текст авторов его биографии, где сказано, что он учился в «тифлисской духовной семинарии», сам Сталин вписал слово «православной».)

Сокрушившая гитлеровскую Германию, претендовавший на мировое господство «Третий рейх» с его нацистским расизмом, одержавшая над врагом не только военную, но и духовно-нравственную победу, Россия ныне сама потерпела сокрушительное поражение. Не в прямом военном столкновении, а в духовной войне с мировым злом, концентрацией которого стало воинствующее антихристианство «Нового мирового порядка». На Западе всегда была непонятной и чуждой Православная Россия, как, впрочем, и Советский Союз, в котором, несмотря на государственный атеизм, во многом сохранилась система традиционных духовных ценностей русского народа. Особенно эта враждебность Запада к православию усилилась в последнее время. Такая вроде бы мелочь, но характерная, чтобы снискать благосклонность западных хозяев: нашим диссидентам уже мало быть антисоветчиками, русофобами, надо быть прежде всего врагами православия. И нет недостатка на этот счёт в охотниках не менее ретивых — пресловутого Бжезинского, изрёкшего, что после краха коммунизма главным врагом для Америки, для мира становится православие. Известный диссидент А. Синявский, оказавшись в эмиграции в Париже, пустился по «Свободе», другим радиоголосам клеймить «православный фашизм». Из православия хотят сделать пугало, страшилище для «демократии», «цивилизации», растворить его в «плюрализме». Государственный секретарь США Олбрайт, приехав в Москву, спешит прежде всего к Патриарху, чтобы защитить «права конфессиональных меньшинств», всякого рода ересей, сект. Продолжается мировая война, в которой видимое насилие, вроде бандитской расправы «цивилизованной» Америки над Сербией, Ираком, сообщается с войной невидимой сил сатанинских, пронизывающих нашу современную жизнь, с христианством, православием — верой, не извращённой тем материальным идолопоклонством, перед которым пал Запад в блеске своей духовной нищеты.

В русском народе, как народе глубоко православном, живёт ничем не вытравляемая — никакими «перестройками-революциями», никакими соблазнами безбожной цивилизации, — живёт эта жажда духовного идеала, справедливости, дающая ему с Божией помощью неодолимую силу сопротивления злу. И может ли быть уныние, страх, боязнь вступить в борьбу со злом там, где торжествует истина: «…мужайтесь: Я победил мир» (Иоанн, 16, 33).

Наталия Нарочницкая,

доктор исторических наук, депутат Государственной Думы

ТО, ЧТО НЕЛЬЗЯ ЗАБЫВАТЬ

Любовь к Отечеству

В последние годы, вспоминая о Великой Отечественной войне, модно стало говорить, будто бы в войне этой виноват СССР. Ведь Советский Союз — еще худший тоталитарный монстр, который сам якобы готовился напасть на Германию, и Гитлер просто опередил Сталина.

Больно видеть, как нация позволяет глумиться над своей историей. Наше время — это время смятения человеческого самосознания. Большинство людей, растеряв положительные идеалы, остались только со знанием того, чего они не хотят, во что не верят. И всю оставшуюся страстность они способны направить лишь на критику и борьбу против этого — единственно известного и ненавистного им.

Наш постсоветский либерал, который «нежно чуждые народы возлюбил и мудро свой возненавидел» (как писал Пушкин), уверен, что у плохого государства не могло быть ничего правильного и праведного.

Да вот только случилась беда не с государством, а с Отечеством (это в гражданской войне решается спор о государстве). Впрочем, в хрущевские времена мы сами способствовали разрушению национального сознания, когда говорили, что война была не с Германией, с «классовой системой фашизма», а защищали мы Отечество потому, что оно — социалистическое.

Однако любовь к Отечеству естественно заложена в сердце человека. Ведь мы любим именно свою мать, а не мать соседа, хотя та может быть моложе, красивее, образованнее и, как сейчас модно говорить, успешнее.

Об Отечестве и государстве

Безрелигиозное сознание порождает утилитарное, прагматическое отношение к государству. Утрачивается понятие Отечества, питавшее национальное сознание в предыдущие века, которые и явили миру великие державы и великую культуру.

Христианское, особенно православное, сознание рождает совсем иное — национально-государственное — мышление: ощущение принадлежности к священному Отечеству, которое не тождественно государству — политическому институту со всеми его несовершенствами и грехами. Но такое отношение возникает только у глубоко религиозного народа, ощутившего сакральность не только личного, но и национально-государственного бытия.

В национальном самосознании православного почвенного человека главным компонентом является чувство исторической преемственности, острое переживание принадлежности не только и не столько к конкретному этапу или режиму в жизни своего народа, но ко всей многовековой истории и его будущему за пределами собственного жизненного пути. В этом — преодоление гордыни, а значит смертности, конкретности личного бытия, когда индивидуальное восприятие истории выходит за рамки одной жизни, проявляя в национальном сознании бессмертную природу души.

Именно поэтому православные русские люди инстинктивно пишут Отечество с большой буквы, что вызывает презрительный смешок у либералов. Для верующего — Отечество — это Дар Божий, врученный для непрерывного национально-исторического делания с его взлетами и неизбежными падениями, которые не отчуждают от Родины даже человека, разочарованного в сегодняшнем положении государства. Такой человек никогда не сможет презирать свою страну и глумиться над собственной историей.

Пока еще многие, слава Богу, произносят слово «Отечество» с трепетом, хотя немногим понятно, из каких глубин оно идет: «…преклоняю колена мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа, от которого именуется всякое отечество на небесах и на земле» (Еф. 3, 14–15). Переживание Отечества — есть производное от почитания Отца небесного.

В переводах на европейские языки «отечество» звучит как land — земля. Однако и русские князья задолго до того, как сложилось единое общерусское государство, клялись не своим княжьим престолом, а землей русской!

В таком переживании Отечество — это метафизическое понятие, а не обожествляемое конкретное государство с его институтами, несовершенствами и грехами. Но именно с ними «эту варварскую страну» или «проклятый капиталистический режим» отождествляют и либеральные, и ультракрасные «граждане мира» — ведь у либералов «где хорошо, там и отечество», а у «пролетариев» и вовсе «нет отечества», кроме социализма.

Власов: пусть лучше Родины совсем не будет…

В ходе Великой Отечественной войны проявилось, что «унесенные ветром» либералы, в свое время приветствовавшие разрушение христианской империи и революцию — февральскую, меньше любили Россию, чем ненавидели «большевиков и Советы». В то же время почвенники, например А. Деникин, воевавший против большевиков, С. Рахманинов и тысячи других, никогда не симпатизировавших революционным идеям, желали победы Красной Армии.

Когда к Деникину обратились неофициальные эмиссары от власовцев с предложением стать генералом их армии, он воскликнул: «Если бы я мог стать генералом Красной Армии, я бы показал немцам!» Рахманинов до изнеможения давал концерты и пересылал деньги Сталину, после чего его произведения, ранее запрещенные, стали исполняться в СССР.

Сохранение любимого Отечества для великого музыканта было выше желания увидеть при жизни крах ненавистного «режима». Любовь оказалась сильнее ненависти, как и требует христианская заповедь… Они не отождествляли Россию с «большевицкой властью». А власовцы, похоже, считали, что лучше никакой России, чем Россия большевистская.

Протоиерей Александр Киселев в апологетической книге «Облик генерала А. А. Власова» поражает отсутствием какой-либо убедительной аргументации оправдания предательства. Похоже, священник не различает государство — политический институт, всегда греховный и несовершенный, и Отечество.

Сам Власов обосновывал свою измену «разочарованием» в большевистской власти, которая «не оправдала те чаяния, которые с ней связывали…». На это с благоговением ссылается Е. Вагин в глумливой статье о пятидесятилетии Победы в мюнхенском журнале «Вече» (№ 55, 1995).

Оба автора, похоже, не осознают, что даже и с позиций «белого» патриотизма А. Власов развенчивает сам себя. Как белый патриот мог иметь «чаяния» в идеях революции?

Аморальные аргументы

Столь же абсурдны, сколь морально удручающи рассуждения о лучшем исходе для русских в случае завоевания нашей страны фашистской Германией. Гитлер имел «План Ост» — сокращение европейского населения СССР, то есть русских, белорусов и украинцев — общерусской нации — на 40 %, насильственное перемещение рабской рабочей силы.

Смешны и рассуждения теоретиков Народно-трудового союза о временности союза с Гитлером, о том, будто жалкая армия Власова готовилась впоследствии воевать уже против рейха и его колоссальной военной машины. Чтобы сломить этакую силищу, потребовались десятки миллионов жизней и четыре года невиданного духовного и предельного физического напряжения всей России.

И наконец главное — нравственная и мировоззренческая сторона вопроса: исторически не оправдываемы попытки развязать войну гражданскую в годы войны Отечественной, в которой народ во все времена сражается против чужеземцев за Отечество, какие бы символы ни были на знаменах.

Историософия Великой Отечественной войны: ненавистное великодержавие

Периодические попытки Запада и либералов развенчать память о войне свидетельствуют о том, что эта память есть важнейший опорный пункт преемственного национального сознания, мешающего растворению России.

В последние годы эти потуги становятся более осторожными, но не менее последовательными и упорными. Прямые атаки не увенчались успехом даже в период тотального нигилизма конца 80-х — начала 90-х годов. Тогда нация с увлечением раздавала поругаемые гроба своей тысячелетней истории под флагом прощания с тоталитаризмом. Потом стали говорить, что «целили в коммунизм, а попали в Россию». Нет, целили именно в Россию, используя как предлог коммунизм.

Чувство самосохранения все же сработало и отвергло поругание Победы. Однако ядовитые комментарии, упорные рассказы о «заградотрядах», якобы стрелявших повсеместно в спину бойцам, которые без этого обязательно сдались бы в плен, до сих пор появляются. И не только к 22 июня и 9 мая, они сопровождают юбилеи великих битв — Сталинградской, Курской.

На самом деле за всеми этими коварными приемами скрывается одна цель — развенчать положительный образ Отечества как великой державы. Воинствующим постсоветским либералам-западникам ненавистна любая форма отечественного великодержавия, будь то историческое российское, будь то советское. Они стремятся обесценить это великодержавие, увязав его с репрессивным началом коммунистического правления.

Не парадокс, но Промысел

Советское великодержавие было оплачено вовсе не революцией, не репрессиями. Ни в 1920-е, ни в пресловутый 1937 год Советский Союз не был великой державой, наоборот — его теснили в двадцатые годы по всем направлениям. Великой державой наша страна стала после жертвенной борьбы народа против фашистской агрессии. Без осознания смысла Великой русской Победы — этого важнейшего события нашей многострадальной истории в ХХ веке — невозможно понять суть мировых процессов и судьбу послевоенного СССР. Ибо Великую Отечественную войну СССР выиграл в своей ипостаси Великой России.

Став Отечественной, война востребовала национальное чувство русского народа и его солидарность, разрушенные классовым интернационализмом, очистила от скверны братоубийственной гражданской войны и воссоединила в душах людей, а значит, потенциально и в государственном будущем разорванную, казалось навеки, нить русской и советской истории.

Отозвавшись на «Братья и сестры!» и на церковное благословение «православных на защиту священных рубежей нашего Отечества», в окопах Сталинграда в партию вступили обыкновенные почвенные русские люди, преимущественно крестьяне.

И те, кого в двадцатые годы учили по первым большевистским учебникам глумливо называть святого благоверного Александра Невского классовым врагом, на Прохоровском поле умирали «за советскую Родину» в танке, носящем его имя. Это не парадокс, это Промысел. Страна возопила о помощи к своей попранной истории, и та простила и вдохнула дух национального единства и жертвенности.

Невольные перебежчики

Сколько бы русские ни спорили о войне, суждения титанов западной политики (Черчилль, де Голль), вся западная литература по международным отношениям свидетельствуют: после мая 1945 года СССР в западном мире рассматривался как «опасная» геополитическая предпосылка к потенциальному самовосстановлению России.

Этого не смогли и до сих пор не хотят понять ни постсоветские прекраснодушные либералы (не прекраснодушные это понимают и всячески стремятся развенчать память о войне), ни коммунисты, ни, как это ни парадоксально, кипящая ненавистью к ним та часть русской (именующей себя белой) эмиграции, которая тщится морально и исторически обесценить Великую Победу и оправдать власовщину.

Народно-трудовой союз — зарубежную эмигрантскую опору власовцев некоторые пытаются представить рупором всей эмиграции. Но, по свидетельству внука великого писателя — Н. И. Толстого, выросшего в русской среде довоенного Белграда, 80–85 %, ненавидя большевизм, сочувствовали Красной Армии, потому что страстно переживали за Родину, которую топтали чужеземцы. «Пораженцев» было не более 15–20 %. Вот они-то в «холодной войне» стали на сторону «мировой закулисы», как и сам НТС. Но после мая 1945-го подрывная деятельность подобных русских структур стала исторически абсурдной. Они не только не могли «освободить» Россию, но стали инструментом антирусских сил и спецслужб.

Противостояние Запада и СССР после войны было намеренно сведено в общественном сознании исключительно к борьбе коммунизма и демократии. Это было нужно для того, чтобы потом обосновать правомерность замены итогов Второй мировой войны, которую СССР выиграл, на итоги «холодной войны», которую СССР проиграл, причем проиграл в роли носителя коммунистической идеи. Идея и носитель были повержены с афишируемым треском. Празднование триумфа связано с тем, что под видом коммунизма, казалось, удалось еще раз похоронить в зародыше потенциальную возможность исторического возрождения России.

Модные теории

Нынешняя мода отождествлять гитлеровский фашизм и советский коммунизм возникла вовсе не в период холодной войны. Хотя тогда острота взаимоотношений с недавними союзниками была сильнее, чем сейчас, когда мы с нелегкой руки Горбачева «вместе» — в объятиях Запада.

Эту идею не приняли бы на Западе в 50-е годы те, кто обнимался на Эльбе и сопровождал северные конвои. В домах миллионов на Западе еще хранились британские газеты военного времени, исполненные восхищения перед жертвенной борьбой защитников Сталинграда, а английский писатель Толкиен, задумавший свои знаменитые сказки, воюя против немцев еще в Первую мировую войну, вывел под черным царством Мордор, лежащим на Востоке, вовсе не СССР, как убеждены несведущие в истории постсоветские западники, а гитлеровскую Германию.

«Спор об истории» был открыт крупным германским историком Э. Нольте, учеником М. Хайдеггера, когда идеологическая борьба «тоталитаризма и демократии» настоятельно требовала пересмотра всех прежних суждений о мировой политике. Так, Россию стали обвинять даже и в развязывании Первой мировой войны. Западная историография, ничтоже сумняшеся, приняла трактовку марксиста М. Покровского, с подачи которого Первая мировая война до сих пор называется империалистической, хотя ей больше подошло бы название Второй Отечественной — как-никак России угрожало отторжение Прибалтики, Украины и лишение выхода в Средиземное море. Большевикам-то нужно было оправдать лозунг «поражения собственного правительства в войне». Но комиссия по установлению ответственности за Первую мировую войну в Версале в 1919 году однозначно постановила, что вина лежит на Германии и Австро-Венгрии, с ней согласился и американский конгресс.

Борьба с «империей зла» требовала новых идеологем, и книги Э. Нольте пришлись как нельзя кстати. В них виртуозно решалась задача: развенчать СССР как главного борца против фашизма, при этом не реабилитировать сам фашизм, но освободить Запад от вины за него. Европа, по Нольте, впала в грех фашизма, стремясь защитить либеральную систему от коммунизма, и лишь потом скопировала тоталитарные структуры у своего соперника. В такой схеме мишенью возмущенного сознания становятся советский тоталитаризм сталинского периода и пресловутый пакт Молотова — Риббентропа, которые якобы и стали причиной Второй мировой войны.

Различие между Гитлером и Муссолини

Западная и постсоветская литература постепенно наполнилась прямыми и косвенными обвинениями в адрес СССР, якобы ответственного за становление германского фашизма. По одной из концепций, СССР и Германия будто бы уже с договора Рапалло, заключенного на Генуэзской конференции 1921 года с целью избежать изоляции, планировали завоевание мира, повели дело к войне и к пакту Молотова — Риббентропа.

Здесь очевидна натяжка исторических фактов, ибо договор Рапалло был заключен Советской Россией с демократической Веймарской республикой, в которой никто не предвидел появления Гитлера и национал-социализма. В. Ратенау не только не вынашивал планов долгосрочного партнерства с СССР, но порывался отклонить советское предложение. Далее, «рапалльская линия» в политике Германии практически истощается именно с приходом Гитлера к власти, и договор 1939 года, как к нему ни относиться, явился итогом совершенно иных обстоятельств.

Концепция Э. Нольте к тому же весьма хитроумно затушевывает различие между фашизмом итальянского типа и национал-социализмом.

Однако фашизм итальянского типа, или хотя бы его элементы, возник одновременно почти во всех культурно-самобытных частях Европы после удручающих итогов Первой мировой войны и революций в Европе. Не случайно он появился в католических Франции, Испании, Португалии, Италии; в Европе англосаксонской и германской — Англии, Австрии, Германии; в Бельгии, Нидерландах, Дании, Скандинавии; наконец, в Европе православной и славянской — Греции, Болгарии, России, Югославии и даже в полумусульманской Албании.

В противопоставлении фашизма либеральной системе исчезает различие между фашизмом итальянского типа и национал-социализмом, и главный грех их обоих сводится к отсутствию «американской демократии». Однако нежелание какого-либо народа установить у себя демократию есть его право и само по себе не несет вызова или угрозы миру, если только не сопровождается насильственным навязыванием этого выбора. Что же было вызовом и угрозой миру со стороны гитлеровского рейха, который развязал войну со всей Европой?

Попытка преодоления результатов Первой мировой войны и Версальской системы, в которой англосаксы примерно наказали немцев по принципу «Горе побежденным!», была бы естественным явлением мировой политики. Если бы окрепшая Германия ограничилась аншлюсами сопредельных территорий (всегда оспариваемых соседями) и локальными войнами, то такой ход событий мало чем отличался бы от прошлых войн и вряд ли привел бы к Нюрнбергскому трибуналу.

Но Гитлер провозгласил претензии на территории и страны, никогда не бывшие в орбите германских государств как на западе, так и на востоке Европы. Такой проект нуждался в оправдании, которое дала языческая нацистская доктрина природной неравнородности людей и наций, отсутствующая у фашизма итальянского типа и у коммунизма.

Вместе это и стало грандиозным всеобщим вызовом — как суверенности народов и международному праву, так и фундаментальному понятию монотеистической цивилизации об этическом равенстве людей и наций, на которых распространяется одна мораль и которые не могут быть средством для других. Именно универсальность вызова определяла масштабы целей, позволяла истреблять народы, культуры, жечь целые города и села. Ни в одной войне прошлого не было такой массовой гибели гражданского населения на оккупированных территориях.

Война за жизнь или за «демократию»?

Американский автор У. Лакер в книге «Россия и Германия. Наставники Гитлера» определяет итальянский фашизм как «стоянку на полдороге» к германскому итогу. А затем — в духе новых теорий — объединяет гитлеризм с коммунизмом.

Лакер пытается доказать родство двух режимов, поэтому ему необходимо свести главный ужас немецкого национал-социализма к «тоталитаризму» — то есть к отсутствию «американской демократии». Он даже не акцентирует внимание на расовой теории и последовавших чудовищных идейных обоснованиях репрессий против евреев, насильственного перемещения рабской рабочей силы «остарбайтеров», заселения Черноземья колонистами и программы сокращения «второсортных» русских, белорусов и украинцев на 40 млн.

Цель ясна — доказать, что главное зло ХХ века и вообще мировой истории — это русский и советский тоталитарный империализм, эталоном которого был СССР сталинского периода, и выделить все, что может сойти за его подобие в гитлеровском рейхе.

Абсолютно антинаучная трактовка тоталитарного тождества нацизма и большевизма стала клише западного обществоведения, которым не стесняются оперировать образованнейшие и именитые авторы, единственным критерием для которых является отсутствие демократии. Директор Французского института международных отношений Т. де Монбриаль пользуется этим ходульным лозунгом так же, как У. Лакер. «Нацистская Германия воплощает совершеннейший большевизм», — обронил и крупнейший современный французский историк Ф. Фюре. Именно эти книги переведены на русский язык.

Война за торжество «американской демократии»?

Тезис о родстве нацизма с «российским» коммунизмом не выдерживает анализа. Коммунистический замысел обескровливал собственную страну ради идеи облагодетельствовать все человечество, на алтарь которого принесено все национальное. Через призму религиозно-философских основ истории такая цель, взятая в идеальных критериях, есть порождение философии прогресса, которая, в свою очередь, родилась в христианском мире — на пути отступления от христианства. Она выводится из ереси хилиазма — учения о возможности тысячелетнего царства Божия на земле.

Германский нацизм, оттолкнувшись от преодоления Версальской системы, провозгласил право обескровливать другие нации для того, чтобы облагодетельствовать свою. Целые аспекты нацистской доктрины основаны не только на идее «неисторичности» народов, свойственной классической немецкой философии и Энгельсу, но и на расовом превосходстве, на утверждении природного и этического неравенства людей. По сути, они были возвратом к язычеству, к философии: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Это деление народов на «тварей бессловесных» и «тех, кто право имеет».

По философии германский нацизм отличен как от коммунизма, так и от фашизма итальянского типа, явившего лишь уродливый вариант «буржуазного» государства нового времени, «гиперэтатизм». Неразличение Э. Нольте фашизма и национал-социализма приводит его к косвенному оправданию гитлеровских завоеваний, раз Вторая мировая война — это «всееропейская война» идеологий, начатая в 1917 году именно большевизмом.

Война против Гитлера США и Британии, оказывается, велась не за то, чтобы французы и датчане оставались французами и датчанами, не за то, чтобы латыши и поляки не превратились в свинопасов и горничных у арийцев, а за «универсальное торжество либеральной американской демократии»; и она продолжается и по сей день. Однако документы, особенно рассекреченные недавно, опровергают новые схемы еще ярче, чем советские штампы.

Примечательны секретные переговоры сэра Джона Саймона, министра иностранных дел Великобритании, с Гитлером в Берлине в марте 1935 года, запись которых стала достоянием советской разведки и была опубликована в 1997 году. Гитлер отвергает любое сотрудничество с большевистским режимом, называя его «сосудом с бациллами чумы». Налицо разрыв с рапалльской линией и отсутствие всякой преемственности с ней.

