№ 06 2005

МОЗАИКА ВОЙНЫ

К 60-летию Великой Победы

Борис Арбеков

МОЙ ПАРАД ПОБЕДЫ В МОСКВЕ[1]

Сыну Владимиру

Я — москвич, коренной москвич, родившийся и выросший в этом городе. Моя малая родина — это территория между Тверским бульваром и Садовым кольцом, всем известная Малая Бронная улица, Патриаршие пруды, воспетые когда-то Михаилом Булгаковым. Вот там — в одном из переулков, выходящих на Малую Бронную, и был расположен дом, где прошло мое детство. Семья наша состояла из четырех человек: отец, мать и мы с братом. Отец мой перед войной работал в Наркомате путей сообщения, а мать была педагогом. Жили мы в коммунальной квартире, небогато, но не впроголодь. За это спасибо маме, которая умела вести домашнее хозяйство.

К началу войны я уже закончил школу и намеревался поступать в ленинградскую военную «мореходку», но мой школьный товарищ сагитировал меня подать документы в Московское артучилище, которое находилось на Беговой улице. Я перед войной занимался баскетболом, был физически развитым юношей, да и школу закончил на «хорошо» и «отлично», так что проблем с поступлением не было. И вот я уже курсант 1-го Московского Краснознаменного артиллерийского училища имени Красина. А друга моего направили в танковое училище, я встретился с ним только после войны.

Изнурительными для нас были налеты фашистской авиации в первые дни, недели и месяцы обороны Москвы. Наше училище было расположено в таком месте, что, куда авиабомбу ни сбрось, обязательно попадешь в какую-то важную цель. С одной стороны — товарная станция Белорусской железной дороги с бесчисленным количеством всяких складов, пакгаузов; рядом авиационный завод, развилка шоссе… И само направление западное. Поэтому чаще всего фашистские самолеты сбрасывали свой смертоносный груз именно на этот район. Днем налетов вражеской авиации, за редким исключением, не было. Курсанты учились в классах и на технике. Но как только наступали сумерки, тревоги следовали одна за другой. Только лег на кровать, закрыл глаза — «Тревога! Тревога!». И так за ночь два-три раза. Это изматывало людей больше всего.

Вскоре училище было переименовано в 1-е Гвардейское Краснознаменное минометно-артиллерийское училище имени Красина. В дополнение к нашему учебному курсу курсанты стали изучать новую боевую технику. Любовно называемые в народе «катюши» — гвардейские реактивные минометные установки.

Поскольку сводки с фронтов становились всё более тревожными, враг приближался к Москве, личный состав училища оборудовал в подмосковной зоне артиллерийские огневые позиции, где отрабатывал стрельбу прямой наводкой по макетам танков, готовясь к сражениям с фашистами.

При этом, должен сказать, никакой паники и нервозности среди курсантов не было. Из личного состава училища были сформированы патрульные группы, которые следили за порядком на улицах столицы. Люди чувствовали, что Москва не брошена на произвол судьбы, советская власть есть и будет, город фашистам не сдадим.

К началу ноября стало известно, что училищу предстоит переезд из Москвы к новому месту дислокации-учебы, но куда, мы, курсанты, не знали.

Перед самой отправкой я сильно заболел и попал в Боткинскую больницу, но не захотел отставать от своих и досрочно выписался из лечебницы. Прибыл на Казанский вокзал перед самым отходом эшелона, успел вовремя.

Передислокация училища произошла в город Миасс Челябинской области (на Урале). К нашему приезду были подготовлены здания на берегу озера Чебаркуль, и если бы не зима с ее морозами, можно было бы сказать, что училище расположилось в курортной зоне. Но одно дело утренняя зарядка по пояс голых молодых парней в Московской области, хотя и здесь бывают холодные зимы, и другое — в декабрьские морозы на Урале. У меня же подкожный жир практически отсутствовал, холод схватывал и проникал вглубь почти мгновенно, спасали только активные движения. Правда, несколько позднее зарядку нам разрешили проводить в нижних рубашках. Как я не заболел, не знаю…

Учебный процесс был очень напряженным. Что же поддерживало и укрепляло нас?

Дорогой читатель! Представь себе, что тебе 18–20 лет, ты находишься в строю вместе с нами и как бы на счет «раз-два» слышишь голоса запевал:

Родину беречь нам завещали деды,

Жизней не щадя, в атаку шли отцы.

Пробил час, и нам сражаться до победы,

В бой, вперед, за Родину, бойцы!

И сразу за этим десятки курсантских глоток под слитный стук солдатских сапог рявкают в суровом напряжении припевом:

За край родной вперед, гвардейцы, в бой,

Пусть битвы гром гремит кругом.

Свою страну любя, мы не щадим себя,

И наша честь — победа над врагом!

Весной 1942 года закончилось наше ускоренное, интенсивное обучение военному делу, и каждому курсанту было присвоено воинское звание лейтенант. Многие курсанты подготовку к этому, надо сказать, не рядовому событию начали заблаговременно, изготовляя лейтенантские кубики для петлиц каким-то особым способом. Меня этот ажиотаж, честно говоря, особенно не волновал, так как в это время я думал совсем о другом. Беспокоила судьба родных: мать находилась в эвакуации в Рязанской области, где работала в одной из деревень директором-преподавателем в школе, отец и тетя были на фронте, брат — в Средней Азии в больнице с туберкулезом позвоночника.

После соответствующего поздравления со стороны командования по случаю присвоения воинских званий и торжественного обеда без лишних проволочек нас, новых лейтенантов, по железной дороге отправили в Москву в отдел кадров артиллерии Красной Армии, выдав каждому соответствующие документы.

По пути в Москву я сошел на одной из станций под Рязанью и шел вечер и всю ночь пятьдесят километров по весенней распутице до того села, где в это время жила моя мать. Помню, на следующий день, когда я, попрощавшись с мамой, уходил обратно на станцию, меня вышло провожать все население деревни — одни женщины, от девочек до старушек: в селе не было ни одного мужчины, все ушли на фронт…

В отделе кадров артиллерии меня долго не задержали и вручили предписание убыть в г. Бронницы Московской области, где формировался 827-й Отдельный армейский разведывательный артиллерийский дивизион 16-й армии Западного фронта (827-й ОАРАД). Было это в мае 1942 года, когда мне исполнилось всего только 18 с половиной лет. С этого момента началась моя фактическая командирская армейская жизнь.

16-я армия под командованием К. К. Рокоссовского в 1942 году вела позиционные бои. Основные события в это время происходили на южных фронтах, и Рокоссовский вышел в Ставку с предложением о прорыве германского фронта для помощи нашим войскам, которые сражались на юге. Но это предложение тогда не прошло. Войска накапливали силы, учились воевать.

Мы осваивали звукометрическую технику ведения артиллерийского огня, когда по звуку выстрелов вражеских орудий определяется их местоположение и потом наносится ответный удар.

Летние бои 1942 года были боевым крещением для звукобатареи, началом ее боевого пути. Первые засеченные вражеские батареи, первые координаты, переданные нашей артиллерии, первые огневые удары по врагу, проведенные со звукометрической корректировкой. Все вроде бы как надо, все по науке. Но чего-то не хватало. Не хватало чего-то существенного, необходимого на войне, — не хватало веры в свое оружие.

Ведь результат того, что мы делали, происходил в тылу противника. Да, вражеская батарея перестала стрелять. Ну и что? А может быть, она сменила боевую позицию? Вот если бы можно было посмотреть своими глазами на происходящее там, тогда другое дело. В летних наступательных боях сделать это не удалось. Захвачены были всего две вражеские траншеи. Но настало такое время, когда мы получили возможность воочию увидеть не только огневые позиции артиллерии противника с брошенными, искалеченными орудиями, но и зафиксировать на фото убитую орудийную прислугу. Пришло это, правда, несколько позднее, а точнее, через год. Но мы верили, что всякая замолчавшая батарея врага, по которой нанесен удар по данным нашей звукобатареи, — это жизни наших солдат, спасенные от смерти.

Вспоминается такой эпизод. День был довольно спокойный, как вдруг заработала вражеская артиллерия. Снаряды летят куда-то далеко в наш тыл. Засекаем вражескую батарею, и тут же звонок по телефону: «Немедленно подавить!». Звонят из штаба артиллерии армии. Сообщаем координаты вражеской цели нашей артиллерийской бригаде, и буквально тут же — выстрелы наших орудий. Как в жизни, часто бывает, что не везет, но иногда и повезет. В данном случае засекаем взрывы наших снарядов, и они почти на сто процентов совпадают с местами вражеских залпов. Сообщаем в артбригаду, они «подбросили» ещё несколько снарядов — и полная тишина. Больше артиллерия противника не стреляла.

Осень 1942 года запомнилась еще одним боевым эпизодом в жизни звукобатареи. На данном участке фронта у фашистов появился наглый, «распоясавшийся» артиллерист, который, используя преимущества возвышенной местности, взял под огневой контроль территорию расположения наших войск. Дело дошло до того, что артиллерийский огонь гитлеровцами открывался даже по одиночным бойцам. Имея на нашей местности ряд пристрелянных ориентиров (реперов), немецкая артиллерия стреляла сразу на поражение. Жизнь для наших войск, скажем мягко, была очень и очень затруднена. Работал этот фашист-артиллерист как по расписанию, с перерывами на прием пищи и отдых. Попытки обнаружить, засечь его батарею успеха не приносили.

Срочно пишу докладную командиру своего дивизиона: «Товарищ командир! Прошу срочно прислать топографическое отделение для привязки звукопостов. Иначе позор на всю Европу!». Почему я так написал? Необходимо было обратить внимание начальства на особый случай, особую ответственность, которая легла на звукобатарею. Кратко объясняю командиру огневой батареи сложившуюся ситуацию и предлагаю ему командовать своей батареей при стрельбе по фашистской батарее прямо из автобуса ЦС[2]. «Ну вот, скоро фриц начнет», — говорит командир, и с немецкой стороны, как бы в подтверждение этих слов, — бах-бах! А лента на ЦС уже бежит, звукопосты четко фиксируют поступившие сигналы и передают на центральную станцию. Считанные минуты, которые кажутся часами, и вот цель на планшете. Смотрим по карте: да, здесь фашистская батарея вполне может быть, — и одновременно прикидываем место (по карте), по которому надо будет дать пристрелочный выстрел.

А командир уже командует: «Азимут такой-то, прицел такой-то, осколочным, один снаряд, огонь!». И почти тут же, где-то за нашими спинами выстрел — бух! Пошел наш снаряд. Буквально через несколько секунд снова бежит лента на ЦС, и с той, фашистской, стороны доносится звук разрыва. Быстро обрабатываем, наносим на планшет. Вот куда мы целились, а вот где координаты разрыва снаряда. Командир огневой батареи вносит поправки в азимут и прицел для своей батареи и командует: «Осколочным, два снаряда, беглым, огонь!». Бах-бах-бах! — всего восемь снарядов по вражеской батарее. Засекаем разрывы наших снарядов и полученные ленты от них накладываем на ленты от засеченной перед этим вражеской батареи. Совпадение полное! Удалось — есть, значит, Бог на свете!

Зимой 1942–1943 годов военные действия в полосе 16-й армии продолжались, артиллерия работала вовсю, используя и данные звукоразведки. Делалось все возможное, чтобы как-то помочь нашим войскам на основном участке советско-германского фронта в этот период — в Сталинградской битве.

В марте 1943 года наша армия перешла в наступление, прорвала оборону противника и, форсировав речку Жиздру, двинулась дальше на Запад. Вообще, весна 1943 года стала переломной вехой в ходе войны. В войсках чувствовалось приподнятое настроение. Победа в Курской битве многократно усилила его.

Нашей армии, 11-й Гвардейской (бывшей 16-й), довелось участвовать в Орловской операции как одной из составляющих Курской битвы. Армия наносила главный удар с севера по так называемому Орловскому выступу, который находился в руках гитлеровцев.

Буквально в считанные часы вражеская оборона была прорвана на всю глубину и в прорыв введены наши танковые соединения. Конечно, в то время мы, младшие офицеры, не знали и не могли знать всех замыслов нашего Верховного командования, но знали твердо самое главное: врага надо бить и гнать с нашей земли.

В этих боях 11-й Гвардейской армией командовал генерал К. Н. Галицкий, сменивший генерала И. Х. Баграмяна, назначенного командовать 1-м Прибалтийским фронтом.

Летнее наступление 1943 года 11-й Гвардейской армии было не просто успешным, но именно таким, о котором мы мечтали. Несмотря на то, что фашисты с отчаянием обреченных ожесточенно сопротивлялись — стреляла их сохранившаяся артиллерия, бомбила авиация, — все было не так, как раньше. Мы наступали, мы, а не они! Вот здесь-то, на отвоеванной у врага родной земле, впервые за месяцы и годы удалось, правда недолго, посмотреть на засеченные звукобатареей цели, подавленные огнем нашей артиллерии. Сказать о том, что мы были удовлетворены увиденным, было бы неправильно, так как это не отражало нашего состояния; сказать, что мы были в восторге, вроде подходит больше к театру. Наряду с глубоким удовлетворением мы просто не были готовы к тому, чтобы рядом с искореженной, побитой осколками техникой видеть трупы орудийной прислуги, ящики неизрасходованных снарядов… Все засеченные цели были там, где они и должны были быть. По указанию штаба артиллерии армии результаты комиссионного обследования целей противника были официально зафиксированы.

Настроение было хорошее, бодрое, в том числе и потому, что накануне наступательных боев автору этих строк был вручен первый для него орден — Отечественной войны II степени.

После освобождения г. Брянска в сентябре 1943 года наша армия была передана в состав 1-го Прибалтийского фронта и отличилась в Городокской операции. Во время этих боев я был ранен, попал в госпиталь. В это же время погиб мой отец, который участвовал в Курской битве и похоронен на городском мемориале в этом городе.

В июне 1944 года я был принят в члены коммунистической партии. Прием в партию был значительным для меня событием, определившим на всю жизнь мою идеологию. Проходил он в полевых условиях, на боевом рубеже. До этого момента мне казалось, что я недостаточно подготовлен к вступлению в партию, так как поверхностно был знаком с ее историей. Но старшие товарищи убедили меня в том, что это дело поправимое, а в данное время главная задача заключается в разгроме фашизма и освобождении от «коричневой чумы» не только нашей Родины, но и других народов Европы. Не согласиться с этим было нельзя.

И вот наконец наступил 1945 год. Наши войска стремительно продвигались к столице Восточной Пруссии — городу Кёнигсбергу. Предстояли последние, самые ожесточенные бои Великой Отечественной войны.

На пути к Кёнигсбергу запомнился боевой эпизод, не имеющий аналогов в боевой практике. В боях за город Инстербург была проведена корректировка ночного огня артбатарей с помощью звукометрии по объектам противника. За взятие этого города мы получили благодарность от Верховного Главнокомандующего.

Еще до того, как был окружён Кёнигсберг и шла подготовка к штурму, мы получили результаты аэрофотосъемки города. Бросилось в глаза то, что с высоты птичьего полета кварталы города странно напоминали пчелиные соты (только, разумеется, не наполненные медом). Буквально ни у одного из домов не было крыши. Таков был результат бомбежки города английскими и американскими самолетами. Как говорили сами немцы, за какой-то промежуток времени, предшествующий бомбежке, на город были сброшены листовки с обращением к немцам: покинуть город к такому-то числу, так как будет авиационный налет. Всего в налете участвовало 500 «летающих крепостей», которые превратили город в руины.

Но немцы есть немцы: за короткий срок до подхода советских воинских частей они сумели навести в городе относительный порядок — убрали завалы на улицах, сгребли кучи обломков. Но, конечно, всё то, что было в подвалах домов, магазинов, всякого рода предприятий и учреждений, так там и осталось. Позднее, после взятия Кёнигсберга, когда автору пришлось некоторое время работать с военнопленными немцами по восстановлению казарм и помещений для размещения советских войск, не раз приходилось поручать немцам (пленным) расчищать те или иные подвалы, из которых они извлекали не только необходимую арматуру для ремонта, но и продукты, в частности заплесневевшие полукопченые и копченые колбасы, консервы, сыры. Немцев, включая военнопленных, мы должны были кормить и оказывать им медицинскую помощь.

Штурм Кёнигсберга начался 6-го и закончился 9 апреля 1945 года. Перед этим начальнику фашистского гарнизона нашим командованием был предъявлен ультиматум о сдаче города и сохранении при этом жизней всем сдавшимся. Этот ультиматум фашистами был отклонен, поскольку, располагая большими силами, они надеялись затянуть борьбу за город, отвлечь на себя часть советских войск, наступающих на Берлинском направлении.

Только в ночь на 10 апреля появились колонны сдающихся в плен фашистов.

Столица нашей Родины Москва в ночь на 10 апреля 1945 года салютовала из трехсот двадцати четырех орудий двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами в честь взятия «неприступного» Кёнигсберга.

На допросе генерал Ляш, в частности, сказал: «Никак нельзя было предполагать, что такая крепость, как Кёнигсберг, так быстро падет. Русское командование хорошо разработало и прекрасно осуществило эту операцию. Под Кёнигсбергом мы потеряли стотысячную армию. Потеря Кёнигсберга — это утрата крупнейшей крепости и немецкого оплота на востоке».

В Кёнигсберге я и встретил миг, которого ожидал весь советский народ, а точнее — весь мир.

Ночь, сплю, но сплю профессионально, «вполуха» — настроен на телефонный звонок, выстрел, звук тревоги.

И вдруг кругом — «та-та-та» и «бах-бах-бах», и пошло, и поехало. Выскакиваю с пистолетом во двор, все небо в светящихся нитях от трассирующих пуль, звуки зенитных разрывов, во дворе люди палят из автоматов и пистолетов в небо, взлетают ракеты, выпускаемые из ракетниц. «Война кончилась!! Мир! Немцы капитулировали!!». И повсюду крики: «Победа! Победа! Победа!». Поднимаю свой пистолет и пол-обоймы выстреливаю в ночное небо. Неужели война кончилась? Такова была реакция на получение из Берлина сообщения о подписании немцами акта о полной и безоговорочной капитуляции фашистских войск.

Война кончилась, но впереди меня еще ожидало событие, которое и дало заглавие моим воспоминаниям. Как-то раз вызывает меня командир артиллерийской бригады. Внезапный вызов к начальнику через голову непосредственного командира всегда что-то означает: как правило, получение задания. Иду и думаю: что может быть? Прихожу, докладываю о прибытии. Командир бригады спрашивает: готов ли я поехать в Москву? Я, конечно, в душе обомлел и, не задавая лишних вопросов, отвечаю, что готов. Чувствую, что по настрою разговор предстоит скорее праздничный, чем с каким-либо служебным поручением. «Мы решили от артбригады выделить на поездку в Москву тебя, а остальные указания получишь у заместителя командующего артиллерией армии, который вызывает тебя для инструктажа. Все. Иди». Раз ко мне вопросов других не последовало, значит, они уже все обдумали и решили.

У заместителя командующего артиллерией армии узнаю, что Верховным Главнокомандующим, то есть И. В. Сталиным, принято решение о проведении в Москве парада в ознаменование победы над гитлеровской Германией. Мне поручается представлять на параде артиллеристов, лучших артиллеристов, от 11-й Гвардейской армии, всего 10 человек. Для подготовки к параду следует прибыть в сводный от 3-го Белорусского фронта полк в город Веллау (в настоящее время г. Знаменск) вместе с командой артиллеристов. Командиром сводного полка назначен дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант П. К. Кошевой, командир 36-го Гвардейского стрелкового корпуса. «Сдавайте дела и убывайте с личным составом в полк!» — заключил генерал. Что тут можно было сказать, кроме: «Слушаюсь. Спасибо за доверие!».

Сводный полк от фронта — это пять батальонов по 200 человек плюс командный состав, всего 1059 человек и 10 человек запасных. Несколько позднее для ряда фронтов количество батальонов было увеличено до семи.

Остаток дней мая и часть июня прошли в тренировках, как правило, под звуки оркестра.

Нелишне будет упомянуть, что на параде предусматривалось командирами отделений (по 10 человек) иметь офицеров среднего звена, как правило капитанов, соответственно командирами батальонов были командиры дивизий, а во главе сводных полков — командующие фронтами.

Несколько слов о том, как готовился парад Победы. Известно, что после подписания 8 мая 1945 года немецким военным командованием акта о безоговорочной капитуляции (в пригороде Берлина Карлсхорсте), через несколько дней Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин дал поручение Генеральному штабу продумать и доложить соображения о параде в ознаменование победы над гитлеровской Германией. При этом он подчеркнул, что нужно подготовить и провести особый парад: в нем должны участвовать представители всех фронтов и всех родов войск. До этого, по русскому обычаю, отметить победу за столом, на праздничном обеде в Кремле. На обед пригласить командующих войсками фронтов и других лиц по предложению Генерального штаба.

Вовсю заработал Генштаб, но так как сроки были сжатыми, то предложения по параду Победы были доложены И. В. Сталину 24 мая, в день торжественного обеда. Верховный Главнокомандующий с предложениями Генштаба согласился, кроме срока проведения парада, сократив подготовку к нему до одного месяца, и назвал дату проведения — 24 июня. Здесь же он внес предложение о судьбе гитлеровских знамен, а именно — они с позором должны быть повержены к ногам победителей. Как это осуществить на практике, должен решить Генштаб.

Кроме того, И. В. Сталин объявил, что принимать парад будет Жуков, а командовать — Рокоссовский.

Эти указания немедленно были приняты к проработке и исполнению. Директива о параде Победы была подписана начальником Генерального штаба генералом армии А. И. Антоновым 24 мая и немедленно направлена в войска.

Время, отведенное на подготовку к параду, пролетело быстро, как это всегда бывает, когда человек занят работой. Своих гвардейцев-артиллеристов встречать приходилось изредка, так как они были в другом батальоне. Состав же своего отделения я практически не знал из-за постоянных замен солдат при ранжировке. Сначала у меня был даже список отделения, но потом мне, по совету таких же командиров отделений, пришлось отказаться от него. Знал только одно: за моей спиной — лучшие солдаты нашей матушки пехоты, все с орденами, многие из разведки.

Наконец приказ на погрузку. Погрузились в вагоны (офицеры отдельно от сержантского и рядового составов) и поехали в столицу нашей Родины город Москву на парад. С собой везли, как было приказано директивой Генштаба, тридцать шесть боевых знамен наиболее отличившихся в боях соединений и частей, а также все захваченные в боях знамена противника.

Настроение было приподнятое, радостное, ожидающее. Ведь большинство из тех, кто ехал в Москву на парад, до этого в ней и не бывал, а только слышал.

В Москве наш сводный полк 3-го Белорусского фронта расквартировали в так называемых Чернышевских казармах, это рядом, почти напротив Даниловского рынка. Запомнился первый обед. Длинные столы, покрытые белыми скатертями, в большом зале столовой. Бесчисленное количество стаканов, по количеству мест, с уже налитыми 100 граммами водки, бутылками ситро, тарелками и приборами для еды. Хотелось вспомнить, когда в последний раз мы были в аналогичной обстановке, но так и не удалось. О солдатах же, скажем, моего отделения и говорить не приходится. Обед был на славу, зал наполнился гулом голосов…

Еще более приятным было другое. Около казарм днем и вечером нас ожидали родственники, невесты и просто девушки, пришедшие сюда в надежде найти своего суженого. Не могу сказать, многие ли из «парадников» связали свои судьбы с москвичками, но лично я со своей будущей женой — именно на параде Победы.

В те дни мы были ограничены в свободном времени. Главным было подготовиться к прохождению торжественным маршем по Красной площади. Пройти ровными шеренгами (по 20 человек в шеренге) с одинаковым расстоянием между шеренгами без длительных тренировок не удастся, хотя бы из-за большой разницы в росте бойцов, а следовательно, ширины их шагов. Тренировки проходили, как правило, на площади у ВСХВ (Всероссийская сельскохозяйственная выставка), Крымской набережной, Центральном аэродроме. Крымская набережная запомнилась тем, что на ней удалось в упор встретиться и лицезреть Маршала Советского Союза A. M. Василевского, который стал командующим 3-м Белорусским фронтом после гибели генерала армии И. Д. Черняховского. Для встречи своего командующего мы стояли в строю, как на параде, а он, медленно вглядываясь в лица офицеров, прошел перед нами. Всем своим, можно сказать, бравым видом, но особенно разумным человеческим лицом он мне запомнился на всю жизнь.

Нельзя сказать, что все строевые занятия были одинаковыми. Однажды на площади у ВСХВ перед нами проходили саперы и связисты. По топоту сапог по мостовой нашим командирам стало ясно, что мы перед ними в этом вопросе слабовато выглядим. Почему? В чем дело? Оказалось, как бы мы ни стучали по асфальту или брусчатке резиновыми подошвами, мощного звука не получится. У саперов и связистов сапоги были подкованы не только на каблук, но и по подошве.

Только прибыли с тренировки в казарму, распоряжение: «Всем подковаться!». В подошву каждого сапога было вбито 20 спецгвоздей со шляпками, так называемых «морозок», в каблук — подковка. Звук (топот) от проходящей колонны заметно возрос, да и срок носки таких сапог увеличился. (Кстати, у немцев солдатские сапоги были с «морозками», устойчивость ноги в таком сапоге была большей, чем без «морозок».)

В этот мой приезд Москва выглядела не только лучше, праздничней внешне, но и жила лучше, хотя карточки на продукты и промтовары оставались. Конечно, были и серьезные недостатки в жизни, связанные прежде всего с жильем, преступностью и спекуляцией. Но народ, как мне казалось, прекрасно понимал, что это временные недостатки, и в подавляющем большинстве был спокоен, как это было во время войны. В этот приезд в Москву мне неоднократно пришлось побывать в нашей многонаселенной коммунальной квартире, куда вернулась из эвакуации в Рязанскую область моя мать и где продолжал жить своеобразный патриарх — мой дедушка. Ждали и встречали меня в квартире с искренней радостью. И не только потому, что с войны я пришел живым и не калекой, но и потому, что встречи давали возможность обсудить массу вопросов, где-то всплакнуть, вспоминая не вернувшихся домой воинов, и попраздновать Победу за скромным столом. Всё было от души.

Однажды, вернувшись с очередных занятий, получаем распоряжение о том, что завтра будет выдача и подгонка парадного обмундирования. Никто до этого парадного обмундирования не носил и вообще не видел. Мундир был зеленоватого цвета, однобортный, со стоячим воротничком, приталенный под парадный ремень. На рукавах и воротничке, в зависимости от воинского звания, нашивались золоченые галуны в форме плоских катушек (1–2 шт.). Брюки были из синего сукна и другой выкройки, нежели бриджи, которые мы носили во время войны. Новые штаны были с небольшими галифе от карманов и ниже и больше походили на брюки, чем бриджи. Сшиты они были аккуратно, честь и хвала нашим швеям. Но где-то надо было укоротить, где-то удлинить и т. д.

С пошивкой парадного обмундирования для генералов дело обстояло несколько иначе. На каждого из участвовавших в параде генералов в ателье предварительно были сообщены соответствующие ростовки (размеры), которые позволили пошить парадную форму индивидуально для каждого генерала.

Накануне парада все его участники были награждены медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Этот день был особенно торжественным и потому, что медали участникам парада вручались одним из первых в стране. Мы с интересом их рассматривали, поскольку для некоторых участников парада это была первая медаль, полученная в жизни, чего нельзя сказать об орденах. Помимо изображения в профиль Верховного Главнокомандующего товарища Сталина на ней были выбиты слова: «Наше дело правое. Мы победили». На другой стороне — слова, определяющие название самой медали: «За победу над Германией». К медали каждому участнику парада было выдано удостоверение за подписью того начальника, в батальоне которого он состоял (участвовал) на параде. Ваш автор был командиром отделения пехотного батальона 18-й Гвардейской стрелковой дивизии 11-й Гвардейской армии. Мои же артиллеристы шли в составе артиллерийской роты. Удостоверения к медалям были в жестких корочках красного цвета и приятно ласкали глаз. В то время мы и не думали, что именно эти удостоверения явятся для участников парада единственным документом, подтверждающим участие в параде Победы. Все последующие после парада Победы награждения этой медалью были в обычных белых корочках из плотной бумаги.

В настоящее время, спустя многие десятилетия после парада в Москве в 1945 году, кажется, что Генеральный штаб, проделавший огромную работу по планированию, организации и проведению этого мероприятия, сравнимую с крупной военной операцией, не предусмотрел, казалось, самую малость, а именно того, что могло бы увековечить это событие в памяти народа, скажем, выпуском соответствующего знака для участников парада. Годы спустя такой знак был создан и получен участниками парада, но многие уже ушли из жизни, и их дети и внуки могут и не знать об участии в параде Победы их дедов и отцов…

Взятие города-крепости Кёнигсберга также было увековечено медалью — «За взятие Кёнигсберга». Указ Президиума Верховного Совета об учреждении этой медали был подписан 9 июня 1945 года. Пока медали были изготовлены, многие участники штурма были демобилизованы, назначены к новым местам службы и т. д. Тем же, кто продолжал находиться в рядах 11-й Гвардейской армии, медали «За взятие Кёнигсберга» были вручены в конце 1945 года.

Наконец наступил день парада — 24 июня 1945 года. Конечно, было радостное волнение в душе, хотелось, чтобы все прошло как можно лучше. Но, как назло, этот день с самого раннего утра был сумрачным, по небу плыли тучи, временами шел моросящий дождик. С утра мы приехали на Красную площадь и построились в отведенном нам месте. Так получилось, что это место было почти напротив Мавзолея В. И. Ленина, ибо прохождение войск шло по фронтам с севера на юг, поэтому Карельский, Ленинградский и 1-й Прибалтийский фронты были ближе к Историческому музею, а наш фронт — почти по центру площади. Военная техника занимала Манежную площадь и улицу Горького (ныне Тверская). Мы, уже находясь в строю на Красной площади, с интересом наблюдали, как заполнялись гостевые трибуны справа и слева от мавзолея, а через некоторое время и трибуны самого мавзолея.

Весь личный состав войск на Красной площади был одет в парадные мундиры с орденами и медалями на груди и оружием, в зависимости от рода войск, естественно, без патронов. В Москву сводные полки от фронтов ехали со своим оружием. В соответствии с директивой Генерального штаба предусматривалось в сводном полку иметь три стрелковые роты, вооруженные винтовками, три стрелковые роты — автоматами, роту танкистов, роту летчиков — пистолетами, роту саперов, роту связистов, роту кавалеристов — карабинами; кавалеристов, кроме того, шашками. В качестве головных уборов были стальные шлемы. Моросящий дождь собирался на шлемах в капли, которые затем мелкими струйкам стекали на мундиры.

Общее внимание привлекло появление на прекрасном коне в маршальской форме Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского, которому было поручено командовать парадом. Стройный, подтянутый — в то время ему не было и пятидесяти лет, — он так и просился на картину.

Теперь уместно ввести читателя в некоторые особенности при проведении парадов на Красной площади. Это необходимо сделать, чтобы изложение динамики самого парада было понятно читателю. На Красной площади войска, кроме одного батальона, стоят лицом к мавзолею. Один же батальон готов по команде сразу начать движение от Исторического музея по прямой мимо мавзолея. Перед началом движения войска, стоящие лицом к мавзолею, должны сначала повернуться направо. По команде «Шагом марш!» они идут по направлению к Историческому музею, перед которым заходят правым флангом на основную прямую к мавзолею, сохраняя при этом дистанцию по отношению к первому батальону, уже начавшему движение по прямой. Одно дело заходить флангом, когда в шеренге четыре, восемь и даже десять воинов, и совсем другое, когда их двадцать. Тренируйся, не тренируйся — помарок не избежать. Все дело в том, каких помарок. Одно дело, когда солдат наступил впереди идущему на каблук, сбились с ноги, и другое, когда образовалась массовая толкучка. Если читатель с упомянутой особенностью разобрался, то все в порядке, если нет, то пусть прочтет еще раз.

А пока моросил дождичек, мы наблюдали, как заполнялись трибуны и на самом мавзолее, узнавая руководителей партии и правительства. Их появление гостевые трибуны встречали овациями, праздничными возгласами. Хорошо видел в центре трибуны на мавзолее товарища Сталина. Дождь продолжает мелко, мелко моросить. Раздается бой Кремлевских курантов — 10 часов. Из Спасских ворот на белом коне, как влитой, появляется принимающий парад Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, в парадном небесно-голубого цвета мундире, полностью заполненном орденами и медалями. Как говорится, ни одного живого (пустого) места! Встреча командующего и принимающего парад на лошадях, салют шашкой, краткий рапорт о готовности к параду, объезд войск и поздравления. В ответ несется нескончаемое «Ура-а-а-а!». Все это сопровождается музыкой мощного сводного оркестра. Закончив объезд войск, Жуков поднимается на трибуну мавзолея и занимает место у микрофонов, рядом с товарищем Сталиным. Звучат фанфары: «Слушайте все! Слушайте все!».

Речь Жукова была эмоциональной, яркой, достаточно короткой. Но во время речи дождь усилился, и на глазах небесно-голубой мундир, начиная с плеч, стал менять свой цвет на серый, опускаясь к поясу. Кто-то накинул на него сзади накидку, но было уже поздно, так как он изрядно промок. Дождь не жалел и нас, стоящих в строю.

И вот тот момент, когда раздается команда: «Шагом марш!». Прохожу несколько шагов и не понимаю, в чем дело. Впереди идущее отделение и мое тоже начинают сбиваться с ноги, то есть один солдат шагает с левой ноги, а другой — с правой. Получается уже не строй, а толпа. Хорошо, что это по направлению к Историческому музею, а иначе был бы позор. Но в чем дело, что случилось? Оказывается, не слышно акцентированного удара больших барабанов, которые в военном оркестре определяют постановку левой ноги. Под акцентированный удар барабана все находящиеся в строю должны одновременно опускать левую ногу. Эту простую памятку закладывали в сознание каждому бойцу с самого начала тренировок. Но куда подевался акцентированный, звучный, определяющий удар барабана? За время дождя кожа на барабанах отсырела, все удары стали глухими, одинаковыми. Кошмар, провал! Что делать? Почти толпой, кто правой, кто левой ногой, подходим к Историческому музею и начинаем заход правым флангом. В этот ответственный момент раздается от угла гостевых трибун громкий зычный голос, во всю мощь глотки: «Левой! Левой!». Солдаты налаживают ногу под этот голос, выравнивают шеренги. Музыка оркестра играет во всю мощь, а вместо нужного удара барабана раздается: «Левой! Левой!». Эту команду подавал мощный по комплекции генерал, как говорили позднее — военный комендант столицы генерал-лейтенант Синилов. Не знаю, как дело было с другими батальонами, но для нашего — парад спас именно он. Всего за одного линейного до мавзолея мы взяли ногу, выпрямили шеренги и прошли как могли. (Линейными называются солдаты с винтовками, которые расставляются вдоль пути прохождения войск торжественным маршем и обозначают дистанцию между подразделениями). Сказать же точно, как мы прошли, не могу, ибо, находясь в строю, равнялся на грудь четвертого командира, такого же, как я, не отставая и не забегая вперед в шеренге. Всего какие-то секунды — и для нас парад закончен!

Позднее, когда пришлось участвовать в параде на Красной площади в составе слушателей Артиллерийской академии имени Дзержинского (ныне Петра Великого), меня спрашивали: что было видно на трибуне во время парада Победы? Отвечал ранее и подтверждаю сейчас: «Грудь четвертого человека справа». Все остальное мелькает, улавливается боковым зрением.

Дождь все продолжался. Для участников парада, представлявших фронты, их прохождение заканчивалось специально отработанным ритуалом по бросанию захваченных вражеских знамен к подножию мавзолея, то есть к ногам победителей. Из многих сотен знамен было отобрано 200 штук, которые несла специальная рота. Под звук, дробь множества барабанов это зрелище было поистине потрясающим! Но мы, участники парада, смогли это увидеть уже позднее, в кинохронике.

После сводных полков от фронтов парад продолжили войска Московского гарнизона. В составе этих войск был сводный полк Наркомата обороны, военные академии, за ними прошла конница, артиллерия и самоходные орудия.

Весь парад продолжался примерно часа два. Из-за дождя, который к этому времени усилился, демонстрация трудящихся была отменена.

Возвращались мы в казармы в довольно подмокшем виде. Чтобы подсушиться, использовали, в частности, утюги. Среди нас ходили слухи, что нам дадут два-три дня на отдых в Москве и ознакомление с ее достопримечательностями. Но они не подтвердились. Видимо, слишком велика была нагрузка на подразделения московской администрации.

В этот же день, день парада, когда к вечеру прекратился дождь, на улицы и площади Москвы вышел народ и началось народное гуляние в честь Победы над врагом и в знак признательности Красной Армии. На следующий день в Кремле был устроен большой прием, на котором присутствовали участники парада (не все, конечно), а также приглашенные гости. Мне на этом приеме быть не пришлось. Там были военачальники, генералы и офицеры со значительно большими заслугами. Известно, что прием прошел в исключительно торжественной, дружеской, праздничной обстановке. Было поднято и выпито немало тостов. Расходились участники приема из Кремля в утренние часы следующего дня.

Что можно сказать в заключение? Участие в параде Победы над фашистской Германией в городе Москве 24 июня 1945 года — это огромное событие в жизни каждого солдата, младшего командира, офицера, генерала, маршала Советской Армии. Не только потому, что он лично участвовал в этом историческом параде, но и потому, что был представителем сотен и тысяч воинов, из которых на параде многих и многих не было, в том числе и тех, кто погиб на полях сражений во имя нашей Родины, во имя Победы.

Дорогой читатель! В заключение хочу сказать, что советская власть, социалистический путь Родины, возглавленный партией коммунистов, обеспечили победу нашему народу в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов против фашистской Германии и ее союзников, а также обеспечили освобождение народов Европы от фашистской оккупации. Это неоспоримый факт. Отрицать его могут только враги России, в первую очередь русского народа, а также те, кто, как Иуда, готовы за тридцать сребреников (ныне долларов) продать не только Родину, но и мать родную. Но расплата рано или поздно наступит.

Так непременно будет.

Николай Плахотный

МИЛОСТЬ К ПАДШИМ[3]

Я родился в 1931 году в Придонье, в городе Россошь Воронежской области. Детство моё пришлось на войну. Хорошо помню то роковое утро 1941 года, когда мы с отцом ушли на речку рыбачить. Ничто не предвещало беды. Мама моя с младшей сестрёнкой Зоей уехали в Москву к родственникам, и первой моей мыслью, когда я узнал о начале войны, была: «Как теперь быть? Где искать родных?..». Так и получилось потом, что почти всю войну мы искали: либо родственников, либо пристанища. Отца моего через три дня после начала войны призвали в армию, а я с мамой, с трудом вырвавшейся из Москвы, и с сестрёнкой отправился в эвакуацию.

Нас посадили в товарняк. Подцепили к уходящему на восток эшелону с грузом государственной важности. В запас выдали сухой паёк, на узловых станциях подкармливали обедами. Мы сами себя развлекали затеями, играми, концертами. Но случалось и жуткое. Неподалёку от Валово состав с воздуха обстрелял немецкий штурмовик, в щепки изрешетив хвостовые вагоны. В районе станции Узловая через раздвинутые двери мы наблюдали поединок советского ястребка со стаей вражеских стервятников. Для нашего бой кончился плачевно; мы навзрыд плакали.

Позади остался Дон. Говорили: скоро Волга. Однажды среди ночи по вагонам разнеслось: «Чамзинка… Вылезай, приехали!» Полусонные, вылезли на росную траву. Сильно пахло навозом, лошадиным потом. Нашу ватагу разместили по телегам и повезли в неизвестном направлении.

Солнышко уже сильно припекало, оно меня и разбудило. Ездовой, паренёк лет шестнадцати, важничая, разговаривал с нашей мамой: «Полюбуйтесь, гражданочка, перед нами Тазино». Мы въезжали в большое село. Вдоль широкой улицы стояли пёстро одетые люди. Приветливо махали руками, что-то дружеское выкрикивали. Сразу же на центральной площади состоялся многолюдный митинг. Новоприбывших одарили персонально только что вынутыми из печи горячими караваями. Я не утерпел, тут же отломил краешек с поджаристой корочкой. Как приятно, как вкусно было! Удивительный смак и духмяность мордовского хлеба пронёс через всю жизнь. По сей день помню.

Местные жители разобрали приезжих по своим домам. Колхоз всех обеспечивал необходимыми продуктами. Оглядевшись, эвакуированные мало-помалу подключались к колхозным делам. Всё бы хорошо, но приближалась зима, мы же, как стрекозы, щеголяли в летней одёжке. С миру по нитке собрали кое-какое барахлишко. Но наша мама, от рождения гордячка, отказалась участвовать в «конкурсе нуждающихся». К тому ж по селу бродили слухи: гитлеровцам вот-вот капут. У них в тылу неспокойно: волнуется рабочий класс. А ещё со дня на день ждали открытия второго фронта.

Наши друзья по несчастью (тоже учительская семья) успели списаться с роднёй в Мичуринске. Доброхоты настойчиво звали всю нашу компанию к себе. Но пока мы собирались да неспешно двигались, притягательный и славный городок превратился в прифронтовой укрепрайон. На каждом перекрёстке стояли враскорячку сварные противотанковые «ежи». Мирное население круглосуточно помогало военным рыть окопы, строить ДОТы.

Наша мама пуще смерти боялась оккупации. Это чувство передалось ей от нашей бабушки, пережившей в 1918 году немецкое нашествие. Так что оставаться в Мичуринске, к тому же у чужих людей, было, на её взгляд, рискованно. Тем более что неподалёку, в Знаменке, жила родная мамина сестра, тётя Маруся. К ней мы и рванули. Собрали жалкий скарб. С великим трудом раздобыли билеты. В урочный час явились на вокзал. Сидим, ждём удачи.

Война полыхала поблизости. Поезда катили мимо без остановки, а которые останавливались — были переполнены до отказа. Ко всему прочему ударили знаменитые декабрьские морозы 1941 года, когда птицы замерзали на лету.

Мама послала меня за кипятком. Возвращался я с полным чайником, когда до слуха донёсся истошный шёпот:

— Пленных немцев ведут.

Такой шанс упустить разве можно! Я бросился наперерез. Но оказалось, пленных конвоировали со стороны платформы. Пока я кружил, они уже входили в зал ожидания. В узком проходе я чуть было не столкнулся с толпой чужих людей. Странное чувство мной овладело: смесь страха, острого любопытства и глухой злости.

— А ну, в сторону. Дай проход! — раздался твёрдый голос конвоира.

Спиной я прижался к обледенелой стене, пропуская мимо длинную цепочку людей в расхристанной униформе. Вид их был… Как бы точнее выразиться… Побитый, что ли. Лица одинаковые: мрачные, насупленные, землистого цвета. И одеяние у всех серое. Брюки гражданские, навыпуск. Странного покроя короткополые шинелишки. Смешные пилотки с опущенными на уши отворотами. Плечи, шеи замотаны чуть ли не бабьим тряпьём. Точь-в-точь как на карикатурах Кукрыниксов в «Окнах РОСТА», вывешиваемых регулярно у входа в городской парк, где дети и взрослые набирались информации и воинственного духа. Теперь же враги были в двух шагах, в станционном зале, под перекрёстным огнём безжалостных взглядов измученных войной страдальцев.

На минуту-другую зал охватила гнетущая тишина. Умолк даже младенец, до того оравший несколько часов кряду — то ли от голода, то ли от боли. Как ни странно, и репродуктор-громкоговоритель отключился словно сам собой.

От пленных исходил чужой (не наш!) гнилостный запах с примесью приторной парфюмерии. Последнее особенно раздражало, усиливая неприязнь и ненависть к «фашистским гадам». Наш рассвирепевший народ воспринимал пришельцев с Запада как нелюдей сатанинского происхождения.

Трудно понять, с какой целью завели конвоиры в станционный зальчик отбившуюся от военного потока группу разоружённых. Возможно, просто обогреться. Ведь и у охраны вид тоже был отнюдь не геройский — кабы не боевое оружие с примкнутыми штыками.

С военным положением в стране к тому времени гражданское население в большинстве своём уже свыклось, приспособилось. О многом сами догадывались. Многое знали. И не только от скупых сводок Информбюро и картинок «Окон РОСТА». Пёструю информацию несли уличные (чаще базарные) слухи. Из крупиц и складывалась более или менее реальная картина обстановки как на фронтах, так и событийной жизни в ближайшем посёлке. Вести большей частью были мрачные, неутешительные. Последние дни, правда, стало что-то меняться… Так случается на исходе невыносимо затянувшейся ночи — проклюнется или же просто померещится на горизонте едва уловимое глазом просветление. Если явственно и не видать, всё равно почувствуется… Так в ту трагическую зиму 41-го года народ наш скорее сердцем уловил то, о чём пока помалкивали правительственные средства оповещения. Шёпотом передавали один другому благую и долгожданную весть: под Москвой наши, похоже, дали немцам «прикурить». Пожалуй, та жалкая горстка пленных могла служить тому наглядным подтверждением.

— А-а-а, итальяшки-макаронники, — с некоторым вроде бы разочарованием прошамкал плюгавенький старикашка в драном кожушке.

Уверенно, без предосторожностей пробирался он сквозь толпу, помахивая на ходу и одновременно развязывая пухлый кисет.

— Ну-ка, чичероне, навались на русский табачок! — при этом сделал широкий жест, приглашая крайних воспользоваться и оценить даровое курево.

Молодой конвоир от неожиданности оторопело крикнул:

— Оставить! Не положено!

В зале возникло движение и ропот. Что-то похожее на сочувствие. В таком смысле: хоть они и пленные, и вороги, но люди же.

Пошептавшись с кем-то из своих, старшой разрешил не предусмотренную караульным уставом поблажку.

Табачок табачком, но для цигарки требуется и подходящая бумага. По рукам пошла сложенная в книжечку газетная четвертушка. Огонёк у пленных оказался свой. Через минуту в воздухе, пропитанном смрадом войны, пахнуло благовонием. То была знаменитая моршанская махра. Конвоиры тоже приобщились: свернули большущую «козью ножку», одну на всех.

Не знаю, как это выразить словами. Помню свои ощущения и настроение хмурых и озабоченных соотечественников, по воле рока оказавшихся на путаных дорогах войны. Даже теперь, шестьдесят лет спустя, могу сказать: народ мой, находящийся в ту пору на грани отчаяния, не потерял души. То есть готов был не только к отмщению, но и, при известных обстоятельствах, сменить гнев на милость. Что вскоре и подтвердилось в жизни.

Теперь открою сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, потому как не был уверен, что буду правильно понят. Ведь времена-то были разные. Теперь же, право, мне уже всё равно.

Так вот… В какой-то момент в душе моей тогда что-то дрогнуло. Следом подумалось: этим пленным, пожалуй, труднее и хуже, чем нашим. Уж не знаю, откуда мне, пацанёнку, в башку втемяшилось, что плен хуже смерти. Нет, то была отнюдь не пропаганда. Это шло из глубины национального сознания: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Ясного понимания глубины этой морали, конечно, не было, но было туманное, интуитивное предчувствие. И мне захотелось хоть как-нибудь, хоть чем-нибудь скрасить их бесконечно жалкую, никчёмную участь. Но что мог я, не имевший за душой нич-ч-чего! А впрочем, была у меня, по мальчишеским меркам, довольно весомая сумма. Хорошо помню: это были сорок семь рублей. Едва ли не год собирал, с довоенной поры.

Не предвидя худых последствий, я нащупал за пазухой ватника, в потайном кармашке, перетянутый резинкой свёрточек. Самым трудным было движение второе: выждав момент, ткнул свёрточек в чью-то полураскрытую ладонь. Конвой вроде бы ничего не заметил. Или же только сделал вид. Как бы то ни было, деньжата бесследно исчезли, растворились в серой массе.

Между тем напор любопытных усилился. Трудно было удерживать равновесие, да ещё с полным чайником кипятка. Решил я, что дело сделано, и стал выбираться из круга. И вдруг замер от неожиданного. Не иначе как с небес донеслись звуки неземной музыки. Первая мысль: это мне показалось. Хотя и прежде замечал за собой подобное… Будто кто-то окликает меня по имени. Другой раз послышится звон или же отчётливый возглас. Мама говорила, что это случается от напряжения нервов, усталости, голода. Всего такого тогда было в предостатке.

И всё же на сей раз музыка была правдоподобная, всамделишная. Низко склонив голову, на губной гармошке играл долговязый пленный «дядечка» в невероятно огромных соломенных бахилах на ногах.

— Ишь, словно заслуженный артист на тальянке шпарит, — бормотал оказавшийся почему-то рядом со мной старикашка, не пожалевший дорогого самосада для «гадов». А ведь и кисет у них там остался.

— И ты тоже молодчага, парниша, — прибавил он, заговорщически мне подмигнув и крепко сжав руку чуть ниже локтя.

— Музыку прекратить! — грозно скомандовал конвоир.

Но факт уже свершился. Трудно предположить — и оценить! — меру его, скажем, воздействия на ход той проклятой войны, как и на последующую за ней жизнь. На скрижалях не зря же записано: «Ничто не проходит бесследно».

Что касается меня… Всю жизнь ношу в глубине души ту сладостно-печальную музыку, сыгранную в предновогоднюю ночь на вокзале узловой станции Мичуринска пленным «итальяшкой». Много-много лет спустя я узнал, что то была мелодия Шуберта «Аве Мария».

А жизнь катила нас, словно шарики, по замысловатому жёлобу. Причём обстоятельства менялись как в сказке.

Купленные билеты (один взрослый и два детских) так и не пригодились. Счастливым для нас оказался ночной товарняк. На открытой всем ветрам тормозной площадке четырёхосного вагона с порожней цистерной из-под нефти проехали мы в компании таких же голодрыг в сорокаградусный мороз 130 километров без единой остановки. Эшелон с бешеной скоростью нёсся в Ишимбай, за очередной дозой горючего для фронта. Ему диспетчеры давали «зелёный маршрут».

Не иначе как небеса покровительствовали нашей семейке. Будто по расписанию спецэшелон притормозил и даже сделал минутную остановку на полустанке Строганово. Нам этого хватило для того, чтобы кубарем скатиться с верхотуры и упасть в колючий и твёрдый, как гранит, сугроб. Откуда-то подвернулась и счастливая оказия. Хромой дядька устроил нас в розвальнях, упаковав с головы до ног в душистое сено.

По прибытии в Знаменку спецкомиссия поставила нашу троицу на спецдовольствие, от коего и теперь многие не отказались бы. Нас, голодранцев, обули, одели с ног до головы. А к новогодним праздникам всем эвакуированным выдали месячный продуктовый паёк. В пакете оказался, между прочим, и копчёный говяжий язык. Не знаю, где тамошние снабженцы раздобыли столь редкий деликатес, который с тех пор я больше не едал и даже не видел.

Как же теперь, с нынешней колокольни, объяснить и как совместить легендарные сталинские «злодейства» и широко распространённое в повседневности непоказушное, натуральное милосердие? А ведь оно было, было! И не только в сердцах советских граждан, а и в казённой учрежденческой среде. А нынешние политологи и первые лица государства бездумно клянут и мажут чёрной краской собственное же прошлое, хотя нынешняя действительность куда подлее, злее, мерзопакостней…

Долго ещё нашу семью трепала злая военная судьба. Дороги эвакуации занесли нас в Астрахань. А в этом городе у нас ни одного знакомого лица. Жили как беспризорники на красивом, восточного типа вокзале. Нас с сестрицей выловила милиция. Выяснив, кто мы такие и откуда, всю семейку перепроводили в эвакопункт. После тщательной санобработки определили в общежитие рыбокомбината им. Микояна, прикрепили к заводской столовой.

Ну а немец шел за нами по пятам. С июля 1942 года Астрахань стала подвергаться методическим бомбардировкам. Однажды среди дня солнце заслонили клубы дыма. Будто спичечный коробок, вспыхнула крупнейшая в дельте Волги нефтебаза, всего в километре от нашего пристанища.

Всё живое, спасаясь от огня, бежит к воде. Мы вскочили на первую же подвернувшуюся баржу. После пяти часов хода (с компанией уже местных беглецов) высадились на берегу реки Чёрной, в рыбацком посёлке Ямана, где едва не умерли с голоду. Пришлось обменять на продукты носильные вещи, полученные в Знаменке.

Перезимовав, с ватагой случайных попутчиков перебрались в степное Заволжье, в райцентр Дергачи. Во время этих странствий мы потеряли нашу малышку Зою. Впервые я пережил смерть близкого и очень любимого существа. А радость была одна: наконец-то я пошёл учиться, попал в дружный ребячий коллектив. Жизнь моя наполнялась реальным смыслом, я с удовольствием учился. Особенно, помню, нравились уроки немецкого языка. Но возникли новые трудности: мама не работала, а на папин денежный аттестат почему-то перестали начислять деньги. В конце осени 43-го переправились на правый берег Волги и немного погодя приехали к отцовым родственникам, в город Богучар, только что освобождённый от немецких оккупантов. Тут нас каким-то чудом разыскал папа. Оказывается, он воевал неподалёку. В кровопролитном бою за Каратояк получил «всего лишь» плечевое ранение. Из госпиталя выписался досрочно. Рванулся в семью: на побывку и поправку.

Наше положение и состояние ужаснули отца. Городок во время оккупации был сильно разрушен. Дом тётки Макриды сгорел. Мы все вместе ютились у чужих людей, жили на птичьих правах, без денег. Власть конкретно ещё не разобралась в критической обстановке. Коренные жители кое-что имели со своих огородов; приезжие искали себе пропитание в руинах немецких продовольственных складов, которые разбомбила наша авиация.

Стараясь чем-то помочь семье, отец решил найти наши вещи, которые когда-то, отправляясь в эвакуацию, мы послали по железной дороге. Вещи затерялись. Хотя, честно говоря, железнодорожникам мудрено было уследить за нашими путаными перемещениями. Да и время какое было: шла мировая война. Три континента земного шара полыхали в огне… И всё равно жаль было своих вещей.

Отец наш всегда был скор на решения. Он попросил у меня ручку, чернильницу — и при свете коптилки в один присест накатал сердитое письмо в Кремль, наркому путей сообщения СССР Лазарю Моисеевичу Кагановичу. Написать-то написал, сам же уехал на поиски своей части, которая воевала, по догадкам, уже на Украине.

Однажды… Как сейчас помню, был ослепительный морозный денёк. С Колькой Звозниковым выбежали после уроков на улицу. Мимо нас на курьерской скорости пронёсся нездешний мотоциклист, во всём кожаном.

— Ого, настоящий «Харлей», — с ходу определил марку двухколёсной машины мой дружок, дока по технической части. Но чувство восторга сразу сменилось тревогой, когда ас притормозил у ворот нашего дома. Подумалось недоброе. Сердце ёкнуло от смутных предчувствий… Я опрометью кинулся домой.

— Багаж-то наш сыскался, — огорошила мама. Сама же сияла от радости.

Не спеша извлёк фельдкурьер из портфеля два пакета. В одном оказалось письмо из Кремля, в другом — деньги. Их с лихвой потом хватило на то, чтобы нанять машину до Кантемировки. А это в оба конца более 130 километров.

* * *

Характерно, что чем дальше от роковой черты, тем сильнее боль по ушедшему.

Сверстники мои искренне сожалели, что возраст наш непризывной. Мы ведь тогда всерьёз мечтали не о богатстве и даже не о славе. Просто хотелось попасть на передовую. На худой конец, хотя бы в тыл врага и там напропалую партизанить. Кое-кому всё же посчастливилось приобщиться к боевой жизни. Малолеток, правдами и неправдами попавшими на флот, величали юнгами; а ежели в пехоту или в артиллерию — такой парнишка звался сыном полка.

Война наложила неизгладимый отпечаток на наши души. Уже тогда были мы не по годам серьёзны. И ещё такая деталь: мальчишки и девчонки тогда не играли «в войну» — они в ней участвовали. Да не понарошку, а всерьёз.

Инициативу проявили девчонки. Тайком вязали для бойцов тёплые носки из овечьей шерсти и хваткие двупалые рукавицы. Рукоделие относили в военкомат, откуда потом вещи прямиком отправляли в воинские части.

Ребят это не на шутку задело, кое-кого и обидело. И стали мы (тоже тайком) мастерить свои поделки. Нет, не пули отливали, однако с огнём всё-таки связанное. Николка Ткачёв взялся вытачивать из морёного дуба мундштуки для солдатских цигарок, украшая каждый цветным орнаментом. Первые образцы мы сами же и испытали. Потом уже наладили массовое производство.

Военком был страшно рад, в свою очередь решил и нас порадовать. Устроил показательные стрельбы из боевых винтовок с зачётом норм ГТО. Ребят это подзадорило. Однажды Толик Бубуня, красный от волненья, принёс «на показ» свою работу: вырезанный из берестяной коры изящный портсигар. Способом тиснения на крышке был изображён боец в плащ-палатке. По дуге надпись: «Лучшему снайперу части». От командира пришёл ответ: наказ-де выполнен! Называлась при этом фамилия бойца-сибиряка, на счету которого было более ста уничтоженных фрицев. Особенно поразила приписка: после награждения Н. из винтовки сбил немецкий самолёт-разведчик.

А вот пример сострадания, переросшего потом в удивительную любовь.

Лёля Ч. прочла в газете, что в воронежский госпиталь поступил тяжело раненный лейтенант (бывший детдомовец), не имевший ни родных, ни близких. И вот Лёля-тихоня — круглая отличница, примерная и самая красивая девочка 6 «А» — послала по указанному адресу книжицу стихов страшно популярного тогда Константина Симонова «Жди меня». Завязалась переписка, она переросла в трогательную дружбу.

После демобилизации лейтенант приехал в чужой для него город Богучар. Неподалёку от дома, где жила Лёля, снял у хозяев комнату. Работать же устроился в школе по своей специальности — военруком. С Лёлей они оставались друзьями, не более того… Учитель и ученица поженились только после того, как невеста окончила семь классов (тогда это считалось как неполное среднее образование) и перевелась в вечернюю школу.

И после войны Алексей Иванович остался верен своей профессии: преподавал на военной кафедре в одном из вузов Донецка. Лёля стала врачом.

По-разному складываются судьбы людей. И милосердие бывает разным. Однажды городок наш потрясла (на фоне войны!) жуткая история: школьник попался на воровстве. Да не просто на воровстве — он совершил святотатство… На ходу забрался в кузов мчащейся по ночному городу полуторки, сбросив на руки сообщникам несколько узлов окровавленного белья из военного госпиталя. И то был уже не первый случай грабежа. После стирки солдатские подштанники и сорочки шли на продажу.

Судили его открытым — показательным — судом. По нормам сурового времени дали парню семь лет строгого режима. Осуждённому по фамилии Белов через несколько месяцев исполнилось 17 лет — это был уже законный призывной возраст. И вот он обратился в Президиум Верховного Совета СССР, лично к Калинину, с просьбой. Смысл оной был такой: хочу загладить свою вину перед Родиной «экстренным образом». Короче, умолял отправить на передовую, на самый опасный рубеж…

И что вы думаете? Всесоюзный староста просьбу уважил. Через месяц с небольшим зэк оказался в составе штрафной роты, перед которой стояла боевая задача небывалой сложности — во что бы то ни стало обеспечить переправу 71-й стрелковой дивизии на плацдарм возле слияния рек Вислы и Вислоки. Тем самым открывался прямой путь на Варшаву. Первой же на западный берег должна была перебраться ударная группа (штрафники). В её составе находился и «вольный зэк» Белов.

— От взвода осталось только четверо, — констатировал Александр Иванович. — Но это лучше, чем ничего… Мне же вообще только шею слегка царапнуло… Зато в один день семь годков скосили. Из лазарета полевого я вернулся в обычную воинскую часть. Никаких наград я не получил — штрафникам ведь награды не положены. Им награда от Бога — жизнь.

Но впереди был почти целый год войны. За освобождение Варшавы Александр Иванович получил орден Красной Звезды плюс польскую медаль «Виртути милитаре». А за взятие Вены, точнее, за поимку важного немецкого военачальника сам командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Петров собственноручно пришпилил на Сашкину грудь орден Боевого Красного Знамени. Демобилизовался Белов в 47-м, в звании старшего сержанта полковой разведки.

Родина простила своему защитнику прежние прегрешения, но сам себя он ещё простить не мог. Потому, демобилизовавшись, он отправился не в родной город, а на Крайний Север — на Печору, где долгое время работал на шахте — выдавал стране уголёк. И спустя много лет, заработав тяжким трудом медаль «Трудовая доблесть» и орден Трудового Красного Знамени, он разрешил себе вернуться в родные места.

Возвратился бродяга на родину насовсем. За должностью он не гонялся, хотя и предлагали. До выхода на пенсию работал прорабом в сельском СМУ. Семьёй наконец обзавёлся. Жена ему двух сынов родила, а под конец ещё и красавицу дочку. Чего ещё мужику надо!

И вот сидим мы с героем этой истории у него дома в добротно обставленной, в казачьем вкусе, горнице, за богатым столом, и под занавес беседы осторожно спросил я хозяина: не таит ли он в глубине души обиды на своих судей, на тяжкий приговор? Заодно спросил: считает ли Сталина врагом своего народа и жестоким тираном?

Он задумался и молвил твёрдым голосом: «Приговор я сам себе объявил безжалостный. Что заслужил, то и получил… Вину же перед Родиной, а также позор перед земляками смыл кровью и потом. Что касается генералиссимуса Сталина… То ведь не детские сказки и не легенды, что с его именем солдаты и командиры шли на верную смерть! Равного ему в нашем Отечестве не было и нет».

Мы подняли рюмки и молча выпили. После чего по-братски обнялись.

ПАМЯТЬ

Николай Дмитриев

БОИ ЗА ЛИТВУ[4]

Ранним утром 16 октября 1944 года мы заняли исходный рубеж, на котором было приказано отрыть ячейки с «колена».

Недалеко от роты поднялась «колбаса» (аэростат), немецкие зенитки безуспешно пытались ее сбить. Они по ней стреляли так же скверно, как наши зенитчики по «юнкерсам» в 1941 году. Началась многочасовая артиллерийская подготовка. Пространство гудело. Метров за триста-пятьсот от роты ухала хорошо замаскированная крупнокалиберная пушка, от выстрелов которой содрогалась земля на большом расстоянии. От разрыва снарядов немецких зениток, бивших по «колбасе», вблизи нас фырчали и шлепались осколки.

Полки наших бомбардировщиков, словно на параде, шли косяком к этой гигантской завесе дыма и огня.

Кто-то из политработников вручил мне обращение Военного совета и политуправления 3-го Белорусского фронта к красноармейцам, сержантам, офицерам и генералам, в котором говорилось:

«Войска нашего фронта, выполняя приказ Верховного Главнокомандующего, Маршала Советского Союза товарища Сталина, сегодня переходят в решительное наступление на врага. Мы идём в Восточную Пруссию. Настал час, когда величайшая историческая битва советского народа, его Красной Армии за свободу и независимость своей Отчизны переносится на территорию гитлеровской Германии, в логово фашистского зверя.

На долю воинов 30-го Белорусского фронта выпала великая честь первыми вступить на землю Германии, чтобы вместе со всей Красной Армией добить раненого немецкого зверя и утвердить вековую славу русского оружия.

Красная Армия успешно завершает освобождение всей советской земли от немецких захватчиков. Гитлеровцы изгнаны из Украины, Белоруссии, Эстонии. Заканчивается освобождение Латвии и Литвы. Красная Армия вступила на территорию Польши и рука об руку с польскими войсками ведет бои за её освобождение. Советские полки громят фашистских разбойников в Венгрии и Югославии. Под могучими ударами Красной Армии развалился фашистский блок. Бывшие союзники Гитлера обратили своё оружие против Германии.

Все теснее сжимается смертельное кольцо вокруг фашистского логова. Доблестные войска наших союзников освободили от гитлеровцев Францию, Бельгию, часть Италии и Голландии, вышли на западную границу Германии и ведут бои на ее территории.

Верные сыны Родины!

Вы отстояли от нашествия врага нашу столицу — Москву. Вы освободили от немецко-фашистских захватчиков древнейший город Смоленск. Вы изгнали гитлеровских палачей из Белоруссии и значительной части Литвы. Вы спасли миллионы советских людей от фашистского ига, от рабства и гибели.

Теперь страна ждет от вас новых ратных подвигов.

Перед вами Германия, где сотни тысяч насильно угнанных советских людей томятся на фашистской каторге. Немцы губят их непосильным трудом, морят голодом, зверски убивают. В ваших руках, воины, жизнь и будущее близких и родных людей. Вы несете им освобождение от тяжелого рабства, спасение от мучительной смерти.

Помни, воин! Там, в Германии, прячется немец, который убил твоего ребёнка, опозорил жену, невесту, сестру, расстрелял мать, отца. Сжег родной твой очаг. Иди вперед с чувством неугасимой ненависти к врагу. Твоя святая обязанность — во имя справедливости, во имя светлой памяти погибших от рук фашистских палачей прийти в звериное логово и покарать преступников. Кровь павших в бою товарищей, муки умерщвленных в душегубках, стоны заживо погребенных, неутешные слезы матерей зовут вас к беспощадной мести.

Вперёд, советские богатыри! Вперёд, на полный разгром немецко-фашистских захватчиков! Родина-мать благословляет вас на новые ратные подвиги, мудрый Сталин ведёт дорогой побед. Нет той силы, которая могла бы остановить доблестных воинов Красной Армии.

Крепче удары по врагу! Сокрушайте сопротивление немцев! Не давайте гитлеровцам ни минуты передышки, преследуйте их стремительно, бейте наверняка, уничтожайте без пощады!».

Это Обращение у меня сохранилось случайно, в двух экземплярах: одно в Боевом уставе, измочаленное большим осколком, а второе — неведомо каким образом сохранившееся целехоньким, с моей карандашной пометкой: «16.10.44 г. 9.50. 171 ГСП».

…Солнце всходило медленно. Черный дым от разрывов снарядов и бомб гигантским шлейфом тянулся с севера на юг. В этот ненасытный «зев» войны втягивались многорядные колонны танков и машин с пехотой, исчезая во мраке.

Нам приказали быстро сесть на автомашины. На тех из них, в которых сидели командиры рот, батальонов и полков, на радиаторах развевались маленькие красные флажки, размерами по должностям.

Войска вводились в прорыв четырьмя колоннами: двумя танковыми, с пехотой на броне, и двумя автомобильными, с пехотой в кузовах.

«Мессера» то и дело появлялись в небе, бросая маленькие бомбочки на скопления легковушек и штабных машин со снующими около них людьми, предполагая присутствие там штабов. Колонны они не атаковали, как ни странно, но ни зенитные батареи, ни тем более зенитные пулеметы не вели огня по «мессерам». Чем руководствовалась эта ничему не научившаяся братия — ума не приложу. При такой огневой мощи — и ни одного выстрела по врагу.

Появились первые раненые. Мотоциклист вёз в коляске капитана с забинтованной окровавленной головой. Медсестра, сидевшая в седле, была не в силах удерживать горизонтально его разбитую голову, бессильно мотавшуюся почти у колеса.

Справа по ходу движения нашей колонны развернулся целый артиллерийский полк, выстроенный в одну строгую линию. Судя по наклону стволов, огонь велся по ближним позициям. Разгоряченный и раскрасневшийся молодой полковник, глядя на часы, командовал «огонь», взмахивая правой рукой.

Выезжали на бугор и авиационные военачальники. Полковник авиации, обозрев начало сражения в первой полосе, бегло бросал взгляды то на пехоту, то на артиллеристов, то на небо. Затем быстро сел в машину и уехал куда-то.

Но вот и нейтральная полоса, разделенная высохшим ручьем. Машины с трудом преодолевали его, поднимаясь наискось по крутому склону. Саперы стояли начеку.

Немецкие окопы оказались целехонькими, крупнокалиберные снаряды образовали глубокие воронки в двадцати-тридцати метрах от них.

Мы медленно, но движемся. Примерно часам к пяти-шести вечера машины были остановлены артиллерийским огнем. Нам приказали развернуться в цепь. Комбат приказал роте занять нелепую позицию: на склоне холма, засеянного льном, обращенного к немцам. Глупее этого приказа я не получал никогда: залечь на виду у немцев, когда ноги оказались выше головы? Такого я стерпеть не мог и приказал роте совершить бросок на следующий холм, где уютно расположился хутор. На самой вершине залегли. Приказал окопаться; появились первые убитые. Рвались снаряды. Два наших танка Т-34 уже пылали, как две гигантские свечи. Летели щепки от большого дощатого сарая. Убитый солдат атлетического сложения уткнулся ничком в землю. Я думал, что о его гибели не знают не только родные, но и штаб, и даже ротный писарь.

Немцы усиливали огонь. Солнце ушло за горизонт. В небо, в той стороне, где были немцы, взвился огромный сноп сигнальных ракет. Что это означало — никто не знал. Я насторожился, готовясь к контратаке со стороны противника, да ещё, не дай Бог, — с танками.

Сквозь завесу разрывов ко мне примчался связной от командира полка, требовавшего немедленно к себе. Я стремглав помчался к нему.

Полковник Курешов Н. Д. с комбатами расположился в тесном и плохо освещенном каменном погребке. Из командиров рот я оказался единственным. Уловил, что меня ждали. Как только доложил о своём прибытии, командир полка стал отдавать боевой приказ, согласно которому рота выводилась из подчинения комбата и подчинялась непосредственно полковнику. Комбат пытался робко возражать. Но Курешов на него цыкнул, и он замолк. Согласно приказу, я должен атаковать хутор не перед фронтом роты, а правее, откуда немцы подбили наши танки.

В роту возвращался бегом. Доложили, что командир первого взвода, мой заместитель лейтенант Тараканов, ранен. Тут же на его место назначил старшину роты Гринько. Уточнять количество убитых и раненых не было времени, и я, наскоро отдав короткий боевой приказ, двинул роту в наступление.

В сумерках на высоком и крутом склоне затаился хутор, смахивавший на гигантскую голову в старинном шлеме. Перед ним расстилалось ровное поле, заросшее высокой осокой, чуть ли не с километр. Рота развернулась и, бегом, с винтовками и автоматами, устремилась в атаку. Хутор молчал, мы — тоже. Грозная высота угнетала. Я подумал, что они подпускают ближе, пытаясь угадать места огневых точек. Мы были как на ладони. Одного пулемёта было достаточно, чтобы от нас ничего не осталось.

Высота молчала. Рота резко замедлила бег. Соображаю: испугались минного поля. Любая заминка на поле боя — смерть; вырываюсь вперёд. Рота, увидев меня впереди, сбросила с себя оцепенение и без опасения ринулась за мной. На наше счастье, немцы заблаговременно покинули высоту. Хутор занят, все возбуждены и радостны. Потянулись к колодцу, всех одолела жажда. Около сруба рассыпан белый порошок. Я подумал, что вода может быть отравлена. Но солдаты так уморились, что жажду требовалось утолить немедленно. Ведро поднято, но пить запрещено. Подхожу сам — за отравившегося солдата мне трибунал, а за мою смерть отвечать никому не положено. Пью прямо из ведра. Запах «химии» не почувствовал, как и жжения в желудке не ощутил. Утолив собственную жажду и выждав с минуту — не свалюсь ли от отравления, разрешил пить остальным.

Осмотрев высоту, мы заняли круговую оборону. Чувствую, что немцы где-то недалеко притаились. Командный пункт выбрал на западном склоне и зорко стал следить за происходящим.

Примерно через полчаса полковой разведчик подбежал ко мне и вполголоса сказал, что меня вызывает командир полка. Он находился на высоте, чему я страшно удивился.

Своим командирам и солдатам перед наступлением я запретил без моего ведома занимать какие бы то ни было здания или сооружения в захваченных населенных пунктах, ибо они всегда таили в себе опасность и служили хорошими ориентирами при стрельбе из орудий — особенно самоходных и танковых. Разведчик привёл меня в большое подвальное помещение, пол которого был густо устлан соломой. Немцы только что отсюда ушли. Tускло светила единственная коптилка. В полумраке над картой низко склонился полковник. Большинство свиты развалилось на соломе, остальные стояли в ожидании. Кстати, эта свита, слабость к которой питал полковник, впоследствии, при тяжелом ранении в расположении врага, покинула его. Спас Курешова огнеметчик, под пулями дотащивший его в расположение соседней дивизии с полуоторванной ногой.

Я доложил о своём прибытии. Он своим твердым командирским голосом приказал найти командира третьего батальона с его штабом. Я вернулся в роту. Отобрал пять или семь самых смелых солдат и шагнул вперёд за пределы своей обороны, предполагая, по своей наивности, что комбат мог проскочить мимо нас и быть где-нибудь в стороне или даже впереди роты. На войне всё бывает. Идём молча вперёд. Никого. Стрельба с обеих сторон затихла. Более чем в километре справа заметили окапывающегося на вспаханном поле солдата. Спрашиваю, какой дивизии, отвечает, что 98-й. Я как-то сразу не сообразил, что в нашем корпусе такой дивизии нет. Солдат воевал, видимо, в ней раньше. Уже в мирное время выяснил, что в этой дивизии воевал мой брат Иван. Но слова солдата я принял на веру, предположив наличие стыка с соседней дивизией. Не теряя времени, повернул влево, забираясь в глубь расположения немцев. Шагаем по вспаханному полю, понемногу взбираясь на холм. Тишина. Притаилась та и другая стороны. Пересекаю возможный центр предстоящего наступления роты. Никого и ничего. Круто сворачиваю в сторону немцев. Взобрались на вершину холма, остановились. Внизу котловина, заросшая кустарником. Нас оттуда окликнул зычный немецкий голос. Успел заметить, что там примерно пара отделений, копошившихся, видимо, около раненого командира. Немедленно даю длинную очередь в них, мои молодцы тоже не отстали. И сразу же — дай Бог ноги — вниз и влево от оси наступления. Пули, пущенные нам вслед, просвистели прямо над головами.

Бежим дальше. Чувствую, что мы заходим уже за пределы полосы наступления не только роты, но и батальона. Круто повернув, направляемся обратно к роте. И что же видим? На моем командном пункте, как ни в чем не бывало, стоит комбат с группой в 5–6 человек и рацией. С еще не остывшим автоматом медленно подхожу к нему. Если бы передо мною стоял струсивший подчиненный, я бы знал, что делать. Но передо мной стоял комбат, старший и непосредственный мой военачальник. От возмущения все внутри клокотало и распирало грудь. Сдавленным голосом я сказал, что искал их, даже напоролся на немцев. «А я знаю», — невозмутимо ответил он и продолжал стоять как статуя. Я медленно отошел от него, отбросив уставные правила субординации.

Нет необходимости описывать многие стычки в течение ночи на промежуточных рубежах: перестрелки, перебежки, ожидания, броски. Это была обыкновенная работа, тяжёлая работа, в непрерывном напряжении и ожидании «своей» пули или осколка. Но глубоко в душе, как огарочек свечи перед маленькой иконкой, брезжила надежда.

Без особых усилий и потерь мы заняли несколько высот и хуторов. А ранним утром захватили половину большой деревни, рассеченную по длине рокадной дорогой надвое: западная половина удерживалась немцами, восточная взята нами. Из-за сильного фронтального обстрела рота остановилась на левом краю деревни у группы хозяйственных построек. В расположение роты неожиданно прибыли три «тридцатьчетвёрки». Перед общей атакой танкисты с большой неохотой садились в свои стальные гробы. Да и как не защемить сердцу, когда на их и на наших глазах столько танков сгорело.

Сильные и продолжительные взрывы слышались на правом фланге за высоким бугром, где кончалась деревня. Как потом выяснилось, значительная часть нашего первого батальона с майором Ивановым погибла от огня наших «катюш» и дивизионных орудий. Комбат погиб в танке, там же погиб и командир первой роты — форсистый парень, знакомый мне по запасному полку, из которого мы прибыли в разное время. Какая у него была красивая жена! У меня духу не хватало приблизиться к ней…

В грохоте орудийных залпов, пулемётной и автоматной трескотни мы не заметили и не услышали гула самолетов. Неожиданно на наши головы стали падать бомбы. В эти минуты я получил приказ от командира полка, устроившегося в кирпичном подвале дома — видимо, зажиточного крестьянина, — оседлать одним взводом дорогу для отражения атаки «тигров».

