Эдуард Скляров

Записки бывшего милиционера

Дочерям, внуку и внучке посвящается

Негоже быть Иваном, не помнящим родства.

Предисловие

Настоящие записки, названные как «Записки бывшего милиционера», являются не литературным, а кратким документальным описанием моей жизни, и то только в той части, которая запомнилась мне самому или о которой я узнал из документов, прочих бумаг и рассказов других людей, и не только милицейского периода, которому отдано почти тридцать лет собственной жизни.

Когда задумывались «Записки…» — а это было достаточно давно, — тогда и родилось их название, и мне казалось, что милицейский период моей жизни — это самое важное и единственное, что достойно описания. Но в последующие годы в моей «милицейской» голове под влиянием новых жизненных событий и обстоятельств произошли такие переоценки всего и вся, что теперь я твёрдо знаю: милицейский период — это далеко не самое главное в моей жизни. Главным является вообще вся жизнь, со всеми её взлётами и падениями; а то, что ранее казалось мелким и незначительным, на самом деле не менее важно, чем служба в милиции. Другое дело, что какие-то периоды, какие-то события хотелось бы прожить по-иному. Но, увы, двух жизней не бывает.

Взяться за «Записки…» меня побудили три причины. Первая — это какая-то внутренняя потребность рассказать о себе и о том, что запомнилось. Вторая: хочу, чтобы моих детей и внуков не смогли упрекнуть в том, что они Иваны, не помнящие родства. К сожалению, себя лично из этих Иванов исключить не могу, так как о своём происхождении, и это видно из «Записок…», у меня довольно отрывочные и смутные представления. Но в этом виноват не столько я, сколько мои родственники, в том числе и мать. Я неоднократно пытался разговорить и мать, и деда, и своих тёток, но, наверное, не был настойчив, когда они отмахивались от меня из-за своей вечной занятости и обещали рассказать о своей жизни потом, когда будет свободное время. Стирка белья, приготовление пищи, уборка в доме и прочая домашняя суета для них, да и для меня, казались более важными делами, чем «пустые» разговоры. И только на склоне лет я стал понимать, что жизнь не столь долга, как кажется по молодости, да и заканчивается она иногда далеко не в те сроки, на которые по своей самонадеянности рассчитываешь. При этом я всегда помнил слова Эллис Питерс из одного из её романов о средневековой жизни: «…через сорок лет после смерти человека о нём редко кто уже помнит на земле. Через сорок лет человек действительно умирает». И, наконец, третья причина написать мемуары, возмущающая меня до глубины души, — это почти полное умолчание об отделе охраны общественного порядка областного УВД, о его работниках и их делах в «служебных» книжках (появление которых для меня всегда полная неожиданность), издаваемых по инициативе и под кураторством руководства УВД. Как будто в системе органов внутренних дел области нет и не было патрульно-постовой службы, разрешительной системы, охраны и конвоирования подозреваемых и преступников и других направлений работы службы охраны общественного порядка, как будто нет и не было и её сотрудников.

Даже в ведомственном музее областного УВД, в отличие от других служб, об отделе охраны общественного порядка, о его сотрудниках и о его подразделениях на местах нет ни слова.

Конечно, мои «Записки…» не посвящены только этой службе, и о ней рассказывается только в свете моего жизнеописания, но, как говорят, лучше хоть что-то, чем ничего. Да и отличаются «Записки…» не описанием «подвигов» — что уж очень характерно для вышеупомянутых «служебных» книжек, но не характерно как раз (имею в виду «подвиги») для исполнения повседневных служебных обязанностей, — а рассказами, хотя и фрагментарно, о повседневной, будничной работе и обстановке, в которой эта работа осуществлялась.

«Записками…» я пытаюсь — вопреки народной мудрости — убить двух зайцев, так как не вижу другого пути. Одним «выстрелом» — поведать детям и внукам, кто я и как я жил, а вторым — рассказать о своей милицейской службе, о коллегах и товарищах, с которыми работал, дружил, а порой и конфликтовал.