Саймон приехал, чтобы санкционировать аншлюс Австрии. Когда Риббентроп поинтересовался британскими взглядами на австрийский вопрос, Саймон прямо постулировал: «Правительство Его Величества не может беспокоиться об Австрии так же, как, например, о Бельгии, то есть о стране, находящейся в самом близком соседстве с Великобританией». Гитлер выразил свой восторг и поблагодарил британское правительство за его «лояльные усилия» «и по всем другим вопросам, в которых то заняло такую великодушную позицию по отношению к Германии» (Британия на международной конференции воспрепятствовала применению санкций к Германии за нарушения военных положений Версальского договора).

Пакт Молотова — Риббентропа: действующие лица

1. Англия

Теперь обратимся к пресловутому пакту Молотова — Риббентропа, отношение к которому не может быть понято без знания англосаксонской стратегии ХХ века в Европе. Одной из ее целей было не допустить усиления Германии и России.

Для осуществления этой цели после Первой мировой войны Британия и президент США В. Вильсон поставили задачу: создать на основе принципа «демократии и самоопределения» между Германией и Россией ярус мелких несамостоятельных государств от Балтики до Черного моря так, чтобы они не входили ни в германскую, ни в российскую орбиту.

Гитлеровские планы завоевания восточного «жизненного пространства», казалось, полностью ломали англосаксонскую доктрину «буфера между славянами и тевтонами». Однако известно, как Британия и США косвенным образом всемерно подталкивали Гитлера именно на Восток. На деле в этом не было противоречия. Его создает лишь ложный тезис из учебников, что Британия, соглашаясь на аншлюс Австрии и захват Чехословакии, полагала умиротворить Гитлера, но, мол, просчиталась.

Напротив, самое страшное для англосаксов случилось бы, если бы Германия удовлетворилась Мюнхеном и аншлюсом Австрии. Британия рассчитывала не умиротворить Гитлера, но подтолкнуть его к дальнейшей экспансии, и в принципе англосаксонский расчет на необузданность амбиций и дурман нацистской идеологии был точным. Но Британии нужно было направить агрессию только на Восток, что дало бы повод вмешаться, войти в Восточную Европу («для ее защиты») и довершить геополитические проекты, то есть изъять Восточную Европу из-под контроля как Германии, так и СССР. Печать и политические круги в Англии открыто обсуждали следующий шаг Гитлера — претензии на Украину.

2. Польша

Активность проявляла и Польша, предлагавшая Гитлеру свои услуги. Уже в январе 1939 года польский министр иностранных дел Бек заявил после переговоров с Берлином о «полном единстве интересов в отношении Советского Союза». Затем советская разведка сообщила и о переговорах Риббентропа, в ходе которых Польша выразила готовность присоединиться к Антикоминтерновскому пакту, если Гитлер поддержит ее претензии на Украину и выход к Черному морю.

Польша не была невинной жертвой. Ее судьба была драматично предопределена и ее расположением и, не в последней степени, ее извечной неприязнью к России. Об этом советские учебники всегда умалчивали, ибо пропагандировали вечную и нерушимую дружбу народов социалистического лагеря, освобожденных от груза имперского и капиталистического прошлого. Главные польские устремления были направлены, как многие века назад, к Литве и Украине.

Рассекреченные документы показывают неблаговидный закулисный торг и судорожные попытки получить свою толику от гитлеровских захватов. «Польша сохраняет отрицательное отношение к многосторонним комбинациям, направленным против Германии», — неизменно отвечал посол Гжибовский наркому Литвинову. Польша отказывалась участвовать в создании какого-либо фронта против Германии вместе с СССР.

Как только Гитлер отнял у Чехословакии Судеты, Польша немедленно заявила претензии на Тешинскую Силезию, отошедшую по Версалю к Чехословакии после четырех веков пребывания в составе Габсбургской империи. Польские дипломаты с ревностью убеждали германскую сторону сделать ставку на Польшу, и тогда «Польша будет согласна впоследствии выступить на стороне Германии в походе на Советскую Украину».

3. СССР

Договор Молотова — Риббентропа 1939 года демонизирован западным мнением и историографией, хотя нам нечего стыдиться. Гитлеровская Германия была всемирно признанным государством, имевшим интенсивные дипломатические отношения, прежде всего со всеми западными странами. Искони государства заключали договоры с державами-оппонентами и даже враждебными государствами. Христианские монархии имели отношения с языческими, где приносились человеческие жертвы. Правительство Турции, где перед Первой мировой войной сажали на кол, а отрезанные головы христиан выставлялись напоказ, в дипломатическом лексиконе именовалось «Блистательная Порта».

Следует учитывать и тот факт, что, кроме кусочка Буковины, Сталин лишь возвратил те исторические территории, которые были «отхвачены» у России в период хаоса революции и гражданской войны. Этот термин использует Г. Киссинджер в объемном труде «Дипломатия», однако через несколько страниц принимается за демонизацию «нацистско-советского пакта».

Э. Нольте называет «Пакт Гитлера — Сталина» европейской прелюдией ко Второй мировой войне. Разбирая текст секретного протокола о разделе сфер влияния, Нольте обрушивается на пункт о Польше, в котором говорилось, что «вопрос о желательности для интересов обоих государств независимого польского государства и о том, каковыми могли бы быть границы этого государства, может быть выяснен лишь в ходе будущего политического развития ситуации».

Готовность Сталина за отсрочку в войне против собственной страны закрыть глаза на устремления Гитлера в отношении Польши (накануне предлагавшей Гитлеру свои услуги для завоевания Украины) ничем не отличалась по прагматизму или, если угодно, цинизму от слов Саймона, открывшего Гитлеру, что Британия не будет беспокоиться об Австрии так же сильно, как если бы это была Бельгия.

А сами прибалтийские государства? Как свидетельствуют документы, они занимали однозначно прогерманскую позицию, «стремились остаться вне коалиций, направленных против Германии», и, как сообщал американский посол в Литве, «относились крайне неодобрительно к предложению советского комиссара по иностранным делам, чтобы Великобритания гарантировала границы этих балтийских государств с Советским Союзом».

Исторические аналогии

Нольте называет советско-германский договор пактом «войны», «раздела», «уничтожения», который якобы не имел аналогов в европейской истории, потому что это были «государства совершенно особого рода». Такое утверждение может вызвать только иронию у историка.

От Вестфальского мира 1648 года до Дейтона договоры и многосторонние трактаты не только имперского прошлого, но и демократического настоящего были начертанием одними державами границ для других. Наполеон в Тильзите предлагал Александру I уничтожить Пруссию. Венский конгресс 1815 года нарисовал территорию современной Швейцарии, добавив к ней стратегические горные перевалы, чтобы те не достались более динамичным государствам.

Напомним сакраментальную фразу В. Ленина о Берлинском конгрессе: «грабят Турцию». Австрия в 1908 году аннексировала Боснию, получив согласие держав. В секретном соглашении 1905 года между Т. Рузвельтом и Кацурой Япония отказывалась от «агрессивных намерений» в отношении Филиппин, оставляя их вотчиной США, а США согласились на оккупацию Японией Кореи.

В Версале в 1919 году победившая Антанта с вильсонианскими «самоопределением и демократией» расчленила Австро-Венгрию, предписав, кому и в каких границах можно иметь государственность, а кому нет; кому, как Галиции, перейти от одного хозяина к другому, кому — сербам, хорватам, словенцам — быть вместе. В Потсдаме были определены границы многих государств и судьба бывших колоний. Столп американской дипломатии Дж. Кеннан в 1993 году прямо призвал начертать новый территориальный статус-кво на Балканах, «применить силу» и заставить стороны его соблюдать, что и было сделано в Дейтоне в 1995-м.

Гитлеровские геополитические планы совпадают с планами пангерманистов перед Первой мировой войной. Канцлер фон Бюлов еще за 20 лет до ее начала писал: «В будущей войне с Россией мы должны оттеснить ее от двух морей, сделавших ее великой державой — от Балтийского и от Понта Евксинского». Даже дряхлый Бисмарк оставил на полях помету: «Столь эксцентричные эскизы не полагается оставлять на бумаге!» Границу Германии по Волге требовали установить в 1914 году берлинские интеллектуалы, бросая вызов не «коммунистической идеологии гражданской войны», а христианской России.

Провал английской стратегии

Договор демонизирован не потому, что якобы способствовал войне. Она была в любом случае неизбежна, Гитлер собирался захватить устье Шельды (Бельгия) — стратегический пункт против Британии. Договор поменял ее расписание, а следовательно, послевоенную конфигурацию, сделав невозможным для англосаксов войти в Восточную Европу — как в начале войны (поскольку надо было оборонять Западную Европу), так и после победы — для ее изъятия из орбиты СССР. Пакт Молотова — Риббентропа 1939 года является крупнейшим провалом английской стратегии за весь ХХ век, и его всегда будут демонизировать.

Г. Киссинджер не удержался от суждения, что «Россия сыграла решающую роль в развязывании обеих войн». Но раздел его книги, посвященный «нацистско-советскому пакту», опровергает его собственный «приговор» и демонстрирует смесь досады и невольного восхищения.

Признавая наличие у Гитлера и западных, и восточных устремлений, Киссинджер считает «мерой сталинских достижений то, что он, пусть даже временно, поменял местами приоритеты Гитлера». Но это же максимум возможного и не может быть оценено иначе как выдающийся успех дипломатии! Киссинджер именно так и оценивает этот пакт, назвав его высшим достижением средств, которые «могли бы быть заимствованы из трактата на тему искусства государственного управления ХVIII века».

Сами британские политики того времени полагали действия СССР по восстановлению дореволюционной территории абсолютно правомерными: лорд Галифакс, министр иностранных дел, выступая в палате лордов, так представил советско-германский договор и действия СССР: «Будет справедливым напомнить две вещи: во-первых, советское правительство никогда не предприняло бы такие действия, если бы германское правительство не начало и не показало пример, вторгнувшись в Польшу без объявления войны; во-вторых, следует напомнить, что действия советского правительства заключались в перенесении границы по существу до той линии, которая была рекомендована во время Версальской конференции лордом Керзоном. Я привожу исторические факты и полагаю, что они неоспоримы». 10 октября 1939 года такую же оценку дал У. Черчилль.

Заставить нас забыть…

Почему Западу выгодно, чтобы не было преемственности русского и советского исторического сознания? Этим достигаются фундаментальные цели:

1. В такой интерпретации война перестает быть Отечественной, а значит, у русских в ХХ веке нет национальной истории, нет легитимной государственности, следовательно, правомерны любые внешние вмешательства и внутренние мятежи и сепаратизм.

2. Во-вторых, идея, что СССР в его битве с гитлеровским рейхом был таким же преступным государством, служит изменению смысла войны.

Эта война якобы велась союзниками не за жизнь, не за историческое существование европейских народов, которым угрожали физическая гибель и прекращение национальной жизни, а исключительно за торжество «американской демократии». Не случайно именно в период подготовки распада СССР — 1970–1980-е годы — в общественное сознание как Запада, так и России внедрялось суждение о тождестве всемирных целей Гитлера и Сталина, о войне как схватке двух тоталитарных систем, соперничавших за господство.

Ни Мюнхена, ни Ялты

Распространение этого ложного «торжества» стало идеологической мотивацией американской стратегии в Европе в 1990-е годы. Цель США заключалась в том, чтобы подменить итоги Второй мировой войны на итоги «холодной войны». Именно под этим лозунгом и велась (и оправдывалась) все та же «борьба за вселенские идеалы» против «оставшихся тоталитарных режимов» — сначала СССР, потом Югославии, далее везде. Вот ключ к пониманию беспрецедентных слов Дж. Буша на праздновании приглашения Литвы в НАТО 23 ноября 2002 года: «Мы знали, что произвольные границы, начертанные диктаторами, будут стерты, и эти границы исчезли. Больше не будет Мюнхена, больше не будет Ялты».

Это не что иное, как объявление ялтинской системы тождественной гитлеровской. Заметим, что лишь территориальные решения в пользу СССР — и никакие другие изменения европейских границ ялтинско-потсдамской системой — вызывают сегодня нездоровый интерес. Их пытаются представить результатом «экспансионизма» сталинской державы. Это не что иное, как полная ревизия духа и смысла Второй мировой войны и сотрудничества в ней Антигитлеровской коалиции.

Именно под этот припев США и НАТО устремились на Восток, причем точно по следам и даже расписанию фашистского рейхсвера. Карта расширения НАТО как две капли воды похожа на карту пангерманистов 1911 года, когда Германия кайзера Вильгельма ставила практически те же цели, что затем и гитлеровская Германия: Прибалтика, Украина, Крым, Кавказ.

Похоже, борьба с Гитлером со стороны англосаксов была семейным спором о владычестве в Европе, еще не объединенной мировым ростовщиком. Борьба продолжается и сегодня против оставшихся «преступных» режимов. Сначала это была «империя зла», после того как она сдала все свои геополитические позиции, это была антиатлантическая Югославия, потом Афганистан, затем «агрессивный» и недемократический Ирак, который якобы готов употребить оружие массового поражения против вселенской демократии. Именно таков смысл интерпретации современной истории в письме Е. Боннэр и В. Буковского, призывающих президента Буша не останавливаться на достигнутом и продолжить борьбу, включив в число целей нынешнюю прозревающую и возрождающую свое самосознание Россию.

Война продолжается

Начавшийся сегодня передел мира доказывает, что не противоборство фашизма и коммунизма и не борьба демократии и тоталитаризма составляют суть истории ХХ века. Происшедшее в последнее десятилетие должно было бы побудить задуматься. Давление на некоммунистическую Россию лишь увеличилось.

Как идеологическая, так и геополитическая схема нового передела мира напоминает не только Первую и Вторую мировые войны. Сегодня встают в единую логическую цепь и наполеоновское нашествие, и времена конкистадоров и великих географических открытий, сопровождавшихся чудовищным даже по тем меркам избиением туземцев. Так что геополитический вызов гитлеровского рейха означал вовсе не только «извращение» истории немцев. Наоборот, этот эпизод немецкой истории в значительной степени был уродливым выражением идеи исключительности и права диктовать свою волю, лежащей в глубинном культурно-историческом сознании Запада в целом.

Это одно и то же начало, которое можно найти у гуманиста Ф. Петрарки, просветителя И. Г. Гердера, философа Гегеля — пренебрежение ко всему незападному и неудержимое влечение к власти и хлебу, что великий европеец блаженный Августин называл libido dominandi — похотью властвования. Это непреодолимая склонность делить мир на «тварей бессловесных» и «право имеющих». Нацизм с его языческими корнями выразил это в делении на нации первого и второго сорта. Сегодня это по-своему выражает американский мессианизм, основанный на кальвинистской уверенности в своей роли «орудия Бога».

Священная Римская империя обосновала служением Истине свою экспансию огнем и мечом. Сегодня в Вашингтоне, не смущаясь, заявляют, что США будут защищать силой по всему миру «западные ценности». Очевидно, что на самом Западе этим ценностям ничто и никто не угрожает, но в мире около пяти миллиардов человек исповедуют собственные ценности, выросшие на иной религиозно-философской основе.

Это означает, что демократический Запад, как и Европа франков, как католические ордена, будет навязывать огнем и мечом свои «ценности» остальным, которые «не имеют права» на историческую инициативу. И, как и прежде, главным инструментом разрушения является манипуляция нашим историческим и национальным самосознанием.

Так не пора ли прекратить стесняться любить свою Родину?

Владимир Жириновский,

председатель ЛДПР, зам. Председателя Государственной Думы

ПОБЕДА НАД ФАШИЗМОМ — ГОРДОСТЬ И ДОСТОИНСТВО РОССИИ

XX век стал судьбоносным в истории Российского государства. За сто лет в нашей стране произошли две революции, не один раз сменились полити-ческий режим и ориентиры развития страны, отполыхали гражданская, две мировые войны, унесшие миллионы человеческих жизней. Переломным моментом после 1917 года стало установление власти коммунистов, на долгие десятилетия укрепившей жёсткий, бескомпромиссный режим. Сложилась парадоксальная ситуация, когда небольшой по численности партии большевиков удалось не только изменить государственный строй, но и на долгое время установить своё влияние на 1/6 части мира и даже за пределами этих границ. Всё это позволяет считать XX век одним из самых неоднозначных периодов в мировой истории, и в частности в истории России. Несмотря на то, что XX век уже в прошлом и принадлежит истории, отголоски тех событий до сих пор звучат на мировой политической арене. И сегодня наш народ переживает последствия той неоднозначной эпохи, наложившей отпечаток на судьбы стран, некогда объединённых в общую державу под названием Советский Союз.

Как и в любой исторический период, в XX веке хватало и громких событий, и неординарных личностей, сыгравших свою неповторимую роль в истории страны. Вспомним многие примеры из российской истории, когда личностный фактор сыграл немаловажную роль в историческом процессе. Александр Невский и Дмитрий Донской, Иван Грозный и Петр I, Ленин и Сталин — каждый из них оставил свой след в российской истории именно благодаря личностным качествам. Но они всегда опирались на народные массы которые становились исполнителями воли этих исторических деятелей.

Период правления Сталина — один из самых спорных в отечественной истории XX века. Но именно он смог сплотить все народы, все силы страны ради общей цели — победы в Великой Отечественной войне. Как бы мы ни оценивали историческую роль этой личности, очевидно и то, что его имя было неотделимо от рождения нового общественно-политического устройства в СССР и за его пределами. Вместе со Сталиным произошло превращение обескровленной страны в великую мировую державу. Но с его именем связаны и установление полного контроля над жизнью всего общества и каждого человека в отдельности, судьбы тысяч разлученных семей, депортированных народов, людей, погибших в лагерях. И хотя режим личной диктатуры Сталина ушёл вместе с ним, общественная и экономическая структура, связанная с его именем, пережила своего создателя и оказывала существенное влияние ещё не одно десятилетие, и продолжает поныне действовать на умы не только старшего, но и подрастающего поколения.

Вполне вероятно, не будь Сталина, при любом другом генеральном секретаре не было бы таких перипетий в истории России, связанных с репрессиями, раскулачиванием, коллективизацией, культом личности генсека и господством в стране партноменклатуры. Но не было бы и победы в Великой Отечественной войне, во Второй мировой войне, научных достижений мирового масштаба.

На всем протяжении своего развития наше государство не раз подвергалось агрессии из-за рубежа и находилось под угрозой разрушения. Но никогда Российское государство не сдавало свои территории, и русская армия нигде не отступала. И то, чего не смогли сделать Наполеон, Османская империя и Гитлер, сделали вожди коммунистической номенклатуры — Горбачев, Ельцин, Шушкевич и Кравчук. За один день не стало одной из самых сильных мировых держав, на протяжении многих десятилетий оказывавшей доминирующее влияние на геополитическое развитие мира. Долгие годы равновесие в мире определялось именно взаимоотношениями Советского Союза и США. Но в результате внутриполитических процессов, происшедших в нашей стране на рубеже 1990-х годов, ситуация кардинально изменилась. Либералы — гайдары и чубайсы — пытались перенести в чистом виде западные модели на российскую почву и хотели свои лабораторные знания применить в реальных условиях самобытной России.

Америка и европейские государства не хотят понять роли России. Поэтому мы столкнулись с такой ситуацией, когда фактически объявлена война миллионам русским, которые оказались за границей. Сейчас их ущемляют, лишают имущества, повсеместно происходит дискриминация русского языка. И поэтому наше дело — защищать российские национальные, государственные интересы. Необходимо любить свою страну, заботиться о нашем народе, потому что россияне, являющиеся гражданами России независимо от национальности, — фундамент нашего государства. Не надо забывать о том, что всегда русская армия была самой сильной, а передовые достижения русской науки имели мировое значение.

Несмотря на развал советского государства и ослабление современной России, нельзя не считаться с ней и сегодня. XX век показал наличие значительного потенциала у нашей страны, у нашего народа. Существенное влияние на происходящие процессы оказал личностный фактор главы государства. И на данном этапе исторического развития России нужна политическая воля, необходима яркая, сильная личность, способная взять в свои руки все рычаги власти и эффективно решать насущные проблемы государства. XXI век, я уверен, станет периодом возрождения России, превращения страны в могучее и процветающее государство. Ведь народ, одолевший, казалось бы, непобедимую силу фашистской армии, не будет сломлен никогда.

60 лет назад патриотизм, любовь к своему Отечеству, чувство единства между разными национальностями смогли сплотить советский народ. Граждане Советского Союза освободили не только нашу страну, выгнав с позором фашистов, но и Восточную Европу. Именно советские солдаты первыми вошли в Берлин и водрузили флаг над рейхстагом, спасли миллионы людей от страшной угрозы истребления и порабощения. Этот подвиг велик и незабываем навеки. Победа над фашизмом дает нам силы, уверенность в завтрашнем дне и веру в великое предназначение России.

Леонид Ивашов,

генерал-полковник, доктор исторических наук, вице-президент Академии геополитических проблем

РАСТРАЧЕННАЯ ПОБЕДА

60-летие Победы в Великой Отечественной войне — весомый повод к тому, чтобы напомнить о былом геополитическом могуществе СССР, поразмышлять о его истоках и, возможно, увидеть в истории пути преодоления острейшего кризиса, в который по недомыслию и злонамеренности властей предержащих сегодня ввергнуто наше Отечество.

1

Из второй мировой войны Советский Союз вышел с небывалым международным авторитетом и влиянием. В его лице мировое сообщество обрело самостоятельный центр силы, способный на равных разговаривать с Западом. При самом активном участии СССР как члена «Большой тройки» была создана Ялтинско-Потсдамская система международно-правовых отношений.

Человеческая цивилизация получила справедливую, защищенную правовыми нормами систему отношений между государствами, гарантию безопасности существования этих государств и перспективу мирного развития. Эта система носила глобальный, всеохватывающий характер. Регулятором отношений цивилизаций, государств и народов, гарантом их безопасности стали ООН и ее важнейший инструмент — Совет Безопасности.

Интересно, что при определении основ послевоенного мироустройства сложился неформальный союз между лидерами СССР и США. Ф. Рузвельт, до войны критически относившийся к Советскому Союзу и лично к И. В. Сталину, под впечатлением огромных мобилизационных возможностей советской политической, экономической и социальной системы, а также в результате разгрома немцев под Москвой, Сталинградом и в Курской битве изменил отношение и к СССР, и к его лидеру.

Рузвельту импонировала и обязательность Сталина в отношениях между союзниками. Все обязательства, которые брала наша страна в рамках антигитлеровской коалиции, четко исполнялись. Впечатляла американского президента и спокойная, деловая манера ведения переговоров и переписки, присущая советскому лидеру. Это особенно контрастировало с постоянной ложью английского премьера, его пустыми обещаниями и политическими интригами. Из-за действий Черчилля американские войска потерпели поражение в Эльзас-Арденнской операции в январе 1945 г. От полного разгрома их спасли советские войска, по просьбе Рузвельта срочно перешедшие в наступление и тем самым оттянувшие на себя гитлеровцев.