Под разрывами снарядов я со своим взводом добежал до назначенного места. Быстро вернулся и получил приказ выбить немцев с противоположной стороны и наступать дальше. Развернув два взвода, я ринулся в атаку сквозь адский огонь. Не увидев движения «тигров» с юга, на свой риск махнул рукой командиру третьего взвода, давая понять, чтобы взвод покинул рокаду и присоединился к нам.

Когда рота перемахнула рокаду и завязала бой в западной части деревни, нам быстро удалось расправиться с немцами. Вырвавшись из этого ада, я оглянулся назад — и что же? Наши доблестные тыловые крысы, спасая свои шкуры за два-три километра от передовой линии, подавали нашим летчикам сигналы белыми ракетами, на что не имели права. Согласно приказу командира дивизии, передний край обозначался белыми ракетами, которые могли подавать только командиры рот. И тут я впервые взглянул на голубое небо. Большой косяк бомбардировщиков шёл прямо на деревню, окутанную дымом и огнем. Я тут же белой ракетой указал на передний край, спасая тем самым остальные роты, добивавшие немцев в избах и на огородах.

У большого сарая, стоявшего в отдалении от деревни, завязался бой с успевшими отступить из деревни немцами. Когда я с ячейкой управления подбежал к нему, немцы стволом пулемета вышибли доски фронтона сарая и начали стрелять через наши головы в другие цепи наступающих. Мою группу и фланги роты они не могли достать огнём — заслоняли стены сарая. Мы прижались к стене. Мне ничего другого не оставалось, как уничтожить пулемёт гранатой. Обычным броском результата не только не добьёшься, но и погибнешь. Я взял в руки гранату РГД, а нe «лимонку», обладавшую большей убойной силой, встряхнул, как положено, запал зашипел (солдаты верили в меня, поэтому, не дрогнув, смотрели на шипящую в моей руке смерть), подержал в руке три-четыре секунды и бросил через голову в только что сделанный пролом, где она и разорвалась. Нас осыпало мелкими щепками и пылью. Пулемёт замолк. Мы вдоль довольно длинной стены сарая побежали к двери, находившейся в другом торце. Из двери выскочил растерявшийся молодой немецкий офицер, которого я срезал автоматной очередью. Растерявшихся и, видимо, оглушенных солдат уничтожили мои молодцы. Из руки офицера выпал охотничий рожок, которым он подавал сигналы к бою. Кончик рожка смахивал на красного цвета соску, надеваемую при кормлении ребенка на горлышко бутылки. С детским любопытством я поднял его.

Остальную часть дня мы двигались вперёд, не встречая серьезного сопротивления…

К исходу дня показался сильно укрепленный хутор: проволочное заграждение в четыре кола, мощное минное поле, с которого, когда его впоследствии преодолели, немцы не успели убрать щиты с надписями «Мины», и легкий танк справа. Внутри всё похолодело. Как брать? Не помню, на какой стадии наступления мне передали пулеметный взвод. Молодцы, ребята, они неотступно следовали за нами. Я даже не всегда успевал ставить им боевые задачи на подавление огневых точек. Командир взвода самостоятельно командовал пулемётными расчетами исходя из боевой обстановки, преимущественно на одном из флангов. Спасибо ему!

Большим недостатком в нашей боевой подготовке было раздельное обучение на тактических занятиях с приданными и поддерживающими подразделениями, особенно в период завершающей подготовки к предстоящим боям. Считаю целесообразным в Боевом уставе предусмотреть отработку ответственного взаимодействия, связывая воедино огневую мощь. Отсутствие навыков быть вместе приводит к никудышным, а зачастую печальным результатам. Формализм, фигурирующий в Уставе, дополняемый инструкциями и боевыми приказами, неспособны заменить живое общение и повышение личной ответственности. Переподчинение же в ходе боя тем более не даёт желаемых результатов.

Притаившаяся смерть поджидала нас. Немцы не стреляли, желая ближе подпустить. Получен приказ командира полка о взятии укрепленного хутора. Вижу, как раненый солдат, опираясь на локоть, машет мне рукой, прося помощи. Жестокая необходимость наступившего момента не позволила сделать этого: пошлю двоих, поползут пятеро — расслабится внимание у остальных, всё это может внести разлад в боевой настрой перед атакой. Натянутую тетиву нельзя ослаблять. Сзади идут санитары, перевяжут. Если мы успешно атакуем, то перевяжем сами. Хуже будет, если нас всех здесь уложат. Рота оценила ситуацию и прекрасно поняла важность момента и моё молчаливое решение. Обе стороны открыли интенсивный огонь. Бронебойщики подбили лёгкий танк, пулеметчики подавили наиболее опасные огневые точки. В эти минуты неожиданно появились штурмовики, хорошо сработавшие и нас не задевшие. Для пехоты они — Божья благодать. Запылал дом, подавлены немцы, замер танк. Спасибо, братцы-штурмовики!

Терять время нельзя. Атаковать в лоб бессмысленно, погибнем на минах и под огнём. Решил по узкой тропиночке, протоптанной немцами через минное поле и проволочное заграждение, атаковать гуськом, со стрельбой на ходу. Приказ отдавать некогда: командиры взводов поймут только тогда, когда своим примером укажу способ атаки. Поднимаюсь в атаку первым. Рота сначала развернулась в журавлиную стаю, затем быстро перестроилась в цепочку и побежала за мной. Вижу, как молодой и здоровый солдат обгоняет меня и успевает бросить укоризненный взгляд: «К чему вам лезть первым?» — и защитил меня от пуль. Затем обогнал второй, третий — и пошло. Спасибо тебе, дорогой русский солдат! Низкий поклон от нас, истинных командиров! Век не забудем! Вечная слава тебе, русский воин!

Пули меня миновали. Часть немцев, не желая испытывать судьбу, по отводной траншее, сильно пригнувшись, быстро побежала в лес. Нам некогда было их догонять и даже стрелять вдогонку. Завязался бой в траншеях, бились яростно. Из боковой траншеи выскочил офицер, я его опередил и всадил очередь в живот. На какую-то долю секунды взгляды встретились. В его глазах успел прочитать сожаление, что не он опередил, затем — боль и ненависть одновременно.

Обжитые и хорошо оборудованные окопы надёжно укрывали немцев от огня. Я сел на бруствер и стал наблюдать. Немцы укреплялись на следующей высоте. Между нами и ими — что бы вы думали? — паслись коровы и овцы, мирно пощипывая траву. Не война, а идиллия. Послал санинструктора оказывать помощь раненым за минным полем; в траншеях и около них сами, как могли, сложили убитых за бруствером. Трофейная команда сделает что надо.

Сноровистость русского мужика, даже одетого в солдатскую шинель — неподражаема. Когда они успели в пламени горящей избы в каске вскипятить воду — ума не приложу. Нашлась и заварка. Первую большую эмалированную кружку и галеты, немецкие, конечно, подали мне. Спасибо ещё раз, солдат!

Тут меня озадачило: вторые сутки наступаем, но ни одного литовца не встретили на пути. А ведь сколько хуторов взяли! Значит, они предпочли следовать за немцами.

За всю войну я никогда высоко не подтягивал полевую сумку, а тут инстинктивно подтянул, защищая левый бок, куда через 12 часов и был ранен. Что это? Указующий перст судьбы, мистика? Осколок протащил верх сумки и застрял у позвоночника. Как наука может объяснить это явление, называемое предчувствием? Пули продолжали свистеть над нами, но мы пренебрегли ими, так как немцы стреляли издалека.

Чувствовалось, что дополнительного подкрепления немцы не получили. Нужно отдать им должное: они очень берегли живую силу, не то что мы.

Через некоторое время появился полковник Курешов Н. Д. с изрядно поредевшей свитой. Он направлялся к нам, шагая на цыпочках через минное поле по тропинке, только что преодоленной нами. Я пристально наблюдал за его сохранившими блеск хромовыми сапогами, ожидая — не дай Бог — взрыва мины. Но всё обошлось благополучно. Как только он миновал минное поле, я выскочил навстречу и, вытянувшись по форме, доложил о результатах, приложив руку к козырьку. Он меня ошарашил, заявив, что на поле боя не докладывают. Это была моя первая ошибка, за которую он справедливо меня отчитал.

На следующий хутор мы ворвались под ураганным немецким артиллерийско-миномётным огнём. Роту немцы определили как ударную и со всего видимого пространства вели по нам огонь.

После взятия высоты я с командиром пулемётного взвода укрылся в маленьком каменном погребочке длиною чуть больше моего роста (176 см) и низким потолком; дверь была вышиблена взрывом. Свои головы от осколков, залетавших через вход, укрывали за простенками из прочной каменной кладки. Ждали прямого попадания снаряда. Когда снаряд разрывался очень близко, мы, внутренне подбадривая себя надеждой на «авось», всё-таки тревожно поглядывали друг на друга. Огонь вёлся какими-то волнами. Через некоторое время слышу надрывный крик: «Товарищ старший лейтенант!». Я выскочил: солдат, сильно раскрасневшийся от волнения, перебежек и обстрела, с запекшейся в уголках рта белой пеной, кричал мне, судорожно сжимая в руках разбитую винтовку с совершенно оторванным прикладом. Странно было видеть в руках голый ствол с затвором без штыка. Он подал мне записку от командира полка, в которой было написано: «Командиру 9-й роты. Ближе к нам, в лес». Я вытащил из командирской сумки полевую книжку, спросил его фамилию, имя и отчество (солдат был не из нашей роты) и записал: «Кухаренко Иван Васильевич — к награде». Запись, как и записка, сохранилась. Конечно, ни Кухаренко, ни другие отважные воины роты, фамилии которых впоследствии я продиктовал, лёжа ничком на носилках у санбата перед отправкой меня на операционный стол, не были награждены, о чем я узнал у старшины Гринько, случайно встреченного после моего и его выздоровления в запасном полку.

Награждение — важнейшая часть боевой деятельности — была отдана на откуп политотдельцам и комиссарам, штабистам и писарям, которые непосредственно в боях не участвовали, а прятались по щелям и тылам, появляясь в своих канцеляриях только после окончания боёв. Себя эта братия награждала в первую очередь. Если проанализировать количество награждений, то на первом месте будут они, на последнем — непосредственные участники, бившиеся с врагом насмерть на первой линии огня.

Через 34 года в Москве у меня в гостях собрались однополчане-фронтовики — бывший командир полка полковник Водовозов Р. Н., назначивший меня после госпиталя заместителем командира батальона по строевой части, заместитель командира полка по политчасти подполковник Подгорецкий В. М. (участник боёв в Испании), капитаны Марков С. В. и Рыбников Г. Н., комсорги Рыбкин A. M. и Редькин П. П. Естественно, заговорили о войне. Спрашиваю Рыбникова Г. Н., следовавшего с Курешовым Н. Д. в наступление с рацией за плечами: «Знаешь ли ты почерк Курешова?». Он ответил утвердительно. Достаю чемодан, извлекаю из сохранившейся продырявленной осколком полевой сумки эту записку и показываю ему. Смотрит на этот маленький листочек, вырванный из немецкого блокнота, как завороженный и молчит. Видим, заволновался, кровь ударила в лицо. Он медленно поднялся, не отрывая взгляда от записки, и попросил у меня чистый лист бумаги. Все замолчали, ничего не понимая. Не садясь, внаклонку, он расписался и, возвращая мне лист, произнёс: «Так это же моя подпись, эту записку я писал». Все поднялись с мест и сличили подписи. Совпадение полное. Задаю ему вопрос: «Записку писал по своей инициативе?» В ответ услышал, что по приказу командира полка. Он спросил меня, когда я её получил. Отвечаю: «А ты помнишь вторичную атаку штурмовиков на позиции немцев, с которых они хотели уничтожить роту?» — «Помню». Это была приятная неожиданность и для меня, и для него. Записку эту Рыбников сфотографировал, размножил и несколько фотографий подарил мне.

Обратно на исходные рубежи мне не пришлось возвращаться, опыта в этом деле не имел. Те из командиров и солдат, кто наблюдал за сценой с Кухаренко, несомненно, догадывались о возможной смене направления наступления, так как связной прибежал неспроста. Я махнул рукой в обратную сторону, давая понять, чтобы рота следовала за мной, ибо никто не знал о содержании записки. С холма я побежал вниз, рота устремилась за мной.

Немецкие артиллеристы по отходящей ротной цепи стреляли настильным огнем. Мы впервые оказались в положении, когда снаряды пролетали позади нас, но весьма близко. Ощущение пренеприятнейшее, не поддающееся описанию: разреженно-завихренный воздух проникал до кожи спины, груди и живота и как бы подталкивал вперёд с лёгким отрывом от земли. Разрывы вздыбливали впереди землю. Зная законы разброса осколков, я, не останавливаясь, бежал к Курешову Н. Д., увлекая за собой роту. Посмотрел на автомат — цел. Вскоре нас начали обстреливать противотанковыми снарядами. Добежав до маленького сарайчика, увидел за ним три наших притаившихся танка Т-34. Танкисты покинули свои «коробки», и старший лейтенант стал давать сигналы самолетам белыми ракетами, посылая их в сторону только что покинутой нами высоты. Взглянув вверх, увидел наших штурмовиков, уже наклонившихся для атаки. Буквально минуты спасли нас.

Добежав до Курешова Н. Д., я увидел его сидящим на бровке канавы, заросшей травой. Доложил. Он сухо и строго спросил, где моя рота. Я махнул рукой в сторону бежавших ко мне солдат. Это была моя вторая и последняя ошибка. Я моментально сообразил, что при отступлении командиру нельзя, даже если подразделение не знает направления движения, быть впереди. Проклятая привычка идти в бой первым на этот раз подвела, хотя на ошибках и приобретается настоящий боевой опыт на всю жизнь. Однако подобные ошибки обидны.

Рота тоже расселась по бровке канавы. Переводя дыхание от бросков и обстрелов, закурили. Внимательно осмотрел оставшихся в строю: едва ли две трети осталось.

На этом этапе следует остановиться подробнее, так как последующие события заставили осмыслить по-иному действия командира полка.

Надо полагать, что не от хорошей жизни Курешов Н. Д. отозвал роту с выгодного рубежа, обстановка благоприятствовала к дальнейшему наступлению.

Размышляя в госпитале по этому поводу, я пришел к следующему заключению. Второй батальон явно отставал, наступая на левом фланге полка, не встречая, как потом выяснилось, особого сопротивления. Одна рота не могла решить боевой задачи полка. Отдавать же роту на явное уничтожение полковник Курешов Н. Д. не захотел. Роту он решил влить во второй батальон, что позволило бы ему повысить боеспособность личного состава с целью усиления темпов наступления полка. Эти надежды не оправдались, с первых же шагов я почувствовал инертность комбата. Я в это время не знал, что это был вчерашний политработник, не закончивший даже полковой школы.

Если уж обозначился успех, то какой смысл возвращать роту с рубежа, определявшего общий успех наступления полка? Зачем отдавать за здорово живешь опять немцам хутор? Дальше. Когда рота вернулась в расположение полка, мы не знали, кого и чего так долго ждем. За время бездействия рота при благополучном стечении обстоятельств, да если бы с нами пошли три танка, могла бы запросто достичь границы еще засветло. Остается догадываться, что Курешов Н. Д.преследовал две цели: подтягивал сильно отставший второй батальон, выравнивая линию наступления полка, и подспудно лелеял мысль: если комбат выйдет из строя, то чтобы второй батальон возглавил я. Разве батальон майора Колоярцева, при примерно равных условиях, не мог наступать в таком же темпе, как и рота старшего лейтенанта Дмитриева?

При выходе батальона Колоярцева на одну линию с Курешовым Н. Д. мне был дан приказ о следовании в полосу наступления второго батальона.

Штурмовики ещё раз сходили в атаку, обстреливая укрепления уже на самой границе. Оружейно-пулемётная стрельба у соседей притихла.

Итак, мы последовали за полковником, не ведая, куда и зачем, сдвинувшись в полосе наступления роты влево примерно на километр. Затем какое-то расстояние прошли по направлению к границе, параллельно прежнему направлению движения. Вижу, Курешов Н. Д. улегся на траву на небольшом откосе, упиравшемся в болото рядом с тропинкой, по которой мы двигались. Он остановил Колоярцева и что-то сказал. Вскоре подозвал и меня. После небольшого раздумья обратился ко мне со словами, что переподчиняет меня майору Колоярцеву. Не предполагал, что полковника вижу на поле боя в последний раз.

Мне сразу стало ясно, что переподчинение не вызывалось боевой необходимостью. Но я в эти минуты не мог думать о том, что командир полка мог разочароваться в комбате-2 и что он на всякий случай решил держать меня под рукой в расположении второго батальона.

В 1976 году в Доме Советской армии мы пышно отмечали 50-летие нашей дивизии. В ресторане ко мне подвели двоих незнакомых мне людей, один из которых был в форме полковника. Представили: «Бывший командир первого батальона 171-го полка Беляк и его начальник штаба Розов». Поскольку мы подвыпили, то взгляды с обеих сторон были не только глубоко изучающие, но и недоверчивые. При моей хорошей зрительной памяти мне стало очевидно, что этих людей я не знаю и вижу их впервые. Я ответил, что командиром первого батальона был майор Иванов, погибший в танке на рассвете 17 ноября. Полковник Беляк, с которым мы впоследствии подружились и над могилой которого, как мне сказали на поминках, я произнёс хорошую речь, стал утверждать, что он был комбатом. Только через несколько минут выяснилось, что он заменил майора Иванова уже после его гибели и моего ранения, и сразу разговор перешел с недоверчивого тона на товарищеский. Я этот пример привёл потому, что Беляк резко отрицательно охарактеризовал бывшего комбата-2: Колоярцев — трус. Это впоследствии подтвердили и другие однополчане, в том числе и Рыбкин A. M., бывший комсорг этого батальона, находившийся при Колоярцеве до его ранения в палец, после которого он тут же убыл в санбат. Поскольку Колоярцева я в бою не видел, то судить о нём не могу. Но другой оценки я не слышал.

Остатки второго батальона, пожалуй, чуть побольше роты, вышли на опушку, вдоль которой стояла изгородь. Мы остановились. Я получил первый боевой приказ от Колоярцева — занять исходное положение для наступления за изгородью, у подножия высокого, но отлогого и внушительного холма. Батальон подался влево.

Вскоре через связного я получил приказ на наступление со взятием угрожающе молчавшей высоты.

На этом рубеже произошел поразивший меня случай.

Как положено по уставу, я скомандовал: «Приготовиться к атаке!». По цепи повторили её. Когда удостоверился, что все услышали, скомандовал «вперёд». Но никто не сдвинулся с места, как будто и не слышали приказа. Меня взорвало. Такого на поле у меня никогда не было. За невыполнение приказа на поле боя расстреливают на месте. Расстреливать из автомата как-то было не принято. По неписаному закону войны командиры расстреливали только из пистолета. Я положил автомат перед собой и вытащил из кобуры пистолет. Перед тем как встать во весь рост на виду у немцев, которые меня могли скосить прежде, чем я успел бы расстрелять нескольких человек, зло и властно повторил команду. Сначала один, затем второй и третий поднялись, и все побежали. Высота оказалась покинутой немцами.

Размышляя сначала в госпитале, а затем вспоминая этот эпизод в послевоенное время, я спрашивал себя: «Почему рота сразу не пошла в атаку? Они же видели моё поведение на поле боя. Сомнений в том, что я не боюсь смерти, ни у кого не возникало. Так в чем же дело?». И только после долгих размышлений, уже в зрелом возрасте, понял, что мои подчиненные привыкли в опасных ситуациях видеть меня первым — первым поднимавшимся в атаку и первым бегущим впереди цепи.

На этот раз ситуация на поле боя для меня была неясной: почему немцы не стреляют из леса, видя нас слева, и нет орудий или танков в овраге справа? Согласно Боевому уставу пехоты я должен боем руководить позади роты и только в исключительных случаях, когда требует обстановка, личным примером воодушевлять атакующих, вырываясь вперед. В восьмидесяти случаях из ста в атаку я поднимался первым. Рота к этому привыкла. А психология подчинённых известна: «Пусть первым будет кто-то другой, а я посмотрю и выжду». Я же сам превратил себя в пробный камешек. Солдаты знают, что после гибели командира происходит длительная заминка, которая приводит к ложному упованию на более благоприятную обстановку. Эта очень распространенная и устойчивая, но вредная «философия» — авось вследствие этой заминки сохранится жизнь — всегда гнездится в обывательской душе, облаченной в серую шинель. Наивные заблуждения!

Когда мы перемахнули вершину, я взглянул сначала направо, где не увидел ни танков, ни орудий, ни пехоты противника, а затем налево, в сторону леса, интуитивно почувствовав, что оттуда угрозы не ожидается.

Впереди преграждал нам путь глубокий, заросший редколесьем овраг. Особого препятствия он для нас не представлял, и обходить его я счел нецелесообразным. И вдруг, когда мы были от него метрах в ста-двести, наши «дорогие» братья артиллеристы с высокой точностью обрушили на этот овраг огонь целого дивизиона 76-миллиметровых орудий, теоретически правильно предполагая расположение артиллерийско-минометных позиций врага. Я быстро сообразил, что артиллерийский командир-любитель воевал по карте на «авось», не удосужившись произвести артиллерийскую разведку. В скольких случаях наши артиллеристы, действуя по своему наитию, сокрушали нас, срывая реальные, а иногда и решающие успехи. Я приказал роте отбежать правее, во избежание ненужных и глупых потерь. А если бы мы на две-три минуты раньше добежали до этого оврага и спустились в него? Судьбе угодно было допустить заминку на исходном рубеже, при первом невыполнении моего приказа, что и уберегло нас, может быть, от полного уничтожения. Как знать! Мы часто говорили на фронте о судьбе…

После этого мы перемахнули ещё одну высоту, на скате которой, обращенной в сторону немцев, на левом фланге солдаты обнаружили землянку и спрятавшихся в ней неизвестных людей. Несколько солдат закричали в мою сторону, что в землянке гражданские люди. «Ко мне их», — не останавливая роты, приказал я. Достигнув очередного рубежа и выставив наблюдателя, все повалились от усталости на ещё зелёную траву. Через несколько минут ко мне подвели трёх человек: пожилого мужчину лет пятидесяти, обросшего щетиной, красивую белокурую девушку лет девятнадцати-двадцати и подростка лет тринадцати.

Солдаты вытащили немецкие галеты и начали с хрустом их жевать. Подали и мне парочку.

Грозно спрашиваю: кто такие? За всех отвечала девушка: мол, они батрачили у немцев и сейчас пробираются к своим. Я уже плохо помню: то ли она была в опорках, то ли босая и без чулок, но все они были легко и плохо одеты. Я спросил у них про немцев. Она ответила, как могла. Я понял, что в непосредственной близости больших сил нет, но что совсем недалеко расположена санитарная часть. Все трое с каким-то радостным трепетом и удивлением смотрели на нас. Старик извлек из кармана яйцо и в пригоршне, как драгоценность, пытался отдать мне. Я понял, что это единственный продукт питания, которым они располагали. Наши сердца сжались. Я тут же приказал отдать им всё, что есть съестного. Из карманов и вещевых мешков посыпались к их ногам куски хлеба и еще что-то. Но они не шелохнулись, хотя и видно было, что очень голодны.

Девушка-красавица не реагировала ни на что. Она стояла почему-то и не сводила с меня своих прекрасных глаз. Она не плакала, но слёзы счастья катились по ее щекам сами собой. Я спросил: «Откуда?». Она, вероятно, впервые ощутившая себя свободной женщиной, ответила: «Из Луги». «А я из Бологого», — успел ответить я.

Вдруг послышался крик наблюдателя: «Танки!». Торопливо дожевав галету и стряхнув с груди крошки, я поднялся и приказал готовиться к отражению танковой атаки. Наблюдатель кубарем скатился вниз и занял своё место в боевом расчете.

Я сказал этим людям: «Уходите». Они будто и не слышали, продолжая смотреть на меня как завороженные или загипнотизированные. Я повторил, уже повысив тон: «У-хо-ди-те! Да побыстрей!». Они продолжали cтоять как глухонемые. «Уходите немедленно! Я не могу допустить вашей гибели под гусеницами танков! Да захватите с собой что-то поесть».

С глубоким сожалением они в последний раз посмотрели на нас, медленно поклонились, взяли какую-то малость из еды и понуро пошли, а затем быстро-быстро побежали, исчезнув навсегда.

Что с ними стало? Не попали ли под огонь или под танки? А может быть, их расстреляли свои?

Будучи в Ленинграде в канун 40-летия Победы, я об этом эпизоде написал заметку в «Ленинградскую правду»: «Где ты, девушка из Луги?». Каково же было мое удивление, когда этот материал, изуродованный цензурой, поместили в книге «Память. Письма о войне и блокаде». Лениздат, 1985 год.

Борьба с танками дело нешуточное и вовсе не такое, как это изображается в кинокартинах. На наше счастье, танки не пошли на нас, видимо, высотка скрыла нашу роту от немецких наблюдателей.

Высокое нервное напряжение при принятии решения о рациональных действиях роты по отражению атаки этих стальных чудовищ несколькими противотанковыми гранатами, которыми располагала рота, переключило на какое-то время моё внимание к окружающей действительности и машинальному выполнению приказа на новое сближение со вторым батальоном. Поэтому не помню, при каких обстоятельствах рота вновь соединилась с остатками батальона, но запомнил, что после этого мы начали движение гуськом по лесной тропе вдоль высокой лесистой гряды, не встречая сопротивления. Комбат, кажется, не выставил боевого охранения, что заставило меня насторожиться и зорко поглядывать по сторонам. Двигаясь не спеша, на ходу отдал приказ своим командирам взводов о самостоятельном занятии круговой обороны в случае внезапного нападения врага. С комбатом мне говорить было не о чем, поэтому и держался от него на расстоянии. Он тоже ко мне не проявлял никакого интереса, не спросил даже фамилии. Отчужденность была налицо. Переподчинение подобного рода, по моему мнению, положительных результатов, как правило, не даёт. Сиюминутная затычка не может существенно повлиять на общие результаты боевых действий.

Геннадий Зюганов

СТРОИТЕЛЬ ДЕРЖАВЫ

Сталин. Это имя накрепко связано с историей нашей страны. Оно во многом воплотило в себе весь XX век — самый динамичный и самый бурный, самый плодотворный и самый разрушительный в истории человечества. Век, на протяжении которого цивилизация шагнула сразу на несколько ступеней вперед. В горниле XX столетия, в непрерывных переменах и жизненных ломках, в кризисах и взлетах, во все более острых социальных конфликтах и революциях, в двух мировых войнах и космической эпопее ковался новый человек, вступивший в третье тысячелетие. И во всех этих делах, на всех поворотах истории Сталин и память о нем играли важнейшую роль.

Со Сталиным связаны самые трагические и великие страницы нашей истории. Революция и разруха, вызванная гражданской войной и империалистической интервенцией. Индустриализация и коллективизация, превратившие СССР в одну из ведущих мировых держав. Давление капиталистического окружения и постоянная угроза нового нашествия. Смертельная схватка с фашизмом, отнявшая жизнь у 27 миллионов советских людей, и невиданные трудности восстановления народного хозяйства. Последовавшая затем «холодная война». Прорыв в космос и обретение страною ранга сверхдержавы. И многое, многое другое. Все это наложило свой отпечаток на судьбу и облик нашей страны, на характер ее народа. Обусловило жесткость, а подчас и жестокость государственной системы, перекосы в идеологической и политической сферах.

И все же тот, кто ищет простых и прямолинейных решений при анализе сталинской эпохи, обречен на неудачу. В вопросе о Сталине плодотворен только диалектический метод.

Есть все основания утверждать, что личность Сталина сродни самым грандиозным фигурам эпохи Возрождения, которая так же, как и ушедший век, знаменовала собою переход человечества на новый виток исторического развития.

Сын своего времени, Сталин нес в себе все его отличительные черты. Безграничную устремленность вперед и груз былого. Высоту и величие свершений и способность ради главного дела жестоко обращаться с людьми. Редкостную гибкость в делах и огромный запас знаний, но вместе с тем и ошибки в, казалось бы, очевидных ситуациях. Искреннюю бескорыстность и упоение властью, подавлявшее подчас другие чувства. Расчетливость и осторожность в делах государственных и размашистость поступков, бьющих по судьбам миллионов людей так, что потом приходилось долго и мучительно исправлять. Все это Сталин.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАВЕТ СТАЛИНА

Воздействие Сталина на ход исторических процессов столь велико, что его личность просто не могла не быть подвергнута мифологизации как при его жизни, так и после смерти. При этом и в отечественной, и в мировой истории оценка сталинской эпохи была надолго отдана на откуп демагогам и конъюнктурщикам. Пристрастные «оценщики» великого и непростого времени ни на что другое, кроме «тридцать седьмого года», старались не обращать внимания. И это их выдает с головой. Ведь именно 37-й год — при всей своей трагической противоречивости — смел с политической сцены в первую голову тех, кто, по словам Ленина, «примазался» к великой народной революции. Тех, кто «расказачивал» и «раскулачивал», утверждал «пролетарскую культуру», сбрасывая Пушкина «с корабля современности». Тех, кто рушил храмы и уничтожал честных беспартийных «спецов». Тех, кто грезил о «мировом пожаре», в котором России отводилась роль заурядной «охапки хвороста».

Эти «товарищи» и их потомки так и не простили Сталину его программной статьи «Головокружение от успехов», положившей конец «коллективизаторскому» произволу в деревне. Не простили возобновления преподавания в средней и высшей школе русской истории. Не простили запрещения спектакля Камерного театра «Богатыри» по пьесе Демьяна Бедного за глумление над Крещением Руси. Враги и ненавистники России не забыли ему тоста за здоровье русского народа. Не забыли и многого другого.

Зато знаменитый русский писатель Михаил Булгаков очень высоко оценил поворот Сталина к восстановлению в нашей стране общеисторических, общенациональных, общегосударственных ценностей. Линию на удержание и продолжение преемственности российской истории. Оценил и автора этого исторического поворота в своей замалчиваемой ныне пьесе «Батум».

Сталин оставил огромное теоретическое наследие, не потерявшее своего значения и по сей день. Ему, рисуемому недругами «заскорузлым догматиком», принадлежат такие слова: «Было бы смешно требовать, чтобы классики марксизма выработали для нас готовые решения на все и всякие теоретические вопросы, которые могут возникнуть в каждой отдельной стране спустя 50–100 лет, с тем чтобы мы, потомки классиков марксизма, имели возможность спокойно лежать на печке и жевать готовые решения». Эту мысль очень полезно помнить, имея дело с теми, кто, произнося слово «марксизм» или «рабочий класс», полагает, будто тем самым разом решил все стоящие перед коммунистами проблемы. Будто тем самым вскрыл суть нашей эпохи и наметил пути решения ее самых жгучих проблем. Марксизм есть средство познания и преобразования современности — таков был сталинский завет.

Исключительный интерес и значение представляет для нас, по сути, политическое завещание Сталина — его речь на XIX съезде КПСС. В ней он провозгласил органическое слияние классовой борьбы за социализм с борьбой за национальную независимость и суверенитет, за демократические права и свободы трудящихся.

Закрывая съезд, Сталин так напутствовал представителей зарубежных коммунистических и демократических партий, имея, в частности, в виду «маккартистские» процессы в Америке и усиливающуюся гонку вооружений после объявления социалистическим странам «холодной войны»: «Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы. Теперь от либерализма не осталось и следа. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Это знамя придется поднять вам и понести его вперед, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять.

Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их „превыше всего“. Теперь не осталось и следа от „национального принципа“. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Это знамя придется поднять вам и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять».

Перечитывая сталинские строки сейчас, видишь: это программа деятельности коммунистов и в новой исторической обстановке, когда под напором «глобализации» по-американски разрушается всякое понятие о национальном суверенитете.

О каком «концерте наций» можно говорить после событий в Югославии и Ираке? О каких демократических свободах по западному образцу может идти речь, если, к примеру, даже известный западный политический деятель, интеллектуал Наум Хомский характеризует происходящее в Америке так: «Правительство США пытается воспользоваться ситуацией для того, чтобы продвинуться в реализации собственных целей — милитаризации (в том числе и милитаризации космоса, кодовым обозначением для которой является „противоракетная оборона“); свертывания социальных демократических программ; затушевывания негативных последствий корпоративной „глобализации“, полемики по вопросам состояния окружающей среды, страхования здоровья и т. д.; установления режима благоприятствования для концентрации капитала у немногих (чему, например, должна послужить отмена налогов на корпорации), дисциплинирования общества, в перспективе — искоренения публичных дебатов и протестов».

В «корпоративной глобализации», по определению того же Н. Хомского (впрочем, как было и в «фашистском проекте», добавлю я от себя), России предназначено быть «политической калекой», «сырьем» для подпитки Нового мирового порядка. Театром военных действий для будущего противостояния с исламским миром и Китаем. Какого патриота своей страны может устроить подобная перспектива?

Вот поэтому сегодня мы все чаще говорим о «русском социализме», то есть о путях гармоничного соединения русской национальной самобытности, нашего многовекового исторического опыта с лучшими достижениями советского, социалистического строя. Причем мы помним, что становление Советского Союза в качестве мировой сверхдержавы, лидера огромного геополитического блока, культурного и идеологического феномена всемирно-исторического масштаба пришлось именно на период правления Сталина.

Да, процесс этот проходил трудно и жестко. И все же, если мы хотим быть непредвзятыми, то должны признать, что причины этой жесткости нужно искать не в личности Сталина, не в советской власти или «социалистическом тоталитаризме» — во всяком случае, не только в этом. Их прежде всего надо искать в фундаментальных характеристиках великих преобразований и невиданной сложности эпохи революционного обновления мира. В особенностях времени, рожденного сочетанием исторических и субъективно-личностных факторов. Главное здесь — суметь извлечь необходимые уроки из собственного опыта. Суметь отделить зерна от плевел. Жизнеспособные ростки будущей великой России от безжизненного наследия ошибок и просчетов.

Ведь ни для кого не секрет: в последние годы — на фоне углубляющегося кризиса, разрухи и хаоса — интерес к личности Иосифа Сталина постоянно растет.

Не случайно за последние годы вышла целая серия капитальных научных и публицистических книг, посвященных личности и делу И. В. Сталина. Среди них хочется отметить такие фундаментальные работы, как «Генералиссимус» В. Карпова и «Сталин» Ю. Емельянова.

Многочисленные социологические опросы различных структур от Центра исследований политической культуры России до Аналитического центра Левады, проводившиеся в 2003 году в связи с 50-летием со дня смерти И. В. Сталина, показали, что сегодня более трети наших сограждан положительно оценивают его вклад в отечественную историю. Тогда как менее 20 % россиян продолжают считать его «диктатором и тираном».

Тут, кстати, очень уместно напомнить, что этот «диктатор» после завершения работы XV съезда ВКП(б), на котором была окончательно разгромлена троцкистско-зиновьевская оппозиция, а ее вожди исключены из партии, в третий раз инициировал вопрос об освобождении его с поста генсека. Более того, напомнил, что уже три года просит об этом, поскольку с разгромом оппозиции отпала-де необходимость удерживать его на данном посту. Однако Пленум единогласно, при одном воздержавшемся, отклонил такую просьбу. Тогда Сталин пошел на хитрость и предложил ликвидировать пост генсека. Но и это не удалось. Все выступили против. Такова реальная история.

И на ее фоне упорное стремление некоторых политических сил не замечать массового интереса к Сталину равнозначно публичному признанию ими своей неспособности к откровенному разговору с собственным народом. Мы, коммунисты, не боимся такого разговора. Мы считаем, что после эмоциональных, импульсивных оценок наступило время для спокойного и трезвого осмысления личности и дел Сталина как крупнейшего и самобытного явления в отечественной истории. Важнейшего идеологического и геополитического феномена всемирного значения.

Обращение к достижениям советской страны в сталинскую эпоху призвано помочь решению целого ряда практических задач наших дней и обозримого будущего. Как воссоздать в России сильное, справедливое, эффективно действующее государство? Как восстановить централизованное управление страной? Как вернуть державе ее естественную геополитическую роль? Как решить острейшие национальные проблемы? Как в кратчайшие сроки одолеть экономический хаос, нищету и безработицу? Как объединить общество в стремлении к высшим нравственным идеалам и значимым политическим целям?

ВЕЛИКИЙ ГОСУДАРСТВЕННИК

Самая первая характеристика, которая приходит в голову, когда речь заходит о Сталине, — государственник. В памяти народа Сталин остался прежде всего волевым, твердым и жестким политиком-государственником. Лидером нации. Архитектором и строителем огромной, мощной державы. Сегодня, в условиях геополитической катастрофы после развала Советского Союза и хаотического распада общественного единства, нам особенно важно правильно понять и верно оценить опыт державного строительства сталинской эпохи. Ведь именно тогда наш народ победил в великой и страшной войне. Обеспечил себе невиданный ранее уровень национальной безопасности. Превратил свою страну в сверхдержаву, влияние которой простерлось до самых отдаленных уголков планеты.

Политический реализм и историческая преемственность — вот два фундаментальных принципа, положенных Сталиным в основание его государственно-политической концепции.

Свою конечную задачу — построение мощной державы — Сталин всегда соизмерял с требованиями текущего момента, с конкретной политической обстановкой в партии и в стране. Так, например, он прекрасно понимал, что государство не может быть сильным, если оно внутренне нестабильно, если нет прочной взаимосвязи между центром и регионами. Поэтому Сталин вполне закономерно был убежденным и последовательным централистом. Причем очень реалистичным централистом. В разное время он готов был согласиться с разными политическими формами, разными механизмами и схемами воплощения в жизнь данного государственного принципа.

Еще в ходе революции он выступил как сторонник жесткой унитарной системы государственного управления. Так, 28 марта 1917 года «Правда» опубликовала его статью «Против федерализма». В условиях распада Российской империи, растущего сепаратизма окраин, неспособности и нежелания Временного правительства противостоять этим губительным тенденциям Сталин считал невозможным и гибельным любое ослабление центральной власти.

Он писал, что пример США, Канады, Швейцарии, на который любят ссылаться сторонники федерализма, говорит о том, что «развитие шло от независимых областей через их федерацию к унитарному государству, что тенденция развития идет не в пользу федерации, а против нее… Но из этого следует, — делал он вывод, — что неразумно добиваться для России федерации, самой жизнью обреченной на исчезновение».

Примечательно, но аргументация Сталина против «растаскивания» России новыми «удельными князьями» была весьма похожа на аргументацию его идейного оппонента, одного из столпов русского консерватизма Ивана Ильина. В этом, однако, нет никакого противоречия, ибо и тот и другой были патриотами, любили Россию, прекрасно знали ее историю.

Однако центробежные тенденции оказались слишком сильными. Бороться с ними «в лоб» означало бы сделать серьезную политическую ошибку. Они раскололи бы саму партию. И тогда, в апреле 1918 года, в беседе с сотрудником газеты «Правда» Сталин смягчил свою позицию, признав за федерализмом право на существование. «Федерализму в России, — сказал он, — суждено, как и в Америке и Швейцарии, сыграть свою переходную роль — к будущему социалистическому унитаризму».

Позднее, в декабре 1924 года, говоря о причинах изменения своих взглядов, он объяснил эту свою позицию. Во-первых, «ко времени Октябрьского переворота целый ряд национальностей России оказался на деле в состоянии полного отделения и полной оторванности друг от друга, ввиду чего федерация оказалась шагом вперед от разрозненности трудящихся масс к их сближению, к их объединению». Во-вторых, «формы советской федерации оказались вовсе не противоречащими целям экономического сближения трудящихся масс национальностей России». Наконец, в-третьих, «удельный вес национального движения оказался гораздо более серьезным, а путь объединения наций — гораздо более сложным, чем это могло казаться раньше».

Сегодня, оглянувшись вокруг, легко увидеть, что — с поправкой на современные условия — нынешняя ситуация в этой области разительно напоминает послереволюционную. Налицо и полное отделение прежних союзных республик, и разобщение их братских народов, и резкий всплеск национального движения, и первоочередная важность экономического сближения новых независимых государств. В чуть более мягкой форме все эти проблемы существуют и внутри Российской Федерации.

А потому, говоря о безусловной необходимости государственной централизации, мы не должны игнорировать прежний опыт, не должны закрывать глаза на реальную политическую обстановку в стране и в мире. Вопрос следует рассматривать более полно и объемно, ясно различая все трудности и преграды на нашем пути. По сути дела, сейчас, как и тогда, задача состоит в том, чтобы создать в России устойчивую конфигурацию государственной власти, которая сочетала бы в себе наиболее конструктивные качества централизма и федерализма. Этого все настоятельнее требуют и международная обстановка, и геополитический момент.

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ПОВОРОТ СТАЛИНА

Мне уже доводилось писать о сути сталинской геополитической доктрины. Напомню лишь, что сталинская модель в ее полном развитии явилась исторически выстраданным синтезом двух извечных русских геополитических подходов. Имперского — с его идеей государственной самодостаточности. И панславистского — с его идеей славянского Большого Пространства.

Здесь стоит сказать об одной важной особенности сталинского мышления. Он никогда не был ни доктринером, ни догматиком. Сталин воспринимал и творчески перерабатывал все конструктивные идеи, даже идеи своих идеологических противников и политических врагов, если они служили делу укрепления государства и повышению национальной безопасности СССР.

В частности, коммунист Сталин — подобно Ильину, Солоневичу и многим другим деятелям «белой» эмиграции — прекрасно понимал, что Запад никогда не смирится с усилением России-СССР, с ее превращением в динамично развивающуюся, самобытную сверхдержаву. Известный югославский политик М. Джилас вспоминал, как однажды Сталин подвел его к карте мира и уверенно произнес, указывая на Америку и Великобританию, а затем на Советский Союз: «Никогда они не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным — никогда, никогда!».

Сталин, как никто другой, понимал и необходимость мировоззренческого обновления страны в рамках ее новой геополитической формы — СССР. Понимал он и насущную потребность согласования новых реальностей с многовековой российской традицией. Результатом такого понимания и стало резкое изменение государственной идеологии Советского Союза в 1944–1953 годах.

В основе нового курса лежало стремление создать эффективную и соответствующую требованиям современности «идеологию патриотизма», которая могла бы стать надежным мировоззренческим основанием для функционирования государственных механизмов огромной Советской державы и ее союзников.

Что и понятно: СССР выиграл самую страшную и кровопролитную войну за всю историю человечества. В полном соответствии со своими интересами он максимально расширил зоны влияния на морских и океанских направлениях, заблокировав любую попытку создать непосредственные угрозы государственным границам державы. В рекордно короткие сроки была преодолена послевоенная разруха. Создана автономная, самодостаточная экономическая система, способная при грамотном использовании колоссальных ресурсов страны обеспечить устойчивый рост народного благосостояния. «Идеологическая перестройка» при сохранении ее темпов не оставляла сомнений в том, что через десять — пятнадцать лет СССР полностью преодолеет негативные духовные последствия радикальных ломок, максимально развив при этом их конструктивные результаты. Создание отечественного ядерного оружия исключало опасность силового вмешательства в наши внутренние дела.

Реальную возможность противостоять западной агрессии Сталин видел в создании мощного военно-политического союза на базе синтеза традиционных ценностей славянской цивилизации с достижениями мировой социалистической системы. «Если славяне будут объединены и солидарны, — говорил он, — никто в будущем и пальцем не шевельнет».

Именно с такой точки зрения рассматривал он и нашу победу во Второй мировой войне. Она, по мысли Сталина, стала в первую очередь крупнейшей геополитической победой славянства. В своем историческом обращении к народу 9 мая 1945 года он сказал ясно и недвусмысленно: «Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией».

Еще более показательным для характеристики геополитических воззрений Сталина является его выступление по случаю победы над Японией, появившееся в печати 2 сентября 1945 года, в день окончания Второй мировой войны. Главная мысль этого выступления заключается в утверждении неразрывной преемственности геополитических целей России на примере Дальнего Востока. Японская агрессия против Российской империи, по его словам, началась еще в 1904 году. Потом была интервенция в ходе гражданской войны. Затем Хасан и Халхин-Гол. И вот, наконец, наша окончательная победа. Все это, считал Сталин, — звенья одной цепи.

«Поражение русских войск в 1904 году, в период русско-японской войны, оставило в сознании народа тяжелые воспоминания, — говорил он. — Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт о безоговорочной капитуляции». Как показательна эта демонстрация исторической преемственности русской геополитики: от Российской империи — к Советскому Союзу!

Естественно, такие перспективы вызвали на Западе состояние, близкое к панике. Ибо в лице СССР формировался мощнейший альтернативный центр мирового влияния, олицетворяющий прежде всего справедливость и народовластие. Иные политические, культурные и экономические принципы развития человеческой цивилизации. Под угрозой оказались многовековые усилия торгово-финансовой космополитической элиты по созданию «мировой системы международного разделения труда» — основы для последующей политики закабаления человечества в рамках «нового мирового порядка».

Полное драматизма глобальное столкновение двух архетипов мировой политики, экономики и культуры персонифицировалось в противостоянии двух сверхдержав — США и СССР, отлилось в жесткие формы «холодной войны».

При этом антикоммунистическая риторика «свободного мира» и его лицемерная забота о «правах человека» стали идеологической ширмой, за которой от непосвященного взора скрывались неизменные интересы Запада, требующие ослабления, а если удастся, то и уничтожения России. Это лицемерие стало особенно очевидным сейчас, когда открытое попрание прав миллионов русских и русскоговорящих, оказавшихся в новых государствах СНГ на положении людей второго сорта, не только не вызывает осуждения, но молчаливо приветствуется «цивилизованным» Западом.

ДЕРЖАВЕ БЫТЬ!

История, увы, не знает сослагательного наклонения. Сталину не хватило каких-нибудь пяти-семи лет жизни, чтобы сделать свою «идеологическую перестройку» необратимой и обеспечить восстановление необоснованно прерванной российской духовно-государственной традиции. Тело вождя еще не успело остыть в Мавзолее, как его преемники уже круто развернули вспять политический курс. Весь «цивилизованный» Запад громко приветствовал этот маневр, скромно умалчивая о том, каких трудов он стоил его политикам, дипломатам, спецслужбам и «агентам влияния».

С начала «холодной войны», когда были запущены тайные механизмы разрушения Союза, и до финального акта драмы в 1991 году можно условно выделить три этапа — три последовательных периода развития геополитической диверсии против СССР.

Первый из них начался сразу после смерти Сталина и проходил под лозунгами «десталинизации» и хрущевской «оттепели».

Эпоха «застоя» закономерно продолжила этот гибельный процесс. Стараниями многих нынешних «выдающихся» демократов, ходивших тогда в непримиримых ортодоксах, была законсервирована уже изжившая себя идейная догматика. Отсутствие здоровой мировоззренческой базы отозвалось болезненной путаницей и в области советской геополитики.

Год за годом мы напрягали промышленный, военный и людской потенциал страны в погоне за миражами глобального мирового лидерства, совершенно чуждого самому духу российской традиции. Результат не замедлил сказаться: экономическая ситуация внутри СССР стала последовательно ухудшаться. Идеологический, религиозный и культурный вакуум создал невиданно благоприятные условия для инфильтрации в общество чуждых ценностей, разрушительных мировоззрений и паразитарных стереотипов общественного сознания.

Такова была общая ситуация, в которой «смена поколений» в высших кремлевских эшелонах позволила противникам России приступить ко второму этапу демонтажа СССР — созданию идеологической базы его развала.

Хронологически это 1985–1990 годы — горбачевская «перестройка». Не останавливаясь здесь на конкретных механизмах «вялотекущей катастрофы», обеспечивших за эти годы уничтожение СССР, отмечу лишь основные направления идеологической войны против Союза. Ими стали: откровенная русофобия, нагнетание антипатриотической истерии, лукаво увязанной в один пакет с оголтелым антикоммунизмом, и оглушительная, навязчивая пропаганда «прелестей» западного либерализма.

Третий, завершающий этап глобальной диверсии занял всего два года (1990–1991) и был направлен на политическое обеспечение дезинтеграции единого союзного государства. Во внутриполитической области он характеризовался «борьбой с реакционерами» в руководящем аппарате партии и правительства. Резким всплеском окраинного и регионального сепаратизма. Параличом центральной власти и использованием «демократического» российского руководства в качестве тарана для разрушения общего экономического, правового и культурного пространства державы.

После развала СССР и крушения евразийского геополитического блока Запад демонстрирует свою жесточайшую агрессивность в стремлении поработить Россию. Отрабатывает новые приемы подавления неугодных в войнах на территории Сербии, Афганистана и Ирака, при проведении «демократических выборов» в Грузии и на Украине.

В ходе глобальной экспансии США и НАТО, претендующих на всемирную гегемонию и диктатуру, сбывается одно из грозных сталинских предупреждений, легкомысленно забытое многими в угаре «оттепели» и «перестройки». Еще в 1946 году, вскоре после печально известной речи Уинстона Черчилля в Фултоне, которая положила начало «холодной войне», Сталин сказал: «По сути дела г-н Черчилль стоит на позиции поджигателей войны… Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы мира.

Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственная полноценная нация, должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит г-на Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира. По сути дела г-н Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война».

Как это узнаваемо, не правда ли?! Стоит поставить вместо Черчилля Буша, вместо английской расовой теории — доктрину о западной цивилизации как высшей, конечной стадии развития человечества, историософское обоснование которой содержится в знаменитой теории о «конце истории», сформулированной одним из столпов либерального мондиализма Фрэнсисом Фукуямой, — и сходство делается поразительным. Национальный аспект этих доктрин остался тем же. Ибо решающая роль англоязычных наций в формулировании основных ценностей западного либерализма ни США, ни их союзниками не ставится под сомнение. Создается впечатление: Сталин говорил именно о современных проблемах.

В самом деле, после распада Советского Союза многие его народы и вправду подчинились западному ультиматуму, поддержанному на сей раз подавляющей военной мощью США и НАТО. Под прикрытием этой мощи католическо-протестантский и романо-германский Запад приступил к реализации своей вековечной мечты — окончательному порабощению и «перевариванию» славяно-православной цивилизации. Втягивание славянских стран Восточной Европы в Североатлантический блок — лишь первый этап этого процесса. Завершением его, по мысли атлантистских стратегов, должно стать расчленение утратившей национальную и духовную самобытность России на несколько «независимых» государств, находящихся под неусыпной опекой «мирового сообщества».

Однако первый же практический шаг в этом направлении — попытка силой поставить на колени Югославию — столкнулся с таким ожесточенным сопротивлением, что на память приходит еще одно предвидение Сталина, высказанное им в том же интервью, где он сравнил Черчилля с Гитлером. Перед лицом страшных испытаний, в жесточайших войнах, сказал Сталин, «нации проливали кровь ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеров господством черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство (в „новый мировой порядок“. — Г. З.)».

Так оно и вышло. В связи с этим не удивительно, что сегодня мы являемся свидетелями мощного и повсеместного всплеска антизападных настроений. Произошел взрыв национального самосознания народов, подвергшихся идеологической, политической и военной агрессии Запада. Начался могучий прорыв огромных людских потоков к своим традиционным истокам и корням. Прорыв, неразрывно связанный с резким обострением национально-освободительной борьбы против либерального тоталитаризма. Россия и здесь имеет свои особенности. У нас национально-освободительная борьба русского народа становится одновременно главной формой классовой борьбы угнетенных, ограбленных и обнищавших народных масс против криминальной компрадорской буржуазии и коррумпированной бюрократии, за восстановление социальной и национальной справедливости. И это — прекрасная почва для нового сплочения всех народов исторической России.

СЕМЬЯ НАРОДОВ

Сегодня уже никого не надо убеждать в том, что решение национальных проблем является узловой предпосылкой политической стабильности и гражданского мира. Такое решение есть непременное условие для одоления нынешней смуты, ключевой элемент нашей государственной безопасности. Ведь именно взрыв агрессивного национального сепаратизма разрушил Советский Союз и стал одним из главных виновников современной российской драмы. Важнейшей причиной такого взрыва были перекосы в национальной политике КПСС, набравшие силу в годы «оттепели» и «застоя». Искажение принципиальных основ этой политики во многом предопределило трагедию наших дней.

Сталин с самого начала прекрасно понимал всю важность «национального вопроса». Этими проблемами он начал интересоваться еще в молодости. В отличие от многих своих соратников, он очень серьезно относился к национальным аспектам политической борьбы и прекрасно понимал, какие силы и энергия таятся в национальном самосознании народов.

Уже в 1904 году в статье «Как понимает социал-демократия национальный вопрос» Сталин резко выступил против националистических поползновений грузинских, армянских и еврейских социалистов. А через девять лет, в 1913 году, сформулировал классическое определение нации, которое не утратило своего значения до сих пор: нация есть «исторически сложившаяся устойчивая общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». Именно к этому периоду относится и та известная восторженная оценка, которую дал Сталину Ленин.

Сегодня, оглядывая с высоты нашего времени советский опыт, можно уверенно сказать, что именно дееспособность и эффективность государственной национальной политики создали необходимые предпосылки для наиболее выдающихся достижений советской эпохи. В основание такой политики Сталин положил два фундаментальных принципа: беспощадную борьбу с любыми формами национал-сепаратизма и опору на русский народ как на главную, державообразующую нацию.

Оба этих принципа оформились не вдруг и не сразу. Оба пробивали себе дорогу долго и трудно, в ходе жестокой внутрипартийной борьбы между приверженцами национально ориентированной, исторически преемственной стратегии развития нашей страны и сторонниками русофобской троцкистской теории «перманентной революции».

Ибо «… „национальный вопрос“ в разные времена служит различным интересам, принимает различные оттенки в зависимости от того, какой класс и когда выдвигает его». В современной России русский народ есть не только народ государствообразующий. Именно он в массе своей является пролетарским, трудящимся классом — наиболее угнетенным, разоренным, подвергаемым беспощадной эксплуатации и унижению.

Проблема взаимоотношения Сталина с русским народом всегда была одной из ключевых в его наследии. Общеизвестен знаменитый сталинский тост «За русский народ!», произнесенный после победы над фашистской Германией. Однако он был только вершиной — и вместе с тем одной из вех — долгой и целеустремленной работы Сталина по возрождению русского народа как ядра Советского государства. Это был трудный и очень непростой путь.

Тут можно, например, упомянуть запомнившийся очевидцам, но подзабытый историками и публицистами другой сталинский тост, произнесенный еще в июле 1933 года: «Выпьем за советскую нацию, за прекрасный русский народ!». Чтобы сказать такое, да еще в то время, когда во влиятельнейших сферах советского общества продолжали причислять понятия «отечество», «родина», «патриотизм» к некоему «миру призраков дореволюционного прошлого», требовались большое мужество и прозорливость.

Сталин последовательно взламывал пласты русофобии, которые образовались не только после Октября, но и за два предыдущих столетия — еще со времен бироновщины. И делал это не без присущей ему символичности. «Я сказал как-то Ленину, — передают очевидцы его слова, — самый лучший народ — русский народ, самая советская нация».

Он не скрывал и политической цели такой своей работы: «Русский народ в прошлом собирал другие народы. К такому же собирательству он приступил и сейчас».

Причем принцип сталинской национальной политики не так прост и прямолинеен, как кажется с первого взгляда. Сталин никогда не боролся с национальными чувствами народов как таковыми, то есть с их законным стремлением к национальной самобытности, к своему традиционному жизненному укладу и исконным ценностям. Зато он жестоко и беспощадно подавлял малейшую попытку придать борьбе за национальную самобытность и народные традиции политический характер, прекрасно понимая, что национальный вопрос может стать тараном для разрушения основ единого государства, послужить идеологической базой агрессивного национал-сепаратизма.

Как известно, главным принципом советской концепции национальной политики был принцип самоопределения наций. Сталин, однако, видел всю опасность абсолютизации этого лозунга, грозившего в случае его бездумной реализации развалом единого государства.

Поэтому еще в апреле 1923 года, выступая на XII съезде РКП(б) с заключительным словом по докладу «О национальных моментах в партийном и государственном строительстве», он сказал: «Следует помнить, что кроме права народов на самоопределение есть еще право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему праву подчинено право на самоопределение. Бывают случаи, когда право на самоопределение вступает в противоречие с другим, высшим правом, — правом рабочего класса, пришедшего к власти, на укрепление своей власти».

Эта теоретическая предпосылка и легла вскоре в основание партийной политики. Уже в апреле 1926 года Сталин встретился с наркомом просвещения Украины Шумским, известным сторонником ускоренной «украинизации» республики. По итогам беседы Сталин направил членам Политбюро украинского ЦК специальное письмо, в котором писал: «Нельзя заставить русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский… Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнета». Бездумная украинизация, предупреждал он, может принять «характер борьбы за отчужденность украинской культуры и украинской общественности… характер борьбы против „Москвы“ вообще, против русских вообще…».

Письмо возымело действие: уже через два месяца после этого состоялся расширенный Пленум ЦК компартии Украины по вопросу об «ошибках украинизации», а 9 июня 1926 года с аналогичной повесткой прошел Пленум ЦК КП(б) Белоруссии. Были и другие примеры.

В целом же в разные периоды своей деятельности, в разных исторических и политических условиях Сталин по-разному высказывался и на «русскую тему». Даже в 20-е — начале 30-х годов он не упускал возможности выступить против унижения русского национального достоинства. Так, в 1923 году, на XII съезде партии, Сталин открыто высказался против разгула внутрипартийной русофобии. «Говорят, что нельзя обижать националов, — заметил он. — Это совершенно правильно, я согласен с этим, — не надо их обижать. Но создавать из этого новую теорию о том, что надо поставить великорусский пролетариат в положение неравноправного в отношении бывших угнетенных наций, — это значит сказать несообразность».

Жесткую отповедь получали от Сталина многие любители «поиграть» в оплевывание русских и всего русского. К примеру, в декабре 1930 года в письме к известному поэту Демьяну Бедному Сталин подверг суровой критике его уничижительные высказывания о русском народе. Особенно он возмущался тем, что Бедный фактически изображает Россию как «сосуд мерзости и запустения», представляет «лень и стремление сидеть на печке как национальную черту русских». Без колебаний Сталин назвал подобные перлы Демьяна Бедного «клеветой на наш народ».

Отдельно стоит сказать о расхожих обвинениях Сталина в антисемитизме. Начало таким обвинениям положил Троцкий, пытавшийся объяснить свое поражение во внутрипартийной борьбе тем, что Сталин якобы намеренно спровоцировал в среде партийных активистов вспышку антисемитских настроений.

Однако любому непредвзятому исследователю ясно, что борьбу с троцкизмом нельзя «пристегнуть» к антисемитизму хотя бы потому, что союзниками Сталина в борьбе против Троцкого с самого начала были Зиновьев и Каменев, а затем — Каганович, Мехлис и многие другие видные коммунисты еврейской национальности.

Правда же состоит в том, что Сталин всегда, исходя из конкретной политической ситуации, пытался соблюсти принцип справедливого, сбалансированного представительства различных наций в руководящих органах партии и правительства. И, в частности, следил, чтобы этот принцип наравне со всеми распространялся на представителей еврейской нации. «Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком капитализма», — это ведь тоже позиция Сталина. И за этот пережиток он жестко спрашивал и карал.

После того как троцкистская оппозиция была окончательно разгромлена, национальная политика партии на «русском направлении» радикально изменилась. Сдержав давление со стороны внутрипартийных русофобов, Сталин взял курс на восстановление попранной ими национальной справедливости, на постепенную и тщательно сбалансированную кадровую политику.

Хрущевская и брежневская эпохи заново затушевали этот сталинский курс, сделав возможной новую вспышку звериной русофобии в пору «горбачевской» перестройки и либеральных «реформ». И не раз, я думаю, в годину испытаний простые люди порушенного СССР вспоминали русского «старшего брата» — осмеянного, оболганного, изгнанного. Того брата, который, согласно политике сталинского времени, использовал «свое положение ведущего в семье равных советских республик… прежде всего, чтобы помочь подняться, расправиться, развиться тем народам, которых наиболее угнетало царское правительство, которые больше всего отстали в экономическом и культурном развитии». Кануло ли в Лету это историческое призвание русских? Убежден, что нет. Союзное государство, выпестованное Сталиным, возродится. И возродится вокруг русской нации.

Мы, российские коммунисты, прямо говорим: не будет равноправен, обеспечен и счастлив русский народ — не будет достатка, равенства и счастья ни у одного другого народа России.

Десятый съезд нашей партии принял программный документ по русскому вопросу. Его цель — защитить интересы русских, а также всех других народов нашей страны от антинациональной политики глобализации по-американски и антинародного курса нынешнего режима.

ИСПЫТАНИЕ ВЛАСТЬЮ

Следовать опыту Сталина означает прежде всего понять свою эпоху, суть действующих в ней социально-политических сил, природу власти.

Именно так поступаем мы, коммунисты современной России, когда прямо говорим народу, что сформированные за последнее десятилетие буржуазно-демократические институты и органы власти — лишь декорация, служащая для прикрытия жесткого авторитарного режима, установленного в стране. Что России в мировом раскладе сил отведена роль сырьевого донора, обеспечивающего процветание той малой части населения Земли, которая сосредоточена в странах «золотого миллиарда», возглавляемых США и их союзниками по НАТО.

Мы считаем, что к сегодняшней российской власти более чем применимо определение буржуазных правительств, которое было дано Сталиным: «…Состав правительств предопределяется, и их действия контролируются крупнейшими финансовыми консорциумами. Кому не известно, что ни в одной капиталистической „державе“ не может быть сформирован кабинет против воли крупнейших финансовых тузов: стоит только произвести финансовый нажим — и министры летят со своих постов, как оглашенные. Это есть действительно контроль банков над правительствами вопреки мнимому контролю парламентов». Разве это не реалистический портрет практически всех министерских кабинетов ельцинской и путинской поры?

В один ряд с такими правительствами мы можем поставить и российскую Думу, которая в нынешнем ее виде составляет органичную пару с кабинетами министров Касьянова или Фрадкова. Нам только остается согласиться со Сталиным, который в свое время писал: «Дума — это ублюдочный парламент. Она… на словах будет обладать решающим голосом, на деле же у нее будет лишь совещательный голос…». Именно такую Думу на протяжении всего постсоветского периода пытается «отковать» современная власть России. Именно этому вырождению парламентаризма в России упорно противостоят коммунисты.

Мы видим свою задачу в том, чтобы сделать все для превращения парламента в созидательный орган сопротивления антинародному режиму. Это главная цель всякой избирательной кампании, которую мы рассматриваем как важный этап на пути к взятию власти.

Особое значение в связи с этим имеет подбор кандидатов в депутаты. Установление реальной ответственности депутата перед избирателями. Право граждан отзывать парламентариев, которые не выполняют своих программных обещаний и наказов избирателей.

Мы считаем необходимым бороться с такими законодателями, которых яростно критиковал Сталин и которые в наши дни успели вызвать презрение в народе. «Пока идут выборы, депутаты заигрывают с избирателями, лебезят перед ними, клянутся в верности, дают кучу всяких обещаний… Как только выборы состоялись и кандидаты превратились в депутатов, отношения меняются в корне… Вплоть до новых выборов депутат чувствует себя совершенно свободным, независимым от народа, от своих избирателей. Он может перейти из одного лагеря в другой, он может свернуть с правильной дороги на неправильную, он может запутаться в некоторых махинациях не совсем потребного характера, он может кувыркаться, как ему угодно, — он независим… Можно ли считать такие отношения нормальными? Ни в коем случае, товарищи», — говорил Сталин. Как это знакомо нам, действующим в жесткой оппозиции по отношению к сегодняшней компрадорской верхушке российской партии власти.

Такого рода парламентской болезнью, к сожалению, заражаются и некоторые наши товарищи. Отдельные из них не выдержали давления со стороны власть имущих. Не устояли перед соблазнами спокойной и сытой жизни в разоренной и вымирающей стране и перешли в стан разрушителей.

Будем реалистами: подобные «лакированные», как называл их Сталин, коммунисты еще будут появляться в наших рядах. Он был прав, когда утверждал: «У нас в России процесс отмирания целого ряда старых руководителей из литераторов и старых „вождей“ тоже имел место. Он обострялся в периоды революционных кризисов, он замедлялся в периоды накопления сил, но он имел место всегда». Сегодня российское общество вошло в новую полосу кризисного обострения. И мы должны быть готовы к такого рода явлениям и утратам. К самым суровым поворотам в российской жизни.

Такие деятели, предупреждал Сталин, раз за разом будут «ворчать, отмахиваясь от самокритики: дескать, опять эта проклятая самокритика, опять выворачивание наших недостатков, — нельзя ли дать нам пожить спокойно?». Нет, спокойной жизни у них, да и у всех нас не будет. Партия должна бороться за каждого своего коммуниста, за каждого парламентария, не давая им покрыться тем самым «лаком», о котором говорил Сталин, избавляясь от перерожденцев.

КОММУНИСТЫ И НОВЫЙ ТРОЦКИЗМ

Сегодня, когда российские коммунисты столкнулись с изощреннейшими нападками и попытками взорвать их партию изнутри, особое значение для нас приобретает опыт борьбы Сталина с врагами внутри коммунистического движения, выполняющими — по указанию антинародных властных сфер — роль пятой колонны в оппозиции. Определить идейную суть и политические приемы действий этих сил — одна из центральных задач нынешнего момента. И сталинская мысль, разоблачающая новые формы этой угрозы, особенно троцкизма, здесь неоценима.

«…Современные троцкисты боятся показать рабочему классу свое действительное лицо, боятся открыть ему свои действительные цели и задачи, старательно прячут от рабочего класса свою политическую физиономию, опасаясь, что если рабочий класс узнает об их действительных намерениях, он проклянет их как людей чуждых и прогонит их от себя. Этим, собственно, и объясняется, что основным методом троцкистской работы является теперь не открытая и честная пропаганда своих взглядов в рабочем классе, а маскировка своих взглядов, подобострастное и подхалимское восхваление взглядов своих противников, фарисейское и фальшивое втаптывание в грязь собственных взглядов».

Это определение как нельзя точно описывает суть и действия группировки Тихонова — Семигина — Потапова, ударившей в спину партии в решающий момент политической борьбы.

Наглая политическая мимикрия, вплоть до принятия на себя почти точной аббревиатуры названия нашей партии сталинской поры — ВКПБ. Механическое воспроизведение ими марксистских терминов, за которыми тщательно прячется совсем не марксистское содержание. Способность разом и на 180 градусов менять свои позиции по принципиальнейшим вопросам. Лесть взахлеб в адрес тех, кто в данный момент им нужен, сменяющаяся грубейшей бранью, если эти люди «не оправдывают надежд», — все это в изобилии продемонстрировали неотроцкисты-«тихоновцы», пытаясь «оседлать» КПРФ.

«Причем угроза эта не рассосалась… — подчеркивал Сталин. — Их сила состоит в партийном билете, в обладании партийным билетом. Их сила состоит в том, что партийный билет дает им политическое доверие и открывает им доступ во все наши учреждения и организации. Их преимущество состоит в том, что, имея партийные билеты и прикидываясь друзьями Советской власти, они обманывали наших друзей политически, злоупотребляли доверием, вредили втихомолку и открывали наши государственные секреты врагам Советского Союза».

Партия дала бой троцкистам наших дней. Процесс обновления, катализатором которого стала борьба с «семигинщиной», очистил и сплотил партию. Научил коммунистов по достоинству ценить то, что у них есть — нашу партию и завоеванную ею политическое влияние в стране.

Борьба с новым троцкизмом излечила нас от благодушия и снисходительности к тем, кто прямо либо косвенно, своей леностью, расхлябанностью, личной корыстью наносит ущерб общепартийному делу.

Мы сделаем все для того, чтобы не допустить в наши ряды дух троцкизма, то есть попыток отдельных деятелей возомнить себя «сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями, дав тем самым повод известной части партии повести работу в сторону подрыва доверия к этому ЦК».

А такая работа, с благословения кремлевских сфер, активнейше ведется. Власти стараются делать все, чтобы создать, говоря образным сталинским языком, ситуацию, когда «группа членов партии поджидает центральные учреждения партии у переулочка, чтобы сыграть… на …затруднениях партии для того, чтобы выскочить потом из-за угла, из засады и стукнуть партию по голове». Умел Иосиф Виссарионович красочно и емко обрисовать ситуацию, охарактеризовать действия противника.

Российские коммунисты сделают все, чтобы до подобных инцидентов дело не доходило. Мы уже научились на самых ранних стадиях распознавать черты подобной «болезни» и принимать необходимые меры.

САМОДОСТАТОЧНАЯ ЭКОНОМИКА

В экономической области Сталин был, безусловно, убежденным марксистом. Общественная собственность на средства производства, плановая экономика, кооперация сельского хозяйства составляли основу народно-хозяйственного механизма Советского Союза и всех стран социалистического содружества.

Однако есть все основания говорить и об особой сталинской модели экономики. Главной, чисто российской особенностью этой модели является опора на собственные силы, стремление к созданию самодостаточной экономики. Естественность и органичность такого самобытного пути особенно наглядно подтверждается тем, что его преимущества равно очевидны при анализе ситуации как с позиций социализма, так и с геополитической точки зрения.

Для геополитика несомненно, что самодостаточная экономика, базирующаяся в первую очередь на колоссальных природных богатствах Евразии, является для России и ее союзников единственной возможностью устоять перед агрессией торговой атлантической цивилизации, чье богатство основано на искусном манипулировании финансовыми и товарными потоками «свободного рынка». Для коммуниста этот же принцип хозяйственного строительства логически вытекает из ленинского тезиса о «построении социализма в одной стране» и враждебности капиталистического окружения России.

К правящей партии не могло не присосаться немало конъюнктурных «попутчиков», смотревших на страну и государственную собственность как на свою «добычу», подлежащую разделу. В 20-е годы их устремления маскировались троцкистским толкованием долга Советской России, которая должна-де послужить лишь горючим материалом для «мирового пожара». В наши дни те же вожделения объявились в другом облачении — «возвращения в мировую цивилизацию».

В КПСС от самых ее истоков сложились два крыла, а по сути, две партии — партия трудящихся, патриотов, и партия бюрократов, презрительно именующая наше Отечество «этой страной».

Стержневой исторической проблемой, вокруг которой развернулась бурная полемика, стал вопрос о выборе Советским Союзом пути развития после победы революции и завершения гражданской войны. Это знаменитый вопрос о возможности построения социализма в одной отдельной стране. Троцкий в духе своей концепции «перманентной революции» утверждал, что в «отсталой России» строительство социализма невозможно и спасти русскую революцию может только революция на Западе, которую нужно всеми силами провоцировать, разжигать.

Сталин очень точно определил подлинную природу подобных теорий: презрение к русскому народу, «неверие в силы и способности российского пролетариата». Победивший российский пролетариат, говорил он, не может «топтаться» на месте, не может заниматься «толчением воды» в ожидании победы и помощи со стороны пролетариата Запада. Сталин дал партии, народу ясную и определенную цель: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Эти ясные мысли, полные уверенности в победе социализма в нашей стране, убеждали и вдохновляли советских людей. Масштабное строительство в годы первых пятилеток — это не просто возведенные новые заводы и города, электростанции и железные дороги. Это и невиданный духовный порыв. В фундамент новостроек закладывалась колоссальная энергия Духа, Справедливости, Правды. Энергия Победы.

Сегодня практически негде посмотреть документальную кинохронику 30-х годов и послевоенных 40-х. А на ней росли целые поколения. Перед каждым фильмом в нашем сельском клубе шла кинохроника. Невозможно забыть кадры о том, как, с каким энтузиазмом, например, строили и восстанавливали Днепрогэс. Разве наши отцы и деды возводили просто электростанцию? Нет, это создавался Храм Красной цивилизации! И на него не собирали деньги по воровским «малинам» и «общакам». Народ воспринимал задачу строительства «социализма в одной стране» как свое общее дело. Тем более что ввиду нарастания угрозы фашистской агрессии задача эта совпадала по своей сути с животрепещущим вопросом о национально-государственном выживании Советского Союза.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что уже в декабре 1925 года, выступая на XIV съезде ВКП(б), Сталин сформулировал главную цель экономической политики партии следующим образом: «Мы должны строить наше хозяйство так, чтобы наша страна не превратилась в придаток мировой капиталистической системы, чтобы она не была включена в общую схему капиталистического развития как ее подсобное предприятие, чтобы наше хозяйство развивалось не как подсобное предприятие мирового капитализма, а как самостоятельная экономическая единица, опирающаяся, главным образом, на внутренний рынок, опирающаяся на смычку нашей индустрии с крестьянским хозяйством нашей страны».

Партийная борьба свидетельствовала о том, что в КПСС изначально существовали противоположные тенденции — пролетарские и мелкобуржуазные, демократические и бюрократические, противостояние которых особенно обострилось после Октябрьской революции, когда надо было определять политику государства в сфере идеологии и экономики, в отношениях с другими странами.

Разоренная гражданской войной, полуграмотная Россия, «с сохой» (как совершенно верно говорил Черчилль) стояла один на один перед мощью западного мира. Еще в 29-м году у нас не было в нужной мере ни тракторов, ни самолетов, ни танков. А 1941 год СССР уже встретил с лучшим в мире танком Т-34, фантастическим по мощи реактивным минометом «Катюша», лучшим штурмовиком Ил-2.

Уже перед войной у нас была мощная материально-техническая база, развивавшаяся столь динамично, что в 40-е годы мы могли обойти Европу. И самое главное — было воспитано поколение граждан, готовых самозабвенно отстаивать честь, свободу и независимость Родины. Обеспечить победу над самой темной и зловещей силой в мировой истории — фашизмом…

Конечно, было бы ошибкой пытаться сегодня, в новых условиях, в точности повторить старый советский опыт.

В частности, нет никаких сомнений, что в современной ситуации обязательным условием эффективного развития народно-хозяйственного комплекса — наряду с восстановлением общенародного ядра национальной экономики, включающего в себя как природные богатства, так и ключевые отрасли производства и спектр государственных монополий, — является и многоукладность экономики.

Воссоздание эффективной мобилизационной модели отечественной экономики становится для России необходимым условием выживания. Обязательной предпосылкой для сохранения нашей национальной независимости, государственного суверенитета и территориальной целостности.

ГОСУДАРСТВО И ЦЕРКОВЬ: НОВАЯ «СИМФОНИЯ»

Духовные основы российской государственности — еще одна проблема, решению которой Сталин уделял пристальное внимание. Трагическая история гонений на православие в СССР, завершившихся полным провалом «воинствующих безбожников», ясно свидетельствует: государственное богоборчество стало одной из стратегических ошибок советской эпохи. В связи с этим сталинский опыт нормализации отношений между социалистическим государством и православной церковью представляется особенно актуальным.

«Богоданный вождь» — так охарактеризовал Сталина известный православный публицист, священник Дмитрий Дудко, диссидент и правозащитник брежневской эпохи, бывший любимец западных средств массовой информации. В 1995 году отец Дмитрий написал: «Да, Сталин нам дан Богом, он создал такую державу, которую сколько ни разваливают, а не могут до конца развалить… Да, Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Наши Патриархи, особенно Сергий и Алексий, называли Сталина богоданным вождем. К ним присоединялись и другие, такие как крупный ученый и богослов архиепископ Лука Войно-Ясенецкий. Кстати, сидевший при Сталине, но это не помешало ему назвать Сталина „богоданным“…

Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек… Не случайно в Русской православной церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память».

Переломной точкой в церковно-государственных отношениях стала ночная встреча Сталина с иерархами православной церкви, состоявшаяся в начале сентября 1943 года. Сталин — подчеркнуто — начал беседу с того, что высоко отозвался о патриотической деятельности церкви, а затем попросил иерархов изложить свою точку зрения на то, какие меры необходимо предпринять, чтобы восстановить нормальное течение церковной жизни.