Основу «Записок…» отрывками начал писать ещё в 90-е годы прошлого века, но кардинальные изменения в образе жизни, обусловленные депутатством, увольнением из системы органов внутренних дел, и частная юридическая практика на вольных хлебах заставили надолго забыть о «Записках…». Но теперь настало время — мне семьдесят. Раньше людей в таком возрасте я считал глубокими стариками. Но я-то в свои семьдесят — совсем не старик, тем более не глубокий, но появилось желание, как и у многих людей в этом возрасте, записать то, что ещё помнится, что, по моему мнению, должны знать мои наследники.

Всё, что рассказано в «Записках…», это моё личное видение и понимание того, что происходило со мной и вокруг меня, а это не исключает, конечно, ошибок и какого-то искажения действительности. Память человека и его система оценок — вещи сугубо индивидуальные. Что для одного благо, для другого может быть злом. Один помнит хорошее в своей жизни, другой — плохое, но в обоих случаях память о подробностях может и подвести.

Не могу не вспомнить цитату из предисловия к роману Василия Аксёнова «Таинственная страсть»: «Сорокалетний пласт времени — слишком тяжёлая штука… Неизбежны провалы и неточности, которые в конце концов могут привести — и чаще всего приводят — к вранью. Стремление к хронологической точности часто вызывает путаницу».

Что уж говорить мне о моём пласте в семьдесят лет, да ещё с учётом того, что я не вёл ежечасно и ежедневно записей в отличие от упомянутого Аксёнова. Поэтому в моём сочинении, наверное, неизбежны и путаница, и враньё. Да простят меня читатели, если таковые найдутся. События, названия и имена, упоминаемые мной, являются плодом моей памяти, но это не утверждения, исключающие сомнения в их реальности.

Мои близкие спрашивали меня, почему же моя книга названа «Записки милиционера». И их понять можно. Я ведь никогда милиционером в прямом смысле этого слова не был.

В российской милиции, в отличие от армии, не было звания «рядовой милиции», а были звания «милиционер» (самое низкое звание), «сержант милиции», «старшина милиции» и т. д. Кроме того, в милицейской среде слово «милиционер» употребляется и в широком смысле, аналогично слову «солдат» в армии, которым зачастую называют себя и офицеры, и генералы. Так и в милиции: все, кто носил милицейскую форму, — милиционеры в широком смысле этого слова. Поэтому я использую этот термин, хотя должность милиционера фактически занимал всего три месяца, когда по доброте начальника Соломбальского райотдела Лукина был назначен на эту должность, являясь студентом, проходящим следственную практику в этом райотделе весной 1968 года, и соответственно получал зарплату милиционера, что меня значительно тогда материально укрепило.

И последнее. Поскольку в «Записках…» часто упоминаются различные названия органов и проч., состоящие из нескольких слов, то для удобства и сокращения их написания используются аббревиатуры и условные наименования:

«Записки…» — настоящие «Записки бывшего милиционера»;

Главк — Главное управление охраны общественного порядка МВД СССР и МВД РФ;

Министерство — Министерство внутренних дел СССР, Министерство внутренних дел РФ;

ОВД — районные, городские и окружные органы внутренних дел;

Отдел ООП — отдел охраны общественного порядка УВД Архангельской области;

УВД — Управление внутренних дел Архангельской области (для справки: в период, описываемый в «Записках…», Архангельского городского УВД не было);

УВД-МВД — управления внутренних дел областей, краёв и автономных округов и министерства внутренних дел союзных и автономных республик СССР, РСФСР и РФ.