В 1940 г. Рузвельт рассматривал вопрос о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом и пытался создать антисоветский фронт под предлогом оказания помощи Финляндии. В 1942 г. он уже искал личной встречи со Сталиным без участия Черчилля. В 1943 г., по признанию госсекретаря США Э. Стеттиниуса, участника Тегеранской и Ялтинской конференций, между лидерами США и СССР установилась атмосфера доверия. Рузвельт открыл для себя нового Сталина. По его мнению, коммунистическая идеология для советского вождя была лишь прикрытием. В принятии фундаментальных для мира и СССР решений Сталин оставался прагматиком.

На Тегеранской конференции 1943 г. Рузвельт встретил появление в зале И. В. Сталина словами: «Мы приветствуем нового члена в нашей демократической семье». А после Ялтинской конференции (февраль 1945 г.) в послании конгрессу 25 марта 1945 г. он заявил: «От добросовестного выполнения союзнических соглашений, достигнутых в Тегеране и Ялте, зависит судьба Соединенных Штатов и судьба всего мира на будущие поколения… Здесь у американцев не может быть среднего решения. Мы должны взять на себя ответственность за международное сотрудничество или мы будем нести ответственность за новый мировой конфликт».

Еще в 1942 г. Ф. Рузвельт в беседе с министром иностранных дел СССР В. М. Молотовым, излагая идею о послевоенном устройстве мира, выдвигал тезис о разоружении практически всех стран мира, кроме СССР, США, Великобритании и Китая, вооруженные силы которых будут выполнять функции подавления войны. Интересен и его тезис о том, что гонка вооружений несовместима со здоровой мировой экономикой и что такая гонка провоцирует войну.

В Ялте Рузвельт пообещал Сталину льготный кредит в 4,5 млрд долларов на послевоенное восстановление страны. Советский руководитель, в свою очередь, предложил американцам большое количество концессий, исключительно благоприятные условия для их капиталовложений и подвижки в создании в СССР рыночных отношений.

2

Таким образом, Америка под руководством Ф. Рузвельта и СССР (Россия) под руководством И. Сталина попытались образовать на планете сообщество государств, основанное на принципах равноправных отношений между двумя альтернативными социально-политическими системами, государств, которые были бы ответственны за поддержание мира и стабильности.

Однако это нравилось далеко не всем в США и Великобритании. Геополитический инстинкт пиратской цивилизации и идея мирового господства затуманила мозги ряду политиков и генералов. Мир пошел в опасном направлении: сотрудничество, о котором договаривались лидеры СССР и США, было подменено противостоянием и «холодной войной». Это противостояние закладывалось уже в ходе Второй мировой.

В то же время после фултоновской речи У. Черчилля, давшей отмашку «холодной войне», мир увидел, что Советский Союз может не только сотрудничать, но и при необходимости достойно противостоять объединенному Западу, пытавшемуся сломать только что сложившийся баланс сил и разрушить созданную паритетную модель мироустройства.

Возможно, кому-то покажется парадоксальным, но раскол мира на два лагеря принес международному сообществу определенную стабильность. С образованием биполярного мира получил законченное оформление фундаментальный закон геополитики — закон дуализма. Страны моря и страны суши оформились в противостоящие системы с альтернативными моделями развития. Четко обозначились полюса морской (США) и континентальной (СССР) цивилизаций, между ними впервые возникло паритетное соотношение совокупных потенциалов.

В этой ситуации большинство государств мира считали себя защищенными, имели возможность для выбора пути своего развития. Наряду с двумя противостоящими блоками, между полюсами США — СССР существовали полюса поменьше, не такие мощные, но делавшие мир богаче, разнообразнее. В первую очередь — это авторитетное Движение неприсоединения, Китай, Индия, страны Юго-Восточной Азии, арабский мир, Латинская Америка, Африка, народы которых могли маневрировать, выбирать модель развития, модель конвергенции, заимствовать наиболее привлекательные черты обеих мировых систем.

В результате советской победы оформилось и естественное геополитическое пространство Хартленда (западническое определение большей части пространства СССР как сердцевины мира) — центра континентальной цивилизации. Оказалось воплощенным многовековое стремление русского и других коренных народов России к распространению своих владений до естественно-геополитических пределов. Географические границы страны, как никогда ранее, приблизились к границам геополитическим: громадный российский параллелепипед с севера и востока омывался Мировым океаном, на востоке, юго-востоке и юге госграница проходила по естественным рубежам — Амуру, Гималаям, Кавказскому хребту, на западе — примерно по линии Керзона, которую даже Запад признавал в качестве естественной границы между западной и восточной цивилизациями. Советский Союз имел устойчивый и надежный выход в Мировой океан на Балтике, заполярном Севере и на востоке от Берингова пролива до Порт-Артура, на равных с другими черноморскими странами контролировал средиземноморские проливы, советский ВМФ нес службу в акватории всех океанов планеты.

Геополитическому чутью Сталина принадлежит заслуга и в создании континентального геополитического блока с прямым участием союзных стран по Варшавскому Договору и косвенным — ряда других стран. Система была сработана настолько прочно, что вплоть до конца 60-х гг. на границах Советского Союза не произошло ни единого серьезного конфликта, хотя среди наших соседей было несколько членов НАТО.

Да, Советский Союз в результате победы в Великой Отечественной войне вошел, вклинился в Европу довольно глубоко и сохранял мощное военное присутствие до 90-х годов ХХ века. США тоже вошли в Европу в результате войны и остаются там до сих пор. Но причины для пребывания в Европе двух мощных держав различны. Россия (Советский Союз) из-за регулярных агрессий со стороны «цивилизованного» Запада была вынуждена образовать пояс безопасности с вынесенными далеко за территорию СССР рубежами. Но СССР не искал в Европе экономической выгоды. Более того, неся огромные расходы и напрягая до предела свои внутренние силы для восстановления разрушенного войной народного хозяйства, а также для создания в интересах парирования новой военной угрозы ядерного оружия, Москва всячески помогала возрождению европейских государств, вошедших в орбиту ее ответственности.

Соединенные Штаты внедрились в Европу, чтобы решить следующие задачи:

— реализация давней геополитической идеи Вашингтона о мировом господстве и переносе доктрины Монро на другие континенты;

— пересмотр итогов Второй мировой войны в свою пользу;

— оказание военного давления на СССР и его изматывание в ходе военного противостояния;

— подчинение экономики Западной Европы своим интересам через инвестиции в разрушенные войной европейские страны.

Но главное во всем этом — ослабление и разрушение Советского Союза как главного геополитического соперника в борьбе за мировое господство.

Мощь и международный авторитет Советского Союза были общепризнанными. Многие народы с искренней симпатией относились к нашей стране, стремились перенимать то, что представлялось им передовым, достойным воплощения у себя. Глупо и наивно объяснять эти симпатии лишь силовым давлением и щедрой финансово-экономической помощью со стороны СССР. У нас эти народы находили модель развития, основанную на принципах разумного расходования природных ресурсов, отдававшую приоритет духовным ценностям перед материальными, что было созвучно их цивилизационным, религиозным, культурным традициям и установкам.

Эта модель, представлявшая собой советский проект развития, была выработана и реализована именно в бытность И. В. Сталина лидером Советского Союза. Чтобы воплотить ее в жизнь, нашему народу пришлось преодолеть огромные трудности. Не забудем: прорыв от сохи к ядерному оружию, то есть к современному индустриальному государству, осуществлялся исключительно за счет внутренних ресурсов. В годы Второй мировой войны СССР утратил не менее 25–30 процентов национального богатства, но уже к 1950 г. был превышен довоенный уровень промышленного производства, страна обрела ядерный щит, а еще через несколько лет первой в мире вышла в космос.

Для сравнения: США за годы Второй мировой войны, наоборот, сделали хороший бизнес на военных поставках и заработали 23 тыс. тонн золота, не понеся никакого сколько-нибудь серьезного материального ущерба.

Советские люди вынуждены были долгое время отказывать себе в самом необходимом, но и тогда, когда были созданы условия для роста уровня потребления, это не заставило их отказаться от приоритета коллективизма, общинности, духовного развития перед грубо-материальным.

И такая модель развития государства и общества, основанная на принципах социальной справедливости, приоритете духовного над материальным, общественно обязательного над индивидуалистическим стала после Второй мировой войны привлекательной для большинства стран мира. Это был весьма перспективный путь развития человечества.

Говорю об этом не случайно. Вступившее в III тысячелетие человечество находится на развилке исторического пути. Становится все более ясным, что общество потребления как образ жизни себя, по сути, исчерпало, не имеет перспективы, ибо к пику остроты подходит главное противоречие — между природой и человеком, между потреблением и растущим дефицитом природных ресурсов. Тут одно из двух: либо человечество найдет в себе силы пойти на разумные ограничения в потреблении, либо неизбежно самоуничтожение.

Даже названия исследований на Западе говорят сами за себя. П. Бьюкенен — «Смерть Запада» (2002 г.), И. Валлерстайн «После либерализма» (2000 г.), Э. Тодд «Крушение Америки» (2000 г.). А это — авторы мирового уровня, и они в один голос утверждают, что эпоха либерализма заканчивается, завершается и американское доминирование. Они едины и в том, что (цитирую И. Валлерстайна) «буржуазная миросистема находится в глубочайшем кризисе, стоит на пороге перемен, которые могут привести к возникновению совершенно нового миропорядка». «Запад умирает», — констатирует П. Бьюкенен.

Все активнее закручивается в последние годы спираль поиска новой постлиберальной модели мироустройства, философии жизни человечества в XXI веке. Мировому сообществу нет необходимости «изобретать велосипед», вырабатывая модель выживаемости. По моему глубокому убеждению, именно проект развития, который реализовывался в СССР и который обеспечил советскому народу победу в Великой Отечественной войне, очень близок к тому, что ныне требуется человечеству. Конечно, без рецидивов и просчетов, к сожалению, имевших место в советском прошлом, без идеологической зашоренности.

Советский проект предполагал сокращение уровня потребления до разумного, научно обоснованного предела, достижение умеренного достатка, позволяющего удовлетворять основные жизненные потребности и в то же время обеспечивать многомерное развитие личности — прежде всего духовных и физических качеств, овладение знаниями, обращение к великой культуре (ныне следует добавить — и религии), развитие науки, прорывных технологий, достижение гармонии с природой. После тяжелейшей войны, гибели десятков миллионов советских людей, огромных разрушений советское руководство приоритетами развития избрало заботу о подрастающем поколении (после войны практически не было такого массового беспризорничества, как сейчас: проблема решалась открытием сети суворовских училищ, детских домов, усыновлением детей погибших, поддержкой одиноких матерей), развитие образования, науки, высоких технологий. Таков был советский проект, нацеленный в будущее и дававший хороший пример другим странам.

Наша страна уже стимулировала руководство западных стран на поиск новых индустриальных и социальных технологий, выявление резервов своей социально-политической системы. Например, широко известно, что именно опыт административно-командной системы управления в Советском Союзе (столько раз клятой Гайдаром и ему подобными либералами-монетаристами) был широко использован при внедрении долгосрочного планирования и государственного регулирования в, казалось бы, насквозь рыночных Японии, Германии, Соединенных Штатах. Сегодня к Госплану постепенно обращается объединенная Европа в лице ЕС.

Возвращаясь к геополитическим сюжетам, повторю, что результат решающего участия нашей страны в осуществлении победы во Второй мировой войне, это — явление действительно планетарного значения: укрепился престиж Советского Союза и вообще советской модели развития государства и общества, сформировалась система, а по сути — геополитический континентальный блок во главе с СССР с подключением к этому блоку континентального Китая, ряда других крупных государств. По сути — геополитические интересы Советского Союза, оформившегося после Второй мировой войны в великую мировую державу, стали простираться на все континенты мира.

3

Что же мы видим сегодня? Геополитическое отступление Москвы по всем стратегическим направлениям, сравнимое с отступлением советских войск в 1941–1942 гг., — вот как я определил бы суть нынешнего момента. Начиная с Н. С. Хрущева с его, не побоюсь утверждать, провинциальным мышлением, геополитические результаты нашей Победы стали постепенно растрачиваться. Сегодня же (осознанно или по причине анемичности геополитической мысли в окружении В. В. Путина) Москва добровольно ушла отовсюду, где полвека назад удалось надежно утвердить свои интересы. Последние годы отмечены геополитическими потерями невиданного масштаба. Произошло то, что даже в страшном сне не могло присниться нашим отцам, строившим и защищавшим Союз: не только не удалось предотвратить распад СССР, но и удержать постсоветское пространство в сфере своих интересов. Все оно — и Прибалтика, и Закавказье, и Средняя Азия — отдано сопернику Советского Союза — Соединенным Штатам. События на Украине в конце прошлого года, по сути дела, ознаменовали окончательный распад СНГ и переформирование постсоветского пространства не в пользу России.

В Центральной Азии прочно закрепились американо-натовские базы. Помимо ущерба для наших собственных национальных интересов в этом ключевом регионе, согласие России на американское присутствие здесь, в «мягком подбрюшье» Китая, пробудило глухое раздражение в Пекине, не без основания подозревающего российские власти в неискренности и непоследовательности. Идя в фарватере американской стратегии, Москва потеряла свои позиции в мусульманском мире. Геополитический откат наблюдается и на европейском направлении. Россия сознательно отказалась от опорных геополитических точек в отдаленных районах, уйдя с Кубы (радиоэлектронный центр Лурдес) и из Вьетнама (база Камрань).

Соединенные Штаты, напротив, все более утверждаются в стремлении к однополярному миру и планомерно осваивают геополитическое пространство России.

Положение усугубляется явным отсутствием у России геополитической стратегии и пораженческим поведением правящей псевдоэлиты. Сфера национальной безопасности в России усилиями нынешних политических и военных руководителей низведена до полной неспособности защитить личность, общество, государство, национальные интересы.

4

Каким же может быть выход из сложившегося положения? Есть ли возможность вернуться к системе геополитических координат, в которую ввел нашу страну Сталин?

Было бы преступно лукавить, убеждая соотечественников, что абсолютно все можно еще исправить. Нет, геополитическое наследие СССР преступно пущено на ветер, ряд потерь восполнить не удастся, по крайней мере, в обозримом будущем.

Хотя есть и объективные факторы, способствующие сохранению нашей страной положения одного из мировых лидеров. Россия с ее огромными просторами, исключительно выгодным пространственно-географическим положением, ресурсным и интеллектуальным потенциалом всегда будет оставаться геополитическим соперником любой державы, любой силы, стремящейся к мировому доминированию. Проглотить такой кусок целиком не под силу даже нынешнему Вашингтону.

У России есть и естественные союзники, заинтересованные в том, чтобы попробовать сказать «стоп» американской государственной и военной машине, стремящейся к утверждению однополярного мира. Такие союзники есть у нас и в Европе, и в Китае, и на Ближнем и Среднем Востоке. Растет настороженность и неприятие американской политики, особенно в связи с планами США и их союзников развязать агрессию против Ирана, Сирии, невзирая на позицию ООН. Этот союз можно и нужно формировать настойчивой системной работой на внешнеполитическом поле.

Нужны и серьезные внутренние усилия, концентрация воли государства и народа, иначе 2005 г. — год 60-летия Великой Победы может с большой вероятностью стать прелюдией к большим потрясениям в России и окончательной утрате сколько-нибудь достойной геополитической позиции. Надеждой на осознание правящей элитой (а по существу — антиэлитой) опасности, нависшей над страной, тешить себя не стоит, как не стоит надеяться и на вывод ею России из системного кризиса и преодоление разрушительных процессов. Власть — это или дар Божий, или наказание Господне. Погрязшая в коррупции и пристрастию к доллару, власть в различных ее проявлениях, включая сколачиваемые наспех партии и блоки, будет и дальше оберегать свой карман, а не радеть о национальных интересах. Такова природа российского капитала.

Необходимо возвращение к истокам нашей Великой Победы, а значит — объединение во имя спасения Отечества всех здоровых сил на единой мировоззренческой платформе, на базе единой стратегии действий. А таковые можно сформировать только на основе глобального, устремленного в будущее русского проекта, способного, как в 1945 г., увлечь страны и народы мира, позволить русскому народу осознать свою духовную лидирующую роль среди бушующей либеральной стихии.

В противном случае ситуация станет неуправляемой и геополитическое наследие императорской России и СССР окажется утраченным полностью и навсегда.

Ксения Мяло

ПОРТРЕТ РОССИИ НА ФОНЕ УКРАИНЫ

Статья была уже написана, когда, с неотвратимостью «хроники заранее объявленной смерти» (Г. Маркес), совершилась ещё одна «цветная революция» — на сей раз, как и ожидалось, в Киргизии. И эта новая «цветность» — предполагалось, что прообразом явится бескрайнее поле цветущих тюльпанов, однако дым и гарь пожаров, явственный привкус конопли заметно микшировали картину — теснит уже отходящий в область цитрусово-новогодних воспоминаний оранжевый нон-стоп карнавал на Майдане Незалежности.

Но и Бишкек ещё не конечная остановка — нам ведь обещана, притом устами людей, реально вершащих сегодня судьбы мира, целая серия разноцветных революций, с называнием едва ли не точных дат и мест, одно из которых Россию, казалось бы, должно было взволновать особо: Минск. Однако её граждан, похоже, сегодня уже вообще мало что способно взволновать — в особенности из происходящего за пределами собственного места проживания и конкретных забот собственной жизни. Последние же это вовсе не обязательно заботы бедняков; напротив, все прошедшие с распада СССР годы показали, что способность реагировать на события, развивающиеся на постсоветском пространстве, и, кстати сказать, улавливать их прямую связь с тем погружением в бездну деградации и обнищания, которое сегодня явственно становится уделом России, присуща скорее людям, отнюдь не слишком преуспевшим в принципиально асоциальном и безнравственном укладе жизни, утверждающемся в нашем Отечестве. Или тем, кто, пусть и не принадлежа к самым обездоленным, оказался невосприимчив к вирусу «успешности» любой ценой. Их меньшинство, что и показали январско-февральские события, связанные со вступлением в силу печально знаменитого закона № 122. Их, вопреки ожиданиям многих, оказалось ничтожно мало среди молодёжи, в целом не поддержавшей протест стариков, из чего, я убеждена, на соответствующих уровнях уже сделаны соответствующие выводы и последствия чего нам всем предстоит ощутить довольно скоро. Не стану утверждать, что это будет приятное ощущение.

Но вот тем, для кого связь событий собственной жизни с жизнью страны и связь жизни страны с тем, что происходит за её нынешними рубежами, остаётся очевидной и несомненной, как раз имеет смысл снова попристальнее, уже не через призму ежедневных телевизионных впечатлений, всмотреться в события «оранжевой революции». Ибо именно ей, а не её формальной предшественнице, грузинской «революции роз», принадлежит совершенно особое место в том, что Дж. Буш на встрече с российским президентом в Братиславе назвал «второй волной» — имея в виду события конца 1989 года в Восточной Европе, получившие кодовое наименование «бархатных революций». Начавшись разрушением Берлинской стены, они затем привели к пересмотру итогов Ялты и Потсдама, а вскоре — и к разрушению самого СССР. Сценарный их характер, роль западных держав и спецслужб в их детонировании и развитии уже хорошо известны, исследованы и описаны во множестве серьёзных работ и в мемуарах «видных персон», стоявших у кормила всего процесса. И, конечно же, Горбачёв знал, о чём говорил, когда, ещё до окончательного завершения «оранжевого» цикла на Украине, подарил миру очередной афоризм: «Стена пала во второй раз!»

Позвольте, какая стена? Ведь Варшавского договора давно нет, нет и Союза, нет и стратегического паритета; НАТО беспрепятственно расширяется на восток, и не сама ли Россия, на памятной встрече Бориса Ельцина с Лехом Валенсой в августе 1993 года, в Варшаве дала своё «добро» на это продви-жение — тогда, в силу какого-то остаточного рефлекса, такое «добро» ещё требовалось, хотя бы для проформы^1.

Не она ли всё уступила на Балканах, не она ли дала зелёный свет размещению американских военных баз в бывшей советской Средней Азии? Не она ли, наконец, в 1991-м, а затем в кровавом 1993 году была восславлена и ведущими политиками Запада, и главными делающими погоду западными СМИ как едва ли не флагман демократии на просторах бывшей «империи зла»? И вдруг — оказывается, снова нужно рушить какую-то «стену», и эта ответственная роль доверяется Киеву, как в своё время она была доверена Варшаве. Впрочем, стоит напомнить здесь, что едва ли не самый сокрушительный удар по уже агонизирующему СССР был также нанесён Киевом — а именно всеукраинским референдумом о независимости. Нанесён, конечно, не в одиночку. Тогда Дж. Буш-старший, в нарушение всех норм международного права и даже не посчитавшись с вроде бы особыми отношениями, сложившимися между ним и Горбачёвым, пообещал признать Украину ещё до референдума, что не могло, конечно, не повлиять на его итоги.

И вот теперь — новый раунд. Так что же должна обрушить «вторая волна», каковы задачи очередного цикла? Вот для ответа на этот вопрос и стоит пристальнее всмотреться в связку Тбилиси — Киев — Бишкек, памятуя, конечно, об особом месте в ней Киева. Ибо без Украины, сама по себе, Грузия слишком мала и провинциальна, чтобы стать несущей опорой вполне глобального замысла. Бишкек же слишком далёк от Атлантики и Европы.

А вот Украина, страна крупная и развитая, наряду с Турцией владеет ключом к «Черноморскому пространству»2, не овладев которым невозможно сомкнуть «Евроатлантику» с регионом «Большой Центральной Азии», от Каспия до Китая. А именно такая задача ещё в 90-х годах ХХ века была сформулирована помощником Клинтона Строубом Тэлботтом. Тогда, выступая в бостонском совете мировых проблем, он заявил о намерении США дотянуть НАТО до Великого шёлкового пути. Если такую экспансию осуществить грамотно, подчёркнул он, то это «позволит проложить дорогу через всю Европу вплоть до Армении и Азербайджана на Кавказе, до Казахстана и Киргизии в Средней Азии, то есть до границ Китая. Услышав об этих дальних экзотических странах на том конце „шёлкового пути“, меня могут спросить: где же географические пределы расширения НАТО? На это я отвечаю: давайте не спешить с обозначением пределов, давайте держать открытыми двери НАТО…»

Древний торговый путь, получивший имя Великого шёлкового, в начале ХХI века превращается в пучок главных энергоресурсных, а стало быть, и военных коммуникаций. Так же смотрит на проблему и Европа, вслед за Строубом Тэлботтом подавшая свой голос. В феврале 2001 года комиссар ЕС по внешним связям Крис Паттен и тогдашний министр иностранных дел Швеции Анна Линд на страницах «Financial Times» заявили: «Европейское сообщество не может пренебрегать Южным Кавказом. Грузия, Армения и Азербайджан образуют стратегический коридор, соединяющий юг Европы со Средней Азией». И далее: «Возможно, под Каспийским морем столько же нефти и газа, сколько и под Северным, а огромные запасы там и в Средней Азии — приятная новость для нуждающейся в энергии Европе».