Результаты этой беседы, по словам митрополита Иоанна, превзошли всякие ожидания. Все до единого вопросы, которые были поставлены иерархами, говорившими о насущных нуждах клира и паствы, были решены положительно и столь радикально, что принципиально изменили положение православия в СССР. Было принято решение о созыве архиерейского собора и выборах Патриарха, престол которого 18 лет пустовал из-за препятствий со стороны властей. Договорились о возобновлении деятельности Священного Синода. В целях подготовки кадров священнослужителей решили вновь открыть духовные учебные заведения — академии и семинарии. Церковь получила возможность издания религиозной литературы — в том числе периодической.

В ответ на поднятую митрополитом Сергием тему о преследовании духовенства, о необходимости увеличения числа приходов, об освобождении архиереев и священников, находившихся в ссылках, тюрьмах, лагерях, и о предоставлении возможности беспрепятственного совершения богослужений, свободного передвижения по стране и прописки в городах, Сталин тут же дал поручения «изучить вопрос». Он, в свою очередь, предложил Сергию подготовить списки священников, находящихся в заточении, и немедленно получил его, ибо такой список, заранее составленный, был митрополитом предусмотрительно захвачен с собой.

Итоги «перемены курса» стали поистине ошеломляющими. В несколько ближайших лет на территории СССР, где к началу войны оставалось, по разным данным, от 150 до 400 действующих приходов, были открыты тысячи храмов и количество православных общин доведено, по некоторым сведениям, до 22 тысяч! Подавляющая часть репрессированного духовенства была освобождена из заключения. Прекратились прямые гонения на верующих и дикие шабаши «Союза воинствующих безбожников».

Сегодня можно уверенно сказать, что такие перемены в церковно-государственных отношениях были не случайны. Они диктовались не политической конъюнктурой, а хорошо продуманной стратегией. Эта стратегия предполагала решительную корректировку политического курса, в основу которого отныне наряду с социалистическими достижениями должны были быть положены традиционные ценности русского национального бытия.

Сталин тщательно выстраивал новую конфигурацию мировоззренческих, идеологических опор государственной власти, которая должна была одновременно соответствовать послевоенному статусу СССР как мировой сверхдержавы и восстановить его историческую преемственность с тысячелетней российской историей. Он прекрасно понимал, что на этом пути государство и церковь являются естественными союзниками в деле духовно-нравственного воспитания народа.

КАДРЫ СНОВА РЕШАЮТ ВСЁ

К КПРФ сейчас идут все больше самых разных людей. Здесь и молодежь, и ученые, и представители среднего класса, люди самого деятельного возраста. Мы молодеем, мужаем, обновляемся и крепнем. Научиться политически работать с новыми сторонниками, привлечь к себе их голоса — это тоже одна из главных наших задач. Партия должна стать для них не только носительницей правильных идей. Она обязана сделаться интересной для окружающих. Надо добиться, чтобы всё большие массы населения тянулись к ней, побуждаемые не только высокими идейными соображениями, но и обычным житейским любопытством.

Сталин пояснял: «В этом любопытстве народа скрывается главная опасность для власти: сегодняшний „любопытствующий“ завтра как демонстрант соберет вокруг себя новые группы „любопытствующих“. А такие „любопытствующие“ сегодня в каждом крупном городе насчитываются десятками тысяч». Коммунисты должны уметь быть вместе и заодно с окружающими их людьми в каждом, даже самом скромном и малом деле. Им надо стать своими для решающего большинства нации.

Только тогда мы сможем с должной эффективностью противостоять тем потокам лжи в наш адрес, что извергаются СМИ, тому «гробовому» молчанию по поводу любых наших дел, инициатив и предложений, что нередко господствует в прорежимных средствах массовой информации.

Конечно, многое на данном пути нам удастся не сразу. Неизбежны ошибки, поражения и досадные просчеты. Наши предшественники этого не боялись. «Учиться, стиснув зубы, не боясь, что враги будут смеяться над нами, над нашим невежеством, над нашей отсталостью» — так ставил вопрос Сталин. И этот его завет мы тоже берем на вооружение.

Главное здесь — не бояться обнаружить и вскрыть свои слабости. Опираться на массы, «организовать в порядке самокритики и критики наших недостатков широкое общественное мнение партии, широкое общественное мнение рабочего класса, как живой и бдительный моральный контроль, к голосу которого должны внимательно прислушиваться авторитетнейшие вожди, если они хотят сохранить за собой доверие партии, доверие рабочего класса». И это сталинское пожелание, как никогда, актуально для нас. Особенно если речь идет о кадровой политике.

Ведь даже победа на выборах не будет означать, что мы на деле взяли власть, если эта власть не окажется обеспеченной хорошо подготовленными кадрами. Кадрами, способными сделать все для России.

Мы, как и наши предшественники, должны сказать: кадры решают и будут решать все. «Нам нужны теперь… специалисты по металлу, по текстилю, по топливу, по химии, по сельскому хозяйству, по транспорту, по торговле, по бухгалтерии и т. д. и т. п. Нам нужны теперь целые группы, сотни и тысячи новых кадров, могущих быть хозяевами дела в разнообразнейших отраслях знаний. Без этого нечего и говорить о быстром темпе социалистического строительства нашей страны» — так ставил вопрос Сталин. Так придется его ставить и нам. К решению данной проблемы мы должны готовиться уже сейчас, чтобы она не захлестнула нас в будущем.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Главный вывод, который можно сделать из великих свершений и драматизма народной судьбы в ХХ веке, заключается в том, что сегодня назрела острая необходимость восстановить преемственность лучших традиций в развитии страны. Уроки дореволюционной отечественной истории, как и советский опыт, советская политическая практика, должны быть нами заново переосмыслены и в своей дееспособной, созидательной части — приняты на вооружение.

Каково же конструктивное наследие советской, прежде всего сталинской, эпохи? Попытаемся определить его основные черты.

1. В области государственного строительства — это гармоничное сочетание принципов унитаризма и федерализма. Именно такое сочетание позволило нашей стране уцелеть в качестве независимого, суверенного государства посреди социальных катастроф и военных катаклизмов ХХ столетия. Сохранить управляемость и территориальную целостность после революции и гражданской войны, в тяжелейших условиях хозяйственной разрухи и враждебного международного окружения. В кратчайший срок превратить отсталые окраины в индустриально развитые регионы. Особенно актуальны эти идеи сейчас, после того как вспышка национал-сепаратизма разрушила Советский Союз, а теперь поставила и Россию на грань государственного распада.

2. В области геополитики — это органичное соединение державной и славянской идей. Такой синтез предполагает восстановление русского контроля над евразийским «сердцем мира» и гарантирует всей славяно-православной цивилизации необходимый уровень военной, политической и идеологической безопасности. Будем помнить, что необоснованный отход от этой геополитической модели в годы «оттепели» и «застоя» предопределил геополитическую катастрофу «перестройки» и нынешнее униженное положение России.

3. В экономической области — это эффективная модель народного хозяйства, сочетающая централизм управления и многоукладность экономики, свободу хозяйственной инициативы с мощным государственным сектором и опорой на собственные силы. Только такая модель способна в наших условиях гарантировать восстановление социальной и национальной справедливости. Сегодня, когда Россию буквально душат международные финансовые спекулянты, когда в результате преступных «реформ» мы оказались на самом дне долговой ямы, идея самодостаточной, независимой экономики приобретает сугубую актуальность.

4. В национальной политике — это сочетание трех основополагающих принципов: беспощадной борьбы с проявлениями агрессивного национал-сепаратизма, идеи равенства наций и признания особой роли русского народа в становлении и развитии государства.

5. В религиозной политике — это стратегический союз государства и церкви, направленный на духовно-нравственное воспитание человека. В России у государства и церкви общие враги: культ разврата и насилия, пропаганда богатства и наживы любой ценой, космополитизм и безнравственность. Сама жизнь подтверждает, что союз государства и церкви есть веление времени, непременное условие нормального развития страны.

Таково конструктивное, жизнеспособное наследие советской эпохи, от которого народно-патриотические силы России просто не имеют права отказываться. Но одной этой констатации уже совершенно недостаточно. Главное, что нам следует крепко запомнить, вступая в законные права наследников великой державы, созданной нашими дедами и отцами: советское наследие должно послужить базой для решительного движения вперед. Не повторение старого, уже пройденного пути, а использование добытого огромной ценой опыта Советского Союза в качестве надежной опоры для строительства современной великой России — вот единственно возможный путь выхода из кризиса. Русский социализм, в основе которого лежат и мысль, и дела Сталина — это будущее страны. Мы верим: Россия непременно вернет себе былое величие, укрепит дружбу и братство народов, не утеряв при этом ни уважения к человеческой личности, ни общественных свобод, ни своей вековой приверженности идеалам Справедливости, Добра и Правды.

ПОИСКИ ИСТИНЫ

Андрей Убогий

ПУТЕШЕСТВИЕ К ПУГАЧЕВУ[5]

He приведи Бог видеть русский бунт,

бессмысленный и беспощадный.

А. Пушкин

Бунт — движение самой жизни, и его нельзя отрицать, не отрекаясь от неё.

А. Камю

I

Судьба повела на Урал, в места пугачёвского бунта. Но не только пространство, по которому двинулись мы на Восток, всё настойчивей напоминало о Пугачёве; само время напомнило, что великая русская смута бушевала ровно 230 лет назад.

«Бывают странные сближения», — писал Пушкин; встреча с Южным Уралом, колыбелью великого мятежа, да еще в год его юбилея, имеет особенный смысл и задаёт те вопросы, от которых нельзя уклониться.

Путешествие, как известно, начинается задолго до отправления поезда — и не завершается распаковкой вещей и проявкой «отщёлканных» в путешествии фотоплёнок. Вот и уральский поход 2004 года начинался ещё до покупки билетов, до сбора команды и до ремонта байдарок, изрядно потрёпанных в прошлом сезоне: он начинался весною, с попытки узнать и осмыслить то место, куда мы отправимся летом.

Для большинства из нас, людей русской истории и культуры, Южный Урал — это край, где бушевал Емельян Пугачёв и куда потом ездил Пушкин, работавший над «Историей Пугачёва» и над «Капитанской дочкой». Поэтому ассоциация «Южный Урал — русский бунт» является, думаю, закономерною связью понятий, возникающей в русской душе. Да и Пушкин, пожалуй, искал в тех местах не столько новых сведений о Пугачеве — к сентябрю 1833 года, к тому времени, когда запылённая пушкинская кибитка затряслась на ухабах между Казанью и Оренбургом, его исторический труд был практически завершён, — сколько хотел побыть в грозовой, так бодрившей его, атмосфере российских тревожных окраин.

Интересно, что почти все крупные произведения Пушкина, как поэтические, так и прозаические, посвящены одной теме — русскому бунту. Вот «Борис Годунов», драма о Смутном времени: здесь «мысль народная» впервые с такой глубиною и силой явилась совсем ещё юному гению. Вот «Дубровский», роман о бунте оскорблённого человека — перерастающем в бунт народный. Вот «История Пугачёва» и «Капитанская дочка»: несомненно, что русский бунт — главный «герой» этих пушкинских произведений. Вот «Медный всадник», где тема бунта звучит с новой силой: здесь против державной и дерзкой, безжалостной воли Петра восстаёт не один лишь несчастный Евгений; здесь сами стихии — могучие воды Невы — взбунтовались, чтоб сбросить ярмо слишком тесных для них петербургских имперских гранитов…

И не забудем, что в пушкинских планах была ещё повесть о бунте стрельцов. Получается, русский бунт был для Пушкина темой важнейшею. Поэт чувствовал: бунт есть выброс той внутренней магмы, той совокупной народной энергии, что всегда, даже в самые тихие годы, кипит под непрочною коркой обыденной жизни. Бунт, в конце концов, это и есть сама жизнь, поломавшая старые формы и ещё не нашедшая новых. И поэтому нельзя выйти к тайне и сути народа — миновав то огромное, грозное и неизбежное, что называется: русская смута.

Но бунт был центральною темой, метасюжетом не только для Пушкина; можно сказать, что и вся русская литература с пристальным и неослабным вниманием вновь и вновь обращалась к тому же: к трагедии русского бунта. Стоит лишь перечислить несколько самых крупных имён и самых значительных произведений, чтоб нам стало ясно: действительно, наша литература представляет собой как бы «летопись» русского бунта.

«Шинель» Гоголя, из которой «вышла» позднейшая русская литература — это история восставшего из ничтожества бунтовщика, «чиновника, крадущего шинели»: так сам автор обозначил фабулу повести. Перу Гоголя принадлежит и ещё одно бунтарское произведение, настоящая апология бунта. Речь о «Тарасе Бульбе»; ясно, что подвиги и самого Тараса, и его лихих сотоварищей представляют собою классический бунт, то есть восстание униженного народа против сил государства — в данном случае против шляхетской Польши.

Лермонтов начал свой поэтический путь с образа мятежного паруса, тоскующего о буре; этот же самый эпитет — «мятежный» — вполне приложим и ко всей личности нашего самого юного гения.

Достоевский как сам был бунтарь, каторжанин, так и герои его несли в душе бунт. Недаром позднее Альбер Камю в «Бунтующем человеке», этом поразительном для европейца и гуманиста XX века философическом воспевании бунта, целую главу посвятит Ивану Карамазову, бунтарю, «возвращающему билет» в царство Божие. А вспомните господина Кириллова, «русского дворянина и гражданина мира», чей бунтарский порыв к безграничной свободе (то есть, в сущности, к смерти) был так ловко использован бесами, всегда превращавшими высшее — в низшее, героическую «Марсельезу» — в пошлый наигрыш «Милого Августина»…

Бунтуют обычно в незрелые, юные годы — но вот Толстой превратился в мятежника к старости. Роман «Воскресение» разрушил в наивно-восторженных русских умах остатки их прежнего уважения к государству, к суду и полиции, к церкви — ко всем тем непрочным и временным формам общественной жизни, которые как-то ещё охраняли Россию от хаоса зревшего бунта. Частный же бунт самого Толстого, его поразительный для старика на девятом десятке, порывисто-юный уход подтверждает, насколько мятежной, могучей, живой оставалась душа яснополянского Льва…

Когда в жизнь ворвались «неслыханные перемены, невиданные мятежи» (А. Блок), для русских писателей не осталось, пожалуй, задачи серьёзнее, чем задача увидеть, понять, разгадать: в чём же смысл затопившего русскую жизнь мятежа?

И возникают блоковские двенадцать апостолов, державным шагом идущие сквозь неуёмно-бунтарскую вьюгу; и возникает есенинский «Пугачёв» — гениальная, грозная и таинственная поэма.

«Котлован», «Чевенгур», «Ювенильное море» Платонова посвящены тоже бунту. Но в этой трилогии гения из Ямской Слободы происходят даже не социальные — совершаются геологические катаклизмы. Сама земля, дерзко «взнузданная» человеком, словно встаёт на дыбы — лик земли искажают гримасы надежды, отчаянья, боли, тоски. Родовые мученья земли у Платонова сопровождаются родами языка — такой поразительной, новой, воистину плазменной речи, какая гудит и клокочет в текстах Платонова, мы ещё никогда не слыхали.

Величайшая книга XX века написана тоже о бунте. Её главный герой, донской казак Мелехов, попадает между жерновами бунтарской братоубийственной бойни; но в этом предельно трагическом испытании он сохраняет и душу, и честь.

Называть книги, посвященные русскому бунту, можно и дальше. Можно вспомнить «Россию, кровью умытую» Артёма Весёлого или «Соляной бунт» Павла Васильева, поэму, с которой и началась слава «русского беркута». Но и того, что уже перечислено, хватит, чтоб твёрдо сказать: бунт, как частный, так и народный — это метасюжет, это центральная тема русской литературы.

Почему, отчего так сложилось? Оттого ли, что русский — это прежде всего бунтующий человек, это тот, кому тесно внутри устоявшихся форм социума? Потому ли, что вследствие этого почти вся наша история — это история бунтов и их подавлений? Или бунтарская нота так громко звучит оттого, что великая русская литература бесстрашно выходит к истокам, к корням бытия; а протест, отрицание, бунт есть способ существования жизни как таковой — её, так сказать, «свойство по определению»?

Но как бы то ни было, ни о русской литературе, ни о русской душе нам нельзя рассуждать, игнорируя эту важнейшую тему. Путь к русской тайне, путь к русскому сердцу всегда озарён беспощадным, кровавым, пугающим заревом бунта.

Вот и нынешний путь к бунтарю Пугачёву есть по сути своей путешествие к русской душе. Где бунт — там трагедия, тайна и глубина; и вот именно там, в испытаниях запредельных, в содроганиях тел, в корчах душ, среди грохота, стона, огня и рождается русская жизнь, и творится жестокая русская правда…

II

Наконец застучали колёса. Этот ритмичный, настойчивый, сдвоенный перестук под трясущимся полом вагона действует и возбуждающе, и усыпляюще одновременно. Словно кто-то настойчиво бьётся-стучится в твою удивлённую душу и просит ответа — а ты и вопроса-то толком не можешь пока разобрать…

Мы едем «встречь солнцу», как говорили русские землепроходцы — то бишь на Восток. Вечерний наш поезд уже в ранних сумерках покинул Казанский вокзал, наконец-то оставил предместья Москвы, с их заборами, трубами и заводскими цехами — и, уже за Малаховкой, задышал вольным воздухом лета. В вагоне пока суета, толчея, неулёгшийся гомон. Народ разбирает постели и облачается в нечто домашнее, то, что не жалко измять, повалявшись на полке; кто-то уже, балансируя в шатком проходе, несёт султан пара, вырастающий из стакана огненного кипятка; красивая рыжая проводница отбирает у пассажиров билеты и рассовывает их по карманам истёртого складня из трёх чёрно-кожаных створок…

Жаль, я опять не увижу Мещёры: по Рязанщине мы пройдём ночью. А утром земля за вагонным окном как будто задышит, то поднимаясь, то опадая холмами приволжской возвышенности. Выпив утренний чай — как хорош чай в рассветном вагоне! — мы все будем сидеть, каждый с книгой в руках, и ждать Волги — поглядывая то за окно, то на страницу.

Почему так волнует всегда приближение к русской окраине (а для многих из нас как раз Волга обозначает границу классической средней России)? Почему места географических, исторических и этнических стыков рождают так много и впечатлений, и мыслей? Окраина — это место, где словно сгущается некая русская суть: она проявляется ярче при встрече с иными культурами и языками. За Волгой, в сложнейшем сплетении этносов, образующем пёстрый, тысячелетия ткавшийся, где-то уже обветшалый и вытертый, а где-то ещё очень прочный ковёр под названием Южный Урал, — в этой симфонии языков и культур русский голос звучит даже, кажется, чище и твёрже, чем в средней России.

Вот весь вагон обернулся налево: приближается Сызрань — и Волга. Мать-река широко и свинцово рябит за окном; над водою взмывают и падают белые чайки — а их резкие крики пробиваются даже сквозь стёкла и стуки вагона. Конечно, теперь не до книги: до самой Самары по левому борту вагона будет время от времени открываться широкая волжская даль. Зато после, когда поезд наш поплывёт по холмам Среднего Сырта — вот тогда будет самое время прилежно садиться за книги. И, пожалуй, сейчас, когда встреча с Уралом ещё впереди, мы и совершим исторический экскурс: продолжая свой путь на Восток, двинемся также и в прошлое, в легендарные и летописные времена.

Из книги поэта-историка Льва Гумилёва известно, что по склонам хребта Уралтау, куда мы держим свой путь, в далёком X веке бродили кочевники-печенеги и некие гузы. И в том же десятом столетии на сцену истории с гиканьем вылетают башкиры в своих лисьих шапках и на невысоких лохматых конях. Описывая нравы степняков той поры, Гумилёв среди всех выделяет башкир как «жутких головорезов» — это напоминает то, как герой одесских рассказов Бабеля биндюжник Мендель Крик «слыл грубияном среди биндюжников».

Есть и ещё интересное свидетельство о древних башкирах. Арабский дипломат Ибн-Фад-Лан, отправившись к руссам по поручению халифа Багдада, в X веке проехал через башкирские земли и якобы видел там, на развилках дорог, десятиметровые каменные изваяния в форме фаллосов.

В XII веке Южный Урал становится ареной сражений половцев, в союзе с которыми выступали башкиры, и татаро-монгольской Орды. Башкиры и половцы, разумеется, были разбиты — кто мог тогда противостоять Чингизидам, владыкам степей?

А вот спустя двести лет, когда силы монголов уже поиссякли, военное счастье от них отвернулось. В 1391 году в верховьях рек Яик и Ик сошлись полчища Тохтамыша, последнего из великих ханов Синей Орды, и великого Тамерлана. Европейские войны средневековья кажутся мелкой уличной дракой по сравнению с битвами азиатских гигантов.

Тохтамыш был разбит и бежал; его воины, оттеснённые к Волге, тонули, пытаясь её переплыть на усталых конях; хромому Тимуру достался гарем Тохтамыша.

И вот только в XV веке, когда отбушевали степные великие войны, по Яику начинают селиться казаки. Они пришли сюда с Дона; оттуда же, с Дона, позднее придет Емельян Пугачёв.

Воистину, Южный Урал — это место великого стыка народов. В целой Евразии мало найдёшь таких мест, где сходилось бы столько религий, культур, языков. Славяне и тюрки, монголы и угро-финны — не просто народы, а целые семьи народов селились и жили, роднились и ссорились там, где Уральский хребет переходит в казахские степи, где Север смыкается с Югом, а Запад — с Востоком. Не случайно же и граница Европы и Азии именно здесь, и проходит она по Уралу-хребту и Уралу-реке. Кипение этносов в южноуральском котле продолжается до сих пор — и кто знает, что нам сулит сей таинственно-грозный процесс? Ведь замешено всё здесь — буквально на крови…

III

Теперь поподробнее о казаках.

Наши казаки — это как бы русские викинги. В Скандинавии молодой человек уходил из общины в «вик», то есть военный посёлок, либо по собственному решению, когда он не мог более выдержать гнёта размеренной жизни, тяжелого груза семьи, либо когда сама северная община навсегда исторгала вон забияку и дебошира, соблазнителя чужих жён и любителя пить настой мухоморов. Таким образом датское или норвежское племя избавлялось от лишней, бунтарской, антисоциальной энергии — охраняя традиции, нормы морали и оберегая спокойствие благопристойных семей. Кто знает, жила бы сейчас Северная Европа так тихо и чинно, если бы некогда не произошёл этот пассионарный выброс вовне? Ведь бунтарские гены навсегда уходили из крови народа: горячее семя и кровь бунтарей проливались в иные, стонавшие от нашествия викингов народы и земли…

Нечто подобное происходило и в России. Кто уходил в Запорожскую Сечь? Тот, кто бежал от ярма — к вольной воле, тот, кто не мог более выносить ни подёнщины-барщины, ни попрёков жены, тот, кто не мог считать жизнью унылое прозябание в четырёх стенах хаты. «Менi з жiнкой не возиться! — распевали, дорвавшись до воли, казаки. — А тютюн та люлька козаку в дорозi знадобиться!». Сечь в этом смысле была разновидностью военизированного монастыря — недаром так пылко сражалась она за православную веру.

И вот именно потому, что Россия на протяжении целых столетий отсылала на Юг и Восток своих непокорных, с бунтарскою кровью, детей, основная крестьянская масса её и сохраняла покорность, смиренность, согласие с ходом вещей. Ибо те непокорные, смелые, злые, кто действительно могли поднять бунт, однажды уже взбунтовались — бежав на окраины Русской империи.

Но люди, ушедшие в русские «вики» — в ту же самую Запорожскую Сечь иль в донские станицы, — оставались в пределах России, хранили в себе православную веру и русскую речь. Получается: русский народ, оставаясь единым, разделился как бы на два разных народа. Недаром исконные казаки всегда отличали своих от чужих, казаков коренных — от пришлых «иногородних».

В чём же смысл вот такого деленья народа на две разные, но неразрывно-единые и необходимые друг другу части? Возможно, что замысел Божий о русском народе и предполагал совмещение в нём совершенно различных, противоречащих качеств. Но как тот же самый народ может быть и смиренно-покорен — и в то же самое время отчаянно дерзок и смел? Ведь мы, русские — очень пассивный народ, презирающий всякого рода движения и перемены, угождающий и царю, и начальству; и мы, в то же самое время, народ крайне активный, решительный, дерзкий — настолько активный, что сами не можем себя удержать в рамках сколько-нибудь устоявшейся жизни. И что нам приказы начальства — когда и сам Бог бывал нами «свергнут» с небесного трона?

Видимо, разделение на казачество и крестьянство было путем разрешения этой неразрешимой задачи. Часть неотъемлемых качеств народа «осталась» с крестьянством — его трудолюбие, скромность, смиренность, — а другая часть столь же необходимых для русского качеств была как бы «вынесена» в казачество. Удальство и презрение к быту, культ личной силы и храбрости, пафос товарищества (вспомним казацкую поговорку: «Сам погибай, а товарища выручай») — всё это было в казаках.

Кстати сказать, вот такое разделение народа на две неотрывно-единые части соответствует и разделению самого человека. Господь, сотворяя людей, именно «мужем и женою сотворил их». Наверное, было никак невозможно в одном существе соединить противоречащие, но необходимые человеку начала. Человек должен быть одновременно и личностью, максимально выделенной из безликого Космоса, несущей мучительно-тяжкое бремя одинокого, личностного существования — и в то же самое время человек должен быть связан со всем Божьим миром, он должен слышать и чувствовать голос природы и рода, должен жить в соответствии с ходом всеобщей, космической жизни. Так вот, если мужественность состоит в преодолении инстинкта, могучего зова природы и рода — то женственность заключается в противоположном: в следовании ему.

Поэтому полный, по Божьему замыслу, человек — это мужчина и женщина вместе, как единая, но неслиянная плоть и душа. Так и русский народ в его историческом становлении — это разом казачество и крепостное крестьянство. И нельзя сказать, кто из них более русский, как нельзя сказать, кто — мужчина иль женщина — является более человеком. Онтологическая идея народа несёт сразу оба противоположных начала: казацко-«мужской» дерзновенный порыв — пассивно-покорное, «женское» долготерпенье крестьянина.

Роль казачества в русской истории трагически противоречива. Испокон веку казаки служили опорой империи, защищали её от угроз внешних и внутренних; но вместе с тем именно казачество являлось средой, перманентно рождающей бунт. Казаки сотрясали устои той самой империи, которую охраняли: никакое из внешних вторжений в Россию в XVI и XVII веках не несло с собой столь реальной угрозы для властей предержащих, как казацкие бунты Разина и Пугачёва. Казаки бунтовали всегда, они несли в себе бунт как некое изначально присущее им состояние.

Неудивительно, что имперские власти относились к казачеству двойственно. Одной рукой их, казаков, ласкали — например, разрешали беспошлинную торговлю и рыбную ловлю, — а другой рукой старались казачество придушить. Так, напуганная Пугачёвым Екатерина, решив «спутать» казацкие карты, буквально перетасовала их: переселила запорожцев с Днепра на Кубань, а наиболее ненавистных ей яицких казаков перебросила в будущую «горячую точку» — на Терек.

Ленин с Троцким и Свердловым пошли ещё дальше. Чудовищный «Декрет о расказачивании» являлся, по сути, законом о геноциде, о выхолащивании России. Эти правители хорошо понимали: казачество хранит непокорную русскую суть, несёт «соль земли» своего народа — а для построения большевистской империи, для «выпечки» новых советских людей коммунистам требовалось не дрожжевое, а пресное тесто. (И характерно, что наиболее жёсткие меры против казачества принимали правители-инородцы: немка Екатерина, евреи Троцкий и Свердлов.)

Что же яицкие казаки, те самые, земли которых мы видим теперь за вагонным окном? Где-то здесь, чуть южнее, и Талов Умёт, то место, где Емельян Пугачёв объявил себя Петром III — сам, наверное, похолодев тогда от своей же неслыханной дерзости и ещё оттого, что ему не могла не привидеться в эту минуту дубовая плаха, залитая кровью…

Пушкин в «Истории Пугачёва» приводит несколько версий о происхождении яицкого казачества. Самая, по его мнению, достоверная — та, что казаки пришли сюда с Дона. Если так, то яицкие казаки могут считаться «викингами в квадрате», или «суперпассионариями», если использовать термин Льва Гумилёва. Уж если и на Дону жизнь казалась кому-то скучна и тесна, и чья-то душа возжелала ещё большей воли, и кто-то ушёл с Дона к Волге, а потом поселился у самого Камня (как в те времена называли Урал) — значит, то были в полном смысле «оторвы».

И действительно, нравы яицкого казачества были разбойными, дикими. Пушкин пишет: «Сохранилось поэтическое предание: казаки, страстные к холостой жизни, положили между собой убивать приживаемых детей, а жен бросать при выступлении в новый поход. Один из атаманов, по имени Гугня, первый преступил жестокий закон, пощадив молодую жену, и казаки, по примеру атамана, покорились игу семейственной жизни».

Первобытно-могучим было и уголовное право яицкого казачества. Преступлениями считались четыре поступка: воровство и убийство, измена (разумеется, воинская) и проявление трусости. А наказание было одно: «в куль да в воду». Даже в войсках Чингисхана, которого уж никак не сочтёшь милосердным, за такие же преступления кроме казни возможна была ещё ссылка.

В отношении к русской империи, частью которой казачество Яика, несомненно, являлось, мы видим ту же двойственность, что и у всех остальных казаков. Уральские молодцы, с одной стороны, активно участвуют во всех военных или карательных экспедициях русской империи — а с другой стороны, против этой же самой империи непрерывно бунтуют. Из многочисленных бунтов, случившихся на берегах реки Яик, мы вспомним один — тот, что предшествовал появлению Пугачёва.

О том, что весь Южный Урал представлял собой сложно-этнический, непрерывно бурлящий котёл, мы уже говорили. В 1772 году многочисленные калмыки, не стерпев притеснений от русских чиновников, решили уйти на Восток, в родные монгольские степи. Тридцать тысяч кибиток — «деревянных черепах», по выражению Сергея Есенина, — потянулись от Волги «встречь солнцу».

Яицким казакам было приказано остановить самостийную «жёлтую эмиграцию». Казаки, ценившие волю не только в себе, но уважавшие также свободу иного народа, отказались вставать на пути уходящих калмыков. Начальство не нашло слов убеждения — зато нашло пушки с картечью. Вспыхнул бунт; был убит генерал Траубенберг — тот, который и приказал стрелять по неподчинившимся казакам.

Правительству, как пишет Пушкин, пришлось принимать меры строгие, но необходимые. Мятеж был подавлен, огонь бунта сбит — но угли ещё продолжали тлеть под южноуральским котлом. «То ли ещё будет! — говорили прощённые мятежники, — так ли мы тряхнём Москвою». Костёр был готов снова вспыхнуть. «Тайные совещания происходили по степным умётам и отдалённым хуторам. Всё предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался».

IV

И в рассуждениях, и в путешествии мы приблизились к Пугачёву и к пугачёвским местам. Вот она, крепость Магнитная, та, при штурме которой Пугачёв ранен был в руку, жестоко страдал потом этою раной, очень устал от неё, и может быть, в том, что он сдался без боя сообщникам осенью 1774 года, была и «заслуга» той самой магнитогорской картечи.

Сквозь рассветный туман, что плывёт за вагонным окном, вижу разноцветные дымы Магнитогорского комбината. И думаю: ведь судьба всей Российской империи дважды была решена в этих самых местах! Один раз так было в дни пугачёвщины, когда бунт охватил почти треть территории государства, когда пала столица Поволжья Казань и когда на самой Москве уж готовились отражать самозванца. И вот именно здесь, на уральских заводах, наступил перелом всей кампании: здесь решительный Михельсон доказал превосходство регулярной обученной армии над взбунтовавшимся «чёрным народом».

А второй раз и взгляды, и души России были обращены к Магнитогорску в дни «великого перелома», в 1929 году. Магнитострой стал символом новой России, местом, где разрушительная энергия революции была наконец-то обуздана, загнана внутрь мартенов и домен и служила отныне уже не развалу России, а созиданию и укреплению нового русского государства. Хаос здесь вновь, как и в дни пугачёвщины, покорился порядку — волны русского бунта разбились о камни Урала.

Вообще, Урал всегда служил прочной опорой огромному, рыхлому телу России. Недаром и расположен он, как позвоночник, посередине: недаром и называется он Уральским хребтом. Даже контур его и изгибы — взгляните на карту! — поразительно напоминают человеческий позвоночник. Не могу не привести замечательных слов, произнесённых в конце XIX века на съезде горнопромышленников Урала. «В течение 200 лет вся Россия пахала и жала, ковала, копала и рубила изделиями его (Урала. — С. С.) заводов. Она носила на груди кресты из уральской меди, ездила на уральских осях, стреляла из ружей уральской стали, пекла блины на уральских сковородках, бренчала уральскими пятаками в кармане…».

Магнитогорск — удивительный город. Это город, которого не должно было быть, но который возник средь ковыльных степей, воплощая железную волю империи. Его зарождение здесь, где «вокруг только степь на полмира» (Б. Ручьёв), напоминает рождение Санкт-Петербурга в чухонских болотах. И оба города, можно сказать, изменили судьбу империи: в XVIII веке Санкт-Петербург развернул азиатскую Русь лицом к Западу, а в веке XX-м Магнитогорск стал центром и символом превращения избяной деревянной Руси в индустриально-железное государство.

На строительстве Магнитогорска — как некогда Санкт-Петербурга — Россия опять надрывала последние силы. Точно такие же неподъёмные деревянные «бабы», которыми русский мужик вгонял сваи в болота близ невского устья, поднимались и падали, забивая столбы в каменистую землю Урала. Почти невозможно представить, что город и комбинат возводились, по сути, вручную. Главными инструментами были кайло и лопата, да тачка-стерлинг, большими колёсами напоминавшая вавилонскую колесницу. Недаром с той самой поры сохранилась частушка, которую мне удалось записать на одном из уральских застолий:

Ой, Магнитная гора,

Да чем же ты украшена?

Тачками, лопатами —

Ребятами горбатыми!

Но, выбиваясь из сил, возводя башни домен и печи мартенов, Россия пока что не знала, что она созидает свою же победу в грядущей великой войне. Каждый третий снаряд и каждый второй танк Великой Отечественной были сделаны из металла Магнитки. Крепость Магнитная, как она называлась ещё в пугачёвские времена, стала воистину крепостью, стала опорой великой страны и горнилом великой Победы.

Но времена изменились, и Магнитогорску пришлось тяжело. Дитя советской империи, он с великим трудом пережил смерть своей матери, сам едва не почил на её драматических похоронах — но всё-таки, переболев, устоял. Он и сейчас, как всегда, варит сталь — и даже выигрывает хоккейные чемпионаты страны. Город остался живым — как осталась живою Россия. И самое время припомнить другую частушку, которую мне прокричали в Магнитке и которая очень подходит к целой стране:

Ой, ети, да ой, ети —

Кому могилу роете?

Хрен, ребята, вы меня

Живую похороните!

V

Но не забудем о главной цели нашего путешествия — о Пугачёве. Каков же он был, Зимовейской станицы казак Емельян Иванович Пугачёв?

Образ его, отражённый в народном сознании, до сих пор продолжает меняться. Некогда бунтовщика предавали церковной анафеме; в советские годы его воспевали как героя и защитника всех угнетённых; а потом, в недавние годы уничиженья России и русской истории, его опять стали «мазать» одной только чёрною краской. Мы с вами знаем как бы нескольких Пугачёвых, и ещё неизвестно, есть ли средь них Пугачёв настоящий.

Так, мы знаем Пугачёва, изображённого Екатериной в известном письме Вольтеру: там он представлен кровавым злодеем и трусом, который не смог даже выслушать смертного приговора — преступника якобы специально готовили к оглашению оного. Скорей всего это неправда: озлобленная Екатерина вымещала на Пугачёве, уже к тому времени мёртвом, свой собственный страх перед ним. О том, что Пугачёв был отчаянно смел, говорит и история бунта, и то, как он вёл себя на допросах и на эшафоте. Ссылаюсь на пушкинский текст: «Он был в оковах. Солдаты кормили его из своих рук и говорили детям, которые теснились около его кибитки: помните, дети, что вы видели Пугачёва. Старые люди ещё рассказывают о его смелых ответах на вопросы проезжих господ. Во всю дорогу он был весел и спокоен (…). Он был посажен на Монетный двор, где с утра до ночи, в течение двух месяцев, любопытные могли видеть славного мятежника, прикованного к стене и ещё страшного в самом бессилии. Рассказывают, что многие женщины падали в обморок от его огненного взора и грозного голоса».

Екатерина постаралась уничтожить всё связанное с бунтом и его главарём: её усилия напоминают деятельность «Министерства правды» в романе Оруэлла «1984». Само имя мятежника запрещалось произносить; пугачёвский архив был строжайше закрыт: Пушкину, официальному историографу е. и. в., допущенному к имперским архивам спустя шестьдесят лет после бунта, так и не удалось увидеть следственное дело самого Пугачёва. Река Яик была переименована в Урал, а Яицкий городок, гнездо смуты — в город Уральск. Дом Пугачёва в Зимовейской станице*, уже проданный его бедствовавшей женою, был взят у новых хозяев, разобран, перевезён на прежнее место, сожжён, а пепел — развеян по ветру. Нечто шаманское видится в этих попытках укротить дух народного мятежа.

Пушкин, принимаясь за «Историю Пугачёва», извлекал образ мятежника из-под спуда забвения, ненависти и страха. И его Пугачёв — даже тот, что живёт на страницах документальной «Истории», одобренной Николаем I и разрешённой цензурой, — это вовсе не малодушный злодей из эпистолы Екатерины.

Пушкин, скованный жёсткими рамками исторического повествования, тем не менее отмечает живой, сильный ум Пугачёва, признаёт редкостную энергию и убедительность его воззваний к народу, отдаёт дань его полководческому таланту и его мужеству: кто ещё смог бы, два месяца скованный цепью и ожидающий казни, бодро и весело разговаривать с ротозеями, что пришли поглазеть на него, как на зверя в зверинце?!

О несомненной, сложившейся ещё в дни написания «Истории Пугачёва», симпатии Пушкина к бунтовщику говорит и стихотворная надпись на экземпляре «Истории», подаренном Денису Давыдову:

Вот мой Пугач! При первом взгляде

Он виден: плут, казак прямой.

В передовом твоём отряде

Урядник был бы он лихой.

А словами «Весь чёрный народ был за Пугачёва», которыми Пушкин подводит итог своему историческому труду, он как бы нам говорит: в Пугачёве и в пугачёвщине, словно в фокусе, проявилась народная жизнь и душа. Да, эта жизнь и темна, и дика, и жестока; но нельзя не признать и трагической истины бунта, поднявшего целый народ.

В «Истории Пугачёва», написанной Пушкиным, как-никак придворным историографом и дворянином, нет ни намёка на ненависть к бунтовщику. Вместо того чтобы заклеймить, в назидательных целях, мятежников, Пушкин делает всё, чтоб исправить дворянский, пристрастный и узко-сословный взгляд на историю. Он видит трагедию именно «взглядом Шекспира».

Поразительно, что таким же «шекспировским» взглядом был наделён Емельян Пугачёв. Известно, что он сказал незадолго до смерти: «Богу было угодно наказать Россию через моё окаянство». Лишь человек титанической мощи мог так увидеть события, в центре которых стоял. В этой фразе — и Бог, и Россия, и он сам, Емельян Пугачёв, с его «окаянством» — которое, как он уверен, было одним из таинственных Божьих путей к вразумлению и к спасенью России! Нет, он был выше, чем царь, чем Петр III, чьё имя он взял на себя; Божий бич в справедливой, карающей Высшей руке — вот кем видел себя перед смертью казак Емельян…

Злодея-бунтовщика Пушкин изображает с симпатией даже большей, чем, например, Гавриила Державина, своего крёстного поэтического отца. Во всяком случае пушкинская ремарка о двоих крестьянах, повешенных поручиком Державиным «скорее из поэтического любопытства, нежели из необходимости», — говорят о бессмысленных зверствах не только крестьян, но и дворян, усмирителей бунта.

А как символичен тот эпизод, где встречаются Пугачёв и Суворов! Степь, ночь, пожар в той деревне, через которую провозили пленённого бунтовщика — и великий Суворов проводит всю ночь во дворе с бунтарём Емельяном, прикованным цепью к телеге.

Фельдмаршал не столько, конечно же, охранял пленника, сколько беседовал с ним, полный живого интереса к «царю из народа». Вот сюжет для исторических живописцев: на фоне пожара — символа русской бушующей смуты — беседуют два человека. Один — величайший смутьян, разрушитель империи; другой же — великий охранитель её, предводитель российских побед, символ, можно сказать, торжествующих сил государства.

И ведь оба они, Пугачёв и Суворов, являются национальными героями, личностями легендарно-мифическими, они оба несут груз той самой таинственной русской души, которая то поднимает бездонно-космический бунт, то, сама же себя не жалея, его подавляет.

Несомненно, что Пушкин старался исправить бытовавший в умах образ бунтовщика Емельяна как примитивного и кровожадного зверя. Но всё же чувствуется, что рамки документальной «Истории» для поэта тесны, что очень многое остаётся вне поля зрения официальных бумаг, донесений, реляций — тех документов, которыми пользовался Пушкин-историограф. Народная — главная! — составляющая мятежа оставалась без летописца; в сообщениях официальной истории народ, как обычно, безмолвствует. И поехал-то, видимо, Пушкин на Южный Урал как раз для того, чтоб послушать, что скажет народ о великой смуте. И единственным, что добавило путешествие это к труду, уже практически завершённому, были несколько живых фраз из бесед Пушкина с оренбургскими старожилами.

Уверен, что и «Капитанскую дочку» Пушкин начал писать для того, чтобы освободиться от пут документов, неизбежно пристрастных, и чтобы показать нам мятеж не в кривом зеркале официальных отображений, а выразить и с т и н у пугачёвского бунта.

Не забудем, что слово «истина» обозначает не только соответствие наших суждений реальности, выражает не только то, каков предмет е с т ь, но и то, каким этот предмет д о л ж е н б ы т ь. Истина человека, предмета или события выражает его идеальную сущность, его изначально-божественную идею; и попытка истинного суждения о чём-либо есть попытка увидеть события взглядом Творца.

VI

Такою попыткой и стал роман «Капитанская дочка».

Образ бунтовщика Емельяна радикально меняется от «Истории Пугачёва» к роману. И это при том, что «Капитанскую дочку» Пушкин писал, уже завершив исторический труд — то есть всё зная о том, сколько крови пролил Пугачёв, о том, как он был беспощадно жесток.

И тем не менее Пугачёв «Капитанской дочки» вознесён волей автора на необычайную высоту. Сразу отметим главное: самозванец трижды (!) явился чудесным спасителем и Гринёва, и Маши Мироновой.

Первый раз он — «вожатый», он выводит из хаоса бури Гринёва, Савельича и ямщика. «Я выглянул из кибитки. Всё было мрак и вихорь, — вспоминает Гринёв. — Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом — и скоро стали». Сам хаос, в его бессловесно-бессмысленной мощи, восстал на героев — но этот же хаос послал им вожатого, который привёл заплутавших в спасительно-тёплое лоно жилища, степного умёта.

В другой раз Пугачёв избавляет от смерти Гринёва — буквально снимая петлю с его шеи. Причём Пушкин предельно усиливает милосердную роль Пугачёва. Помилованному Гринёву приказывают поцеловать руку самозваного государя. Но — «Я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению», — признаётся гордый Гринёв, и нам ясно, что здесь Пугачёву уже просто-напросто некуда деться: хочешь не хочешь, а офицерика-то придётся повесить. И вот тут Пугачёв совершает действительно царственный жест. «Его благородие, знать, одурел от радости», — так, с усмешкою, объясняет он оцепенелость Гринева своим кровожадным соратникам, вторично, в течение краткого времени, избавляя того от петли.

А затем целый «дождь» милосердия проливается на героев романа — когда Пётр Гринёв уже прямо является просить милости у самозванца. Пугачёв спасает героя и от мужицкой расправы (а ведь Гринёв с саблей в руках налетел на мужицкий отряд!), и от гнева своих «енаралов», и от доноса злобного Швабрина, и, самое главное, сдерживает собственный «царственный» гнев — когда узнаёт, что Гринёв был с ним, «государем», не вполне откровенен.

Воистину, это — спаситель; Пугачёв предстаёт нам в почти непрерывных делах милосердия, жестах добра. Очень важно отметить, что Пушкин, рисуя своего Пугача, изображает, конечно, не столько того казака Зимовейской станицы, злодея и плута, каким тот был в самом деле; нет, Пушкин для нас создаёт идеального Пугачёва — такого, каким д о л ж е н б ы л б ы т ь предводитель народного бунта. Скажем больше: и бунт Пушкин рисует не столько таким, каким он был в реальности, сколько изображает «идеальный» народный мятеж, то есть раскрывает нам и с т и н у русского бунта. Но об этом речь впереди — а пока надо вспомнить ещё об одной важной роли, которую Пушкин отвёл своему персонажу.

Дважды — сначала в гринёвском сне, а потом в сцене спасения Маши Мироновой от домогательства Швабрина — Пугачёв выступает как посажёный отец дворянина Гринёва. Эта роль многосмысленна и непроста. С одной стороны, отец посажёный — или ряженый (см. словарь Даля) — это отец подставной, ненастоящий, тот, кто изображает отца только в брачном обряде. Но с другой стороны, посажёный отец благословляет, напутствует человека в любви, то есть в самом высоком, святом проявлении жизни.

Так же точно и Пугачёв для Гринёва, с одной стороны, самозваный и «ряженый» царь — но с другой стороны, он оказывается спасительной опорой Гринёва в той круговерти судьбы, которая равнодушно-безжалостно закрутила героя. А уж то, что казак Емельян помогает Гринёву вызволить из беды капитанскую дочку, возлюбленную героя, создаёт неразрывную связь между ними. Пугачёв стал действительно свадебным, посажёным отцом для Гринёва — как потом посажёною, в сущности, матерью стала для Маши Мироновой Екатерина Великая. Так вот Пушкин и «породнил» всех героев романа — свёл воедино, в одну нераздельно-большую семью, даже императрицу и ненавистного ей бунтаря, выражая тем самым идею о «семейственности» русского национального бытия и о том, что русский мятеж есть, по сути, большая семейная ссора.

VII

Последнее требует уточнения и подкрепления примерами.

Народ как семья, «мысль народная» как выражение и продолжение «мысли семейной» — таково устойчивое впечатление, возникающее у читателя пушкинского романа.

Семейственность, патриархальность и тёплая простота отношений — это всё открывается нам, когда мы знакомимся с жизнью обитателей Белогорской крепости. «Я пошёл в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зелёного мундира. Я велел ему доложить обо мне. „Войди, батюшка, — отвечал инвалид, — наши дома“. Я вошёл в чистенькую комнатку, убранную по-старинному(…). У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. „Что вам угодно, батюшка?“ — спросила она, продолжая своё занятие».

А вот как милейшая Василиса Егоровна, жена коменданта, руководит жизнью крепости. «В эту минуту вошёл урядник, молодой и статный казак. „Максимыч! — сказала ему капитанша. — Отведи господину офицеру квартиру, да почище“. — „Слушаю, Василиса Егоровна, — отвечал урядник. — Не поместить ли его благородие к Ивану Полежаеву?“ — „Врёшь, Максимыч, — сказала капитанша, — у Полежаева и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи господина офицера… как ваше имя и отчество, мой батюшка? Пётр Андреич?.. Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Максимыч, всё ли благополучно?“.

— Всё, слава Богу, тихо, — отвечал казак, — только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды.

— Иван Игнатьич! — сказала капитанша кривому старичку. — Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи».

Вот комендант, старый воин, подбадривает солдат перед боем: «Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные!». А когда гарнизон оробел — «Что ж вы, детушки, стоите? — закричал Иван Кузьмич. — Умирать так умирать: дело служивое!».

Даже в сцене расправы над пленными офицерами мы ощущаем — как это ни дико звучит — семейную непосредственность отношений. «Меня притащили под виселицу. „Не бось, не бось“, — повторяли мне губители, может быть, и вправду желая меня ободрить».

Но всего очевиднее бунт как внутрисемейная ссора изображён в так называемой «пропущенной главе» «Капитанской дочки». Взбунтовались крестьяне Гринёва-старшего — человека крутого, жестокого нрава, — и сначала чуть не спалили в амбаре своего господина с семейством, а потом едва всех не повесили. Но на выручку вовремя подоспели гусары, и вот мы видим, как старший Гринёв «расправляется» с бунтовщиками.

«На другой день доложили батюшке, что крестьяне явились на барский двор с повинною. Батюшка вышел к ним на крыльцо. При его появлении мужики встали на колени.

— Ну что, дураки, — сказал он им, — зачем вы вздумали бунтовать?

— Виноваты, государь ты наш, — отвечали они в голос.

— То-то, виноваты. Напроказят, да и сами не рады. Прощаю вас для радости, что Бог привёл мне свидеться с сыном Петром Андреичем.

— Виноваты! Конечно, виноваты. Ну, добро: повинную голову меч не сечёт. Бог дал вёдро, пора бы сено убрать; а вы, дурачьё, целые три дня что делали? Староста! Нарядить поголовно на сенокос; да смотри, рыжая бестия, чтоб у меня к Ильину дню всё сено было в копнах. Убирайтесь.

Мужики поклонились и пошли на барщину как ни в чём не бывало».

Конечно же, Пушкин оставил нам сказку: «Капитанская дочка», при всей достоверности лиц и событий романа, изображает не столько реальность как таковую, сколько пушкинские представления о том, какова должна быть наша жизнь в идеале.

В романе сказочно всё: вещий сон и три встречи Гринёва и самозванца — причем каждая встреча приносит герою чудесное избавление от смерти; сказочно-традиционны любовные перипетии романа, когда юный герой обращается даже и к «нечисти» (то есть к Пугачёву) за помощью — с тем чтоб избавить возлюбленную от козней злодея-соперника (Швабрина); сказочен, наконец, и чудесный финал: когда императрица является, словно добрая фея — и мановеньем своей милосердной руки разгоняет грозные тучи и чары, сгустившиеся над Гринёвым.

Достоверно-реальная жизнь возносится гением Пушкина в некую высшую степень — возводится в ранг идеала. Роман исторический, обращенный, казалось бы, в прошлое, становится и романом футуристическим, обращенным в будущее, полным надежды на то, что народная жизнь когда-нибудь может стать жизнью семейственно-тёплой, душевно-живой. А если случаются вдруг в этой жизни болезни — например, заразная тяжкая хворь под названием «бунт», то эти недуги могут быть исцелены «домашними», вполне мирными, средствами: ну, скажем, розгами или отечески-строгим увещеванием…

VIII

Думаю, время прервать рассуждения литературные — и не спеша оглядеться вокруг.

Путешествие наше идёт своим чередом. Уже собраны лодки, выпита традиционная первая чарка за «семь футов под килем» — и вот уж кипит вокруг нас первый стремительный перекат Агидели — так называют башкиры красавицу Белую.

Восхищает гармония этой реки. Природа как будто решила собрать здесь всё самое лучшее, что в ней есть, и явить это всё в органичном единстве. Вот сама река, её быстрый поток, то бурлящий на перекатах, то гладко-зеркальный на плёсах, отражающий облака, небо, птиц — и притом удивительно тёплый для каменистой, шиверисто-горной реки. Вот отвесные скальные стенки с разводами красных железистых руд: они поджимают бурлящую реку то слева, то справа, — и кажется, что мы скользим по огромным, торжественным залам дворца, проплывая из комнаты в комнату. Выше скальных обрывов лесистые горы уже мягко сглажены: их зелёные волны уносят взгляд вдаль, к нежно-палевой мгле горизонта…

А какие леса покрывают хребет Уралтау! Кажется, это степная тайга — если можно так выразить впечатление от башкирских лесов. Здесь могучие липы и вязы соседствуют с южным, как будто бы крымским, подлеском: можжевельник, шиповник, чилига цепляют колени и локти, когда пробираешься, часто дыша, через девственный лес. А уж на опушках-то пахнет совсем по-степному: чабрец и душица, полынь наполняют полуденный воздух своим горьковатым горячим дыханьем. К тому же, любой из лесистых распадков отсюда выводит в конце концов в степь — ещё и поэтому так духовит и горяч воздух южноуральских лесов.

Да, здешний край — стык всего, что есть в мире прекрасного: это союз гор и реки, леса и степи, южных знойных небес и суровых нордических скал. Это рай, где для каждого есть заповедно-родной уголок.

Порой Агидель, эта главная «улица» Башкортостана, проносит нас через башкирские села. Зелёные башни деревянных мечетей увенчаны серебром полумесяцев; с подвесных зыбких мостиков — точь-в-точь, как на старых восточных гравюрах — на нас смотрят смугло-скуластые и равнодушные лица.

Мы не торопимся: смотрим и слушаем больше, чем налегаем на вёсла. Мы видим: коровы и кони пасутся в долинах свободно, без пастухов; и мы слышим, как знойно-полуденный воздух оглашён перезвоном их бубенцов. К полудню, когда овода наседают сильнее, коровы и кони трясут головами, кивают всё чаще — и звон бубенцов нарастает; к закату же звон постепенно стихает, как бы растворяясь в прохладе вечерних долин…

Эта музыка — может быть, главное, что запомнилось из всего путешествия. Этот нежно-лирический джаз колокольцев — ещё отражённый, усиленный скальными стенками, что создают здесь акустику горной реки, — этот нежно-серебряный перезвон рассказал лучше всяческих слов о гармонии Белой.

И в душе моей, долго внимавшей чудесному звону, возникла вдруг важная мысль о гармонии — и о свободе. Из чего зарождается музыка здешнего рая? Из той свободы, которая предоставлена табунам и стадам: ведь животные бродят здесь без пастухов, совершенно свободно. Но что позволяет животным так вольно пастись, а людям, хозяевам их, не слишком тревожиться о вольготно бродящей скотине?

Всё очень просто: свобода дана табунам и стадам потому, что животные здесь ограничены и стеснены. Склоны гор, и отвесные скальные стенки, и быстрые воды реки — эти преграды серьёзнее, чем пастушеский кнут или окрик. Да, гнедой табунок или пёстрое стадо свободно бредёт по долине реки — но скалистый обрыв или шумный речной перекат всё равно остановят коней и коров, и они побредут себе вспять, по своим же следам, унося гармоничный звон бубенцов…

Быть может, гармония, то есть союз разнородных частей, составляющих целое, может родиться лишь там, где свобода частей ограничена? То прекрасное и гармоничное, что есть мир и в чём мы порой узнаём сокровенную душу, и как бы встречаем живое лицо Божества, — это всё возникает лишь там, где на хаос (свободу в её безграничности) наложены жёсткие узы порядка. Красота и гармония — дети пленённого хаоса, и иначе, как из цепей и оков, им родиться нельзя*.

И всё то прекрасное, что мы видим вокруг, весь этот рай под названьем «Башкирия летом» — это же, в сущности, апофеоз несвободы. Здесь буйство реки ограничено камнем: скальные створы безжалостно стиснули бурный поток. А жаркий порывистый ветер, прорвавшийся к нам из ковыльных степей — он запутался и ослабел в лабиринтах распадков, и в изнеможении лёг на медовые липы…

И что интересно: здесь, в этом летнем раю, как-то не думалось ни о бунте, ни о Пугачёве. А ведь самозванец вёл войско вдоль Белой; вот и в этой деревне Кутаново, где нас с женой угощал медовухой директор кутановской школы — здесь тоже скрипели телеги, бряцало оружие, фыркали кони; первобытно-эдемскую тишину этих мест нарушали жестокие звуки войны.

Но в голову не возвращались привычные мысли о бунте. Быть может, тот дивный край, средь которого мы оказались, изгонял даже помыслы о мятеже? Быть может, покой и гармония здешней природы, усмиряли те горькие муки души, из которых рождается злая энергия бунта?

Ведь бунт есть болезнь повреждённой души и природы, бунт происходит от острой нехватки гармонии в мире — и, может быть, он выражает как раз неосознанно-страстный порыв эту гармонию вновь обрести?

Эту важнейшую мысль — бунт как б о л е з н ь, как мучительный кризис не только души, но и всей бессловесной природы, и преодоление бунта как путь к исцелению целого мира, — эту мысль постарался до нас донести наш другой русский гений, Есенин — в своём «Пугачёве».

IX

Есенинский Пугачёв — это третий из Пугачёвых, явившихся в русской литературе (два первых принадлежат, как мы помним, Пушкину).

Поэма Есенина исполнена тайны — и силы. Порою она представляется мутным могучим потоком, излившимся из таких глубин жизни, что жутко бывает озвучивать, произносить её кровоточащие строки. Кажется, слышишь мычанье самой бессловесной природы; кажется, этот страдающий, дикий поток наплывающих образов вот-вот захлестнёт, понесёт и тебя самого — как он подхватил и понёс в мятеже и Россию, и землю, и небо…

Пласт социальный, в котором, казалось бы, только и должен работать художник, рисующий бунт, — этот пласт беспощадно-решительно снят, и поэма «прокопана» глубже: к сакральным глубинам страдающей, непросветлённой, мятежной природы. Бунт начинается не с Пугачёва, не с возмущённых правительством казаков: нет, сама жизнь, ощутив в своём сердце смертельную рану, начинает метаться и биться в агонии — и волною вот этой агонии* жизни подхвачены бунтовщики. «И течёт заря над полем/ С горла неба перерезанного», — вот где источник того, что потом назовут пугачёвщиной.

Бунт как болезнь, как ужасная порча, которой охвачен весь мир, бунт как агония жизни, ужаленной смертью, — вот о чём нам хрипит и пророчит Есенин (точнее, его Пугачёв). С мощью ветхозаветных пророков он рисует картины природы, которую душит старуха по имени «осень» — то есть сама вездесущая смерть.

Кто так страшно визжит и хохочет

В придорожную грязь и сырость?

Кто хихикает там исподтишка,

Злобно отплёвываясь от солнца?

…………………………………………

…Ах, это осень!(…)

…Это она!

Это она подкупила вас,

Злая и подлая оборванная старуха.

Это она, она, она,

Разметав свои волосы зарёю зыбкой,

Хочет, чтоб сгибла родная страна

Под её невесёлой холодной улыбкой.

Могучей кистью изображая всеобщую порчу природы, поэт не гнушается слов самых грязных; кажется, это не сладкогласный певец, чаровавший своими стихами Россию, а грубый, циничный анатом производит вскрытие и записывает диагноз.

Экий дождь! Экий скверный дождь!

Скверный, скверный!

Словно вонючая моча волов

Льётся с туч на поля и деревни.

Или:

Каплет гноем смола прогорклая

Из разодранных рёбер изб.

А вот то видение, от которого леденеет казачья бесстрашная кровь:

Около Самары с пробитой башкой ольха,

Капая жёлтым мозгом,

Прихрамывает при дороге.

Словно слепец, от ватаги своей отстав,

С гнусавой и хриплой дрожью

В рваную шапку вороньего гнезда

Просит она на пропитание

У проезжих и у прохожих.

И далее:

Быть беде!

Быть великой потере!

Знать, не зря с луговой стороны

Луны лошадиный череп

Каплет золотом сгнившим слюны.

Да, природа смертельно больна — и природа бунтует.

Вот вззвенел, словно сабли о панцири,

Синий сумрак над ширью равнин.

Даже рощи —

И те повстанцами

Подымают хоругви рябин.

В сущности, этот великий всемирный протест есть бунт против смерти. И вовсе не чувство обиды на царских чиновников ведёт за собою бунтовщиков — нет, их влечёт только жизнь, жизнь бездумная и молодая. И вот парадокс: «роковая зацепка за жизнь», этот великий инстинкт сохранения жизни, который поднял мятежников, вслед за природой, на бунт против осени-смерти, — этот же самый инстинкт стал причиной и угасания бунта.

Ибо бунт служит жизни только на первых порах: лишь на первых порах бунт и жизнь идут нога в ногу. Но скоро пожар мятежа начинает губить всё вокруг без разбора. И тогда жизнь, чтоб себя сохранить, обязана, с тем же пылом, с каким она только что бунтовала, решительно двинуться на подавление мятежа. Можно сказать даже так: долг самой жизни — и тех людей, что стоят на её стороне, — заключается в преодолении бунта. Как это ни странно звучит, но измена бунтарскому делу становится долгом — трагическим долгом того, кто душою познал диалектику бунта и жизни.

Вот глава предпоследняя: «Ветер качает рожь». Посмотрите, как говорят, мыслят, чувствуют те, кто решились на самое, кажется, чёрное дело — предательство друга и предводителя бунта. Есенин не только не осуждает «иуд» — Бурнова, Крямина, Творогова, — нет, он, во-первых, устами изменников славит жизнь, воспевает её с молодой и пронзительной силой. Когда мы читаем: «Яблоневым цветом брызжется душа моя белая, / В синее пламя ветер глаза раздул»; или: «Только раз светит юность, как месяц в родной губернии (…), Только раз славит юность, как парус, луну вдалеке», — мы, разумеется, слышим голос и самого Есенина, соединившего свой личный порыв прославления жизни с голосом предающих восстание бунтовщиков.

Во-вторых, речи казачьих старшин, предающих своё же бунтарское дело, взывают к совести и к патриотизму — и эти призывы не могут оставить нас равнодушными. «Есть у сердца невзгоды и тайный страх / От кровавых раздоров и стонов», — говорит Пугачёву Крямин, и он же напоминает о том, как страдает Россия в огне мятежа:

Как всегда, как всегда, эта дикая гнусь

Выбирала для жертвы самых слабых и меньших,

Только б грабить и жечь ей пограничную Русь

Да привязывать к сёдлам добычей женщин.

А всего поразительней то, что с предателями соглашается и сам Емельян! Известно, что Пугачёв добровольно дал связать себе руки — хотя был момент, когда нападавшие на него, оробев, отступили; так вот и есенинский Пугачёв неожиданно признаётся в любви тем, кто тащит его на эшафот! «Дорогие мои… Хор-рошие…» — хрипит он, и прощая их и прощаясь с собою самим, каким он был прежде, и затем произносит слова о своей закатившейся юности — кажется, те же самые, что мы только что слышали от предателя Творогова:

Юность, юность! Как майская ночь,

Отзвенела ты черёмухой в степной провинции.

«Пугачёв — человек гениальный», — говорил Есенин И. Н. Розанову; и мы видим, как Пугачёв вырастает до гениальности, до почти что евангельской высоты — в самом финале поэмы, там, где он отдаёт себя в жертву. Ведь Емельян, вступая в поэму с душой первобытно-звериной — «…в груди у меня, как в берлоге, / Ворочается зверёнышем теплым душа», — поднимается на вершину финала человеком, который взрастил и вознёс свою душу уже до того, что под ней «так же падаешь, как под ношей». Смотрите: он поднимает её, словно крест, на Голгофу бунтарской судьбы, и этой жертвой он исцеляет — весь мир! Ибо страшный, больной, весь сочащийся гноем и кровью мир мятежной поэмы вдруг, на последней странице, смиряется и затихает, как затихает больной человек, переживший смертельно-опасный, мучительный кризис. Вместо рыка, и воя, и стона, вместо хлюпанья грязи и крови, которые сопровождали нас при движении по пространству поэмы, мы слышим звук той божественной, нами почти позабытой, гармонии, которую бунт едва не разрушил навеки:

Вот всплывает, всплывает синь ночная над Доном,

Тянет мягкой гарью с сухих перелесиц.

Золотою извёсткой над низеньким домом

Брызжет широкий и тёплый месяц.

Где-то хрипло и нехотя кукарекнет петух,

В рваные ноздри пылью чихнёт околица,

И всё дальше, всё дальше, встревоживши сонный луг,

Бежит колокольчик, пока за горой не расколется…

X

Очевидно, что оба гения — и Есенин, и Пушкин — возвеличивали Пугачёва: они поднимали его на пьедестал поэтического идеала. И уж, наверное, прототип — то есть живший в реальности Зимовейской станицы казак Емельян Пугачёв — уступал вдохновенно написанным образам.

Но не странно ли это? Певцы милосердия, света, добра воспевали того, кто раздул кровожадный огонь мятежа. Причём если Пушкин лишь чувствовал всю «бессмысленность и беспощадность» безбрежного русского бунта, то Есенин воочию видел кровавый разлив, затопивший Россию.

Ещё закон не отвердел,

Страна шумит, как непогода.

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода, —

таким вот, воистину пушкинским, взглядом и слогом Есенин увидел и описал панораму великого мятежа.

Но почему же они, так всё глубоко понимавшие, так сострадавшие и отдельному человеку, и целому, потрясённому бунтом, народу, тем не менее сотворили из Пугачёва героя? Может, великие наши поэты видели в бунте и нечто такое, без чего невозможна ни жизнь народа, ни достойное существование частного человека? Быть может, они прозревали глубинную истину бунта, сокрытую от обывательских наших умов?

И вот тут, для объёмности и объективности взгляда, стоит посмотреть на проблему как бы со стороны. Думаю, самое время дать слово Альберу Камю, авторитетнейшему европейцу XX века. Уж кто, как не он, гуманист и мудрец, Нобелевский лауреат и боец французского Сопротивления, свидетель великих событий и потрясений истории — войн, революций, чудовищных диктатур, — кто, как не он, должен был осудить неразумно и слепо бунтующее человечество?

Но, как ни странно, в 1950 году, в расцвете ума и таланта, Камю создаёт вдохновенную апологию бунта — он пишет «Бунтующего человека». Эта книга достойна отдельного неторопливого обсуждения; но я ограничусь лишь тем, что выпишу несколько цитат, содержащих главные мысли Камю.

«Для того чтобы жить, человек должен бунтовать…».

«Бунтующий человек… протестует против посягательств на себя такого, каков он есть. Он борется за целостность своей личности. Он стремится поначалу не столько одержать верх, сколько заставить уважать себя».

«Бунт порождается осознанием увиденной бессмысленности, осознанием непонятного и несправедливого удела человеческого. Однако слепой мятежный порыв требует порядка среди хаоса, жаждет цельности в самой сердцевине того, что ускользает и исчезает. Бунт хочет, бунт кричит и требует, чтобы скандальное состояние мира прекратилось и наконец-то запечатлелись слова, которые безостановочно пишутся вилами по воде».

«Бунтарский порыв возникает… как требование ясности и единства. Самый заурядный бунт парадоксальным образом выражает стремление к порядку».

«Всякий бунт — это… призыв к бытию».

«…Я всячески настаиваю на страстном созидательном порыве бунта, который отличает его от озлобленности. По своей видимости негативный, поскольку ничего не создаёт, бунт в действительности глубоко позитивен, потому что он открывает в человеке то, за что всегда стоит бороться».

«В своих возвышенных и трагических формах восстание людей есть не что иное, как многолетний протест против смерти, яростное обвинение удела человеческого, предопределяемого всеобщим смертным приговором».

«Источник форм, кладезь истинной жизни, бунт позволяет нам держаться на ногах в бесформенном и яростном потоке истории».

Такова метафизика бунта. Народ, неспособный к бунтарским порывам — это народ-импотент. «Тайна Старой Европы, — с горечью пишет Камю, — в том, что она разлюбила жизнь».

А вот мы, русские, так любим жизнь, что готовы её задушить в «тяжёлых, нежных наших лапах». Любя, мы вступаем в отчаянный, роковой поединок с жизнью, тот роковой поединок, в котором (вспомните знаменитое стихотворение Тютчева!) кто-то один непременно падёт бездыханным.

Русский — это прежде всего бунтующий человек. Глубина и трагедия бунта выражает собой глубину и трагедию целой России; можно сказать, что бунт — есть наш способ существования, есть образ жизни народа.

И это нисколько не противоречит образу и идеалу святой, христианской Руси. Святость — не сусальная позолота, покрывшая жизнь, не притворно-покорное ханжество и благочинность; нет, христианская святость — есть яростный бунт против смерти, есть путь, выводящий людей из смердящих кладбищенских тупиков — в просторы бессмертия. Святость есть бунт — и Христос есть бунтарь, вырывающий жало у смерти и разрушающий врата адовы.

Глубина, метафизика бунта состоит в одолении смерти: в порыве к бессмертию настоящий бунтарь не жалеет собственной жизни — как её не жалел и распятый Христос.

Но бессмертия может быть удостоена только личность — лишь человек, обладающий совестью, честью и волей к добру, может быть принят Отцом как желанный, любимый и любящий, сын. И если мы с вами попробуем мысленно как бы подняться к истокам реки, именуемой Бунт, — то мы увидим, что всё начинается с унижения личности — и с усилия сохранить оскорблённую честь человека. Бунтарский и разрушительный с виду порыв есть, по сути своей, созидательный, сохраняющий личность поступок. Бунтарь, говоря своё «нет», выражает глубинное «да», утверждает достоинство, честь и свободу.

Тот же импульс, что побуждал дворянина — невольника чести! — послать картель или поднять брошенную ему перчатку, — тот же самый порыв побуждал мужика взять топор иль дубину.

Будь у нас время и место, мы с этого пункта могли бы развить ещё одну тему: дуэли как бунт одиночек и их место в русской литературе. Ибо дуэль, как и бунт — один из метасюжетов нашей литературы. Вот только самый поверхностный, беглый огляд. Пушкин: дуэли «Онегина», «Выстрела», «Каменного гостя» и «Капитанской дочки». Лермонтов: Печорин убивает Грушницкого, а купец Калашников, в настоящей кулачной дуэли — опричника Кирибеевича. Толстой: Пьер стреляется с Долоховым. Тургенев подводит к барьеру Евгения Базарова и Павла Кирсанова. «Поединок» — едва ли не лучшая вещь Куприна. И даже Чехов — уж от него мало кто ждал сочинения на подобную тему — пишет «Дуэль»!

Не забудем, что тема дуэли трагически прозвучала и в жизни — в поединках закончили свой земной путь два наших гения.

Как дворянин считал, что позор хуже смерти, так и человек из народа, идя бунтовать, сознавал: лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Нельзя забывать вот об этих морально высоких и чистых источниках бунта; это уж дело другое, что к чистой воде первоначального мятежа очень скоро бывают примешаны мутные воды корыстных и властолюбивых расчётов.

Бунт выражает, как это ни странно, стремление к порядку и справедливости — повторим эти важные мысли Камю. Бунт, внося в жизнь отчаянно-дерзкий разрыв и разлад, тем не менее в смутных первоначальных надеждах и в отдалённых своих результатах направлен — к единству народа. Как ни ужасна была пугачёвщина, как ни жесток был «бессмысленный» бунт черни против дворянства — но в результате весь русский народ, от крестьян до вельмож, смог сплотиться в единую силу, которая выстояла и победила в первой Отечественной войне. (См. «Историю Пугачёва»: «Нет худа без добра: Пугачёвский бунт доказал правительству необходимость многих перемен, и в 1775 году последовало новое учреждение губерниям. Государственная власть была сосредоточена; губернии, слишком пространные, разделились; сообщение всех частей государства сделалось быстрее, etc».) А разделяло-то апофеоз разрушения, бунт Пугачёва, и 1812 год — апофеоз русской сплочённости, когда на врага «всем народом навалиться хотят», по выражению одного из героев «Войны и мира», — разделяло-то эти события всего только тридцать семь лет!

И еще меньше срок меж другим, величайшим в истории, мятежом, между годом 1917-м, торжеством смуты и разрушения, и явлением той единой России, которая, как один человек, поднялась на вторую Отечественную войну.

Таков парадокс: разрушительный бунт есть движение к единству. Если не видеть в нём этой диалектики и глубины — значит, нам надо поставить крест и на всём русском народе, и на всей нашей горькой истории, которая, прежде всего, есть история бунтов.

Но рассуждая о бунте как о трагическом, парадоксальном пути к единению народа, нам нельзя не вернуться назад — и нельзя ещё раз не открыть «Капитанскую дочку».

XI

Не удержусь, чтоб не привести слова Пришвина: «Моя родина не Елец, где я родился, не Петербург, где наладился жить, — то и другое для меня теперь археология; моя родина, не превзойденная в простой красоте, в сочетавшейся с нею доброте и мудрости, — моя родина — это повесть Пушкина „Капитанская дочка“».

«Капитанская дочка» — завещание Пушкина нам: роман был напечатан в последнем прижизненном номере пушкинского «Современника». Вот если бы — думаешь иногда — освободить наших школьников от всей той учебной трухи, которой забиты их головы, и в последний год обучения обязать их неспешно и вдумчиво, с хорошим учительским комментарием, прочитать и усвоить одну только вещь — «Капитанскую дочку», — то насколько же здравым, глубоким и верным был бы взгляд молодой России на историю и на современность!

«Капитанская дочка» — это, помимо прочего, и роман о единстве народа. Мы уже говорили о том, как семейно-теплы отношения всех персонажей: Пугачёв там «отец», а Екатерина — «матушка»; солдаты — «ребятушки-детушки»; и даже мятежники, вешающие Гринёва, ободряют его фамильярно-семейным напутствием.

Народ как семья и бунт как семейная ссора — одна из опорных, важнейших идей романа. Неизбежное разделение, которое служит, в конечном-то счёте, единству — такая вот диалектика пушкинской мысли подтверждается и историей замысла «Капитанской дочки».

Интересно, что почти год, судя по черновым наброскам романа, героем его должен был быть некто Шванвич (Пушкин сохранил даже фамилию прототипа): это был дворянин, примкнувший к Пугачёву и входивший в круг его ближайших сподвижников, затем попавший в руки властей, но тем не менее помилованный Екатериной. Видимо, напряжение противоречий, которые Пушкин собирался вложить в образ главного персонажа, показалось ему слишком уж велико, и герой неожиданно делится надвое: Шванвич превращается в Гринёва и Швабрина. С Гринёвым остаётся удивительная судьба Шванвича, в которой были и милости от самозванца, и прощение от императрицы; Швабрин же — это Шванвич-предатель.

Со Швабриным вообще всё непросто. Зачем Пушкин рисует его так, словно пишет автопортрет? «…вошёл молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым… Разговор его был остёр и занимателен». Чем не Пушкин? Швабрин сослан, как юный Пушкин, и к тому же искушён в стихотворстве: недаром он называет в числе своих учителей Василья Кирилыча Тредьяковского.

Пушкин словно бы отдаёт Швабрину свои молодые черты и грехи — свою внешность, а также свой колкий язык и задиристость, свой «афеизм» — то, что он уже преодолел в свои зрелые годы.

Душою-то Пушкин с другими: с Гринёвым, с Савельичем, с капитаном Мироновым и с его дочкой Машей. И вы посмотрите: в романе, предельно правдоподобном, совсем нет — кроме разве что Швабрина, да и то с оговорками, — совсем нет отрицательных персонажей! Пушкин любит и понимает всех, кто проходит пред ним — и он принимает те истины, что несут его многочисленные герои. Это кажется невероятным, но в «Капитанской дочке», на взгляд Пушкина, п р а в ы в с е: от башкира Юлая, которому был отрезан язык, до самодержавной императрицы. Каждый герой — Пугачёв и Миронов, Савельич и ротмистр Зурин, казачий урядник Максимыч и попадья, что спасла капитанскую дочку, — каждый несёт свою истину. И хотя эти истины спорят друг с другом, и порой льётся кровь в этих яростных спорах, но всё же из них, этих спорящих истин, и составляется цельный, единый и сохраняющий напряжённое равновесие мир. Скажем так: в этом романе нет истины как отвлечённо-абстрактного, мертвенного понятия — зато есть цельная и живая, народная истина, состоящая из великого множества личностных истин, которые вкупе и образуют идею и душу народа*.

Но трагедия и возникает тогда, когда оба спорящих правы — когда прав и казак, поднимающий бунт, и прав капитан Миронов, не жалеющий жизни для подавления этого бунта. Да, бунтует народ, и он прав в своём бунте — «Весь чёрный народ был за Пугачёва», решительно утверждает Пушкин-историк, — но разве в той сцене, где старый вояка Миронов прощается со своей Василисой Егоровной на валу крепости, осаждённой бунтовщиками, — разве в этой пронзительной сцене мы видим не русских людей, столь простых и великих в своём героизме?!