1. Я родился

Родился я 8 июня 1942 года в городе Тбилиси в браке моей матери Анны Моисеевны Скляровой и отца Левана Айропетовича Аветисова, тбилисского армянина, и не просто тбилисского, а авлабарского армянина. Просвещённые знают, что авлабарские армяне — это по сути огрузинившиеся армяне, корни которых уходят в глубину веков и которые сыграли немаловажную роль в истории Тбилиси и Грузии в целом.

Мои родители познакомились в Кутаиси, где мать оказалась по оргнабору работников для шёлкового комбината, а отец в этом городе то ли учился в медицинском училище, то ли уже работал на медицинском поприще. Знаю только, что он не был врачом, но с медициной был связан. Свадьбу они сыграли 4 декабря 1938 года.

Естественно, что я родился в доме своей бабушки Шушаны, матери моего отца. Дом этот находился в центре Авлабара (армянский район Тбилиси). И, наверное, первые месяцы, а может, и год-два своей жизни я провёл там, так как до сих пор помню убранство этого дома, даже лежанку, сооружённую на кирпичах, на которой я спал и которая однажды почему-то развалилась подо мной. Помню и другие эпизоды из своего младенчества, но уже из тихорецкой жизни…

В памяти осталось окно, через которое небольшая комната была буквально залита солнечным светом, ярко льющимся со двора. Утро. Крики петуха, печальное мычание соседской коровы и прочие ещё непонятные мне звуки.

Я стою на подоконнике, слушаю какофонию дворовых звуков, наслаждаюсь солнечным светом и жду. Жду, когда отопрут дом и в комнату войдёт мать, которая каждое раннее утро уходит на городскую молочную кухню. Она этой кухней заведует, и она же выдаёт скудные порции молока для грудных младенцев, после чего возвращается домой. И так много раз. Это одна из немногих картинок, запомнившихся мне из первых лет моей жизни. Она отпечаталась в моей памяти на всю жизнь, и воспоминание этой картинки щиплет мою душу тоской. В каком это было году? Сколько мне было лет? Не знаю. Может быть, три года или четыре?

Сверяя различные даты в сохранившихся документах матери (характеристики, справки, трудовая книжка), я установил, что с 1939 го 1944 год она работала педагогом в детском саду № 40 обувной фабрики имени Берии, а с 11 сентября 1944 года по 11 сентября 1946 года — заведующей молочной кухней в Тихорецке, после чего вернулась в Тбилиси. Но этому предшествовала попытка уехать вместе с семьёй тёти Дуси (родной сестры матери) на Колыму, куда завербовался для работы на золотых приисках её муж Николай. Эта поездка вспоминается как отрывочные сцены железнодорожной жизни: это и многочисленные железнодорожные милиционеры в чёрных одеждах и с шашками на боку, своим видом и поведением наводящие на всех ужас, это и теплушка с кучами сена, в которой ехало несколько семей, в том числе и мы, это и еда в виде хлеба и обжаренных кусочков бараньего сала. Причём — несмотря на то, что вагоны были товарные — нас сопровождали проводники с погонами на плечах.

Не знаю, где, на какой станции выяснилось, что на мать и меня пропуск на Колыму оформлен неправильно, и нас высадили из поезда. Видимо, после этого мы и оказались снова в Тбилиси у свекрови матери (моей бабушки Шушаны) и какое-то время жили у неё. Что касается тёти Дуси и её семьи, то на Колыме они прожили несколько лет и вернулись в Тихорецк в 1949 году, я в это время тоже был здесь. Её муж — Николай Лощенов — был очень своеобразный человек, скрытный и, по рассказам тёти Дуси, очень злобный. Он часто бил её и даже угрожал застрелить. И только после его смерти она из документов узнала, что у него действительно был пистолет с правом ношения и хранения, в том числе и вне службы. Мне Николай запомнился с тяпкой в руках. Его любимым занятием (хобби, как теперь говорят) была борьба с сорняками, поэтому он с утра до вечера ходил по двору с тяпкой в руках и как только видел постороннюю травинку, тут же тюкал по ней.