Как видим, речь и с американской, и с европейской стороны весьма откровенная, озабоченность правами человека и расширением демократии тоже не просматривается. Речь идёт о долгосрочной и жёстко привязанной к собственным, весьма конкретным, интересам стратегии. А поскольку открыто заявлена она была ещё до даты-символа — 11 сентября, то чем упорнее цепляется руководство РФ за тезис об «антитеррористическом партнёрстве» с Вашингтоном, за эту с самого начала сомнительную формулу^1, тем очевиднее делается, что у неё-то как раз такой, сколько-нибудь внятной стратегии вовсе нет. А коль скоро это так, то её, по сути, единственной функцией в столь странном партнёрстве неизбежно становится — в данном случае даже неважно, вольно или невольно — обеспечение чужих стратегических целей. В их реализации с 1999 года, то есть со времени прихода Путина к власти, Запад (и особенно США) преуспели столько же, сколько понесла урона Россия. Впрочем, на мой взгляд, слишком многое говорит за то, что перед нами всё-таки «вольные прегрешения» и что целью путинской «стратегии отсутствия стратегии» и являлось дальнейшее, вслед за Горбачёвым и Ельциным, отступление на всех рубежах. И что все якобы провалы Москвы в ходе «цветных революций» запрограммированы точно так же, как и сами эти революции. И напрасно некоторые лидеры патриотики поспешили нацепить рыжие шарфы и банты. Эта акция, припахивающая предательством (ибо происходила она как раз в те дни, когда освистанный и оплёванный записными либералами-русофобами^2 прорусский Юго-Восток пытался давать арьергардные бои, выходя на митинги с плакатами: «Мы любим тебя, Россия, дорогая и святая наша Русь!»), была ещё и бессмысленна, как и вся охватившая политическое, а ещё больше околополитическое сообщество лихорадка гаданий: не грядёт ли вскоре и в России нечто «оранжевое»? Отсюда и беспокойство — как бы не опоздать занять своё место на танке, а-ля Ельцин в августе 1991 года. Между тем, как показали события начала 2005 года, собственным революционным потенциалом Россия покуда не обладает, несмотря на всю остроту терзающих её проблем. Протестные настроения зреют, но нет ни лидеров, ни сколько-нибудь внятной идеологии, ни даже объединяющего всех гимна.

Тысячеголосное «Незалежна Украина» на Майдане, с рукой, прижатой к сердцу, — это впечатляло. Но неужели возможно людям, в 1993 году стоявшим по расстреливаемую сторону баррикад, спеть что-либо подобное вместе с Немцовым, Гайдаром, Хакамадой, Явлинским? Напротив, на мой взгляд, все эти содомские смешения «левых» и «правых», все эти яблочно-капээрэфовские танцы «шерочка с машерочкой» и рогозинские «лимончики с подсолнухом» только усугубили идейную сумятицу и, к сожалению, наверняка облегчили работу будущим манипуляторам, ведущим к власти Ходорковского или Касьянова. Думаю, однако, что вопрос об этом может встать позже, когда будут более или менее решены задачи «второй волны», или второго цикла. Среди них отнюдь не последнее место принадлежит постмайданному самоопределению Украины в системе нового мирового порядка. А оно одинаково мало имеет касательства и к слегка отретушированной риторике времён безмятежного властвования «Газпрома» (куда они, мол, денутся), и к убогим в своей подражательности московским хэппенингам. Там всё гораздо масштабнее и серьёзнее.

* * *

15 марта 2005 года Украина начала поэтапный вывод своего контингента из Ирака, по сути, получив на это «добро» Вашингтона. «Решение Украины вывести свои войска из Ирака не отразится на отношениях Киева и Вашингтона», — со всей определённостью заявила Кондолиза Райс в ходе своей незадолго до того состоявшейся встречи с новым главой МИДа Украины Борисом Тарасюком, при этом даже поблагодарив Украину за проявленную полтора года назад солидарность в деле поддержки «многонациональных сил в Ираке»1. Учитывая общеизвестную и резко выраженную евроатлантическую ориентацию Тарасюка, а также то, что вывод начался в преддверии первого официального визита президента Ющенко в Вашингтон, есть все основания говорить о согласованной партнёрской акции, а вовсе не о некой дерзкой демонстрации Украиной своей независимости перед лицом «единственной сверхдержавы», как то смехотворно предполагают иные политобозреватели.

Партнёрство же это затрагивает столь крупные и важные аспекты идущего у нас на глазах глобального переустройства мира, что в сопоставлении с ними уход из Ирака 1800 украинских солдат и офицеров погоды отнюдь не делает.

Более того: при ретроспективном обзоре истории вопроса о выводе украинского контингента складывается впечатление, что американцы скорее и желали предоставить честь этого вывода именно Ющенко — как акции, несомненно, способной укрепить его позиции в общественном мнении страны. Ведь вопрос этот обсуждался в Раде ещё в мае 2004 года, причём уже тогда одно из соответствующих постановлений (ни одно из которых не было поддержано парламентским большинством) было внесено как раз сторонниками Ющенко и Тимошенко — что, конечно, вряд ли могло остаться неизвестным американцам, но вовсе не стало препятствием к решительной поддержке ими «оранжевых». Но вот когда 11 января 2005 года Рада всё-таки приняла решение о выводе контингента, после чего Леонид Кучма поручил министру обороны А. Кузьмуку и главе Совбеза В. Радченко подготовить его и завершить до конца весны, Вашингтон счёл нужным, на уровне госдепа, заявить, что вопрос о дальнейшем пребывании украинских военных в Ираке должен решаться после вступления на пост нового президента Украины и формирования нового правительства. Что, как видим, и произошло и выглядит особенно впечатляюще в сравнении с тем, как была одёрнута Италия, — и это в контексте трагических событий, сопровождавших освобождение заложницы-журналистки, и куда как более, нежели украинское, взбудораженного общественного мнения.

Кучме же, отправившему украинских парней в Ирак (где 18 из них погибло), не исключено, предстоит занять своё место в череде тех экс-руководителей государств, кто, несмотря на все оказанные ими и порою весьма немалые услуги Вашингтону, были затем хладнокровно и цинично сданы им: «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить…». История отнюдь не нова, и если чем и может удивлять, то, пожалуй, лишь своей повторяемостью, словно бы речь шла о неподвластных человеку законах естества. Поистине, на чужих ошибках не учатся, и забавно, право же, звучит лепет Алексея Арбатова (члена научного совета Московского центра Карнеги): «Россия, дескать, не пошла на вариант киевского „Тяньаньмэня“», и это «должно быть оценено и на Украине, и на Западе». («Независимая газета», 14 января 2005 г.)

Ну, во-первых, нынешняя Россия, даже если бы и захотела (что само по себе принадлежит к области обветшалых до дыр страшилок эпохи «холодной войны»), уже просто не в состоянии устраивать никакие «Тяньаньмэни», и тем более на Украине, где она вовсе не была ни единственным, ни хотя бы основным игроком. А то, что, не говоря уж о «Тяньаньмэне», на Майдане Незалежности не были применены даже обычные полицейские средства^2, как раз подтверждает мнение некоторых экспертов о тайном «бартере» Кучмы с лидерами США и ЕС: невмешательство в обмен на гарантии личной безопасности.

Как видим, одна из сторон сочла для себя выполнение этого договора необязательным. И даже если Леониду Кучме удастся избежать худшего, его униженность, лишение его всех привилегий образуют разительный контраст с незыблемым благополучием Бориса Ельцина, как раз в дни бешеной раскрутки на Украине дела Гонгадзе в качестве почётного гостя появившегося на торжественном вечере, посвящённом Дню защитника Отечества. То есть чествованию той самой армии, разрушению которой и приведению её в нынешнее жалкое состояние он так много поспособствовал. Впрочем, не только армии, но и всей нынешней России, в плоть и кровь которой уже прочно вошла привычка, даже не делая попытки сопротивляться, отступать на всех рубежах. Да ещё и кидать при этом заискивающе-умилённые взгляды по сторонам, ожидая, что её примерное поведение «будет оценено».

Конечно, будет, но только не в том смысле, как это полагает А. Арбатов. Оценена будет и уже должным образом оценивается прогрессирующая слабость России, не способной защитить ни свои национальные интересы^1, ни своих немногих ещё оставшихся у неё союзников. И вот поэтому, в частности, до сих пор не отменённой остаётся даже позорная (а по меркам нынешней скорости политического процесса и вообще относящаяся к какой-то мезозойской эре) поправка Джексона-Вэника. В то время как по отношению к Пекину подобных дискриминационных жестов не делалось даже непосредственно после событий на площади Тяньаньмынь. А если это не было возможно в конце ХХ века, то уж тем более немыслимо представить, чтобы кто-то позволил себе обращаться к Китаю на языке ультиматумов в начале века ХХI-го.

Что же до России, то цыкание на неё и одёргивание всё более заметно становятся преобладающим стилем обращения с ней, в том числе и прежде всего со стороны «стратегического партнёра»2. Да и само «партнёрство» наполняется новым содержанием. Так, Александр Рар, директор программ России и стран СНГ Германского совета по внешней политике, пишет со всей откровенностью: «Звонок Путина Бушу 11 сентября 2001 года, после чего Россия и США создали антитеррористическую коалицию, сильно напоминающую альянс двух держав против гитлеровской Германии, исчерпал свой ресурс. США готовы сегодня защищать независимые республики постсоветского пространства от „имперской“ России; Ходорковского от „произвола власти“; свободу слова — от „нажима Кремля“. Следующий конфликт налицо: расширение НАТО на Украину и Грузию, усиление военного присутствия в Средней Азии, прокладка новых нефтяных и газовых труб из Каспия в обход России, возможная война с Ираном». («НГ», 25 января 2005 г.)

А вот и голос из самого Ирана. Говорит Мехди Санаи, профессор Тегеранского университета, который, конечно, ставит проблему глубже, вообще не считая нужным упоминать о фальшивке «антитеррористической коалиции», лишь временно послужившей США удобным прикрытием главного: набирающего ход энергоресурсного передела мира: «С того времени, как с мировой арены исчез Советский Союз, Центральная Азия, Каспий и Кавказ стали новым центром притяжения на географической карте. Прежде всего это связано с наличием здесь огромных запасов нефти и газа, в которых заинтересованы великие державы…

С завершением борьбы идеологий между двумя мировыми полюсами мы становимся свидетелями открытой геополитической конкуренции. Американская стратегия установления контроля над энергоресурсами и маршрутами транспортировки нефти и газа требует усиления военно-политического присутствия США в прикаспийских государствах и во всём регионе». («Независимая газета», 15 ноября 2004 г.)

Постулат о Центральной Азии как зоне жизненных интересов США, напоминает Санаи, закреплён в стратегии национальной безопасности США, а одним из важнейших условий реализации этой стратегии является «строительство трубопроводов исключительно в обход российской территории» (выделено мной. — К. М.). Самое крупное грядущее столкновение, по многим прогнозам, — это столкновение США с Китаем, уже сегодня являющимся вторым после Штатов импортёром нефти и бедной собственными энергоресурсами страной. Это в большой мере и объясняет упорное подползание американцев к Синьцзян-Уйгурскому региону, а весьма возможно, и «конопляную революцию» в Киргизии^1.

Пока, однако, парадом командуют США, а что до Европы, то хотя она, как уже было сказано, конечно, имеет здесь свой интерес, в обозримой перспективе их «острой», а тем более военной соперницей никоим образом не является^2. Совокупный же их интерес требует обхода России, и под этим углом зрения значение «оранжевых событий» на Украине переоценить просто невозможно. Мечтания о совместном продвижении России и Украины в сторону Евросоюза (такую цель недавно провозгласил и Д. Рогозин) на таком фоне предстают особенно жалкой маниловщиной — если даже не провокацией^3.

* * *

На Украине это понимают, и железо начинают ковать быстро. В Киеве, где спустя едва ли месяц после инаугурации Ющенко уже побывал премьер-министр Грузии, в первую очередь обсуждались энергетические планы, центральная идея которых — обеспечение независимости от поставок российских энергоносителей. Но не только: украинский премьер Юлия Тимошенко подтвердила, что в ходе переговоров обсуждался также и вопрос о запуске нефтепровода Одесса — Броды в одном лишь европейском направлении, что полностью аннулирует прежние, эпохи Кучмы, российско-украинские договорённости о реверсе, а также, по некоторым сведениям, аналогичные предварительные договорённости с Януковичем. Правда, спустя какое-то время российская пресса заговорила о том, что радикальные планы Тимошенко не поддержаны президентом и что вообще между нею и Ющенко назревают глубокие, почти непреодолимые разногласия. Вполне возможно, что такие разногласия и существуют, однако вряд ли они, даже при остром их развитии, смогут существенно повлиять на основной стратегический курс.

Ведь в главных своих чертах он вырабатывался не один год, притом отнюдь не в Киеве или Тбилиси, а «розы» и «апельсины» выращивались вовсе не для того, чтобы теперь давать карт-бланш на какой угодно реверс. Тем более что реальностью становится нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан (Турция), который на протяжении ряда лет некоторые эксперты склонны были считать пропагандистским фантомом. Пуск его намечен на осень нынешнего года, и уже объявлено, что менее чем через месяц Государственная нефтяная компания Азербайджана (ГНКАР) приостановит экспорт своей нефти по северному маршруту — трубопроводу Баку — Новороссийск.

Да, проблема заполнения БТД остаётся (нефть морских месторождений Азери — Чираг — Гюнешли в азербайджанской части Каспия хотя и отличается очень высоким качеством, но запасы её не столь велики, чтобы целиком заполнить БТД), и многие даже и в самом Азербайджане признают, что Алиев-старший тогда «блефанул» и, добиваясь утверждения проекта, преувеличил запасы морских месторождений. Думается, однако, что блеф, если он и имел место, не сыграл решающей роли, ибо маршруту БТД с самого начала придавалось большое политическое значение.

Турецкая газета «Джумхуриет» писала ещё зимой 1996 года: «Было бы совершенно неосмотрительно доверить Москве нефтяной кран в Каспийском море, которому Турция могла бы найти лучшее применение». Ведь главным потребителем каспийской нефти является Запад, продолжала газета, а Турция принадлежит к «западному миру». Тогда это звучало несколько эксцентрично, но не сегодня, когда вопрос о включении Турции в ЕС можно считать принципиально решённым. Думаю, в перспективе — пусть и не ближайшей — он будет, так или иначе, положительно решён и для Украины: иначе зачем было бы огород городить?

Что же до проблемы заполнения БТД, то её решение, в конечном счёте, будет зависеть от Казахстана: вот его-то запасов хватит на это с лихвой. Давление на Назарбаева в этой связи усиливается, однако пока основным инструментом этого давления является дело о «казахгейте».

Рассмотрение его в суде южного федерального округа Нью-Йорка началось ещё в 1999 году и теперь вновь отложено до января 2006 года. Тема «прав человека» и «расширения демократии» американцами пока не запускается, и многие склоняются к мнению, что вопрос будет решён полюбовно: переизбрание Назарбаева в обмен на его уступки во внешней политике и нефтегазовом секторе. И тогда решится не только вопрос о маршруте Одесса — Броды, но и сами российские нефтяные компании начнут перекачивать нефть в Средиземноморье по БТД, тем самым обслуживая фундаментально антироссийский стратегический замысел^1. Впечатляет в таком контексте интервью Михаила Саакашвили, данное им французской газете «Le Monde» почти одновременно с грузинско-украинскими энергетическими переговорами в Киеве. В нём он впервые заявил, что Киев и Тбилиси, дистанцируясь от Москвы, выстраивают в СНГ «демократический коридор». Такое заявление образует красивую идеологическую надстройку^2 над вышеописанным «основным блюдом» — проблемой энергоресурсных и военных коммуникаций ХХI века. По сути же, речь идёт о проекте реанимации ГУУАМа, что, в свой черёд, не менее элегантно вписывается в картину бурно развивающегося процесса развала СНГ и, стало быть, полной реконфигурации постсоветского пространства. Собственно говоря, горсть земли на гроб СНГ бросил уже и президент РФ в своём заявлении 25 марта 2005 года в Ереване. И надо признать, что не каждый политический лидер решается с такой холодной жестокостью — а по мне, так и с открытым цинизмом — заявить в лицо десяткам, если не сотням миллионов людей, что их просто-напросто дурачили «политической шелухой».

Как бы то ни было, слово о «цивилизованном разводе» сказано, и потому самое время напомнить, что и ГУУАМ создавался в своё время как организация, предназначенная прежде всего для взлома СНГ. Оформленная ещё 10 октября 1997 года в Страсбурге^1 как «неформальная консультативная структура» в целях координации транспортировки каспийских углеводородов и урегулирования конфликтов в Нагорном Карабахе, Абхазии и Южной Осетии, Приднестровье, она быстро вышла за пределы этих и без того уже близко затрагивающих интересы России задач. Вскоре Азербайджан, Грузия и Украина, хотя тогда ещё и не совсем открыто, начали заявлять о своём намерении вступить в НАТО. Затем Азербайджан, Грузия и Узбекистан заявили о выходе из ОДКБ, а Киев и Баку — о принципиальном согласии разрешить альянсу разместить базы на своей территории. Вектор (к которому быстро присоединился Кишинёв), таким образом, обозначился вполне чётко, что позволило З. Бжезинскому, назвав ГУУАМ «хорошей инициативой», обрисовать перспективу расширения организации с дальнейшим включением в неё Румынии, Польши и Турции.

И вот, буквально накануне своего визита в Рим, Михаил Саакашвили в интервью итальянской газете «Республика», комментируя ситуацию вокруг Молдавии и в СНГ в целом, подчеркнул: «Грузия, Украина и Молдавия станут локомотивом вступления Черноморской зоны в Европу». («Независимая газета», 3 марта 2005 года.)

То, что по пути в Рим грузинский президент счёл нужным ненадолго остановиться в Кишинёве (однако вовсе не для того, чтобы поддержать разочарованную его позицией местную «оранжевую флору», а чтобы подать руку дружбы президенту Воронину), тоже достаточно красноречиво. Как видим, «звёзды», то бишь «цветные революции», зажигаются там и тогда, когда их нужно зажечь, а столь долго и нежно лелеемый путинским руководством Воронин вполне справился со своей частью задачи. Поэтому ничего «оранжевого» (или «марцишорного»2, как мечтали некоторые) в Кишинёве не произошло, зато Кишинёв тогда же нанёс России ряд грубых оскорблений — откуда бы такая отвага? Видимо, только от ощущения за своей спиной сил столь серьёзных, считаясь с которыми Россия на эти оскорбления не ответит — она и не ответила.

Зато высказался, тогда же в марте, Хавьер Солана, сыгравший столь большую роль в благоприятном для Запада исходе украинского противостояния: «Расширение Евросоюза создаёт постоянно ширящееся пространство свободы, демократии и стабильности. Следующие на очереди — Болгария и Румыния, за ними последуют Турция и все балканские государства…» «Все» — это впечатляет из уст столь влиятельного лица: стало быть, в перспективе и Сербия? Однако, даже оставляя в стороне эту, во всяком случае, не самую близкую перспективу, нетрудно заметить, о чём, по крупному счёту, идёт речь: о Черноморском пространстве. Причём в том самом контуре, в котором оно было очерчено доктриной Юрия Липы. То есть как о своде, смыкающем Балканы с Кавказом, Средиземноморье — с Прикаспием и самой дальней оконечностью Великого шелкового пути, а всё вместе взятое — с Атлантикой. И если Турция владеет Босфором и Дарданеллами, то Киев теперь является хозяином Тавриды — по образному выражению Ю. Липы, «командного мостика» на Черноморском пространстве. Иначе говоря, то, что не только в 1945 году^3, но ещё 20 лет назад могло показаться опасным, но уже списанным в утиль бредом, получило вторую жизнь — «перестройка удалась», как самодовольно подвёл итог Горбачёв, чествуемый по случаю 20-летия своего любимого детища.

Что же, в свете всего сказанного можно понять уверенность, с какой Виктор Ющенко уже в феврале, посещая Брюссель и Страсбург, делал весьма серьёзные стратегические заявления.

* * *

Пообещав тогда, что на территории СНГ в ближайшем будущем возможны и другие «цветные революции», украинский президент далее обозначил масштабную перспективу: «Региональная интеграция на основе европейских ценностей, формирование от Витебска до Баку (выделено мною. — К. М.) зоны стабильности — оси стран, которые стремятся соответствовать европейским нормам и стандартам — одна из ключевых целей Украины». («Независимая газета», 25 февраля 2005 г.) Упоминание Витебска здесь столь же знаменательно, как и отсутствие Москвы. Ведь Белоруссия не только не имеет отношения к ГУУАМу, но Западом вот уже на протяжении ряда лет третируется как «страна-изгой» — или, по обновлённой Кондолизой Райс лексике, один из «аванпостов тирании». Такое отношение к ней было вновь подтверждено Дж. Бушем в Братиславе; но вот её-то приглашают в «зону стабильности», а Москву — нет. Как же это надо понимать?

Прежде всего, конечно, как указание на Минск в качестве одной из самых вероятных точек, где должна состояться очередная «бархатная» — или не очень — революция^1. О, разумеется, во имя «торжества демократии»; реально же — потому, что, не сбросив Лукашенко, невозможно окончательно решить главную задачу: смыкание балтийско-черноморской дуги и замыкание России в северо-восточном углу, откуда она, ценой огромного напряжения сил, начинала вырываться ещё до Петра I. И, таким образом, если крушение «первой стены» привело к пересмотру итогов Второй мировой войны и утрате Россией плодов величайшей Победы в её истории, то падение второй должно означать минимизацию её влияния в Европе и на всём постсоветском пространстве. Загнанная в геополитический мешок, РФ даже условно не сможет считаться наследницей России-державы, и страница её всемирно-исторической роли будет окончательно перевёрнута. Цель, вожделенная давно, а Украине, с учётом её исключительного геополитического положения и особого места в формировании российской державности (на что указывал ещё Бисмарк), всегда отводилась одна из важнейших ролей во всех прежних попытках реализации такой цели. Однако было бы большой ошибкой полагать, что сама Украина оставалась при этом лишь пассивным орудием чьих-то вожделений и объектом манипуляции. Сама драма её многовековой расколотости на «Запад» и «Восток» имеет гораздо более глубокие корни и затрагивает основополагающие ценности национального бытия.