Получается: истина бунта и истина долга не то чтобы дополняют друг друга — нет, они яростно спорят! — но именно схватка вот этих враждующих истин и составляет то непостижимо-глубокое и напряжённое, что называется «русская жизнь».

Трагедия — спор, столкновение, смертный бой разных истин — есть образ жизни народа, его повседневная тяжкая ноша, которую он призван нести, истекая и потом, и кровью; трагедия есть его жизнь и судьба.

А народ — это мы. Наша жизнь неизбывно трагична — и тот, кто живёт напряжённо и полно, всегда ощущает трагический гул и озноб, это вот содрогание почвы, тревожные эти зарницы беды, которые полыхают всё ближе и ближе; живой человек всегда сердцем слышит речитатив трагедийного хора — античного хора судьбы! — на фоне которого и протекает вся наша, такая короткая, жизнь…

«Капитанская дочка» — истинная трагедия. Гул античного скорбного хора слышится нам, например, в сцене казни или там, где мы видим пирующих — словно на собственной тризне — бунтовщиков. После Пушкина столь же высоким, трагическим взглядом на русскую жизнь был наделён разве что Шолохов — только этому богатырю пришлись впору пушкинские доспехи. Именно «Тихий Дон» подхватил, спустя век, тему русского бунта как незатухающей русской трагедии.

А казак Мелехов — это же, в сущности, родной брат дворянина Гринёва. И тот и другой смогли удержать в своём сердце — сразу обе непримиримо враждующих истины. Как Гринёв близок одновременно и Пугачёву, и солдатам Екатерины, так и Мелехов даже не то чтобы мечется между «красных» и «белых» — нет, он несёт в душе истины тех и других, сам являясь спасительной ж е р т в о й — то есть искупленьем и выходом из тупика неизбывной народной трагедии.

XII

Вот об этом — о выходе из тупика — мы и будем сейчас говорить.

Как быть, когда все правы — и каждый, живота не жалея, стоит на своём? Ведь если каждая истина — то есть, в пределе, каждый из человеческих индивидуумов — будет сражаться с другими, отстаивая своё, то начнётся bellum omnium contra omnes, война всех против всех: мир впадёт в первобытно-звериное состояние. Это и происходит в разгар революции, апофеоза бунтующих воль — когда вместо былого порядка (как бы ни был он плох) воцаряется хаос. И тогда начинается братоубийство — иными словами, самоубийство народа…

Из безумного этого тупика, из войны взбунтовавшихся истин есть два выхода: высший и низший.

Низший — это предательство, это путь Швабрина. Спасая себя, человек поступается собственной истиной, честью — и переходит к тому, кто сильнее. Презренный Швабрин являет пример «демократа», лицемерного сторонника народного большинства. Он меняет лицо, как личину: только что он «носил» внешность Пушкина — а вот он уже бородат, стрижен «в скобку» и отирается средь казачьих старшин.

Презрение Пушкина к Швабрину очевидно. Вот и Маша Миронова, бедная капитанская дочка, для которой Швабрин казался единственной, очень выгодной партией, решительно отказывает ему. Даже когда на карту ставится её жизнь, она готова скорее погибнуть, чем отдать свою душу и тело бесчестному человеку. Швабрин подл: отказавшись от чести, он выпал из круга достойных людей и низвергнулся в низшие, уже инфернально-кромешные, сферы.

Но есть иной выход: есть путь наверх. И весь роман Пушкина, с его самых первых, буквально с эпиграфа, слов (и даже раньше — ещё с черновых, не оставшихся в тексте набросков) и до слов завершающих, служит единственной цели: указать нам, читателям, этот спасительный выход.

Конечно, не будь Пушкин гением, он не смог бы вместить в роман столько нравоучения — без ущерба для правдоподобия, живости текста, без того чтобы не замутить всю бездонную ясность повествования. Но Пушкин гений — и мысль нравственная совершенно свободно живет на страницах романа, соседствуя с мыслью народной. Пушкин здесь как бы опровергает — точней, превосходит — себя самого, заявившего некогда, что поэзия выше нравственности, или, по крайней мере, это совершенно другое дело.

«Капитанская дочка» — роман о спасении человека, причём о спасении в обстоятельствах гибельно-безнадёжных, предельно трагических. Хорошо, когда можно сказать: здесь добро — а здесь зло, это вот чёрное, а это — белое. Но как быть, когда все вокруг правы — когда человек попадает между жерновами воюющих истин? Как спастись, когда каждый шаг — вправо, влево, вперёд — ведёт к гибели? И чем удержать, как спасти этот гибнущий мир, в который ворвался буран беспощадного бунта?

«Спасение — в благородстве и доброте», — говорит Пушкин; точнее, не Пушкин, а состарившийся Пётр Гринёв. Автор как бы стесняется произносить от себя столь наивную проповедь и влагает простые, смиренные эти слова в уста своего персонажа — а потом, в окончательном варианте романа, вычёркивает и их. Вот что пишет Гринёв в «черновом» предисловии к собственным мемуарам:

«Любезный внук мой Петруша! (…) Ты увидишь, что, завлеченный пылкостию моих страстей во многие заблуждения, находясь несколько раз в самых затруднительных обстоятельствах, я выплыл наконец и, слава Богу, дожил до старости, заслужив и почтение моих ближних и добрых знакомых. То же пророчу и тебе, любезный Петруша, если сохранишь в сердце твоём два прекрасные качества, мною в тебе замеченные: доброту и благородство».

Благородство и доброта — какое, казалось бы, скромное лекарство, которым Пушкин надеется исцелить грандиозный, смертельный недуг мятежа. Но давайте посмотрим: чем держится мир «Капитанской дочки», что ему не даёт превратиться в бессмысленный шабаш, рассыпаться в смрадном и злом копошении хаоса? Держат всё именно души героев, исполненные чести и доброты. Посмотрите, как благородны, добры почти все герои романа, как даже злодей из злодеев Хлопуша, и тот урезонивает недоверчиво-злобного капрала Белобородова:

«— Полно, Наумыч, — сказал он ему. — Тебе бы всё душить да резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чём душа держится. Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?

— Да ты что за угодник? — возразил Белобородов. — У тебя-то откуда жалость взялась?».

О доброте, благородстве Гринёва, Савельича, всей семьи капитана Миронова; самозванца, матушки-императрицы и многих других персонажей романа можно особо не распространяться — ибо вся «Капитанская дочка» есть, в сущности, перечень благородных и добрых поступков. Как всё началось с благородной отдачи бильярдного долга проигравшимся Петей Гринёвым и с его доброго жеста — даренья заячьего тулупа вожатому-казаку, — так, сквозь все завихрения бунта-бурана, и тянется цепь благородных и добрых деяний. Вот уж, кажется, лапы жестокого зверя-судьбы снова готовы сомкнуться на горле героя — но рука милосердия вынимает Гринёва из петли или сводит его с эшафота.

Из трагических, гибельных тупиков, в которые заводит героя злодейка-судьба, вдруг находится выход как будто в иные пространства; героя спасают не обстоятельства — нет, спасенье приходит из душ тех людей, от которых, вот в эту минуту, зависит гринёвская жизнь. Трагедия бунта, возьмём даже шире — трагедия жизни — разрешается как бы в иной совсем плоскости, нежели та, где кипит и злодействует бунт. Герой спасён — и весь мир спасён! — когда он поднимается н а д: в пределе, над собственной жизнью и смертью.

И в «Истории Пугачёва», и в «Капитанской дочке» есть некий нравственный узел, есть нерушимая точка опоры — не дающая перевернуться и рухнуть всему мирозданию. Пушкин увидел, нашёл эту точку опоры сначала в реальности, сделал её как бы нравственным центром документальной «Истории», а уж потом перенёс её на страницы романа. Читаем «Историю Пугачёва»: «Ему (Пугачёву. — С. С.) представили капитана Камешкова и прапорщика Воронова. История должна сохранить сии смиренные имена. „Зачем вы шли на меня, на вашего государя?“ — спросил победитель. „Ты нам не государь, — отвечали пленники: — у нас в России государыня императрица Екатерина Алексеевна и государь цесаревич Павел Петрович, а ты вор и самозванец“. Они тут же были повешены».

В «Капитанской дочке» эта сцена дублируется, что называется, «один к одному», изменены только фамилии персонажей. И вот с этой самой минуты мы знаем, что бунт побеждён, что трагедия жизни искуплена, что весь мир спасён — жертвой старого капитана Миронова, смертью верной его Василисы Егоровны, не предавших души ради спасения жизни.

Не забудем, что Емельян Пугачёв погиб тоже достойно. И мы просто обязаны вспомнить 10 января 1775 года, морозное утро в Москве, на Болоте. «…Пугачёв сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся во все стороны, говоря прерывающимся голосом: „Прости, народ православный; отпусти мне, в чем я согрубил пред тобою; прости, народ православный!“. При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, повалился навзничь, и в миг окровавленная голова уже висела в воздухе…».

Такою вот смертью великого русского бунтовщика пугачёвский бунт был завершён — но и вместе с тем сделан бессмертным. Он был превращен из простого злодейства — в событие, неотделимое от народной судьбы. И мы знаем, что он, этот бунт, возродится и даже одержит победу — спустя полторы сотни лет…

XIII

Пушкин не устаёт повторять: в беспощадном, бессмысленном хаосе жизни опора одна — милосердная, сохранившая честь человеческая душа. Следует, прежде всего остального, быть верным себе — «Береги честь смолоду»! — а уж то, на чьей стороне доведётся сражаться, окажется, может быть, делом случая или судьбы.

Утверждение это, возможно, покажется диким — да как же, мол, так: неужели равны «красный», «белый», «зелёный», неужели же всё равно, за кого проливать свою кровь (и ещё, что ужасней — чужую)?! Вопрос этот страшен, поскольку за ним брезжит страшный ответ: да, в конечном-то счёте, в предельно-последней своей глубине — всё равно, на чьей стороне ты сражаешься в братоубийственной, бунтом рождённой войне.

Вот вам пример: донской казак Мелехов. Он сначала за «красных» — потом с «белыми» — потом снова за «красных» — а потом вообще с «беспородною» бандой случайных людей. И сражается он, на любой стороне, безоглядно-геройски, не щадя ни себя, ни врагов, — почему же нам, сострадательно переживающим все повороты мелеховской судьбы, не приходит в голову мысль уличать его в низости или в предательстве? Нет, Мелехов всюду удерживается на предельной, для человека возможной, нравственной высоте.

На эту же тему есть прекрасное стихотворение Юрия Кузнецова:

Шёл старик по глухой стороне

И за ветер держался.

— Где ты был?

— На гражданской войне,

Перед Богом сражался.

— А поведай, на чьей стороне

Ты сражался-держался?

— Я не помню, — ответил он мне, —

Но геройски сражался.

Останься Мелехов жив, хоть такое и невозможно, он бы и стал вот таким, за ветер держащимся стариком.

К чему эти все рассуждения? Всё к тому, что мне хочется выразить мысль, может быть, самую важную среди всех размышлений о бунте. В том безграничном, ужасном, кровавом разгуле смертей, в содроганьях и корчах, которые вдруг поражают народное тело и именуются «бунтом» — в этом всём важно даже не то, что совершается на полях брани; важнее то, что свершается в душах людей, охваченных пламенем бунта.

Главное поле битвы — оно не «снаружи», не под Казанью или Оренбургом, как в дни пугачёвщины, и не на Перекопе, как в дни последней гражданской войны; главная битва вершится в душе человека.

Из неё, из души, бунт рождается* — и только лишь силами этой же самой души бунт может быть преодолён.

Бунт рождается из святого желания справедливости и свободы, а усмиряется тем, что выше и справедливости, и свободы: он усмиряется милосердием. Благородство (то есть, в пределе, сознание своего высшего происхождения: Богосыновства) и доброта — вот те лекарства, которые, по убеждению Пушкина, только лишь и способны унять, погасить пламя бунта. «Сим победиши!» — как бы незримо начертано на пушкинских стягах.

Недаром и в «Памятнике», что венчает собой жизнь и творчество Пушкина, он вспоминает не о пленительной сладости порождённых им строф; нет, он пишет о чувствах добрых, о милости к падшим — именно на алтаре милосердия горит вечный огонь и стоит неколеблемый, вечный треножник поэта.

XIV

Трагедия бунта — это проблема души. Быть может, не надо нам было и странствовать так далеко — забираться сюда, «к Пугачёву», в зелёные горы Башкирии, на берега Агидели, — чтобы почувствовать то, что живёт в глубине наших собственных душ. Трагедию бунта мы носим в себе, в своём сердце: оттуда, из сердца, порой вырывается дымный огонь мятежа — и только усилием сердца мы можем смирить тот пожар, что грозит погубить целый мир.

…А ведь жалко терять этот мир, это чудо: с ним расставаться нам будет больнее, чем даже расстаться с самими собой. И вот эта река, эти горы в тумане, и вон тот табунок в шесть гнедых жеребят — они так прекрасны, что не только войдут, без сомнения, в вечность, но они — река, горы, табун на зелёном лугу — уже и сейчас представляют нам образ грядущего рая…

Байдарка идёт с бортовой мягкой качкой — то слева, то справа вскипает бурун, перекат шумит так напряжённо, как будто он хочет сказать что-то самое-самое важное, — а твой взгляд, обгоняя и лодку, и быстрые воды реки, скользит от форштевня вперёд, пробегает язык беспокойного слива, упруго толкается в скальную стенку — а потом, взмыв по рыжим камням и по зелени сосен, взлетает в небесную синь.

Это небо, высокое небо с разводами облачных перьев, рассыпанных от горизонта к зениту, — оно так безмятежно-спокойно сейчас, как было спокойно и в дни, когда здесь шли войска Пугачёва, а раньше — войска Тохтамыша, Тимура, а ещё раньше — тьмы тех безвестных племён, «чей облик стёрт, а имя позабыто…» И все они несли бунт, сеяли смерть — и вместе с тем их движение было сгустком могучей, стремящейся к вечности жизни…

Нет, всё же надо нам было приехать сюда, чтоб почувствовать это. Путешествие, в сущности, тоже есть бунт, протест против той монотонно-обыденной жизни, которой все мы живём — и, живя эту жизнь, неуклонно скользим в направлении смерти. Странствуя, мы убегаем от ужаса смерти — или, что почти то же самое, от монотонного ужаса жизни. Путешествие есть некий крик — пускай совершенно беззвучный! — о том, как не хочется нам умирать…

Но от смерти нельзя убежать: надо твёрдо идти ей навстречу. Бунт есть истерика, есть тот ложный путь, который, петляя, выводит всё к тем же могилам. Бунт не решает единственной, в сущности, нашей проблемы: он не избавляет от смерти.

Победа над смертью возможна лишь через неё, сквозь неё: только тот, кто её примет достойно, тот её и одолеет. Недаром же сказано: «Смертию смерть поправ»; наше спасенье не в бегстве от смерти — а в том, чтобы, встретившись с ней, сохранить свою честь и бессмертную душу.

А теперь нам пора возвращаться. Хватит нам путешествовать, хватит нам бунтовать, убегая от жизни и смерти — пора эту жизнь, эту смерть принимать как тяжёлое и неизбежное дело. Кроме нас самих, этот крест нести больше некому.

Бунт будет длиться, пока длится история, продолжается жизнь человека, народа; и столько же времени, сколько будет пылать или тлеть огонь неизбежного бунта, мы с вами будем должны, не жалея себя, с этим бунтом бороться: не столько оружием, сколько усилием собственных душ.

Путешествие к бунтарю Пугачёву — это, в каком-то смысле, вся наша жизнь. И, как не можем мы не путешествовать, так не можем и не возвращаться. Нас ждут труды и дни нашей жизни — нас ждёт начертанный Пушкиным план-завещание.

Итак, «…тогда удались он д о м о й. О, скоро ли перенесу я пенаты мои в деревню — поля, сад, крестьяне, книги: труды поэтические — семья, любовь, etc. — религия, смерть». Вот наш единственный путь, путь одоления неразумных, «бессмысленных и беспощадных» бунтарских порывов. Нам надо стать твёрже, сильнее: нам надо не умирать под знамёнами бунта, а любить и работать, терпеть и страдать — под знамёнами жизни.

СЛОВО ЧИТАТЕЛЯ[6]

Юрий Витальевич Соколов[7]

РОССИЯ ВО ВЛАСТИ МИРОДЕРОВ

(о господствующем классе современной России)

Нас поставила на колени глупость, некомпетентность, а вероятно, и подлость наших правителей.

Академик Н. Н. Моисеев. 1999 г.

Есть такая профессия — родину расхищать.

Неизвестный автор 90-х гг. ХХ века

Трудно найти тему более злободневную, чем заявленная в названии. Ведь господствующий класс (далее в тексте — ГК) по определению оказывает решающее влияние на состояние общества, направление его развития, формирует основные «правила игры» в стране. Он во многом решает за каждого из нас: как нам жить, что хорошо, что плохо, кого мы должны выбрать в лидеры, какая партия должна быть правящей, как распределить доходы общества, с кем дружить нашей стране и с кем ссориться, какую культурную продукцию должен «пипл хавать» и многое другое. Кто же этот социальный класс? Каким образом его определить, распознать?

Господствующим классом, согласно преобладающей точке зрения, является экономически господствующий класс, то есть класс, которому принадлежат основные средства производства, большая часть капитала страны. В принципе я считаю такой подход правильным. Тем более что сами лидеры этого класса прямо претендуют на эту роль. «Политику в России, — утверждает Б. Березовский, — делает не народ, а тысяча человек. Потому что деньги — это основной инструмент влияния на политику». В условиях, когда государство слабое (как в нынешней России), когда жизненный уровень населения приближается к нищете, власть денег, капитала усиливается. И хотя подобную точку зрения в какой-то мере подтверждают даже В. В. Путин, Ю. М. Лужков, В. Д. Зорькин и многие другие (утверждая или намекая на то, что государственная власть в современной России определяется олигархами), я считаю ее упрощенной. Может ли какая-то тысяча человек (даже если им принадлежит более 50 % национального капитала) быть классом, господствующим в стране? В это поверить трудно; без единомышленников и союзников ей не обойтись.

Подходы и критерии для распознавания ГК, характерные для устоявшихся и стабильных обществ, вряд ли без корректировки подходят для выявления класса-гегемона современной России, переживающей переходное (к чему — неясно) и кризисное состояние. Хотя страна находится, по словам президента, в «драматической ситуации» и «мы уподобляемся тяжело больному человеку, который не знает о своей болезни», реальные власти не проявляют желания выйти из этой ситуации. Напротив, они стремятся сохранить и закрепить нынешнее состояние. Очевидно, что существуют социальные силы, которые в этом заинтересованы. Господствующим может быть только тот класс, который осознал этот интерес как собственный и имеет волю, чтобы защищать его на корпоративной основе, то есть является, по терминологии Гегеля и Маркса, «классом-для-себя». Сегодня господствуют те, кто активно заинтересованы в сохранении сложившейся при Ельцине — Гайдаре — Чубайсе системы и имеют для этого ресурсы. Такова гипотеза, из которой, по моему мнению, следует исходить.

1. На роль ядра этого класса в первую очередь, конечно, могут претендовать те, кого в народе называют прихватизаторами (термин не научный, но народ нашел удивительно точное слово; по В. Далю, «прихватить» — «завладеть, забрать в свои руки чужое»), то есть те, кто получили за гроши или «по знакомству» собственность, принадлежавшую всему народу, и имеют огромные доходы, либо перепродавая ее, либо кладя прибыль с работающих предприятий в свой карман и переводя значительную часть ее за границу. Сотни миллиардов долларов национального богатства поглотила эта ненасытная прорва и продолжает поглощать. Наиболее жирные куски захватили финансовые группировки, владельцы нефтепромыслов, заводов, производящих цветные и черные металлы, алкогольные напитки, а также телевизионные магнаты. (Собственность, превышающая 0,5 трлн долл., была «продана» менее чем за 20 млрд долл., то есть за сумму, составляющую менее 4 % настоящей цены. Автозавод ЗИЛ, только оборудование которого стоит более 1 млрд долл., был продан, по свидетельству руководителей Москвы (Ю. М. Лужкова, В. П. Шанцева, В. А. Ресина) за 4 млн долл.(!!). Если бы это оборудование превратить в металлолом, он стоил бы гораздо больше!)

Нам говорили, что приватизация была необходима, поскольку «страна нуждается в новом эффективном собственнике», а капиталов, необходимых для приобретения собственности, ни у кого в стране не было. Все это, мягко говоря, оказалось неправдой. Во-первых, деньги были! На счетах в сберегательных кассах России лежало, если перевести рубли в доллары, более 300 млрд долл.(!!) Но эти суммы обесценили, «обнулили», а собственность… раздали «своим». Во-вторых, на деле новый собственник оказался неэффективным (даже в относительно успешной «нефтянке» при значительном росте занятых производство далеко отстает от советских времен). По слову А. Солженицына (вначале приветствовавшего рыночные реформы), «спустили все национальное достояние ворам, паразитам, которые и не думали запускать производство». Приватизация лежит в основе и многих других криминальных способов «отъема денег у граждан». (Подробнее см. работы Ю. Болдырева, В. Полеванова, Дж. Сороса, Дж. Стиглица, П. Хлебникова и др.)

В российском случае прав оказался родоначальник анархизма П. Ж. Прудон: «Собственность есть кража». Величайшей кражей в истории человечества стала российская приватизация. Это глубочайшая родовая травма нынешнего российского общества, залечить которую никак не удается и, очевидно, не удастся, если не пересмотреть результаты приватизации. Правые не только оправдывают такую приватизацию, но и все силы государства направляют на защиту собственности, нажитой таким путем. Как утверждал М. Касьянов, «защита государства не является для нас приоритетом, приоритетом для нас является защита частной (то есть, в данном случае, краденой. — Ю. С.) собственности»!

Акт реальной российской приватизации, в высшей степени криминальный, породил мощную криминальную волну, перестроил все российское общество на этой криминальной и полукриминальной основе. С. Говорухин очень точно — не только в публицистическом, но и научном смысле — назвал свой фильм и свою книгу «Великая криминальная революция». Результатом этой революции стало формирование режима, который заслуживает названия криминал-капитализм и при котором криминальность является не дисфункцией, а сутью его.

Источниками формирования этого слоя стали: бывшая советская средняя номенклатура (Черномырдин, Сосковец и др.), комсомольские функционеры (Потанин, Ходорковский и т. д.), министры правительств Гайдара (Авен, Шохин, Нечаев, Федоров, Ясин и др.), члены семей государственных чиновников (сыновья Черномырдина, Сосковца), еврейские круги, тесно связанные с зарубежным капиталом, сотрудники органов безопасности, теневики советского времени, директора предприятий и др.

2. Прихватизаторы — ядро ГК, но далеко не весь класс. Без государственной бюрократии (чиновничества) они не смогли бы возникнуть и властвовать. Раковая опухоль криминальной приватизации неизбежно возбудила метастазы в государственном аппарате, создав обширную группу коррумпированного российского чиновничества.

Невежество, произвол и корыстолюбие российских чиновников стали притчей во языцех. Аппетит у них хороший и вознаградить себя за «непосильный труд» они умеют. Коррумпированность российских чиновников прославлена во всем мире. Только на взятки в последние годы уходят суммы, сопоставимые с бюджетом страны (!!!) — около 40 млрд долл., согласно исследованию фонда «ИНДЕМ». Даже если эти цифры преувеличены в 2–3 раза, масштабы коррупции беспрецедентны. По свидетельству Генпрокуратуры, взятки берут 85 % чиновников. Но чиновничество жиреет не только на взятках.

Большая группа высших государственных чиновников хорошо подхарчилась, например на ГКО, ставшем важнейшей причиной финансового краха 1998 г. По свидетельству знающего ситуацию А. Вольского, государство на продаже ГКО заработало около 6 млрд долл., а выплатило за каких-то 3 года около 30 млрд долл. Разницу в 24 млрд долл. «по-братски» поделили между собой госчиновники (в том числе 170 чиновников высшего ранга, по свидетельству в Госдуме первого зама Генпрокурора России), крупные финансисты и иностранные стервятники, вмиг слетевшиеся на запах невероятно богатой добычи (от 50 до 200 % годовых). Даже цифры на порядок меньше свидетельствовали бы о преступлении века (но, вероятно, ближе к истине цифра в 75 млрд долл., которую приводит в «Литературной газете» бывший первый заместитель председателя Счетной палаты Ю. Болдырев). Такого рода факты неисчислимы; еще больше пока неизвестных подвигов чиновников. И все остается безнаказанным!

При таких масштабах коррупции страна не только развиваться, но и существовать не может.

3. Власть (исполнительная власть, чиновничество, прихватизаторы) нуждались в поддержке такой влиятельной общественной группы, как высший управленческий персонал (директора предприятий, крупные военачальники, руководители силовых подразделений, СМИ и т. п.). В начальный период реформ эту категорию называли «красными директорами/генералами», склонными к оппозиции радикально-либеральным преобразованиям. Реформаторы кардинально изменили ситуацию в свою пользу методом древним и безотказным — «кнута и пряника». Некоторых убрали, других решили привлечь возможностью стремительного продвижения по службе (вспомним, как генерал-майор Грачев за свои «подвиги» в 1991–1993 гг. в мгновение ока стал генералом армии), третьих «переориентировали» большими и очень большими деньгами. Во-первых, дали возможность получать (назначать себе) немереные зарплаты. Нередко зарплата высшего управленческого персонала (директора и замы) превышает фонд зарплаты всех других работников. Во-вторых, им дали возможность приобрести львиную долю акций, порой контрольные пакеты. Лояльность этой категории стоила недешево, но и экономически, и политически она вполне окупилась, поскольку при почти полном отсутствии производственной демократии, социальной защиты (включая профсоюзы и др.) контроль руководителей над персоналом в интересах реальных властей почти безграничен.

4. В ГК входит значительная часть профсоюзной номенклатуры, которая в гораздо большей мере является «приводным ремнем» реальной власти, чем это было в советское время (тогда, пусть и под руководством партии, профсоюзы все-таки защищали своих членов). Шмаков и подобные ему нейтрализовали социальную энергию трудящихся, разбазарили огромную профсоюзную собственность (в этом еще, надеюсь, предстоит разбираться подробно), раздробили профсоюзы на конкурирующие группы. Они фактически разрушили профсоюзы. (Когда в телевизионной передаче Л. Млечина, посвященной социальным проблемам, спросили массовку, кто состоит в профсоюзе, поднялась только одна рука!) Господствующему классу России настоящие массовые профсоюзы не нужны. Нужны шмаковы и «шмаковдявки» (термин взят из лозунгов первомайской демонстрации), которые блокируют массовое создание профсоюзных организаций.

5. Входит в ГК и верхний слой людей, занимающихся торговлей и посредничеством. Сегодня в России «вся страна торгует» — слишком большой процент самодеятельного населения занят в этой сфере и оттягивает на себя непропорционально большую — по сравнению с другими странами — долю национального дохода. О гипертрофировании сферы торговли свидетельствует и тот факт, что около 30 % доходов бюджета страны — это налоги от торговли. Еще важнее тот факт, что торговая надбавка в России во много раз выше, чем в развитых странах. Отметим также тесную привязанность этой сферы к криминальным структурам и коррумпированной части милиции.

6. Криминальная социальная среда, преступный мир. Они — плоть от плоти приватизации и прихватизаторов, это их другое лицо. Российский криминалитет известен всему миру своей многочисленностью, агрессивностью, высокой организованностью, обширными связями с властью и силовыми структурами. По данным Интерпола, в России насчитывается около 15 000 организованных преступных групп (ОПГ). Обороты криминального капитала огромны (Европол дает цифру в 200 млрд долл.). Даже сумма на порядок меньше способна шокировать тех, кто разбирается в экономике. Наиболее крупные доходы имеют наркодельцы (по оценкам Госнаркоконтроля, их доходы составляют около 15 млрд долл. в год), производители «паленых» водки и лекарств (если, по данным официальных проверок, 30 % объема продаваемой водки и до 40 % лекарств фальсифицированы, то доход должен составлять не один десяток миллиардов), рэкетиры. По данным МВД, последние только в Тольятти недавно имели 15 организованных преступных групп и одно организованное преступное сообщество (ОПС), численность активных «боевиков» составляла более 1000 человек. В Набережных Челнах только одна ОПГ могла «поставить под ружье сразу 500 чел.». Криминал контролирует многие крупнейшие предприятия, города, банки, серьезно представлен он в органах законодательной и исполнительной власти. «Обороты организованного преступного сообщества „Уралмаш“ сопоставимы с оборотами всей Свердловской области» (НТВ, 16.02.05 г., «Особо опасен»).

Социальную базу составляет молодежь, впитавшая в себя «романтику» преступного мира, превращенного усилиями кино и телевидения в героев нашего времени, безработные, бывшие спортсмены, военнослужащие, сотрудники милиции и др.

7. Мутанты (не все сотрудники, конечно) в силовых структурах, в правоохранительных органах, использующие свое служебное положение не для исполнения долга, а для личного обогащения. Такая практика приняла массовый характер. Криминальная атмосфера общества, низкая заработная плата, уход из силовых структур лучших кадров, утрата традиций, несовершенство законодательства, резкое ослабление воспитательной работы и другие обстоятельства разлагающе действуют на многих сотрудников в силовых и правоохранительных органах. Таких людей много — каждый из нас знает об этом из личного опыта — и в армии, и в МВД, и в ГИБДД, и в таможне. …Их доходы несопоставимы с зарплатами врачей, учителей, профессоров. Им, при случае, есть что защищать….

8. Зарубежный (американский, израильский, европейский и др.) капитал при мощной открытой и скрытой поддержке своих государств стремится активно контролировать экономическую, культурную и политическую ситуацию в России. Возможности у него — в союзе с прихватизаторами, чиновниками и др. — огромные.

Известно, что процессом приватизации в России руководили зарубежные советники и эксперты; как выясняется, времени они даром не теряли — и свои капиталы увеличили, и огромную, в том числе секретную, информацию о выгодных объектах приватизации за рубеж передали….

В зарубежных банках пристроили свои капиталы на сотни миллиардов долларов разнообразные российские «патриоты». Компетентные специалисты (например, академик Д. Львов) утверждают, что на Запад ушло не менее 500 млрд долларов. Никто, никогда, нигде не оказывал такой помощи другим странам, как нынешняя бедная, слабая Россия оказала Западу. Добавим к этому золотовалютный резерв России (более 140 млрд долл.), большая часть которого за мизерные проценты переведена в зарубежные банки (предполагают, что они контролируются российскими олигархами). Стабилизационный фонд (более 20 млрд долл.) так же уютно расположился вдали от России. Догадываетесь, кого он стабилизирует?

Западный капитал стал совладельцем многих прибыльных российских предприятий (например, РАО ЕЭС, ЮКОСа, Газпрома и многих других). Иногда предприятия скупались за бесценок для того, чтобы они не работали (предприятия ВПК или близкие ВПК). Характерно, что до сих пор зарубежный капитал не помог создать ни одного высокотехнологичного предприятия.

«Дьявольский насос» (выражение академика Н. Н. Моисеева) отсасывает и перекачивает все, что полезно для Запада — природные ресурсы, материальные богатства и предметы искусства, финансы (даже золотовалютный запас), лучшие мозги, деятелей искусства и т. д. и т. п.

9. Созданный приватизаторами, чиновниками и другими группами режим (криминал-капитализм) не может существовать без культурно-идеологической составляющей, разного рода обслуги; более того, включает в себя верхушку этого слоя. Главным образом речь идет о той части обслуги, чье благополучие порождено «радикальными реформами», приватизацией и которая кормится за счет приватизации и прихватизаторов. Эти люди добровольно принимают ценности нового господствующего класса и осознанно служат его интересам.

— Многочисленное племя экспертов, политтехнологов, идеологов и пропагандистов (доморощенных и зарубежных) за «очень хорошие» деньги навязывают лозунги, идеалы и ценности класса-гегемона всему населению.

— Журналистский радикально-либеральный «актив» (включая и большинство иностранцев, работающих по российской тематике). По точной формулировке членкора РАН Ж. Т. Тощенко, «…профессии литератора и журналиста оказались низвергнутыми из сферы творчества в сферу обслуги частных интересов и манипулирования общественным сознанием и пользуются вполне заслуженным стабильным презрением у простых людей» (подчеркнуто мной. — Ю. С.). Журналистская обслуга формировалась нередко с помощью непомерных «дотаций» от государства. В. Гусинский, к примеру, получил от государства в свое время (при Ельцине — Гайдаре), по словам Президента РФ, кредитов и телевизионного оборудования на сумму в 1,5 млрд долл. и тем самым возможность скупать нужные ему журналистские кадры. (По свидетельству бывшего руководителя НТВ Иордана, десять ведущих журналистов НТВ получали тогда ежемесячно по 50 000 долл. и более. Между прочим, в сумме это больше, чем тогдашняя зарплата всех депутатов ГД!) Для этих людей «свобода слова» — возможность «свободно» продаваться тем, кто больше заплатит. А кто может заплатить больше, чем прихватизаторы, зарубежные благодетели?..

— Многочисленная группа тех, кто называет себя «творческими работниками» — писатели развлекательного, «растлительного» жанра, кинодеятели, создающие «штрафбаты» и т. п. на потребу новых властителей, работники шоу-бизнеса, эстрадные артисты, попса разного рода и все другие, прикормленные прямо или через государство имущим классом и выполняющие его идеологический заказ (иногда даже не сознавая этого).

— Прибавим к ним привилегированную охрану (в реальности нередко просто группы боевиков).

— Даже влиятельная часть церковного клира оказалась в этой группе, что ясно проиллюстрировала инициатива церкви, направленная на «закрытие» праздника 7 Ноября (эту инициативу не поддержал электорат всех, даже правых, политических партий!). Одна из самых прискорбных и символичных телевизионных картинок последнего времени: дьякон А. Кураев и В. Жириновский «сидят рядком и говорят ладком» — в унисон требуют отмены праздника 7 ноября. От абсурдности, неприглядности ситуации, если воспользоваться известным выражением, «выть хочется». Приходится согласиться: часть клира предпочитает служить не столько Богу и народу, сколько «цезарю», господствующему классу и собственному благополучию.

Девять, казалось бы, очень разных групп. Но в действительности все они — «одной крови», их многое соединяет и роднит, делает единым классом-гегемоном.

— Прежде всего генетически они все — привилегированные продукты нелегитимной приватизации и других «радикальных реформ».

— Все вместе они (примерно 5–10 % населения) контролируют подавляющую часть капитала страны. (Владеет гораздо меньший процент: здесь 1000 человек владеет более чем половиной национального капитала страны. Контролируют же не только олигархи, но и другие группы ГК). Этот класс присваивает не только львиную долю вновь созданной стоимости, но и стоимость, созданную в советское время, и стоимость, предназначенную для воспроизводства населения (льготы, пособия матерям, расходы на образование, медицину, подготовку рабочей силы и проч.).

— Все обозначенные группы (прихватизаторы, чиновники, обслуга и др.) получают в основном не заработанные, не заслуженные ими доходы. Заработанная, заслуженная часть составляет незначительную часть их доходов. Причем преобладающая часть доходов используется для развития не России, а других стран.

— Отсюда объективно возникающая заинтересованность в сохранении и укреплении режима, позволившего им получать такие доходы, а также статус, известность, политическую власть, разного рода привилегии.

— Они противостоят объективно, как результат нелегитимного распределения богатства и огромной социальной дифференциации, всему обществу, большинству населения России, едва сводящему концы с концами и вымирающему.

— На этой основе формируется общий консолидированный интерес всех этих вроде бы различных групп.

— Общий интерес порождает выраженное корпоративное сознание, то есть осознание общих целей и того, с кем объединяться, кого поддерживать, с кем бороться, чтобы сохранить свои привилегии и выгоды.

— Естественно, что в идеологическом отношении большинство из них — сторонники радикального («отвязанного») «либерализма», то есть либерализма вненационального, антипатриотического, асоциального, недемократического (см. признания А. Кара-Мурзы в «ЛГ» и М. Ходорковского в статье «Кризис российского либерализма»).

ПСИХОЛОГИЯ ГОСПОДСТВУЮЩЕГО КЛАССА

Ведут они себя буквально по формуле беса-учителя из известного мультфильма: «Люби себя, чихай на всех и в жизни ждет тебя успех», то есть в основе их психологии и морали — гипертрофированный индивидуализм и эгоизм. Разрушительный для российского общества индивидуализм (правда, другой, конформистский) с помощью СМИ агрессивно навязывается и всему обществу, и прежде всего и не без успеха — молодым поколениям.

Представление о своей исключительности, об особой роли в обществе, убеждение, что они обладают качествами, которые выделяют их из массы остальных людей. Как утверждал один из первых российских нуворишей (Вайнберг), «мы даем работу и кормим все остальное население»! Растрогал кормилец до слез, хочется встать на колени: спасибо, благодетель! Они даже претендуют быть образцами нравственности: «Богатые нравственнее бедных, — утверждает один из олигархов П. Авен, — хотя бы потому, что они могут позволить себе больше. Богатство (прихватизаторов! — Ю. С.)… ведет нас к нравственному обществу».

На деле именно от них идет заказ на нравственное разложение общества — разложенными людьми легче править. Контролируя СМИ, они не только не препятствуют процессам разложения, растления — а могли бы! — но даже всячески — материально, юридически, идеологически — стимулируют, поддерживают растлителей.

Бросается в глаза отсутствие у них чувства сопричастности к жизни страны и народа. Будучи, как правило, чужими народу, его культуре, его истории, они не обладают способностью сочувствовать, сострадать, сопереживать, помогать другим. Российский бизнесмен (журналист, чиновник и т. п.) не желает нести никакой социальной ответственности. По признанию того же Авена, его, кроме прибыли, в бизнесе больше ничего не интересует — о бедных должно заботиться государство. И всех других, включая обслугу, проблемы большинства населения совершенно не заботят (олигарх М. Ходорковский в статье «Кризис российского либерализма» писал о российских правящих либералах: «Они отделили себя от народа пропастью…… они обманули 90 % народа…… Они всегда говорили — не слушая возражений, — что с российским народом можно поступать как угодно. Что „в этой стране“ все решает элита, а о простом народе и думать не надо». Эти признания дорого стоят……).

Академик Н. Н. Моисеев говорил о «глупости, некомпетентности» наших правителей. Это не индивидуальная, а групповая, порожденная отчуждением от народа, глупость («социально обусловленная глупость»). Глупость, некомпетентность, абсурдность — если судить с позиций национальных интересов (выживания, стабильности, экономического роста и т. п.). А если с других позиций посмотреть — с позиций и интересов прихватизаторов, мародеров, зарубежных сил и т. п.? В этом случае все оказывается не так уж глупо. Наоборот, иезуитски изощренно……

Настроения, идеи социального дарвинизма («выживает сильнейший», «пусть неудачник плачет»). 90 % населения для них — «быдло», «чернь», «недочеловеки», и с ними можно и нужно не церемониться. Конечно, не всегда говорят об этом напрямую, но никто из них никогда не отмежевался от тех, кто делает это открыто (например, от русофобских откровений В. Новодворской).

Представления о своей исключительности и социальный дарвинизм порождают и питают массовые русофобские настроения в рядах ГК. Проведение беспрецедентной кампании русофобии (навязывание населению представлений о неполноценности народа, его рабском характере, неумении работать, склонности к воровству и т. п.) было поручено обслуге. Но и лидеры порой не могут скрыть своих специфических чувств ко всему истинно русскому. Чубайс, например, в интервью «Файнэншл таймс» признается, что он испытывает «почти физическую ненависть» к Ф. М. Достоевскому, что он желал бы «разорвать его на части»!!! За что же такая ненависть? Оказывается, за любовь Достоевского к русскому народу! И не стоит удивляться — для чубайсов это абсолютно естественно и типично. Удивить может лишь душевный стриптиз обычно осторожного Чубайса.

Катастрофические для общества результаты реформ и презрение к народу порождают предрасположенность к тотальной лжи («над пропастью во лжи» — так определил их поведение даже М. Ходорковский. Либералы, по его словам, «трагические провалы своей политики прикрывали чаще всего обманом»). Вспомним «Политическую декларацию», принятую на недавнем съезде СПС: «За последние десять лет Россия сделала огромный шаг вперед в экономической, политической и нравственной сфере». Беспримерная, чудовищная ложь! Йозеф Геббельс на том свете лопнет от зависти……

Отчуждение от большинства населения вызывает страх перед ним, а страх приводит к утрате человечности, порождает жестокость и готовность «при удобном случае» уничтожить недовольных («врага»!). Именно нарождавшийся господствующий класс потребовал в 1993 г. «раздавить гадину». Один из кумиров этого класса признавался, что наслаждался зрелищем убийства ни в чем не повинных людей во время расстрела парламента в 1993 г.!

Можно не любить тех, кто защищал Верховный Совет, кто-то может их даже ненавидеть, но «наслаждаться»… …Сегодня, когда кто-то начинает петь его песни, я или прошу прекратить, или просто ухожу. Сам по себе этот человек не заслуживал бы упоминания. Дело в другом: ни один из представителей «демократической интеллигенции» — ни один! — ни одним словом не осудил, не упрекнул его за это людоедское заявление.

ГК России организовал в стране эндогенный геноцид, то есть геноцид, направленный против собственного народа. За время реформ Россия — если исключить миграцию населения — потеряла около 10–12 млн человек! А русская нация еще больше…… К такому геноциду прибегают только чужие народу, искусственные элиты. По заказу ГК при Ельцине — Чубайсе — Гайдаре в кратчайший срок был создан, а сегодня успешно совершенствуется механизм геноцида народа, который включает в себя:

— резкое обнищание большинства населения в результате сокращения производства, обесценивания вкладов, безработицы, огромной социальной дифференциации (по словам председателя Совета Федерации С. Миронова, «десятки миллионов людей по сути обречены государством на вымирание»; по данным Правительства РФ(!), граждане страны в среднем вместо необходимых по медицинским нормам 3000 калорий в день сегодня потребляют только 2200 калорий!);

— стимулирование (экономически, через СМИ, «современную культуру») роста преступного мира, от рук которого ежегодно гибнет до 100 000 человек;

— одновременно разрушение правоохранительных органов (путем вымывания честных и квалифицированных сотрудников, коррупции и др.), которые могли бы обуздать преступность;

— стимулирование производства «паленой» водки (от нее ежегодно гибнет до 80 000 человек);

— дан «зеленый свет» производству и продаже фальсифицированных лекарств (до 40 % от общего количества лекарств, находящихся в аптеках);

— искусственная деградация здравоохранения, ориентированного лишь на охрану здоровья богатых;

— форсированная деморализация населения средствами массовой информации;

— форсированное распространение социальных болезней (алкоголизм, наркомания, проституция, СПИД, туберкулез и др.);

— растление молодого поколения вседозволенностью, порнографией, поощрением сквернословия, школьными курсами сексологии;

— разрушение национального самосознания (уничтожение прошлого, надежд на будущее, национальной идеи, провоцирование национализма, криминализация сознания, стимулирование стяжательства).

Типичный представитель ГК не просто хищник, это хищник аморальный, циничный. Прежние христианско-православные нравственные ценности им отбрасываются и заменяются на противоположные. По словам Патриарха Алексия II, «население целенаправленно (то есть политикой господствующего класса. — Ю. С.) организуется на сатанинских принципах лжи, подлога, обмана, поклонения внешней грубой силе… …Понятия долга, чести, стыда, совести и целомудрия в поругании и уничижении». Деньги и плотские удовольствия — преобладающие ценности ГК, активно пропагандируемые и навязываемые им через СМИ.

Эгоизм и хищничество постоянно проявляются и в отношениях внутри класса, в том числе между олигархами; они — конкуренты и при случае готовы вцепиться друг другу в горло и перехватить, «без сантиментов», собственность у другого. В то же время они склонны проявлять солидарность, корпоративность, стайность (вспомним «семибанкирщину»), коллективно отстаивать свои интересы (не зря существует Российский союз промышленников и предпринимателей — РСПП и другие организации). Как заметил З. Бжезинский, российская «элита все более демонстрирует понимание своих собственных интересов, дух товарищества и самосознания».

Чуждость этих людей народу порождает в их среде мощный антипатриотический настрой. Вспомним антироссийские откровения олигарха и бывшего министра А. Коха, позднее демонстративно поставленного руководителем избирательной кампании СПС. Лидеры этой партии, по признанию в «Литературной газете» члена президиума СПС А. Кара-Мурзы, не являются патриотами России. Вспомним заявления на всю страну представителей обслуги — «либерала»-политолога Д. Драгунского или ведущей RENTV О. Романовой: «Родину любят те, кому больше любить некого», или Черкизова: «Стыдно любить такую страну». Цитировать такого рода «объяснения в любви» можно без конца. «Эта страна» для очень многих из ГК — нечто чужое и чуждое, находящееся вне их цивилизации и культуры. «На закуску» процитируем самокритичного М. Ходорковского: «Для многих…… наших предпринимателей, сделавших состояния в 90-е гг., Россия — не родная страна, а всего лишь территория свободной охоты. Их основные интересы и жизненные стратегии связаны с Западом». Спасибо за откровенность.

Прав олигарх: большинство членов ГК по сути и по духу — западники и компрадоры. Отчужденность от российского общества, осознание криминального происхождения своей собственности, постоянное ожидание «наезда» со стороны общества и государства, страх — устремляют их на Запад. Космополиты по образу мысли и по образу жизни, они отправляют на Запад свои деньги, закупают там недвижимость, вызывающе тратят сотни миллионов долларов на «игрушки» (типа футбольного клуба «Челси»), отправляют на учебу своих детей, связывают свое будущее с Западом, с Америкой (даже преступников — вспомним Япончика, Тайванчика, Солоника и др. — тянет на Запад). «В фокусе их внимания, — признает даже З. Бжезинский, — находится Америка».

Обслуга формируется главным образом из тех, кто «фанатично возлюбили Америку» (А. С. Панарин). «Зеленый свет» для западников, и практически только для них, постоянно горит почти на всех каналах центрального ТВ.

Некто В. Ерофеев в автобиографической повести «Хороший Сталин» пишет: «В Париже я предал родину на всю последующую жизнь…… Я предал страну, в которой я так и не почувствовал себя своим… Я предал родину, не заметив этого: легко и свободно». Естественно, что такой человек должен вести программу на канале «Культура», стать участником всех тусовок М. Швыдкого, В. Познера, А. Архангельского, представлять российских писателей за рубежом.…

Они — временщики, пришли для того, чтобы сорвать куш, перевести деньги за границу и, при случае, — самим скрыться там же. Даже близкая перспектива их не всегда интересует. Нефтяные бароны, например, выкачивают готовые месторождения, но не тратят деньги на геологоразведку. О «психологии временщиков» говорит даже А. Нечаев, бывший министр Гайдара, сам принадлежащий к ГК.

Понимание нелегитимности созданной системы и приобретенного богатства усиливает страх, порождает у многих ненависть и наглость по отношению к стране и народу. «Опыт России показывает, — писал А. С. Панарин, — ни один противник не может принести столько вреда собственной стране, как ее властные структуры, испытывающие к ней страх и ненависть. Целенаправленная эксплуатация этих фобий — главная находка нашего противника в холодной войне и главная причина российских катастроф» (выделено мной. — Ю. С.).

Страх делает их на деле (не в риторике, конечно) — политически и психологически — противниками демократии. Их интересует не политический суверенитет народа (в этом и состоит суть демократии), а власть меньшинства, для меньшинства и посредством меньшинства; в этом случае народ рассматривается как обрабатываемая с помощью политических технологий масса. (Для Березовского и ему подобных демократия — когда «капитал нанимает власть с помощью выборов».)

Более того, финансовый, политический и идеологический актив этого класса предрасположен и к политическим авантюрам. Природа его такова, что в случае нужды он готов призвать диктатора, который защитит его интересы (как когда-то в 1933 г. сделал немецкий крупный капитал). Известный режиссер Марк Захаров на страницах «Известий» уже предлагал нечто подобное. В статье с многозначительным названием «Могут ли рабы выбирать?» он утверждал, что нынешний россиянин — «потомственный раб, с удовольствием впитавший в свою генетику поведенческие нормы раба-отца и раба-деда, освободившись от рабства, может стать только рабом». А рабам нельзя позволить участвовать в выборах. Он, будучи тогда членом Президентского совета, предлагал Ельцину отменить выборы и, следовательно… …стать диктатором. Такие они «демократы» по своей сути……

Поскольку ГК формировался условиями правового беспредела (приватизация, расстрел парламента, фальсификация референдума 1993 г. и выборов, информационный геноцид и т. п.), этот класс криминален по сути и криминогенен; он распространяет свою заразную болезнь во всем обществе, его психология пропитана криминальностью (что проявляется даже в лексике). Осознание неправедности своих капиталов и доходов и ожидание возможной ответственности порождают готовность — и олигарха, и гаишника, и члена правительства, и журналиста — преступить нормы морали и закона и действовать «по понятиям», вести «игру без всяких правил» (М. Ходорковский). Не останавливаясь и перед убийствами……

Криминальность насаждается и воспринимается в общественном мнении как норма (80 % опрошенных одобряют неуплату налогов; поддельные документы продают на виду милиции и граждан и т. п.).

Криминальны прихватизаторы, незаконно овладевшие собственностью, принадлежавшей всему народу, организующие предельно несправедливое распределение доходов, использующие их непроизводительным образом и переводящие свои доходы за рубеж.

Криминален госаппарат (чиновничество, депутаты), служащий криминальной в своей основе системе, обирающий общество взятками, совмещающий государственную службу и бизнес, установивший смехотворно низкие налоги с крупных капиталов (в США ставка налога — 40 %, в Германии — 51,5 %, во Франции — 60 %, в то время как в России — 13 %!)

Криминальна профсоюзная номенклатура, нейтрализовавшая — из корыстных соображений — возможность организованной защиты трудящимися своих интересов.

Криминальность преступного мира становится все более массовой и изощренной.

Все более наглеет зарубежный капитал, открыто вмешиваясь, при поддержке государственных структур, в дела России, нарушая нормы международного права и справедливости.

Криминальны мутанты, все более объединяющиеся с преступным миром.

Криминальна обслуга, из корыстных соображений оправдывающая великий погром России, целенаправленно, агрессивно разрушающая национальное самосознание народа.

Криминогенность господствующего класса проявляется прежде всего в его деятельности, ведущей к жесткому разделению общества на супербогатых и безнадежно бедных, формирующей законодательство, по сути оправдывающее криминал, нейтрализующей правоохранительные органы…… Они разлагают общество, прежде всего молодежь, своим образом жизни, организованным ими беспределом, то есть своим примером («Если им можно красть миллионы и миллиарды, то почему нам нельзя»). Если собственного примера недостаточно, ту же задачу — на заказ — выполняет направляемый вал криминогенной информации в кино, в видеопродукции, на телевидении и в других СМИ (бесконечные описания «подвигов» реальных преступников и псевдохудожественная муть на криминальную тему). Глубинный смысл этих акций — снять с криминала печать греха, неправедности, снять у людей внутреннее табу на преступность, изобразить преступные акции как обыденные и даже героические деяния. Целенаправленно формируется эгоизм, цинизм, жестокость, тотальное неверие в возможность торжества закона и справедливости — деморализация общества.

Криминальность в таких масштабах, как в России, ставит под вопрос существование страны и народа. Это один из испытанных способов осуществления эндогенного геноцида.

Итак: общий генезис, общие интересы, общая психология, общее стремление сохранить созданную ими систему, сохранить результаты приватизации. Поэтому они — единое целое.

Важнейшим показателем их внутреннего единства является высочайшая горизонтальная мобильность между группами. Новые собственники не из воздуха соткались, их создавали чиновники, чубайсы; крупный собственник становится министром или губернатором, министр — олигархом, директор предприятия превращается во владельца предприятия, «темный элемент» оказывается членом парламента; некоторые олигархи перебираются на Запад, там находят поддержку и активно влияют на политическую жизнь России; журналист становится руководителем администрации президента; олигархи, политтехнологи, родственники президента во времена Ельцина становятся членами Семьи и выполняют функции правительства; зарубежные советники включаются в механизм государственных решений; известного криминального авторитета с почестями встречают деловые люди, ведущие артисты и гуляют всю ночь в «Метрополе»; преступников и прихватизаторов «крышуют» сотрудники МВД и ФСБ. И т. д. и т. п.

Великий символ сути и единства этого класса был явлен в новогоднюю (!) (2003 г.) ночь на государственном (!) канале ТВ. Ансамбль МВД (!), в форме (!), приплясывая (!) под руководством генерала (!), в присутствии и под восторг (!) самых достойных представителей ГК исполнил блатную (!) песню «Гоп-стоп». Солировал автор шедевра А. Розенбаум. Такое событие не могло пройти не замеченным на партийно-государственном уровне. Все участники этого знакового действа были лично приглашены председателем «Единой России» и тогдашним министром МВД Б. Грызловым в члены «ЕР». И вступили в нее. А. Розенбаум даже стал депутатом Госдумы по спискам «ЕР». В прошлом году весь предпраздничный вечер (22 февраля) на государственном канале «Россия» был отдан любимцу Б. Грызлова.

Приглашаю читателей насладиться текстом (гимна?), символизирующим единство ГК России:

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла,

Гоп-стоп, ты много на себя взяла.

Теперь расплачиваться поздно, посмотри на звезды,

Посмотри на это небо взглядом, бля, тверезым,

Посмотри на это море — видишь это все в последний раз.

Гоп-стоп, Сэмен, засунь ей под ребро.

Гоп-стоп, смотри, не обломай перо

Об это каменное сердце суки подколодной.

Ну-ка, позовите Герца — он прочтет ей модный,

Очень популярный в нашей синагоге отходняк.

Господствующий класс контролирует:

а) львиную долю национального капитала, ключевые отрасли экономики (финансы, энергетику, нефте- и газодобычу, цветную и черную металлургию и др.), вывезенный за рубеж частный и государственный капитал, экспорт;

б) средства массовой коммуникации, опираясь на которые ГК навязывает обществу идеологию радикального либерализма и психологию конформистского буржуазного индивидуализма, навязывает структуру ценностей, противоположную традиционной;

в) как следствие, политическую власть в стране. Интересы господствующего класса лежат в основе программ и деятельности таких партий, как СПС (ориентируется прежде всего на крупный капитал), «Яблоко» (ориентация главным образом на средний класс, прозападную интеллигенцию), «Единая Россия» (связана преимущественно с чиновничеством). Правящая партия — «ЕР», не имея собственной программы, фактически работала и работает по программе СПС и правительства, является «приводным ремнем» господствующего класса.

Господствующий класс определяет программу и состав правительства. И сегодня в правительстве доминируют люди, тяготеющие к идеологии СПС, хотя сама партия даже не прошла в Госдуму……

Главное: экономическая политика формируется этим классом и в его интересах. Львиная доля стоимости, созданной народом в прошлом и сегодня, остается в частных руках, изымается из российской экономики.

Сноска. Российский работник получает в 3–4 раза меньшую долю в созданной им стоимости, чем западный. По данным академика Д. С. Львова, американец при часовой производительности 27 долл. имеет часовую зарплату 16,4 долл. (61 %). Российский работник — 1,7 долл. из 7,6 долл. созданной им стоимости (22 %). Догадайтесь сами, куда и кому уходят 78 %(!!) созданной стоимости. Если догадались, легко ответить на вопрос, каким образом в России в кратчайший срок появились десятки долларовых миллиардеров, почему большинство населения, по критериям ЮНЕСКО, живет ниже уровня бедности и почему реальный децильный коэффициент превышает 20:1 (Н. Шмелев, директор Института Европы, полагает, что он выражается соотношением 60:1).

Огромные свободные денежные средства, контроль над СМИ, наличие армии опытных и циничных политтехнологов и влиятельных лоббистских групп, мощная поддержка Запада позволяют «элите» господствующего класса контролировать важнейшие государственные институты и посты. Особое внимание, конечно, уделяется президентскому посту. Они стремятся допустить на этот пост только тех людей, кого они могут тем или иным способом держать под контролем. Опыт недавнего прошлого показывает, что такими способами могут быть: владение компрометирующей информацией или формирование компрометирующих ситуаций, окружение своими советниками, экспертами, спичрайтерами, воздействие на президента через ближайших родственников и друзей, организация открытого или скрытого давления Запада и др. Кроме того, для них крайне желателен президент, который неважно разбирается в экономике, внешней и мировой политике, в вопросах культуры (Б. Ельцин оказался палачом российской экономики, внешней политики и культуры, но не он придумал механизм деградации этих сфер). В этом случае политику в этих сферах формируют другие люди: чубайсы, грефы, козыревы, швыдкие, лесины, березовские…;

г) господство этого класса усиливается мощной — открытой и тайной — поддержкой Запада.

Более того, в условиях однополюсного мира и глобализации формируется международный (мировой) господствующий класс; российский ГК является его зависимой частью (что очень важно, но это предмет особого разговора; интересующиеся могут по этому вопросу обратиться к последней замечательной книге А. С. Панарина «Стратегическая нестабильность ХХI века»).

ГК состоит из нескольких слоев (групп), плотно облепивших российское общество и высасывающих из него все питательные соки, не только вновь созданные, но и произведенные в советское время. В итоге «Россия вымирает от бедности и нищеты» (Алексий II).

Таков, на наш взгляд, господствующий класс современной России.

Силен этот класс, очень силен, но есть у него и слабости.

Это все-таки незначительное меньшинство — не более 10 % населения…… И в случае изменения общественно-политической атмосферы — меньшинство не слишком устойчивое (неудачи на выборах 2003 г. сразу породили серьезные трения в правых партиях и в их электорате).

Кроме того, каждый социальный слой, к которому принадлежат выделенные здесь группы, внутренне неоднороден. В среде новых собственников есть немало (но скорее всего не большинство) людей, остающихся патриотами России. И чиновники все-таки не все коррумпированы; многие из них не хотят сохранения криминальной системы, власти олигархов. (Овация участников съезда судей — далеко не самой безгрешной части чиновничества — в ответ на обещание Президента бороться с властью олигархов говорит о многом.) И среди высшего управленческого персонала (директоров, генералов) есть немало людей, озабоченных судьбой России, а не только шкурными интересами. Среди писателей, художников к «обслуге» относится, по моим представлениям, меньшинство. Хуже обстоит дело с «ведущими» журналистами, эстрадными артистами.

Объективно ситуация, конечно, не безнадежная, но и сегодня этот класс доминирует в экономике, во внутренней и внешней политике, в культурной сфере. «Судьбы государств, — писал И. А. Ильин, — определяются качеством ведущего слоя… …Такова судьба всех народов: они расплачиваются унижением и страданиями за недостатки ведущего слоя». Качества ведущего слоя России сформировались в атмосфере криминальной приватизации. Пока не будут пересмотрены результаты приватизации, ее смертоносные метастазы будут и дальше распространяться в обществе. Прав нобелевский лауреат 2001 г. Джозеф Стиглиц (США): «Признание незаконности приватизации 90-х годов, являющейся корнем имущественного неравенства в России, — совершенно необходимое условие». Пока эта мысль не станет убеждением большинства граждан России, ныне господствующий класс останется у власти, а страна будет и дальше, согласно беспощадно-трезвому предупреждению академика Н. Н. Моисеева, «сползать в небытие».

P. S. Как назвать этот господствующий ныне класс, класс-гегемон, который в условиях национальной катастрофы занимается мародерством в национальных масштабах? Может, так и назвать — «мародеры»? Боюсь, что мародеры на меня обидятся. Во-первых, мародеры ведь грабят по мелочи. А эти ограбили всю страну, все общество, весь народ. Во-вторых, мародеры рискуют своей собственной шкурой — государство их сажает в тюрьму, во время войны даже расстреливает. Эти же грабят безнаказанно, под защитой государства, со всеми удобствами, их государство даже поощряет и награждает.

К ним более подходит другое слово — «миродеры». Этот термин изобрели русские крестьяне во время Отечественной войны 1812 г., и происходит он от непривычного и непонятного для крестьян иностранного термина «мародеры», который использовали образованные люди. Вместе с тем этот термин приобрел новый смысл и содержание. Так они называли французов-оккупантов, грабивших народ (общество, «мир»), пользуясь военным временем. Нечто подобное происходит и в наше время. Только сегодня «миродерствуют» главным образом наши соотечественники, пользуясь своей силой, неурегулированностью имущественных отношений, произволом и попустительством властей, идейной дезориентированностью и политической неорганизованностью населения.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

«ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ»[8]

Александр КАЗИНЦЕВ: Александр Васильевич, признаюсь, перед нашей встречей я составил план беседы, но, прилетев в Ханты-Мансийск и увидев город, отказался от заготовок. Я восхищен! За те несколько лет, что не был в Ханты-Мансийске, он изменился разительно. Прямые улицы, просматривающиеся на километр вперед — до Иртыша и дальних заречных холмов; кварталы новых зданий — невысоких, уютных, самобытной архитектуры. Особенно поразила площадь, где с одной стороны — комплекс Центра искусств, с другой — картинная галерея, с третьей — городская библиотека. Понимаю: доходы от нефти и связанный с ними финансовый достаток. Но достаток есть и в других местах, а такого города я больше нигде не видел. И как русский горжусь, что он вырос у нас в стране.

Александр ФИЛИПЕНКО: Действительно, за последние годы мы приспособили города для человеческой жизни. Раньше здесь сдавали один-другой объект, как правило, к какому-нибудь юбилею. Отстали от других серьезно. А хотелось строить города, где не только ночь поспать да кусок хлеба заработать — где можно почувствовать себя человеком.

Думается, и ошибка заключалась в том, что кто-то когда-то решил, будто мы сюда придем на 10–20 лет, много-много возьмем нефти, поправим дела в государстве, а устраиваться на века — зачем? Сама жизнь показала, что это неверно. В том числе и с экономической точки зрения. И дело не в том, что здесь не хватало оборудования, «железа», а в том, что не учитывался, извините за анахронизм, человеческий фактор. Люди не получали минимально необходимых условий. Сейчас смешно вспоминать, но когда сюда прилетел Горбачев — 1985 год, одна из его первых поездок по стране, — то в Нижневартовске ему сразу пожаловались: в кино сходить не можем! Один хилый кинотеатр на весь город — и не достать билетов…

Лишь в последние семь-восемь лет произошел серьезный прорыв по многим направлениям, связанным как раз с созданием необходимых условий для человека. Любого. Маленького, который нуждается не только ведь в материнской поддержке. Подростка, который должен иметь возможность учиться. Слава Богу, нам наконец удалось уйти от третьей смены. Юноши, вступающего в жизнь. Мы создали университеты, теперь можно получать высшее образование, не покидая округа. Ну и так далее.

Власть не должна, не может соглашаться с тем, чтобы люди, которые ей доверились, чувствовали себя обделенными, ущербными. Красно говорить по телевизору или на массовых мероприятиях — этого все-таки недостаточно. Не самое это главное.

Человек должен иметь возможность учиться, лечиться. Если у него есть талант, надо помочь ему раскрыть себя. Здесь мы добились существенных перемен. И люди будто другими стали! Судите сами: восемь лет назад на летнюю Олимпиаду в Атланте мы отправили двух спортсменов и очень гордились: воспитали своих олимпийцев! Через четыре года в Сидней мы отправили четырех участников. А в прошлом году в Афины поехали десять спортсменов. Вот что значит люди получили возможность заниматься спортом.

Десять лет назад мы решили создать Центр искусств интернатского типа, чтобы собрать одаренных детей из отдаленных деревень и поселков. Задача была простая: дать образование и профессию. А эффект получился поразительный! Концентрация талантливых людей (детей и, разумеется, педагогов) создала особую атмосферу и вокруг Центра, и в округе в целом.

Можно, конечно, поискать проблему: а нужно ли это? Сел и поехал в Екатеринбург, в Омск, в столицу… Но далеко не всем, мягко говоря, по карману — собраться и поехать. А главное, у тех, кто уехал, не возникнет чувства сопричастности к этой земле. Вместо них придется приглашать новых специалистов: кадры-то требуются…

В своё время мы начали создавать коллекцию произведений искусства. В старых губернских городах такие складывались веками. А нам пришлось начинать чуть ли не с нуля. Цель была вроде бы самая прозаическая. Но вот когда мы впервые выставили приобретённые и подаренные картины, для многих здесь живущих это было потрясением. Почитайте книгу отзывов: там и удивление, и чувство гордости — произведения великих здесь, у нас. Это очень важно для воспитания местного патриотизма.

Представьте — полвека назад здесь была глухомань. На территории размером с Францию жили 120 тысяч человек. Глухомань тоже хорошее дело для отдохновения душевного. Для тех, кто привык так жить. Но когда жизнь забурлила, когда за очень короткое время население увеличилось на порядок и больше, здесь появились люди с совершенно другими запросами.

И с улучшением условий эти запросы растут. Когда мы открывали Центр искусств, к нам приехал крупный российский руководитель. Зашли в общежитие, он спрашивает ребят: ну, пацаны, как вам здесь? Отвечают: нормально. Он аж закипел: да я во многих странах был, нигде такого не видел! Ну, пацаны, как вам? А они посмотрели на него чуть ли не с недоумением и снова: да нормально!..

В этом и смысл нашей работы: создать условия, при которых обустроенный быт воспринимается как норма. Чтобы это стало точкой отсчёта: хуже — плохо, а надо бы лучше.

А. К.: Александр Васильевич, несмотря на то, что на территории округа сосредоточена значительная часть природных богатств России (в том числе 58 % запасов нефти), о сегодняшней жизни, а тем более об истории Югры, как называют округ его жители, широкому читателю почти ничего не известно. Расскажите хотя бы об основных вехах.

А. Ф.: У Югры древняя история. К сожалению, она еще мало описана. Даже немногие здешние старожилы знают, что шагнешь метров триста от этого здания — и буквально упрешься в историю: вот она, под ногами. Как утверждают исследователи, на вершине одного из семи холмов, на которых расположен современный Ханты-Мансийск, был городок хантыйского князя Самара. Спуститься чуть ниже — и мы обнаружим следы казацкого поселения четырехвековой давности — Самаровского яма. Это русский узелок на «веревочке» — транспортном пути, который обеспечивал транзит, как сказали бы сегодня, почты, грузов из Москвы в Сибирь.

Русские появились здесь около тысячи лет назад — новгородцы, добиравшиеся сюда по рекам с Севера. Первую русскую крепость за Уралом построили здесь, в устье Иртыша, в десятке километров от нынешнего Ханты-Мансийска. Она просуществовала недолго, но именно отсюда уходили отряды ставить Сургутскую, Тобольскую крепостцы.

А. К.: То есть эта крепость старше Тобольска, со строительства которого и принято начинать отсчет истории русского освоения Сибири?

А. Ф. (смеясь): Возьмите учебник истории. А то, чего доброго, решите, что это мы придумали…

А вообще-то здешние места были заселены еще в глубокой древности. Недавно палеонтологи обнаружили уникальное кладбище древних животных. Так вот, там был скелет мамонта, позвоночник которого пробит дротиком. Так что люди жили здесь издревле. И, наверное, неплохо жили, раз мамонтами питались.

Ну а что касается времен более близких, то у нас есть места, где как в капле воды отражена русская история. Вот Березово — достаточно сходить в городской музей, и вы обнаружите имена, громким эхом отозвавшиеся в нашей истории, — от светлейшего князя Меншикова до Троцкого. А столь же древний Сургут, ставший форпостом освоения сначала Западной Сибири, а затем и Якутии? (А оттуда казаки уходили на Амур и так двигались, двигались — потихоньку, помаленьку, пока не дошли до Тихого океана.)

Сам округ как территориально-административное образование появился в 1930-м, входил в состав Уральской, Обь-Иртышской, Омской, Тюменской областей. Словом, помотало. В этом году округу исполняется 75 лет.

Можно порассуждать по поводу: что такое 75 лет, можно вычленять значимые этапы. Мне кажется, это не самый верный способ. Критерии могут быть самые разные. Не случайно рассказывают байку, как долгожителя спросили: «Дедушка, ты при царе жил, при советской власти, после советской власти — когда лучше было?» «Однако, при царе лучше», — отвечает. Удивились: «Почему?» Говорит: «Уж шибко меня девки тогда любили»…

Я это к тому, что история по-разному может оцениваться. Во все времена существования округа были яркие странички. Эпоха предвоенного освоения края. Военное время, когда небольшое количество людей — в основном женщины, дети, старики — столь много давали для фронта. Кстати, половина из тех, кто ушли на фронт, не вернулись. А как воевали! Югорская земля вырастила 11 Героев Советского Союза. Ну а если говорить о последних пятидесяти годах — это создание мощнейшего нефтегазового комплекса. В кратчайшие сроки с огромными достижениями, с огромными издержками, с подлинным энтузиазмом была создана инфраструктура, не только промышленная, но и социальная. И сегодня округ, я бы сказал так, имеет достойные результаты и хорошие перспективы.

А. К.: В советское время в освоение Севера вкладывали немалые средства. Однако в последние годы либеральные реформаторы заговорили о том, что этот путь ведет к неоправданным затратам. Дескать, дешевле и проще добывать здесь полезные ископаемые вахтовым методом: посадил нефтяников на вертолет, отправил на разработки, затем послал на смену новую партию. Какой видится Вам судьба Севера? Что это — территория для нефтедобычи или земля для жизни?

А. Ф.: Давайте не будем абсолютизировать. Я думаю, все наши беды оттого, что мы всё абсолютизируем. Север — огромный. И совершенно разный. Есть немало мест, где сложно заниматься какой-либо деятельностью, а жить — просто вредно. Аборигены и пограничники — вот все население этих земель. Но Север чрезвычайно богат ресурсами. И эти ресурсы надо брать. Там, где с точки зрения экономической (и биологической!) возможно делать это, комплексно осваивая территорию, там ее надо осваивать. Кроме того, существует объективная необходимость в заселении этого огромного российского пространства. Ведь не зря говорят — свято место пусто не бывает.

Надо все просчитать. Зачастую оказывается, что вахтовый метод — при всех его плюсах — более затратный. И не только материально. Прилетели — улетели, на инфраструктуре сэкономили. Но сколько мы теряем, формируя ментальность этого вот паренька — какой будет его семья (да и будет ли — при постоянных перелетах туда-сюда), каким будет его самочувствие. Это ведь все равно что в космос на работу ездить…

Что касается Ханты-Мансийского автономного округа, то сама история доказала, что это место постоянного проживания людей. И сегодня здесь живут полтора миллиона человек, которые никуда уезжать не собираются. Если только не гнать их палками.

А. К.: Основа богатства округа — нефть. В прошлом году нефтяники добыли восьмимиллиардную тонну нефти. Что же, это повод для законной гордости! Но в то же время основание задуматься: сколько нефти осталось у России? Добыча — в основном ориентированная на экспорт — растет. В глобальном разделении труда нашей стране выделен специфический сегмент: обеспечение Запада энергоносителями. Однако сам Запад (прежде всего США) свои запасы тратить не торопится: пригодятся, когда возникнет всемирный дефицит нефти. Надолго ли хватит наших запасов? Я имею в виду разведанные. И стоит ли тратить их с такой быстротой?

А. Ф.: Действительно, в прошлом году мы добыли восьмимиллиардную тонну нефти. Это огромное событие — за столь короткое время достичь такого результата! Но мы добыли только первые восемь миллиардов тонн. Я уверен, добудем и вторые, и третьи, и даже четвертые восемь миллиардов! Вопрос в другом: чем дальше, тем этот процесс становится труднее и дороже. Но судя по тому, как мир реагирует на нехватку углеводородов, спрос будет только расти. Ведь один процент прироста экономики приводит к росту потребления энергетических ресурсов на тот же один процент.

Это совершенно не значит, что мы можем почивать на благоприятных перспективах. Дело в том, что состояние и качество разведанных, стоящих на балансе запасов углеводородов существенно усложнилось. «Легкой» нефти у нас уже практически нет.

А. К.: Об этом я и говорю: освоение новых месторождений требует огромных капиталовложений. Все помнят, что в 80-е годы страна жила за счет нефтедолларов Западной Сибири. Но при этом забывают, что в 70-е она обустраивала западносибирские месторождения… Достанет ли сегодня сил, средств, воли для нового рывка? Для начала хотя бы для возрождения геологоразведки, разрушенной как отрасль в 90-е годы.

А. Ф.: К сожалению, мы имеем историю синусоидального функционирования геологоразведки. Но в меня вселяет оптимизм то, что правительство озаботилось сложившейся ситуацией, признало, что запасы у нас по ряду направлений критические, поэтому есть необходимость развивать геологоразведку. Во-первых, выделены деньги. Не те, что решают проблему, но существенно — в разы! — большие, чем выделялись ранее. Во-вторых, в документах, которые сегодня готовы к подписанию, появился согласованный вариант, способный, на мой взгляд, исправить ситуацию. Там оговаривается норма по так называемой сквозной лицензии: если предприятие-инвестор вкладывает деньги в геологоразведку, оно получает право на разработку открытого месторождения.

А. К.: Особый вопрос — цены на нефть. Россия — одна из основных нефтедобывающих держав, а цены на ее нефть устанавливают на Нью-Йоркской и Лондонской биржах. Не слишком патриотично, да и практично.

А. Ф.: Я уверен: биржа в России будет! Предложения есть, работа идет. Достаточно большую часть пути, связанную с технологической, скажем так, частью, мы прошагали. Надеюсь, что вместе с правительством и заинтересованными фирмами мы вскоре решим вопрос. Убежден: страна, добывающая так много нефти, должна иметь национальный брэнд, который должен определяться на биржевых площадках, расположенных в России. Таким образом можно решить проблему формирования действительной цены на энергоресурсы, а значит и объективного механизма налогообложения этих отраслей.

А. К.: Экономика, основанная только на нефтедобыче, однобока. Я знаю, что Вы предпринимаете усилия, чтобы расширить производственную базу региона за счет развития других отраслей. Каких?

А. Ф.: Инновационный путь развития для нас — это, во-первых, изменения внутри самого нефтедобывающего комплекса. Не просто добыча, а переработка. И не только на топливо — это первая, достаточно простая стадия. Необходимо развивать нефтегазохимию — производство пластмасс и т. д.

Во-вторых, мы занимаемся развитием традиционных для округа отраслей — в частности громадного лесного комплекса. Его сложно осваивать хотя бы потому, что в сегодняшних условиях просто срубить лесину и продать — это значит к вечеру прогореть. Для себя нам относительно немного надо, а регионы, где наше сырье может быть востребовано, расположены за тысячи километров. Пока довезешь туда лесину, она золотой станет. Значит, нужно произвести из нее продукцию. Достаточно сложную и дорогую.

25 миллионов кубометров древесины мы должны готовить. Иначе лес перестоит и будет гибнуть. Сегодня мы даем около двух миллионов. Здесь перед нами огромная перспектива, и мы в этом направлении активно работаем.

А. К.: Как я понимаю, в округе не забывают и о культуре. Кинофестиваль «Дух огня», телефестиваль «Золотой бубен» собирают большие аудитории.

A. Ф.: Я предлагаю взглянуть на проблему шире: не только помощь культуре, но и создание культурной среды. Одно из главных наших достижений то, что мы сформировали образовательный блок: около 50 тысяч студентов и 220 тысяч школьников. Сложите только эти цифры, и вы увидите огромный человеческий потенциал. Это наши инвестиции в будущее края.

Мы поддерживаем образование, спорт, искусство. Повторю то, с чего я начинал нашу беседу: надо дать возможность человеку раскрыть себя, почувствовать себя человеком. Разработана целая система грантов. Желающим учиться, овладевать профессиями, в том числе и творческими, мы предоставляем такую возможность. Наверное, еще не в полном объеме. Много денег вообще не бывает, а в таком сложном деле уж точно.