Из тбилисской жизни этого времени я хорошо помню многое. Например, как я болел и находился с матерью в больнице. Наша палата была на четвёртом или пятом этаже здания, и из её окна я часто наблюдал, как в соседний двор выводили лошадей, по одной, набрасывали им на голову тряпку и обухом топора били в лоб, после чего лошади падали. Зрелище не для слабонервных, но в силу своего малолетства я, к счастью, не понимал сути происходящего, поэтому особо не впечатлялся, однако запомнил это на всю жизнь.

Помню, как бабка Шушана, держа меня на коленях, всё обещала сделать из меня великого музыканта, уповая, видимо, на свою должность завхоза музыкального училища. Но, увы, она тогда ещё не знала о моих «медвежьих» музыкальных способностях.

С авлабарских времён мать сохранила дружбу с семьёй Кевлишвили, проживавшей также на Авлабаре, которая состояла из главы семейства Соломона, его русской жены Марии и трёх сыновей: Григория, Михаила (они старше меня) и Сосо (моложе меня лет на 4–5). Соломон в 1941 году был мобилизован в действующую армию вместе с моим отцом, и несколько месяцев они служили в одном подразделении. Потом Соломона ранило в руку, которую ему хотели, как он выразился, «оттяпать» в госпитале, но он не дался, сильно укусив в грудь медсестру, которая вместо наркоза навалилась на него, чтобы удержать при отпиливании руки. В отместку за укус его бросили подыхать от гангрены, но он странным образом выжил — видимо, всё-таки до гангрены дело не дошло, — хотя остался на всю жизнь инвалидом. Из армии его демобилизовали. Раненая рука практически не сгибалась, но, несмотря на это, Соломон был мастером на все руки, неплохо зарабатывал на различных подрядах, будучи пенсионером, и содержал семью в достатке. Мы с ними дружили практически до моего призыва в армию, а с двумя его старшими сыновьями я работал в одном механическом цехе обувной фабрики, куда они пришли после меня. Соломон часто заходил к нам в гости, помогал то сумкой картошки, то корзиной винограда. Он же вдвое увеличил ширину балкона нашей комнаты, когда мы с матерью жили в стандартном доме, чему очень завидовали соседи. После призыва в армию я потерял с ними связь и больше никого из членов этой семьи никогда не видел.

Моя мать (Анна Моисеевна) родилась в 1919 году, материнскую ласку знала только до трёх лет, до смерти своей матери. Потом её воспитанием занимались восемь мачех, которых одну за другой приводил в дом отец (мой дед) — Моисей Павлович Скляров. Одних он выгонял, другие уходили сами, третьи, уходя, прихватывали всё барахло, уводили очередную корову. Так или иначе, но моя мать в детстве особой нужды не испытывала, так как благодаря ремеслу отца — а он был известным на всю округу кузнецом — в доме почти всегда всего хватало. Да и сам дом — в кубанской станице Архангельской или же в Тихорецке — всегда был огромным, добротным, с многочисленными дворовыми постройками, включая кузницу.

На день своей смерти мой дед уже много лет был женат на доброй глуховатой старушке по имени Евдокия, вкусно кормившей деда и всех гостей.

Дед умер, после того как в свои семьдесят с чем-то лет свалился с дерева, на котором срезал сухие ветки, и при падении одним из сучков пропорол себе руку.