Отсылая к образам русской классики, можно сказать, что Украина всегда заключала в себе и «Остапа» (условно говоря, восточный вектор), и «Андрия» (вектор западный). Выбор России всегда был выбором «Остапа», выбор Европы — выбором «Андрия». Каждая из сторон, делая его, готова была сходиться — и сходилась! — в схватке не на жизнь, а на смерть. Но «Андрию» (а выбор Майдана — это именно выбор «Андрия»), чтобы идти на Запад, вовсе не требовалось и не требуется посредничество России. Особенно России нынешней, ослабленной и униженной, с которой и сам-то Запад сегодня говорит тоном столь пренебрежительным, каким не говорит больше ни с одним из постсоветских государств. Не говорит даже с Лукашенко — там другое, там ненависть к сильному и упрямому противнику. А потому держаться и теперь пророссийской ориентации можно лишь по остаточному чувству какой-то всё ещё не до конца разорванной «смертной связи» с ней. Этого не понимало позднесоветское руководство, готовое пинать верных и ласкать неверных, не понимает и нынешний Кремль (опыт с поддержкой Воронина говорит сам за себя). Лёгкость же, с какой внезапно «порыжевшие» патриоты из конъюнктурных соображений предали юго-восток, свидетельствует, что и они не поняли главного: того, что Россия на Украине всегда, особенно на крутых поворотах истории, могла опираться только на «Остапа» и никогда — на «Андрия». Не поняли и того, что означало присутствие, среди прочих реликвий, золотого нательного крестика Мазепы на церемонии инаугурации Ющенко, о чем сообщали СМИ.

Между тем эпоха «Полтавы», равно как и имена Мазепы и Кочубея, Искры и Орлика образуют до сих пор источающий жар смысловой центр всей драмы. Это уж совсем китайская грамота для большей части нынешней России, где всё теперь «чисто конкретно» (во многом, увы, так же обстоит дело и на самом духовно отяжелевшем украинском «Востоке»). Зато это прекрасно помнят и умеют превращать энергию своей памяти в энергию политическую «западенцы». Объективно говоря, проделанную ими идеологическую и пропагандистскую работу можно оценить на «отлично». И в то время как в России, вероятно, лишь единицы ещё помнят, кто такой был Кочубей и в чём суть трагедии трёхвековой давности, на Украине едва ли не в любом книжном магазине можно увидеть целые полки книг, посвящённых Мазепе и буквально ломающих всё привычное восприятие этого образа, сформированное в том числе и пушкинской «Полтавой» (но кто её теперь читает, «Полтаву»?).

В векторе «европейского выбора» это имя-символ, сквозь века пронесённое с одним сосредоточенным устремлением: против России. Этой страстью до конца своих дней пылал Филипп Орлик, после смерти Мазепы осевшей в Турции казацкой старшиной по инициативе Карла ХII провозглашённый гетманом и, между прочим, подписавший «статьи» (договор) о вечном протекторате Швеции над Украиной. А поскольку Орлик одновременно был и сторонником тесного союза Украины с Турцией, то чем не балтийско-черноморская дуга — в идеально завершённом виде? И не её ли реализацию приблизит совместное вступление Украины и Турции в ЕС? Не забывали о Мазепе и бандеровцы, одна из листовок которых гласила: «Дух Мазепи встав зи своеЇ могили: приходить хвилина, коли зможемо вiдплатити за полтавську гекатомбу!».

А демонстративное возложение одним из ближайших сподвижников Степана Бандеры, Ярославом Стецько, цветов к памятнику Карлу ХII в день и даже в момент прибытия Никиты Хрущёва в Швецию с официальным визитом в 1964 году?

При распаде Союза имя-символ оказалось востребованным вновь и вновь с тем же значением. И вот 32 года спустя после цветочной акции отца и дочери Стецько, бывший член Союза советских писателей, а потом украинский посол в Словакии Дмитро Павлычко вернулся к теме: «Гетман Мазепа хотел освободить Украину от России. Однако он в 1709 г. вместе со своим союзником Карлом ХII проиграл сражение с русским царём Петром I».

И вот теперь — крестик. Как видим, сквозь века тема проведена с точностью математической или музыкальной, всегда, повторяю, означая одно: против России и никогда вместе с ней. Следует честно признать, что покуда Ющенко не педалирует этого акцента. Обнаруживает ли себя здесь личный стиль, дань ли это требованиям политкорректности (которыми отнюдь не считает себя связанным Запад), гибкость ли политика, учитывающего настроения многомиллионного юго-востока, — сказать пока затруднительно: слишком мало времени прошло. Однако символы и имена обладают собственной энергетикой, особенно когда они так живы и насыщены, как на Украине. И, разворачиваясь, пружина этой энергии может толкнуть нового украинского президента дальше, чем он, как знать, первоначально собирался зайти. Многое здесь покажет 9 Мая. Но если о «против России» говорить ещё преждевременно, то «от России» уже налицо. А то, что заявляет себя это «от» в сравнительно (сравнительно с тем, что доводилось видеть раньше) мягкой форме, мне представляется знаком, возможно, более печальным для России, чем былая «страсть в клочья». Такая мягкость как раз и может свидетельствовать об окончательности, зрелости выношенного выбора, которому к тому же благоприятствовали внешние обстоятельства.

Украина снова востребована Западом, но не для того, чтобы, как это порою рисуют иные горячие головы, поголовно всех православных украинцев обратить в католичество, напустить на них высокомерно-презрительную шляхту или завербовать в дивизию СС «Галичина». Возможно, правда, для последнего, в модифицированной, конечно, форме, время ещё придёт, и я даже убеждена, что придёт. «Крот истории» роет именно в ту сторону, об углублении глобального неравенства на планете немало пишут сегодня, в том числе и Бжезинский в своей последней книге.

Если эта тенденция сохранится (а пока не видно, что могло бы её переломить), господство «золотого миллиарда» рано или поздно должно будет принимать всё более жёсткие формы, приближаясь к черте, за которой на горизонте встаёт призрак, казалось, 60 лет назад навсегда сокрушённого фашизма. Самую сокровенную суть доктрины которого составляет «вера (!) в неравенство людей» — читайте Мигеля Серано, господа! Войдут ли славяне, в особенности восточные славяне, то есть русские, белорусы и украинцы, в «золотой миллиард»? Сомневаюсь, ибо вся история доктрины неравенства являет её теснейшую связь с почти мистической славянофобией. Сегодня, однако, украинцы сильно соблазняются той особой ролью, которую предлагает им делающая приветливые жесты Европа. А именно: ролью своего рода стражей на невидимом, но осязаемом рубеже, отделяющем «землю чистых» (а это и есть Европа, шире Запад вообще) от России, территории, с которой может прийти на неё всяческая скверна. Во всяком случае, Ющенко в Страсбурге и Брюсселе, подчеркнув, что «Украина никогда не позволит использовать структуры НАТО и ЕС против интересов российского народа», вместе с тем мягко и, я бы сказала, покровительственно посоветовал России очиститься от заразы контрабанды, наркотрафика и нелегальной миграции, которых боится Европа. Загадочно прозвучало также и обещание Киева максимально укрепить границы и таможни, одновременно либерализуя визовый режим со странами Евросоюза.

Что возразить на это? Меньше всего я склонна отрицать, что современная российская действительность и впрямь являет отвратительное зрелище асоциальности и криминала, всё пронизавшей коррупции и… блатной пошлости. Да, Россия утрачивает роль культурного лидера на постсоветском пространстве, и нигде именно это её падение (и с каких высот!) не было так умело обыграно, как сторонниками Ющенко на Украине. О, конечно, сегодня не времена публициста Вартового, в конце ХIХ века обозвавшего русскую литературу «шматом гнилой ковбасы», и нигде мне не встретились поношения Пушкина, Толстого или русского языка. Зачем быть смешными? Напротив, читала проникновенные статьи, посвящённые 190-й годовщине рождения М. Ю. Лермонтова (о которой не вспомнили ведущие патриотические журналы в Москве): Ах, какой язык — «спит земля в сиянье голубом»! — восхищается киевская газета «Зеркало недели» (16 октября 2004 г.). Вот если бы сегодня Россия говорила на таком языке — но… И вот тут появляется ложка дёгтя: сегодняшняя речь русскоязычной улицы — это примитивный, блатной, грязный волапюк, и вы предлагаете нам сделать его вторым государственным языком?!

Кто, однако, сможет возразить, что «дёготь» этот совсем не заслужен? Разве Россия сегодня действительно не стала экспортёром самой низкопробной масс-культурной продукции на всё СНГ? Сетования на это можно слышать и в Азербайджане, и на Украине, и в Киргизии — везде, где есть люди, ещё не забывшие, что такое настоящая русская культура. А разве русский язык не испорчен чудовищно, не осквернён в самой России? Поскольку же именно юго-восток выступал с пророссийскими лозунгами, то это, в сочетании с некоторыми особенностями биографии В. Януковича, позволило «западенцам» успешно использовать в своих целях широко — гораздо шире, чем в России, где даже существует, да и насаждается настоящий культ «братковости» и блатной попсы — распространённые на Украине, особенно в провинции и на селе, настроения неприятия «бандитов» и всего, отдающего «малиной». Вот так культурная нечистоплотность оборачивается серьёзными политическими поражениями, но, к сожалению, почти никто не заметил этого, а уж тем более не были сделаны выводы.

И речь ведь не только о сознательных растлителях, вроде М. Швыдкого, или о тех, кому всё равно что играть, петь, плясать, транслировать, тиражировать — лишь бы можно было, по их выражению, «рубить бабло». Я с удивлением увидела странную реакцию и со стороны некоторых патриотов, готовых чуть ли не грудью встать на защиту попсово-блатной России. Неужели это для них Россия, неужели они себя с ней отождествляют? Я — нет, и потому с чистым сердцем говорю: если хотя бы украинцам удастся очиститься от подобной скверны, я только порадуюсь за них, а моё патриотическое чувство ничуть не будет страдать. Это сейчас оно страдает при виде России, вышедшей на всемирную панель и едва ли не впервые в своей истории представшей смешной. Кто же при таких данных претендует на лидерство!

Итак, я порадуюсь. Другое дело — удастся ли очиститься украинцам? Как бы ни была гнусна роль России в качестве поставщика подобной продукции, не «москали» же заставляют украинских проводников в поезде Москва — Киев крутить по радио исключительно произведения такого жанра? А разве не та же попса заливает даже Львов — цитадель и оплот «западенства»? Значит — нравится, значит, и самим это вкусно, значит, в собственной душе какая-то червоточина. Да и как ей не быть, раз жизнь на Украине отравлена стяжательством, коррупцией, криминалом, хотя и меньше, чем в России, но в масштабах всё равно огромных. Правда, и отталкивания от всего этого здесь больше, что, в общем, и обусловило широкую поддержку Ющенко не только на Западе, то есть в Галиции и на Волыни, но и в коренной Малороссии. Он пообещал очищение, и это тоже, а не одна лишь соблазнительная для городской молодёжи фантастическая перспектива быстрого вхождения в ЕС, привело к нему, по крайней мере, половину Украины. Но то были предвыборные обещания, а теперь наступает время их осуществлять. Насколько реально такое осуществление?

Задаваясь этим вопросом, я меньше всего имею в виду известные имена в новом правительстве Украины, за которыми тянется шлейф подозрений в коррупции гомерических размеров. И даже не приглашение Немцова в качестве советника Ющенко, хотя оно и шокирует. В конечном счёте, решать будут не эти люди, а два важнейших фактора: давление снизу и согласие Запада на довольно радикальную, а не косметическую чистку авгиевых конюшен. Что касается первого, то как раз на Майдан, на его ядро, составленное студенческой молодёжью, тут особенно рассчитывать не стоит: бурной овацией встретив Чубайса, прибывшего в качестве почётного гостя на инаугурацию нового президента, он, по сути, уже почти всё сказал о себе. И пусть мне не возражают, что они молоды и не знают. Если они не знают, то знают их родители, соседи, московские друзья, наконец, есть Интернет — надо же знать, кому аплодируешь: ведь тут всё-таки не дискотека, а, по крайней мере в замысле, форум. Чубайс — имя почти нарицательное, как и Гайдар, это тоже своего рода символы, и горячо приветствуя один из них, Майдан демонстрировал, по меньшей мере, нравственное безразличие к той откровенной проповеди асоциальности и просто криминальности, которую вели оба этих гуру рыночных реформ и извращённого постсоветского либерализма^1.

Нет, по-настоящему это может волновать лишь низовую массу, как было и в России, где, однако, попытка народного бунта была кроваво подавлена — притом с ведома и согласия Запада^1. А как могут развернуться события на Украине?

Как ни странно, первостепенный этот вопрос нисколько не заинтересовал российских политиков, когда Юлия Тимошенко озвучила свой экстраординарный замысел пересмотра 3000 приватизационных дел.

Нет, взволновало их совсем другое. Например, Михаил Маргелов, председатель Комитета по международным делам Совета Федерации, мрачно возвестил с телевизионного экрана, что «оранжевая революция на Украине становится красной» и что «под вопрос поставлены главные принципы Евросоюза… в том числе и святое (!) право собственности». Стало быть, стремился напугать прежде всего даже не Россию (вернее, российскую «элиту»), а тех, от кого в случае чего могла бы изойти санкция. Кто-то принялся вопить о «Великой Февральской Социалистической революции», будто бы совершающейся на Украине. И хотя Ющенко почти тотчас откорректировал речь своего эксцентричного премьера, минимизировав количество возможных пересмотров, в Киев из Москвы тотчас же поспешил десант «отечественных предпринимателей» — ещё бы, запахло экономическим переделом. Мне же вопрос о том, достанется ли российской элите что-либо осязаемое при переделе украинского пирога, либо же придётся подбирать крошки со стола, а то и с пола, представляется совершенно второстепенным. Элита эта уже достаточно показала, насколько она способна защищать реальные национальные интересы России где бы то ни было; а хватит ли им денег на Куршевель или на покупку особняков в Лондоне и Ницце — какое нам до этого дело?

Гораздо интереснее другое — реакция Запада и, конкретнее, Евросоюза, о принципах которого вдруг захлопотал российский сенатор.

В Братиславе, где российские журналисты атаковали своих зарубежных коллег будто бы острыми вопросами типа «а что вы скажете по поводу трёх тысяч дел ЮКОСа?»2, те отвечали сдержанными улыбками и уклончивым «посмотрим». На атмосферу, в которой проходил визит Ющенко в Страсбург и Брюссель, радикальные декларации Тимошенко тоже никак не повлияли. Его приветствовал германский бундестаг и французская пресса, и вместе с Саакашвили его уже выдвигают на Нобелевскую премию мира.

Так что же — и впрямь готовы разрешить слегка почиститься? Думаю, что коль скоро перспектива вступления Украины в ЕС начнёт обретать черты реальности, разрешат непременно и даже потребуют — хотя бы элементарной санобработки. Да и для того, чтобы выполнять роль «стража» между Европой и Россией, Украина должна приблизиться хотя бы к ситуации Восточной Европы, где после «бархатных революций» отнюдь не была попущена такая вакханалия воровства, беззакония и социального распада, как была попущена она в России. И даже в качестве пусть не члена ЕС, но «новой соседки» Украине надлежит стать почище. Что ж, и в этом случае я пожелаю ей удачи и в любом случае буду рада знать, что, по крайней мере, кровавый октябрь-93 ей не угрожает.

России же следует усвоить главный урок: ей очиститься никогда не разрешат, и если она действительно захочет выбираться из клоаки, в которую оказалась низвергнута, делать это придётся в жёстком противостоянии и собственной, уже доказавшей свою асоциальность и безнациональность элите, и властным структурам Запада. Я вовсе не хочу сказать (необходимый fool-proof!), что во всей этой истории Россия была лишь невинной «Красной Шапочкой», загубленной растлителем-маньяком, то бишь всё тем же Западом. Нет, во всём, что с нами произошло, виноваты, прежде всего и больше всего, мы сами. Запад же жёстко действовал в своих интересах. Но его интересы требуют распада и разложения России, поэтому он попускает их. И либерально-патриотический «оранжевый симбиоз» может стать поистине гибельным для России именно потому, что основывается он разом и на сознательном скрывании этой правды (со стороны либералов), и на примитивном доморощенном манипуляторстве (со стороны патриотов). Первые прекрасно знают, что Запад никогда не позволит России ни встать, ни очиститься — вместе ведь запускали механизм «криминальной демократии» и на протестной волне хотели бы привести своего кандидата, как привели когда-то Ельцина. Вторые тешат себя иллюзией, что мы, мол, их используем, а потом… Но кто кого использует — это мы уже видели и в 1989-м, и в 1991 году, когда «белые» патриоты блокировались с либералами.

Нет, я за наращивание протеста, меня приводят в недоумение и даже негодование всё ещё тлеющие в униженных, обобранных и обманутых людях инфантильные надежды на Путина. Но ведь если против Путина выступает Березовский, это не значит, что нужно объединяться с Березовским — за такой союз можно поплатиться страшно. И потому главное для «постмайданной» теперь уже не Украины, а России — это, пройдя между Сциллой дальнейшего пассивного погружения в грязную топь и Харибдой объединения, во имя протеста, с силами, уже доказавшими свою злотворность для России, избежать губительной ловушки. Непросто? Да, непросто, но ведь история и вообще не баловала нас лёгким выбором. А сегодня и для него остается, как никогда, ничтожно мало времени.

Станислав Золотцев

ЗАСТУПНИЦА НАРОДНЫХ МСТИТЕЛЕЙ

…Эту икону я увидел впервые (так мне тогда подумалось, что именно впервые) два года назад, когда привел своих московских друзей, приехавших в мой родной Псков, к храму святого благоверного князя Александра Невского. Храм сей — воинский, поставлен он был в 1908 году как полковая церковь, а в 1992 году, после полувека забвения и запустения, в нем вновь начались службы — и на каждой молитве можно увидеть либо псковских десантников из знаменитой дивизии, дислоцированной рядом, либо военных летчиков, либо пограничников, как в зеленых фуражках, так и в бескозырках: край наш вновь, как века назад и как в нашем веке после гражданской войны, стал порубежным. Зашли мы и в музей этого храма…

Множество различных редкостей, относящихся к истории нашей Русской церкви, собраны в маленьком тесном помещении музея, собраны радением и стараниями настоятеля воинского Дома молитвы протоиерея отца Олега Тэора и его добровольных помощников. Сам отец Олег и показывал московским гостям поистине драгоценные раритеты, свидетельства глубоко укорененной в народе и не вытравленной в нем православной духовности. Он направлял наши взоры то на уникальные кресты с финифтью, сбереженные в лихолетьях пожилыми прихожанками, то на ризу Иоанна Кронштадтского, то на мундир командира полка имени Александра Невского (этот доблестный офицер-«афганец», Герой Советского Союза, передал свои «доспехи» музею перед отъездом в югославский «русбат»), то на дорожную Библию последнего русского императора…

Мне, бывавшему здесь не раз, бросилась в глаза икона, которой тут прежде не было: небольшая, сугубо домашняя, «список»-копия Казанской Божией Матери. Что именно канон Казанской чудотворной иконы воссоздал (не ранее конца XIX века) безвестный богомаз — о том приходилось лишь догадываться, доверяя твердому мнению пастыря: лишь лики Богородицы и младенца Христа не были скрыты на доске окладом и цатами, тоже домодельными, хоть и красивыми.

«Это — партизанская!» — с гордостью изрек о. Олег, заметив мое внимание к новинке церковного музея. И поведал, что эту Казанскую незадолго до того передал ему один немолодой пскович, не назвавший своего имени. Даритель рассказал, что она досталась ему от односельчан из Порховского района, где во время войны существовала целая «партизанская республика», и в одном из отрядов народных мстителей хранился этот лик Пречистой…

В моем сознании слова «партизанская», «Казанская» и «Порховский район» сразу же слились воедино, и размышления над святым ликом стали неотступно волновать сознание и душу. Еще несколько раз навестив музей, пристально вглядываясь в черты Заступницы, я убедился: когда-то, давным-давно, они, эти скорбно-нежные очи, это мудрое чело уже представали передо мной. И наконец вспыхнуло в глубинах памяти то, что запечатлелось в ней в самом раннем детстве…

Начало 1950-х, село Боровичи, верстах в двадцати от городка Порхова, кстати, тем же Александром Невским и основанного. Мои родители, учительствующие здесь, снимают в крестьянской семье половину избы (только что поставленной, псковская сельщина выбирается из послевоенных землянок). Каждый вечер перед сном хозяйка дома, пожилая, но еще крепкая баба Надя, становится в «красном углу» и зажигает лампадку перед иконой. Потом тяжело (ноги-то во время войны в болотах застужены и от многолетних крестьянских трудов распухли) опускается на колени и, глядя на лик женщины с младенцем, озаренный огоньком лампадки, начинает произносить слова молитвы. Они почти все совершенно непонятны для меня, малыша, но детский слух жадно впитывает их, и они навсегда входят в мою память:

«…Радуйся, врагов устрашение; радуйся, от нашествия иноплеменных избавление. Радуйся, воинов крепосте; радуйся, в дни брани забрало и ограждение. Радуйся, в дни мира живописный саде, увеселяющий сердца верных; радуйся, оружие, его же трепещут демони…».

…Лишь через годы доведется мне узнать, что пожилая псковская крестьянка читала не просто молитву, обращенную к Владычице, — она произносила акафист именно в честь иконы Ее Казанской… И вот однажды, когда мы все вместе, и хозяева избы, и постояльцы, сидели за обеденным столом, к бабе Наде по какому-то делу зашел председатель сельсовета Иван Федорович, невысокий широкоплечий мужик с огромными, лопатистыми ручищами. Вошел, поздоровался со всеми и, глянув в «красный угол», перекрестился. «Федорыч, — с удивлением спрашивает его мой отец, — вроде бы ты прежде в богомольстве замечен не был?». Гость отвечает: «Верно, крестного знаменья давно не творил… Но на эту иконку не перекреститься — вот уж точно грех! Она меня от гибели спасла! Да и не меня одного…». И начинают они вместе, баба Надя с Иваном Федоровичем, рассказывать моим родителям об этой иконе.