А. К.: Тюменский регион, куда входит Югра, наверное, самый своеобразный в России. Здесь расположены три субъекта Федерации — Тюменская область, Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа. До 93-го года округа административно подчинялись Тюмени. Затем каждый взял независимости «сколько мог». Как сегодня строятся ваши взаимоотношения с соседями?

А. Ф.: В прошлом году нам удалось найти оптимальный вариант во взаимоотношениях. Были подписаны соглашения, в результате которых мы договорились о совместной работе по многим направлениям, представляющим интерес для жителей трех субъектов Российской Федерации. Их можно и нужно анализировать, вносить изменения и дополнения, но это действительно вариант, который устроил всех.

А. К.: Александр Васильевич, в декабре минувшего года Вы стали лауреатом престижной премии с обязывающим названием «Элита». Её присуждают «за поддержку СМИ, демократизм в общении с журналистами, твёрдость гражданской позиции». Во-первых, примите поздравления. Во-вторых, положение обязывает — подтвердите свой демократизм и расскажите о себе. Читателям, я думаю, будет интересно из первых рук узнать, кто же возглавляет самый богатый регион России.

А. Ф.: Мы далеко не самые богатые. Хотя по объёму промышленного производства мы действительно первый регион в России.

А. К.: На душу населения?

А. Ф.: Нет, в абсолютных значениях. В 2004-м мы произвели продукции почти на 880 миллиардов рублей. Это существенно больше, чем производят Москва и Питер вместе взятые. При этом по доходам — на душу населения — мы пятые-седьмые. Хотелось бы обидеться, да нецелесообразно. Мы живём в едином государстве, и, конечно же, необходимо перераспределять доходы, чтобы оказывать поддержку в решении общегосударственных задач. В прошлом году вклад налогоплательщиков Ханты-Мансийского округа в федеральный бюджет составлял немногим более 300 миллиардов рублей, а в нынешнем — около 534 миллиардов.

А. К.: Цифры впечатляют! И всё-таки, хотя бы несколько слов о себе. Вы родились здесь?

А. Ф.: Нет, я родом из Казахстана. Там прошли детство и юность. Учился в Омске. Потом приехал в Сургут. Окунулся в ритм гигантской стройки, где важнейшие вопросы решались мгновенно. Он засасывает — с руками, ногами, головой. Уже четвёртый десяток лет я житель Ханты-Мансийского округа. Считаю, что мне очень повезло. Хотя бы потому, что я участвовал во многом из того, о чём мы говорили. О чём можно сказать: «Это было сделано впервые».

Александр Ефремов

БОРЬБА ЗА ИСТОРИЮ

Вл. Соловьев как критик Н. Данилевского

Принято считать, что в XIX веке — Золотом веке русской культуры — наша Отчизна дала миру великую литературу, великую музыку, достигла впечатляющих успехов в естествознании, прославила себя великими географическими открытиями. Однако в области философии высшие достижения национального разума приходятся уже на эпоху Серебряного века. В действительности дело обстоит несколько иначе. По точному наблюдению Н. А. Бердяева, «русская самобытная мысль пробудилась на проблеме историософической». И в этой области Россия имеет очевидные приоритеты, ибо создателем новой философии истории стал наш соотечественник Николай Яковлевич Данилевский (1822–1885 гг.). Автор работ по биологии, истории, экономике, Данилевский завоевал всемирную известность, в первую очередь, как создатель капитального труда по философии истории «Россия и Европа». В этой книге Данилевский сформулировал теорию замкнутых дискретных цивилизаций, названных им «культурно-историческими типами», развивающихся вполне автономно «при большем или меньшем влиянии» иных цивилизаций. Рассматривая историю как специфическую форму существования живой материи, Данилевский в своем труде использовал методологию естественных наук, что само по себе уже являлось революционным новшеством. В «России и Европе» Данилевский сформулировал принципы исторического развития, дал новую структуру единства человечества и предсказал закат Европы. Как систематик он сделал для истории примерно то же, что Д. И. Менделеев для химии (свой Периодический закон Менделеев открыл в год первой публикации «России и Европы», на что обратил внимание в 1993 году социолог В. В. Афанасьев).

В своей книге Данилевский предложил набор методов и средств для реализации внешнеполитических задач России, главной из которых, по его мнению, была задача освобождения славянства от турецкого и германского ига. Данилевский думал, что славяне в случае их объединения с Россией способны создать отдельный «культурно-исторический тип», то есть свою самобытную цивилизацию.

При жизни Данилевский не обрел популярности, но среди его горячих поклонников были люди, составившие цвет национальной культуры: Ф. М. Достоевский, Ф. И. Тютчев, Н. Н. Страхов, К. Н. Бестужев-Рюмин, В. И. Ламанский, В. В. Стасов, А. Ф. Писемский, А. Н. Майков. К концу жизни Данилевский близко сдружился с Л. Н. Толстым.

Среди критиков Данилевского до конца 80-х годов XIX века не было сколько-нибудь заметных фигур. Однако с ростом популярности его книги такие критики должны были бы появиться обязательно. Для «передовой русской интеллигенции» было достаточно безразлично, что Данилевский относил арабов, китайцев и иных азиатов к другим культурно-историческим типам, но согласиться с тем, что любимая, даже обожествляемая Европа тоже относится к другому типу, да при этом еще не любит и даже боится России, для них, конечно, было невозможно.

Кто-то должен был взять на себя миссию полной дискредитации идейного наследия Данилевского. Попытки же критики с либерально-западнических позиций оказались вполне заурядны и потому малоинтересны. То же относится и к критическим статьям левых радикалов. Нужен был иной человек, не замеченный ранее в отрицании христианства и русской государственности. И такой человек нашелся. Им оказалась бывшая «надежда славянофильства» — Владимир Сергеевич Соловьев, который в тот период развивал свои идеи «Всемирной теократии». В 1888 году, то есть через три года после кончины Данилевского, Соловьев подверг его концепцию жесткой, большей частью несправедливой, а иногда и откровенно лживой критике.

Однако впервые имена обоих мыслителей оказались рядом несколько раньше, когда Соловьев напечатал небольшую работу «Ответ Н. Я. Данилевскому».

Эту статью философ опубликовал в № 3 «Известий Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества» за 1885 год. Статья печаталась сразу за второй частью большой работы Данилевского, посвященной критическому разбору религиозно-исторических взглядов Соловьева — «Владимир Соловьев о православии и католицизме». Философ признал, что «серьезные и обстоятельные возражения столь заслуженного писателя, как Н. Я. Данилевский», позволяют «справедливо указать на то, что я заступаюсь за католичество, защищаю его от различных обвинений». Однако, оправдывая своё латинофильство, философ упрекнул славянофилов в небратском отношении к католикам. «Славянофилов, — писал он, — столь высоко державших знамя православия и полагающих сущность его в братской любви, можно спросить: довольно ли братской любви показали они по отношению к католикам? Могут ли католики поверить на слово, что сущность православия в любви, когда от нас, представителей православия, они видят только отчуждение или преувеличенные обвинения?». Далее Соловьев отметил, что «как бы он (Данилевский. — А. Е.) или кто-либо другой ни был уверен в еретичестве католиков, это остается только личной уверенностью и частным мнением». Этот тезис фактически объявлял «частным мнением» не только антилатинство Данилевского или всех славянофилов, но и все православное догматическое богословие, важнейшим пунктом которого является опровержение латинских ересей.

Конечный вывод В. С. Соловьева оказался, естественно, предельно экуменическим: «Я убежден (как и прежде, о чем заявлял), что по истине право-славие и католичество не исключают, а восполняют друг друга». В. С. Соловьев отметил, что Данилевский делает выводы «исходя из своей, во всяком случае, замечательной теории культурно-исторических типов (подробно изложенной в его сочинении „Россия и Европа“)». «Я вполне признаю существование культурно-исторических типов, указанных г. Данилевским… но их типические различия не закрывают для меня еще более важной противоположности между историческим Востоком и Западом».

Не прошло и четырех лет, как В. С. Соловьев в ряде статей, составивших затем книгу «Национальный вопрос в России», подверг жесткой критике русское почвенничество 1870–1880-х, годов, причем главным объектом этой критики стал Данилевский. В защиту Данилевского выступил Н. Н. Страхов. В споре приняли участие К. Н. Леонтьев, В. В. Розанов, С. Ф. Шарапов, К. Н. Ярош, Н. И. Кареев и несколько других, менее известных мыслителей. Возникшая полемика имела значительный резонанс в русском обществе. В то же время критические выступления В. С. Соловьева невольно способст-вовали популяризации идей Данилевского, поставив их в центр духовно-интеллектуальной жизни России конца 80-х — начала 90-х годов XIX века. Соловьев критиковал и историософские, и натурфилософские взгляды Данилевского. В опровержение «теории культурно-исторических типов» философ выдвинул два пункта. Первый заключался в утверждении, что человечество составляет единый организм, развитие которого есть процесс усвоения отсталыми народами более высоких культур. С античных времен появляется универсальная передовая культура, создателем и носителем которой является романо-германский Запад. Это в свою очередь структурно меняет организм — человечество, которое в будущем должно состоять не из народов, и тем более не из крупных суперэтнических общностей наподобие культурно-исторических типов, а из свободных индивидов. «Народность, — утверждал философ, — являлась доселе, по преимуществу, как сила дифференцирующая и разделяющая. Между тем, разделяющее и обособля-ющее действие народности противоречит всеединяющим началам христи-анства».

Второй пункт состоял в утверждении, что национально-государственные отношения должны строиться на основе евангельской этики, то есть на самоотречении и жертвенности, что для всех незападных народов означает отречение от национальных культур в пользу единой, «универсальной» культуры Запада. Такая постановка проблемы определила и критическую аргументацию В. С. Соловьева, который, как отметил Г. В. Бажов, выдвинул два типа аргументов — «ценностные и конкретно научные». В предисловии к 2-му изданию «Национального вопроса в России» Соловьев писал: «Национальный вопрос для многих народов есть вопрос об их существовании. В России такого вопроса быть не может. Тысячелетней историческою работою создалась Россия, как единая, независимая и великая держава. Это есть дело сделанное, никакому вопросу не подлежащее». Это написано философом в 1888 году, но уже через 30 лет существование России как государства оказалось под вопросом. Таким образом, одна из базовых идей, предваряющих соловьевскую критику концепции Данилевского, оказалась ложной.

Соловьев в критике концепции Данилевского приписывал ее создателю идеи и мнения, которых он никогда не выдвигал, что во многом определило сам стиль спора. Вместо строго научной дискуссии началась фельетонная перебранка. В. Ф. Эрн отмечал: «В. Соловьев в своем „Национальном вопросе“ и не ставил себе задачей решать вопрос, хороши или дурны славянофильские взгляды (особенно философские), а просто сокрушал ребра Каткову и К°». А настроенный панегирически в отношении В. С. Соловьева В. Л. Величко признал, что «в полемическом пылу ему (В. С. Соловьеву. — А. Е.) случалось быть более блестящим, нежели глубоким, случалось терять равновесие и впадать даже в некоторое противоречие с самим собой».

Сам философ именовал «Россию и Европу» Н. Я. Данилевского «Кораном всех мерзавцев и глупцов» и ли утверждал, что «эта книга, в сущности, могла представлять собою лишь литературный курьез, за который она и была при своем появлении признана всеми компетентными людьми». Правда, имена этих компетентных людей философ предпочел сохранить в тайне. В письме Н. Н. Страхову Соловьев так определил цель своих критических выступлений: «Нельзя истребить вшей, не пожертвовав полушубком, в который они забрались: и как за спину Данилевского прячутся гады и гадкое, то надо опрокинуть его авторитет и научную, даже моральную компетентность».

Первую из своих работ, направленных против Данилевского, В. С. Соловьев, подобно книге Данилевского, озаглавил «Россия и Европа» (1888 г.). Затем шли статьи: «Несколько слов в защиту Петра Великого» (1889 г.), «Славянофильство и его вырождение» (1889 г.), «О грехах и болезнях» (1889 г.), «Мнимая борьба с Западом» (1890 г.), «Счастливые мысли Н. Н. Страхова» (1890 г.), «Немецкий подлинник и русский список» (1890 г.) и, отчасти, «Идолы и идеалы» (1891 г.). Прежде всего Соловьев попытался доказать, что «теория культурно-исторических типов» научно несостоятельна, и эти доказательства составляют основное содержание статьи «Россия и Европа». Поставив вопросы: «Насколько само деление человечества на культурные типы, в смысле Данилевского, соответствуют исторической действительности?» и «Есть ли какие-нибудь фактические основания приписывать России значение целого культурно-исторического типа?», Соловьев дал на них отрицательный ответ, считая, что древняя история — это не смена культурных типов, а сложение универсальных империй, завершившееся созданием Римского государства и формированием понятия «человечество» как духовной и натуральной реальности. Греко-римский мир указал осевое направление развития человеческой культуры, а поэтому традиционное деление истории на древнюю, средневековую и новую менее произвольно, чем новая структурная схема исторического процесса, данная Данилевским. Философ отверг тезис Данилевского, противопоставляющий русское крестьянство, владеющее землей, безземельному крестьянству Европы. Соловьев отметил, что этот тезис верен лишь в отношении Великобритании. «А для прочей Европы безземельность крестьянства далеко не есть безусловное правило, и контраст с Россией здесь вовсе не так полон. На всем европейском материке сельское население, в известной мере, участвует во владении землей, не говоря уже о таких странах, где крестьяне — суть единственные поземельные собственники (Норвегия)». В России же, по мнению Соловьева, «для действительного обеспечения народного благосостояния прежде всего необходимо улучшение и правильное развитие сельского хозяйства, а для этого народ нуждается в разумной и деятельной помощи образованного класса». Но, отмечает философ, «ни славянофильская идеализация народа, ни стремление некоторых литературных кружков „в деревню“, ни известное хождение в народ — не организовались ни в какую постоянную общественную деятельность и ничего, в смысле действительной солидарности образованного класса с простым народом, не создали».

Важное место в критике наследия Данилевского занимает утверждение В. С. Соловьева о невозможности создания оригинальной национальной культуры в России. Никакой русской науки не существует, утверждал Соловьев, а есть русские представители европейской науки. «Русские, — писал философ, — несомненно оказались весьма способными по всем наукам. Эта способность в соединении с превосходною школой, которую нам можно было пройти, позволяла надеяться, что в течение столетия — при чрезвычайной быстроте новейшего умственного движения — наша нация произведет чудеса в области науки. Действительность не оправдала таких надежд, и известное желание Ломоносова остается до сих пор лишь „благочестивым желанием“. Рожденная под самыми счастливыми созвездиями, русская наука не озарила мир новым светом». Будущее русской науки, по мнению В. С. Соловьева, совершенно безрадостно: «…по-видимому, наука в России уже достигла наивысшей ступени своего развития и вступает в эпоху упадка. Лучшие наши ученые (как в естественных, так и в гуманитарных науках) частью окончили, частью кончают свое поприще. Работников науки в настоящее время больше, чем прежде, но настоящих мастеров почти вовсе нет… При этом, самый интерес к науке, то научное увлечение, которое одушевляло прежде лучшую часть русского общества, совершенно исчезают». Далее В. С. Соловьев указал на зависимость русской философии от западной, считая, что русские западники зависимы от немецких метафизиков, прежде всего Гегеля, и французского утопического социализма и что «славянофильские мыслители не имели в этом отношении особенного преимущества, ибо все их руководящие и философские, и богословские идеи могут быть найдены частью у французских писателей, как Ламенне, Демулен и др., частью же у немцев, как Сарториус, Мёлер».

Следует отметить, что Соловьев, рассуждая об уходе Ивана Киреевского в Оптину Пустынь, отверг всякое философское значение за святоотеческой традицией, что странно для философа-христианина и что делает не совсем ясным влияние Оптиной на русскую культуру, ведь одной из главнейших задач своей деятельности оптинские старцы считали именно книгоиздание. Впрочем, через несколько страниц своей «России и Европы» он признает за религиозной философией некоторое значение и, называя ее философским мистицизмом, пишет: «Если наша философская мысль обнаруживает теперь мистическое направление, — ничего более определенного о ней пока сказать нельзя, — то она, наверное, никаких плодов не принесет на почве нашего национального мистицизма». Таким образом, православие, названное «национальным мистицизмом», В. С. Соловьев считает философски бесплодным, к тому же философ относит русских к «полудиким народам Востока», странным образом не замечая, что тем самым вычленяет Россию из обще-европейского единства, на котором настаивал ранее. Затем В. С. Соловьев говорит о том, что «более основательная надежда на великую будущность возбуждает, по-видимому, русская действительность в области изящной литературы и искусств». Но и тут философ отмечает, что писатели, получившие мировую известность, — «или покойники, или инвалиды. Гоголь, Достоевский, Тургенев — умерли; И. А. Гончаров сам подвел итог своей литературной деятельности; младший, но самый прославленный из наших знаменитых романистов, гр. Л. Н. Толстой, уже более десятка лет, как обратил совсем в другую сторону неустанную работу своего ума». Таким образом, «особый внеевропейский русско-славянский культурный тип, с своею особенною наукой, философией, литературой и искусством, лишь предмет произвольных гаданий и чаяний, ибо никаких положительных задатков новой самобытной культуры наша действительность не представляет», a «сама Россия, при всех своих особенностях, есть одна из европейских наций».

Переходя к «теории культурно-исторических типов», В. С. Соловьев начинает с утверждения, что «в своем национальном эгоизме, обособляясь от прочего христианского мира, Россия всегда оказывалась бессильна произвести что-нибудь великое или хотя бы просто значительное». 3атем философ заключает: «Китайская империя, несмотря на все сочувствие к ней Данилевского, не одарила и, наверное, не одарит мир никакою высокою идеей и никаким великим подвигом; она не внесла и не внесет никакого вековечного вклада в общее достояние человеческого духа». Этот тезис философа, в сущности, является косвенным признанием существования «особых культурно-исторических типов», ибо, противопоставляя Китай Западу, Соловьев вольно или невольно разбивает свою концепцию единой культуры. Критикуя историческую схему, данную Данилевским, Соловьев добавляет, что «со времен вавилонского столпотворения мысль и жизнь всех народов имели в основе своей эту идею национальной исключительности, но европейское сознание, в особенности благодаря христианству, возвысилось решительно над этим, по преимуществу, языческим началом».

Важнейшим религиозно-историческим фактом является, по мнению Соловьева, то обстоятельство, что «религиозное же свое начало евреи несомненно передали, с одной стороны, через христианство грекам и римлянам, романо-германцам и славянам, а с другой стороны, через посредство мусульманства, арабам, персам и тюркским племенам», и то, что «Россия и славянство суть наследники Византии, также как романо-германские народы — наследники Рима». «Наш автор, — пишет далее Соловьев, — не хочет допустить, что исключительная национальность есть ограниченность и что прогресс истории состоит в разрыве этой ограниченности… Богато снабженный духовными дарами, индийский народ сказал свое вековечное слово миру в буддизме, и в этом слове он перестал быть только индийским. Буддизм не есть национальная религия Индии, а универсальное, международное учение, один из великих фазисов в духовном развитии всего человечества». «Видеть в истории человечества только жизнь отдельных, себе довлеющих, культурных типов, этнографически и лингвистически определенных, — значит закрывать глаза на самые важные исторические явления. Для разбираемой теории непонятен буддизм, непонятен ислам и, что для нее печальнее, совершенно непонятно само христианство в его всемирно-историческом значении». Завершая тему соотношения религиозного и национального, философ писал: «Признавая протестантство отрицанием религии вообще, а католичество — „продуктом лжи, гордости и невежества“, Данилевский, по следам прежних славянофилов, отождествляет христианство исключительно с греко-российским исповеданием, которое и является, таким образом, единственно адекватным выражением абсолютной истины. А вместе с тем, это же исповедание признается специально просветительным началом одного русско-славянского культурно-исторического типа и в этом качестве не допускается передача его другим типам». «Никаких положительных задатков новой самобытной культуры наша действительность не представляет», — делает вывод Соловьев. Свою «Россию и Европу» В. С. Соловьев закончил следующим выводом: «Европа с враждою и опасением смотрит на нас потому, что при темной и загадочной стихийной мощи русского народа, при скудости и несостоятельности наших духовных и культурных сил притязания наши и явны, и определенны, и велики» и «самый существенный, даже единственно существенный вопрос для истинного, горячего патриота есть вопрос не о силе и признании, а о „Грехах России“». Страхову, который стал печатно возражать Соловьеву, пришлось в значительной мере доказывать, что многие критические аргументы философа не имеют под собой основания в самой теории Данилевского. Он, в частности, писал, что Данилевский нигде не указывал, что культурно-исторический тип должен иметь свое государство, что великие империи древности, как, впрочем, и более поздние государственные образования, могли состоять из представителей различных культурных типов.

Еще одним аргументом В. С. Соловьева было утверждение о том, что тезис Данилевского о невозможности передачи начал одного культурно-исторического типа другому противоречит идее преемственности цивилизаций, ибо как могут тогда славяне быть наследниками Византии, а романо-германский мир наследником Рима? Тут, однако, следует обратить внимание на то, что Данилевский отрицал возможность передачи именно «начал» одного типа другому. Но сами эти начала вырабатываются каждым типом самостоятельно, «при большем или меньшем влиянии чуждых ему предшествующих и современных цивилизаций». Несостоятельным считал В. С. Соловьев и утверждение Данилевского, что человечество и народ (нация, племя) соотносятся друг с другом, как родовое понятие к видовому. По мнению философа, народ и человечество соотносятся, как часть и целое, «как реальный и живой организм к своим органам или членам, жизнь которых существенно и необходимо определяется жизнью всего тела». По поводу этого тезиса П. Е. Астафьев остроумно заметил: «Где и когда был известен организм, не имеющий свое личное сознание и волю?». Страхов же возразил: «Культурно-исторические типы, их вид, состав, их взаимное положение и последовательность — весь этот анализ нам необходимо будет вполне признать, все равно, будем ли мы думать, как Данилевский, что эти типы суть как будто отдельные организмы, последовательно возникающие и совершающие цикл своей жизни, или же мы, вместе с г. Соловьевым, вообразим, что это „живые и деятельные (и, следовательно, в некоторой степени и сознательные) органы человечества как единого духовно-физического организма“». Таким образом, Страхов справедливо указывал на то, что Данилевский нашел новую схему структурного единства человечества.

В. С. Соловьев в споре о наследии Данилевского настаивает на объектив-ности и универсальности науки, которая, по утверждению философа, разграничивается по степеням развития, а не по типам развития. Тут В. С. Соловьев стучался в открытую дверь, ибо, в отличие от куда более известного О. Шпенглера, Данилевский не отвергал объективности научного знания и передачи его от одного типа к другому: «…науки и искусства (и преимущественно науки) составляют драгоценнейшее наследие, оставляемое после себя культурно-историческими типами… составляют самый существенный вклад в общую сокровищницу человечества». Не отрицая объективного характера науки, Данилевский лишь указывал, что характер нации может оказывать влияние на ее развитие. Возражая Соловьеву, эту мысль Данилевского повторил и Н. Н. Страхов. Важнейшим аргументом В. С. Соловьева, направленным против «теории культурно-исторических типов», стало указание на универсальный характер мировых религий. В качестве примера философ взял буддизм, исповедуемый народами, которые «в других отношениях не имеют ничего общего». Страхов возразил: «Разве Данилевский когда-нибудь учил, что каждый тип должен иметь свою религию? И несмотря на „всемирную культурно-историческую важность“ этой религии, она распространялась по народам, которые „в других отношениях не имеют ничего общего“ между собою, т. е. культурные типы продолжают существовать, несмотря на общую религию. В дальнейшем В. С. Соловьев фактически отказался от этого своего утверждения, бывшего одним из главных в полемике о „культурно-исторических типах“. В. В. Сербиненко отметил, что Соловьев, после специального изучения дальневосточных цивилизаций, „фактически снимает одно из своих прежних возражений против теории Данилевского, тезис об универсальности буддистского влияния на Дальнем Востоке“, и, „признавая исторический факт культурной разобщенности и серьезность проблемы взаимоотношения различных культурных традиций, В. С. Соловьев тем самым признает, хотя и косвенно, определенную реалистичность концепции культурно-исторических типов“». Подводя итог сказанному, В. В. Сербиненко отметил: «В целом же полемика между Данилевским (точнее, Страховым. — А. Е.) и Вл. Соловьевым и эволюция философско-исторических взглядов последнего отразили продолжающийся в русской общественной мысли последних десятилетий XIX века процесс своеобразной „переоценки ценностей“, серьезного переосмысления стандартов упрощенно европоцентристского подхода к восточной культуре». То есть многие возражения В. С. Соловьева против Данилевского в конце 80-х годов XIX века проистекали из его упрощенного европоцентризма. Известный западник В. П. Боткин отметил: «Под громким словом „человечество“ Европа, в сущности, разумеет, сама того не сознавая, только племена, принявшие ее цивилизацию». Русский философ, очевидно, всё сознавая, думал так же, как европейцы. В то же время сама европейская мысль начала высказывать идеи, близкие к теории Данилевского. Знаменитый французский социолог Г. Лебон в нашумевшей книге «Психология народов» отмечал: «Различные элементы цивилизации какого-нибудь народа, будучи только внешними знаками его психологического склада, выражением известных способов чувствования и мышления, свойственных данному народу, не могут передаваться без изменений народам совершенно иного психического склада. Передаваться могут только внешние, поверхностные и не имеющие значения формы». В русском переводе книга Г. Лебона появилась в 1898 году, примерно через десять лет после соловьевской «России и Европы».

Одним из самых острых и живых вопросов русской жизни был и остается вопрос об общине и общинности. Данилевскому община виделась как обязательный факт национального бытия, как гармония политического и экономического идеалов, как важнейшая часть народного мироощущения, реально существующая форма высшего единения людей — соборности. В. С. Соловьев, напротив, считал, что вопрос об общине не имеет серьезного практического значения. Для него община всего лишь архаизм, свойственный неразвитым культурам. Община, по утверждению философа, «соответствует одной из первых ступеней социально-экономического развития». В России община тоже исчезнет, и она «не есть задаток особого русского будущего, а лишь остаток далекого общечеловеческого прошлого». Основная вина Данилевского как автора «России и Европы», по мнению В. С. Соловьева, носила нравственный, или, точнее, нравственно-политический характер. Такой упрек концепции Данилевского чуть раньше уже делал О. Ф. Миллер, в остальном большой поклонник Данилевского. (См. Миллер О. Ф. Славянство и Европа. СПб., 1887.) Говоря о «России и Европе», Соловьев утверждал, что «в этой книге произошло отречение славянофильства от христианского универсализма ради племенного национализма, т. е. вырождение славянофильства». Собственно, под христианством В. С. Соловьев имел в виду «свое христианство», потому что историческое христианство никогда не отрицало национальное, а ставило это национальное лишь в подчиненное положение в сравнении с более высокой формой человеческого единения — «братством во Христе». Человечество должно дойти до конца истории именно как единство «соборных личностей» — народов. «Когда…сядет на престоле славы Своей, и соберутся перед Ним все народы» (Мф. 25.32). Разрыв Соловьева с Церковью как раз четко определился именно в это время. Соловьевская идея «всемирной теократии» вызвала крайнее неприятие православного мира. Св. Иоанн Японский в дневнике за 1889 год называл Соловьева «несчастнейшим ренегатом», а соловьевскую «L’idйe russe» — «мерзким сочинением». Отрицая историческое православие, В. С. Соловьев обвинил его в религиозном бесплодии. «Для христианского народа, — писал он, — внешняя мирская культура может дать цвет, а не плод жизни. Этот последний должен быть выработан более глубокой и всеобъемлющей духовной и религиозной культурой. Но именно в этой, высшей области мы и остаемся совершено бесплодными». Эта бесплодность, по мнению Соловьева, происходит от «неправильного положения нашей Церкви и, прежде всего, от ее обособленности и замкнутости, не допускающей благотворного воздействия чужих религиозных сил». Под чужими религиозными силами В. С. Соловьев понимал прежде всего папский Рим, который и должен был, по его мысли, возглавить будущую «всемирную теократию». Русскому же народу «нужно усвоить все общечеловеческие формы жизни и знания, которые выработаны в Западной Европе», и отказаться от «разделяющего и обособляющего» действия народности. Таким образом, философ заменил святоотеческое христианство космополитическим гуманизмом. Поэтому взгляд Н. Я. Данилевского и Н. Н. Страхова на человечество как единство «культурно-исторических типов» — есть взгляд именно христианский, отличный от космополитизма, с его отрицанием национального, и от национализма, с его абсолютизацией национального своеобразия или приданием этому своеобразию статуса всемирности и универсальности. Как отметил К. В. Султанов, «в основу схемы Данилевского положена концепция культуры в ее современном антропологическом, или, точнее, этнопсихологическом смысле, основной тезис которой гласит: культура есть объективизация национального характера», или, как отметил младший современник Данилевского Г. Лебон, «жизнь народа, его учреждения, его верования и искусство — суть только видимые продукты его невидимой души». Таким образом, взгляд на культуру Данилевского и его последователей можно считать более современным и европейским, чем взгляд Вл. Соловьева. Говоря о национальной культуре, Страхов справедливо напомнил Соловьеву, что «славянофилы никогда не были оптимистами в суждениях о русском просвещении. Напротив, они очень строго судили о нашей литературе, науке, искусстве, иногда даже грешили по избытку строгости… Западники всегда были довольны нашим просвещением, потому что их требования были очень просты и, можно сказать, плоски, число их приверженцев было несравненно больше». По мнению Страхова, «…нам, кажется, всего больше нужно твердить: будь самим собою! Из тщеславия, из слабости, из самолюбия мы тянемся за Европою, принимаем на себя всякие чужие виды, исповедуем всякие чужие мысли и чувства и, предаваясь, горячо и спешно, такому самоусовершенствованию, забываем и заглушаем то, что одно имеет цену в мире духовной действительности, — собственную мысль, собственное чувство». «Будем сами собою, — отвечал Соловьев, — вот, в конце концов, все, что нам нужно по его (то есть Страхова и защищаемого им Данилевского. — А. Е.) мнению», а «значит, — продолжал философ, — нам нечего думать ни о каком существенном улучшении нашей жизни». «Улучшение жизни», по мнению Соловьева, связано в русской истории с актами национального отречения, как было во времена св. Владимира Киевского или Петра Великого. Но его оппоненты также не отвергали возмож-ность, а иногда и необходимость национального отречения. Данилевский лишь пытался указать границы для подобного акта: «Даже самоотречению и самопожертвованию, этим величайшим нравственным подвигам, как и всему на свете, есть предел и мера — истина».

Безнравственной и «наивно маккиавелистической» представлялась В. С. Соловьеву та часть рассуждений Н. Я. Данилевского, где говорилось о будущей войне России и Запада. Собственно, до Соловьева в этом успел упрекнуть Данилевского его критик В. П. Безобразов. (Его сын Павел был женат на сестре Вл. Соловьева Марии.) В этой части рассуждений Данилевского, по мнению В. С. Соловьева, особенно отчетливо проявилась «националистическая жажда завоеваний». «B Европе, — утверждает философ, — громче всего раздаются крики нашего „национализма“, который хочет разрушить Турцию, разрушить Австрию, разгромить Германию, забрать Царьград и, при случае, пожалуй, и Индию. А когда спрашивают нас, взамен забранного и разрушенного — чем одарим человечество, какие духовные и культурные начала внесем во всемирную историю, — то приходится или молчать, или говорить бессмысленные фразы». Страхов на это возразил: «Во всей книге Данилевского, во всех его соображениях, никогда, ни разу не встречается совета кому-нибудь вредить, кого-нибудь ненавидеть, изготовлять для кого-нибудь зло и гибель… Европа нам враждебна, но ему (Данилевскому. — А. Е.) и в мысль не приходит сказать, что нужно ей в этом подражать и что мы должны быть враждебны Европе». Возражения Страхова особенно понятны, если учесть утверждение Данилевского о том, что в отличие от германо-романского типа, чьей важной чертой является насильственность, у славян это качество отсутствует. Уже в XX веке известный русский историк и западник-либерал А. А. Кизеветтер писал про «отсутствие какого-либо империализма» у славянофилов всех поколений. Борьба с Западом виделась Данилевскому лишь следствием освобождения славянства, то есть была войной освободительной и оборонительной одновременно. Вообще, весь политический «маккиавелизм» Данилевского, в сущности, был призывом к проявлению в политике здравого смысла, что позже послужило причиной упрека Г. Флоровского Данилевскому в «политиканствующем здравомыслии».

Борьба, которую вел Соловьев с русскими почвенниками, со временем становилась все менее академичной и объективной и все более сводилась к дискредитации оппонентов. Н. Н. Страхов в статье «Жизнь и труды Н. Я. Данилевского», напечатанной в качестве предисловия к 5-му изданию «России и Европы», написал: «Так как мысль о культурно-исторических типах внушается самими фактами истории, то задатки этой мысли можно встретить у других писателей; укажем на Генриха Рюккерта, составившего самый глубокомысленный из всех существующих обзоров всеобщей истории (Lеhrbuch des Weltgeschiehte. Leipzig, 1856). Но один Н. Я. Данилевский оценил все значение этой мысли и развил ее с полной ясностью и строгостью. Рюккерт не только не положил ее в основание своего обзора, а говорит о ней лишь в прибавлении (Anhang) ко всему сочинению, в конце 2-го тома». Эти строки послужили В. С. Соловьеву основанием для обвинения уже умершего Данилевского в плагиате, что он и сделал в статьях «Мнимая борьба с Западом», «Счастливые мысли Н. Н. Страхова» и «Немецкий подлинник и русский список», опубликованных в 1890 году. Обвинение это прозвучало особенно странно, ибо за полгода до этого, в первой статье против «теории культурно-исторических типов» В. С. Соловьев отмечал, что Данилевский обладал «крупным умственным дарованием и безукоризненным нравственным характером».

В этих статьях В. С. Соловьев прямо указал на Г. Рюккерта, как создателя «теории культурно-исторических типов». Собственно, философ мог сослаться на Дж. Вико, чья интересная концепция исторического развития отдаленно напоминает теорию Данилевского, на А. И. Герцена, который в работе «Концы и начала» высказал мысли, схожие с «теорией культурно-исторических типов» (на что обратил внимание Г. Флоровский, а за ним А. Шелтинг). Наконец, можно сослаться на учителя Н. Н. Страхова Аполлона Григорьева, писавшего: «Человечество! Это абстрактное человечество худо понятого гегелизма, человечество, которого, в сущности, нет, ибо есть организмы растущие, стареющие, перерождающиеся, но вечные: народы». Однако Рюккерт особенно подходил для полемических целей Соловьева, ибо обвинения славянофилов в заимствованиях у нелюбимых им немцев «особенно ярко подчеркивают всю фальшь нашей антиевропейской и лженациональной проповеди, для которой книга Данилевского, тенденциозно прославляемая, служит каким-то катехизисом». К тому же тексты Г. Рюккерта были малодоступны русскому читателю, что осложняло проверку обвинений в адрес Данилевского. Основную свою историософскую идею Данилевский заимствовал у второстепенного немецкого профессора, и «тождество терминологии некоторых частных выводов делают такое предположение совершенно для нас несомненным», — писал Соловьев. Правда, он тут же добавил, что Рюккерт не старался «провести свой, в сущности, антиисторический взгляд через всю всемирную историю». Это утверждение выглядит странно, ибо «теория культурно-исторических типов» возможна только во всемирной истории. Говоря о сходстве текстов Данилевского и Рюккерта, В. С. Соловьев писал: «Приведем почти дословно главное рассуждение Рюккерта, в котором читатели книги „Россия и Европа“ могут узнать знакомую теорию, только в приличной европейской одежде, вместо дырявого татарского халата». Как заметил Б. П. Балуев, «слова „почти дословно“, очевидно, были сказаны для усиления достоверности дальнейших ссылок на Рюккерта. Но для доказательства плагиата обычно оперируют точным цитированием, и даже вырванные из контекста, закавыченные отдельные выражения в этом смысле не считаются убедительной иллюстрацией. Излагая взгляды Рюккерта „почти дословно“, но своими словами, Соловьев вынуждал читателя верить ему на слово». Н. Н. Страхов ответил на обвинения Вл. Соловьева статьей «Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского», где специально разобрал этот вопрос. Он, в частности, указал, что историческая схема Г. Рюккерта вообще не отличается от господствующих в науке того времени представлений. Человечество рассматривалось Рюккертом как целостность, развивающаяся благодаря европейской культуре, названной им «главной нитью истории». «Та культура, в которой жил сам Рюккерт, западно-европейская культура, как он ее называет, в ее последних фазисах составляет, по его мнению, главную нить в истории, которой должно быть подчинено все остальное, ибо в ней, говоря его словами, наиполнее осуществляется „стремление к высшему человеческому бытию“». Также Страхов отметил, что при переводе В. С. Соловьев несколько изменил тексты Г. Рюккерта, что, в отличие от утверждений философа, Рюккерт никогда не употреблял термина «культурно-исторические типы», а говорил лишь о «культурных рядах», которые Соловьев перевел как «культурные ряды и типы».

В. В. Розанов посвятил статье Н. Н. Страхова «Взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Дани-левского» рецензию, названную «Рассеянное недоразумение», где он в споре о плагиате находится полностью на стороне Н. Н. Страхова. Однако интереснее самой этой статьи комментарий, сделанный Розановым через много лет. «Общий вывод, к которому приходит г. Страхов на основании строгого сравнения той и другой книги: Данилевский даже вовсе не читал и не знал книги Рюккерта („Русский вестник“, 1894 г., октябрь, с. 158) — можно было предвидеть и заранее, притом на основаниях чисто психологических: плагиатор робок в отношении к заимствованной им мысли и в изложении ее неуклюж, неумел (большинство русских диссертаций): особенности, которые совершенно отсутствуют в смело, мастерски, хотя и несколько грубо написанной „России и Европе“. Только очень недальновидный читатель не отличит творца, инициатора от последователя, заимствователя. И, к сожалению, таких именно читателей Данилевский нашел в своих поздних критиках. И, притом, к чему ему было скрывать родственность своих взглядов с идеями Рюккерта, когда все вообще русские подобною родственностью гордятся, на нее ссылаются, как на непререкаемый авторитет? Как было ему этот авторитет упустить, когда он был в течение пятнадцати лет не признан, пренебрежен? И, наконец, ведь не открытие, не изображение он сделал, приоритет которого мог бы бояться потерять, а высказал некоторый взгляд на историю человечества, где всякая и для всякого поддержка может быть только ценна, желательна, как для Гегеля были ценны идеи Гераклита и Аристотеля, и он их разъяснял, освещал и гордился совпадением их идей со своими, нисколько не затушевывая этого поведения».

Ныне этот вопрос можно считать окончательно решенным. Данилевский не повторял, да и не мог повторить Рюккерта, ибо тот не выдвигал теории автономных дискретных цивилизаций. Косвенным свидетельством неправды В. Соловьева может служить тот факт, что немецкие критики О. Шпенглера, обвиняя его в заимствовании своей теории и у средневекового араба ибн Халдуна, и у Дж. Вико, и у Н. Я. Данилевского, не обвинили его в заимствованиях у своего соотечественника Г. Рюккерта или Г. Риля. Последнего советская историческая наука 1950–1960-х годов, чувствуя недостаточность доводов в пользу Г. Рюккерта, пыталась сделать еще одним предшественником Н. Я. Данилевского (см. Сов. истор. энциклопедия, т. 4, М., 1963, с. 970–978). Немецкий ученый И. фон Леерс в эпоху правления А. Гитлера писал: «Еще раньше (чем Зомбарт. — А. Е.) культурно-морфологический взгляд на историю, основу которого заложил в своей книге „Россия и Европа“ видный и своеобразный русский мыслитель Н. Я. Данилевский — этот отец панславизма, а не Освальд Шпенглер, был первым, кто рассматривал историю как борьбу больших духовно-культурных общностей, которые, как растения, расцветают и увядают, и это сравнение принадлежит ему, а не Шпенглеру».

Самый авторитетный на сегодняшний день западный исследователь творчества Данилевского, Р. Макмастер, еще раз сверил переводы Рюккерта, сделанные Вл. Соловьевым, и обнаружил, что Соловьев «неожиданно повел себя легкомысленно и для доказательства собственной правоты пошел даже при переводе на русский язык на некоторое „редактирование“ текстов Г. Рюккерта, что сильно меняло их смысл». Собственно, изыскания Р. Макмастера только подтвердили правоту Страхова. «Национальный вопрос в России» стал ярким подтверждением «полевения» В. С. Соловьева. Многие статьи этого сборника первоначально печатались в программно-либеральном «Вестнике Европы», во главе редакции которого находился М. М. Стасюлевич. А жаль, ибо в своё время левый радикал Петр Ткачев, говоря о «славянофилах-реакционерах», восклицал: «А Страхов, а Данилевский, а Симоненко, а Стронин, а Владиславлев, а Соловьев (философ)». Таким образом, Соловьев оказывался в одном ряду с Данилевским и Страховым. В 1882 году в письме Данилевскому Страхов так его характеризовал: «Бесподобные силы, хорошая натура; но я все думаю, что он идет ложным путем». И — «Соловьев имеет многие мысли и достоинства, но он выполняет все донельзя дерзко и небрежно».

А. Ф. Лосев в книге о Соловьеве статью философа из «Национального вопроса в России» — «Несколько слов в защиту Петра Великого», — охарактеризовал следующим образом: «Будет правильно сказать, что здесь мы находим не только озлобленное отношение к византийско-московскому Православию, но и прямое издевательство над ним». О самом В. С. Соловьеве эпохи полемики вокруг наследия Данилевского А. Ф. Лосев пишет: «Стоя на теократических позициях, Вл. Соловьев допускал все, что угодно, игнорировал любые, даже и кричащие факты истории, забывал даже свои собственные, всегда здравые и диалектически выраженные позиции, только бы вот сейчас, только бы вот сию минуту, только бы вот в одно мгновение сразу и везде наступило универсальное благополучие человечества».

Подводя общий итог спора Страхова и Соловьева, можно согласиться с оценкой А. В. Богданова: «Хотя в глазах абсолютного большинства русской интеллигенции „вселенская“ позиция Соловьева выглядит предпочтительней, и его считали победителем в этой идейной баталии, стоит заметить следующее. На наш взгляд, можно с большой степенью вероятности предположить, что это столкновение позиций не прошло бесследно и для самого В. Соловьева. Идеи славянофилов: Данилевского, Леонтьева, критические стрелы Страхова, — сыграли свою роль в его духовной эволюции. И „поздний В. Соловьев“, периода кризиса своих красивых теоретических конструкций, во время создания „Трех разговоров“, вынужден был, хотя бы отчасти, признать правду своих, казалось бы, совсем уничтоженных им оппонентов».

Библиография

Астафьев П. Е. Национальность и общественные задачи. М.,1890.

Балуев Б. П. Споры в судьбах России. М., 1999.

Бердяев Н. А. Русская идея // О России и русской культуре. М., 1990.

Богданов А. В. Почвенничество. М., 2001.

Боткин В. П. Письма об Испании. Л., 1976.

Величко В. Л. Владимир Соловьёв: жизнь и творения. СПб., 1902.

Григорьев А. А. Эстетика и критика. М., 1980.

Данилевский Н. Я. Горе победителям. М., 1998; он же: Россия и Европа. СПб., 1995.

Кизеветтер А. А. О славянстве // Славяноведение. 1994. № 4.

Кэнноске Н. Владимир Соловьёв и Николай Японский // Вопросы литературы. 2000. Май-июнь.

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995.

Лосев А. Ф. Владимир Соловьёв и его время. М., 1990.

Пивоваров Ю. С. Н. Я. Данилевский. Проблемы целостности этико-политических воззрений // Русская политическая мысль второй половины XIX века. М., 1989.

Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996; он же: Литературные изгнанники. М., 2000.

Сербиненко В. В. К характеристике образа дальневосточной культуры в русской общественной мысли XIX века // Общественная мысль, исследования и публикации. Вып. 1. М., 1989.

Соловьёв В. С. Ответ Н. Я. Данилевскому // Известия Санкт-Петербургского славянского благотворительного общества. 1885. № 3; он же: Письма. Т. 1. СПб., 1908; он же: Сочинения. Т. 1. М., 1989.

Страхов Н. Н. Борьба с западным в нашей литературе. Книга 3-я. Киев, 1897; он же: Наша культура и всемирное единство. СПб., 1880; он же: Письма Н. Я. Дани-левскому // Русский вестник. 1901. № 2.

Султанов Н. В. Концепция «культурно-исторических типов» Н. Данилевского и современная западная философия истории // Учёные записки кафедр общест-венных наук вузов Ленинграда. Философия. Вып. 13. Л., 1972.

Ткачёв П. Н. Кладези мудрости российских философов. М., 1990.

Эрн В. Ф. Сочинения. М., 1991.

Владимир Гусев[9]

ТРИ ФОРМУЛЫ ЕВРОПЫ

ДЕ ГОЛЛЬ: ГЕОПОЛИТИКА ПРОТИВ БЛОКОВ[10]

Дискуссии о пути развития Европы и рождавшиеся в них теории всегда вызывали интерес у историков, географов и политиков. Культурное и национальное многообразие Европейского континента, стремление к более четкому определению его границ, различия и схожесть развития Западной и Восточной Европы и история их взаимодействия всегда порождали ряд вопросов и новых теорий, порой выливавшихся в дебаты на межправительственном уровне.

С вступлением в Европейский союз государств Восточной Европы — бывших участников Варшавского договора и Прибалтики — ЕС стал соседом России, сотрудничество с которым требует новых форм. Всё чаще раздаются голоса крупных европейских партнеров России о необходимости более тесного сотрудничества. В особенности к этому призывают премьер-министр Италии С. Берлускони, президент Франции Ж. Ширак и канцлер ФРГ Г. Шрёдер, невзирая на внутреннее давление сократить контакты с Россией из-за чеченской и ряда других проблем. «Невозможно представить Европу без России», — заявил Берлускони во время последнего визита.

Одновременно не утихает вопрос о развитии Европы, обострившийся после развала СССР и, как следствие, усиления влияния США в мире. Дебаты теорий самостоятельного развития Европы или сообща с атлантическим миром, представляемым США, раскололи теоретиков европейского развития на лагеря «европеистов» и «атлантистов».

Став единственной сверхдержавой, США стремятся навязать миру свою модель «демократии», то скрыто, финансово поддерживая проамериканские политические круги в странах, входящих в «черный список», то открыто — путем агрессии, как принесли они «демократию» в Югославию и Ирак. Единственным противодействием политической и экономической экспансии США должны стать стремление к многополярному миру и дипломатия, основанная на том, что государство должно проводить свою внешнюю политику исходя из присущих ему национальных особенностей, соблюдая общепризнанные гуманные принципы, в том числе невмешательство во внутренние дела других государств.

Сегодня многое объединяет позиции России и Франции по международным вопросам. Являясь лидером западноевропейского государства, президент Франции Ж. Ширак решительно осудил военное вторжение США в Ирак, сознательно став мишенью оголтелой критики со стороны государств, поддержавших американскую агрессию. В условиях глобализирующегося мира отдельные аспекты внешнеполитического опыта де Голля (сотрудничество с Западом и Востоком, свободный выбор союзов, не впадая в зависимость) могут служить примером и для современной России, которой сейчас жизненно необходимы поиск национальной идеи и защита своих интересов на международной арене.

В 1958 г. во Франции пришел к власти де Голль, за плечами которого был опыт дипломатической борьбы за сохранение политических и территориальных интересов страны как руководителя движения «Свободная („Сражающаяся“) Франция» в период Второй мировой войны. Одним из основных средств восстановления международного престижа Франции он считал усиление роли президента, в особенности в области внешней политики. Амбициозность де Голля, непоколебимость и бескомпромиссность в деле отстаивания национальных интересов свидетельствовали о том, что в дипломатии он будет сложным собеседником, не привыкшим уступать. С этого времени внешняя политика Франции стала политикой де Голля.

В основе внешнеполитической деятельности де Голля лежала идея, согласно которой Франция без «величия» не является Францией. Эта концепция явилась объектом критики со стороны политических оппонентов президента. Нередко ему приписывались черты националиста и человека, лишенного реалистического представления. Так, бывший крупный политический деятель Франции Поль Рейно писал: «Как Франция может оставаться в первом ряду, когда существует Америка и Советская Россия?.. Франция не может находиться в одном ряду с этими двумя гигантами, располагающими каждый целым континентом». Далее Рейно говорит о том, что националистские тенденции де Голля приведут к ухудшению отношений Франции с ее соседями и союзниками. Так какой же смысл вкладывал де Голль в слово «величие»?

Конечно, он понимал, что при существовании двух сверхдержав Франция не может достичь силового превосходства в мире. На страницах сборника документов де Голля «Письма, заметки и дневники» содержится его рассуждение: «Независимость не требует беспредельного могущества». Для него величие заключалось прежде всего в высоком авторитете Франции, основанном на самостоятельности внешней политики. Опровергая многочисленные обвинения в национализме и шовинизме, де Голль писал: «Что такое независимость? Это, безусловно, не самоизоляция, не узко понятый национализм. Страна может быть частью такого альянса, как Атлантический, и при этом оставаться независимой. Страна может быть частью такого экономического объединения, как „Общий рынок“, или такого политического союза, как объединенная Европа, создать которую мы стремимся, и остаться независимой. Быть независимой страной — значит не быть подчиненной иностранной державе». Таким образом, средством достижения величия Франции служили ее независимость от сверхдержав и проведение собственной независимой внешней политики. Де Голль стремился к преодолению «холодной войны» между странами Восточной и Западной Европы, так как разрядка открывала путь к общеевропейскому согласию и Франция здесь становилась «организатором» сотрудничества всех стран Европы и «глашатаем мира».

«Франция очутилась в исключительном положении, — писал де Голль в „Мемуарах надежд“, — …если существует голос, который может быть услышан, если существуют действия, могущие стать эффективными для того, чтобы установить порядок вместо „холодной войны“, то это могут быть только голос и действия Франции. Но при условии, что это будет только ее собственный голос и что ее руки будут свободными».

События последних лет показали, что современная Франция наследует такой внешнеполитический аспект доктрины де Голля, как свобода в принятии внешнеполитических решений. Рискуя оказаться в центре международного скандала и резко ухудшить отношения с США, Франция вместе с государствами-единомышленниками, в том числе Россией, выступила, в частности, против открытой вооруженной агрессии США в Ираке, призвав решить кризис в рамках Устава ООН. Примечательно, что Ширак занял более последовательную позицию, чем президент России, который, для вида повысив голос на Буша-младшего, дипломатично перевел проблему на последствия гуманитарной катастрофы и роль ООН в ее решении.

Проблемы своей страны де Голль переживал наравне с европейскими проблемами: «Пусть Франция будет Францией, Европа будет Европой». Государства Западной Европы, по де Голлю, должны были тесно сотрудничать друг с другом без создания наднациональных институтов и потери национальной самобытности. Такую интеграцию де Голль охарактеризовал четким лозунгом «Европа Отечеств».

Сотрудничество всей Европы, по теории де Голля, означало сотрудничество государств исходя из национальных интересов каждого. В этом де Голль видел средство противостояния влиянию США. В тесно интегрированной Европе с наднациональными институтами де Голль видел опасность попадания ее в зависимость от более сильного экономически и политически государства: «Если это не будет Европа народов, если она будет отдана в распоряжение технократическим институтам, более или менее интегрированным, то получится узко техническое начинание без размаха и без будущего. А воспользуются этим американцы, чтобы навязать нам свою гегемонию. Европа должна быть не-за-ви-си-мой. Вот в чем моя политика».

Проект «Европа Отечеств» был выработан по де-голлевским тезисам после первой конференции глав шести государств, входивших в Общий рынок в феврале 1961 г. Однако государства — члены «шестерки» не приняли эту теорию интеграции. Одной из причин ее провала явилась позиция большинства партнеров Франции, которые признавали роль Америки и НАТО в европейской обороне, в то время как «Европой Отечеств» де Голль стремился дистанцировать Западную Европу от США. Он отразил свое негодование по этому поводу в мемуарах: «Если западные страны Старого Света будут подчиняться Новому Свету, Европа никогда не станет европейской и тем более не сможет воссоединить свои Восток и Запад». По его мнению, «холодная война» и, следовательно, европейский раскол являются серьезным препятствием для интеграции стран Западной Европы по «европейскому пути», так как, отдавая предпочтение защите со стороны США, они втягиваются в интеграцию атлантическую, чуждую интересам Франции. Определяя направления внешнеполитической стратегии Франции, де Голль отмечал: «Речь идёт не о том, чтобы разрывать с американцами, а о том, чтобы строить Европу независимо от них».

Убедившись в том, что из всех стран Западной Европы только Франция стремится к ограничению влияния США, де Голль видит ее единственным западноевропейским государством, способным отстаивать непосредственно европейские интересы и создать новый путь развития Европы: «Мы всегда хотели независимой Европы, Европы, остающейся собой, которая обеспечивает себя сама, которая не идет на буксире англо-американцев. Мы не хотели смерти Европы, мы были единственными, кто хотел, чтобы она жила».

Современные ортодоксальные голлисты являются противниками интеграции Европы, в которой видят растворение национальной идентичности государств — членов ЕС. Так, общество «Презанс-Фиделите-Голлист» открыто заявляет, что «во имя требования современности и „святой глобализации“ нам предложили закрыть глаза на будущее Франции и наблюдать ее растворение в Европе; не в Европе наций, уважаемых в своей идентичности, но в Европе регионов федерального и наднационального характера». Конечно, нынешнего президента Франции Жака Ширака, провозгласившего в свое время приверженность голлистским принципам, нельзя назвать голлистом в полном значении этого слова, но недавнее его заявление о более тесном сотрудничестве ФРГ, Англии и Франции в рамках ЕС (интеграции в интеграции) свидетельствует о том, что с помощью сильных партнеров Франция, которая и так находилась в локомотиве европейского единства, желает занять более высокое место в Союзе.

Другая формула, отображающая взгляд де Голля — «Европейская Европа». 29 июля 1963 г. на пресс-конференции он заявил: «Франция хочет быть Францией в Европе, которая должна быть европейской». В этой формуле заключался глубинный смысл отделения европейского мира от англосаксонского, который, по де Голлю, представляют Англия и США. Западноевропейское сообщество, по его мнению, было средством, «чтобы некоторые другие страны, прежде всего Великобритания, перестали увлекать за собой Запад к атлантической системе, несовместимой с возможностями европейской Европы…». Великобританию де Голль традиционно относил к англосаксонскому лагерю и упорно препятствовал ее вступлению в «Общий рынок». Здесь сказывались уроки Второй мировой войны, когда де Голлю как руководителю движения «Свободная Франция» приходилось отстаивать интересы своей страны перед своими западными союзниками. Высказывание Уинстона Черчилля, что, если придется выбирать «между Европой и морем», он выберет море, и его действия сформировали у де Голля представление, что Англия — «троянский конь» США. Поэтому, когда Англия поднимала вопрос о своем вступлении в «Общий рынок», де-голлевская Франция голосовала против. В «Общий рынок» Англия вошла лишь при следующем президенте Франции, Ж. Помпиду, в 1973 г.

Третья формула — «Европа от Атлантики до Урала» — самая ранняя. Еще до прихода к власти де Голль заявил: «Я уверен, что если поставленная на ноги и правильно руководимая Франция возложит на себя инициативу призвать Европу к объединению, то вся атмосфера в Европе от Атлантики до Урала изменится и все люди как здесь, так и за „железным занавесом“ почувствуют это». Де Голль всегда видел Европу целостной и не хотел признавать ее раскола. Ставка на общеевропейский фактор — одна из основных черт его политики, несшая в себе тенденцию к разрядке. В понимании же де Голля Советский Союз никогда не переставал быть частью Европы.

Де-голлевская формула разрядки «Европа от Атлантики до Урала» была воспринята в Советском Союзе по-иному, чем смысл, который хотел придать ей де Голль. В ней усмотрели цель «либерализации», «размягчения» режима в социалистических государствах Восточной Европы. Кроме того, советское руководство насторожили ее географические рамки, которые «разделяли» территорию СССР. Известным историком-франковедом М. Ц. Арзаканян в архиве внешней политики РФ была найдена любопытная записка, переданная 20 сентября 1962 г. послу Франции в СССР Морису Дежану, в которой говорилось: «Если допустить, что в выступлениях Президента Французской республики речь идет об организации сотрудничества всех европейских государств в интересах „мира и прогресса от Атлантического океана до Урала“, тогда возникает вопрос, почему же в этих выступлениях говорится об СССР не как о государстве в целом, а лишь о части территории Советского Союза, а именно о территории до Урала?» (1). Хрущев писал об этой формуле: «Что такое Европа до Урала?…Мы, например, хотели бы, чтобы вся Европа от Урала до западных границ стала социалистической… Западные политические деятели имели в виду то же самое, только наоборот, на основе капитализма» (2). Многозначность и политическая размытость формулы позволяли трактовать ее по-разному.

Подчиняясь духу времени, в Советском Союзе увидели в этой формуле стремление Франции распространить влияние Западной Европы на социалистические государства Восточной Европы. Так, посол СССР во Франции Виноградов писал в донесениях в МИД СССР: «Выдвинутая де Голлем идея создания Европы от Атлантики до Урала, осуществление которой в более далекой перспективе мыслится на базе западноевропейского военного союза в условиях, когда… произойдет изменение соотношения сил в Европе в пользу империалистического лагеря, носит враждебный СССР и другим социалистическим странам характер и преследует цели подрыва социалистического лагеря» (3).

Вплоть до второй половины 1963 г. у Франции и СССР оставались натянутые отношения из-за противоречий по алжирскому и германскому вопросам, стремления де Голля в начальный период президентства составить триумвират управления НАТО, в котором Франция играла бы равную роль с Англией и США. Конечно, президент Франции желал осуществить баланс во внешней политике, активно сотрудничать с Западом и Востоком, но в условиях «холодной войны» это не удавалось. В моменты кризисов и скандалов между СССР и США де Голль практически всегда солидаризировался со своим заатлантическим партнером в ущерб франко-советским отношениям.

В 1963 г. между СССР и США наметилась тенденция к потеплению отношений. Франция ограничилась наблюдением и тщательным анализом происходившего. Опасения де Голля, что последствия договоренностей СССР и США приведут к ущербу в военной мощи Франции, привели к тому, что он отказался участвовать в Договоре о запрещении ядерных испытаний в трех сферах, так как ядерная программа Франции находилась в состоянии развития. Этот отказ явился частью внешнеполитического воззрения де Голля, который выступал за многополярное устройство мира. Протестуя против двухполюсной (США-СССР) ядерной системы и рассматривая Францию в качестве будущей автономной ядерной силы, де Голль счел, что не пришло время для подписания Францией подобного договора, так как ее ядерная система была слишком слаба. Отвечая на взрыв критики, де Голль мотивировал отказ тем, что ядерный потенциал Франции не представляет такой опасности для СССР и США, как представляют их ударные силы друг для друга. Если де Голль и признавал необходимость разоружения, то считал, что это относится прежде всего к сверхгигантам, владеющим ядерным вооружением в большем количестве. В то же время этот факт показывает, что де Голль не равнялся в деле решения мировых проблем ни на СССР, ни на США и вел политику, максимально отвечавшую интересам Пятой Республики.

Несмотря на существовавшие разногласия, в конце 1963 г. франко-советские отношения начали заметно улучшаться. Французские современники объясняли это потеплением общей политической атмосферы после Карибского кризиса в октябре 1962 г., едва не поставившего мир на грань ядерной войны. На самом деле существовал еще ряд факторов, способствовавших сближению Франции с Советским Союзом. Во второй половине 1963 г. Франция оказалась в некоторой «дипломатической изоляции». Ведение самостоятельной национальной оборонной политики, осложнение отношений в НАТО, малоэффективные результаты сближения с ФРГ, противоречия с Великобританией в связи с вопросом ее вступления в «Общий рынок» явились причинами охлаждения отношений Франции не только с США, но и с некоторыми западноевропейскими соседями, которые, в частности, предпочли американский ядерный зонтик возрастанию силового влияния Франции.

Помимо этого международная обстановка после Карибского кризиса была благоприятна для проведения политики самостоятельности Западной Европы, так как кризис показал нежелательность и опасность разговора сверхдержав на «языке угроз». Обладая политической интуицией, де Голль одним из первых среди политических деятелей почувствовал изменение психологической атмосферы в мировой политике, свидетельствовавшее об окончании периода острых международных кризисов, что не могло не сказаться на его стремлении продолжать политику постепенного освобождения Франции и Западной Европы от влияния США. В 1964 г., объясняя необходимость оставления американскими войсками французской территории, де Голль подчеркнул, что исходит из простого принципа: «Когда возникает угроза мирового конфликта, Франция первая — и единственная — выражает солидарность с американцами. Когда дела идут нормально, Франция первая кладет конец зависимости Европы от американцев» (4). Из этого следует, что ничто уже не мешало де Голлю как проводить политику самостоятельности Западной Европы, так и развивать отношения с Советским Союзом. Он не только выступил за потепление отношений между СССР и США, но и умело воспользовался им.

По мере улучшения франко-советских отношений, когда зазвучали слова о том, что Франция и СССР должны встать в авангарде европейской разрядки, советское руководство более объективно восприняло формулу «Европа от Атлантики до Урала». Пиком потепления франко-советских отношений явился исторический визит де Голля в СССР с 20 по 30 июня 1966 г.

Следует отметить, что впервые де Голль посетил СССР (как глава Временного правительства Франции) ещё в годы Второй мировой войны. В 1944 году он проделал сложный путь в Москву, чтобы встретиться со Сталиным и заключить Договор о союзе и взаимной помощи. В беседе с главой Советского государства де Голль подчеркнул: «…французы знают… что именно Советская Россия сыграла главную роль в их освобождении». Тем самым он намекнул, что советские войска были способны освободить Европу, даже если бы не открылся Второй фронт. Оставаясь антикоммунистом, де Голль высоко оценивал роль Сталина, подмечая, что в годы войны он «старался выступать не столько как представитель режима, сколько как вождь извечной Руси». Существует версия, что в ходе визита в СССР в 1966 году президент Франции де Голль выразил желание посетить могилу Сталина у Кремлевской стены и несколько минут молча стоял перед ней, взяв под козырек, отдавая дань уважения великому союзнику по антифашистской борьбе.

Одним из основных вопросов, обсуждавшихся между де Голлем и советским руководством 21 июня 1966 г., явился вопрос о роли США в деле урегулирования европейских проблем. Впервые Брежнев высказал мысль о созыве общеевропейской конференции, в которой, как он считал, США участвовать не будут. Де Голль же, в свою очередь, говорил, что нельзя изолировать полностью США от решения европейских вопросов, так как «…они участвовали в войне и имеют определенные права в отношении Германии». Корреспондент агентства Франс пресс Бернар Тесолен телеграфировал из Москвы 22 июня 1966 г., что генерал де Голль «считает, что конференция, основанная на том принципе, что Соединенные Штаты не заинтересованы в безопасности Европы, не имела бы шансов на поддержку со стороны Англии или некоторых других западноевропейских стран» (5). Здесь выражалась мысль, что участие США в общеевропейской конференции необходимо, учитывая их сильное политическое влияние на многие западноевропейские государства, в частности Англию и ФРГ. Изоляция США от участия в конференции означала бы протест этих государств и вероятность того, что через них Соединенные Штаты могли внести дестабилизацию в процесс решения европейских проблем.

Однако де Голль в беседе с советским руководством тут же сделал акцент на том, что роль США в деле урегулирования ситуации в Европе вторична: «Если европейцы договорятся между собой, то почему бы в итоге и США не пойти на соглашение и не удовлетвориться этим?».

Таким образом, позиция СССР относительно участия США в возможной конференции заключалась в тот момент в изоляции американцев. Де Голль также признавал первостепенность урегулирования европейских проблем самими европейцами, но считал, что США должны участвовать в соответствующей конференции и учесть мнение европейцев. Во время первой дискуссии стороны обменялись мнениями относительно европейских проблем и выявили расхождения и общие позиции с целью учитывать их при дальнейшем политическом сотрудничестве.

Важное место в беседах де Голля с советским руководством заняло обсуждение советско-американских отношений. На критику Брежневым политики президента США Линдона Джонсона, которая, по его словам, «более опасна, чем политика „холодной войны“, проводившаяся Даллесом», де Голль заметил, что «соперничество между СССР и США неизбежно, так как Советский Союз — это огромная, мощная, высокоразвитая страна. Это соперничество является историческим фактом, существующим в силу природы вещей» (6). Де Голль также выразил свою озабоченность и негативное отношение к действиям США во Вьетнаме, но вместе с тем не стал критиковать администрацию Джонсона так же резко, как советское руководство. При анализе источников переговоров создается впечатление, что, говоря о европейской безопасности и войне США во Вьетнаме, советское руководство стремилось поставить во главу угла критику гегемонистских устремлений Америки и добиться твердого согласия де Голля с этим. Однако президент Франции, почти всегда высказывавшийся за необходимость ослабления влияния США в мире, не стал говорить об этом в ходе визита в СССР и даже в критике агрессии США в Юго-Восточной Азии не квалифицировал США как «агрессора», как это сделало советское руководство.

В итоге визита была подписана Декларация от 30 июня 1966 г., в которой отчетливо проявлялась заинтересованность СССР и Франции в урегулировании европейских проблем самими европейцами и налаживании активного сотрудничества между государствами Востока и Запада Европы с целью установления атмосферы разрядки, поскольку такая атмосфера благоприятствовала бы сближению и согласию между ними, рассмотрению и урегулированию возникающих проблем.

Визит де Голля в Советский Союз в 1966 г. и подписанная декларация продемонстрировали новый независимый внешнеполитический курс Франции и послужили основой для начала процесса разрядки в Европе. Это был первый практический шаг к преодолению «холодной войны» на Европейском континенте. Своим визитом де Голль обозначил новый курс французской дипломатии, направленный на укрепление голоса и авторитета Франции в мире.

Министр иностранных дел при де Голле Морис Кув де Мюрвиль писал в мемуарах, что поездка генерала де Голля в СССР «придала завершенный вид новым отношениям, к которым Франция стремилась на международной арене. Визит показал, что отныне они вполне возможны и соответствуют той роли, которую Франция могла бы играть в Европе и которая (по нашему мнению, визит был выражением той же идеи, только в другой форме) могла лучше служить интересам мира» (7). Тем самым бывший министр иностранных дел подтвердил, что визит способствовал политике «величия» Франции, которая готова активно сотрудничать с Западом и Востоком в Европе, независимой от внешнего вмешательства.

В середине шестидесятых годов Советский Союз начал с пониманием и поддержкой относиться к стремлению Франции проводить самостоятельную внешнюю политику. Как сказал, через несколько месяцев после визита де Голля, во Франции А. М Косыгин: «В последние годы Франция встала на путь решительных акций по обеспечению на международной и европейской арене своей собственной роли, достойной величия ее народа. Советский Союз понимает это стремление, эту решимость Франции». Косыгин подчеркнул, что «в сильной и независимой Франции, которая сама, и только сама определяет, что ей полезно и что, напротив, противоречит ее национальным интересам, мы видим важнейший фактор международной и прежде всего европейской безопасности…» (8). Советский Союз понимал взаимосвязь стремления Франции к величию с желанием установить благоприятный климат сотрудничества европейских государств. То, что это не противоречило устремлениям Советского Союза, искренне желавшего разрядки в Европе, создало перспективы налаживания сотрудничества Франции и СССР и потепления политической атмосферы на всем Европейском континенте.

1 июля 1966 г. де Голль вывел Францию из военной организации НАТО, ликвидировав базы НАТО на территории Франции. Состояние в организации препятствовало развитию национальных вооруженных сил, а с созданием советской атомной бомбы США перестали быть гарантом западноевропейской безопасности. Помимо этого де Голль подчеркивал, что не видит в СССР потенциального противника, следовательно, военная организация НАТО, создававшаяся как антисоветский блок, не имеет более той роли и значения, для которых она создавалась. В своем письме президенту США Линдону Джонсону де Голль подчеркивал, что ничто не может оставить полностью действительным договор, когда изменяется предмет соглашения, ничто не может заставить остаться союз таким, как он есть, когда изменились условия, в которых он заключался. Также с началом агрессии США во Вьетнаме де Голль опасался быть втянутым в рамках НАТО в опасную военную авантюру, чуждую интересам Франции.

Конечно, эти поступки де Голля по направлению к независимой внешней политике настроили против него как руководство США, так и государств Западной Европы, ведущих проамериканскую политику. Помимо этого, во внутренней политике генерал оказался «меж двух огней»: несмотря на то, что компартия Франции поддержала его стремление к независимости Франции и сотрудничеству с СССР, отношения ФКП с правительством продолжали оставаться натянутыми. С другой стороны, правые проатлантические круги Франции усилили нападки на де Голля, который продолжал вести политику исходя из национальных особенностей Франции, ибо, как он считал, получил мандат на президентство не от «левых» или «правых», но от самой нации в целом. Объясняя многочисленные нападки в его адрес, де Голль констатировал: «Против меня, как обычно, выступают буржуа, офицеры и дипломаты, а на моей стороне находятся лишь те, кто ездит в метро».

Нападки на де Голля усилились в 1967 г., когда он высказал протест против нападения Израиля на арабские страны. Критически относясь к правомерности самого создания этого государства, считая его искусственным образованием, он говорил, что «евреи, которые до этого были разрознены, оставаясь тем, чем они были, то есть народом избранным, уверенным в себе и властным, как только они объединятся на территории своего прежнего величия, могут превратить весьма трогательные пожелания, которые они предсказывали в течение 19 веков, в жгучее, всесокрушающее стремление к экспансии» (9). Сразу после нападения Израиля де Голль на заседании правительства прямо указал на прямую связь этой агрессии с агрессией США во Вьетнаме. Известный биограф де Голля Н. Н. Молчанов писал, что «если раньше его критиками справа были ярые антикоммунисты и поборники НАТО, то теперь заработала, кроме того, вся разветвленная по разным странам сеть всемирного сионизма» (10). Де Голль, всегда отстаивавший главенство национальных интересов в международных отношениях, стал главной мишенью этой сети.

Как сторонник либерализации режима в социалистических государствах Европы, де Голль осудил военное вмешательство армий стран Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 г. Тем не менее, даже осуждая иностранное вторжение, он призывал к сдержанности в оценке происходящих событий. Он не сомневался в целесообразности продолжения развития отношений с СССР и отверг предложения французских политиков, предлагавших «свернуть» отношения с Москвой из-за событий в Чехословакии: «Происшедшие события печальны. Однако будем остерегаться чрезмерности в речах… Нельзя реорганизовать Европу без Варшавы, Будапешта и Москвы». В другом своем заявлении де Голль более четко определил позицию Франции, подчеркнув, что события в Чехословакии не дают основания ставить под вопрос «разрядку, согласие и сотрудничество в Европе».

В 1968 г. во Франции разразились студенческие левацкие волнения. Основное требование — реформа университета — вылилось в требования реформ на государственном уровне. Молчанов справедливо называет это кашей в мозгах учащихся из идейных течений анархизма, бланкизма, троцкизма, утопизма и прочих «измов». В свою очередь этими потрясениями воспользовались те, кому было выгодно поколебать позиции де Голля — в первую очередь США и проамериканские круги Франции. В этой связи интерес представляет книга Л. П. Замойского, увидевшая свет в 1982 г., «Тайные пружины международного терроризма», которая на основании зарубежных источников свидетельствует о внедрении агента ЦРУ, носившего позывной «Лебедь», в среду бастующих студентов. Не имея интереса в идеологической поддержке бастующих, разведывательный центр предписывал «Лебедю»: «Речь идет не об обличении взятия власти левыми, а о том, чтобы поощрять беспорядки, создавая инциденты между демонстрантами и силами порядка; спровоцировать реакцию „молчаливого большинства“ Франции перед лицом опасности, которая побудила бы де Голля изменить политику, отдалиться от восточных стран, вернувшись в рамки союзной с США Европы. С помощью давления „правых“ возможно также заставить де Голля уйти в отставку, освободив место правительству, с которым будет легче найти взаимопонимание…Необходимо будет проникнуть в среду руководителей подрывной деятельности таким образом, чтобы знать их планы и влиять на них в наших интересах. Ha первых этапах важно, чтобы наши друзья, присоединившиеся к группам активистов, побудили демонстрантов создать максимальное число инцидентов с силами полиции. Разрушения и раненые в настоящее время — наши лучшие союзники» (11).

Эти волнения серьезно поколебали позиции де Голля, всегда чутко улавливавшего отношение к нему французской нации. Как говорили в то время, «майские события 1968 г. подбили одно крыло де Голля». Генерал почувствовал, что его «контракт с Францией» исчерпал себя, однако продолжал бороться. После студенческих волнений из-за страха в народе, что политика Франции качнется «влево», голлистская партия приобрела небывалое большинство в Национальном собрании (французском парламенте) — 358 мандатов из 485, но это не было победой де Голля. Как сказал один из министров: «Партия выиграна, но с генералом покончено». В апреле 1969 г., после неудачного референдума о реорганизации регионального управления, де Голль оставил пост главы государства, хотя оставалось три года до окончания срока его полномочий.

Генерал де Голль умер 9 ноября 1970 г. в своем имении Коломбе-ле-дез-Эглиз, не дожив тринадцати дней до своего восьмидесятилетия.

Внешнеполитическая концепция де Голля оказала существенное влияние на последующую политику Франции. Следующий президент Жорж Помпиду открыто заявил о приверженности принципам де Голля. Стремление к взаимным консультациям, выраженное в ходе визита де Голля в СССР в 1966 г., преобладало в дальнейших взаимных визитах глав СССР, затем Российской Федерации и Франции.

Преемственность современных франко-российских отношении с линией, заложенной некогда де Голлем, подчеркнул нынешний президент Франции Ж. Ширак в ходе визита в Россию в сентябре 1997 г.: «Здесь же, в Москве, тридцать лет назад, 20 июня 1966 г., генерал де Голль вполне естественно сослался на нашу многовековую дружбу, на нашу солидарность с тем, чтобы Европа вновь обрела свое единство: „Когда заходит речь о том, чтобы направить в правильное русло развитие международных отношений… Париж обращается к Москве“. Тридцать лет спустя… предвидение генерала де Голля обретает плоть и кровь на наших глазах» (12).

Голлистскую доктрину «идеальной Европы» отличало то, что де Голль не следовал узкополитическому, блоковому подходу, которого придерживались почти все политические деятели западноевропейских стран. Напротив, его подход можно назвать геополитическим, цивилизационным и реалистическим, о чем свидетельствовали формулы «Европа государств», «Европейская Европа» и «Европа от Атлантики до Урала», которые уже содержали в себе принцип разрядки между Западной и Восточной Европой. Как писал известный французский биограф де Голля Ж. Лакутюр: «Затормозив осуществление интеграции на атлантической основе, он (де Голль. — В. Г.) открыл перед Европой иные перспективы, указав на пространство развития» (13).

Действия де Голля по возвращению Франции независимой внешней политики оказались эффективными благодаря тому, что генерал, ценивший уроки истории, несмотря на убежденный антикоммунизм, сумел подняться над идеологическими противостояниями и стать сторонником сотрудничества с Советским Союзом. Идеологические установки являлись для него преходящими, в то время как национальные реальности всегда постоянны. Преодоление блокового мышления и принятие во внимание геополитических особенностей Европы способствовали повышению роли Франции в мире и явились значительным импульсом к европейской разрядке.

В современном мире это представляет особую актуальность для Российской Федерации, для которой сейчас характерны осмысление ее национально-государственных интересов, поиск их прочной защиты в условиях глобализирующегося мира и создание твердой системы внешнеполитических приоритетов. Здесь опыт де Голля и рациональные аспекты его внешнеполитической доктрины и их реализация в конкретных исторических ситуациях могут служить более глубокому осмыслению международной жизни и выработке соответствующей политической линии.

Литература

1. Арзаканян М. Ц. План «Единой Европы» де Голля и СССР (1958–1962)// История европейской интеграции 1945–1994. М: ИВИ РАН, ИЕ РАН, 1995. С. 203.

2. Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Т. 2. С. 404.

3. Арзаканян М. Ц. План «Единой Европы» де Голля и СССР (1958–1962)// История европейской интеграции 1945–1994. М: ИВИ РАН, ИЕ РАН, 1995. С. 209.

4. Пейрефит А. Таким был де Голль. М.,2002. С. 306.

5. АВПРФ Ф.56-б O.25. П.1212.Д. 378.Л.8-А.

6. Там же. Л. 31.

7. Couve de Murville M. Une politique йtrangиre 1958–1969. P. 221.

8. Там же.

9. Молчанов Н. Н. Генерал де Голль. М., 1973. С. 457.

10. Там же. С. 459.

11. Цит. по: Замойский Л. П. Тайные пружины международного терроризма. М.,1982. С. 58, 59

12. Выступление президента Французской Республики г-на Жака Ширака в Московском государственном институте международных отношений 26 сентября 1997 г. Россия и Франция XVIII–XX века. Вып. 3. М., 2000. С. 8.

13. Lacouture J. Charles de Gaulle et l’Europe// Lettres internationales. Paris, 1990. № 1. P. 12.

Савва Ямщиков

ЗАПИСКИ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Тревожная весна Европы

Приезд мой в холодные и дождливые Афины совпал с началом очередного боевика под названием «Бог только с США». У меня было немало дел в Греции, связанных с культурными русско-греческими связями; запланированы интересные встречи; намечалась подготовка материалов для совместных изданий и выставок; предполагалось организовать обмен специалистами в различных культурных инициативах. Война с «чужеземными захватчиками» началась для меня ещё в Москве, когда шоу-министр Швыдкой со своими диджеями — министерскими клерками и музейными блюстителями решили подарить немцам Бременскую коллекцию. Десять лет назад мы вместе с тогдашним председателем Комитета по культуре Верховного Совета России Ф. Д. Поленовым и опытными искусствоведами год потратили, чтобы перестать дарить бывшим горе-захватчикам нашего государства что-либо из трофеев, и добились оптимальных и законных результатов, поддержанных немецкой стороной. И вот тебе на! Радостно заверещали «свободолюбивые» наши СМИ о великом «подвиге» телерастлителя малолетних, желающего стать «немцем № 2». И ведь как хитро выбрали «тати в нощи» подходящее время для обделывания тёмных делишек: дружки их заокеанские начнут бомбить Ирак, и под вой «томагавков» удастся пропихнуть задуманную сделку. Годами составляют в швыдковском департаменте каталоги историко-художественных утрат Советского Союза, что само по себе необходимо. Да ведь если бы американские их подельники перекинули по Интернету список хранящихся в форте Нокс (США) вывезенных союзниками нашими в последней войне из побеждённой Германии шедевров, награбленных в СССР зондеркомандами Розенберга, отпала бы необходимость врать швыдким о каком-либо возврате немцами наших ценностей. Да заврались они до того, что и из Балдина героя сделали, и коллекцию Бременскую втихаря переправили из Петербурга в Москву.

Показал я во время теледебатов культурминистру документы, припёршие его к стенке, да с него как с гуся вода. «Мыла — не мыла, деньги платила — кушать надо». Так и пришлось мне следить в Афинах за теленовостями с Родины и радоваться, что запрос Николая Губенко в прокуратуру на время приостановил «культурный гоп-стоп».

А в это время Афины, как и вся Греция, протестовали против варваров нашего века, бросившихся убивать беззащитных людей. Никто специально не звал греков выходить на улицы и площади столицы. Просто сердце приказало. Десятки тысяч демонстрантов на несколько дней запрудили район, прилегающий к американскому посольству. Гнев и ненависть обратили потомков эллинов против жалких, хотя и богатых, нелюдей. О делах мне пришлось забыть, даже концерт Максима Шостаковича, которого давно ждали в Греции, организаторы отменили, опасаясь за безопасность зрителей и исполнителей.

Меня поразил высочайший профессиональный уровень греческого телевещания. По пяти каналам передавались оперативные сводки из охваченного дымом пожарищ Ирака; все корреспонденты говорили, не скрывая гнева и возмущения действиями убийц, а логотипы на экранах телевизоров постоянно высвечивали надписи: «Боже, за что?», «Господь, покарай варваров!», «Убийцы, остановитесь!». Развлекательные программы были сокращены до минимума, да они и не могли сравниться с пошлым шабашем, заполонившим «родное» ТВ, показывающее сплошных петросянов, моисеевых, жванецких и прочую приуроченную к происходящей трагедии чертовщину. Многие греки спрашивали меня, почему Россия так вяло реагирует на события, могущие положить начало мировой войне. Я, как мог, объяснял им причины, приведшие наше государство к полной расслабленности и пассивности. Очень помогала теория моего учителя Л. Н. Гумилёва о фазах пассионарности наций и народов и последняя беседа его с Д. М. Балашовым, заставляющая верить в то, что Россия выберется из глубокой ямы, куда столкнуло её мировое сообщество с помощью выделенных для этого грязных денежных средств.

* * *

В Париж я приехал по приглашению Православного Богословского института на Свято-Сергиевом подворье читать лекции об открытии и реставрации русской иконы. Третья седмица поста, проведённая в работе и молитвах на подворье, да ещё в бывшей келье о. Сергия (Булгакова), на всю жизнь останется в моей памяти как событие, озарённое Божественным светом. Меня очень порадовал интерес, проявленный студентами института к работе наших учёных и реставраторов, сумевших в страшные атеистические времена сохранить духовное наследие предков и открыть современникам глубокий священный и художественный мир русской иконы.

На воскресной литургии в храме Свято-Сергиева подворья, украшенном фресками и иконами известного художника Д. Стеллецкого, его настоятель, епископ Михаил, располагающий к себе внутренним спокойствием и доброжелательностью, прочитал сугубую молитву в защиту распинаемого иракского народа. А за стенами подворья я столкнулся с протестующими парижанами, постоянно держащими в осаде американское посольство, расположенное в самом фешенебельном районе города. На улицах — стенды с изображением отнюдь не благородного отца американской нации, а президента-убийцы с отталкивающим лицом вампира. «Фигаро», «Монд» и другие газеты добрую половину полос отводят материалам с уничтожающей критической направленностью против основного натовского партнёра. Поминая молитвой в день смерти (26 марта) замечательного русского писателя В. Е. Максимова, я представил, какими гневными словами попотчевал бы неутомимый борец за права человека Америку, столь яро клеймившую некогда нашу страну, превратив её в пугающий мир жупел с названием «Империя зла». Время показало, где таится истинное зло и опасность уничтожения планеты Земля.

* * *

Италия в сердце моём со студенческих лет. Лекции первоклассного учёного В. Н. Лазарева зародили во мне любовь к искусству мировой хранительницы прекрасного; завораживающая книга Павла Муратова «Образы Италии» делала мечту о посещении Флоренции, Ассизи, Сиенны, Равенны и других городов-музеев неизбывной. В тот год, когда я поступил в МГУ, шестьдесят детей итальянских коммунистов нелегально приехали в Москву и стали моими однокашниками. С некоторыми из них дружу по сей день. Ночами ходили мы с Андреем Тарковским по пустынным московским улицам и грезили именами Джотто, Леонардо да Винчи, Симона Мартини, Пьерро делла Франчески. После перестройки я неоднократно ездил в Италию по делам и просто в гости к своим университетским приятелям. Но нынешняя встреча с Италией — особенная. Эта десятидневная поездка на машине по заранее составленному маршруту словно обернулась многолетним путешествием по сладостной Италии. Спутником моим стал добрейший русский парень, родившийся на Орловщине, Александр Пеньков. В свои неполные сорок лет он успел закончить Санкт-Петербургскую Академию художеств, затем получить диплом Миланской академии Брера, стать её профессором, а в его итальянском виде на жительство графа «профессия» торжественно декларирует: «Маэстро дель арте».

Приехали через прекрасную Мантую, где нас попотчевала петербургским обедом Нелли Сукнёва, четверть века живущая здесь, нелёгким трудом поддерживая своё существование. Грустно было смотреть на приехавших из бывшего СССР прекрасных, часто немолодых женщин, ищущих хоть какую-нибудь работу на местной бирже трудоустройства.

Немноголюдна пахнущая весной прохладная Венеция. Помню, прошлой осенью был шторм и я с трудом по мосткам прошёл в собор Святого Марка в окружении тысяч американцев и японцев. Сейчас же девушка из Белоруссии, торгующая сувенирами на главной венецианской площади, сказала, что жители «титульной» державы боятся приезжать в Италию, ибо их пугают возможные протестные акты со стороны мусульман, да и не только их. Хозяин отеля «Каравелла», что расположен среди чудных пиний на Лидо, красавец Серджио, гостеприимный и прекрасно знающий исторические достопримечательности в округе Венето, сам заговорил с нами об иракских событиях. «Как им не стыдно, этим американцам, побоялись бы Бога! Посмотрите, как у нас здесь красиво. Разве можно нарушать покой людей из-за паршивых амбиций? Господь их покарает. Я бывал в Москве, мне понравились русские, которых я встретил. Только почему ваши руководители не протестуют сейчас против американцев? Мы ведь на вас надеемся!». Услышав эти слова от Серджио, я вспомнил, как один из моих итальянских университетских друзей потирал в восторге руки три года назад, когда американские Геростраты сбрасывали на беззащитную Сербию бомбы с надписью: «Поздравляем с Пасхой!». Я предупреждал не в меру веселившегося представителя западной культуры, что боком выйдут европейцам американские проделки. Жалуется приятель теперь на засилье «грязных» албанцев в Милане, недоумевает, глядя телерепортажи из горящего Ирака.

Посвятив два дня восторженному знакомству с мозаиками Равенны, которые я досконально изучил по книгам и превосходным альбомам, удивившись, что так прекрасно могут сохраниться ковры смальты, положенной искусными мозаичистами в V–XI веках, поехали мы по запруженным грузовиками итальянским автострадам в святая святых мирового искусства — божественную Флоренцию. По пути осмотрели Парму — город, где словно законсервирована итальянская эпоха расцвета страны и борьбы за человеческую свободу и независимость. На прекрасно сохранившихся пармских улицах и площадях всё время вспоминался чудесный фильм нашей молодости, снятый по стендалевскому роману, и казалось, что вот-вот встретится нам сумевший убежать из заточения кумир юных лет, изысканный и романтичный Жерар Филип.

Во Флоренции я, как обычно, остановился у сына моего университетского друга Микелле Маззарелли. Миша наполовину русский, мать его живёт в Москве, а сам он пару лет стажировался в России. Молодой человек работает в одном из крупнейших банков, занимающем флорентийское палаццо XV века. Здесь же и квартиры иногородних банковских служащих. Двери палаццо выходят к паперти главного собора Флоренции. Каждое утро, хочешь не хочешь, а ты становишься восторженным созерцателем одного из ярчайших проявлений человеческого гения, а наши итальянские друзья с чувством нескрываемой гордости показывают место, где любил сиживать на камне Данте и наблюдать за строительством собора. Здесь он написал, поражённый красотой флорентийского Баптистерия (крестильни): «О милый Сан Джованни!», преклонившись перед гением архитекторов и художников, его сотворивших. А вот столетия спустя московский поэт-образованец Вознесенский, вроде и в особом пьянстве не замеченный, ради дешёвого и красного словца изрёк и на бумаге записал: «О Баптистерий, прообраз моего вытрезвителя!». Хорошо, что с другими местами общественного пользования не сравнил флорентийскую жемчужину доморощенный поэт, этакий «пельмень ни с чем».

Миша Маззарелли работает в банке с раннего утра до позднего вечера, и работает как истый профессионал. После трудового дня остаётся пара часов, чтобы поужинать в старой траттории «Ле моссачче» на улице Проконсула, что рядом с его домом. Мне несколько раз довелось разделить с ним трапезу и познакомиться с замечательными итальянскими парнями, работающими в траттории не за страх, а на совесть. Готовят они так, как бы делали ужин для себя, на домашней кухне. Молодые, умеющие пошутить и понимающие юмор собеседника, они не обслуживают вас, а как бы принимают участие в застолье, никогда не переходя той грани, за которой начинается панибратство. Их немного для такой популярной траттории, куда всегда стоит очередь, а одна японка даже показала мне путеводитель по Флоренции, куда включена «Ле моссачче». Официанты Фабио Франди, Симоне Минкиони и Маттео Чанхи; повар Мустафа и хозяин заведения Стефано Фантони, красавец, всегда приветливо улыбающийся. Он руководит тратторией вместе с двоюродным братом Джованни Мануччи. В начале прошлого века здесь продавали вино в разлив. Итальянцы, как и русские, не любят пить без закуски, и хозяин погребка, Оттавио Турки, переделал распивочную в тратторию. В 1964 году Марчелло Фантони, отец Стефано, работавший здесь официантом, купил «Ле моссачче» и до сих пор заходит сюда каждый день проследить за ходом дел и дать совет молодёжи. За лёгкостью и свободой общения парней с посетителями стоит огромный труд, начинающийся сразу после открытия и кончающийся с уходом последнего клиента. Парни из «Ле моссачче» не скрывали хорошего расположения ко мне, ибо любят Россию и русских. «Не хочется смотреть телевизор, когда показывают бойню в Ираке. Наш премьер-министр Чампи официально заявил, что ни один итальянский юноша не примет участия в разбойничьем действе». Я пообещал ребятам отобрать десяток работ своих друзей-художников и передать в дар для украшения стен траттории. Когда мы вышли на ночные улицы Флоренции, Миша Маззарелли повёл нас в свой банк, договорился с секьюрити и показал собрание картин, принадлежащее их конторе. Я только развёл руками и ещё раз убедился, что гостеприимство и щедрость итальянцев безграничны.

«Все дороги ведут в Рим», и наше десятидневное автопутешествие по Италии закончилось в Вечном городе. Осмотреть все его достопримечательности можно, лишь прожив здесь не один год. На сей раз мы ограничились собором Святого Петра, Сан Джованни Латерана, Форумом, Колизеем, а на праздник Благовещения молились в церкви Санта Мария Маджиорре, где хранится одна из древнейших икон Богоматери VI века, а купол украшен мозаиками, прославляющими Деву Марию. Как приятно было сидеть на залитой тёплым весенним солнцем лестнице знаменитой площади Испании, разглядывая молодых итальянских красавиц, слушая болтливых досужих туристов и вспоминая, что здесь некогда собирались Гоголь, Иванов, Брюллов, Кипренский и другие члены русской колонии, прославившие своим творчеством наше искусство на весь мир. Спустившись по Виа Кондотто в «Кафе Греко», мы были встречены официантом Пьетро Потенца, работающим добрых полвека; вспомнили известных русских, бывавших здесь; восхитились умением итальянцев хранить память о прошлом и внимательно рассмотрели ценные историко-художественные реликвии на стенах кафе, среди которых была и иллюстрация известного московского художника Сергея Алимова к «Мёртвым душам». Пьетро поинтересовался, как живут наши художники, бывавшие в «Кафе Греко». Я рассказал о своих приятелях Дмитрии Жилинском и Петре Оссовском и пообещал прислать в Рим репродукцию с картины, изображающей их с друзьями за столиком прославленного кафе.

Весна в Италии, как и во всей Европе, затопила улицы городов и деревень ярким многоцветьем распускающихся деревьев. На улице стоит холодная погода, северный ветер пронизывает даже нас, привыкших к морозам. Становится тревожно за нежную листву и первые цветы. Даст Бог, они выстоят и не замёрзнут. Хорошо бы и сама Европа пережила эту тревожную весну и перестала подчиняться недоброй воле заокеанских партнёров, сохранила свою неповторимую красоту, многовековые традиции и всё ценное, чем живо человечество.

Афины — Париж — Рим

2003, май

Золотая осень Тосканы

Первое знакомство моё с Италией состоялось почти полвека назад. Нет, не доставил меня серебристый лайнер «Аэрофлота» в Рим, и не отправился я путешествовать по богатейшей сокровищнице редких памятников истории и культуры. Просто, поступив в 1956 году на кафедру искусствознания исторического факультета МГУ, оказался я в одной лекторской аудитории с моими сверстниками — ребятами из Италии. В тот год по специальным каналам, нарушив дипломатические и таможенные формальности, самолётами через Прагу, переправили в Москву шестьдесят детей итальянских коммунистов для обучения в нашем университете. Один из моих ближайших нынешних друзей, а скорее, родной мне человек, рассказывал, как в самолёте оказался он вместе с видными политическими деятелями разных стран, спешившими на партийный хрущёвский форум. Сидевший напротив Пьерушки — так ласково кличем мы уроженца тосканского города Ареццо Пьеро Кази — предложил молодому попутчику стакан спиртного. Желая казаться взрослым, Пьерушка, прежде чем принять чарку, спросил, как дядю величают. «Листер», — лаконично бросил суровый собеседник. То были годы повального увлечения Хемингуэем, и Пьерушка почтительно привстал с кресла, увидев перед собой одного из героев любимого романа «По ком звонит колокол».

С Пьерушкой и его итальянскими товарищами мы сошлись легко и непринуждённо, хотя никто нас не обучал специально интернациональным постулатам. Иностранные коллеги жили сначала в общежитии на Стромынке, кстати, Солженицын прекрасно описал тамошнюю атмосферу в своём «Круге первом», потом перебрались в комфортабельные комнаты высотки на Ленинских горах. Я тогда играл в студенческой баскетбольной команде и жил, чтобы быть поближе к тренировочным залам, в студенческом профилактории. Танцевальные вечера в различных зонах лениногорской общаги славились на всю Москву. Лучшие девушки столицы приезжали на тогдашнюю «дискотеку», и многие будущие семьи закладывались именно на тех танцульках. Пьерушка мой днём истово осваивал основы марксизма-ленинизма вместе со своей подругой по курсу Майей Михайловной Сусловой (знал бы её папа — главный иезуит Политбюро КПСС, как резко поменяет свои идеологические принципы спустя совсем немного лет итальянский друг Майечки!), а вечерами по полной программе участвовал в юношеских забавах наших. У него был настоящий роман с красавицей Ларисой Мацкевич, дочкой партийного бонзы, отвечавшего за сельское хозяйство в хрущёвской команде. Через Пьерушку познакомился я с ещё одним тосканским прекрасным парнем с филологического — Энцо Брокколини (по сей день дружу с ним, с его астраханской женой Аллой, чудной дочкой Катей и люблю бывать в их миланском доме). Курсом старше учился тонкий, нервный, подвижный, словно ртуть, Эццио Феррера. Он приятельствовал с моим коллегой — реставратором икон Колей Кишиловым, был вхож в круг Андрея Синявского и других «вольнодумцев» тех лет. Эццио знал все суперсовременные направления и течения в политике, литературе и искусстве. После университета историк несколько лет был официальным переводчиком на встречах руководителей СССР и Италии. Пунктуальный и строгий премьер-министр А. Н. Косыгин почему-то снисходительно относился к постоянным опозданиям вечно занятого Эццио на важные переговоры. Эццио рано погиб в автомобильной катастрофе, а Пьерушка рассказывал мне, каково было их удивление, когда на похороны Ферреры явилась внушительная троцкистская команда со всеми регалиями, ибо Эццио многие годы был одним из главарей этого блока.

Общался я тогда и с Дино Бернардино — будущим главным редактором «Риннашиты» — рупора компартии Италии; нравился мне спокойный и рассудительный Джанни Черветти, ставший впоследствии первым заместителем секретаря итальянских коммунистов.

По окончании МГУ большинство апеннинских моих однокашников, получив дипломы историков, филологов, философов и биологов, ушли работать в экономические сферы, осев в крупных торговых фирмах, тесно сотрудничавших с Советским Союзом. Подолгу жили ребята в Москве, и дружба наша благополучно продолжалась. Меня почти четверть века за пределы родного Отечества не пускали в связи с настойчивыми просьбами-доносами «товарищей по творческому цеху». А вот дружить с итальянцами и другими иноземцами, сам не знаю, почему, не мешали.

Любовь моя к итальянской культуре стала особенно ощутимой, когда встретил я и полюбил девушку из Болгарии Велину Братанову. Она тоже приехала в Москву учиться искусствоведению. Отец Велины — крупный государственный деятель — до 1944 года был одним из руководителей партии тесняков — болгарских социал-демократов. Георгий Димитров высоко ценил Димитра Братанова и доверил ему дипломатический пост, направив послом в Италию. Там и прошли школьные годы моей будущей жены. Изучив прекрасно итальянский язык (кроме него она свободно владела французским, английским и, конечно же, русским), Велина всерьёз увлеклась искусством Италии и великолепно знала творчество лучших его мастеров. Наши романтические отношения зиждились на постоянном духовном взаимообогащении и непрерывных беседах о прекрасном. Я часами рассказывал Велине о первых студенческих практиках в Суздале, Владимире, Киеве, о своих начальных шагах в освоении профессии реставратора икон и о блестящих специалистах — моих учителях, о любимом русском художнике Дионисии. Потом мы вместе подолгу будем сидеть у небольшого глубокого озерка, отражающего в своих водах дивные формы храма Покрова на Нерли; бродить белыми ночами по заливным лугам в окрестностях древнего Новгорода, восхищаться Спасом на Нередице и Николой на Липне; зачарованно стоять в прохладных интерьерах Новгородской Софии и Георгиевского собора Юрьева монастыря. Велина же с чисто женственной тонкой проникновенностью поведала мне о таинственном городе Сиенне, где работали великие Дуччо, Симоне Мартини и Паоло Учелло, о богатой шедеврами Флоренции, о неповторимом царстве каналов — Венеции. Мы сравнивали итальянских мастеров с их псковскими и новгородскими средневековыми современниками. Вместе читали драгоценные страницы изданной перед революцией замечательной книги Павла Муратова «Образа Италии» (она и по сей день — мой настольный справочник и помощник). Талантливый русский писатель, историк искусства, а впоследствии ещё и серьёзный специалист по военной истории сумел донести до нас живое дыхание городов и сёл старой Италии, рассказать о её художниках и среде, их окружавшей, так свежо и многогранно, что, казалось, он работал и дружил с ними всеми.

На искусствоведческой кафедре мы с Велиной «окормлялись» у одного и того же руководителя наших дипломных работ — крупного учёного, специалиста мирового класса Виктора Никитича Лазарева. Автор классических трудов по истории древнерусской живописи, он был тонким знатоком искусства итальянского Возрождения, а многотомные его сочинения переводились на самые разные языки и пользовались большой популярностью. Радостью для нас были вечера в гостеприимном доме Лазарева; в бывшей стасовской гостинице на Чистых прудах, где в коммуналке после лагерных бараков жил искусствовед Николай Павлович Сычёв, часами слушали мы рассказы о его аспирантских поездках по городам Италии вместе с академиком Н. П. Кондаковым. Рядом с Новодевичьим монастырём в большой студии нашим итальянским «просветителем» часто становился Павел Корин, долго живший на Апеннинах, а на улице Грановского под уютным абажуром в старой университетской квартире его младший брат Александр, отец Велининой однокурсницы Оли, показывал свои этюды и копии, сделанные в Италии.

Сразу после окончания университета в нашу с Велиной жизнь постучались Андрей и Ирина Тарковские. Молодой, но уже получивший в Венеции «Золотого льва» режиссёр пригласил меня быть консультантом фильма об Андрее Рублёве. К нашему удовольствию, мой сосед по Щипку и Замоскворечью, Тарковский тоже одержим был любовью к Италии. Часами бродили мы с ним по ночной (почему-то помнится больше зимняя) Москве и читали друг дружке строки Данте, Петрарки, вспоминали детали фресок Джотто, алтарей Беато Анжелико и Филиппо Липпи, грезили образами любимого титана Возрождения Пьеро делла Франчески. Особенно мы почитали его «Мадонну дель Парто».

Прошло сорок лет с тех давних московских встреч, общений, поисков и созданий. И вот нынешней весной судьба привела меня в маленький тосканский городок Монтерки, расположенный в горах на пути из Ареццо, сосредоточившего в своих церквах работы Франчески, в Сансеполькро, там, где отчий дом гения Монтерки славен тем, что здесь хранится тот самый чудотворный образ Мадонны дель Парто. Церковь, на стене которой Пьеро написал Богородицу-мать, сильно пострадала от землетрясения, и только франческовская Мадонна осталась нетронутой. Жители перенесли её в кладбищенскую церковь, неухоженную и практически заброшенную. Шустрые тосканские мальчишки, играя в футбол, норовили попасть мячом в божественный лик Мадонны. И тогда почитатели священного образа выставили фреску в специально оборудованном музейном помещении, где отвели ей уютный зал, позволяющий сосредоточенно молиться или восхищаться превосходно сохранившейся живописью мастера. В других комнатах музея с помощью современной кино- и компьютерной техники посетители могут послушать хорошо проиллюстрированные рассказы о творчестве Франчески и о культуре Тосканы. С балкона открывается чудесный вид на тосканские горы, а в соседних помещениях работает небольшой музейный ресторанчик, где вас угостят щедрыми дарами Тосканы — тонкими винами, вкусными сырами, местными грибами, колбасами, медом и салатами, сдобренными прекрасными сортами здешнего оливкового масла, по словам иконописца Зинона, лучшего в Италии.

Хозяин «Мадонны дель Парто» — уроженец Монтерки Анжело Перла. Я познакомился с ним и его другом, доктором искусствоведения Марко Менегуццо, когда мы вместе с Александром Пеньковым заехали к его друзьям в Монтерки. При первой же встрече почувствовал я доброту и расположенность тосканцев к себе, а когда они узнали, что мы работали и дружили с Тарковским, который в Италии и по сей день уважаем, взаимное доверие стало совсем основательным. Анжело сразу поведал, что мечтает о контактах с российскими музеями и популяризации у нас творчества Пьеро делла Франчески. «Хорошо бы открыть при одной из русских галерей филиал музея Монтерки, показывать копии с работ мастера, читать лекции о его жизни и творчестве. А заодно сделать маленький филиал нашего ресторанчика, где бы продавались дары Тосканы. Мы меньше всего думаем об экономической выгоде и готовы торговать по самым низким ценам. Главное — культурный и человеческий контакт».

Посоветовавшись в Москве с коллегами, я решил передать предложение из Монтерки руководителям музеев в моём любимом Ярославле. И уже в октябре Перла и Менегуццо провели несколько дней в полюбившемся им волжском городе и договорились о конкретных планах сотрудничества. В мае замечательные директора здешнего Художественного музея и Музея-заповедника Надежда Петрова и Елена Анкудинова поедут в Монтерки заключать деловые соглашения.

А мы с Сашей Пеньковым в конце осени снова посетили своих тосканских друзей, убедились в их безграничном гостеприимстве и по-настоящему оценили красоту, неповторимость и сказочность этой итальянской провинции. Для начала Анжело свозил нас в расположенный на одной из горных вершин маленький городок Санта Мария Тиберина. В принадлежащем одной из ветвей королевского клана Бурбонов замке много времени провёл Караваджо, великий художник и не менее знаменитый авантюрист и возмутитель спокойствия. Я бы назвал эту поездку «подъём и спуск в сказку» — так захватывало дух от сконцентрированного на этих склонах тосканского великолепия. А на следующий день мы с Сашей, уже без итальянских проводников, поднялись под самые облака, где расположен «Сантуриано Франческано делла Верна» — один из монастырей итальянского подвижника Святого Франциска Ассизского. Обитель Франциска, которого я мысленно сравниваю со столпом русского монашества Преподобным Сергием Радонежским, встретила нас вековым молчанием, холодным пронизывающим ветром (а внизу +25) и величием монастырских построек. Один лишь охранник, которого мы попросили сфотографироваться с нами, свидетельствовал об обитаемости монастыря. Двери церкви стояли открытыми, свечи горели, и можно было посмотреть внутреннее убранство, созданное итальянскими художниками на протяжении столетий. Когда мы спустились в Монтерки и рассказали своим друзьям о безлюдности францисканской обители, то в ответ услышали: «Если бы постучались вы во врата монастырских покоев, то, безусловно, получили бы и кров, и пищу, а при желании могли провести там сколько угодно времени».

В родном городе Пьеро делла Франчески Сансеполькро, что в двадцати километрах от Монтерки, я бывал не раз. Но такой блестящий гид, каким оказался Перла, за день показал нам именно те его достопримечательности, которые помогли многое понять в творчестве великого тосканца. Если раньше пейзажи и декорации на его фресках и иконах казались плодом фантазии мастера, то теперь увидел я деревья и дома, с которых эти декорации срисованы. Древние здешние храмы посещал Пьеро будучи совсем юным, рассматривал их внешнее и внутреннее убранство, впитывал богатство традиций итальянского искусства.

Города Тосканы расположены очень близко один от другого — час или два езды от Монтерки, и ты оказываешься в Ареццо, Кортоне, Сиенне, Флоренции, попадаешь в Ассизи или Перуджу, что уже в провинции Умбрия. Поэтому мы каждое утро выезжали из своего отеля системы «Агротуризм» (блестящая придумка итальянцев, когда гостиничные домики и рестораны стоят рядом с полями, садами и огородами, дающими пищу путникам), проводили целый день в одном из прославленных архитектурой и музеями центров, а ужинали уже в Монтерки.

Две из этих поездок мне особенно запомнились. Сиенну я люблю почти полвека. Сначала грезил ею, читая книгу Муратова и слушая лекции Лазарева, а потом каждый год, оказываясь на её тесных улочках и величественных площадях, чувствовал себя бесконечно счастливым человеком. В этот приезд мы смотрели только фундаментальную ретроспективную выставку одного из гигантов раннего итальянского Возрождения — Дуччо. За подготовкой грандиозной экспозиции я наблюдал ещё весной, когда в Музее дель Опера собирались её будущие сложные конструкции. Несколько часов, проведённых в залах Сиеннского музея, позволили погрузиться в божественный мир тосканского искусства XIII–XV веков, ибо на выставке представлены работы не только самого Дуччо, но и его учителей, помощников и последователей Пьетро и Амброджио Лоренцетти, Симоне Мартини и анонимных мастеров. Творения лишь одного гения и его окружения поражают нас, а сколько их в остальной Италии — этом неисчерпаемом кладезе прекрасного! На выставке Дуччо память отослала меня к молодым годам, когда моя жена Велина, работая в Институте реставрации, где я и по сей день тружусь, переводила с итальянского на русский фундаментальное исследование крупного реставратора и учёного Чезаре Бранди о восстановлении и раскрытии огромного алтарного образа Дуччо «Богоматерь Маэста». Сейчас, преклоняя колена перед гением Дуччо, я ловлю себя на мысли, как много общего между средневековыми мастерами Италии и древнерусскими живописцами. И когда ещё один университетский однокашник Микеле Маззарелли, серьёзный антиквар и знаток искусства, рассматривая недавно вместе со мною «Маэсту», деликатно заметил, сколь совершенно творение его земляка и, конечно же, превосходит работы наших старых иконописцев, я с абсолютной уверенностью ответил: «Дорогой Микеле, обязательно тебе надо тщательно присмотреться к иконам Пскова, Суздаля, Новгорода, фрескам Дионисия или работам московских мастеров XV века. Тогда и поговорим».

Во Флоренцию мы с Сашей Пеньковым ездим, чтобы посмотреть заранее намеченные достопримечательности, ибо, как сказал один итальянский приятель, десяти лет постоянного проживания в этой сокровищнице не хватит, чтобы ознакомиться с её богатствами. На сей раз мы отобрали залы в Уффици, где выставлены работы Боттичелли, Паоло Учелло, Тициана и Рафаэля. Но уже подходя к галерее, заметили мы что-то неладное, так много карабинеров и машин сгрудилось вокруг её здания. Оказалось, Уффици посещает супруга нашего президента, г-жа Путина. Не помогли на сей раз ни Сашино «маэстро дель арте», ни мой билет члена Международной ассоциации искусствоведов. Разозлённые, отправились мы залить досаду в старой флорентийской траттории «Моссаче».

…Анжело Перла — простой тосканский крестьянин. Университетов не кончал; думаю, что и школу тоже. Но он обладает народным умом, деловой хваткой, добрым отношением к людям и итальянской жизнерадостностью. Сначала мне показалась непонятной его дружба с тонким столичным профессором Марко Менегуццо, но, когда я узнал, что в своё время тосканец помог миланскому учёному выкарабкаться из тяжёлой депрессии, привил ему любовь к Монтерки, обустроил ему здесь дом, то уразумел, почему Перлу (по-русски — жемчужину) так любят окружающие. Наблюдая за ним на улицах, в музее, в тратториях и на почте, ловил себя на мысли, что вот таким же центром притяжения был в Пушкиногорье Семён Степанович Гейченко. Последний хранил для современников память о «солнце русской поэзии», Перла пестует чудотворную, исцеляющую «Мадонну дель Парто». К ней, а значит, и к нему едут высшие и государственные мужи, прославленные писатели, художники, кинематографисты и спортсмены (Шумахер нередко просит покровительства у Мадонны).

Совсем недалеко от Монтерки, рядом с городком Ангиари, живёт ещё один тосканский «чудотворец», старший друг Анжело Приметто Барелли — хозяин Кастелло ди Сорчи — древнего тосканского замка. Местечко Сорчи известно с IX века, и тогда же здесь появились первые крепостные сооружения. Кстати, своим названием Сорчи обязано веникам (сорку), которые здесь изготовляют. В XV веке при Ангиари произошло крупное сражение между флорентийцами и аретинцами, увековеченное в произведении Леонардо да Винчи. В битве принимал участие хозяин Кастелло ди Сорчи генерал Балдаччио. В 1441 году он был коварно убит в одном из флорентийских палаццо вместе с женой. Генерала обезглавили, и по сей день в Сорчи существует предание, что в сентябре, в день смерти, является он в замок, требуя вернуть ему голову.

В 1970 году Приметто и Габриелла Барелли приобрели за весьма скромные деньги замок и прилегающие к нему земли. В древних помещениях, многие из которых генерал Балдаччио использовал для пыток непокорных вассалов и которые по сей день сохранили дыбы, колодки, железные орудия палачей, новые хозяева хранят теперь редкие вина, местные сыры, колбасы и окорока. Приметто удивительно добрый человек и старается подарить посетителям, а здесь бывают все прихожане обители «Мадонна дель Парто», свои чудные вина, на этикетках которых изображена «Фантазма» — символ осеннего привидения генерала Балдаччио, а также шаржированные портреты Берлускони, Шумахера и других друзей хозяина. Мы с трудом довезли до Москвы дары Приметто, а посещение в Сорчи его ресторана «без меню», где, как в деревенском доме, угощают по пословице «что есть в печи, всё на стол мечи», останется в памяти, словно некое неповторимое тосканское чудо.

В свободное от путешествий и дружеских застолий время читал я в Тоскане книги, взятые из Москвы. Новое издание труда давнего друга, известного археолога Валентина Янина «Я послал тебе берёсту» и последний том полного собрания сочинений учителя моего, Л. Н. Гумилёва, включающий воспоминания о нём, пришлись здесь совсем кстати, ибо были созвучны мыслям и умозаключениям, рождавшимся в Тоскане. Книгу Янина я очень люблю, а тут ещё прочитал в этом издании появившиеся строки, где учёный с мировым именем выражает от всей души идущий протест против незаконного разбазаривания трофейных ценностей распустившейся до неприличия компанией шоу-министра Швыдкого. Всю жизнь работающий в Великом Новгороде специалист напоминает государственному чиновнику, живущему по им же провозглашённому принципу «Русский фашизм страшнее немецкого», о том, что «хорошие фашисты» сотворили с древней Новгородской землёй и сколько памятников её истории и культуры уничтожили. А в мемуарном томе гумилёвских сочинений восхитил меня труд его соратника и единомышленника, президента Русского географического общества С. Б. Лаврова, составившего жизнеописание Льва Николаевича, необычайно полное, аргументированное, а главное, умело спроецированное на сегодняшний день и разоблачающее гнилую суть псевдодемократии, подаренной русскому народу горбачёвыми, ельциными, собчаками и их подельниками.

В Венеции мне доводилось бывать часто, но, как правило, только от утра и до вечера. Лишь однажды провёл я подряд несколько дней на её берегах, но то были рабочие дни, связанные с открытием художественной выставки «Русский символизм», наполненные вернисажной суетой и массой «героев демократии российской», смотрящих на меня как на заскорузлого патриота, случайно попавшего на Запад. Кстати, и их духовные отцы типа «отца перестройки», «Иуды из Ярославля» г-на Яковлева так же думали в годы тоталитаризма и просто меня на Запад не пущали. А сейчас, вернувшись в Милан из полюбившейся мне Тосканы, постучался я к университетскому другу Альберто Сандретти. Трудоголик Альберто многие десятилетия сотрудничал с советскими, а потом российскими промышленниками и чувствовал себя в любом уголке нашем не хуже, чем в Италии. Любящий и хорошо знающий изобразительное искусство, он собрал прекрасную коллекцию русской живописи и графики XX века и сейчас, передав её в дар музею небольшого городка Ровиретти, что неподалёку от Вероны, готовится к открытию постоянной экспозиции. В своё время Альберто помог мне издать большой альбом ранних работ первоклассного художника Анатолия Зверева, поучаствовал в выпуске альбома «Псково-Печёрский монастырь в фотографиях Михаила Семёнова», печатавшегося в «ИМКА-ПРЕСС». Недавно он попал в тяжёлую автокатастрофу, много времени провёл в клинике, но, слава Богу, продолжает сегодня жить и работать. Принимая участие как председатель Клуба коллекционеров СССР в венецианской выставке «Русский символизм», я уже останавливался в его замечательном доме на одном из венецианских каналов. Воспользовавшись добрым отношением Альберто, провёл я несколько сказочных дней в осенней Венеции, свободной от туристов, солнечной, продуваемой холодным ветром и необычайно красивой. Какое это счастье — вставать рано утром, неспешно заходить в многочисленные церкви, полные холстов Веронезе, Тинторетто, Тициана и Тьеполо, попивая ароматный кофе, бродить по почти пустой Венеции и наслаждаться каждым её уголком. А уж посещение музея Венецианской академии искусств, где я ни разу не был, так как он работает лишь до обеда, подарило мне щедрые часы любования великими венецианцами — Карпаччио, Беллини, Тицианом, Веронезе и Тинторетто. А если прибавить к этому небольшую по объёму, но столь значительную по содержанию выставку ещё одного венецианского гения — Джорджоне, открытую в залах академии, то пусть мне завидует белой завистью всякий, кому ещё предстоит получить такой роскошный подарок.

Большинство моих итальянских друзей живёт в Милане, ставшем штаб-квартирой итальянских моих «набегов». И, как в любом штабе, оговариваются здесь не одни маршруты путешествий. Соскучившись после долгих разлук, обсуждаем мы с приятелями события «в стране и за рубежом». В этот приезд друзья засыпали меня вопросами, зачем Солженицын ответил на грязную травлю мировой сионистской закулисы; зачем, так долго и стойко державшись, бросил кость оголодавшим хулителям типа Войновича, Марка Дейча, борзописцам из компании Егора Яковлева и прочим мелкотравчатым. «Наши единомышленники российских псевдодемократов тоже кинулись в газетах подливать свои помои в наспех поставленную парашу. Вот только Витторио Страда (кстати, человек из моего университетского окружения. — С. Я.), хорошо знающий Александра Исаевича, дал отпор не в меру зарвавшимся и питающимся протухшими отходами с кухни, где шеф-поварами гусинские, березовские и их слуги». Не берусь судить Солженицына, слишком он мудр и самодостаточен. Считаю лучшей отповедью мелкотравчатым острую и взвешенную рецензию прекрасного критика Игоря Золотусского, уничтожившую провокационную книжонку Войновича.

Визит Путина, случившийся в мой осенний приезд в Италию, запомнился не одной досадой от невозможности попасть в Уффици. Порадовала поддержка итальянским премьером Берлускони позиций президента России по чеченскому вопросу. И как же набросились на западного супермагната его сотоварищи по Евросоюзу и их американские кукловоды! А я, радуясь здравому подходу руководителя Италии к нашим проблемам, опять же сошлюсь на резкое выступление Игоря Золотусского в Ясной Поляне прошлой осенью перед западными коллегами. «Скажите, господа, вашим политическим лидерам и особенно лорду Джадду: не надо им совать нос в чеченские проблемы. Мы же не помогаем вам распутывать клубки в Ольстере, на Фолклендах, не советуем туркам, что делать с курдами, испанцам — с басками. Мы сами разберёмся. Тем более что у нас есть такие советчики по кавказскому вопросу, как князь Воронцов, генерал Ермолов и Лев Толстой».

Сильно изменились взгляды моих итальянских собеседников на многие международные проблемы. Ещё совсем недавно приветствовали они варварские бомбардировки Сербии американскими самолётами, а теперь в ужасе от албанцев, наводнивших города Италии. Выдуманными считали наши опасения о геноциде русского народа и о переходе экономических, политических и пропагандистских приоритетов в руки представителей отнюдь не титульной в России нации. А теперь сами спрашивают, куда подевались русские с руководящих постов, с экранов телевизоров, со страниц газет и из других средств культурной и политической информации. Приходится в ответ широко раскрывать глаза, запинаться и отвечать расхожими каламбурами типа: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи».

* * *

Переехав из Милана в Париж, уже на стоянке такси у Лионского вокзала увидел я многотысячные демонстрации с весьма странными для Франции плакатами: «Свободу компартии Греции!», «Свободу компартии Испании!». Движение по улицам застопорилось, в воздухе барражировали полицейские вертолёты, а на крыше университетского здания Сорбонны, из окна мансардного номера гостиницы, каждый день видел я хорошо вооружённых блюстителей порядка. Прохладной показалась мне европейская погода после золотой тосканской осени.

Грустные воспоминания вынес я в этот парижский приезд от русской эмиграции. Представители первой её волны, среди которых было так много интересных и чистых людей, стареют и постоянно уходят из жизни. На воскресной литургии в русской церкви на Рю Дарю, где, как всегда, прекрасно служат замечательные храмовые песнопения, я не встретил почти никого из знакомых.

Большое удовлетворение, как всегда, получил я от свидания с Татьяной Максимовой, вдовой незабвенного Владимира Емельяновича. Поразительно, как умеет она хранить заветы своего мужа, принципиального, до болезненности честного и справедливого борца за истинный правопорядок в обществе. При этом подкупает её мягкость, взвешенность суждений и чисто русская женственность.

С одним приятелем моим из числа последних волночек эмиграции, докатившихся из России до Парижа, мы, как правило, находим общее понимание многих сложных проблем сегодняшней жизни, политики и сходимся в оценке философских, исторических и культурных явлений. Но вот когда я рассказал ему, как Россия отметила 10-летие одной из самых чёрных страниц в своей истории — расстрел Белого дома и гибель сотен ни в чём не повинных людей, собеседник мой с горячей принципиальностью бросил: «Я по натуре державник. Они, дураки, разве не знали, что идут заведомо против необоримой государственной мощи? Сами виноваты в собственной гибели». Ну, прежде всего, судить умерших людей может только Бог. А вот сейчас, придя в себя от того приятельского напора, хочу задать я ему вопрос: «А те немногочисленные твои парижские друзья, вышедшие в 1968 году на Красную площадь в дни чешских событий, разве не знали о сверхмощи тогдашнего СССР?» Но вышли же. Да вот только прежние «палачи», как они называли руководство страны, не расстреляли же никого, дав большинству спокойно уехать в чужеземство. Равно как и Буковскому, Синявскому, Щаранскому, Галичу — и несть им числа. Я далеко не сторонник тех руководителей, зная, что они втихую продолжали разрушение России, начатое ленинско-троцкистскими сатрапами, и до конца забивали лишь таких непокорных русских, как Марченко; сделали инвалидом генерала Григоренко; морили в лагерях Владимира Осипова, одержимого борьбой за русскую идею; почти до самой перестройки не выпускали на волю хорошего писателя Леонида Бородина. Зато нынешний демократический властитель Ельцин вместе с такими опричниками, как Чубайс, Коржаков, Бакатин, Козырев, Яковлев, Бурбулис (противно даже имена перечислять), не постеснялись на виду у всего мира, борясь со своим врагом из бывших друзей Руцким и ему подобными, уничтожать с помощью подонков-снайперов и кумулятивных снарядов беззащитных юношей, девушек и детей. Вот и вспомни, друг мой, слова любимого вашего барда Галича: «Вы бы вышли на площадь?» А лучшим ответом на возражения считаю трагическое стихотворение великой русской поэтессы Татьяны Глушковой, если и не уничтоженной физически «демократическими» хозяевами, то забвению преданной с помощью изощрённого приёма — отказа в праве на свободу слова. Но не ждала она помощи от так называемых правозащитников, носящих собирательную фамилию «Ковалёв», а продолжала творить и служить своему народу.

Час Беловежья

Когда не стало Родины моей,

В ворота ада я тогда стучала:

Возьми меня!.. И только бы восстала

Страна моя из немощи своей.

Когда не стало Родины моей,

Воспряла смерть во всем подлунном мире,

Рукой костлявой на железной лире

Бряцая песнь раздора и цепей.

Когда не стало Родины моей,

Тот, кто явился к нам из Назарета,

Осиротел не менее поэта

Последних сроков Родины моей.

Когда не стало Родины моей,

Я ничего об этом не слыхала:

Так, Богом береженая, хворала! —

Чтоб не было мне горше и больней…

Когда не стало Родины моей,

Я там была, где ни крупицы света:

Заслонена, отторгнута, отпета —

Иль сожжена до пепельных углей.

Когда не стало Родины моей,

Я шла тропою к неземной Отчизне.

Но даже там, как на горячей тризне,

Не пел волоколамский соловей.

Милан — Монтерки — Венеция — Париж — Москва — село Михайловское

2004, январь

БЛАГОДАРЕНИЕ

(хранителям святой горы Афон)

О посещении Русского Свято-Пантелеймонова монастыря на горе Афон в Греции невозможно написать обычными словами литературного текста. Только слова благодарности, а точнее, благодарения приходят на ум, когда вспоминаешь о случившемся в твоей жизни чуде.

Прежде всего мы (Валентин Распутин, Максим Шостакович, Анатолий Пантелеев и я, пытающийся донести до вас суть случившегося с нами) благодарны Спасителю и Пресвятой Богородице, открывшим нам врата входа на Святую гору Афон.

Ранняя весна отмечена здесь изменчивой погодой. Эгейское море становится временами бурным, и можно по нескольку дней ждать тишины. Люди, приплывающие на собственных мощных судах, могущие себе позволить воспользоваться вертолётами, возвращались иногда, так и не ступив на священную землю полуострова Айон Орос.

Благодарны мы советнику посольства России в Греции Леониду Петровичу Решетникову, тепло встретившему нас в Афинах и отправившему в Салоники. Надолго запомним мы гостеприимство молодого русского здешнего вице-консула Виктора Немцова, с которым посетили базилику Св. воина-мученика Дмитрия Солунского и церковь одного из столпов Православия Григория Паламы. По дороге из Салоник в порт Уранополи показал нам Виктор прекрасный памятник Аристотелю, установленный в родной деревне античного философа. Через несколько километров увидели мы часовню, построенную на том месте, где Апостол Павел проповедовал фессалоникийцам.

Благодарны мы благочинному русского монастыря отцу Философу, встретившему нас у причала и не оставлявшему своими заботами во всё время паломничества. Деловой и постоянно занятой насельник находил время опекать нас и помогать ориентироваться в непривычном монастырском укладе. Здесь живут по византийскому времени (пять часов вперёд по сравнению с московским). Вечерние службы и утренние литургии приходятся на вечернее и ночное время суток. С трудом выстаивая на церковных молебнах дома, недолго продолжающихся, каким-то чудом выдерживали мы пяти- и шестичасовые службы, не ощущая особой тяжести и чрезмерного напряжения.

Благодарны мы духовнику русского монастыря, отцу Макарию, принявшему наши исповеди и уделившему немало заботы и внимания. А ведь именно он способствовал возрождению Свято-Пантелеймоновой обители в последние десять лет. Мне посчастливилось попасть на Афон в 1992 году и своими глазами видеть разруху и запустение, на которые наше атеистическое руководство обрекло некогда мощную цитадель Русского Православия. Царский двор жертвовал огромные средства монастырю, военные корабли постоянно охраняли мир и покой монашествующей братии, не только молившейся, но и ведущей богатое хозяйство, поставляя в Россию обильные плоды своего ремесла — от кожевенных изделий и вин до огромного количества церковных изданий.

Благодарны мы монастырской братии, окружившей нас теплом и незаметным на первый взгляд желанием соучаствовать в монастырском богослужении. Валентин Распутин справедливо заметил, что молитва каждого монаха здешнего распространяется на весь мир. Мне особенно радостно было снова встретить на Афоне насельников Псково-Печёрского монастыря, с которыми общался я в бытность там игумена архимандрита Алипия. Добродушный здоровяк иеромонах Мартиниан, поражавший меня своей недюжинной силой в Печорах, также спокоен и нетороплив; иеродиакон Яков, запомнившийся мне вихрастым пареньком, келейничающим у наместника Алипия, многие годы трудится в слесарной и токарной мастерской, не давая себе отдохнуть в свободное от богослужения время; отец Иона, перешагнувший 70-летний жизненный рубеж, вот уже шестнадцатый год живёт отшельником в Руссике (монастырский скит), охраняя его древние постройки; совсем старый отец Иннокентий, прошедший суровые дороги Великой Отечественной войны, любимец архимандрита Алипия, находит в себе силы принимать участие в основных богослужениях.

Благодарны мы отцу Никодиму, красавцу и добряку, русскому беженцу из назарбаевского Казахстана, на грузовом джипе поднявшему нас на 1000-метровую отметку. Пушистый, тёплый снег засыпал распустившиеся ветки миндаля, цветущие кусты жасмина и магнолий. Побывали мы в Андреевском скиту — огромном общежитии с прекрасным храмом, принадлежавшим некогда нашему монастырю, а теперь окормляемому греками. Долго молились мы в Ивероне у чудотворной иконы Божией Матери, список с которой недавно привозили в Россию. Состояние наше во время поклонения древнейшей православной святыне описать простыми словами трудно.

Благодарны мы монастырскому реставратору и иконописцу отцу Ефрему. Вот уже двенадцать лет хранит он от разрушения старые иконы, расписывает фресками реставрирующиеся храмы. Прочитал он в своё время в «Литературной газете» статью моего друга Владимира Малышева, тогдашнего корреспондента ТАСС, ныне издающего в Афинах газету «Российский вестник», о том, что греки притесняют наш монастырь, и почувствовал необходимость помочь древней обители.

Благодарен я судьбе за то, что встретился на Афоне с другим монастырским художником (исполняющим ещё послушание главного пекаря) — отцом Варсонофием. С трудом узнал я в двухметровом богатыре — такие некогда были правофланговыми в дружинах Александра Невского и Дмитрия Донского — маленького Володьку, сына моего коллеги — реставратора икон Володи Рылло. Брат отца Варсонофия Ярослав — один из главных иконописцев России, руководивший росписью храма в Сарове к 100-летию канонизации Святого Преподобного Серафима; сестра Мария также подвизается на почве иконописания. Заботливо опекал «дядю Савву» и его друзей отец Варсонофий.

Благодарны мы нашему «гиду» по монастырским древностям отцу Олимпию. Ещё четыре года назад возглавлял он один из отделов Московского института им. К. Э. Циолковского, а учебники выдающегося компьютерщика и по сей день пользуются популярностью в мире. Отец Олимпий рассказал нам о пожаре в сербском монастыре Хиландар, уничтожившем общежитийные кельи, но, к счастью, не тронувшем храм с древнейшими чудотворными иконами и уникальную библиотеку. Потом в Москве поймём мы, что пожар этот был своего рода знамением — предвестником зверств, творимых албанцами при попустительстве Америки и НАТО в многострадальном Косово.

Льющий крокодиловы слёзы на пепелищах разрушенных древних храмов и жилых домов лицедей и преступник Хавьер Солана, так любимый в своё время Ельциным, Черномырдиным и Ивановым, пытается уничтожить и Святую гору Афон. Оказывая материальное давление на греческое правительство, пытается Евросоюз открыть доступ женщинам и туристам на закрытый от мирских грехов полуостров. Монахи уйдут тогда из своих обителей, а вместе с ними покинет своё земное пристанище и покровительница Афона Пресвятая Богородица.

Благодарны мы судьбе, что встречали навечерие Светлого Праздника Воскресения Христова — Пасху, осенённые Божией благодатью, полученной во время пребывания в Русском Свято-Пантелеймонове монастыре.

2004, апрель

КРИТИКА

Владлен Котовсков

ШОЛОХОВ И СУДЬБА ПИСАТЕЛЯ БИБИКА

В 1956 году я окончил филологический факультет Московского университета (тогда отделение журналистики), но до лета 1959 года никогда не слышал имени писателя Бибика, не читал его произведений. А ведь он был в некотором роде моим земляком, ростовчанином, жил в Ростове-на-Дону с 1916 по 1938 год.

Летом 1959 года на станции Бештау, между Железноводском и Пятигорском, неожиданно встретился со своим московским товарищем Михаилом Лапшиным. Разговорились. Он сказал, что работает в издательстве «Молодая гвардия» и, между прочим, весной этого года закончил редактирование большого историко-революционного романа «К широкой дороге», автор которого живет ныне на соседней станции Минеральные Воды, откуда он, Михаил, сейчас возвращается в свой санаторий, побывав в гостях у писателя.

Я попросил Лапшина рассказать о писателе, о котором впервые слышал. Рассказ его об авторе романа потряс меня. Я попросил книгу. В два дня я залпом прочел толстый роман. Вернул книгу Лапшину, а сам все дни думал о жизненном пути писателя, удивляясь его долголетию. Он был для меня не только на редкость одаренным человеком (писатель-рабочий, писатель-самоучка), но и редким в нашей современной литературе долгожителем. Ему было тогда 82 года. Захотелось увидеть этого человека.

По национальности украинец, он родился в Харькове в 1877 году, в семье токаря. К четырнадцати годам окончил два харьковских училища: церковно-приходское и городское, потом поступил учеником токаря в паровозные мастерские. С 1911 по 1915 год работал конструктором по машиностроению на крупном Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге, а потом занимал различные технические должности в Ростове-на-Дону вплоть до 1932 года (в основном на заводе «Аксай»). Максим Горький в детстве окончил всего один класс, а Алексей Бибик — два училища!

Бибик был членом РСДРП, нелегальным подпольщиком, ссыльным. Еще семнадцатилетним пареньком (в 1895 году) вступил в социал-демократическую организацию Харькова, в двадцать два года (в 1900 году) за активное участие в первомайской демонстрации был арестован и впервые сослан на три года. В конце срока за революционную пропаганду был снова сослан, но уже на пять лет и в Архангельскую губернию. В октябре 1905 года досрочно (по царскому манифесту) был освобожден, возвратился в паровозные мастерские, возглавил забастовочный комитет, вошел в Харьковский комитет РСДРП, участвовал в работе Стокгольмского съезда партии.

Но что это был за съезд? В истории он значится как IV («Объединительный») съезд РСДРП. Кого представлял на съезде Бибик — большевиков или меньшевиков? Этого из биографической справки тех лет узнать было нельзя. При первой же встрече Алексей Павлович сказал: «Меньшевиков. Или, как мы коротко говорили — „меков“, в отличие от „беков“ — большевиков».

В конце марта 1960 года я снова оказался на Кавминводах и постучал в калитку белокирпичного дома по улице Пролетарской.

Стучу, волнуюсь. Никто не выходит. Потом в угловом окне мелькнуло чье-то лицо, увидели меня; вышла женщина интеллигентного вида, большеглазая, с седою прядью, спросила с хрипотцой в голосе: «Вам кого?». Я назвал, и меня проводили до входной двери в «половину» Бибика. (Другую половину дома, как я узнал потом, занимала дочь писателя. Она меня и встретила.)

Я вошел в первую небольшую светлую комнату и увидел, как из-за стола другой комнаты встает невысокий, худенький, пожилой, но очень живой, быстрый и легкий в движениях человек. Приковали и сразу поразили меня светлые, с голубизной, глаза, умные, веселые, с «хохлачьей» хитрецой.

— Так, хлопэц, чьи вы будэтэ? — улыбаясь и протягивая мне руку, спросил Алексей Павлович. Это был, конечно, он, только на фотографиях моложе.

Я ответил, что журналист из Ростова.

— Из Ростова! — радостно повторил Бибик и повел меня за руку в свой кабинет. Он стал вспоминать улицы Ростова и линии Нахичевани, забавные случаи из жизни старого Ростова, и я не заметил, как прошла моя первая скованность, как легко и свободно я, молодой, «зеленый» журналист, почувствовал себя рядом с большим писателем-долгожителем, умудренным нелегким жизненным опытом.

— Что вас привело ко мне, забытому старику?

— Хочу ближе познакомиться. Я узнал о вас от Михаила Лапшина…

— А-а… А что читали моего?

Я назвал. И добавил, что мне нравится в его произведениях умелое сочетание реализма с романтизмом:

— Видимо, поэтому от них веет молодостью, даже озорством.

— Молодец! Точно заметил… В литературе я никогда не был стариком. И не буду! Да и в жизни меня тянет к молодым, не люблю старых хрычей… — И он весело засмеялся.

Разговор все время вертелся вокруг литературы, старой и новой, русской и украинской, донской и московской. Помню, он читал по памяти и даже напевал строки из «Кобзаря». Вообще отмечу здесь, что Алексей Павлович любил петь, особенно украинские песни и особенно озорные.

— А кто ваш любимый писатель? — спросил Бибик.

— Шолохов, — ответил я.

— Давай поговорим о нем. Я видел его еще в 20–30-годы и всего два-три раза, но запомнил его лоб, смех, молодую улыбку… Каждая его строка говорит о таланте. Но он не только талантливый, но и мужественный человек. Он спас мне жизнь… Но об этом как-нибудь потом побалакаем. Думаю, еще не раз встретимся. А теперь, раз вы на диете, давайте перекусим, чем Бог послал…

И он легко выскочил из-за стола (письменного, рабочего, сделанного, как и кресло, собственными руками, как он сам мне похвалился, и я понял гордость рабочего человека). Выскочил на кухню, вскоре принес маленькую сковородку с яичницей, пучок зеленого лука, хлеб и «чекушку» водки. Несмотря на гастрит, отказаться от рюмки я не мог.

* * *

В ночь с 17 на 18 февраля 1938 года в своей ростовской квартире на четвертом этаже в доме № 28 по улице Суворова Алексей Павлович Бибик был арестован. Ему шел шестидесятый год.

Арестован он был по навету драматурга И. Н. Стальского (Малыгина), одного из руководителей в те годы ростовской организации писателей и позже — уполномоченного Главного управления по контролю за зрелищами и репертуаром театров Северного Кавказа.

Осенью 1937 года, когда режиссер Ю. А. Завадский хотел поставить на ростовской сцене пьесу Бибика «Праздник мастера», а новую пьесу Стальского «Красивая женщина» (о диверсиях «врагов народа») отклонил, он (режиссер) был объявлен «врагом народа», главарем группы (Марецкая, Мордвинов, Бибик и др.). Чудом тогда спаслись все от клеветы завистника и от руки НКВД. Но в феврале 1938 года Бибик был арестован. Ему припомнили старые его меньшевистские «грехи», присоединили к ним и новые обвинения.

Скорый суд, пятьдесят восьмая статья и восемь лет лагерной жизни на одном из островков «архипелага ГУЛАГ» (новый город Ивдель Свердловской области вырос там на заболоченной «поляне» среди уральской тайги)…

Бибик долго не знал, что в начале 1939 года в его ростовской квартире были арестованы жена Зинаида Ивановна и взрослая дочь Ольга Алексеевна. После ареста Алексея Павловича и изъятия его рукописей, книг, писем, которые со временем пропали, жена и дочь жили вдвоём, лишённые работы и всяких средств к существованию.

…В 1947 году была освобождена из лагеря дочь писателя Ольга Алексеевна, в 1948 году она приехала в Пятигорск к матери. Они не знали, что в начале того же 1947 года был освобожден из уральского лагеря и А. П. Бибик. В своих воспоминаниях об уральском писателе П. Бажове он рассказал, как отстал под Свердловском от поезда, как «почистил» его чемодан попутчик-земляк, как помог одеждой, обувью и деньгами Бажов.

В этих воспоминаниях есть фраза: «Выручило мужественное и настойчивое вмешательство Михаила Александровича Шолохова». О чем идет речь? В одном из писем Бибика в ЦК партии (кажется, в 1965 году) сказано: «Срок угрожал затянуться, и только благодаря мужеству писателя М. А. Шолохова, обратившего на мою „одиссею“ внимание И. В. Сталина, я вновь увидел свет».

Я попросил Алексея Павловича рассказать об этом. Он согласился.

— С Шолоховым я познакомился давно, в 20-х годах, в Ростове, потом встречался и в Москве. О нем беседовал с Серафимовичем. Но близко знаком не был. Видимо, его смущала, как и в отношениях с Серафимовичем, большая «дистанция» в возрасте… Когда очутился в уральском лагере, пришел в себя, начал раздумывать, к кому бы обратиться за помощью, то, перебрав в уме длинный список, решил писать Шолохову. Ведь он в 30-х годах, я слышал, спас, вырвал из «ежовых рукавиц» своих вешенских «районщиков». Написал ему одно письмо перед самой войной, другое в начале войны. Письма, конечно, пересылал тайком, не веря до конца, что они дойдут до Шолохова. Одно письмо, кажется, уже в годы войны переслал через артиста, если память не подводит, Большого театра. Его освободили досрочно. Мы зашили письмо в подкладку пальто и договорились: доберется до Москвы, вложит письмо в конверт и отправит на Союз писателей Шолохову. Во всем этом был, конечно, риск. О том, что какое-то письмо дошло до Шолохова, узнал в лагере. Было это, кажется, в 1943 году, а может, в конце 1942-го. Вызывают меня к лагерному начальству и зачитывают письмо из Москвы, из бериевской конторы: так, мол, и так, пока идет война, советский человек на любом участке трудится во имя победы, а когда кончится война, тогда разберемся в вопросе об освобождении… Конечно, мне хотели дать в лагере еще срок, чтобы не выпускать на волю меньшевика, пусть даже и 70-летнего, но вмешательство Шолохова помогло освободиться. Я теперь знаю на собственном опыте, что Михаил Шолохов отзывчив на чужую беду. Он человек высокого гражданского долга и редкого личного мужества…

О роли Шолохова в борьбе за освобождение старейшего товарища по перу высказали свое авторитетное мнение донские писатели: Виталий Закруткин в очерке «Цвет Лазоревый» и Анатолий Калинин в статье «Время „Тихого Дона“».

Сам А. Бибик хотел (и говорил мне это) написать большую статью-воспоминание о Шолохове, но сохранился лишь небольшой набросок (четыре страницы на машинке), озаглавленный «Михаил Шолохов». Насколько мне известно, он еще не публиковался. Копия его хранится у меня (наряду с другими рукописями Бибика), и я в мае 1996 года опубликовал его в журнале «Дон» и газете «Молот».

Как говорила мне дочь писателя О. А. Бауэр-Бибик, в Ставропольском краеведческом музее (или краевом архиве) хранятся подлинники и фотокопии двух телеграмм Шолохова Бибику и короткие письма-записки. У меня имеются сверенные с фотокопиями два коротких письма и две телеграммы. Одна от 19 октября 1958 года:

«Дорогой Алексей Павлович. Сердечно поздравляю с днем рождения. Желаю здоровья, бодрости, творческих сил. Михаил Шолохов». Другая от 17 октября 1972 года: «Дорогой Алексей Павлович. Сердечно поздравляю с днем рождения. Вы единственный писатель, успешно подбирающийся к 100-летнему рубежу. С радостью думаю о том, что и я в какой-то мере способствовал продлению Вашего долголетия в суровые годы культа личности. Желаю Вам не только достичь 100-летия, но и перешагнуть этот рубеж здоровым и бодрым. Обнимаю. Михаил Шолохов».

…Ранней весной 1947 года А. П. Бибик приехал в Ростов. У него был «волчий билет» (паспорт), по которому ему в крупных городах жить воспрещалось, но он все-таки приехал в Ростов, подошел в сумерках к дому, откуда забрали его и семью. Побывал в семье С. М. Гурвича, тоже бывшего меньшевика, жена и сын которого — Татьяна Соломоновна и Соломон Самуилович — встретили Алексея Павловича радушно, но ночевать побоялись оставить. В 1994 году С. С. Гурвич мне рассказывал:

— Когда ранней весной Бибик приехал в Ростов, он сразу пришел к нам, помылся с дороги, был торжественный обед, сфотографировались, мама отдала ему старое пальто отца. От нас пошел к Закруткину… Мои родители по образованию были врачи; мама, Татьяна Соломоновна Самсонович, училась в Харькове, там познакомилась с Зинаидой Ивановной, женой Бибика. Они дружили всю жизнь. Помню, как в 1947 году мама одолжила деньги Зинаиде Ивановне на поездку к Шолохову. Вернулась, рассказывала, что Михаил Александрович звонил секретарю Сталина А. Н. Поскребышеву, спрашивал о своем письме по поводу освобождения 70-летнего писателя Бибика, и тот якобы ответил Шолохову: пусть жена едет домой, муж уже едет домой…

По дороге из центра Ростова в Нахичевань, где жил тогда Егор Шолохов (писатель Георгий Филиппович Шолохов-Синявский), Бибик зашел на квартиру другого писателя, Виталия Александровича Закруткина, севшего по навету недругов в тюрьму в то же время, что и Бибик, но, по счастливой случайности, вскоре освобожденному. Закруткин накормил-напоил опального гостя, дал белье и одежду, но ночевать тоже не предложил… В семье Шолохова-Синявского, родной и близкой с довоенных лет, несмотря на разницу в возрасте писателей, его искупали, одели в новое солдатское белье из госпиталя, где работала жена Синявского, и оставили жить на несколько дней. Потом он жил на другом конце Ростова, в небольшом домике писателя Павла Хрисанфовича Максимова; по годам он был старше Закруткина и Шолохова-Синявского, но моложе Бибика. Все три писателя только что вернулись с войны, готовы были помочь старику, но как? Выход из «волчьего круга» нашел Шолохов-Синявский.

Он Синявский потому, что корни его — на станции и в станице Синявской (между Ростовом и Таганрогом). Через знакомого начальника местного райотдела милиции, заплатив штраф за потерянный якобы «волчий паспорт», Шолохов-Синявский получил для Бибика нормальный паспорт, устроил его на работу сторожем в местный рыбколхоз. Результатом работы сторожа явился большой рассказ «В займище Дона», помеченный в книгах «1948, Синявская». Но до выхода первой после освобождения книги было еще далеко.

Сам-то рассказ Бибик написал весной 1948 года в Одессе, в Доме творчества писателей, но не на отдыхе, а работая завхозом, устроившись по старому знакомству. Когда узнал точно, что жена и дочь в Пятигорске, выехал туда в том же 1948 году. Вместе уехали в Ростов, пожили немного на квартире сына известного когда-то литературного критика В. Львова-Рогачевского. Дочь писателя Ольга Алексеевна Бауэр получила в областном здравотделе направление на работу в сельскую больницу на хуторе у станции Степная. Это было в октябре 1948 года.

С этим временем связаны два небольших письма М. Шолохова, копии которых хранятся в музее писателя А. Бибика в Минводах и в моем архиве. Видимо, в это время дочь писателя Ольга Алексеевна попросила отца обратиться к Шолохову, чтобы он помог досрочному освобождению из ГУЛАГа ее последнего мужа, с которым она познакомилась, судя по всему, в лагере. Бибик написал Шолохову, попросил передать жалобу зятя высшему московскому начальству. И вот два коротких шолоховских письма, которые публикуются впервые.

Первое:

Уважаемый тов. Бибик!

Длительное отсутствие помешало мне ответить Вам своевременно. Прошу прощенья за промедление и сообщаю, что жалоба передана по назначению. За ходом дела постараюсь проследить и, как только мне станет что-либо известно, — немедленно сообщу Вам. Разыскать Вас в Ростове сумею. Шлю привет и добрые пожелания.

Ваш М. Шолохов.

12.11.48.

Через два месяца — второе письмо:

Уважаемый тов. Бибик!

В мое отсутствие (был в Москве) получен ответ на жалобу Вашего зятя. С душевным прискорбием посылаю его Вам. Положенный срок, как видно, придется ему отбыть. Тут уж ничего не поделаешь.

Привет Вашей супруге от меня и Марии Петровны.

Крепко жму руку.

М. Шолохов.

20.1.49.

P.S. 8.2 буду в Ростове на партконференции, непременно поговорю о Ваших делах либо с тов. Патоличевым, либо с тов. Пастушенко.

М. Ш.

Упоминаемые в письме «зять» — это А. П. Голышенко, Мария Петровна — жена М. А. Шолохова, Патоличев и Пастушенко — партийно-советские руководители Ростовской области в те годы.

Летом 1950 года Бибики переехали в Константиновку Курганинского района Краснодарского края. В 1953 году умерла Зинаида Ивановна. До лета 1954 года отец с дочерью жили здесь вдвоем. В июле 1954 года к ним приехал Александр Петрович Голышенко, лагерный муж Ольги Алексеевны, бывший офицер-фронтовик-штрафник. Он забрал жену и уехал с ней в Минеральные Воды. Вскоре забрал и Алексея Павловича. В новый дом на улице Пролетарской, где сейчас музей А. П. Бибика, они вошли в ноябре 1956 года.

В ноябре 1955 года в московском издательстве «Советский писатель» вышел однотомник А. Бибика «Избранное». Это было первое после двадцатилетнего насильственного перерыва издание произведений Бибика.

* * *

В апреле 1966 года Бибик внимательно смотрел по телевизору закрытие очередного съезда партии. Я вышел ненадолго в сад, а когда вернулся, показывали стоящий зал, бурные аплодисменты и выкрики: «Слава КПСС! Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза!».

— Ну как? Здорово, Алексей Павлович? — спросил я. — Не сравнить с залом четвертого съезда партии?

— Все правильно, — ответил он спокойно и, взглянув мне в глаза, добавил: — Только это не коммунистическая партия.

— Как так?! А какая же?

— Это партия Ленина. И когда провозглашают: «Слава партии Ленина!» — это точнее.

И Бибик сказал несколько слов о Ленине:

— Это был великий, умный, хитрый, а главное, волевой человек. И очень азартный. Говорят, в юные годы он однажды на спор из последних сил переплыл Волгу, чуть не утонул. А с каким азартом он играл в городки, шахматы! Это проявлялось и в создании партии большевиков, в борьбе «беков» с «меками» и в победе Октябрьской революции. Ленин — не Плеханов, последний был неисправимым интеллигентом, нашим барином, как отметил Максим Горький.

Этот телевизионный эпизод и слова писателя «Это партия Ленина» позволили ростовскому писателю Владимиру Сидорову, которому я кое-что рассказал о Бибике, сделать вывод: «Бибик остался верен своим меньшевистским идеалам». Вывод этот он опубликовал в своей «Энциклопедии старого Ростова и Нахичевани-на-Дону» (Ростов, 1994 г.). Мне кажется, что Бибика это тяготило: многие «считают меня и поныне меньшевиком». Он пишет перед смертью, что «хочется уйти с добрым именем». Значит, меньшевик для него — это не доброе имя.

* * *

Тарас Шевченко был первым писателем, о котором написал статью А. Бибик, поселившись в Минводах. Это было в 1957 году. И при встречах со мной он не раз упоминал имя, стихи и песни Кобзаря. Правда, часто вместе с именем и стихами Николая Некрасова. И тогда лилась украинская и русская мова. «Кохайтеся, чернобрыви», «Заповит», «Наймычка» перемежались с «Коробейниками», «Мороз, Красный нос», «Назови мне такую обитель» и, конечно, «Железной дорогой» с незабываемой строкой: «Вынесет всё — и широкую, ясную грудью дорогу проложит себе…». Помню, как со слезами на глазах читал он наизусть строки Кобзаря: «Думы мои, думы мои, лыхо мени з вамы!..».

— Для меня они равновеликие народные поэты, к тому же революционные демократы, — сказал как-то Алексей Павлович. — Они всю жизнь сопутствуют мне, теперь уже почти вековую… Шевченко и Некрасов равны для меня, как равны Днипро и Волга. Это мои любимые герои, как гоголевский Тарас Бульба. Я люблю и лелею их в сердце, донесу их образы до конца моей скупой на радости дороги…

Я не утерпел, сказал, что и Михаил Александрович Шолохов любит украинские песни, стихи Тараса Шевченко. Бибик с радостью:

— Так у него же мать черниговская крестьянка!.. Мы хоть и выросли на русской литературе, редко слышим украинскую речь, но любим ее. Корень у наших народов один — славянский!..

Владимир Первенцев

У ШОЛОХОВА

К 100-летию со дня рождения М. А. Шолохова

Вешенская — одна из величайших святынь литературного мира.

Чарльз Сноу, английский писатель

Накануне шестидесятилетия М. А. Шолохова в 1965 году меня, тогда редактора Агентства печати новости (АПН), и фотокорреспондента Валерия Шустова командировали в станицу Вешенскую для подготовки очерка о великом писателе.

Фотослужбу АПН возглавляла Галина Николаевна Плеско, человек в работе суровый и требовательный. Она сказала, что, по их сведениям, в эти апрельские дни Михаил Александрович находится дома, в родной станице.

— А примет ли он нас? — спросил я с понятным чувством тревоги за судьбу материала.

— Тебе будет легко с ним найти контакт — поможет твоя писательская и казачья фамилия. (Ей были известны мои родовые корни — кубанских казаков.)

С этим напутствием-приказом мы и отправились в дальнюю дорогу. К экипировке из блокнотов и ручек я всё же присоединил и отечественный фотоаппарат «Зенит», так как в ту пору имел уже несколько фотографических публикаций. «Огонёк», где главным тогда был Анатолий Софронов, опубликовал мой репортаж «Под пальмами Кубы», о стране, где я побывал с рейсом теплохода «Бердянск» в качестве матроса второго класса. Валерию Шустову, прекрасному фотомастеру, вооружённому несколькими «Никонами», я, конечно, не мог составить конкуренцию, но всё же мой «Зенит» в одном из эпизодов нашей работы очень даже пригодился.

…Мы в Вешенской. 21 апреля, среда. Восстанавливаю по своим записям, которые я бережно храню в личном архиве.

Субботним вечером Шолохов появился в Доме культуры для встречи с вешенской детворой. Небольшой зал, сцена, едва освещенная. На эту встречу приехали из далёкого Дагестана и горянки, чтобы лично передать привет и поздравить с приближающимся юбилеем любимого писателя. Шолохов появился на сцене в тёмном костюме, при галстуке. Горянки в длинных национальных, с узорчатой вышивкой платьях подарили Шолохову белую бурку. Он поблагодарил и сказал:

— Ну что ж, бурка как раз под цвет моих усов…

Он принял другой подарок — рог.

— Меня смущает вот этот рог… Из него кумыс не пьют же, нарзан тоже не пьют… Или попробовать?

Он наливает в рог нарзан и под одобрительные аплодисменты ребят пьёт, запрокинув голову.

Встреча носила непринуждённый, тёплый характер. Ребята задавали вопросы. Шолохов отвечал.