Из всех мачех моя мать запомнила только одну — Раису Александровну Хаустову (это последняя её фамилия), высокую красавицу, донскую казачку, которая прожила с моим дедом восемь лет и при которой моя мать, будучи уже взрослой, ушла из дома, уехав в Кутаиси. Кстати, с Раисой Александровной моя мать, вернувшись в конце 70-х годов в Тихорецк из Тбилиси после выхода на пенсию (где-то в 1974–1975 году), поддерживала дружеские отношения. Раиса Александровна жила в своём доме с мужем Емельяном Осиповичем Бурыкиным на улице Парковой, 46. Они оба были книгочеями, и поэтому в их доме было полно книг. Это обстоятельство и послужило первопричиной того, что в один из первых своих приездов из Тбилиси на школьные каникулы я сдружился с Бурыкиным. На велосипедах мы вместе исколесили весь Тихорецк и Тихорецкий район. Промышляли то травой для коз на зиму, то ездили за арбузами к «родычаечкам» — так Бурыкин называл своих многочисленных родственников, разбросанных по всей Кубани. Несмотря на свои семьдесят лет, он был очень бодр, засматривался на красивых девчонок, хотя был сморщенным, маленьким старикашкой с прокопчённым паровозным дымом лицом. Всю трудовую жизнь, в том числе и во время войны, он проработал машинистом на рокадных путях. Он, наверное, единственный, кто из моих родственников-знакомых не был скуден в своих рассказах о прожитой жизни.

В 80-х годах он и Раиса Александровна как-то незаметно один за другим ушли из жизни. Я узнал об этом только через несколько лет. Их дом достался женщине, которая ухаживала за Раисой перед её смертью.

Рассказывая о своём детстве, моя мать, как правило, сводила свой разговор к мачехе Раисе Александровне, считая её источником многих своих детских бед. Видимо, их отношения и способствовали тому, что, окончив восемь классов, — что по тем временам считалось неплохим образованием, — лет в 17–18 моя мать с подружками по вербовке уехала в Грузию, город Кутаиси, на шёлковый комбинат. Как оказалась мать в Тбилиси, не знаю, но, видимо, её туда привёз мой отец, поскольку там жили его мать Шушана и сестра Анджела. Этот отрезок жизни моей матери менее всего мне известен, и даже в некоторой степени загадочен. Видимо, сознательно мать старалась как можно меньше вспоминать и говорить об этом времени.

В 1940 году у моей матери родился первенец, названный Эдиком, который, заболев, умер в возрасте нескольких месяцев. У меня до сих пор хранится свидетельство о его рождении.

Как развивались события дальше, не знаю, но мой отец оказался на фронте, и, по рассказам матери, не совсем добровольно. Что-то с ним случилось. Одним словом, от него с фронта мать получила два письма (с Украины), а последней весточкой была телеграмма, посланная им со станции Малышевская, и было это в 1942 году, уже после моего рождения. Обо мне отец так и не узнал. Больше никаких вестей о нём мы не получали: ни о его гибели, ни как о без вести пропавшем. С тех пор моя мать замуж не выходила, хотя в отдельные редкие периоды поддерживала определённые отношения с мужчинами, которых я хорошо помню, но ни один из них так и не стал её супругом.

За сгинувшего на войне отца от государства ни мать, ни я не получили в жизни ни копейки. Слава богу, что оно хоть от своей конституционной обязанности бесплатно учить и лечить в советские годы не отказывалось.

Скудны мои знания о корнях-истоках моих родителей. По отдельным фрагментам рассказов матери и её сестер — Дуси и Лизы — знаю, что мои дед и бабка — Моисей Павлович и Евдокия Скляровы — на Кубань приехали с Полтавщины. Бабушка умерла, когда моей матери было три года. Дед всю жизнь проработал кузнецом, а около двух десятков своих последних лет — на Тихорецком вагоностроительном заводе. Моя мать была самой младшей из пятерых детей. Её сёстры и братья: Елизавета и Евдокия (я их хорошо знал), Василий (умер в 60-е годы) и Иван (погиб на фронте в Великую Отечественную войну). У всех у них разные, непохожие судьбы, но все они с детства и до смерти трудились не покладая рук на протяжении своей жизни.