…Первые год-полтора оккупации немцы не лютовали, а потом, особенно после Сталинградской битвы, — началось. Боровичи не постигла судьба Красухи, псковской деревни, спаленной фашистами вместе с ее жителями, но многим боровичанам пришлось бежать в леса — из-за подозрений в помощи партизанам им грозили либо концлагерь, либо высылка в Германию на рабский труд. В одночасье ночью покинула свою избу (вскоре сожженную карателями) и баба Надя. В мешок наскоро положила кой-какой провиант, несколько теплых вещей — да сняла со стены икону с ликом Казанской Божией Матери. И через день была уже в глубине лесной глухомани, «за тремя озерами», в партизанском лагере. А в землянке своей поставила святой лик… И перед очередной боевой вылазкой подошел к ней пожилой партизан-односельчанин: «Дозволь, Надежда, перед иконкой твоей помолиться…». С той вылазки он единственный вернулся невредимым. И — пошло: сначала по одному, а потом и по нескольку человек стали народные мстители творить молитву Пресвятой Деве, уходя на задание…

«А что ж, ни комиссара, ни политрука у вас не было, никто не возбранял вам этой церковности?» — спросил мой отец Ивана Федоровича. «Так я и был от бригадного штаба политруком в нашем отряде назначенный! — ответил предсельсовета. — Но, сам знаешь, Николаич, разве против своего же народа можно тогда пойти было, да еще в таком деле?». Тут баба Надя вставила свое слово: «А забыли рази — о ту пору с Москвы послабление пошло по части веры-то. Ить тогда Сталин и дозволил опять церквы открывать. Как Порхов слободили от немцев-то, так церкву и открыли, а до войны закрытая была!».

Иван Федорович подтвердил: «Да, тогда антирелигиозные строгости послабее стали… Ну, я-то как коммунист единственным в отряде оставался, кто на эту иконку не крестился. А потом фрицы стали нас со всех сторон обкладывать. Мы раз передислоцировались — они нас нашли, второй раз место лагеря сменили — то же самое. Мы — на прорыв, раз, другой — не тут-то было: кольцом нас зажали, полегло ребят чуть не полотряда… Ну, тогда и я перед Казанской на колени встал: спаси, Заступница! И — прорвались, пробились, прямо на линию фронта, к частям нашим армейским вышли… Так что, говорю, грех мне был бы перед этой иконой крестным знаменьем себя не осенять…».

…Пройдет несколько лет, мои родители переедут учительствовать в другой край нашей области. А потом настанет такая пора, когда «наш дорогой Никита Сергеевич» рявкнет на партсъезде: что ж это мы, в коммунизм с попами должны войти? И снова станут закрывать храмы и превращать их то в склады, то в клубы. И мне (слава Богу, единственный раз в жизни, больше таких ужасов в моем родном краю не было тогда) доведется увидеть, как в Пскове взрывают красивейший, в стиле барокко XVIII века, храм — именно Казанской Божией Матери. И этот кошмар сольется с другим: у крестьян начнут отнимать личный скот, душить новыми налогами чуть не за каждую козу. И помнится отчаянный рев коров, согнанных с личных подворий на скотные дворы и подолгу остававшихся там недоенными и некормленными. Вот когда слова «крестьянство» и «христианство» вновь явили свою однокоренную суть…

…Но вот еще что окончательно убедило меня в том, что иконка Казанской в церковном музее — та самая «партизанская Заступница». Мне вспомнились слова Ивана Федоровича, сказанные им в том разговоре, в избе бабы Нади: «А знаешь, Николаич, она и впрямь какая-то чудодейная, Казанская эта, — не проявляется!». Отец не понял: «Как это — не проявляется?». Предсельсовета усмехнулся и пояснил: «Перед тем как наш отряд расформировали — кого по домам, кого в действующую армию, решили мы на память снимок сделать. Армейский фотограф нас и „чикнул“. А у Надежды-то в руках как раз наша Заступница была. Потом нам дали несколько фотографий: все стоим как живые, все хорошо вышли, а вместо лика Божией Матери — пустой квадратик. На всех фотках, веришь ли! Фотограф говорил: „Сам, дескать, не понимаю, как так получилось, несколько раз проявлял, а икону вашу будто кто-то то ли резинкой стирает, то ли смывает раствором каким. Не проявляется!“».

И я, и все мои московские гости запечатлели Казанскую своими фотоаппаратами, причем не только «мыльницами», но и «никонами», и другой могучей техникой. И освещение было почти идеальное. Но ни у одного из нас этот снимок не получился! Даже у знаменитого московского фоторепортера на снимке виден лишь раскрашенный самодельный оклад. Внутри же него — желтовато-белая пустота… Не желает партизанская Божия Матерь повторять свой лик на мертвой фотобумаге!

Но не это главное. Теперь, через десятилетия, эта икона, поистине народная, крестьянская, защищавшая своим Святым Покровом людей, вставших на битву против захватчиков-иноземцев, снова в храме. В воинском. И воины наших дней обращаются к Ней с молитвами о защите…

КРИТИКА

К 60-летию Великой Победы

Сергей Викулов

СЫН «ВДОВЬЕГО ПОЛКА»

Евгений Иванович Носов — в ту пору член редколлегии журнала «Наш современник», видя мои, главного редактора, затруднения с подбором литсотрудника для отдела поэзии, сказал мне:

— Возьми Лёшу Шитикова. Талантливый парень. Я занимаюсь с ним уже несколько лет и вижу: растет… А характер какой! Воспитанник «вдовьего полка», а это много значит. Он как раз в Подмосковье переехал, в Одинцово, чтобы поближе к литературному цеху быть…

Ну как было не прислушаться к совету такого человека, как Евгений Иванович Носов, — одного из самых надёжных соратников по журналу «Наш современник», искренне желавшему успехов ему в завоевании авторитета среди писателей и признания среди читателей. Взял. И не пожалел.

Алексей появился на свет 5 ноября 1939 года в семье рядового колхозника Федосея Никаноровича Шитикова. Едва научился произносить слово «мама», узнавать в лицо отца, грянула война. Великая война, какой на Земле ещё не бывало. А на великую войну и войско нужно было великое. Поэтому ни об отсрочке призыва, ни об альтернативной службе, чего добиваются нынешние призывники, для многодетного Федосея Шитикова в райвоенкомате не было даже и речи. Встал в строй вместе со всеми мужиками, осталась Дарья Лазаревна одна со звонкоголосой малышнёй, к которой вот-вот должен был присоединиться (и Федосей знал об этом) ещё один голосок…

Не боялись деревенские бабы рожать детей в те годы. А чего было бояться-то? Хлебушка, хоть и по трудодням, хватало; младших в яслях да в детских садах няньки пасли; старшие в школу бегали, в техникумах, в ФЗО учились; худо-бедно, а все одетые и обутые. Налаживалась жизнь, одним словом, а дальше сулилась стать и ещё лучше.

Но… война!

К лету 1943 года, когда Алёшке шёл четвёртый год, фронт докатился уже до курской земли и на какое-то время замер, затаился в виде Орловско-Курской дуги, оставив родное Алёшкино село Становое на другой, занятой немцами стороне.

Поразительна детская память — это замечено уже давно. Сделал такое открытие и молодой стихотворец: только взялся за перо — вот она, вся к его услугам, в мельчайших подробностях, в красках и звуках, память не только головы, но и сердца:

«Ничего, ничего не забыто, / Всё запомнил, хоть был мелюзгой: / Мать стирает бинты… аж корыто / Багровело от крови людской… / Как бинты мы потом относили / На заставленный койками двор, / Где солдаты, от ран обессилев, / Бились, бредили, звали сестёр, / Скрежетали зубами, срывали / С тел повязки, хрипели: „Воды-ы-ы!“»

Страшно было мальчишескими глазами смотреть на мучения умиравших от ран солдат…

А ещё страшнее — уже после изгнания немцев — идти «на дело» самому — воровать со скудной колхозной нивы колоски… «Заползёшь в пшеницу с тыла — / И стрижёшь, стрижёшь… / Мать кутью потом варила, / Унимая дрожь». Понимала, на мине мог подорваться её воробышек, как это случилось с дружком его — Петькой… Прошли годы и годы, а перед глазами всё стояла жуткая та картина: «Вёз он дровишки на санках — / Мины не смог миновать. / Как на кровавых останках / Билась тогда его мать!..» А ведь Петька звал и его в ту «ходку» за дровами.

А морозы всё крепчали. А с ними, вдобавок к голоду, прибавлялся ещё и холод: «Поостыла давно уже печь. / Под попонкою холодно стало. / Можно было б коптилку зажечь — / Прячет мать и кремень, и кресало».

Однажды довелось-таки ему и всей его ровне — сплошь безотцовщине — увидеть врага поверженным и пережить великое ликование, на какое только детская душа и способна:

Проводят вдоль деревни под конвоем

Фашистов, взятых нашими в полон.

Почуяв вражий дух, дворняжки с воем

Бросаются на них со всех сторон.

В шинелишках, с укутанными лбами —

Видать, февраль пробрал их до костей —

Они ползут устало и губами

Хватают снег со скрюченных горстей.

— В расход бы всех — ни дна им, ни покрышки! —

Ворчит мой дядя, волоча протез.

— Тра-та-та-та! — татакают мальчишки,

Как ружья, палки взяв наперевес.

Сбежав с крыльца, в фашистов лёд кидаю.

Кричит конвойный: «Мать, уйми мальца!»

Но лишь одно в тот миг я понимаю:

Они убили моего отца…

Убили!.. Как легко выкрикнуть страшное это слово, но как трудно поверить в него. Особенно мальчишке, которому самой ещё совсем-совсем недолгой жизнью определено верить в чудеса, в сказку с благополучным концом. Память сердца сохранила Алексею это чувство, и он с щемящей болью передал его нам в стихотворении «После Победы»:

С утра свои землянки покидая,

На большаке мы стайкой собирались

И ждали возвращения отцов.

Не веря в то, что без вести пропал он,

Я ждал отца. Его я видел в каждом,

Но всё меня никто не узнавал.

И вот однажды захлебнулось сердце:

Меня солдат хромой, но сильный-сильный

В степное небо на руки поднял.

Но он меня не целовал, а только

Легко прижал к щеке своей небритой —

И понял я, что это не отец…

Я до землянок проводил солдата —

Его там бабы, плача, окружили…

А я вернулся снова к большаку.

Таким запомнился конец войны Алёшке. Трагичен был её исход для каждой семьи села Станового, но для Алёшкиной — особенно. Погиб не только отец. «Под огнём великим» полегла «вся родня». «Брат лишь старший из боёв / Выполз инвалидом». Правда, осталась жива ещё сестра, но ей, как и матери, выпала доля «В послевоенной поре / тягловой лошадью быть». Вместе с вдовами-солдатками она целыми днями в поле. Ладно бы только тяжело — так нет, ещё и заботно: дома коровёнка недоёная… Пришлось Алёшке управляться с Зорькой самому…

Став взрослым, с грустью, но одновременно с улыбкой, вспомнил поэт, как нелегко далось ему это дело.

Не раз я рядом отирался,

Когда доила Зорьку мать,

А сам вот сел — и растерялся:

С какой же титьки начинать?

Тихонько взял одну щепоткой,

Но только дёрнул — дзыньк ведро!

И тут же — хлысть! — по шее плёткой,

Я — плюх — на локоть и бедро.

Память хранила так много из кровавых военных и страдных послевоенных лет, что тревожился: хватит ли жизни рассказать обо всём. А рассказать нужно было обязательно: сердце повелевало. Ведь что ни эпизод из той жизни — то подвиг, что ни человек — то характер…

Характер матери, например, олицетворявшей собою великих тружениц и терпеливиц — деревенских женщин, солдатских вдов: «И до сих пор, и до сих пор / Дрожат у нас сердца, / Когда заводит разговор / Мать с пиджаком отца». Проходили годы, а избыть до конца эту муку-печаль она так и не могла. Поэт для передачи её нашёл очень выразительный образ: «Ты была молодою: / Если хор запевал, / Голос твой золотою / Ниткой песню сшивал. / А пришла вдовья доля — / И погасли уста: / Чёрной ниткою в хоре / Грустный голос твой стал».

Чем ещё запомнился Алёшке конец войны и первые послевоенные годы? Больше всего вот этим: фронтовики и вдовы вместе пьют водку и плачут. Это было то самое состояние людей деревни, которое выразил в своём стихотворении-шедевре Михаил Исаковский:

…Вздохнул солдат, ремень поправил,

Достал мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил

На серый камень гробовой.

— Не упрекай меня, Прасковья,

Что я пришёл к тебе такой.

Хотел я выпить за здоровье,

А вышло пить за упокой…

Сколько их было, таких солдат, у которых «враги сожгли родную хату, / убили всю его семью». Боюсь мерять цифрами, просто скажу: много… Много, особенно на курской земле. Лёшка видел это своими глазами. Но больше всё-таки было хат уцелевших — Россия велика, — и живы были в них Прасковьи. Не дождавшись мужей с войны, они продолжали ломить на полях и фермах и… пить, при случае, «вино с печалью пополам». Детским сердчишком Алёшка понимал этих людей и оправдывал… Но повзрослев… Повзрослев, вместе с матерью недоумевал и даже страдал, видя, что питие «за здоровье и за упокой» слишком затянулось…

Враги России, внешние и внутренние, начав «перестройку» с «борьбы» с пьянством и увидев, что трезвая часть народа с надеждой и верой активно включилась в эту «борьбу» (кривая потребления алкоголя уверенно пошла вниз), не на шутку испугались и тут же, не боясь разоблачений, сбросили маски «борцов» и распахнули все шлюзы, перегораживавшие алкогольные каналы и реки.

Началось генеральное сражение «холодной войны» — сражение против русского народа, «самого непокорного», как объявил Аллен Даллес, народа на земле.

И не было преувеличения в его словах. Вторая мировая окончательно убедила всех даллесов в том, что армадами танков и самолётов народ этот покорить невозможно: видя врага в лицо, он сражается до конца. И побеждает, несмотря ни на какие жертвы. Испытывая страх перед ним, они втайне восхищались им: народ-гигант! народ-богатырь! народ-чудовище! (у страха глаза велики). Пока он существует, да ещё в полном здравии, о мировом господстве — их вожделенной цели — не может быть и речи.

Внимательно отслеживая поведение богатыря после войны, они пришли к выводу, что есть-таки и у него своя «ахиллесова пята» — склонность к пьянству.

Русская пословица утверждает: «Пьяный проспится, дурак никогда». Всё правильно: проспится пьяный, а не пьяница. Пьяница же (пословица подчёркивает: пьяный и пьяница — не одно и то же) только проснётся; проснётся, чтобы опохмелиться, а опохмелившись, напиться. Состояние — физическое, психическое, нравственное, в котором пребывает постоянно пьяница, Шитиков называет «стеклянной тюрьмой».

С ненавистью обращается поэт к «смотрителю» этой «тюрьмы» — Зелёному Змию:

Зелёный Змий, ты рьяно расправлялся

И с теми, кто свинцу не поддавался.

Себе пришлёпнув звёзды на погоны,

В «тюрьме стеклянной» сжёг ты миллионы

Людских судеб…

…А как складываются судьбы тех, которые в «стеклянную тюрьму» пока не попали, которые пьют, как им кажется, в меру и в «трагический исход» не верят? Да почти так же. Разница только в том, кому сколько потянуть удалось. Об этом стихотворение «Поучение Владимира Трезвого» …Работает артель. По вечерам — так уж ведётся испокон — все пьют. И много! Владимир Трезвый, надеясь притормозить скольжение артельщиков к «трагическому исходу», «сыплет поучения», пугает печальными примерами из жизни. А они, слушая его, только гогочут: «Ты, Михалыч, за нас не бойся: / Волгу выпьем, Днепром запьём!» Через какое-то время выпало поэту ещё раз встретиться с Трезвым, чуть ли не единственным из той артели оставшимся к тому времени в живых: «Пролетело тридцатилетье — / С болью слушаю старика: / — Мишки нет уж давно на свете, / Нет и Ваньки Железняка. / А Василию полжелудка / Очертячили, но всё пьёт… / Вот, Алёша, как в жизни жутко. / Посмеялся над нами чёрт».

Да, хорошо посмеялся… И даже сплясал, наверное, на их «травой заросших бугорках».

Страдает вместе со своими героями и сам поэт. Настроив лиру на былинный лад (поэма «Поле Куликово»), он взывает к народу, к матери-Родине — России:

Где Илья и Микула,

Где Добрыня-казак?

Почему не стряхнула

Ты с них дьявольский мрак

Пьянок и опохмелок?

Он знает, конечно, почему «не стряхнула», но уходит от прямого ответа на этот вопрос, предоставляя возможность читателям самим поразмышлять на сей счёт. Для себя же более важным считает обратить внимание на то, чем обернулись для страны «пьянки и опохмелки», что думает об этом сам народ.

Всё те же сыплются несчастья

На долю баб и мужиков.

Для них всё те же косы, вилы,

Ломы, лопаты, топоры…

А у буржуев «баксы», виллы,

Алмазы, золото… Дары…

Глядит народ на «буржуев» и, кажется, чувствует, как клубится в душе его то ли зависть, то ли злость на них, а может, то и другое вместе.

Алексей Шитиков не был бы русским поэтом, если бы не заметил этого взгляда, не понял чувств, коими полнится народная душа… К строительству одного загородного дворца он пригляделся с особенным вниманием, познакомился с его хозяевами:

Ревут машины. Кран подъёмный

Снабжает сорок мастерков.

Как на дрожжах, растёт огромный

Дворец!..

Хозяин

батраков

Изрядно кормит после смены

И даже водочки даёт.

Подвыпьют — шутят: — Эти стены

Не прошибёт и миномёт!

Сыны хозяина смеются

И убеждённо говорят:

— Не будет больше революций!

— Войска за нас теперь стоят!

— Свернули храп советской власти!

Но затихают батраки

И, чтоб не выдать гневной страсти,

Под стол спускают кулаки…

Новые господа хватают всё, что плохо лежит: обанкроченные предприятия, дворовые детские площадки, берег реки, озера, земельные и лесные участки, меняют тысячелетний лик полевой России: по границам её лесов и пашен, вдоль просёлочных дорог, на пепелищах «неперспективных» деревень они возводят высоченные, видимые из космоса кирпичные (иногда бетонные) стены, не уступающие израильским. Израильтян можно понять: хотят укрыться за бетонной стеной (восьмиметровой) от ненавидящих их палестинцев… Но наши-то «господа» от кого отгораживаются?..

Впрочем, понятно… Присвоив себе статус «новых русских», они не хотят жить бок о бок со «старыми» русскими — потомками Емельки Пугачёва да Степана Разина. Крепостные стены, возводимые ими вокруг загородных дворцов, свидетельствуют об одном: боятся… С чего бы это?

Трехэтажная дача в лесу.

За бетонным заборищем глухо.

Но предчувствую сердцем грозу

Возмущённого русского духа.

Вряд ли за бетонным забором прочитают эти стихи: тираж книги*, по сравнению с советским временем, мизерный. Вряд ли прочитают… а жаль. Был бы повод поразмышлять: для чего была свергнута советская власть? Для того, чтобы молодой Абрамович мог запросто стать губернатором «близкой» ему по климату и жизненному укладу Чукотки? И тут же, в ореоле самого богатого «чукчи», отправиться в Англию, купить роскошный дом в Лондоне, футбольный, английский, клуб, самолёт, не уступающий ни в чём президентскому, яхту?..

А другой соплеменник его, Ходорковский, качая и продавая российскую нефть, мог недоплатить государству только подоходного налога 99 млрд долларов?..

Если только для этого вместо советской власти была поставлена новая, то нужна ли она, такая?..

Внимательный читатель наверняка заметит, что поэт охотно предоставляет возможность своим героям, особенно деревенским, самим высказаться о жизни. Он смело идёт на это, потому что знает людей деревни, как самого себя. Знает не только «думы их и чаяния», как пишут о писателях в школьных учебниках, но и характеры, язык, особенно разговорный. Ему нет необходимости конструировать его, стилизовать под народ, он обладает особым, подаренным ему природой внутренним слухом. В наше время таким слухом обладал В. Шукшин.

Очень много перенял А. Шитиков от народа, особенно — деревенского. Не только язык его, но и образ мышления, прямоту и резкость суждений… И это вполне закономерно: высшим учебным заведением у него был не литинститут, а суровая жизненная школа. Главными «дисциплинами» в этой школе во все времена были и остаются мужество, упорство, правда. Эта школа и сформировала характер своих «выпускников» таким, каков он есть…

Вне народа, с отдельной от народа жизнью А. Шитикова — «сына вдовьего полка» представить невозможно. Он слит с народом каждым прожитым днём. Боли и страдания народа в такой же мере боли и страдания его самого. Чтобы выразить их, тихая лирика его не устраивает. Ему по сердцу «оружия любимейшего род» (В. Маяковский) — публицистика, требующая полной душевной открытости, одинакового с народом понимания событий, происходящих в стране, одинакового отношения к ним и, значит, мужества.

Андрей Воронцов

ИСТОРИЯ В ЗЕРКАЛЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ

Художественная проза как жанр родилась одновременно с исторической литературой.

Никто не устанавливал в древности никаких канонов, но только в устной прозе — сказках, легендах — герою даровалась определенная свобода от истории, а в письменной прозе ее не существовало. Сюжет диктовался поворотами истории, но уже в глубокой древности возникла проблема художественного метода, то есть принципа изображения событий и окружающего мира. Например, в главе I «Авесты» следует описание 16 арийских стран. На каждую, кроме «первой из лучших местностей», отведено по одному предложению. В них, как правило, изложена самая важная информация — что хорошо, а что плохо: «Урва, богатая лугами; бич страны — злые властители». Или: «Бахди; прекрасная с вознесенными знаменами, и там — бич страны — муравьи, пожирающие хлеб».

Совершенно иной принцип изложения в китайской «Книге гор и морей» («Шань хай цзин»): «Главной горой третьей книги „Каталога Южных морей“ названа гора Небесного тигра… Оттуда река Инь течет на юг и впадает в море. В ней много хуцзяо (тигровых драконов). Они имеют туловище рыбы и хвост змеи. Кричат как утки. Съешь их, не будет опухоли, можно излечить геморрой…». Индоевропейской лаконичности как не бывало, присутствует даже некоторая болтливость, но есть и художество — метафоры, сравнения: драконы кричат как утки, рыба чжуань хрюкает как поросенок, птица с горы Куньлунь похожа на пчелу, но величиной с утку-мандаринку. Читать одно наслаждение. А главное, и здесь есть свой художественный принцип. Каждое описание диковинных существ заканчивается советом: съешь хуцзяо — излечишь геморрой, съешь обезьяну синсин — будешь ходить без устали, съешь песочную грушу шао — не утонешь в реке; ну а если сожрешь всё, что движется и произрастает у тебя на пути, станешь, наверное, неуязвимым и бессмертным как боги.