Один из вопросов задал вихрастый паренёк:

— Говорят, что в жизни всегда есть место подвигу (типичный вопрос советской молодёжи). Но ведь подвиги можно было совершать в годы гражданской и Отечественной войны, а сейчас для этого мало возможностей…

Шолохов:

— Мне думается, хорошо прожить жизнь с пользой для общества — это тоже подвиг. Честно работать, честно идти по избранному пути… Честная работа на полях, в колхозах, совхозах, на производстве — это тоже миллионы маленьких подвигов. Военные подвиги выглядят внушительнее, но ведь надо сказать, что никакая война ничего не создавала. Война — разрушительница, а вот трудовой подвиг — это подвиг созидания. Хорошо учиться — это тоже подвиг. Вот так-то, ребятки…

Я записал и другие ответы участников этой незабываемой встречи. Вопросы не привожу, потому что они сами собой вытекают из ответов:

— Мы твёрдо знаем, что «ничьей» молодёжи не может быть. И если не мы будем владеть вашими умами и сердцами, ими завладеет противник. И не в наших интересах отдавать вас, таких хороших девчонок и ребят, в чьи-то чужие и грязные руки…

— Если западные писатели пытаются влиять на вас в дурную сторону, то мы, советские писатели, стараемся влиять на вас с точки зрения нашей идеологии, с точки зрения партийных взглядов на мир и искусство…

— Чувство патриотизма надо воспитывать с ползункового возраста, с детского сада…

— Хотя президент США Джонсон по профессии и учитель, но Вьетнам-то американцы бомбят…

— Я за то, чтобы ночью сажать яблони в ущерб очередному твисту. В жизни-то придётся плясать меньше, чем трудиться. К этому надо себя готовить…

— Ораторами делаются, писателями рождаются…

— Правда в жизни, правда и в литературе — превыше всего…

— Я считаю, что производственное место выбрал удачно. Поближе к тем, о ком я пишу. То надо было бы ехать из Москвы сюда, а то герои тут, рядом…

Простота общения и удивительное проникновенное внимание к детским вопросам и ответы его, словно перед ним не детвора, а взрослые, умудрённые жизнью люди. Не было стремления опростить свои ответы, подстроиться под юную аудиторию.

…Прошло уже несколько дней. Наконец лёд тронулся: нас пригласил к себе Шолохов.

Конечно, мы понимали, как тяжело писателю в эти предъюбилейные дни найти для нас свободное время, но всё же я, как и Галина Николаевна, где-то глубоко в душе уповал на свою казачью родословную. И интуиция действительно не подвела. Писатель наконец-то пригласил нас к себе в гости.

…Дождь хлестал с самого утра. Низкие синие тучи повисли над станицей. Кто-то из приезжих, выйдя на крыльцо, поморщился и ругнулся. Хозяйка, Варвара Семёновна (к воскресенью мы уже переселились из райкома в частный дом), осекла недовольного:

— Золотой дождь, — сказала она примирительно. — Сев кончили, дождей ждали. А то ветер было все поля выдул. Вчера вешенцы закончили и бахчи сеять, так что золотой дождь…

Идём по дождю к дому Шолохова. Калитка открыта. Навстречу у самого парадного из-за дома вышел средних лет мужик в телогрейке, хромовых сапогах. Из-под телогрейки виден китель милиционера. За ним — другой, в чёрной одежде, высокий, неприметный.

— Да, знаю, — ответил тот, что в милицейской форме, на наше представление.

Он провёл нас в переднюю. Несколько деревянных ступенек сразу от порога поднимаются вверх, затем лестница по левой и правой стороне расходится, круто поднимаясь вверх, на второй этаж. Мы идём прямо. Дверь открывается в большую, просторную прихожую. Справа вешалка. На ней очень много пальто, курток. Полутёмный зал. На стульях лежат ружьё и патронташ, битком набитый патронами.

Шолохов вышел из правой двери и пригласил в левую комнату, где стояли письменный стол, стулья, телефон, висели карта Ростовской области, репродукция картины «Ленин в Смольном». Войдя в кабинет, Шолохов сам взял стул и поднёс его мне к столу, а сам присел в кресло правым боком к короткой стороне письменного стола, спиной к окну.

Рассказываем о нашем задании:

— Курите? — спросил Шолохов, вынимая пачку папирос «Беломорканала».

Я угостился. Шустов не курил, но, поколебавшись, тоже взял папиросу. Мы не прикуривали, считая неловким в присутствии писателя дымить, а Шолохов курил.

— Вряд ли у нас что-нибудь выйдет. В Ростове говорил с Демичевым. Для «Правды» главу надо подготовить. Так что сейчас я вплотную работаю над ней.

В голосе всё же не резкий отказ, а как отзвук досады, что не одни мы, а многие отрывают его от дела.

— Михаил Александрович, наша задача — показать вас таким, какой вы есть. Специально ничего не будем готовить и отрывать вас. Часик-другой в день…

— Ну, это можно. Вы не спешите? — обращается он к нам. — Это хорошо. Тогда можно. Вот на охоту съездим. У меня ещё не использована лицензия на отстрел десяти селезней, воспользуемся ею.

— А на меня ружьишко найдётся? — спрашиваю я.

— И ружьишко, и обувка. Какой у вас размер?

— Сорок третий.

— Найдется… А у вас? — обращается он к Шустову.

— Мне не надо, — скромно отвечает Валерий.

— В своих московских штиблетах вы не пройдёте. Оставите там.

— А правда, Михаил Александрович, станичники говорят, будто ваша жена Мария Петровна лучше вас стреляет? — задаю я каверзный вопрос.

Шолохов сдержанно улыбается. Рассердится или нет? Задето его охотничье самолюбие. Как это так: жена может что-то лучше самого мужа-казака делать?

— Это рассказы, — отвечает Шолохов. И, немного подумав, продолжает, наверно, ради исторической справедливости: — Но она стреляет неплохо, это правда.

Все эти дни Шолохова донимали корреспонденты, делегации, кинооператоры.

— Трудно вам здесь, — сочувствую я.

— Очень. Вот прибыли ко мне артисты из Таганрога. Что им, оказывается, надо? Только сняться со мной. Пусть сами снимаются. Я понимаю, когда по делу едут… Приехали горянки из Махачкалы, бурку и рог подарили. Я их пригласил. Мы списались. А так вот…

Замечаю на столе пачку писем.

— Много пишут?

— Очень много, — отвечает Шолохов. — Всем трудно ответить.

Я говорю, что Хемингуэй, например, на письма к нему ставил печатку «Я никогда не пишу писем» и отправлял адресату.

— Что позволено Юпитеру, то нам нельзя, — отвечает Шолохов с полуулыбкой. — Среди этой корреспонденции масса писем депутатских. На них обязательно отвечать. А так много пишут заключённые.

— Не заходят после освобождения?

— Нет.

Раздался телефонный звонок.

— Кто говорит? — прислушивается Шолохов. — А вы напишите жалобу. Не поможет? Приехать? Нет, я уезжаю в Москву. Письмо напишите. Когда?.. Тогда осенью…

Шолохов смеётся.

— Написать просьбу не может, обязательно приехать желает. Из Воронежа звонили.

А дождь за окном хлещет.

— Земле хорошо, — говорит Шолохов, — сейчас дождь нужен.

— У вас песок, не так много пыли, как на наших кубанских дорогах, — говорю я.

— Да, мы когда летели из Ростова, столб пыли поднимался на две тысячи метров. Как в тумане летели.

— Вы вылетели в такой ветер?

— Летели. Самолётик маленький, бросало. Посадку запретили. Над Шахтами развернулись и вернулись в Ростов. Оттуда сразу с аэродрома поехали на Миллерово.

…Рассказываю, что мы поснимали уже связанное с жизнью писателя: кружилинский дом, где родился Шолохов…

— Такой ли он?

— Я там ещё не был. Не знаю…

— В Каргинской школу, построенную на ваши средства, — перечисляю я.

— Нет-нет, — остановил меня писатель. — Я дал только пуговицу, а всю одежду пришила советская власть, — и в его словах прозвучало какое-то потаённое удовольствие, даже озорство от совершённого им поступка. — Полянский Дмитрий Степанович помог, — добавил он. (В то время Д. С. Полянский возглавлял Совет Министров РСФСР.)

— А хата в Каргинской, что нам показывали, в ней точно вы трудились над «Донскими рассказами»?

— Да, это так… Смотрю, вы даром время не теряли… А как устроились?

— На дому у хозяйки.

— Наш ресторан не работает. Там прилично кормили. Наш вешенский ресторан… — улыбается Шолохов со снисходительной улыбкой и добавляет: — Без горячего плохо.

— Да, но вчера ухи мы поели всё же, — успокаиваю я заботливого хозяина. — Для артистов из Таганрога устроили ужин, и мы пристроились к ним.

— Как на фронте, — улыбается писатель. — К солдатскому котелку подсели.

— Были в колхозе «Тихий Дон».

— Хороший колхоз «Тихий Дон». Председатель там хороший человек, Александр Стефанович Максаев.

— Как вы собираетесь отметить праздник 1 Мая?

— Как? Наверно, буду дома. На демонстрацию не хожу с тех пор, как заставляли по принуждению ходить. На трибуне не стою… Дома буду…

— А свой юбилей?

— Демичев говорит, отпразднуем юбилей в Москве 28-го. А я ему ответил, что дважды не рождался (Шолохов родился 24 мая 1905 г. — Прим. авт.).

Заметив, что я принёс фотоаппарат, говорит:

— А что, не доверяешь? — взгляд на Шустова.

— Взял на всякий случай для себя…

Шолохов действительно удивительно прост, располагает к себе. С ним легко говорить, не чувствуешь подавленности величием, какого-либо высокомерия. Своим расположением он как бы приближает тебя к себе — своим мягким голосом, улыбкой из-под колючих, ершистых маленьких усов и рядом удивительно крепких, будто литых зубов.

Но за этой простотой угадывается крепкая, острая сила воли, могущая вихрем распрямиться и ударить сабельным ударом по тому, что несоизмеримо с его, шолоховским, понятием о жизни, о правде, о справедливости; в общем — держи ухо востро.

Первая эта встреча прошла так скованно с нашей стороны, что, получив приглашение и на завтра, мы довольно спешно ретировались.

…Наутро звоню. Михаил Александрович говорит — приходите через час. Шустов берёт полное своё вооружение — все фотоаппараты и объективы. Я — свой единственный «Зенит». Моя обязанность — говорить и спрашивать, спрашивать и говорить.

Секретарь Андрей Афанасьевич Зимовнов вводит всё в тот же кабинет, в левую дверь по ходу. Шолохов курит, присел на том же самом месте с краешка стола, что и в прошлый раз.

— Ну, как, ребята, долго думаете оставаться?

— До 1 мая.

— Нет, я думаю отправить вас пораньше домой, попадёте на демонстрацию. Ходите?

— Ходим… с сынишкой… — говорю я как есть.

Шолохов улыбается искристо, пронизывающе. Ему-то охоту отбили.

— Где питаетесь?

— Да где придётся.

— Без горячего? Вы, я вижу, парни нерасторопные.

— Перепадает кое-что. Станичники приглашают. Возьмём поллитровку, а закуска их. У лесника тут питались. Молочком угостил с пирогами. Рассказывал о дубе знаменитом.

— Это какой лесник?.. Новый? А то был один из попов. Пьяница. Его перевели.

— А что, действительно под ним клад зарыт?

— Это легенда, конечно…

Чтобы как-то расположить писателя, я рассказываю о своём недавнем плавании матросом на Кубу, в Мексику, о трудностях матросской жизни. В общем, скорее захотелось не хвастнуть геройством, а расположить к себе, мол, мы тоже кое-что повидали в этой жизни. Шолохов живо интересуется. Сколько получает матрос? Как с валютой?

Говорили о старине, о старых традициях. Я рассказываю, как делал материал о масленице в Боброве под Воронежем, восхищался древними русскими нарядами, вроде как пожалел об ушедшем. Шолохов:

— Вряд ли эти традиции удержатся, а одежда старая тем более. И не нужно это. Вот казаки, раньше была у них форма удобная, под коня, служилая. А сейчас в такой форме разве на трактор сядешь? Фуражку измажешь в масле. Традиция внешняя уходит с изменением условий жизни.

Он говорит о необходимости строить дворцы культуры, настоящие, красивые.

— Проголодались вы, ребята. Хотите, яичницу сделаем с ветчиной югославской, в консервных банках, хорошая, нежирная.

Для приличия отказываемся, но возможность посидеть рядом с Шолоховым за столом побеждает.

— Мария Петровна сделает. Пойду, уговорю её.

Пока Мария Петровна (мы её ещё не видели) где-то хлопочет, Шолохов возвращается в кабинет, и мы продолжаем беседу. Он сидит, курит. Глаза искрятся умом, лаской и пытливостью.

— С вами как-то легче. Вот приезжали из кино. Вышли они во двор и говорят: берите лопату, копайте. Я отказываюсь. И одеяние не то, и мало сам вожусь в земле. Зачем это?

Уже после я как-то задал вопрос, пытался ли он сам фотографировать.

— Пробовал. Когда снимали немой «Тихий Дон». Какая тогда была техника! Подарил мне режиссёр аппарат, зеркальный, тяжёлый. Сделал я несколько снимков. Но с тех пор бросил. Самому надо проявлять, возиться. Времени не было.

— Наверно, и потому, что писатель и фотокор по-разному смотрят на мир, — говорю я.

— Да, может быть, поэтому, — соглашается Михаил Александрович.

В кабинет в тёмно-сиреневом платье вошла жена Шолохова Мария Петровна. Милое, приятное лицо, сединой тронуты волосы, и масса родинок на лице — не сосчитать. Глаза карие, глубокие, внимательные.

Мы перешли из кабинета, который, наверно, служил для приёма посетителей, в столовую, где обычно обедает семья. Столовая сразу за кабинетом с выходом на нижнюю террасу, сейчас закрытую. В столовой небольшой овальной формы стол, стулья покрыты белыми чехлами. Диван тоже под чехлом. Слева от входа простой буфет с посудой, справа шкафчик. На нём стоит иностранной марки транзистор. На подоконниках цветы в горшочках. На стене две картины. Одна, над шкафчиком, изображает речку, заход солнца, лодки на берегу. Наверно, это Дон. Над диваном картина хутора зимой: занесённые снегом хаты. Здесь же барометр, под ним макет миниатюрной шхуны под парусом. Очевидно, чей-то подарок. За окном градусник. Шолохов подошёл к нему:

— Четырнадцать. А вчера до двадцати доходило.

Одна дверь из столовой ведёт на кухню. Там полная пожилая женщина что-то стряпала. Вторая дверь от входа налево ведёт в другую, по убранству напоминающую такую же столовую, но больших размеров. Там более длинный овальный стол, вокруг него масса стульев, и тоже в чехлах, а под окном зелёные растения в кадках и горшочках. Одни вьются по деревянным палочкам, другие держатся на собственных стволиках. Видно, эта столовая предназначена для больших приёмов.

Но на нашем столе уже яичница, масло, хлеб, солёные огурцы. Закуска наспех приготовлена, водочка в большой экспортной бутылке с марками. Справа от меня Шолохов, слева Мария Петровна. Напротив мой коллега Шустов и Пётр Иванович Маяцкий, подошедший чуть позже.

Разговор за столом самый непринуждённый.

Я рассказал, что моя четырёхлетняя дочка уже катается на фигурных коньках.

— Модный сейчас вид спорта, — замечает Мария Петровна.

— А вы какой больше всего любите вид спорта?

— В отдельности никакой, — отвечает Шолохов.

— За футбол болеете?

— Нет… А смотреть смотрю.

— Ну да, — замечает Мария Петровна, — а в Тампере на хоккее даже кричал.

— Там особая игра. Там не сам процесс игры меня интересовал, а выиграют ли наши. Больше патриотизма, чем болезни.

И подробнее:

— Билетов не было. Так нас тренеры с собой взяли, туда, где сидят игроки, на штрафную скамейку…

И тут же с юмором, игристостью в глазах:

— Хорошо, что пришлось на этой сидеть скамье, а не на другой, за то, что так длинно и так долго пишу… Заставили потом даже сняться с командой. Один прислал письмо, что он вырезал меня из снимка. Какое, мол, Шолохов имеет отношение к канадскому хоккею? Вот Ильинский, это спортсмен. Он прямое отношение имеет. Мы встречались с ним. Письмо интересное пришло от него…

Шолохов встаёт, подходит к буфету, роется в стопке писем, находит письмо и возвращается к столу.

В письме Игорь Владимирович Ильинский напоминал Шолохову о встрече в Тампере, о том, что он обещал написать пьесу для театра о современных бюрократах, весёлую, юмористическую, молодую.

Глаза Шолохова заискрились:

— Надо сделать, попытаться, тем более, такой актёр, как Ильинский, будет в ней играть.

Мария Петровна грустно, с болью:

— Ленивый он… Берётся, берётся — и всё никак.

Горькое откровение. Она будто сейчас выговаривала ему то, что не раз обсуждалось между ними.

— Возьмется и бросит. Нельзя так. Я ему говорю — отойди от общественной работы: то ему надо, это. Не уговоришь. Сколько писем! Депутатские дела отвлекают. И уединиться негде. Пробовали — не выходит. То одни приезжают, то другие. Раньше, когда помоложе был, — ничего. А теперь трудно. И у меня ноги не ходят, болеют, ревматизм. Теперь трудно даже на второй этаж подниматься. А он говорит — я тебе лифт сделаю, корзину, сам буду поднимать. Отвечаю: ещё чего доброго — бросишь верёвку, всякое бывает, — шутит Мария Петровна.

Вопросы и ответы полились без определённого плана. И перескакивали с одной темы на другую.

— Какой фильм вам больше всего нравится: «Судьба человека» или «Тихий Дон»?

Шолохов отвечает:

— «Тихий Дон».

— Бондарчук «Войну и мир» доснимает, — сообщаю я.

— Не потянет он, мне кажется. Трудно. Не по плечу.

Подали кофе в больших чашках, сливки.

Я продолжаю рассказывать, или, как говорят моряки, «травить» о своих морских приключениях на море, о тяжёлом матросском труде, о кубинском сахаре, о табаке, которым мы загрузились в Мексике и доставили в Союз, в порт Ленинград. И о проблемах нашего советского флота говорил. О том, что многие суда ходят по миру без груза, в балласте. А один такой пустой рейс обходится в две тысячи долларов в сутки.

Шолохов подсчитал.

— Это тридцать тысяч за переход. Пятнадцать дней ведь длится переход из Ленинграда до Кубы…

Собираемся на прогулку. Едем в «Волге». Шофёр, Михаил Александрович, Мария Петровна и мы.

Выехали за ворота. Пески. Ночью прошёл дождь, но дорога песчаная и потому быстро высохла. Мария Петровна говорит, что тоже с мужем ходит на охоту.

— Смотри, рыба ходит, — обращается Шолохов к Марии Петровне.

По озеру, окружившему тополевой островок, расходятся круговые отметины, будто кто камень швырнул.

Остановившись на краю заводи, поросшей кустистыми камышовыми пятнами, попросили супругов пройтись. Это была, наверно, единственная просьба для съёмки, на нашем языке — «подстроенная».

На обратном пути в машине Шолохов говорил о Вьетнаме.

— Сегодня читал: три, четыре, десять самолётов американских сбито. А всего — больше двухсот. Это же настоящая война. В Испании и того меньше исчислялись потери… Меня удивляет, что не только молодёжь Ростовской области присылает письма в обком с просьбой зачислить их добровольцами, но и старые военные, прошедшие Отечественную войну.

— Чем объяснить? Не романтика же их зовёт?

— Наверно, желание помочь. Многие из них имеют опыт борьбы в партизанских отрядах. Партизанили в брянских лесах, а после наших лесов джунгли нипочём — так, кустарник.

— А какие репортажи Мадлен Рифо пишет, — вступает Мария Петровна. — Молодая женщина, и больная притом. Мы встречались с ней в Париже. Ей лет двадцать шесть. Туберкулёз. И вот едет же. Мужественная женщина, боевая.

Подъехали к дому. Шолохов:

— Довольно на сегодня. А завтра Мария Петровна обещала сделать лапшу. Приглашаем вас…

Прощаемся. Нам улыбаются. Милые, приятные люди, будто давно их знаешь и любишь. Шолохов у порога счищает грязь с ботинок.

…Приглашённые вчера «на лапшу», идём без звонка к дому Шолохова. Открываем калитку, на дворе — ни души. Подходим к парадным дверям — никто не встречает. И того, что был в милицейском кителе, тоже нет. Звонок над дверью не работает. Мы жали кнопку, но безрезультатно. Стучимся в дверь — не отвечают.

Закрадывается тревога. Может быть, Шолохов забыл о приглашении или снова улетел в Ростов? Решили действовать смелее. Открываем дверь, потом стучим в другую и, не дождавшись ответа, открываем её.

— Можно войти?

Ни звука.

Через секунду слышим наверху скрип половиц и голос Михаила Александровича:

— Да, да, заходите… Точно пришли. Это я люблю.

Приглашает нас сразу в столовую, где мы накануне завтракали, ели яичницу с югославской ветчиной. Переступили порог столовой, и на больших настенных часах пробило час.

Стол был уже сервирован. Мария Петровна ставила закуску. На столе солёные огурчики собственного посола, рядом свежие, на большом блюде, крупные куски жаренного в томате донского сазана. Бутылочка водки всё та же, недопитая нами. Валерий, зарекомендовавший себя более питейным человеком, чем я, сел по правую руку от Шолохова.

— Ну, Валерий, тебе доверяется эта бутылка, — обратился к нему Шолохов.

Водочные рюмки стояли только у наших приборов.

— А вы? — обратился я к Марии Петровне.

— У нас с Михаилом Александровичем сухой закон. Хотела сказать — говеем, да вспомнила, что уже пасха прошла, кажется.

Корреспонденты, то бишь мы, не отказывались. Выпили. Сазан был отличным, но жестковатым, как вся крупная рыба.

Выпили по второй, третьей… Шолохов сидел всё в той же зелёной рубашке с отложным воротником, но теперь без пиджака. Он сидел спиной к окну, выходящему на веранду, и его седые редкие волосы белым контражуром, лёгкой просвечивающей дымкой вставали над высоким, крутым, в едва видимых крапинках веснушек лбом. Обратил впервые внимание на уши — большие, породистые, как у Патриарха Алексия I, о котором мы с Шустовым делали тоже материал и погостили в его резиденции в Переделкине. Нос с горбинкой морщится. Бровей почти не видно — лёгкие вербяные пушинки над глазами. Глаза разглядел. Они серые, скорее выцветшая синь, ближе к зрачку — коричневатость. Зрачок — чёрненькая точка.

Съели на закуску по куску варёной курицы.

— Вы пейте, ребята, что-то Валерий далеко отставил бутылку, — потчевал нас Михаил Александрович.

Мария Петровна предлагает на выбор:

— У меня есть суп и лапша.

Шустов:

— Пригласили на лапшу — давайте лапшу…

Марию Петровну, по-моему, несколько смутил безапелляционный тон выбора, но это только на миг какой-то, а потом снова доброе, приветливое и очень мудрое лицо женщины, знающей мужские слабости, тем более за бутылочкой винца.

Куриная лапша оказалась очень вкусной. На второе подали жареное мясо с жареным картофелем. Мясо мягкое, так и тает во рту. На десерт — молоко.

— Пейте, своё, — угощает Мария Петровна. — Больше пейте. Теперь его некому у нас пить — дети разъехались.

А беседу за столом начал Валерий, сразу и в карьер, выспрашивая мнение Шолохова о великих мира сего: Сталине, Хрущёве. Мне казалось неудобным так прямо, в упор, говорить на подобные деликатные темы, а может быть, и хорошо. Пусть для истории останутся шолоховские мысли об этих людях.

— Вы знаете, в Америке, где я недавно был, очень жалеют, что сняли Хрущёва. Он им импонировал…

Я:

— В основном, очевидно, потому, что много ездил, показывал себя; мир увидел, что советские люди такие же, не хуже других.

Шолохов:

— Да, но он внутри развалил сельское хозяйство. Запретил по парам сеять. Почему? Он плохо разбирался в сельском хозяйстве, но учил. К нему на Украине и тогда, когда руководил ею, было плохое отношение.

Шустов:

— Но вы его принимали, говорили с ним…

Шолохов:

— Хрущёв был из тех людей, кто больше говорит и мало слушает. А для руководителя так нельзя.

Шустов:

— Вы встречались со Сталиным. Что это был за человек?

Шолохов:

— Встречался, даже выпивали вместе. Коньяк пили. Это было в Филях, на даче. Сидел с ним один на один. Спрашивал он тогда моё мнение о романе Вирты «Одиночество». Горький разругал этот роман, и Сталин спрашивал моё мнение. Я ответил, что роман неплохой. И действительно, «Одиночество» — лучшее, что написал Вирта. Сталин сказал, что у него такое же мнение. Сталин был очень интересным собеседником, много читал. Интересно смеялся: рот в улыбке, а глаза тигрячьи, жёлтые.

Валерий напомнил о жестокости Сталина, о затопленной в Царицыне барже с заключёнными.

— Нет, — ответил Шолохов. — Это не дело рук Сталина. Там Землячка была. Это её дело.

Мне показалось, что Шолохов как-то старался охранить Сталина от напраслины, чтоб остался его действительный образ, а не с тем наносом, что свалился на Сталина после хрущёвских разоблачений. Хрущёва он так не защищал.

И полилась застольная беседа.

— Нравится вам Скандинавия?

— Очень, — отвечает Мария Петровна, а Шолохов добавил:

— Но жизнь там везде скучная, позапрутся по домам; в восемь часов вечера на улицах уже никого не встретишь…

Ну и, конечно, перешли на темы бытовые и о трагедии пьянства. Я рассказал о поразившем меня наблюдении: на одной московской улице в районе Марьино на доме висит мемориальная доска: «Здесь в октябре 1917 года находился штаб революционного отряда Покровско-Стрешневского района»… Теперь в этом доме распивочная, рядом ходят трамваи, и порой завсегдатаи этого питейного заведения в историческом доме прямиком выкатываются под колёса трезвонящих трамваев.

— Тогда я вам тоже расскажу случай, — начал Шолохов. — В станице сразу слухи распространяются. Дошло и до меня, что одного казака, шофёра, жена на санях привезла домой. Встретил я его и спрашиваю: как это тебя так угораздило? Позор: казака жена везёт на санях… Он и рассказывает: «Зашёл в подвальчик, спустился вниз. Там знакомые. Поспорили, что выпью литр водки и запью вином. Ну и выпил — и не устоял». Я его спрашиваю: что ж так плохо? А он: «Так я хотел как лучше»…

Или вот другой. Казачина один пил у нас только одеколон. Ну, я его и спрашиваю: что, разве в магазине нет водки? Завались! А он: «Не в том дело… Приятно… Сидишь, это, на толчке, наслаждаешься, запах, как в парикмахерской…» — Шолохов смеётся: — Тоже мне, эстет.

…Другой всё пил и пил без отдыха. И его спрашиваю — что так? А он показывает на горло и говорит: «А у меня, Михаил Александрович, скат такой хороший. Запрокину голову и сливаю всю бутылку»… Да, это трагедия народа… И смех и грех…

На прощанье Михаил Александрович подарил нам по одному экземпляру «Тихого Дона». Мне с надписью: «Доно-кубанскому казаку Первенцеву В. 29.IV.65 г.», а Валерию: «Шустову-шустрому». То ли имел в виду, как суетился и бегал в поисках кадра Валерий, то ли его вопросы о Сталине и Хрущёве…

Но что нас совершенно расположило и растрогало, помимо оказанного нам гостеприимства, обильного обеда с лапшой, подаренных книг, так это заверение, что назавтра он нас возьмёт с собой на рыбалку. Собирайтесь, съездим порыбачить, приходите утром.

Вот оно, страстное увлечение писателя! Он, как Хемингуэй, — рыбак и охотник. Вот его хобби. В те годы это слово-«хобби» только входило в обиход русского языка, и при всяком случае, в любом материале мы старались для нашей апээновской пропагандистской продукции на зарубежье показать хобби героя фотоочерка. Как же! Мы, советские, тоже люди-человеки.

…Наутро идём по станице в направлении шолоховского дома, чтобы с блеском завершить визуальное изображение великого писателя, поставить точку в материале. А без хобби этого, мы знали, в Москву лучше нам не возвращаться под грозный взгляд Галины Николаевны.

Идём по станице. Навстречу попадается Григорий Иванович Шебуняев — казак, староста хора, которого мы в группе других казаков на лошадях уже отсняли. Он сказал, что казаки обиделись на нас — не поставили им хотя бы по сто граммов. Говорит:

— Мы сами сложились и тяпнули. Ну, дорогие, не дадите — кровная обида будет… Вот и Шолохов едет на грузовике — нет остановиться, только, правда, рукой помахал.

— Как? Он же дома ждёт нас?!

— Да навстречу нам попался, — уточнил казак. — Грузовая машина его. В кузове лодка. Не иначе как рыбалить поехал.

Уму непостижимо. Как так? Что думать? Удрать от корреспондентов! Обещал взять с собой. У нас и сомнений не возникало. Весело и бодро мы шагали навстречу последнему съёмочному дню. И горькая обида заполнила сердце.

Расстроенные, идём в райком за помощью к Петру Ивановичу Маяцкому. Райком, как всегда в советские времена, — последняя надежда. Матрос, разведчик, отличный человек, каких тогда много было в стране Советов, что-нибудь придумает, объяснит. И мы не ошиблись.

Поднимаемся к нему в кабинет.

— Вот дед, — сочувствует он нам. — Он всегда так. А может, решил рыбёшки подзабрать с собой в Москву, детям. Он уже отдал приказание заколоть свинью. Колбасу повезёт. Как же, надо гостинцев москвичам… Но куда мог он махнуть?..

Поднимает трубку. Звонит Шолохову — никто не подходит. Звонит секретарю — его тоже нет. Тогда, хитро прищурившись, набирает другой номер и говорит нам:

— Кухарке звоню. Она должна знать… С праздничком вас, — несколько ещё ласковых приветствий, — а где Михаил Александрович?

Голос:

— Да в Островное, небось, поехал.

— Спасибо, до свидания. Ребята, езжайте, только не говорите, что это я вас послал и дал машину. Ехали, скажете, снимать и случайно на вас напали. Действуйте!

Шофёр райкома — Антон Гурьевич Карев, пожилой, голубоглазый. Объясняем ему задачу.

— По следам найдём, — успокаивает он нас. — Я след их машины знаю. Конечно, в Островное.

И у меня было почему-то предположение, что Шолохов поедет именно туда, где мы были накануне на прогулке. Вспоминаю, как он, обращаясь к Марии Петровне, сказал:

— Смотри, как играет. Есть рыбка…

И глаза загорелись рыбацкой страстью.

По следам протектора от шолоховского грузовика мы и доехали в безлюдную, густо заросшую деревьями и непролазным камышом чащобу, за которой светилась водная гладь. У бережка преспокойно стоял грузовичок, а на пеньке восседал Николай, шофёр Шолохова.

— Где Михаил Александрович?

Николай неопределённо махнул в сторону озера.

— Где-то там. Кто его знает.

По дороге у Антона Гурьевича выяснили, что ловится в здешних водоёмах: окуни, бывает щука, караси, лещи, сарушка, краснопёрка, язь не берётся. Чащоба на Островном называется Старый сад.

Место болотистое, топкое. Тихая заводь. Треугольник встречных проток. Светло-жёлтые камышины тихо, певуче покачиваются. Поют, щебечут птички. Тополь и дуб. Возле стволов навалены кучи разного хвороста, оставленного половодьем. Юркнула в норку полевая мышь.

Куда же направляться, по какой протоке искать писателя?.. Решили, что Шустов останется при машине и будет ждать выхода Шолохова после рыбалки, а я в болотных высоких сапогах, любезно отданных мне Антоном Гурьевичем, ринусь в свободное плаванье по болот-морю.

Иду сначала по более-менее твёрдому настилу, и чем дальше я удаляюсь, тем вода прибавляет и прибавляет, сначала по щиколотку, потом выше и выше, и вдруг я провалился по пояс, набрав в сапоги холодной воды. Свой «Зенит» удалось удержать, вытянув обе руки. Выбрался. Тревога закралась: а что если тут настоящая топь и никто уже не поможет? Я удалился на такое расстояние, что уже не докричишься. Вернуться обратно? Ну, нет. Задание есть задание: хобби. А потом — кто ещё сможет подглядеть писателя за удочкой? Мы же не киношники, чтобы заставить Шолохова сидеть на бережку Дона в цивильном костюме и в шляпе и любоваться донскими просторами. Кажется, этот кадр я увидел потом в одной из телепередач. А тут и принцип прибавился. Ну, нет, меня, матроса, хоть и второго класса, так просто не заставишь отступиться от цели. Вперёд и вперёд! Поближе к озёрному берегу земля потвердела, стало легче идти, и вдруг в камышовой расселине, далеко у островка, а может быть, это был просто другой берег, увидел лодку и в ней его, нашего сбежавшего писателя. Стук в сердце и облегчение. Но и испуг. Вдруг заметит и пырнёт меня недобрым громким словом; характер-то, как мы кое-что узнали, у него крутой, бывает, и очень резкий. Подползаю и хоронюсь за кустами. Одежда, сапоги — всё промокло, и вскоре даже знобить начало.

Лодка зелёная. Кепка на писателе охотничья, с козырьком. Светло-зелёный ватник и постоянная, не вынимаемая изо рта папироса. Сожжённые спички кладёт в карман. Вёсла сложены на нос лодки. Лодка стоит носом к камышам, кормой к озёрной заводи. Куртка полуоткрыта. Делаю несколько кадров и замираю.

На моей стороне, чуть правее, появился человек в шапке-ушанке, серой стёганке и резиновых сапогах. Сначала я подумал, что это кто-либо из знакомых Шолохову друзей по рыбалке. Тщательней схоронился за деревом. Потом решил его окликнуть. Он подошёл ко мне. Я сделал предупреждающий знак — приложил палец к губам: не выдавай, мол. Он приблизился.

— Да здесь много народа, не бойся, — громко произнёс он.

Отошёл в сторону и палкой стал ворошить чернозёмную болотистую землю, ища червяков.

— Черви вот кончились.

У кончика палки появились узкие, склизкие, тонкие и толстые черви.

— А кто там рыбачит? — спрашиваю его. Думал, что он сразу скажет: «Шолохов».

— А кто его знает. Я пришёл пешим. Много здесь разных. Туда дальше на резиновой лодке рыбалят.

Шумят тополя. Ветерок тянет с Дона. Озеро перебивается еле заметной рябью. Рыбак ушёл со своей самодельной удочкой, зелёным прутом и червями. В его сумке, чёрной, кирзовой, — краснопёрки:

— Хватит на уху, — говорит он, показывая улов. — Больше не ловится. Куда делась — не знаю…

Я снова пристроился в своём укромном месте и продолжил съёмки с большого расстояния. Не было у меня тогда серьёзной техники, как у Шустова. И всё же снимал и снимал, и решил ждать, когда Шолохов закончит свою рыбалку.

Редко в его руках извивается рыбёшка. Удит одной удочкой и всё курит и курит, одну за одной. Белая папироса во рту. Забросит удочку и внимательно смотрит на поплавок. Правую руку подносит ко рту, отнимает папиросу, снова сжимает губами. Осторожно! Рука на удочке. Дёрг! Один пустой крючок. Насаживает червячка, забрасывает удочку. Левой рукой подсобляет, правой кидает.

…И смотрит не на поплавок, а куда-то вглубь, сквозь озёрную гладь, в тайны природы. В его манипуляциях удочкой ничего не было азартного, нервного, стремительного. Казалось, роденовский мыслитель склонился в лодке под тяжестью дум. И тогда я понял, почему он не взял нас с собой. Здесь, в этой тишине и первозданности, он один, наедине со своими думами и мыслями. Он убегал сюда от тяжести мировой славы, от назойливых корреспондентов, от многочисленных посетителей и оставался один на один со своим раздумьем, и может быть, в душе и скреблось тяжёлое и горестное — отчего не пишется? Сил ли уже маловато или?.. Думы, думы…

Дымок от папиросы, скульптурная неподвижность…

Мыши под моим настилом зашуршали. Снова всматриваюсь и ловлю в объектив лодку с Шолоховым.

…И вдруг из лодки голос Шолохова: «Николай!». Я и не заметил, как Николай, шофёр, оказался совсем рядом, выйдя на открытое пространство. Николай смеётся громко, звучно.

Голос Шолохова явственнее:

— Как там клюёт?

— Мало, — отвечает Николай.

То ли действительно рыбка не клевала, то ли появление Николая нарушило душевное уединение, но вскоре Михаил Александрович стал собирать удилище, поднявшись в лодке на ноги. А потом подплыл к нам, увидел меня.

— А, и вы здесь, — без упрёка в голосе сказал Шолохов. — Не клюёт, — повторил он и, привстав, поднял в доказательство небольшую вершу, на дне которой крохотно серебрилась рыбья мелюзга. Он бросил вершу на дно лодки, взялся за вёсла, заскрипели уключины, и он поплыл к месту, где ждал его грузовик. Мы с Николаем взяли быстрый темп в том же направлении. Идя за Николаем, в его след, я уже не проваливался в болотные ямы.

Мы успели попрощаться с Шолоховым. Всё же я чувствовал, что нотки недовольства в голосе писателя были. Николай говорил, что почти всегда Шолохов, возвращаясь с рыбалки, по дороге отдавал детям свой улов. Но мы решили не преследовать его больше. Материал, я чувствовал, получился, и есть пресловутое хобби.

— Ну, прощайте, ребятки, — как-то между прочим произнёс Шолохов. — Много работы. Вот статью для «Правды» надо закончить…

Пожал нам руки и укатил в станицу.

На следующий день мы покидали Вешенскую… Та же переправа, паром… Лил дождь, было серо и темно, с широко распахнутым опереньем проносились сизые низкие облака, и казалось, дом великого писателя со светлым зрачком света в его рабочем кабинете на втором этаже, как большая птица, стремительно летит над тихими водами Дона.

Анатолий Заболоцкий

ВСЁ ОТПЕЧАТАНО В ДУШЕ…

(Размышления после юбилея В. М. Шукшина)

…В те дни, как всюду ерихонцы*

Не сеют, но лишь жнут червонцы,

Их денег куры не клюют.

Как вкус и нравы распестрились,

Весь мир стал полосатый шут;

Мартышки** в воздухе явились,

По свету светят фонари,

Витийствуют уранги*** в школах;

На пышных карточных престолах

Сидят мишурные цари…

Из оды «На счастье» Г. Р. Державина

Как современно звучат мысли Гаврилы Романовича. Века подтвердили неслучайность факта — он один из первых писателей Руси, удостоившийся полного собрания сочинений, но издавал собрание противник взглядов Державина — Н. И. Греч. Будучи действительным тайным советником при трех государях, Гаврила Романович имел непререкаемый моральный авторитет среди государственных особ своего времени и недругов имел немало. Большинство из нас, к сожалению, помнят о нем только по упоминанию Пушкина: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Вспомнилось — перу Державина принадлежат многие эпитафии, сохранившиеся на плитах Александро-Невской Лавры, ему же, кстати, принадлежат слова на здесь же находящейся могиле Александра Васильевича Суворова. (Александр Васильевич обратился, шутя, к Державину: «Напиши и мне слова на могиле». Поэт ответил: «Тебя и так все помнить будут, вот пусть и будет написано: „Здесь лежит Суворов“». Так и было исполнено.) Посетите Александро-Невскую Лавру.

В советское и теперешнее время память великого гражданина Руси Гаврилы Романовича Державина предана полному забвению (смотри снимок 1984 г. в усадьбе Державина Званка, в окрестностях Великого Новгорода). Перечитывая материалы о Державине, захотелось записать некоторые события, связанные с мероприятиями по случаю 75-летия В. М. Шукшина. В судьбах этих творцов мне почудились печальные аналогии, несмотря на то, что биографии их несравнимы.

В сентябре 2004 года, накануне вечера, посвященного 75-летию В. М. Шукшина, в Доме национальностей на Басманной улице, в особняке князя Куракина, богадельне для одиноких воинов Отечественной войны 1812 года Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина по телефону попросила меня там присутствовать: сама уезжала из Москвы на съемки. А за день до того позвонил скульптор Вячеслав Клыков, просил взять панорамные снимки горы Пикет и памятника Шукшину. После этого я невольно подумал: «Надо же, как долго длится 75-летие Макарыча…».

В начале мая прошлого года Клыков пригласил в мастерскую недавно избранного главу администрации Алтайского края М. С. Евдокимова ознакомиться с моделью памятника Шукшину на горе Пикет. Скульптор трудился два года безвозмездно и нашел предпринимателей, пожертвовавших немалые средства. Обсуждение проекта памятника с М. С. Евдокимовым и его сотрудниками прошло окрыляюще для ваятеля и нас, присутствующих. Я радовался пуще других еще и потому, что памятник почти хроникально воспроизводит финальный кадр фильма «Печки-лавочки», изъятый из картины в советское время, и к тому же съемка кадра производилась на этой горе. Правда, само место съемок, где сидел Макарыч, поглотил разросшийся на горе овраг. Хотелось надеяться: «Озаботятся власти — засыплют овраг…». Уходя из мастерской, Евдокимов сказал: «Вячеслав Михайлович, отпущенный тебе Божий дар ваятеля дает нам надежду достойно увековечить имя нашего земляка и в бронзе. На Алтае в разгаре посевная, днями буду в Бийском районе, специально заеду в Сростки и тоже посоображаю о месте для памятника. А ты найди время, приезжай с „дедом“ (так он зовет меня, грешного), обговорим все „за“ и „против“. Местная общественность подготовила решение ставить его у тракта. Нешуточные споры о памятнике только разгораются».

Через неделю Клыков с помощниками и я приехали на Алтай. В воскресный день Евдокимов показал место на Пикете. Присутствовали: главный архитектор края Клюк Надежда Яновна; архитектор Петр Анциферов, не обронивший ни слова; глава Бийского района Неудахин Борис Аниподистович; директор музея Шукшина Чуднова Лидия Александровна и много людей, мне незнакомых. Я обратил внимание на как бы выражающие несогласие недовольные лица: «Говори, говори, не быть по-твоему». Особенно несогласие проявилось, когда глава администрации края повторял мысль, заявленную в мастерской: «Шукшин сегодня — достояние всей России, а не только Алтая и вашего села… Памятник, венчающий гopу, будет символом всей России. Со временем утвердим целевую программу создания музейного комплекса на горе Пикет, изыщем и средства остановить рост оврага». Все вроде бы согласились, но опять поехали на площадку у развилки Чуйского тракта и дороги на кладбище. Азартно защищали это место для установки памятника Неудахин и Чуднова, ссылаясь на мнение родной сестры В. М. Шукшина — Натальи Макаровны Зиновьевой-Шукшиной.

Главные доводы:

1) далеко ходить на гору (время экскурсий ограничено);

2) собиратели цветных металлов разнесут памятник;

3) на горе будут работать археологи;

4) грунты не позволят укрепить памятник;

5) довод сестры — он оторван от людей. Один сидит на горе, да еще босой.

Клыков завершил разговор: «Три раза я приезжал в Сростки, выискивал место и определял размер памятника, его силуэт, думал о нем не одну бессонную ночь. Для места, на котором вы настаиваете, необходимо другой памятник создавать, значительно меньше. И почему вы, не будучи специалистами, беретесь решать задачи, доступные не всякому? Даже государи императоры покорялись воле ваятелей. Подумайте. Вы готовите постамент для моего замысла у дороги, здесь он будет сидеть, как нищий на обочине, а на горе он будет символом, трогающим душу русскую…».

С тем мы и разъехались. Клыков прямо в Калугу, где на заводе монументальной скульптуры формовалась модель памятника.

На Алтае начались совещания и бумажные баталии недовольных специалистов. Страсти кипели, скульптора то и дело теребили в самую пору изготовления памятника. «Перестаньте разорять Россию… Десятки тонн бронзы… Зачем повторять Мамаев курган, России хватит одного». Много раз звонили «доброжелатели». Обезоруживало известие, что они добились своего: на развилке дорог создают площадь, спилены тополя, закрывающие горизонт, снесены два дома. Образовавшуюся площадь окружили заборами, которые помазали светло-зеленой краской. «Красиво! Клыкову понравится». По факсу несколько раз Клыкову присылается копия открытого письма Натальи Макаровны, адресованного губернатору Евдокимову. Приезжает в Москву директор музея Чуднова и слезно уговаривает дарителя-ваятеля согласиться с мнением жителей и родственников.

Что делать? На одном из совещаний председатель правления Союза художников Алтайского края Прахода В. Ф. заявил: «Мы сами лучше сделаем. Дайте нам деньги». Никто и не вспомнил, что памятник — дар скульптора и русских предпринимателей. Общественность и сестра писателя понуждают Евдокимова согласиться ставить памятник у дороги. Клыков непреклонен. (Этому есть весомый аргумент. Мэр Самары, где Клыков устанавливал памятник Кириллу и Мефодию, предлагает выбрать любой утес в Самаре и установить памятник Шукшину там. В Самаре существует Шукшинский центр; ко всему, предки Шукшина были выходцами из тех мест.) Клыков ни за что не давал согласие ставить памятник у дороги. Разговорами на эту тему мучили его вплоть до установки памятника. 16 июля на заводе «Метромаш» освободили бронзовую фигуру памятника от форм. Префектура Восточного округа Москвы и дирекция завода провели презентацию завершенного производством памятника Шукшину (см. фото ребят, отливавших памятник). Даже на фоне кранов и конструкций памятник вдохновляюще действовал на увидевших его. Удивительно сказала одна женщина: «В одиночку Россию не спасти, а возвеличить можно. Клыков совершил такой подвиг!». Всех мужиков за пояс заткнула, затронула душу собравшихся!

22 июля утром Клыков с архитектором проекта В. В. Пасенко прибыли в Сростки, а там на площади сторонники наперебой приводили доводы установить памятник у дороги, вплоть до такого: «Для установки на Пикете бюджет должен выложить миллиард, отнять их у учителей и врачей». Клыков, улыбаясь, молчал, а все галдели. Подъехали трейлеры: на одном постамент, на другом скульптура. Клыков горько обронил: «Вот так и ехал через всю страну. Не нашлось кому завернуть полотном». Фотокоры в те минуты бойко снимали фотообвинение.

— Наговорились, поедем на Гору.

Клыкову наперебой возражали:

— Но ведь постамент на горе временный, — сползет такая тяжесть!

— Не сползет. Господь не попустит, — поставил точку Клыков и, опустив голову, добавил: — У нас нет ничего долговечнее временного.

И без команд все поехали на Пикет. Вслед за легковыми машинами появились громоздкие платформы, и краны вскоре опустили с платформы постамент, «временную» площадку, и все, кто был вокруг площадки, увидели надпись, убедительно выступающую:

ВАСИЛИЮ МАКАРОВИЧУ

ШУКШИНУ

С ЛЮБОВЬЮ РУССКИЕ ЛЮДИ.

Ближе к вечеру смонтировали на камне-постаменте бронзового Шукшина. Пока скульптура была на земле, я снял у его ног автора-ваятеля, сидящего на земле.

Открытие памятника

25 июля 2004 г. Макарычу исполнилось бы 75 лет, и уже 30 лет прошло с того дня, как закончилась его земная жизнь. Сколько успел бы он сделать, так стоически самообразованием себя воспитывая. Будь он жив, славословия о нем были бы короче и совсем другие; cкopee всего, eгo бы замалчивали, как сегодня надпись на пьедестале его памятника. Не верится, что ему, живому, удалось бы напечатать «Ванька, смотри!». Говорят, сегодня все дозволено, однако до сего дня пьесе не возвращено заглавие авторское, а оставлено «До третьих петухов», она не поставлена ни в одном из театров России. И фильм «Разин» не пошел бы в производство, как и «Тарас Бульба» по Гоголю. Но уж какие бы накопил он невыдуманные рассказы, наверняка закончил бы свое повествование о коллективизации в Сибири. Сколько бы появилось образов, сродни этому: «Есть на Алтае тракт Чуйский — красивая стремительная дорога, как след бича, стегнувшего по горам».

В 10 часов утра 28-е Всероссийские Шукшинские чтения на Алтае начались открытием монумента на горе Пикет. Белое полотнище с памятника снять предоставили автору, Вячеславу Клыкову, и двоюродному брату Шукшина Ивану Попову. Были короткие их выступления. Иван, в частности, сказал: «От имени родственников я утверждаю: памятник состоялся — неожиданно, убедительно, и именно здесь, на Пикете». Народу вокруг памятника было так густо, что ОМОН едва смог провести сквозь толпу выступавших на сцену для продолжения чтений. Единодушие массы людской, принявшей клыковский дар, было очевидным. Чтения длились с 10 утра до двух часов дня. Когда открывали памятник, моросил дождик, но народ тянулся на Пикет сплошным потоком с разных сторон. К одиннадцати часам дождь усилился. Весь холм был укрыт зонтиками, но никто не уходил. Ораторов сменяли ансамбли, свои и белорусские. Дождь отступил, краем выглянуло солнышко, над холмами поднялся пар — лето сушит споро… Я посмотрел на дорогу в село, оттуда еще тянулись люди… Прямо со сцены я фотографировал зонтики на фоне памятника во время выступления Валентина Григорьевича Распутина. Снял и круговую панораму, для того отснял 22 кадра внахлест — после сбора панорамы будет видно, сколько людей на самом деле было на Пикете. Старожилы говорят — было больше 30 тысяч. Панорама поможет уточнить.

Вскоре опять потемнело, и несколько минут был ливень, но и он не согнал народ с Пикета. Ветер пронес тучу. Появились красивые облака, в разрывы облаков палило обжигающее июльское солнце, которое грело гору до закатных лучей, иногда выбрасывались серебряные струи дождя и внезапно затихали. Четыре часа народ и говорящие со сцены были единодушны.

Посмотрев показ чтений по местному телевидению, увидел совсем другое… Везде сегодняшний телерепортаж держится на подтасовках, даже если повода для них не существует. В этом году там совсем не было пьяных, об этом даже упомянул Панкратов-Черный со сцены, но в том репортаже из Сросток о Шукшине непременно говорит мужик навеселе, снятый не на Пикете; Алтайское телевидение показывает у микрофона Ал. Михайлова, а диктор говорит о премии Золотухину и Никоненко. Вот это выступление Михайлова (списанное с видеопленки, много телекамер его фиксировали, но ни один канал не показал):

«Земляки! Я не первый раз здесь и очередной раз потрясаюсь и поражаюсь красоте и ауре этих мест. И сегодня удивительное дополнение — взгляд Василия Макаровича, запечатленный в бронзе. Он смотрит на нас — распахнутый человек, разорвавший свою душу ради России, ради русских людей. Для меня Россия — это образ удивительной красоты женщины с проседью в волосах, она мечтает и жаждет любви, а её насилуют, насилуют, насилуют… Сегодня не слышна народная песня, детей зомбируют „фабриками звёзд“. Остались небольшие островки, просветленные Господом.

Да, сегодня должен батюшка освятить этот памятник, но Господь уже освятил, он уже омыл, сбросил земную пыль с Василия Макаровича, и мы не уходим, мы стоим здесь, омытые ливнем. Спасибо вам за то, что вы есть. Как сказал Тихон Задонский: „Пусть все тебя хулят, лишь бы твоя совесть тебя хвалила“, — святые для нас слова.

Я счастлив, что прикасаюсь, именно прикасаюсь к этой земле, к этим людям. Я благодарю Вячеслава Клыкова, потому что это длит память русских людей. Дай Бог нам не только любви и терпения, но и поступков».

Кстати, после чтений в Барнауле на вопрос интеллектуала: «Почему такая масса людей тянется в Сростки?» — девушка без паузы «срезала»: — «То, что происходит на чтениях, по „телику“ показывают пакостно, вот мы и стараемся сами увидеть и дивимся, как нас дурят репортажи с места событий».

* * *

Итак, возвращаюсь к упомянутому в начале вечеру «Наш Шукшин» в Доме национальностей. Мы пришли пораньше, надеясь нагляднее разместить фотографии памятника. Нас встретила ответственная за мероприятие дама во всем черном. Она налетела на Клыкова, увлекая его под руку: «Пройдемте к директору». Сразу после обмена визитными карточками спрашиваю директора, Сергея Васильевича Гужева: «Как же так, на 75-летии Шукшина выступает советник руководителя Федерального агентства по культуре и кинематографии, кандидат наук, член многих союзов Н. Суменов, а ведь он был в 1972–1973 годах редактором на „Мосфильме“, категорически выступавшим против запуска „Калины красной“ в объединении Чухрая, он лютее всех требовал изменить биографию Прокудина. Как же это сегодня он будет хвалить кинодело Шукшина?!!».

Гужев удрученно взмахнул руками, как вспугнутый голубь крыльями, и тихо, как бы себе, сказал: «В наше время такое — не редкость».

Перед входом в уже заполненный зал Клыков попросил своего помощника сразу по окончании вечера все увезти в мастерскую (панорама под стеклом в 1,5 метра), а мне сказал: «Мы здесь не нужны, я поеду поработаю» — и ушел.

Слово получил критик, председатель Московского Союза писателей В. Гусев. Бегло охарактеризовал Шукшина как «не первого в русской литературе, рисующего чудиков и Ивана-дурака, к финалу умнеющего». В заключение сообщил: «Мы помним Шукшина и чтим…». Молодые артисты МХАТа с листов читали отрывки из Шукшина, похоже, без репетиций — увы, скучно. В проходе мелькала дама в черном — подумалось, она так оделась, наверное, намеренно. А когда слово получил поэт, издатель, член правления Алтайского землячества Геннадий Гоц, представляя 1-й том антологии «Шедевры русской литературы XX века», куда вошли и произведения Шукшина, я, вспомнив, какой в 80-е годы это был рьяный служитель официальной идеологии (по оценке Виктора Петровича Астафьева), ушел на улицу.

Вскоре, листая «Литературную газету» № 37 (5988), 22–28 сентября 2004 г., в разделе «Память» увидел заголовок: «Наш Шукшин» — отчет о вечере в Доме национальностей, до того округленный, ни одного факта (не за что зацепиться — было событие иль не было его), кроме перечисления выступавших и их регалий. Такой подаче неугодных мероприятий «Литературка» научена многолетним правлением Чаковского, но вот чтобы, пользуясь современными технологиями, изымать из публикуемых фотоснимков неугодных людей — такого при советской системе не припомню. Рядом с заголовком моя фотография снятого с платформы памятника и сидящего рядом Клыкова. Но литжурналисты затерли автора Клыкова, а памятник подан как установленный без камня-постамента. И, конечно, мое авторство не значится (смотри рядом с текстом фотографии в «Литгазете» и подлинник. Что делать — в суд подавать или драться на месте?..). Просматривая публикации, не нашел ни в одном издании, чтобы читатель мог прочесть надпись на постаменте — везде фрагменты. В уральскую газету сам отдал диск, записанный качественно для всей полосы, а напечатали размером с игральную карту и надпись не прочтешь даже через лупу. По поводу нее требовательно возражали скульптору: «Почему „с любовью русские люди?“. Его любят и украинцы, и в Приднестровье, и…». На Урале во время беседы в редакции по телевидению в очередной раз рекламировали Вексельберга, купившего за немереные деньги яйца Фаберже. Прозвучал вопрос: «Зачем России яйца Фаберже?..». И ведь ни у кого не возникает даже мысли о масштабах собственности купившего. А стоит скинуться на памятник русским предпринимателям, сразу вопёж: «Шовинисты!». Даже Петр Палиевский, умелый оратор, представлен явно примитивно (потому что тенденциозно): «Дал высокую оценку сказке „До третьих петухов“. Вспомнил свое посещение шукшинской квартиры в Свиблове незадолго до трагической кончины писателя». (Кстати, полтора года до смерти Шукшин жил на улице Бочкова.) В юбилейных публикациях подобных неточностей такое множество, что по ним впору составить житие совсем другого Шукшина. Вот «Аргументы и факты», № 29 (1238), июль 2004 год, тираж 2 985 000 экз., 25-я полоса — «Человек со сжатыми кулаками». Кинорежиссер А. Митта вспоминает много раз повторенную историю с «Войной и миром» Л. Толстого. Только «очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку», — якобы сообщил о Шукшине Михаил Ромм студентам курса (или А. Митте).

Дальше читаем: «Василий был не только хорошим студентом, но и идейным комсомольцем. После того как студентка Гурченко стала подражать суперпопулярной тогда аргентинской актрисе Лолите Торрес, Шукшин, будучи секретарем комитета комсомола, потребовал исключения Гурченко из рядов ВЛКСМ». Здесь всё вранье и чистая выдумка. Шукшин еще на флоте был принят в ряды КПСС, в институте он с первого курса член партбюро института, а секретарем комитета комсомола в те дни был с иголочки одетый студент Алексей Салтыков, позже создатель идейного фильма «Председатель» с участием другого «героя нашего времени» Михаила Ульянова. На самом деле сюжет был такой: Шукшин в общежитии на пятом этаже сцепился с негром, пристававшим к студентке. Негр с собратьями из общежития МГУ написал обвинительное письмо в ректорат, началось судилище. Шукшину грозило исключение из партии, и лютее всех свирепствовал секретарь комитета комсомола Леша Салтыков. (Всякий раз, когда мы в мосфильмовских коридорах встречались с потолстевшим мэтром Салтыковым, надменно не смотревшим на Макарыча, Шукшин, отойдя, смешно изображал своего гонителя.) Кстати, на заседаниях партбюро, где обсуждалась пресловутая драка с негром, Шукшин, обороняясь, зло заметил: «Вы лучше из института гоните Гурченко, которая кривляется, подражая заморским дивам…». Да, Шукшин до гробовой доски выступал противником подражания Западу и с гордостью повторял: «В каких только грехах меня не обвиняли, но никто не называл космополитом — это уже удача!».

Вспоминает однокурсник Шукшина, режиссер Юрий Григорьев: «Мы как раз поздравляли шукшинского однокурсника Андрея Тарковского, который только-только вернулся с Венецианского кинофестиваля, где получил приз за „Иваново детство“. Среди довольно веселого застолья Шукшин сидел молча, играя желваками скул. И вдруг говорит: „Ребята, а ведь я вас всех обойду!“. Андрей опешил, но быстро нашелся: „Вась, да зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим! Расступимся и пропустим — иди ради Бога!“. „Нет, — сказал Шукшин, погрозив кулаком. — Вы сопротивляйтесь. Я не люблю, когда мне зажигают зеленый свет!“».

Выходит, Шукшин позавидовал международному успеху Тарковского? Но в действительности разговор, переданный в этом отрывке, случился много раньше премии Тарковского, на вечеринке в квартире Григорьевых. Куда точнее в этом смысле снимок Юрия Григорьева, где А. Тарковский «твистует» с тогдашней женой Шукшина Александровой, а Макарыч в глубине склоненно зрит на это (он скоро расстанется с Александровой). Кстати, в словах Андрея, приведенных Григорьевым, явно чувствуется интеллигентская снисходительность. Вот уже ее-то натерпелся Шукшин в студенческие годы… Тем не менее, вспоминая прошлое, всегда отмечал, что созревал на вечеринках у Рениты Григорьевой, намереваясь обойти московских интеллектуалов.

Жаль, не услышал Шукшин быль о своих земляках, которую бы обязательно записал в свою тетрадь; ее поведала при мне отцу Михаилу Капранову (батюшке Свято-Никольского храма в Барнауле) главный хранитель художественного музея Тоцкая. В 70-е годы в музее появился пожилой мужчина с поводырем. Мальчик освободил от полотна обернутую в него икону Николая Угодника с глубоко вырезанными глазницами. Мужчина, ощупав доску, объявил, что это он мальчишкой в 30-е годы вырезал глаза иконе, а вскоре ослеп сам, и вот сейчас покаялся и просит икону восстановить. Появившись в условленный срок, он судорожно ощупал икону, уже реставрированную, заплакал и ушел из музея, не взяв иконы…

* * *

Много раз приходилось мне спорить со знатоками кино и «профи», заявлявшими: «У Шукшина отсутствует изобразительная культура». Все облокачиваются на Тарковского. Временами я и сам иногда поддавался обманчивой «простоте» этих высокомерных толкований.

Года два тому назад перекладывал связку вырезок из холерной Астрахани с пометками тех давних дней. Библиотечные работники запускали нас в один из храмов кремля, заполненный изъятыми из библиотек книгами, но почему-то не уничтоженными. Их было так много, что после нескольких недель от нашего растаскивания куча никак не убывала. Книги лежали выше зародов сена. Нас запускали на весь день, и мы рылись, выбирая самое ценное. В холеру продолжали думать о съемках, много размышляли об изобразительной стороне будущего фильма. Вася дал мне тогда выписать два отрывка, в которых, как он считал, все сказано об изоряде. Вот они. В книге очерков о Валааме «Мужицкая обитель» Вас. Ив. Немировича-Данченко (кстати, брата одного из основателей МХАТа) автор спрашивает сопровождающего его монаха: «Почему на острове много людей с густыми крепкими волосами на голове?». Из таковых автор знал Коринфского и фотографа Карелина. Выслушав, монах Илия поведал: «Да… здесь одна барыня была, а у нас есть трудник, брат Симеон. У него длинные волосы. Барыня к нему и пристала: продай да продай! На шиньон ей, видите ли, понадобилось. Ну, он за пятьдесят серебра остригся, а деньги по своему усердию в обитель отдал. Они ведь, эти дамы, глупые. Чужое-то на себя наденут да и красуются. Для обмана одного живут. С той самой поры, как мы из-за них раю лишились, никакой перемены; каждого привлекательного змея слушают, а к правде глухи».

Сегодня-то я больше понимаю, зачем Вася просил меня выписать этот чудный эпизод. Характер выписан, изображение рисуется всякому, кто здешний душой. «Вот найди фон и разложи, какие слова полетят из уст, а какие положишь на окружающую их картину и фактуру (обстановку)». И рядом запись шукшинского текста зачина. Первая фраза сценария «Живет такой парень» — «Есть на Алтае тракт Чуйский — красивая стремительная дорога, как след бича, стегнувшего по горам». Изобразительный образ удалось нарисовать словом, а на пленке он расплылся, вот ты и скоблись, его (образ) найди без слов — и на экран. «Работы — во», — проводит рукой по горлу…

* * *

В музее в Сростках посмертную маску не нашли, а ведь была. Л. Н. Федосеева-Шукшина согласна передать хранящуюся у нее. Пришел забрать. Встретила жестко. «Чего в политику лезешь? С нами так бестактно вел себя в Бийске!» — «Не каюсь. Ты за Сурикова, я за Евдокимова. Бог рассудит. Георгий Степанович Жженов тоже назвал меня и Сашу Михайлова „шестерками“ за поддержку Михаила. Раздражение суть высветляет…». Остыла. Водку выставила. Сама ни грамма. Я три рюмки поминальные сглотнул. Передавая маску, сказала: «Я смотреть страшусь; как передал её Никогосян, так и лежит, в газету им завернутая… Мешочек сделала мама, она и сохраняла. Бери».

Я сразу понес Клыкову сделать копию. Развернули газету. «Правда» от 26 октября 1974 года. В нижнем углу первой полосы некролог: «Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР с глубоким прискорбием извещают, что 24 октября 1974 года на 64-м году жизни от острой сердечной недостаточности скоропостижно скончалась член ЦК КПСС, министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева». 59 главных правителей Державы поставили подписи, среди них были Косыгин, Кулаков, Машеров, Байбаков, Шауро, Николаева-Терешкова, Мих. Царев и главный секретарь кинематографии Кулиджанов. А ведь 2 октября мне довелось разговаривать с Екатериной Алексеевной по телефону о месте на кладбище Василию Шукшину. Она сочувственно выслушала: «Да, он достоин, но решение вопроса не в моей компетенции». И вот и месяца не прошло, и она сама лежит в нескольких десятках метров от Шукшина на Новодевичьем кладбище. Вот они, пути земные. Но почему Никогосян завернул маску в эту газету?

17 июля 2004 года.

P. S. В 1975 году самый первый слепок маски я передавал в музей с Марией Сергеевной, мамой Макаровича. Маска из музея исчезла. Осталась голова Шукшина, сделанная сразу после похорон Борисом Марковым, в музейной описи она значится как работа Клыкова. Портретно работа поразительно верно передает состояние Шукшина последних недель. Маску снимали в морге Института Склифосовского Никогосян и Борис Марков из Минска.

* * *

Уже в августе 2004 года, на исходе, приехали с режиссером Владимиром Кузнецовым на Пикет. Трава порыжела, на верхней дороге ограничительные столбы забетонированы. У памятника только пешие соотечественники, и на нижней дороге шлагбаум.

Мы сразу поехали в мемориальный музей Шукшина. Неожиданное знакомство случилось в кабинете директора музея Чудновой. Она без вопросов сама при нашем появлении заявила: «79 тысяч рублей пришли от Клыкова, вот мы и сделали ограждение. А у нас ревизия, проверяющие представители президентской администрации, бегу показывать дом детства Шукшина». В кабинете остались директор Общества охраны памятников края Любовь Александровна Никитина и её заместитель Наталья Михайловна Тюкова. Любовь Александровна — русская и сразу завела песню: «Гора — памятник археологии, да нас алтайцы загрызут. А потом, в такую даль ходить к памятнику». Я напрямую вломил: «С вашей комплекцией не добраться без персональной „Волги“». — «Почему вы такой злой?» — «Доводы ваши смехотворны, вот и злой». Заговорила уже более примирительно, добротой пыталась меня примять: «У вас такое доброе творчество, я посмотрела всю вашу выставку, а в жизни вы такой злобный человек». В разговор вступила зам. Тюкова, моложе и изворотливее: «Гора — сама по себе редчайший памятник. Шукшинский монумент может её разрушить. Я как специалист утверждаю: к весне 20-тонная глыба (почему двадцать, там и двенадцати нет!) поползет с временных плит, надо будет бить сваи». Обращаюсь к Тюковой и говорю: «Нелепо босого человека ставить у дороги. Сердобольные люди будут бросать ему пятаки, а на гору, смотрите — до сего дня несут цветы и ветки калины». И возгласы слышу: «Как хорошо поставили!». Когда мы пробовали людям из подъехавшей машины замечание сделать: мол, почему бугор мнете, женщина жарко сказала: «Не портите нам настроение, мы к Шукшину приехали. Вы бы лучше внизу знак поставили, мы бы тогда пешком и шли, а то гадите в душу своими заботами».

Слушая специалистов по охране культурного наследия Алтая, активно радеющих за перенесение монумента в деревню, интересуюсь: «А почему в Барнауле памятник Шукшину поставлен на таком отшибе? 15 км от центра, редкий житель укажет. Почему не нашлось места на площади у театра его имени?». У Тюковой тут же ответ: «Площадь-то имени Сахарова». «Ну и что, Сахаров против, чтобы памятник стоял?». Молчание. Воюем взглядами. «Шукшину — памятник в микрорайоне, там тоже люди живут. Не все знают Шукшина, не все любят, и я в их числе. Что вы его возносите? Груб… В женщину топором бросал. Губенко говорил по телевизору, сама слышала, четырех жен имел… Какие ему памятники, да еще на таком святом месте…».

Ага, вот с этого бы и начинали. Для нас он выразитель нашего национального духа, а для вас, хранителей памятников, всего лишь временный авторитет? Тогда и Пушкин с его отношением к женскому племени, и Достоевского личную жизнь треплют, и Некрасов у Огарева жену увел… да поглядите у Брокгауза, получается, все русские писатели — патологические личности… Гоголь, написавший «Тараса Бульбу», враг жидовствующих, в советское время с 47 купюрами издавался… но памятники пока не сволок и сегодня даже Швыдкой. Нет, голубушка, Наталья Михайловна, вы поете с голоса «Радио Свободы» — девальвировать, принизить интерес к Шукшину. Разве вы первая? Союз кинематографистов работает по вашей схеме вот уже 30 лет, и куда более умело — Шукшина просто замалчивают. Телевидение в пиковые дни «Калину» с бессовестными изъятиями текстов из многих эпизодов крутит. Не поленитесь, сравните ленту с монтажными листами фильма. Надеюсь, в музее есть копия монтажных листов фильма, в них записаны содержание и диалоги всех 294 кадров фильма, общий метраж 2867 метров, 11 частей. А если копий этих нет в Шукшинском музее, значит, и не музей это вовсе!

Разве это по-хозяйски — передаю посмертную маску, а мне дают акт приемки без номера, регистрирующего её поступление. Хорошо, я позвонил в ГРБ, там сказали, какая запись должна быть в акте. Переписали акт. Поставили номер, но где гарантия, что маску никто не заберет из музея? Вот Вараксина говорила мне, «сотрудница из Сростков — музейщица умелая, но за недолгое пребывание директором она перевела в Барнаул не менее 1000 единиц хранения, якобы в музей литературы Алтая, а в музее ли они или куда дальше уехали — ищи ветра в поле».

И еще кое-что о музейном устроении. Когда мы работали на тракте, снимая «Печки-лавочки», на площадке не однажды появлялся «колготной» человек, начальник ДСУ-10, фамилию его я тогда не знал, но злился на него люто, потому как он надолго отрывал Шукшина от съемочного процесса. Макарыч вечером восторгался: «Какой молодец мужик, в одиночку собирает музей Чуйского тракта и округи. Просит помощи. Вот осяду на родине, с ним законтачу». Прошло тридцать лет, уважаемый травник Геннадий Свиридонов привез меня на окраину Бийска посмотреть музей Чуйского тракта, созданный по личной инициативе директора ДСУ-10 Никишина Юрия Дмитриевича. Прошло два года, как директор ушел из жизни, и теперь музей по частям передается в Барнаул Алтайавтодору. «Уплывают» самые ценные экспонаты, разграбление музея ускоряется… Макет Чуйского тракта, который умелец Коробейников Павел Юрьевич сооружал 12 лет, увез в Москву начальник дорожного департамента Артюхов, прихватив заодно несколько папок проекта Чуйского тракта, исполненных ещё экспедицией Вячеслава Шишкова.

* * *

Покидая музей, вижу: дожидается ревизующих Борис Аниподистович Неудахин (районный глава). Но почему ждет в зале, где моя выставка? Когда я проходил, он обронил: «В Сростках хозяева земли — жители, как они решат, так и будет». Разглядываю его лицо. «Врешь, — думаю себе. — Ты так не думаешь, а только говоришь — „жители“». Красные жагры его ноздрей надуваются и опадают, и сам весь налитой, в очень чистой светло-голубой рубашке, рукава по локоть. Потирает руки: «Я строитель и кое-что понимаю… Будет по-нашему». Господи, он ведь русский, говорит, из староверов. Для кого старается? Вот такие и грызли душу Макарыча. Как бы он точно написал Аниподистовича. Увековечил бы…

А через триста лет тебя не станет,

И о тебе потомок не вспомянет,

Всё зарастёт здесь сорною травой.

Сама Россия не воспрянет,

Ей нужен ты. Но не холоп — герой!

Как не согласиться с поэтом Ниной Карташевой!

* * *

15 октября 2004 года во ВГИКе (институт кино) состоялась научно-практическая конференция. Тема: «Герой Василия Шукшина как воплощение национального характера».

Длилась она целых пять часов. Потом до третьих петухов заснуть не мог. Зачем пошел? Думал, слушая выступления, а окончились, не жалею, вспоминая взыскующие глаза немногочисленных на конференции студентов. Профессора, пользуясь наукообразной терминологией, анализируя творчество Шукшина, сошлись на формулировке — «криминальная романтика». Зав. кафедрой драматургии Ю. Н. Арабов кроме «розового» фильма «Живет такой парень» (спасибо, что не голубого) во всем творчестве выделил алкогольную вину перед репрессированным отцом и Родиной, даже ссылался на «комплекс Павлика Морозова». Все должностные киноведы, говоря о Шукшине, непременно адресуются к Тарковскому, впрямую или подтекстами подводя: он-де высшая кинокультура, а Шукшин — лапотный натурализм, и говорить-то не о чем. Никто не упомянул Шукшина как писателя. Пробегитесь по крохотному рассказу «Дядя Ермолай», он один о характере сибиряка говорит глубже и емче многих фильмов. Потому не убывает у Шукшина читателя, и плевать ему на нелестные оценки «знатоков».

Изобразительность его лент сродни живописи Федотова, Перова, а вот с «иконой» XX века «Черный квадрат» аналогий никак не просматривается.

В подтверждение своего «обобщающего» суждения о Шукшине Арабов привёл случай житейский. Еще мальчишкой гулял он с мамой на ВДНХ, навстречу молодой мужик с детской коляской. Мама говорит: «Смотри, сынок, вот гениальный человек, на студии Горького работает, но он пьет». «Я внял маме и никогда не пью, — с легкой усмешкой сказал Арабов. — Гениальным не стал, — пококетничал мэтр, — но достиг кое-чего. Кафедра драматургии, понимаете, говорит за себя. А в младые годы я подрабатывал уборщиком нечистот, где уже ветераном трудился друг-сокурсник Шукшина Валентин Виноградов. Он-то многое знал и поведал о Шукшине».

Я не утерпел: «Кто такой Виноградов?» — «Он настоящий человек, — изрек Арабов и продолжал: — У Шукшина ощущение вины и тоска по Родине во всем творчестве, особенно ярко проявляющаяся перед расстрелянным отцом, она (вина) одного корня с Павликом Морозовым. В его творчестве светлое отношение проявлено только к женщине-матери. Все остальные персонажи так или иначе ущербны. Своим творчеством Шукшин, и в не меньшей степени Николай Рубцов, констатирует угасание русской нации. Спасут угасающую русскую нацию многомиллиардные дотации какого-нибудь международного сообщества для двух-трех поколений русского люда и сильная кровь и организованность еврейского племени. Других выходов на горизонте не просматривается», — так в глубокой тишине закончил зав. кафедрой драматургии Ю. Арабов свою думу о русском спасении.

Словно какой-то морок накатил мне на глаза. Почудился профиль огромного ворона, вещающего на русском языке. И сегодня мурашки по спине бегут при воспоминании о профиле говорящего Арабова. Зал молчал и не реагировал…

Никак не выходит из головы: как же можно так все перевернуть? Шукшин — Павлик Морозов?! Живо вспомнилось, как в институте преподаватель монтажа давал нам копировать срезки смытого (запрещенного) фильма Эйзенштейна «Бежин луг», славящего подвиг Павлика Морозова. Шукшин, посмотрев отобранные мной крупные планы персонажей фильма «Бежин луг», спросил: «Зачем ты все это собрал? Посмотри, какая собрана Русь в альбоме Дмитриева… а фильм Эйзенштейна — „агитка“, разрушающая семью… При чём тут несчастный Павлик?».

Да, о Валентине Виноградове. Коренной москвич, один из перспективных студентов мастерской М. Ромма, в которой учились А. Тарковский, В. Шукшин, Рабинович (Митта). Я, учась на 4-м курсе операторского факультета, снимал курсовую работу Виноградова по рассказу Серафимовича «Две смерти». Материал давал надежду появиться работе. Посмотрев отснятое, Михаил Ильич принял не прошедшую по конкурсу на актерский факультет Аллу Евдокимову, снимавшуюся в работе Виноградова (сегодня она заслуженная артистка Малого театра). Однако появилась идеологическая установка — борьбы с космополитизмом. В рассказе затрагивалась тема белого движения. Виноградову не дали закончить ленту. Он уехал в Белоруссию, получив там возможность снять диплом, а потом и две полнометражные ленты. Наработал уже солидный авторитет на «Беларусьфильме», чего не желали мэтры студии. Его высказываний с лихвой хватило, чтобы обвинить его в безыдейности, а еще круче — в антисемитизме. Скоренько он был выброшен из сферы кино, получив возможность трудиться дворником. Вот на этой должности и назвал его «настоящим человеком» зав. кафедрой драматургии ВГИКа.

Далее, получив слово, Вадим Петрович Михалев освещал тему «Актер Шукшин». Перечислив психологические типы характеров, он отнес Шукшина к типу фаллического дара, тяготеющего к постоянной публичности, выраженной в пословице «На миру и смерть красна». «Ни у одного народа нет такой пословицы, только у русского народа. Даже в Японии, — добавил он, — где много пословиц, схожих с русскими, ничего похожего я не обнаружил».

Струсил я тогда произнести другую пословицу, которой нет у других народов, но мне уже дважды председательствующая делала замечания, и я удержался. Привожу пословицу: «Бойся друга, однажды прощенного, и жида крещеного».

Михалев развенчивал «публичность» героя Шукшина, ссылаясь на труды Фрейда. В итоге, возвращаясь к определению «фаллический дар», других, более глубоких мыслей в отведенное ему время психолог озвучить не сумел.