В отличие от моих тёток, тёти Лизы и тёти Дуси, у которых я даже жил какое-то время, дядю Василия помню только по одному эпизоду, когда за столом в компании он, держа меня на коленях, выпустил мне в лицо струю дыма от козьей ножки, и я чуть не задохнулся в этом дыму. Я долго кашлял, потом меня вырвало. Больше дядю Васю я никогда не видел, хотя жил он последние годы в нескольких часах езды от Тихорецка, в станице Удобная Армавирского района. После Великой Отечественной войны, участником которой он был, и до выхода на пенсию Василий служил в милиции на должности участкового инспектора.

Иван (второй брат матери), как я уже сказал, погиб во время войны, точнее 20 ноября 1943 года, и был похоронен на северной окраине хутора Соломки Горностаевского района Николаевской области. Говорили, что он успел жениться до ухода на войну, и с его детьми моя мать некоторое время переписывалась. Но переписка эта возникла и велась тогда, когда мать вернулась из Тбилиси в родной Тихорецк и жила без меня. Кто они и где живут, я не знаю, Но сейчас задумываюсь над тем, почему они (дети Ивана) ни разу не приехали в Тихорецк, не переписывались с моим дедом?

Тётя Лиза имела очень суровый характер, всю жизнь добивалась справедливости, за что и получила прозвище Прокурорша. За несколько лет до своей смерти она поссорилась с сыном Александром Сахаровым и, подобно Льву Толстому, бросила дом, хозяйство и уехала в маленькую станицу Крыловскую, где и умерла. Моя мать похоронила её в Тихорецке, но Сашка так и не захотел узнать, где она похоронена. Последние полтора десятка лет, почти до смерти, тётя Лиза работала санитаркой в детской поликлинике в Тихорецке. У меня о ней остались очень тёплые воспоминания.

Первый раз тётю Лизу я увидел в Тбилиси, куда она в начале 1949 года приехала со своим вторым мужем — дядей Мишей, огромным, толстым человеком. Привезли они с собой чемодан яблок и чемодан яиц, которые скупили в Тихорецке, а в Тбилиси их перепродали и заработали на этом какие-то деньги. По советским меркам это называлось спекуляцией, за что полагалось довольно строгое уголовное наказание. Но если бы не эта «спекуляция», то тётя Лиза, да и тётя Дуся, которая тоже несколько раз привозила в Тбилиси яйца для перепродажи, просто не выжили бы. После одной такой успешной продажи яиц и яблок в начале 1949 года тётя Лиза забрала меня с собой в Тихорецк на месяц-другой, до приезда моей матери в отпуск. Но получилось так, что за мной мать приехала только в конце года.

Сын тёти Лизы Сашка был старше меня лет на пять и поэтому казался мне взрослым, хотя лупили его за всякие провинности нещадно. О том, что у тёти Лизы есть и второй сын — Пётр, значительно старше Сашки, я узнал, будучи уже взрослым, после службы в армии. Пётр, к сожалению, спился и в 70-е годы умер. Жил он в то время в городе Сочи, где до сих пор живут его жена Сима и двое их детей — Володя и Анжела.

Тётя Дуся — человек, воспоминания о котором вызывают у меня слёзы и боль утраты. Так получилось, что между нами сложились очень тёплые отношения, я ей многое доверял. Этому способствовало, наверное, и то, что с ней моя мать была особенно дружна, и я почти все свои каникулы, а потом иногда и отпускное время проводил у неё в доме в Тихорецке. Кроме того, история её жизни, полная тягот и несчастий, потрясала каждого, кто узнавал её. Этой истории хватило бы на целый захватывающий роман. В нём бы рассказывалось о её красоте в молодости, о её муже-изверге Николае Лощенове, о её колымско-камчатской эпопее, куда её после войны увёз муж на золотые прииски, о трагической судьбе её детей — Владимира и Александра Лощеновых.

Не знаю, почему и когда точно, но в конце войны мы с матерью снова оказались в Тихорецке, где прожили какое-то время, а в 1946 году вернулись в Тбилиси. Так началась моя сознательная тбилисская жизнь.