Стремление видеть в окружающем хоть какой-нибудь смысл есть перекидной мостик от историко-географической литературы к художественной. Ребенок, взявшийся описать один день из своей жизни, не в состоянии изложить все его события. Летописец — тот же ребенок, но кроме собственной жизни он наблюдает еще жизнь становища, племени, народа, правящей династии, государства… Как это все соединить в одном повествовании? Что более, а что менее важно? Чаще всего древние начинали свои хроники «сверху» — правящая династия, государство… А потом вдруг оказывалось, что самыми яркими и запоминающимися местами в этих летописях становились детали, не имеющие прямого отношения к так называемым великим событиям. Из всего, что я прочитал об Александре Македонском в детстве, я хорошо запомнил, вступив в пору юности, только три вещи: случай с Диогеном, гордиевым узлом и дикими пчелами, покусавшими воинов Александра на Араксе. И это вовсе не свойство памяти одного человека: в исторической литературе три этих случая упоминаются едва ли не чаще подвигов великого полководца. А почему? Потому что являются яркими художественными деталями. А посмотрите, что произошло с остроконечным посохом, которым Иоанн Грозный пригвоздил ногу Василия Шибанова! Вы увидите его и на картине Репина «Иван Грозный убивает своего сына», и в фильме Эйзенштейна, и ныне на сцене Малого театра, где актер Михайлов бросает эту палку с такой силой, что она втыкается в пол.

Историки, особенно римские, достаточно быстро поняли, сколь важно совмещать в своих хрониках пропорцию между великими и малыми событиями; сложнее было с художественной литературой. История, да еще давно минувших дней, сама по себе сюжет. Время работает как редактор: позолота стирается, а свиная кожа остается. Сюжеты современной истории обманчивы и вероломны. Например, по творчеству Валентина Пикуля заметно, что он чувствовал себя тем уверенней, чем дальше отстояло от него описанное событие. И не оттого, что о нем у него больше информации, а напротив, оттого, что меньше! «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына написан при остром дефиците исторических документов, а те, что имелись, он вынужден был все время прятать, но это более сильное произведение, чем эпопея «Красное колесо», созданная в комфорте и при избытке документов. В чем дело? А в том, что всякий исторический документ имеет свою логику и свой сюжет; оттого-то историческая литература соперничает ныне по популярности с художественной. Когда же интересных документов много, автору неизбежно приходит в голову мысль: да что я тут буду придумывать, высасывать из пальца, когда реальная жизнь превосходит всякий вымысел! И незаметно начинает творить по логике документов. Ему кажется: достаточно сохранить свою концепцию, а остальное скажет История. Это грубейшая ошибка. Голоса истории — это как общий разговор в переполненном трамвае. При желании в нем всегда можно найти смысл, но нельзя найти идеи. Проза живет своей особенной, ни на что не похожей жизнью, она похожа на одежду, сотканную целиком, а документы — грубые заплаты из совершенно другой ткани. Если прозаик испытывает потребность в документах, то ему лучше их придумать, чем использовать действительно имеющиеся. В советской литературе впервые так поступил Николай Шпанов, автор историко-детективных романов «Поджигатели» и «Заговорщики». Он обильно «цитировал» секретные документы, в том числе и советские, что в сталинские времена само по себе являлось сенсацией. Романы Шпанова пользовались огромным успехом. Их и сейчас можно читать. Документы в них не кажутся чужеродными, потому что они подогнаны под основной текст. Когда человек сочиняет документ, это тоже творчество, и, что самое важное, при этом не нарушается композиция прозы, ее ритм. Документ появляется там, где автор не может выразить свою идею другими средствами, и служит только этой идее, никакой другой. Все другие сюжеты и идеи отсекаются еще на стадии замысла. Вслед за Шпановым этот прием использовал более талантливый прозаик — недавно ушедший из жизни Владимир Богомолов в своем бестселлере «Момент истины» («В августе сорок четвертого…»). Правда, придуманная Богомоловым секретная переписка и разговоры по «ВЧ» не противоречили доступной в ту пору исторической информации, а лишь дополняли ее. Но когда писатель приступил к новому роману, который уже анонсировали в журнале «Новый мир» в 1978 году, его внезапно допустили в «тайное тайных» — секретные архивы. Обрадованный Богомолов с головой погрузился в интереснейшие документы. И что же? Его роман так никогда и не вышел в свет. Богомолов похоронил себя как прозаика в этих архивах. Он не смог художественно переработать свалившуюся на него огромную информацию. Ведь перед ним были не десятки, не сотни, а тысячи интереснейших сюжетов. В итоге не он выбирал для себя исторический материал, а исторический материал выбирал его. Такой роскоши не могут себе позволить даже исторические писатели.

В художественной литературе бывали случаи, когда исторический и этнографический материал полностью фальсифицировался, как, например, в сборнике иллирийских песен «Гюзла», «записанных» Проспером Мериме. Он никогда не был ни в Сербии, ни в Хорватии, ни в Словении, ни в Боснии, знал, по собственному признанию, всего пять или шесть славянских слов и прочитал лишь два труда о южных славянах: главу из путевых очерков аббата Фортиса, в которой приводился текст только одной южнославянской песни, и статистическую брошюру некоего французского дипломата, доказывающего, «что босняки — настоящие свиньи». Тем не менее на мистификацию Мериме попались такие видные немецкие слависты, как Бауринг и Гергардт, и образованнейшие литераторы того времени — Гёте, Мицкевич и Пушкин (причем Гергардт включил «Гюзлу» в антологию славянских песен, а Пушкин дал несколько поэтических переводов «песен» Мериме в своих знаменитых «Песнях западных славян»). С типичной для француза самоуверенностью Мериме сделал из своего неожиданного успеха легкомысленные выводы: «Опираясь на отзывы господ Бауринга, Гергардта и Пушкина, я мог хвастать тем, что удачно справился с местным колоритом; но это было так просто и легко, что я стал сомневаться в достоинствах этого местного колорита и охотно простил Расину, что он цивилизовал диких героев Софокла и Эврипида». Дескать, что же это за колорит такой, если я, не зная, как провести в итальянской Рагузе время до завтрака, за осень сочинил южнославянский фольклорный сборник! Но хорошо, что Мериме впал в подобную крайность на словах, а не на деле. Быстрый успех часто позволяет забыть, что же за ним стояло. Между тем замысел «Гюзлы» молодой писатель называл «самым оригинальным, самым прекрасным, самым необычным». Мериме не просто стремился заработать «Гюзлой» деньги на путешествие, как он небрежно заявлял впоследствии; в ту пору он поставил себе и творческую задачу: «В 1827 году я был романтиком. Мы говорили классикам: „Ваши греки вовсе не греки, ваши римляне вовсе не римляне. Вы не умеете придавать вашим образам местный колорит. Всё спасение — в местном колорите“». Учитывая это, правомерно предположить нечто прямо противоположное высказываниям Мериме 1840 года. Если, прочитав всего одну славянскую песню, талантливый версификатор сочинил в ее духе три десятка мистификаций, то не говорит ли это о высоких художественных достоинствах той единственной песни? А это была типичная славянская песня. Вот ее начало: «Что белеет на горе зеленой? Снег ли это? Белые лебеди? Снег бы уже растаял, лебеди бы давно улетели. То не снег и не лебеди: то шатры Асана-аги…» и т. д. Перед тем как написать «Гюзлу», Мериме мечтал проехать по землям южных славян и сочинить «несравненный шедевр» с местным колоритом. Это подсознательное желание не могло не сказаться на характере его «Гюзлы». Не потому ли переводы мистификаций Мериме вполне органично соседствуют в пушкинских «Песнях западных славян» с настоящими сербскими песнями? Литературные пристрастия позднего Мериме полностью подтверждают эту мысль. Допустим, в 1827 году он просто пошутил, и ничего больше. Но в 1940-х годах он зачем-то изучил русский язык и стал активно переводить Пушкина, Гоголя. Лермонтова, Тургенева, а также писать о них статьи. Собственно, последние годы жизни он почти только этим и занимался. А последний рассказ его, «Локис», по иронии судьбы, создан по мотивам славяно-литовского фольклора, и работая над ним, Мериме прочел уже не полторы книги, а целый ряд книг по истории России и Литвы. Но вот что любопытно: в авантюрной «Гюзле», где Мериме воссоздал картину по одному эпизоду, больше так называемого местного колорита, чем в «Локисе». Вот вам роль таланта и смелости замысла.

Но проблема использования документальной информации — не единственная в художественной прозе, имеющей исторический уклон. Как быть с историческими личностями? Если даже согласиться с моей точкой зрения, что документ в прозе подчиняется тем же художественным законам, что и творческий вымысел, то, наверное, такой свободы нельзя допустить по отношению к историческим личностям. Одно дело подчинить сюжету и идее вымышленный документ, подписанный вымышленными лицами, а другое — придумывать что-то о реально существовавших людях. Ведь отсюда недалеко до фоменковщины, до искажения исторической правды. А с другой стороны, если автор пишет не исторический роман, а художественную прозу, где фигурируют исторические лица, что же ему — цепляться все время за архивные факты и постоянно мучиться мыслью, что имярек не мог подумать того-то и сделать такого-то? А если он, по примеру Шекспира, хочет с помощью исторической фигуры создать совершенно оригинальный художественный образ? Разве его Ричард III и Макбет полностью соответствуют тому, что написано об этих деятелях в хрониках Холиншеда?

Да что там Ричард III и Макбет! Настоящая революция в художественной переработке исторического материала произведена Шекспиром в «Гамлете». А между тем Гамлет — вовсе не полумифическая фигура типа короля Лира. О нем достаточно подробно написано в хронике Саксона Грамматика, датского летописца XII века. Потом эта сага была обработана французом Бельфорэ и переведена на английский.

Литературоведы шутят, что всякий роман кончается либо свадьбой, либо похоронами. Шекспировский «Гамлет» кончается похоронами, а сага о Гамлете (будем называть его Амлет, как принято у специалистов) — свадьбой. Но перед этим Амлет беспощадно уничтожает всех своих врагов, включая короля. Шекспировский Гамлет в приступе гнева закалывает Полония (думая, что за ковром король, а не отец Офелии), Амлет же режет Полония хладнокровно и сознательно. Далее литературный герой уходит, «волоча тело Полония», — и Бог знает, куда он его уволок. Амлет же разрубает труп придворного на куски и бросает их на съедение свиньям. Но этот свирепый к врагам человек, надо отдать ему должное, не обижает ни свою мать (напротив, ведет себя с ней очень почтительно), ни Офелию (на ней-то он и женится). Он вообще, как ни странно, более богобоязненный человек, чем Гамлет, хотя и в духе Тараса Бульбы, для которого меч и крест — понятия сопоставимые. Причем нельзя сказать, что Амлет сильно уступает Гамлету в уме: он тоже талантливо симулирует сумасшествие и хитроумно производит ликвидацию Розенкранца и Гильденстерна (естественно, в саге у них другие имена), но в отличие от Гамлета не забывает о семьях покойных, выговаривает им «компенсацию». В общем, Амлет не менее интересный герой, чем Гамлет, что блестяще доказал снятый по скандинавской саге датский фильм «Гамлет из Ютландии», показанный по нашему телевидению лет 12 назад.

Почему же Шекспир столь кардинально переработал этот образ? (Кстати, смелость и оригинальность переработки абсолютно исключают версию, что пьеса — плод коллективного труда. На такое мог решиться только один автор.) Неужели колоритнейший герой саги не устраивал его настолько, что он пошел на искажение исторической правды (хотя Шекспир никогда не слыл ее строгим ревнителем)?

Дело в том, что Шекспир, скорее всего, как раз и был озабочен исторической правдой — но правдой своего века. Таких героев, как Амлет, уже не водилось. «Распалась связь времен». Очевидно, приступая к работе над «Гамлетом», Шекспир задал себе простой вопрос: а как бы поступал его современник, поставленный в условия героя саги?

Не приходится сомневаться, что именно так, как вел себя его Гамлет.

Похожую картину мы наблюдаем в «Борисе Годунове» Пушкина. Пушкин, несмотря на его преклонение перед Карамзиным, значительно усложнил образ царя Бориса, сделал его даже по-своему привлекательным, чего, конечно, не было в «Истории государства Российского». Дюма-отец, как считали в XIX веке, чрезвычайно вольно обошёлся с «Мемуарами д’Артаньяна». Потом выяснилось, что они были фальсифицированы Сандра де Куртилем, а д’Артаньян из трилогии Дюма гораздо ближе к тому д’Артаньяну, что упоминается в исторических документах (в том числе и в тех, которых Дюма никогда не видел). Своей сверхъестественной литературной интуицией Дюма угадал те качества д’Артаньяна, о которых молчал Куртиль, — его человечность и справедливость. Кстати, перу Дюма-отца принадлежит инсценировка шекспировского «Гамлета», сделанная в духе Саксона Грамматика (со счастливым концом).

Итак, можно сделать вывод, что исторические личности, как и исторические факты, изложенные в документах, являются таким же пластичным материалом для художественной литературы, художественной прозы в частности, как и любой другой необходимый материал, если они не противоречат историческим и нравственным законам, определяющим народное сознание. Недопустимо, например, издеваться над памятью Ивана Сусанина, как Даниил Хармс в рассказе «Исторический эпизод», или порочить Минина и Пожарского, как поэт Джек Алтаузен, потому что заслуги этих народных героев с лихвой перекрывают любые их предполагаемые недостатки. История не любит искажений, но она допускает и даже выигрывает, если удается взглянуть на людей и события под новым углом зрения (с помощью художественной прозы, например). Знакомые места меняются в зависимости от того, откуда мы на них смотрим: из окошка дома, из движущейся машины, с вершины горы, из иллюминатора самолета, — но ведь на самом деле меняется только вид, а не сами места.

Правда, легче рассуждать о проблеме на чужих примерах, и куда труднее решать ее самому. Я в этом убедился, когда работал над художественным романом о Шолохове «Огонь в степи». Михаил Александрович умер, по историческим меркам, совсем недавно, живы его дети, внуки и сотни людей, имевших счастье знать его лично. Я же его никогда не видел. Имею ли я право вообще писать о нем, не говоря уже о том, чтобы прибегать к вымыслу?

Но ведь никто никогда не напишет романа о том, кого знал лично. В лучшем случае — воспоминания, документальную повесть… Потому что в жизни свои законы, а в литературе — свои. Прозаик заново создает жизнь на страницах своих произведений, а реальная жизнь ему в этом не то что мешает, а возвращает его взгляд к общепринятой точке. Но это — взгляд из окошка, а надо бы взглянуть со стороны, с высоты… И не надо мучиться — выйдет, не выйдет: не выйдет, так и не напечатают. Вот и всё.

Жизнь Шолохова, с одной стороны, представлялась мне готовым романом, да еще местами детективным, а с другой стороны, Шолохов, в отличие от многих писателей ХХ века, не оставил нам ни дневников, ни мемуаров, ни статей, в которых открыто высказал бы свои творческие и философские убеждения. Он все вложил в прозу: в «Тихий Дон», «Поднятую целину», «Судьбу человека». Поразмышляв, я пришел к выводу, что для романа о Шолохове это скорее плюс, чем минус. Открывается простор для воображения и возможность высказать то, что до сих пор почему-то не могут высказать критики и шолоховеды. У всякого великого писателя есть своя философия, своя идея, а в чем же философия, идея Шолохова? В том, что он широко показал народную массу, «центростремительную силу жизни», как писал Палиевский? Но все это второстепенные для писателя задачи. «Навскидку» понятно, что их было куда больше. Взять хотя бы поразительную историческую точность «Тихого Дона». Очевидцы тех давних событий на Дону говорят, что совпадает все, даже описанная Шолоховым погода в тот или иной день. Я вот высказывал соображение, что документы в прозе могут быть частью художественного вымысла, а у Шолохова ни один документ не вымышлен. Спрашивается: зачем он еще брал на себя труд историка? Ведь это оценили только десятки лет спустя, а поначалу мало кто верил в историческую добросовестность Шолохова — наоборот, считали, что он многое придумывает, например Вешенское восстание.

И тогда мне пришла в голову мысль: а если он писал не просто роман о гражданской войне, а эпос русского народа, причем вполне сознательно? Ведь не было до «Тихого Дона» в нашей литературе большого народного эпоса типа «Илиады», «Нибелунгов», «Калевалы», «Сида», только малые — «Слово о полку Игореве», «Задонщина»…

Если так, если была поставлена такая сверхзадача, то образ Шолохова (во всяком случае юного Шолохова) нужно искать в «Тихом Доне», точнее, рядом с «Тихим Доном». Сам он невидим, но именно его глазами мы смотрим на персонажи и на всё происходящее. Стало быть, увидеть самого автора можно по закону обратной перспективы, сформулированному Павлом Флоренским: то есть посмотреть на него из «Тихого Дона». И неважно, что действие самого романа заканчивается в начале 1922 года: тут надо исходить не из хронологии произведения, а из хронологии его создания. То, что закончилось для Григория Мелехова в 1922 году (а для его прототипа, Харлампия Ермакова, в 1927-м), для Шолохова продолжалось до 1940 года, а по моей версии, до 1943-го, когда герой моего романа встречает на фронте однофамильца расстрелянного Ермакова и понимает, что Ермаковы и Мелеховы никогда не переведутся на Русской земле и всегда станут на пути врага, спокойно глядя на него сквозь прорезь прицела.

Еще не будучи написан, роман о Шолохове представился мне домом, за окнами которого развертываются события «Тихого Дона». Есть такой американский фильм — «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», автор которого, Том Стоппард, сделал с «Гамлетом» примерно то же самое, что и Шекспир с сагой об Амлете, только более осторожно. Розенкранц и Гильденстерн у него — главные герои, и действуют вполне самостоятельно, но творение Шекспира от этого не страдает. В фильме Стоппарда до чудаковатых Розенкранца и Гильденстерна доносятся шекспировские реплики, проходят где-то стороной герои «Гамлета», и две пьесы развиваются параллельно, пока не сходятся в роковой точке — сцене казни незадачливых героев. Это вполне корректный прием, литературно повторяющий принципы использования исторических материалов и исторических персонажей, о которых я говорил. Нет ничего плохого в том, чтобы пофантазировать на тему второстепенных персонажей «Гамлета», не трогая при этом других и не мешая им выполнять задачи, возложенные на них Шекспиром.

В моем же случае было уместно не просто параллельное действие, а включенность персонажей «Тихого Дона», точнее, их прототипов, в повествование. Но они уже группируются не вокруг Ермакова-Мелехова, а вокруг образа автора «Тихого Дона». Правда, в отличие от моего героя, я не стремился, чтобы происходящее в романе буквально соответствовало историческим документам и свидетельствам о Михаиле Шолохове. Я рассматривал его не только как исторический персонаж, но и как отраженный в сознании русских людей образ, овеянный многими легендами. А легенды обычно не возникают ни с того ни с сего, они — своеобразная часть реальности, как, впрочем, и сама литература. Разумеется, я стремился следовать исторической правде о Шолохове, но использовал и естественные для искусства элементы художественного вымысла, не противоречащие прямо подлинным реалиям: то есть давал волю своей фантазии в том случае, когда нельзя с уверенностью утверждать обратное.

Что же в итоге получилось? Судить, естественно, не мне, но я пока не слышал, чтобы кто-то усомнился, что герой моего романа — именно Шолохов, а не кто-нибудь другой. Больше всего я боялся мнения людей, близко знавших Михаила Александровича, но никто из них меня не критиковал с позиций достоверности описанного в романе, а многолетний друг Шолохова, оренбургский писатель Николай Корсунов, напротив, даже весьма хвалил.

Таким образом, многое из того, что я говорил о принципах использования исторического материала в художественных произведениях, проверено мной на личном опыте и принесло положительные результаты.

Впрочем, единых принципов для всех не существует, но есть четыре условия успеха произведения, независимо от того, историческое оно или нет: честность, правдивость, смелость и талант.

Наталья Данилова

РАТНИКИ РУССКОЙ ПРАВДЫ, ГДЕ ВЫ?

О повести Л. И. Бородина «Ушел отряд». (Москва, 2004, № 7)

Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Мф. 7:13–14.

Скоро мы отпразднуем шестьдесят лет нашей Великой Победы, и для любого болеющего душой за Отчизну человека естественны раздумья, к чему мы пришли и что в пути растеряли. Новая повесть Леонида Ивановича Бородина «Ушел отряд» посвящена Отечественной войне: жизни партизанского отряда в тылу врага. Но это лишь внешняя канва ее сюжета. Энергетика авторской мысли столь пламенна, что сквозь художественную ткань произведения просвечивают иные смыслы, проступают иные письмена: о нашем времени, о нас и нашей истории.

Рубеж тысячелетий — время наиболее катастрофичное по своему мироощущению: всё взрывается изнутри; и иллюзорное: всё становится подло обманчивым. Время требует от писателя действия, обращения к чистому публицистическому слову по принципу: «Не могу молчать. Иду на Вы». Но время требует от писателя и титанического проявления личной духовной силы, вдохновенного художнического подвижничества в творческом поиске совершенной формы для воплощения наболевшего.

Художественный мир повести Бородина — это и вызов беспочвенной либеральной литературе, выстроенной в угоду чуждым европейским вкусам, разъедаемой недомолвками и пустой риторикой, негласными договорами по забалтыванию и умолчанию главного, вызов той литературе, которая служит не истине, а является словесной маскировкой фикции и лицемерным прикрытием интриг современной «политики» предательства национальных интересов.

Творческое миросозерцание писателя — видение предела возможного для зрения и понимания, видение противоположного, которое взрывает нормированное и нормативное пространство общих представлений о нашей жизни. Стиль «густонаселенной» прозы Бородина — воздвижение противостояний художественных образов, идейных противоположностей: «Одной стороны никогда не бывает, вторая обязательно где-нибудь сбоку».

Две крайности («правды» героев повести) в своем непосредственном или прямом соотношении, соприкосновении помогают писателю вывести суть вещей в зримость, проясненность, простоту явленности — ибо по кратчайшей прямой падает свет, по законам света построено наше видение мира, — и тогда неясное становится очевидным, а очевидное глубоким. Такие сложные и внутренне связующие отношения проясняют все страсти и все идеи, переживаемые героями. Воображение писателя, охватывая и мир и человека одновременно как некую общую живую систему образов, способно не только «разобраться про обе стороны», увидеть «русскую правду» жизни, но и многое предвидеть: каков наш путь, куда идти — на Запад или на Восток?