Кирилл Эмильевич Разлогов, начиная речь, ниспослал хвалу Арабову. Говорит раскованно — чувствуется лекционная натренированность. А какая «глубина» мысли! Феномен Шукшина он признал равновеликим с певичками «Тату» и на полном серьезе утверждал: «Стоит подумать о создании международного семинара, пригласив на него авторитетных критиков (видимо, ему равных. — А. З.), где-нибудь в Центре Помпиду, или в другом Еврограде, или в Японии, и проанализировать природу долговременного интереса зрителя к криминальной романтике „Калины красной“ и группе „Тату“…».

Мне пришлось говорить после Разлогова. Говорить не хотелось. Я развернул рулон с панорамой последних Шукшинских чтений. Сообщил, глядя только на Разлогова: «Даже местная пресса врала, объявив, что чтения посетили более 2 тысяч. А на полутораметровой панораме (компьютерная технология помогла из 11 слайдов составить) можно подсчитать — за 30 тысяч перевалило. А ведь люди приехали без командировочных — из Молдавии, Приднестровья, Сахалина, Мурманска. И ведь никто к вашим семинарам прислушиваться не станет».

Разлогов встал и, пятясь, удалился… Я вслед ему: «Разве это по-русски?». Поднялся и психолог Михалев. Ведущая, проректор ВГИКа А. Н. Золотухина, вступилась за них: «Люди занятые… лекции…».

Я говорил об изобразительных установках фильмов Шукшина, над которыми я работал. После меня говорил Владимир Крупин. Свое слово он сам обнародует скорее меня. Оно звучало как молитва на тюремном дворе. Арабов еще сидел рядом, заискивающе и фальшиво осуждая болтовню «специалистов». «Так что же, его отравили?» — вдруг спросил он шепотом, сам же мне и ответил. Ну… это было со слов Алексея Ванина, которые и я слышал впервые. «Мы несли цинковый гроб на аэродроме в Волгограде, а когда в Москве сгружали и везли в Склифосовский морг, он был рвано изрезан, а деревянный гроб был мокрый, и из него текли струи. Я много на своем веку таскал гробов, но чтобы столько жидкости было в цинковом ящике, не видел, а в деревянном гробу еще больше.» — «О запахе он ничего не сказал?» — «Спросить никто не решился».

Долго еще длилась конференция. Говорили культурологи, киноведы. Не все и успели получить слово…

Несколько раз повторялось, что Шукшин был секретарем комитета комсомола ВГИКа. Да Боже, неужели во ВГИКе так изничтожили архив отдела кадров? Посмотрите в архивах партбюро. Шукшин с первого курса в партбюро избран. В партию принят в Севастополе во время службы на Морфлоте. Не будь Шукшин активным партийцем, его на первом году «схарчил» бы товарищ Ромм. Партия была броней, за которой Шукшин и удержался на первых порах обучения киноделу. «Ноги бы унести поскорее из родной альма-матер. Зарекаюсь, никогда больше здесь не появлюсь».

А закончились речи, и налетели студенты. Глаза весело-заискивающие, горящие интересом, неравнодушием. Парни кружком, больше молчат, шустрее девчонки: «Мы влюблены в вашу верность шукшинскому пути и киноделу. Многое понятнее видится в его судьбе и планах. Приходите. Нам ведь с текстами Шукшина трудно запуститься, утвердиться, помогите. Можно вам звонить?» — «Ох, редко в Москве сижу. Бывать бы еще реже, больше было бы пользы…».

Студенты возвращали мне надежду.

Об изобразительной стороне фильмов Шукшина

По существу темы я могу говорить только о двух фильмах, над которыми я трудился.

Приступая к работе над фильмом «Печки-лавочки», Шукшин обсуждал со съемочной группой изоряд конкретно: «Обратите внимание, в советских фильмах, даже самых идейных, многие сцены снимаются на фоне церквей, для красивости. Давайте обойдемся без них в нашей картине». И их нет в «Печках-лавочках». А в «Калине» в финале эпизода встречи с матерью появляется обезглавленная колокольня, и действует она на зрителя подсознательно. Живы еще редакторы и мастера, требовавшие «выстричь акценты» на колокольне, изменить зрительный ряд. Меня он всегда просил снимать репетиции и чувствовать, когда случается оживление на бумаге записанных слов — «тогда и торопись положить сцену на пленку». Сцена вечеринки в доме Байкаловых, когда поет Саранцев, вся снята во время репетиции.

Макарыч фиксировал иные реплики разговоров на площадке. «Каковы ваши принципы работы с актерами? Я просто не в состоянии ответить на этот вопрос — у меня нет особых принципов. Был бы хороший, умный человек — я с ним договорюсь, как нам лучше сделать дело…».

«Я готов позволить актеру нести отсебятину, если только он соблюдает верность самому характеру, самому рисунку роли. Если верное чувство подсказало ему новое слово, я готов принять его как свое собственное». Ведь эти мысли Макарыч записывал в перерывах репетиций.

Поиском стиля Шукшин занимался серьезно и непрерывно. По окончании «Калины» он, подытоживая результат, считал добычей следующие сцены: встреча с матерью, разговор с отцом Любы, ночная сцена (любовная), вечеринка в доме Байкаловых (песня Саранцева).

Художественную радость испытывал Шукшин, если удавалось снять сцену «вчистую», то есть сразу на съемке получить изображение и звук без последующего озвучания. Точно снятую сцену озвучить лучше, чем на съемке, не получалось, сколько бы раз мы ни пытались. Шел на такие съемки Макарыч, взвешивая все обстоятельства «за» и «против». Пример. Для съемки эпизода передачи денег Егору от главаря «малины» почтальоном был молодой артист тульского театра. Поразмяв с ним сцену, Макарыч сказал мне: «Актеру я не скажу, а ты знай: когда он отдаст мне пачку денег, я по-настоящему этой пачкой вломлю ему по физиономии, а что возникнет после, не знаю. А ты снимай. Лови, то будет сама жизнь…». И в картине остался единственный снятый дубль.

А вот случай из «Печек-лавочек». Заканчивалась смена, а мы копались со светом, и надо было еще снять крупный план в квартире профессора словесности, которого исполнял Санаев. Сняли дубль… Вася подбежал ко мне и спрашивает, издерганный осветителями, требующими заканчивать трудовой день… «Ну как?» Я в окуляр не видел его мимики, а тут из-под камеры вижу его рассвирепевшего — говорю испуганно: «Вася, будь добрее». Он засмеялся и крикнул твердо: «Дубль», — и этот дубль вошел в ленту.

Мне он говорил: «Снимай, когда душа оживает». После Шукшина, сначала интуитивно, а со временем все более мотивированно и осознанно, тридцать лет занимаясь фотографией, следую в русле этой стилевой установки Василия Макаровича. Учебным подспорьем для меня стало перечитывать опубликованные выжимки из его записных тетрадей, а также коротенькие тексты «Снов матери», «Долгих зимних вечеров», да и «Любавиных», не затронутых редактурой. Итогом моих поисков стиля, намеченного Шукшиным, стала фотовыставка «Русь» («Веси. Грады. Лики. Земля»), порадовавшая меня реакцией соотечественников. Ограничусь одним только впечатлением из книги отзывов, потому как оно подтвердило верность шукшинскому пути, незащищенно задело душу. Как говорил сам Шукшин: «…боюсь непосредственного зрителя, который больше знает, острее чувствует и подлинность и фальшь».

«Уважаемый Анатолий Дмитриевич, позвольте посвятить Вам стихотворение, написанное под впечатлением Вашего творчества.

Усталость нации — в глазах,

Таких прозрачных и спокойных.

В них отразились боль и страх,

Пожары, паводки и войны.

Все отпечатано в душе

Усекновенного народа.

Здесь дети — старики уже

Среди обманщиков и сброда.

Не Запад мы и не Восток,

Здесь шквальный ветер лихолетья,

Здесь слез невидимых поток,

Здесь наши старики — как дети.

Прочти в глазах души полет.

Под сводом русского пространства

Народа нашего оплот:

Хранить святое постоянство.

Россия, свет, себе не лги!

Ты — мать. Я за тебя не струшу.

В глубинах тайных сбереги

Свою отчаянную душу.

21 мая 2004 года.

Раба Божия Людмила Хлюстова».

Сколько бы душ отвел от телевизионного ока Василий Макарович, успей он исполнить хотя бы два из выношенных замыслов: о раскулачивании в Сибири — название было уже определено: «Ненависть», и «Таежная история». В тайге на заимке живет лесник с женой. К ним прибивается геолог, живет до весны, влюбляется. В разгоревшихся страстях — Шукшин, Федосеева, Петренко — Макарыч намеревался припечатать на пленку свое понимание «треугольника» с позиций прожитого им лично.

В качестве заключительного обобщения хроники мероприятий юбилея Шукшина предлагаю записанное с видеоленты выступление Валентина Григорьевича Распутина на 28-х Шукшинских чтениях на горе Пикет 25 июля 2004 года. Запись приводится без правок произнесенного перед микрофоном слова с разрешения Валентина Григорьевича, что в какой-то мере открывает природу рождения писательского слова.

«Всякое святое дело требует окропления, что сегодня и произошло. Погода уже разыгрывается, и разговор может продолжаться, пока вы не устанете. Я не первый раз в Сростках, не первый раз на Пикете, но такого фантастического зрелища, как сегодня, мне не приходилось видеть. Настолько фантастическое, будто марсиане собрались на горе Пикет, и в таком количестве, будто и туда дошел слух о Шукшине, и вот они спустились, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Мы здесь, слава Богу, похожи на православных русских — почитателей Василия Макаровича. Первый раз я здесь был в 1984 году и еще дважды в ближайшие годы после того. Замечалось, Пикет представляет собой всенародное вече. Многие десятки тысяч народу, тогда был еще Советский Союз, отовсюду, отовсюду ехали и шли послушать людей, которые близки были Шукшину или его идеям.

Тогда говорили здесь о государственных делах, говорили о том, нужно или не нужно строить Катунскую ГЭС, говорили о ненужности поворота северных и сибирских рек, и расходились по всей России люди, получившие здесь благословение на дальнейшую деятельность.

Василий Макарович весь плоть от плоти Сросток и русской деревни, потому и не приходилось ему выдумывать ни язык, ни мудрость, и характеры, которых у Шукшина много, — они не выдуманы, как и действие, которое есть в рассказах. Макарыч находил сохраненное в деревне, не напрасно он говорил: „Нравственность есть правда“. Не просто правда, а Правда с большой буквы. Большое мужество и честность — жить народной радостью и болью. Чувствовать, как чувствует народ. Народ всегда знает правду — великая истина. Ни в каких вузах, и кинематографических в том числе, эту истину не добыть. Ее найти можно только среди своего народа. Один из героев у него говорит: „Посмотри, что ни великий человек, почти всегда из деревни. Почитай газеты: что ни некролог, то выходец из деревни, я не хочу этим примером умалить великих людей города, но из деревни их больше, и они более крепкого замеса люди“. Но это все в прошлом, сегодняшняя деревня унижается. Слава Богу, ваши Сростки еще благоденствуют. Благополучие достигается благодаря Василию Макаровичу, но ведь десятки тысяч деревень на Руси сводятся с лица земли. Как нет ни одного лишнего человека в нашем народе, тем более нет ни одной лишней деревни на наших просторах. Деревня — это прежде всего тот человек, который должен познать истину, исходящую из деревни.

У нас принимается много программ, а почему бы не принять программу о спасении деревни. Программа спасения деревни — суть программа спасения России. Не будет деревни — не будет России. Без деревни Русь потеряет лучшие свои качества: совесть, человеческую близость, мастерство и просто природное чутье и любовь к природе, много чего потеряет. На такую программу стоило бы не пожалеть любых денег, чтобы страна вышла из того положения, в котором сегодня: кладбище за кладбищем, и одни трубы торчат. России без деревни, еще раз повторю, — не быть. Не быть. Диву даешься, как ощущал будущее России Шукшин. Вспомните, казалось бы, такая вольная сказка „До третьих петухов“, когда Иван-дурак идет за справкой, дабы удостоверено было, что он не дурак, и ему, может быть, визы получать, ну и просто доверия больше. Какая простая сказочка, это ведь 70-е годы; казалось, ничего не предвещало бед, навалившихся сегодня. И ведь догадался Василий Макарыч довести Ивана до монастыря, но бесы и там уже окружили, рвутся в монастырь, и могучий стражник на пути, его не одолеешь — так чем берут этого русского человека — поют русскую песню „Бежал бродяга с Сахалина“. Да так исполняют, что стражник плачет и ворота отворяет, бесы врываются, и там уже начинаются другие песни-пляски. Вот я смотрю на этот прекрасный памятник Василию Макаровичу и думаю, что будет он служить две службы. Первая служба — Пикет, сторожевая гора, далеко видно, как и в старину, приближение кочевников… А кочевники ныне — это не какие-нибудь дикие люди, потомки Чингисхана, а, напротив, самые цивилизованные, и зарятся они в жадности своей ненасытной на наши земли и в любой момент могут прискакать с грамотами от Чубайса или Грефа. Смотри, Василий Макарович.

И вторая служба — гнать отсюда бесов, которые горазды были в недавние годы распевать здесь дурные песенки для культурного развлечения земляков Шукшина. Пикет не для этого. Здесь, на Пикете, надо говорить о главном, слушать лучшее».

* * *

Оглядываясь на печатные и устные отклики, оценивающие отдельные факты жизни и дел Шукшина, особенно те, что злонамеренно искажают его отзвучавшую жизнь, зримо вспоминаю единственную встречу Шукшина в последнюю весну его жизни с великим русским зодчим К. С. Мельниковым, с первой минуты перешедшую в исповедальное общение, во время которой Константин Степанович, касаясь партизанского существования русских на своей земле, высказал, видимо, многолетием выношенную мысль: «Беспутство — дар русской стихии творить бесценное». Афоризм задел. Шукшин смеялся грустно. Да примеров не перечесть. «Беспутными реакционерами» историческая память запечатлела издателя Алексея Сергеевича Суворина и светлейшего князя Воронцова Михаила Семеновича, так много совершившего во имя России, Грузии, Крыма. Беспутным наречен старинный закон Руси — «Слово и дело», искоренявший мздоимство и доносительство. Или вглядитесь в Третьяковке в лицо М. П. Погодина кисти Перова — и про него афоризм Мельникова.

Равнодушие или беспутство не гонит нас действовать — разом окоротить желающих стащить памятник к дороге?!. Мы — вооруженные смыслом памятника на вершине холма, который емко выразил на чтениях в своем выступлении СОВЕСТЬ РУССКИХ ЛЮДЕЙ нашего времени Валентин Григорьевич Распутин!..

Сергей Субботин

О БЕЛОВЫХ АВТОГРАФАХ, О «БРЭНДАХ», И НЕ ТОЛЬКО

Печальная доля — так сложно,

Так трудно и празднично жить,

И стать достояньем доцента,

И критиков новых плодить…

Александр Блок

Весной 2003 года в молодом петербургском издательстве «Росток» вышло собрание автобиографических материалов, статей и писем великого русского поэта Николая Клюева «Словесное древо» (вступительная статья А. И. Михайлова, составление и подготовка текста В. П. Гарнина).

Издание такого рода появилось впервые. В полный голос звучит с его страниц клюевское прозаическое слово, до того почти неизвестное читателю-неспециалисту. Наконец-то воздано должное безвинно расстрелянному в 1937 году поэту, чьё имя и творения насильственно замалчивались многие десятилетия. Произошло подлинно значительное событие: для людей, которым по-настоящему дорога исконная русская речь, открылась (пусть и с немалым опозданием) возможность погрузиться в уникальную словесную купель, имя которой — проза Николая Клюева.

Это событие смогло произойти прежде всего благодаря деятельности составителя и комментатора книги — В. П. Гарнина. Достойно уважения, что этот человек, в начале 1990-х годов ставший после тяжелой операции пожизненным инвалидом, сумел найти в себе силы подготовить к печати два тома произведений Клюева («Словесное древо» и собрание стихотворений поэта «Сердце Единорога»). Но не только. Отыскав деньги на издание, он довёл эти книги до выхода в свет, начиная от собственноручного копирования и перепечатки всех текстов Клюева до вычитки всех корректур. Это дело без преувеличения стало делом всей жизни В. П. Гарнина.

Однако уже в начале отклика на «Словесное древо» (Азадовский К. О беловых автографах // Вопросы литературы. 2004. № 5, с. 344–367) слова дело всей жизни, отнесенные к В. П. Гарнину в связи с выходом этой подготовленной им книги, взяты рецензентом в (на мой взгляд, абсолютно неуместные) иронические кавычки.

Побудительные мотивы к этому прояснятся ниже… Здесь же напомню, что К. Азадовский внес значительный вклад в поиск, публикацию и изучение творческого и эпистолярного наследия Клюева в 1970–1990-е годы. Его перу принадлежит первая биография поэта (два издания: в 1990 и в 2002 г.), а его имя — один из тех (пользуясь его собственной терминологией) «брэндов», которые, явственно обозначившись уже в «перестроечные» дни, в постсоветское время укрепились еще заметнее.

Словом, такому знатоку вроде бы и книги в руки…

Однако отклик К. Азадовского начинается с подчеркнутого отказа от разговора о творчестве самого Клюева вообще. Имя автора «Словесного древа» как творца возникает лишь в самом начале рецензии, да и то не само по себе, а в краткой полемике с концепцией творческой личности поэта во вступительной статье А. И. Михайлова к книге. А затем — пристально и с пристрастием — рассматриваются лишь результаты работы В. П. Гарнина как текстолога и комментатора. О такой расстановке акцентов можно, конечно, посожалеть (как, впрочем, и о том, что человек, никогда не читавший других статей К. Азадовского и его книг о Клюеве, из содержания рецензии может заключить, что для ее автора, как говорится, «важен не Шекспир, а комментарии к нему»). Но — что имеем, то имеем…

С самого начала в рецензии появляются формулировки типа: «С юридической стороны всё, кажется, чисто» и т. п. (такая лексика, пожалуй, более пристала, например, состязателям-юристам на судебном процессе, чем учёному-филологу). Постепенно прокурорский тон набирает силу. Оспаривая ремарки «Печатается по беловому автографу», которые В. П. Гарнин дал в комментариях к ряду писем Клюева, рецензент (ещё до изложения доказательных аргументов, т. е. с порога) выдвигает обвинение: «…Гарнин — вопреки им написанному — вовсе не обращался к архивным оригиналам» (здесь и еще дважды ниже курсив мой. — С. С.). Однако буквально через несколько слов обвинительный накал несколько понижается: «Это относится, во всяком случае, к письмам Клюева Блоку…». И только затем выясняется подоплёка прокурорского пафоса рецензента, — он обнаружил, что «в „Словесном древе“ сохранены практически все неточности», которые были допущены им самим при первой публикации упомянутых писем (Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92. Кн. 4; далее — «ЛН»).

Так вовсе, во всяком случае или практически не обращался комментатор «Словесного древа» к подлинникам клюевских писем к Блоку?

К. Азадовский категоричен безоговорочно: «Нет, не по беловому автографу, а по публикации в „Литературном наследстве“ (1987) печатал Гарнин письма Клюева к Блоку!» (здесь курсив автора. — С. С.).

Между тем печатные тексты стихотворений Клюева, беловые автографы которых были составной частью его писем Блоку, были сверены В. П. Гарниным именно с этими автографами ещё при подготовке к печати книги клюевской поэзии «Сердце Единорога» (1999).

И не просто сверены. В ряде случаев при этой сверке В. П. Гарнину удалось устранить искажения, допущенные ранее К. Азадовским при первых публикациях некоторых из них. К примеру, тексты таких стихотворений Клюева 1908 года, как «Под плакучею ракитой…», «Победителям», «Горние звёзды как росы…», впервые появились в печати в аутентичном оригиналам (т. е. беловым автографам) виде как раз в «Сердце Единорога» (с. 95, 96, 106, 111, 112).

Таким образом, обвинение К. Азадовского, что В. П. Гарнин «вовсе не обращался» к архивным источникам писем Клюева, является совершенно некорректным.

К сожалению, при подготовке «Словесного древа» составитель книги принял ошибочное решение не включать в нее стихи Клюева, имеющиеся в его письмах к Блоку (а также и к другим адресатам, в частности к А. Яр-Кравченко). Этот пробел, без сомнения, оказался рецензенту на руку. Ни словом не упомянув о предыдущей работе составителя «Словесного древа» с беловыми автографами стихотворений Клюева из архива Блока (несомненно, известной рецензенту из подробного комментария В. П. Гарнина к этим стихотворениям в «Сердце Единорога»; см. с. 829–847 этой книги), К. Азадовский использовал ситуацию, чтобы теперь навести своё «уличительное стекло» лишь на прозаическую часть клюевских писем Блоку, содержащих указанные стихотворные тексты.

Рецензент приводит шесть примеров полного совпадения неисправных прозаических мест из указанных писем, имеющихся как в «Словесном древе», так и в публикации в «ЛН», на самом деле вышедших из-под пера Клюева в другом виде. При этом К. Азадовский отмечает, что собственные публикаторские ошибки 1987 года были им устранены в новом издании (Клюев Н. Письма к Александру Блоку 1907–1915 / Публ., вводная статья и коммент. К. М. Азадовского. М.: Прогресс-Плеяда, 2003).

Пятнадцать лет назад я провёл полную сверку текстов писем Клюева к Блоку, опубликованных К. Азадовским в «ЛН», непосредственно с оригиналами — автографами Клюева, хранящимися в Центральном (ныне Российском) государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ). Из сравнения печатных текстов писем Клюева Блоку в книгах, подготовленных К. Азадовским и В. П. Гарниным, с результатами этой сверки теперь оказывается возможным получить представление об отличиях этих текстов от их рукописных протографов.

Я проделал это сравнение. Скажу сразу: целый ряд текстуальных погрешностей публикации К. Азадовского 1987 года в «Словесном древе» действительно повторён — очевидно, здесь сказалось то, что можно назвать «гипнозом первого прочтения». Тем не менее, эти повторы никак не могут служить неоспоримым подтверждением вердикта К. Азадовского, что (цитирую) «рука (В. П. Гарнина. — С. С.), начертавшая слова „по беловому автографу“, самого автографа-то и не касалась».

Вот примеры, показывающие, что составитель «Словесного древа» (ниже «СД») действительно работал не только со стихотворной, но и с прозаической частью подлинников клюевских писем Блоку.

Письмо конца сентября — начала октября 1907 г.:

«ЛН» (с. 462): «Отныне нет смерти на земле…»

«СД» (с. 164) и автограф: «Отныне нет Смерти на земле…»

Письмо июля — августа 1908 г.:

а) «ЛН» (с. 472): «…больше хочется слышать что-нибудь от Виктора Сергеевича…»;

«СД» (с. 170) и автограф: «…больно хочется слышать что-нибудь от Виктора Сергеевича…»;

б) «ЛН» (с. 472): «…ст<анция> Маршенская…»;

«СД» (с. 170) и автограф: «…ст<анция> Мариинская…»

Письмо ноября — декабря 1908 г.:

«ЛН» (с. 480): «…не посмотрел перевод…»

«СД» (с. 175) и автограф: «…не посмотрел на перевод…»

Другое дело, что «гипноз первого прочтения» клюевских текстов, зафиксированный в «ЛН», в случаях, продемонстрированных К. Азадовским, оказался сильнее и помешал В. П. Гарнину увидеть подлинное авторское написание, а значит, и дать в «Словесном древе» аутентичный автографу текст…

Разумеется, может иметь место не только внешний гипноз, но и, так сказать, «автогипноз». Под его влиянием искаженный текст первой публикации в дальнейшем продолжает воспроизводиться самим публикатором даже тогда, когда он изначально ставит перед собой цель — выявить и исправить свои прежние ошибки.

Такие примеры можно найти и в повторном издании писем Клюева к Блоку (2003), выполненном К. Азадовским.

Приведу лишь один из них (письмо от 4 ноября 1909 г.). Публикатор и в 1987, и в 2003 гг. напечатал:

«Жду не дождусь от Вас письмишка, вот уже почти два месяца…».

Между тем в автографе стоит:

«Жду, — не дождусь от Вас писемышка вот уже почти два месяца…».

Кардинальное смысловое и интонационное отличие подлинных клюевских слов от того, что обнаруживает читатель в печатном тексте под именем поэта, очевидно…

Прекрасно известно, что от ошибок такого рода не застрахован ни один человек, публикующий текст по рукописи. И потому бурная демонстрация К. Азадовским раздражения по поводу текстологических оплошностей В. П. Гарнина выглядит, прямо сказать, наигранной.

Оплошности эти — на самом деле лишь повод для громоизвержения. Причина же (подобное неоднократно случалось с уважаемым рецензентом и раньше) неизменно одна — всякий раз К. Азадовский встаёт грудью на защиту приоритетов, которые считает ему принадлежащими (будь это даже, как здесь, приоритеты его собственных ошибок).

…А ведь кому-то, наверное, приходится иной раз и пожалеть о тех недавних временах, когда печать в России управлялась централизованно. Тогда стоило просигнализировать о неугодном материале, готовящемся к печати (или начавшем печататься, или уже напечатанном), в ЦК (обком, райком) КПСС письмом — или, если уж очень подпирало и чтобы было вернее, отбить телеграфные депеши в несколько более или менее высоких адресов, — и можно было не сомневаться: сигнал непременно будет услышан, а те или иные меры — приняты.

Сейчас слать депеши некуда. Нашел человек деньги на издание книги — и она будет издана в виде, представленном инициатором к печати, то есть: почти всегда — без рецензирования, нередко — без редактуры и — чаще всего — без профессиональной корректуры. И здесь я полностью согласен с К. Азадовским, который с горечью пишет «о дилетантстве и дилетантах, заполонивших сегодня в России науку, издательское дело, книжный рынок», и подчеркивает: «Речь не об отдельных просчетах — обо всей „системе“».

Как раз в рамках этой «системы» готовил книги стихов и прозы Клюева и доводил их до выпуска в свет В. П. Гарнин. Как многолетний очевидец этого процесса, свидетельствую — почти вся эта грандиозная работа (качественное выполнение которой одному человеку, разумеется, не по силам) была проделана им единолично.

Именно в этом и коренятся издержки производства клюевских книг, выставленные теперь напоказ К. Азадовским. Однако и текстологические недочеты, допущенные В. П. Гарниным в «Словесном древе», и ошибки его комментария приобрели под «уличительным стеклом» рецензента какие-то совершенно не соответствующие реальному положению дел размеры…

Итоговое резюме К. Азадовского гласит: «В изучение Клюева эта книга вносит невообразимую путаницу. Тексты искажены, опубликованы с ошибками; включены тексты случайные, сомнительные, а то и попросту не имеющие отношения к прозе Клюева; отсутствует ряд подлинных текстов. Вдобавок — профессиональная беспомощность комментатора…».

Материал обсуждения знаком мне не понаслышке, и потому могу сказать — штемпель «невообразимая путаница» сюда никак не подходит. Невзирая на частные ошибки в воспроизведении авторских текстов и отсутствие в книге некоторых из них, читатель «Словесного древа» наконец-то получил возможность войти в океан прозаического клюевского слова, ранее ему недоступного. Океан, остающийся океаном независимо от того, есть в нем искусственные рифы, мели либо рукотворные промоины или нет…

Что до аппарата «Словесного древа», то абсолютного большинства смысловых и композиционных огрехов в комментариях и в указателе книги, перечисленных К. Азадовским, можно было благополучно избежать, будь у издания научный и издательский редакторы. Если «Словесному древу» суждено быть переизданным, то все эти погрешности без труда можно (и, разумеется, нужно) будет исправить… Так что никакой катастрофы не произошло.

А произошло (повторюсь ещё раз) важнейшее событие — начало пути весьма представительного по составу собрания прозы и писем Николая Клюева к читателю положено.

В каких-то аспектах — что неудивительно — не получилось без того, что называется «первый блин комом». Можно ли было без этого обойтись с самого начала? Наверное, можно… Но для этого потребовалось бы немалое время, а составитель «Словесного древа», увы, не в том возрасте, когда «всё впереди»; надеяться ему сейчас — только на Бога. А если ждать, пока наследие Клюева будет полностью обработано в стерильных (или стерилизационных?) колбах суперспециалистов для подачи на стол читателю-гурману, — может просто не хватить ни собственной жизни, ни жизни этого читателя, ни жизни тех, кто поддерживает в колбах соответствующие параметры обработки. Да и жизни всех остальных наших современников…

Впрочем, может быть, кое у кого на это и расчёт? Ведь разнос, учинённый (использую терминологию рецензента) «дилетанту»-комментатору «Словесного древа», позволяет одновременно набросить тень и на книгу Клюева в целом. Не секрет, что и при жизни поэта, и после его гибели существовала и существует стойкая заинтересованность в том, чтобы к его Слову вообще обращались поменьше. Кстати, уж не потому ли — многолетне, неуклонно и последовательно — Клюев удерживается своим теперешним биографом на узеньком шестке с вывеской «актёр и стилизатор»? (Читатель, не забывай бессмертное: «Если на клетке слона увидишь надпись „буйвол“, не верь глазам своим»!)

Ещё в 1922 году Клюев прозорливо заметил: «Разные учёные люди читают мои стихи и сами себе не верят. Эта проклятая порода никогда не примирится с тем, что человек, не прокипячённый в их ретортах, может быть истинным художником. <…> Скорее наши критики напишут целые книги про какого-нибудь Нельдихена или Адамовича, а написать про меня у них не поднимется рука. <…> всё то, чем они гордятся, самое их потаённое, давно уже мной проглочено и оставлено позади себя. Сказать про это вслух нашим умникам просто опасно: это значит — похерить самих себя…» («Словесное древо», с. 52).

Клюева просто невозможно было пропустить через «реторту»… Теперь же его творения и жизнь преподносят, зачастую с известным успехом, в сосуде, форма которого отвечает неким «породистым» (или, если угодно, «чистопородным») установкам, — в немалой надежде, что этот сосуд отвадит читателя от желания погрузиться в глубины океана клюевского слова…

О подобных Клюеву творцах и об их «толкователях» уже в недавние времена очень точно сказал великий композитор и мыслитель Георгий Свиридов:

«Человеку народного сознания такой интеллигент этого народного сознания никогда не простит, он ему, интеллигенту, человек народного сознания, ненавистен» («Наш современник», 2005, № 1, с. 115).

…Но вернусь от общего к конкретному. Теперь — кое-что о том, как говорится, quod licet bovi, nоn licet Jovi.

Сразу же оговорюсь: я прекрасно понимаю, что отмечаемое ниже, разумеется, никоим образом не поколеблет установившуюся репутацию Jovi — она как была, так и останется незыблемой. Всякое покушение на неё просто не имеет смысла — ведь любая попытка поставить под сомнение тот или иной миф (будь то миф, скажем, о Есенине или о Клюеве, или взятый наугад современный «брэнд», делающийся мифом буквально на наших глазах) идет ему — мифу — только впрок.

И всё же — бывает невмоготу, когда «конкретные суждения и частности» (которые, по словам К. Азадовского, «тем и хороши, что их можно игнорировать, но нельзя опровергнуть») преподносятся как истины в последней инстанции, а на поверку оказывается, что до инстанции этой куда как далеко…

Имея в виду оговорки и ошибки, встречающиеся в трудах коллег-филологов, К. Азадовский восклицает: «С кем не случается?»

В самом деле — с кем не случается… Вот и автор этой снисходительной ремарки называет в своей рецензии Д. П. Маковицкого (доктора семьи Л. Н. Толстого) — Маковецким, а одного из адресатов Клюева Н. Н. Ильина — Н. И. Ильиным.

Посчитав, что некоторые письма Клюева (А. Н. Тихонову и А. Н. Яр-Кравченко), вошедшие в «Словесное древо», ранее не публиковались, рецензент удостаивает В. П. Гарнина скупой похвалы за включение их в книгу. Но письмо поэта к А. Н. Тихонову (1930 г.) было впервые обнародовано Г. Маквеем («The Slavonic and East European Review», London, 1989, vol. 67, № 4, p. 597), а письмо к А. Н. Яр-Кравченко от 18 мая 1933 г. — дочерью адресата, Т. А. Кравченко, в сборнике «Николай Клюев: Исследования и материалы» (М.: Наследие, 1997, с. 277–279), на что, кстати, ссылается и комментатор «Словесного древа» (с. 598).

Одобряет К. Азадовский В. П. Гарнина и за то, что он назвал источник слов поэта в одном из автобиографических материалов: «Жизнь моя — тропа Батыева…» — рассказ П. И. Мельникова (А. Печерского) «Гриша». На самом деле следовало бы прежде отдать должное Л. А. Киселёвой, написавшей об этом ранее (теперь уже двенадцатью годами) в статье «Христианство русской деревни в поэзии Николая Клюева» («Православие и культура», Киев, 1993, № 1, с. 68, 69).

Пропуск фамилии Л. А. Киселёвой в перечне исследователей, чьи результаты использовал составитель «Словесного древа» (см. с. 430 книги: «При комментировании учтены разыскания К. М. Азадовского, Т. А. Кравченко, А. И. Михайлова, С. И. Субботина»), — бесспорное и досадное упущение В. П. Гарнина. Рецензенту же, принявшему на себя роль законодателя в клюеведении, наверное, было бы вовсе не худо досматривать за «положением дел в отрасли» не от случая к случаю, а регулярно…

Другой похожий пример. В комментарии В. П. Гарнина отмечено, что письма Клюева к А. Н. Яр-Кравченко даются в книге по машинописным копиям из семейного архива адресата. К. Азадовский задается вопросом: «Где же оригиналы? Ни о нынешнем их местонахождении, ни о их судьбе составитель ни словом не обмолвился».

Но В. П. Гарнину вовсе не обязательно было останавливаться на этом специально — ведь об истории вопроса уже подробно рассказано Т. А. Кравченко в предисловии к первой из публикаций писем Клюева к ее отцу (сб. «Николай Клюев: Исследования и материалы», с. 248, 249). К. Азадовскому этот сборник известен: он значится в «Краткой библиографии» его книги «Жизнь Николая Клюева. Документальное повествование» (СПб.: Звезда, 2002, с. 335). Поэтому вопрос — сохранил ли рецензент и поныне свою дотошность в «досмотре» клюевской «отрасли», свойственную ему в 1970–1980-е годы, — и здесь остается открытым.

И уж совсем непонятно, почему В. П. Гарнину вменяется в вину отсутствие в корпусе «Словесного древа» клюевского письма «Бисер малый от уст мужицких» (1916), адресованного Д. Н. Ломану. Действительно, начиная с 1960-х годов, оно не раз цитировалось в статьях В. А. Вдовина — известного исследователя творчества и биографии Есенина. Но согласиться с К. Азадовским, что это письмо было тогда «опубликовано в основной своей части», невозможно — ведь его источник до сих пор недоступен исследователям. Именно по этой причине (насколько мне известно) В. П. Гарнин отказался от включения вдовинской публикации в «Словесное древо». Со своей стороны, могу добавить, что В. А. Вдовин (ныне покойный) говорил мне, что в «Бисере…» девять страниц, что совершенно не согласуется с преувеличенной оценкой размеров опубликованного фрагмента этого письма, данной К. Азадовским.

Среди «сомнительных, а то и просто неверных сведений» составителя «Словесного древа» рецензентом упомянуты такие:

«Надпись Айседоры Дункан на фотографии, подаренной Клюеву [„То Cliuev from Isidora (так в рецензии; в подлиннике „Isadora“*. — С. С.)“], переведена на русский язык следующим образом: „Клюеву от Изадоры“ [а как это можно дать по-русски ещё? Разве что заменив произношение имени Дункан носителями языка („Изадора“) на традиционную его русскую транскрипцию, т. е. на „Айседора“. — С. С. (с. 575)]. Попутно сообщается, что Клюев „гостил“ у Дункан в Москве („…гощу у нее по-царски“, — писал Клюев Н. И. Архипову 2 ноября 1923 года, имея в виду угощение, а не проживание)».

Однако на указанной странице книги, где комментируется это письмо, можно прочесть лишь следующее: «Письмо написано на обороте фотографии А. Дункан с дарственной надписью на английском языке: „То Cliuev from Isadora“ („Клюеву от Изадоры“)».

И больше — ровным счётом ничего. Начинаешь теряться в догадках: не мог же рецензент сам придумать то, против чего (как написанного другим человеком) он теперь возражает… Быть может, в его распоряжении оказался какой-то особый экземпляр, текст которого отличается от экземпляров основного тиража «Словесного древа»?..

Четвертый раздел отзыва К. Азадовского заканчивается пассажем:

«И напоследок: итоговое произведение Клюева, над которым он работал до ареста, называется „Песнь о Великой Матери“. Все, кто соприкасался с творчеством Клюева, хорошо знают, какой особый, почти сакральный смысл вкладывал поэт в слова „родина“, „мать“, „Россия“… Как может любитель и знаток Клюева писать их с маленькой буквы (с. 453, 598 и 621), да еще понижать заглавные буквы в письме самого поэта (В. Н. Горбачевой, от 25 июля 1935 года) — этого мы уразуметь не в силах! Тем более что в письме к Анатолию Яр-Кравченко от 18 мая 1933 года, впервые (ошибка; см. выше. — С. С.) публикуемом в „Словесном древе“, Клюев сам ужасается неверному написанию заголовка этого произведения: „Мне легче умереть было бы с голоду, чем публиковать или распространять в перепечатках „Песню“, а не великую „Песнь“. Исправь, если можно, эту страшную вывеску“ (с. 298)».

Попытаюсь помочь рецензенту восстановить силы для столь искомого им уразумения.

Уже в книге Клюева «Сердце Единорога» (1999, с. 701) В. П. Гарнин дал поэме заголовок — «Песнь о великой матери» (против чего, кстати, пять лет назад в рецензии на эту книгу К. Азадовский не возражал). Это текстологическое решение покоится на основе, поколебать которую в настоящее время невозможно — ведь ныне известен лишь один автограф произведения, и он открывается таким же, как и в «Сердце Единорога», заголовком, где слова «великой» и «матери» написаны Клюевым со строчных букв. (См. факсимиле первой страницы автографа поэмы в кн.: Шенталинский В. Рабы свободы: В литературных архивах КГБ. М., Парус, 1995, с. 277). Замечу также, что через несколько лет, записывая отрывок из этого произведения в альбом С. А. Толстой-Есениной, Клюев предварил стихи словами: «Из „Песнь о великой матери“», в точности повторив здесь заголовок белового автографа поэмы.

В письме же к А. Яр-Кравченко, на которое ссылается рецензент, Клюев протестует лишь против искажения первого слова заглавия, требуя писать вместо «Песня» — «Песнь». Остальные слова заголовка поэмы в этом письме (судя по источнику его текста) были написаны, как и в автографе произведения, опять-таки со строчных букв («Словесное древо», с. 297). И никаких возражений против такого написания у Клюева там нет вообще.

Что до другого письма поэта — к В. Н. Горбачёвой от 25 июля 1935 г., — здесь К. Азадовский прав; в его тексте действительно стоит: «Песнь о Великой Матери»… И сохранить в «Словесном древе» это написание, воспроизведённое в нашей с Г. С. Клычковым первой публикации письма («Новый мир», 1988, № 8, с. 186), бесспорно, следовало. Однако заменять им заглавие, имеющееся в автографе самого произведения, было бы (что тоже бесспорно) текстологической ошибкой.

Итак, при ближайшем рассмотрении оказывается, что в данном случае обличительный пафос рецензента «Словесного древа» — вовсе и не по делу… Но зато — какая ослепительная (а кого-то, по-видимому, уже и ослепившая) имитация подлинной страсти борца за чистоту клюевского наследия!

Можно было бы добавить к сказанному кое-что ещё. Но хватит, пожалуй…

За радение же не только о своих, но и о моих приоритетах [ср.: «…следует только уточнить, кем (курсив автора. — С. С.) установлен: С. И. Субботиным, первым публикатором…» и т. п.] — громадное К. Азадовскому спасибо. «В сутолке жизни» (как говаривал Николай Алексеевич Клюев) самому мне заняться их «охранением» всё как-то недосуг…

СРЕДИ РУССКИХ ХУДОЖНИКОВ

Марина Петрова

МОМЕНТ ИСТИНЫ МИХАИЛА НЕСТЕРОВА

Справедливости ради следует признать, что творчество одного из крупнейших мастеров русской живописи Михаила Васильевича Нестерова всегда было в центре внимания советского искусствознания. Это и обширные статьи, и целые монографии, широкая публикация эпистолярного наследия художника и многочисленные выставки, приуроченные к его юбилейным датам.

Но при этом одна из важнейших художественных граней его искусства — живописные образы, связанные с религиозной темой, — вплоть до последнего времени практически всегда сгорала в огне атеистической пропаганды. Избрать же другой ракурс, свободный от идеологических установок, было нельзя. Но точно так же было нельзя и пройти мимо этой, так сказать, запретной темы, чтобы не нарушить, не разорвать органической целостности искусства Нестерова.

На самом средокрестье его религиозной и светской живописи оказался цикл картин, посвященных Преподобному Сергию Радонежскому. Может быть, поэтому он чаще других попадал в поле зрения искусствоведов, поскольку запретная тема была представлена здесь не в чистом виде, а как бы станково преображенной, и уже поэтому к ней можно было прикоснуться. В ходе исследовательского анализа цикла он справедливо был включен в единую картину так называемого нестеровского пейзажа, типовые признаки которого по своей характерности и своеобразию позволяют выделить его в явление самостоятельное и самоценное в данном жанре. Станковая форма цикла давала возможность также включить в орбиту научного исследования особенности его художественного языка и прийти к выводу о целостности пластической системы произведений мастера, в образном строе которых раскрывается «лирико-романтический мир»[11] Нестерова.

Но сама тема в стране воинственного атеизма требовала безусловного критического к себе отношения. Правда, одни были более деликатны в своих высказываниях, другие же, отдавая должное этой особенности творческого пути мастера, вместе с тем утверждали, что «сила Нестерова не в церковной живописи… а в станковых картинах»[12]. Третьи были более сдержанны и ограничивались упреками в «иконности» и «дидактичности». Четвертые находили в религиозных образах «отпечаток надуманности». Но были и такие, кто, ничтоже сумняшеся, решительно наклеивали им ярлык «слащавой мистики» и «черты ложной экзальтации»[13].

Менее всего я хочу упрекнуть своих старших коллег в предвзятости суждений. Но, приводя эти критические высказывания, позволю себе усомниться в их объективности. Не будем забывать, что идеологическое насилие, совершенное над профессиональным сознанием, лишало их возможности объемного восприятия не только темы, но и самого образа Преподобного Сергия. Результатом такого догматически препарированного подхода к анализу произведения, вырванного из контекста философии мировосприятия Нестерова, его духовной жизни, стало элементарное непонимание не только причины обращения художника к теме Преподобного Сергия, но и неспособности «прочитать» картины цикла, раскрыть их подлинный образный строй.

Говоря о «слащавости» и «умиленности», никто не удосужился задуматься над тем, почему «умиление» как состояние так присуще духовной жизни русской души. И вообще, что такое «умиление»? Тогда бы сам собой был найден ответ на вопрос: почему Нестеров так часто обращается к нему в своих произведениях?

Почему в «Видении отроку Варфоломею» художник выстраивает изобразительный ряд в неожиданном контрапункте: осенняя природа с уже затихающим, меркнущим красочным многоголосьем и мальчик как знак новой, молодой жизни, чистой и светлой? Почему не видно лица схимника, а только его седая борода? Почему не в каком-то другом месте, а именно за ним, на дереве изображена икона с клеймами, из которых хорошо просматриваются Богоматерь с младенцем и Георгий Победоносец? Почему избираются именно эти сюжеты, а не иные, не менее важные и значительные на Святой Руси? Почему вообще в таком сочетании возникают все эти атрибуты композиции?

Почему в «Юности Преподобного Сергия» перспективное построение картины таково, что изображение церкви возвышается не где-нибудь, а как раз над фигурой о. Сергия? При этом голова его композиционно монтируется прямо по центру храма. Зачем нужны ритмическая непрерывность и пластическая цельность этой вертикали?

Почему в «Трудах Преподобного Сергия» в руках возводящих нечто в виде сруба хорошо видны и топоры, и пила, а строительного шума не слышно? Между тем из истории искусства мы знаем, что художники прекрасно умели передавать атмосферу действия, владея всем спектром ее тонального звучания. «Битва при Ангиари», например. Какая потрясающая яростность боя в картинах Леонардо! Да и у Сурикова мы так же отчетливо слышим веселый смех солдат в «Переходе Суворова через Альпы» и радостное ликование возбужденных победителей «Снежного городка». Нельзя не вспомнить скорбную тишину «Над вечным покоем» И. Левитана. Да и у самого Нестерова немало примеров подобного рода, и один из них — небольшая картина «Молчание», название которой красноречиво говорит само за себя.

В связи с этим возникает вполне резонный вопрос: если не слышно стука топора и звона пилы, то что же тогда они строят? А они усердно строят. Но что?

Дело не только в том, что в ракурсе, в котором всегда рассматривалось творчество художника, подобные вопросы никогда не могли возникнуть, а в самом факте отсутствия ответов на них. Но, как мы увидим ниже, они, дополняя друг друга, обнажили целый культурный пласт, оказавшийся, таким образом, отторгнутым, изъятым из мира Нестерова. А это, в свою очередь, привело к искажению художественно-философской и духовной основы самой личности мастера и, как следствие, — программы его искусства.

Между тем в формировании, определении ее сущностных начал «Сергиев цикл», при ближайшем рассмотрении, сыграл одну из решающих ролей. Правда, для одних обращение к теме Преподобного Сергия связано с «особым почитанием» этого святого в семье художника, для других же — с общественным значением, которое имел в глазах Нестерова нравственный идеал Сергия. Да, несомненно, все эти обстоятельства нельзя сбрасывать со счетов. Но, на наш взгляд, духовная и историческая связь Нестерова с образом о. Сергия носит более глубинный характер.

Последняя четверть XIX века в России — время неоднозначное и в достаточной мере противоречивое. С одной стороны, несомненный подъем национального самосознания, взращенного на противостоянии извечному иностранному засилию как в жизнедеятельности государства, приведшему даже к замене национальной символики[14], так и в культуре: примат европейского репертуара, а также итальянских и французских трупп в Императорских театрах; традиционно привилегированное положение иностранных архитекторов, художников, композиторов; постоянное отстаивание прав гражданства русской литературы (вспомним хотя бы речь Ф. М. Достоевского на открытии памятника А. С. Пушкину) и т. д. И как естественная реакция на давление, оказываемое, начиная с ХVIII века, на национальное сознание и чувства великороссов — масштабное обращение научной и творческой интеллигенции к историческим, культурным и духовным корням своего народа. Возросший интерес к российской археологии и этнографии, организация впервые в России Императорских Археологического, Исторического и Географического обществ, увеличившийся перечень специальных источниковедческих журналов с публикацией исключительно архивных материалов по истории страны, активное формирование культурной философской среды и выход в свет первых номеров журнала «Вопросы философии и психологии», возникновение композиторского объединения «Могучая кучка», рождение «Частной оперы» С. Мамонтова, наконец, создание Товарищества передвижных выставок, особенностью которого, в частности, стало широкое освоение художниками русской исторической тематики, — вот особенности культурной жизни России того времени.

Но параллельно процессу пробуждения русской мысли развивалась, становясь все более ощутимой, встречная негативная тенденция в жизни общества, в котором бесцерковной русской интеллигенции противостояло «замкнувшееся в недоверии к ней средневековое простонародное сознание»[15].

Роковая черта, пролегшая в национальной душе народа, поделившая его на две части, стала источником взаимного непонимания и отчуждения. «Соприкосновение интеллигенции и народа, — писал в 1909 году С. Н. Булгаков, — есть прежде всего столкновение двух вер, двух религий, и влияние интеллигенции выражается прежде всего тем, что она, разрушая народную религию, разлагала и народную душу, сдвигая ее с ее незыблемых доселе вековых оснований»[16].

Атеистическое смещение ценностей, особенно в среде интеллигенции, «нигилистические бесы, давно уже терзающие Россию»: «бес лжи и подмены, бес равенства, бес бесчестия, бес отрицания, бес непротивления и многие, многие другие»[17], — все это не могло не привести к нравственному оскудению человека, его «падшести», по определению В. Соловьева, и в конечном счете — его разрушению. Таким образом, русское общество ко времени, о котором идет речь, оказалось уже тронуто разъедающий ржавчиной распада. В этом смысле своим нестроением, национальной разобщенностью оно очень напоминало время Сергия Радонежского. Эту внутреннюю близость далеко отстоящих друг от друга веков отмечал еще Н. А. Бердяев, пораженный соединением в русском народе, как он писал, «столь разных возрастов». И именно в ней, этой «разновозрастности», видел он «источник нездоровья и помеху для цельности нашей национальной жизни»[18].

Но почувствовать разрушающуюся «цельность» уже тогда, в атмосфере всеобщего подъема, было дано немногим. И прежде всего потому, что катастрофа надвигалась не со стороны конкретно осязаемой, то есть продиктованной логикой фактов и событий. Раньше и острее других ее ощутили те, кто напрямую связывал природу «цельности нашей национальной жизни» с особым, «моральным по преимуществу»[19], складом мышления русского народа, который «и по своему типу, и по своей душевной структуре является народом религиозным»[20].

В изобразительном искусстве лишь небольшая группа единомышленников стояла на позициях религиозного оздоровления общества. В умиротворяющей силе православия, способного помочь человеку нравственно обрести себя, виделось В. Васнецову, В. Сурикову и молодому, только начинающему тогда М. В. Нестерову единственное и самое надежное средство избавления от тяжкого недуга.

Этот путь принимала в те поры, как известно, далеко не вся русская интеллигенция, поскольку очень сильна была в обществе идеология просветительства. Исповедующие ее теоретики и практики были согласны с тем, что «народ ищет знания исключительно практического и именно двух родов: низшего, технического, включая грамоту, и высшего, метафизического, уясняющего смысл жизни и дающего силу жить»[21]. Но как раз «этого последнего, — по признанию одного из современников, — мы совсем не давали народу, — мы не культивировали его и для нас самих. Зато мы в огромных количествах старались перелить в народ наше знание, отвлеченное, лишенное нравственных элементов, но вместе с тем пропитанное определенным рациональным духом»[22].

Нельзя сказать, что среди художников, названных выше, царило единообразие мыслей, но все они связывали исключительно с верой идею спасения и сохранения человека. Именно эта идея питала дух церкви воинствующей в религиозных произведениях В. Васнецова. Именно ею было насыщено страдательное искусство В. Сурикова. Именно она направляла художественные устремления М. Нестерова. Его поэтический мир был населен не столько монахами, странниками-скитальцами, сколько персонифицированными образами самой идеи странничества и скитальчества как состояния русской души. «Странничество, — писал Иоанн Лествичник, — есть отлучение от всего, с тем намерением, чтобы сделать мысль свою неразлучною с Богом»[23]. Вот что одухотворяет нестеровских насельников монастырей и пустыней.

В этом разгадка тайн произведений Нестерова, в которых, как правило, никогда ничего не происходит. В них нет активного действия, нет того, что называется драматургией отношений, в которых раскрываются характеры людей, их индивидуальные начала. Лишенные приземленности, бытовой конкретики, его сюжеты лишены и своего развития. Они как бы одномоментны. Но этот фиксированный момент действия не скоротечен, а длителен. И его протяженность, сопряженная с состоянием человека, всегда соизмерима с глубиной его самопогружения.

Даже образно-пластический язык религиозной живописи мастера есть прямое порождение русской национальной стихии, заключающей в себе мягкость, женственность, пассивность, созерцательность. Качества, определяющие природу мировосприятия русских, то есть их национальное сознание.

Обращение Нестерова к теме Святой Руси как органичное проявление собственно художественного мышления мастера, преисполненного глубоких религиозных чувств, — это напоминание не только об исторических корнях народа, но прежде всего о его духовной общности, в которой и виделся Нестерову выход из нарастающего конфликта. Через нравственное обретение себя — к внутреннему ладу, то есть к согласию с самим собой, а отсюда — к согласию с обществом и далее — к его объединению, восстановлению его «цельности», то есть к национальному и духовному возрождению. Именно эта идея определяла конечную цель художественно-философской мысли Нестерова, именно она составляла программную основу его искусства. Во имя ее совершалось творческое подвижничество мастера, верившего в «будущность серьезной и творческой силы русского народа»[24].

Программная заданность искусства Нестерова заявила о себе уже в одной из самых первых картин — «Пустынник» (1888, ГТГ), которой художник дебютировал на очередной передвижной выставке. Уже в ней проявилась та главная тема, что магистралью пройдет через все его творчество. До него станковое искусство, начиная с ХVIII века, хотя и обращалось к изображению священнослужителей, но ограничивалось при этом рамками традиционного светского портрета.

Что же касается тематических композиций 60-х и более поздних годов XIX века, то, отражая общую социальную заостренность искусства этого времени, образы клириков воплощались, как правило, с насмешкой и даже издевкой. Нестеров не полемизировал с ними. Он просто писал про другое.

Именно в «Пустыннике» Нестеров впервые в русском искусстве прикоснулся, может быть, к самой сложной, но и самой высокой теме — к духовному смыслу жития монашествующих, постоянно, ежеминутно угнетающих свою плоть, высвобождая дух, открывающий им «путь к Божественному вожделению» (Иоанн Лествичник).

Автор не случайно назвал свою картину «Пустынник», что значит — житель пустыни, скита.

Седой старец, легко одетый, идет по земле, с которой только что сошел снег, хотя и оставивший еще кое-где свои следы. Первые лучи весеннего солнца едва-едва пробиваются сквозь плотную завесу облаков, белым пятном накрывшую речную гладь. Кругом голо, холодно и неуютно. Но согбенный старец в онучах и лаптях улыбается себе в усы, довольный этим Божьим миропорядком, этой установленной чередой времен года, в каждом из которых есть и своя красота, и своя благодать. Поэтому нестеровскому старцу хорошо и благостно в этом Божьем мире.

Настроение блаженной, тихой радости пронизывает весь облик старого монаха, идущего по сырой земле, попирая собственную тень. Художник кладет ее ни слева и ни справа от него, а прямо перед ним. В этом образе заложена одна из главных мыслей картины. Ведь тень не отбрасывает нечто эфемерное, воздушное, а только осязаемое, материальное, телесное. В этом попрании своей тени — выразительный образ многотрудного монашеского подвига, в котором и борение с плотью, и рождение святости.

Все это, но уже на более высоком уровне духовного постижения, войдет вскоре в «Сергиев цикл» Нестерова, писавшего не ретроспекцию и уж тем более не дистанцированное почтение потомка к великому историческому предку. Вместе с тем «Сергиев цикл», и отнюдь не в последнюю очередь, — самый непосредственный, живой отклик на происходящее. Это одновременно и надежда, и вера в свой народ, а точнее — прямое к нему обращение. Обращение, которое могло быть услышано и воспринято в равной мере как атеистическим сознанием интеллигенции, так и религиозным сознанием народа, единых в оценке деяний великого старца. В таком контексте герой Нестерова возникает уже не только и даже не столько как историческая личность, но прежде всего как образ национального примирения, фокусирующийся в сознании общества как исходная позиция, согласующая всех. Менее всего нестеровский цикл можно считать рассказом о жизни Преподобного Сергия, хотя хронологические рамки художественного повествования довольно широки: от младенчества и до глубокой его старости.

В цикле много необычного, неординарного, и не только в композиционном строе, но и в самой атмосфере произведений, в создании которых подлинные факты стали всего лишь поводом, не искажающим правду историческую, но помогающим сотворить правду художественную.

Уже в первой картине цикла — «Видение отроку Варфоломею» — в центре внимания художника не чудо преображения способностей мальчика, которому до встречи со старцем с трудом давалась грамота, хотя именно это чудо и составляет суть данного биографического факта. Авторское отступление от него заставляет нас предположить какое-то иное посвящение картины, лишь по внешнему ряду связанной с подробностями жизни о. Сергия.

Из русских летописей мы знаем, что в христианском мире существовал обычай вешать при дороге иконы или ставить скульптурное распятие. На Руси такие иконы вешали обычно на дереве. Это обстоятельство и использует Нестеров в «Видении отроку Варфоломею» (1889–1890, ГТГ).

Припорошенная листьями, старая, осыпавшаяся по краям икона на дереве, прямо за спиной схимника, открывается нам двумя своими клеймами с изображением Богоматери с младенцем и Георгия Победоносца. Такое сочетание сюжетов не может быть случайным, особенно если учесть, что Россия, по преданию, есть дом Пресвятой Богородицы. Потому-то и сама русская земля всегда ассоциировалась в народном сознании с образом Матери. А образ Георгия Победоносца, занимавший в иерархии русских святых всегда одно из первых мест, символизировал победу добра над злом. Взаимодействие этих сюжетов, соединение в одном изобразительном ряду символов Божественного покровительства Руси и победы светлых сил над черными придает явлению иконы, сотворенному художником, особый смысл, который, постепенно, исподволь проникая в повествование, становится камертоном самого действа, разворачивающегося в картине.

Его атмосфера зарождается в тишине осенней природы, уже отдавшей свои живительные соки, уже остывшей от буйства красок, гаснущих в желтизне листьев, пожухлой траве и скошенном сене. Еще высокое небо уже затянуто плотной пеленой облаков, оставивших лишь узкую полосу разбеленного просвета. Время, давно перевалившее за полдень, в своем замыкающем день движении перекликается с настроением природы, в которой осень — как переходное состояние от жизни к ее оцепенению. В пейзажные образы художник тонко, но очень точно вводит линию исторических ассоциаций с настроением безысходности и разброда в русском народе накануне деяний Сергия Радонежского.

Вместе с тем в картине не слышно драматических нот, хотя общее колористическое звучание выдержано скорее в минорном ладу. И все же лишенный вычурности, характерный русский пейзаж, скромный, неяркий, панорамно раскрывающий неоглядные дали, живописные перелески, холмы, застывшую гладь воды, несет в себе то обаяние простоты, гармонии и благодати, что так врачуют душу, творя в ней подлинное чудо просветления. Не в этом ли высокий смысл видения седого схимника хрупкому мальчику? Старость и молодость, прошлое и будущее в осеннем затишье настоящего предстали друг другу, осененные крестом и молитвой, под благовест чуда обретения иконы.

В этом образе времени возникает и перспектива будущей жизни Сергия Радонежского. И та маленькая деревянная церковка, что почти слилась своими очертаниями с окружающей природой, отчего кажется сначала незаметной, — как прообраз, хоть и не стилистически конкретный, той церкви, что будет срублена Преподобным в лесу и от которой пойдет одна из важнейших православных святынь на Руси — Троице-Сергиева лавра. А схимник, благословляющий отрока, — это же в будущем сам о. Сергий. Поднявшийся в своем молитвенном подвиге на высшую ступень монашеского чина, он для России словно это древнее, но все еще могучее дерево, что возвышается за спиной схимника в картине. Духовный собиратель земли русской, он стал опорой православному люду в преодолении и тяжкого унижения, и нравственного разорения.

В своей речи, посвященной 500-летию со дня кончины Преподобного отца Сергия, В. О. Ключевский подчеркнул: «То была внутренняя миссия, долженствовавшая служить подготовкой и обеспечением успехов миссии внешней»[25].

Живя в лесной чаще, в трудах и лишениях, о. Сергий «приготовился быть руководителем других пустынножителей»[26].

Уединение о. Сергия, его монашеское отрешение от мира — тема другой картины цикла «Юность Преподобного Сергия» (1892–1897). Именно тема, а не содержание, поскольку уединение трактуется Нестеровым здесь не как форма, но как образ жизни. Сам же этот образ есть органическое порождение созерцательного религиозного сознания, предполагающего естественное единение человека и природы, человека и Бога. Религиозное сознание не только приемлет окружающий мир как мир, сотворенный Богом, но и опирается на него как на эталон в познании собственно человеческой сущности. В этом смысле мы можем говорить о, так сказать, внутренней природе созерцательного религиозного сознания, для которого первично не обращение вовне, к познанию внешнего мира, а внутрь, к познанию человеком самого себя, то есть самопознание. Поэтому уединение — естественное и даже необходимое условие для него. Условие, вызывающее и то интимное состояние души, в котором только и совершается откровение в Духе. Без него нет и умиления, то есть того особого душевного момента, когда человек, оставшись один на один с Богом, смывает с себя грехи слезами покаяния. Но умиление одновременно и праздник души, поскольку оно, по слову Иоанна Лествичника, есть «очищение совести» и «примирение с Господом». Вот это тончайшее движение души, празднующей свое преображение в Духе, и попытался передать в картине Нестеров. Ведь умиление для верующего — всегда есть веха духовного восхождения, что в Православии ассоциируется со свечой как образом духа восходящего.

Вот почему Нестерову так важно сохранить в картине цельность той вертикали, о которой мы говорили в самом начале. Именно этим обстоятельством продиктована логика композиционного единства фигуры юноши и сразу же возвышающейся за ним церкви. Поддержанный ритмом стволов деревьев, уходящих в невидимые нам выси, этот пластический монолит, увенчанный крестом, получает свое историческое и художественное оправдание.

Одним из самых загадочных в цикле является, пожалуй, триптих «Труды Преподобного Сергия» (1896–1897, ТТГ).

На первый взгляд в картине все кажется обыденным и повседневным. Необычен лишь ореол над головой Сергия. Земные заботы и святость личности, представленной в чисто земной форме ее бытия, с засученными рукавами, в трудах и хлопотах. Но при этом нет заземленности в пластическом повествовании, как нет и внешней разобщенности людей в центральной картине, хотя и непосредственного общения между ними тоже нет. Люди молча делают свое дело, объединенные мыслью, сознанием необходимости построить свой дом. Вместе с тем в картине, как мы уже говорили, нет строительного шума, что придало бы ей ощущение конкретики. И то впечатление обыденности, которое поначалу возникает, постепенно, по мере восприятия, переходит в какое-то иное качество. Люди укладывают один венец за другим, но в строящемся доме нет видимых очертаний храма. Хотя избранная Нестеровым его форма необычайно точна и по стилю, и по времени. Это так называемая клетская церковь, от слова «клеть», чье возникновение и распространение в ХIV в. связано как раз с именем Сергия Радонежского. Она, точно так же, как и простой жилой дом, представляет собой обыкновенный сруб, но только увенчанный крестом. Но дом в картине еще не подведен под крышу. Поэтому нам трудно узнать в нем будущую церковь. Художник передает некую промежуточность момента созидания, не уточняя, не конкретизируя его. По той же самой причине и на всей стройке нет явного отпечатка монастырской архитектуры. Нет сосредоточенности людей на самой работе, хотя и отвлеченности от нее тоже нет. И невольно возникает мысль, что не действие как таковое связывает этих людей. Погруженные в себя, они сосредоточены не на внешней, а на той внутренней работе, которая совершается в мыслях и чувствах каждого из них. И образ природы возникает здесь не столько местом их отшельничества, сколько образом ее гармонического единения с человеком, то есть миром, в котором связи человека и природы преисполнены духовной силы. Проникаясь ею, человек преобразует, совершенствует, то есть созидает себя. Это духовное домостроительство как обретение храма в душе и составляет главный труд и заповедь Сергия Радонежского, пробуждавшего в современниках потребность приобщения к основам христианского общежития. «Пробуждение этой потребности, — писал В. О. Ключевский, — и было началом нравственного, а потом и политического возрождения русского народа»[27]. Именно эта мысль, на наш взгляд, лежит в основе не только самого триптиха, но и всего вообще цикла, определяя его провиденциальный пафос Воскресения.

Но, к сожалению, тогда, сто лет назад, слово Нестерова не было услышано его современниками. Тогдашнее русское общество осталось глухим к прямым историческим параллелям, проводимым в «Сергиевом цикле» между ХIV и XIX веками. Само находясь в состоянии духовного оскудения и нравственного разорения, оно не услышало, не увидело в живописных образах Нестерова того главного, о чем он говорил так проникновенно и искренне. Точно так же, как в те же самые годы не была воспринята необычайная актуальность полотен Шишкина, Перова, Сурикова, Васнецова. Между тем эти мастера, включая и самого Нестерова, не только поднимали наиболее животрепещущие проблемы своего больного времени, но, что крайне важно, предлагали их решение, то есть путь спасения. Почему и творчество этих выдающихся мастеров можно с полным основанием рассматривать исключительно как служение.

Таким оно оставалось для Нестерова и в советское время. И тогда его не покидала мысль о единственно возможном выходе из того катастрофического положения, в котором совершенно закономерно оказалась Россия, перестраивавшаяся в СССР.

В трагические 1930-е годы, в самый канун кровавого разгула, художник пишет картину «Страстная седмица» (ЦАК, Троице-Сергиева лавра).

Здесь самое время вспомнить о ней, поскольку именно в этой работе, на наш взгляд, получила свое логическое завершение мысль Нестерова о том, каким является для России этот путь спасения, осознание которого именно в те страшные годы стало особенно остро.

Впервые эта мысль была выражена художником в «Сергиевом цикле». А затем, пройдя через церковную и религиозную живопись мастера, была окончательно и достаточно откровенно сформулирована им в «Страстной седмице». Не случайно и столь красноречивое название произведения, практически выпавшего из поля зрения искусствоведов.

О том, что такая картина у Нестерова есть, специалисты знали, и в перечне произведений мастера она стоит, датированная 1932 годом. Но место ее нахождения, равно как и история создания, стали известны буквально в самое последнее время.

Как рассказывала мне ныне уже покойная внучка Нестерова, художник кино Ирина Викторовна Шреттер, родившаяся в 1918 году, она очень хорошо помнила, как дед в начале 1930-х годов писал эту картину. Каждый раз по окончании работы он снимал ее с мольберта и прятал за старый диван с высокой спинкой. На следующий день снова доставал, прописывал и опять убирал. И так каждый раз, чтобы никто ее не видел. Во всяком случае, из посторонних. Потом законченную уже картину подписал и проставил неожиданно дату: «1914». Удивляться теперь тому не приходится. Художник, чей авторитет продолжал оставаться всегда очень высоким, академик, имевший, несмотря на религиозное прошлое его искусства, награды от советской власти, тем не менее не был застрахован, наряду со всеми, от репрессивных мер этой власти. Ему было чего опасаться: его зять, отец Ирины Викторовны, уже был арестован. И все это время сам он жил в ожидании, что и за ним придут. Потому и исказил точное время создания «Страстной седмицы». Если в ходе возможного обыска и найдут ее, то, ссылаясь на дату — «1914», всегда можно сказать о ее еще дореволюционном происхождении. И дело было не только в самом сюжете, хотя и достаточно красноречивом, но и в той пронзительной образности, той откровенности мыслей и чувств, что переполняли небольшое по размеру полотно.

Евангельская «страстная седмица» — это время беснующихся страстей, которые Христос принял на себя и унес с собой на крест, смертию смерть поправ. Но картина Нестерова не о событиях последней недели земной жизни Христа. Ее сюжет гораздо более близкий по времени и самому художнику, и нам, его зрителям. Пронизанный евангельским смыслом, он — как напоминание о великом грехопадении человека, но одновременно и о его великом очищении, которое совершается в «страстную седмицу». Отсюда и главная тема картины — покаяние.

Русский пейзаж, столь узнаваемый своей неброской красотой, накрыла тень, потянувшаяся от свинцово-серых, тревожных облаков. Осенняя непогода заглушила богатое разноцветье трав, погасила яркий багрянец листвы молоденьких берез, холодным блеском прошлась по водной глади рек, опоясавших потемневшие пожухлой зеленью холмы и долы.

Чернеющая невдалеке полоса леса наглухо перекрывает горизонт и тем самым замыкает пространство, лишая его просвета.

А на высоком холме прямо посреди «лесов, полей и рек» возвышается огромное распятие, собирающее, концентрирующее вокруг себя это сумеречное пространство как его композиционный центр.

Распятие здесь — как начало, как мощный аккорд реквиема, живописная транскрипция которого наполняет драматической атмосферой просторы русской земли, рождая собирательный образ русской Голгофы. В первый и последний раз в отечественном искусстве ХХ века образ «России во мгле» был преисполнен трагедии не столько социальной, сколько духовно-нравственной.

Задав картине целенаправленный вектор, начинает Нестеров изложение той главной мысли, ради которой вообще взялся за кисть. Именно здесь начинает свое восхождение художественный образ картины, масштаб которого определяется уже не только трагизмом крестной смерти, но сакральным смыслом распятия. К нему, этому символу спасения, художник и разворачивает русский народ, представленный на полотне немногочисленной, но очень точно отобранной группой людей. Затихших, сосредоточенных, словно на исповеди, где «самоосуждением» творится «очищение совести»[28].

Здесь и простой крестьянин, и склонившаяся перед распятием баба в белом платке, повязанном по-старообрядчески. И молодая женщина, явно из среды разночинной интеллигенции, принесшая в маленьком гробике страшную плату за свой грех нигилизма и богоотступничества. Здесь же и писатели, властители умов, в образе Ф. М. Достоевского и коленопреклоненного Н. В. Гоголя. И у каждого из присутствующих в руках горящая свеча. А за всей этой группой — православный священник в черной траурной фелони — пастырь, единственно сумевший собрать расколотое общество воедино и привести свою паству к источнику смирения и спасения.

Потому и свечка, что каждый пришел с молитвой. Потому и распятие, что в нем — победа над смертью, то есть жизнью, убитой грехом. Потому и череп у подножия распятия как символ падшего русского человека. Но потому здесь же и река, вошедшая в композицию не географическим элементом национального пейзажа, но символом грядущего очищения. Полноводным потоком прямо за распятием течет эта русская Иордань по просторам страны. Художественный образ, исполненный надежды на возвращение народа к своим истокам, веры в его нравственное оздоровление и преображение.

Потому и цикл картин о Сергии Радонежском — великом молитвеннике нашем, что конечной целью его жизненных трудов было духовное собирание, единение народа. Его нравственное возрождение.

Таким образом, на протяжении всей своей жизни и даже на склоне лет Нестеров, живя уже в совершенно иной социально-политической атмосфере, пропитанной атеистическим духом с его нетерпимостью и разрушительной силой, оставался предан православию, вере в его созидание и очищение. Спасение!

Примечания

1

Из воспоминаний Бориса Георгиевича Арбекова, генерал-майора в отставке, в годы войны — артиллерийского офицера, дошедшего с боями до Кёнигсберга, участника Парада Победы.

2

Центральная станция звукобатареи

3

Из воспоминаний Николая Фёдоровича Плахотного, журналиста, заслуженного работника культуры России.

4

Воспоминания ветеранов Великой Отечественной. С каждым годом все меньше славных воинов, с каждым годом значимее их свидетельства, тем более такие как записки Николая Никандровича Дмитриева «Отечественная война глазами командира роты». Как явствует уже из заглавия, автор делает ставку на «окопную правду», пишет о войне без лакировки и пафоса, но с тем выстраданным знанием обстановки, которое свойственно людям, сражавшимся на передовой. В минувшем году записки Н. Н. Дмитриева были изданы в Ханты-Мансийске отдельной книгой. Журнал публикует одну из глав.

5

230 лет назад, морозным утром 1775 года в Москве на Болоте был казнён Емельян Пугачёв. Личность легендарного бунтовщика неотделима от русской истории; тем более что трагедия Пугачёва и пугачёвского бунта привлекала самое пристальное внимание наших великих писателей: Пушкина в XIX веке и Есенина — в веке ХХ-м.

Сегодня мы предлагаем читателям совершить своего рода путешествие — географическое, историческое и литературное — по пугачёвским местам.

6

Ввиду обилия материалов, посвященных юбилею Победы, редакция вынуждена была отказаться от публикации традиционной для майского номера подборки читательских писем. Надеемся, что этот пробел хотя бы отчасти восполнит содержательный материал проф. Ю. Соколова, поступивший в журнал «самотеком» в конце марта.

7

Профессор МНЭПУ (Международный независимый эколого-политологический университет)

8

Беседа Александра Казинцева с губернатором Ханты-Мансийского автономного округа Александром Филипенко.

9

Кандидат исторических наук

10

Имя Шарля де Голля неразрывно связано с борьбой французского народа против гитлеровского порабощения. Для генерала де Голля, дальновидного политика и патриота, защита государственных интересов и укрепление величия своей страны всегда являлись приоритетными направлениями его деятельности. О некоторых аспектах дипломатической стратегии президента Франции (1958–1969) рассказывается в этой статье.

11

А. А. Русакова. Вступительная статья в кн.: М. В. Нестеров. Письма. М., 1988, с. 7.

12

Э. П. Гомберг-Вержбицкая. Искания в русской живописи 1890–1900-х годов. В кн.: Русская художественная культура конца XIX — начала ХХ веков. М., 1969, с. 105.

13

И. Никонова, М. В. Нестеров. М., 1984, с. 53.

14

По устному докладу министра двора графа В. Адлерберга указом императора Александра II от 11.VI.1858 г. российский бело-сине-красный флаг был заменен на явно пронемецкий черно-желто-белый. Отменен указом императора Александра III от 7.V.1883 г., восстановившим традиционный национальный флаг России.

15

А. В. Карташев. Воссоздание Святой Руси. Париж, 1956, с. 104.

16

С. Н. Булгаков. Героизм и подвижничество. В сб. «Вехи», М.,1909, с. 63.

17

Н. А. Бердяев. Духи русской революции. Рига, 1990, с. 7.

18

Там же.

19

Н. А. Бердяев. Русская идея. «Вопросы философии», 1990, № 2, с. 9.

20

Там же, с. 151.

21

Цит. по ст. Ал. Киселева «Пути России». «Москва», 1991, № 5, с. 169.

22

Там же.

23

Преподобного отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы. «Лествица, или Скрижали духовные». М.-Краснодар, 1999, с. 31.

24

М. В. Нестеров. Письма. Л., 1988, с. 115.

25

В. О. Ключевский. Исторические портреты. М., 1990, с. 68.

26

Там же, с. 69.

27

Там же, с. 71.

28

Иоанн Лествичник. Указ. соч., с. 80.

Content

№ 06 2005

МОЗАИКА ВОЙНЫ

Борис Арбеков МОЙ ПАРАД ПОБЕДЫ В МОСКВЕ

Николай Плахотный МИЛОСТЬ К ПАДШИМ

ПАМЯТЬ

Николай Дмитриев БОИ ЗА ЛИТВУ

Геннадий Зюганов СТРОИТЕЛЬ ДЕРЖАВЫ

ПОИСКИ ИСТИНЫ

Андрей Убогий ПУТЕШЕСТВИЕ К ПУГАЧЕВУ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

СЛОВО ЧИТАТЕЛЯ

Юрий Витальевич Соколов РОССИЯ ВО ВЛАСТИ МИРОДЕРОВ (о господствующем классе современной России)

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

«ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ»

Александр Ефремов БОРЬБА ЗА ИСТОРИЮ

Вл. Соловьев как критик Н. Данилевского

Библиография

Владимир Гусев ТРИ ФОРМУЛЫ ЕВРОПЫ ДЕ ГОЛЛЬ: ГЕОПОЛИТИКА ПРОТИВ БЛОКОВ

Савва Ямщиков ЗАПИСКИ РУССКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА

Тревожная весна Европы

Золотая осень Тосканы

Час Беловежья

БЛАГОДАРЕНИЕ (хранителям святой горы Афон)

КРИТИКА

Владлен Котовсков ШОЛОХОВ И СУДЬБА ПИСАТЕЛЯ БИБИКА

Владимир Первенцев У ШОЛОХОВА

Анатолий Заболоцкий ВСЁ ОТПЕЧАТАНО В ДУШЕ… (Размышления после юбилея В. М. Шукшина)

Открытие памятника

Об изобразительной стороне фильмов Шукшина

Сергей Субботин О БЕЛОВЫХ АВТОГРАФАХ, О «БРЭНДАХ», И НЕ ТОЛЬКО

СРЕДИ РУССКИХ ХУДОЖНИКОВ

Марина Петрова МОМЕНТ ИСТИНЫ МИХАИЛА НЕСТЕРОВА

Примечания