«Сердце» повести, сфера ее внутреннего и глубинного смысла — преходящее время и бездна вечности, воплощенная писателем в необыкновенно емком символе: «Промерзшее болото холод источает в воздух… Хотя кто его знает, что свершается в болотной утробе, да и сама эта утроба — загадка природы. Почему везде твердь, а где-то смертельная, вязкая провальность, глубины которой никто не знает».

В небольшом художественном пространстве повести Бородина «Ушел отряд» явлена зримая метафизическая карта русского мира в его прошлом и настоящем, и прогнозами на будущее — русская философия Истории с ее нравственным императивом — силы духа в преодолении зла.

Наше настоящее представлено Бородиным в печальной ретроспективе — как жизнь на оккупированной врагами территории, в состоянии латентной войны против нас, русского народа: «С первых дней войны против России!» — лейтмотив повести*. Война — одна на всех: «Война нынче не только отечественная. Но и гражданская». Мы и не заметили, когда страна оказалась во вражеском окружении: «Окруженцы самых первых дней, они без паники в башках, потому что еще не все понять успели, как война эта самая пошла». Яркая примета времени — валюта оккупантов: «деньгу гитлеровскую на тебе в лапу».

Мы загнаны «в болотный тупик» Истории, где и застряли. Бег по болотам «окруженцев»-партизан — «пятками сверкали, пока в этих гнилых местах не оказались» — это наше бегство от своих традиций, от своих корней — от своей национальной державности. Отсюда и болотная беспочвенность современной жизни: «Но ступи — тут же провал выше колена, и звук такой мерзкий, будто бы собой довольный — чавк!».

Образ поруганной Отчизны появляется в первых строках повести: «Оскверненный лес, как проказой, был поражен тишиной». Дух времени распада — «вонища!». «Будто бесхозную коровью ферму жидкий навоз затопил, — пишет Бородин, — прорвал ограду и растекся по территории в разных направлениях, — куда ни сунься, везде дерьмо смертельное. И преградой не стать — силы не равны». Смердят зловонно подлость, ложь, предательство, трусость, подменившие благородство, честность, стойкость, мужество. Имя этой общественной болезни писатель дает, точнее не придумаешь, — «сучье вымя», обширный гнойник, когда ни мази, ни припарки не помогают — весь организм, надышавшийся ядовитыми болотными испарениями времени, лечить надо.

Вот в этой исторической ситуации нам явлен некий «будто бы» партизанский отряд («сотня оборванцев», «ничьи», «сами себе хозяева») в полном бездействии, когда «никто над душой не стоит и геройства не требует», «и в бой пока некуда идти». Характеристика Бородина нелицеприятна: «Без боя не отряд, а банда голодных голодранцев». Писатель ставит больной вопрос времени: как с такими «ратниками» воевать за «народное дело»?

«А как может человек провериться, военный человек? — не в оправдание „партизанщины“, а по существу пишет Бородин. — Да только в бою. А если боев нет, но лишь позорное болотное сидение почти год… За год всякие превращения с человеком могут случиться, если он не проверяется». Потому-то и «вошел в душу» командира партизанского отряда Кондрашова (как и любого приличного, совестливого человека нашего времени) неотступный стыд с тех пор, как «драпали от немцев и в страхе и в панике» и засели зимовать в заболотных деревнях по печкам.

Николай Сергеевич Кондрашов не только главный герой повести, но и жизненно положительный герой, что редкость для современной литературы. Он был избран командиром не потому, что кадровый (по званию лишь «старлей»), а «по старинному русскому обычаю»: «за рост, за кулачищи, за голос подобающий да за природную хмурость физиономии». По «фиагностике» он из самых что ни есть пролетариев: «…силища в руках была наследственная…ото всей его по мужской линии пролетарской родовы»; по материнской линии из крестьян: «Женщины же по третьему поколению из деревень краденные. Обычай»; но по комплекции — «кавалергард». Отменная сила и мужественная породистость — внешние черты, необходимые для лидера.

Но «в нынешней нашей поганой обстановке», считает Бородин, для командира «в самый раз» то, что Николай Сергеевич — «просто хороший человек», редкий «промеж нас всяких». (Среди нынешнего высшего эшелона власти редкость редкостная!)

Кто они — всякие? В повести представлен до боли знакомый точный срез нашего «гражданского» общества: капитан Никитин, заместитель командира, слетевший с военных верхов, с позорным ранением пониже спины; «ежата», «десяток энкавэдэшников из напрочь разбитого батальона» во главе с политруком Валькой Зотовым, «молодые, сплошь идейные», гибель своего отряда и всех командиров переживающие надсадно; «партийцы», скрывающие перед лицом врага свои убеждения («хрен с ними, какие партийцы в такой болотной дыре»); бывший зэк Ковальчук, пострадавший и за батьку Махно, и «за язык свой проклятый», воюющий и за волю, и за правду; «мальчишки-полицаи», возомнившие себя партизанами, на своих же односельчан чуть что вскидывающие винтовку, а «у самих пауки на рукавах»; староста Корнеев — «немецкий холуй», из бывших владельцев усадьбы, скрытой в болотах «временем и хвоей», приехавший сюда не мстить, а «дохнуть воздухом вотчины»…

Одно слово, неутешительный вывод Бородина: «Бардак!», а не «гражданское» общество. И у каждого из них — «своя» правда, точнее, оправдание бездействия. Партизаны местному населению ситуацию объясняют, что «они — резерв Красной Армии, что они готовы и головы положить, как время придет, а придет оно скоро…». Политрук Зотов врет, «как по бумажке читает», что «мнение есть такое — вообще всю заболотную зону объявить партизанской территорией и восстановить здесь по новой советскую власть, а фашистам отрезать все подходы…». Староста свою правду говорит, что «сверху — что на ладошке, один самолетик за час испепелит…».

Этому громкоголосому «гражданскому» обществу противостоит в повести народ, для которого все эти борцы за народное дело, отсиживающиеся в «заболотье», — «дармоеды»: «Народ бурчал. О чем бурчал, не понять. Но не в пользу». У народа «своя» правда — выжить во вражеском окружении: «Отсекли нас немцы от району. Спички, соль, керосин, мука — где возьмешь теперь — тока у немцев. Вся деревня обоз ждет…».

Еще один важный вопрос нашего «недюжного» времени поднимает в повести Бородин: как и чем выживает испокон века русский народ в экстремальных условиях нашей исторической действительности?

Директор школы Митрофаныч, которого в обеих деревнях уважают, продолжает учить детей: «В классах хором читали стихи Пушкина и Некрасова, а Митрофаныч рассказывал про походы Антанты и про товарища Сталина, всякий раз загонявшего Антанту в гроб». Показательна в повести драматическая история с портретами вождей в школе, когда директор заменил Ворошилова на Гитлера, с криком доказывая воинственным «полицайчикам», что ему «плевать», под чьими портретами учить детей, главное — учить добру.

Деревенская девка Зинаида (единственный добротно выписанный женский образ в повести), что «породы родильной» в полном соответствии с «тутошными» деревенскими запросами, но «рожей не вышла», и потому замуж не берут, на войне нашла свое бабье счастье в образе партизанского командира и призвание «врачихи»: болезных и подраненных выхаживает, что детей малых.

Образ Зинаиды — олицетворение в повести на вид неприглядной и неприкаянной, многострадальной крестьянской России, родильной, кормящей и исцеляющей всех: «А рожа словно из одних мускулов — вся буграми. Это она так душой плачет, потому что глазами плакать не умеет».

У жителей «нетипичной» деревни Заболотка* есть свой особо ценный дар природы: «Заболотный мед — он не как всякий. По легенде, где-то посредь болот, куда человеку путь заказан, поляны с дивными цветами, там-де пчелы и набираются особого нектару, отчего и вкус, запах местного меда особый, и не просто особый, но особо целительный». Это самая загадочная по смыслу метафора в повести. Что это? Русская духовность, культура? Или что-то более существенное, чем уже столько лет экономически выживает наше государство? Нефть, газ и другие природные богатства? «Заболотный мед» — некая собирательная, вечная сущность русской жизни, на которой она зиждется, — и духовное, и материальное воплощение национальной идеи. В нем тайна столетнего умения мужика выживать. «Заболотный мед» помогает выжить деревне при любой власти, «договориться» и «смазать» ее: «А что им надо… Ну, мед первей прочего».

Мнение «энкавэдэшников» о Заболотке однозначно — в их несозна-тельности (они хотят выжить, а не погибнуть!) причина наших поражений: «А сколько их, нетипичных, по всему Союзу… То-то немцы проперли до Москвы, будто по воздуху». Для зама командира Никитина: «Типично кулацкая деревня… Нутро их антикоммунное чую, знаю. Мир мужика — его деревня, а что за ее пределами — ему все по… Чтоб коммунизм построить, с ним еще работа предстоит…». По их логике, нет ничего зазорного в том, чтобы навести на деревню немца, напав на вражеский обоз, потому что «война, и времени для долгого разбора нету, ни у кого лишнего времени нету».

Командир отряда Кондрашов — единственный, кто старается понять народ и его правду: «А деревня, что с ней будет?». Вся напряженность повествования построена на его спорах с «чужими» правдами.

Один из главных оппонентов командира — его заместитель, капитан Никитин, красноречиво о себе сказавший: «Я раненый. И не только в задницу, хуже — в душу». Автор дает ему «мертвенные» черты истового фанатика: «Вместо щек — впадины, нос торчком, губы, словно в полусудороге, как на ветру морозном». Девиз капитана: «Делай свое дело и не оглядывайся, при напролом, если твое дело правое». Смысл жизни он видит в войне, и не только с фашистами, а за правое дело: «А если не построим этот самый коммунизм, так, чтоб всему миру шило в глаз, тогда вся наша история российская к чертям собачьим. Смысл-то где…». Да, Никитин «боевой», но «злющий»: «Кого хошь шлепнет, если не по-военному…». Поэтому столетнее умение мужика выживать для него — косность, а народ — «бараны», которым необходимо «мозги прочистить», чтобы били фашистов: «Ты сожженные деревни видел? А города, разваленные до кирпичей? А повешенных и расстрелянных? А русского солдата с автоматом с полным диском, чтоб руки вверх поднимал — такое ты видел? А сотню самолетов, на аэродромах разбомбленных, чтоб даже ни один взлететь не успел, — такое вообразить можешь?». Горькая правда, но чья в том вина, народа ли?

У командира Кондрашова «на душе погано» от предложения Никитина напасть на вражеский обоз (тогда немцы пожгут деревню, приютившую партизан), а он ведь «не интеллигент какой-нибудь, понимает все вроде бы»; не нравится ему и ненависть капитана к мужикам: не приемлет он эту сторону «красной» правды. Но командир, тоже «порох понюхавший», в душе пасует перед душевной яростью боевого капитана: «Войну все-таки выиграют такие, как капитан Никитин. Ну, то есть все вместе, конечно, но по-никитински!». Но расстреливать деревенских ребят Кондрашов не даст! Потому что не может он «вторую сторону побоку, будто ее и вовсе нет». И после гибели Никитина командир не зря подумает о нем, что он жил «одними чувствами» — ожесточения и ненависти, что он «жизнь чувствовал неправильно».

Другой оппонент красного командира Кондрашова — староста Корнеев, потомок рода Ртищевых, бывший белогвардеец. Один из его пращуров был «истовым коммунистом» при царе Алексее Тишайшем: все богатство родовое спустил на благодеяния, «бездомных поселял, голодных кормил, обучал грамоте способных, а в вере православной сомнение имеющих еще и окормлял духовно в братстве, на ту потребу созданном». Учинил он сущую коммуну, каковую и государь посещал с великим одобрением (какой славный парадокс истории в духе Карамзина!). Остатки усадьбы Ртищевых — двенадцать мраморных ступеней (по числу поколений этого рода) — сохранились, скрытые временем, хвоей да хворостом в заболотном лесу, к ним ведет тропа в обход деревни Тищевки (бывшей Ртищевки), здесь скрыт и потаенный путь из «заболотья».

Здесь символически выражена возможность выхода России из исторического тупика и его направление — на Восток. Писатель резко отделяет истинность русского пути в обретении реальной, твердой исторической почвы под ногами от примитивно умозрительного лжеевразийства («энкавэдэшного»: «ежата» — «они все рожами на восток»).

Нынешний потомок славного русского рода Корнеев водит «шашни с немцами» — с врагами Отчизны. Он представлен в повести как последователь «белой» идеи атаманов Краснова и Шкуро: собирать казачьи полки и с немецкой помощью «освобождать Родину от большевистской заразы, а потом, дескать, и немцам под зад, и заживем любо-дорого в Единой и Неделимой». Бородин утверждает, что эта сторона «белой» правды — навести на свой народ врагов и сражаться с ним во имя высшей идеи — неприемлема для русского патриота (как не принимают ее упомянутые в повести Деникин и «великий русский философ» Иван Ильин) и ничем не лучше коммунистического фанатизма. Для фанатиков всех мастей русский народ — лишь «человеческий материал» для торжества идеи.

В спорах партизанского командира и фашистского старосты о народе (чей он?) и о войне (во имя кого и во имя чего?) отражена историческая полемика двух противостоящих сторон патриотизма — «белой» и «красной» правды. Писатель сталкивает их лицом к лицу, психологически точно констатируя дискомфорт подобной беседы, на равных, идеологических противников: «Пакостное чувство — будто на торце крыши стоишь и покачиваешься, равновесие сохраняя».

Кондрашова раздражал Корнеев тем, что ненависти особой не вызывал, что силой приходилось подавлять в себе предательскую симпатию к «белогвардейцу и фашистскому прихвостню». Какой разговор у коммуниста с предателем? Ведь для партизанского командира староста, который «лично со всей этой белогвардейской сволочью запросто», — опасный враг, «недобиток проклятый». Но именно Корнеев указывает командиру партизан единственный и безопасный выход из болот, в обход немцев, на Восток — для воссоединения со «своими».

Другой мучительный вопрос для Кондрашова: можно ли старосту-эмигранта русским считать, если он на другой стороне, когда «настоящие русские, то есть советские люди, без счету жизни теряют». Двуличность позиции Корнеева неприемлема для его идеологического противника: «Вот вы себя, поди, большим умником считаете. И при немцах вы, и мы вас не трогаем… Как колобок». В повести и отношение народа к старосте неоднозначно: вся деревня сперва на немецкого холуя смотрела исподлобья, но потом пригляделись, и не только притерпелись, но и зауважали: «хитрит с немцами, чтоб и их уважить, и своих в наготу и голодуху не вогнать — уметь надо, а еще и хотеть».

Служба старосты Корнеева — его личное хотение и дело, «его» правда: «Да чтоб ушли вы отсюда к чертовой матери, чтобы духу вашего коммунизменного не было, чтоб пожил я здесь спокойно хоть какое-то время со своим народом, живым и мертвым. Мертвым, им все равно. А живые… То ли не чуете, что вы им здесь не нужны. Они обычные, они выжить хотят и право на то имеют. А вы рано или поздно наведете немцев и тогда опять гореть деревням…».

Доводы старосты восстанавливают в душе Кондрашова порядок чувств, в душе возгорается ненависть, расставляющая все как бы по своим местам: «Заговариваетесь, господин фашистский староста! Во-первых, не ваш это народ, который живой. А наш советский, и пока вы там жировали на империалистические подачки, мы здесь с этим самым советским народом государство построили рабочих и крестьян… Здесь и болота, они тоже наши. А не ваши. Ничего тут вашего нет и не будет». Для него коммунизм — это прогресс: «После зимы — весна, и никак иначе. Конечно, можно поднапрячься и с Северного полюса льдов натащить-натаскать, только зря, все равно растает. Но даже и без того, без коммунизма». Его уверенность в незыблемости этой истины такова, что он уже испытывает презрение и жалость к «белогвардейскому недоумку», а «это пошибче ненависти, это плюнуть и растереть».

Коммунист и белогвардеец сходятся лишь в одном — что «на России Гитлер сломает себе шею». Кондрашов свято верит, что на Востоке стоят «уже в готовности в клочья разметать по земле советской фашистскую нечисть непобедимые армии, дивизии и полки, потому что Сталин. Потому что иначе быть не может…».

Но Корнеев видит «оборотную» сторону войны: как дорого нам эта победа обойдется, пока воевать научимся; что это не просто война Советского Союза с фашистской Германией, а последний и решительный бой с Мировым интернационалом, который и в будущем продолжит войну с нами: «…и вот тут я в вашей победе далеко не уверен». Вот эти нехорошие «белогвардейские» думы и опасны для честного Кондрашова тем, что не раз вспомнятся и даже приснятся в кошмарном сне: как он попадает во время атаки в огромную воронку, пытается выползти из нее «до бесконечности» и, беспомощный и безоружный, «волком воет». Страшная «греза» и предостережение писателя о нашем возможном будущем!

Потому-то и «чуют» опасного врага в Корнееве и Никитин с «ежатами», вопреки приказу командира убивающие старосту и его верного слугу Пахомова, «посмертно сагитировав» их кровью: «Пришел беляк белым, а теперь вот лежит сплошь красный». В момент убийства никто не слышит Кондрашова, никто не желает быть справедливым — весь отряд, как хмельной от крови уже безоружного и потому неопасного и беззащитного врага, неистовствует в своем ожесточении и злобе, «распатронив» себя перед лицом более страшного врага, который им непременно встретится в пути.

А ведь еще совсем недавно, когда приняли решение о выходе из болот и все встали в строй, где они все «уже совсем другие» — «хорошие люди» и «надежные все»; когда их «ура» прозвучало посреди болот, впервые прозвучало, хорошо озвучив до того безмолвный и неживой приболотный лес, попав в унисон с «вертикальной» весной в природе. Они все являли собой, пусть и на время (благодаря писательскому воображению), образ истинных ратников русской правды, «строевой породы», с «вечным напряжением» в груди, «чтоб стоять прямо и направление к небу не терять, но тянуться к ближайшей звезде, сколь по породе отпущено».

Но начались «вечные игры» человеческого духа — «кто кого», ослабло духовное напряжение, и почти утрачено верное направление, не уловить командиру настроение людей — в таком смятении, выстроившись в цепочку, и уходит отряд на Восток, но что его ждет — одному Богу ведомо.

Война, опасность, конфликт и мир, покой, переходящий в застой, — вот пространство, в котором разворачиваются идейные противостояния повести «Ушел отряд». Может быть, духовная борьба более желанна, чем покой? Борьба дает возможность осуществляться конфликту противоположного, очищает и поддерживает в нации чувство возвышенного. Любовь же к покою — это постепенное угасание. Когда-то общий канон в СССР мерился жертвой и подвигом, на Руси — праведностью. Главный вопрос к герою, публичному человеку, был: «Чем он пожертвует ради общего дела?». Но в застойное время исчезло это чувство риска и опасности в отстаивании правды, «правильное» более не требовало жертв, стало некой культурной абстракцией, набором идей. Общество прекрасно обходилось без исключительных людей и деятельности ума, заснуло. Из арены борьбы общество мутировало в сферу «благополучия». Частное бытие все более отстраняется от общего, обособляется, уходит в «молчание», в «сон». Пора проснуться от болотной спячки и осознать, что мы живем в состоянии войны, когда необходимы совсем иные принципы жизни и поступки. «И война, как понимаю, не зря она, — пишет Бородин не столько о уже нашем прошлом, сколько о современности. — После нее что-то вычиститься должно, все лишнее, что без войны, знать, никак само по себе не расчистится… Нынешняя война от прежних особая».

Наступит ли момент истины — всеобщего прояснения национального самосознания как единого духовного пространства, где правит единый ценностный канон, где норма — русская правда?.. Или наш русский мир останется прозябать в смуте и безвременье, подобно бесплодной земле, в той самой современности, которая есть только производное смертности и времени? Среди всеобщего кризиса лишнего времени у нас нет, надо действовать. Ратники русской правды, где вы?

Content

№ 05 2005

ПАМЯТЬ

Николай Плевако РЯДОМ С ШОЛОХОВЫМ Воспоминания

Вешенское лето 1938 года

15 лет спустя

Последнее свидание

Николай Корсунов ШОЛОХОВ В 1965 ГОДУ

Петр Лапченко ВОСПОМИНАНИЯ О ШОЛОХОВЕ

МОЗАИКА ВОЙНЫ

КОМАНДА ЛЕЙТЕНАНТОВ

Пётр Филютович ОСКОЛКИ

Поднялись из могил наши павшие…

«Иду на таран»

Пушки Сталинграда

Возмездие

Сталинградка Мария Ганжa

Аплодисменты… в степи

«Вот теперь поверила!»

Залп мести

Война всё спишет…

Пятьдесят первый

«За павших товарищей!..»

Война!.. Победа!

ПАМЯТЬ ПИСЕМ, или ЧЕЛОВЕК ИЗ ТАНКА Т-34

Строки из солдатских «треугольников»

Жизнь после жизни

«Свой портфель неси сама»

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Михаил Лобанов ПАМЯТЬ ВОЙНЫ

Гудерианец

«Уметь стоять за Россию не только головами, но и головою»

Наталия Нарочницкая, доктор исторических наук, депутат Государственной Думы ТО, ЧТО НЕЛЬЗЯ ЗАБЫВАТЬ

Любовь к Отечеству

Об Отечестве и государстве

Власов: пусть лучше Родины совсем не будет…

Аморальные аргументы

Историософия Великой Отечественной войны: ненавистное великодержавие

Не парадокс, но Промысел

Невольные перебежчики

Модные теории

Различие между Гитлером и Муссолини

Война за жизнь или за «демократию»?

Война за торжество «американской демократии»?

Пакт Молотова — Риббентропа: действующие лица

1. Англия

2. Польша

3. СССР

Исторические аналогии

Провал английской стратегии

Заставить нас забыть…

Ни Мюнхена, ни Ялты

Война продолжается

Владимир Жириновский, председатель ЛДПР, зам. Председателя Государственной Думы ПОБЕДА НАД ФАШИЗМОМ — ГОРДОСТЬ И ДОСТОИНСТВО РОССИИ

Леонид Ивашов, генерал-полковник, доктор исторических наук, вице-президент Академии геополитических проблем РАСТРАЧЕННАЯ ПОБЕДА

Ксения Мяло ПОРТРЕТ РОССИИ НА ФОНЕ УКРАИНЫ

Станислав Золотцев ЗАСТУПНИЦА НАРОДНЫХ МСТИТЕЛЕЙ

КРИТИКА

Сергей Викулов СЫН «ВДОВЬЕГО ПОЛКА»

Андрей Воронцов ИСТОРИЯ В ЗЕРКАЛЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОЗЫ

Наталья Данилова РАТНИКИ РУССКОЙ ПРАВДЫ, ГДЕ ВЫ? О повести Л. И. Бородина «Ушел отряд». (Москва, 2004, № 7)