2. Тбилисское детство

Вернувшись в Тбилиси и не имея своего жилья, мы с матерью скитались по разным квартиркам, снимали угол. Жили у разных людей, но больше всего запомнилась жизнь в одной комнате с Людмилой Сергеевной Родионовой, с которой мы очень сблизились. Если бы не преждевременная смерть этой женщины, наша жизнь, мне кажется, сложилась бы по-иному.

Людмила Сергеевна — дворянка, дочь царского генерала, умершего в городе Нежине. Одежда у неё была с родовыми метками, посуда — кузнецовский фарфор, а столовые приборы — из серебра. Она знала в совершенстве несколько иностранных языков и, как рассказывала мать, собиралась обучить этим языкам и меня. Все вещи, в том числе посуда и фотографии, после её смерти (в 1946–1947 году от холеры) достались моей матери. Многие годы мы пользовались большими и маленькими тарелками от кузнецовских сервизов, ложками и вилками с гербами. После моей армейской службы я как-то обнаружил, что в доме у матери почти ничего не осталось из этой посуды. И только две серебряные ложки, поднос 1885 года изготовления да часть семейного альбома Людмилы Сергеевны с карандашными и акварельными рисунками и текстами к ним, а также фотографии, исполненные фотографом Двора его Императорского Величества Ив. Дьяговченко, сохранившиеся у меня до сих пор, напоминают об этой дворянке. На многих фотографиях изображена известная ещё в дореволюционные времена балерина Мария д’Арто, которая дружила с Людмилой Сергеевной. Мария д’Арто танцевала на сцене и после революции и в советское время считалась прогрессивной танцовщицей, вошедшей в историю русского балета. Известна она и тем, что танцевала в составе студии «Драмбалет», созданной в 1918 году. О ней, Марии д’Арто, в своих воспоминаниях пишет Варлам Шаламов как о дочери городского капельмейстера, учителя пения Александрова, служившего в гимназии города Вологды, в которой учился Шаламов. Он был очевидцем её приезда в Вологду к отцу.

Последним нашим съёмным углом был угол в одном из самодельных домиков, густо прилепившихся на склонах горных возвышений в районе Навтлугского базара, у Вари Есауловой — добрейшей женщины с двумя детьми: моим одногодком Виктором и младшей Аллой, которая была очень похожа на свою мать, что испортило всю её жизнь. Дело в том, что у Варвары был огромный подбородок, о таких людях обычно говорят, что они похожи на лошадей.

Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему моя мать снимала жильё у чужих людей, многие из которых, кстати, впоследствии становились нам почти что родными, а не поселилась у свекрови, тем более что бабушка Шушана и её дочь Анджела жили в своём большом доме на Авлабаре — компактном поселении тбилисских армян. Может быть, потому, что Анджела не была дамой строгих правил, подворовывала и нередко при совместном проживании обкрадывала мою мать. Моего отца в это время в Тбилиси уже не было. В 1941 году его призвали в армию и отправили на фронт. Но об этом я уже рассказывал.

У Есауловых мы жили около года, очень с ними сдружились, вели общее хозяйство, то есть ели буквально из одной кастрюли. Варя, хозяйка, была добрейшим человеком. Кроме её сына Виктора я здесь познакомился со своим ровесником Эдиком Клименко, с которым, как и с Виктором, ещё долго сохранял дружбу и после того, как мы с матерью переехали жить в сталинку. Так называли пятиэтажный, огромный, по тем временам, дом, принадлежавший обувной фабрике и построенный для её инженерно-технического персонала. Но об этом чуть позже.

Близость Навтлугского базара к домику Есауловых дала мне возможность насмотреться на те стороны жизни, о которых нигде бы, наверное, я не узнал, если бы жил в другом месте. Картинки, которые возникали перед моими глазами с участием околобазарного криминального народа (бродяги, воры, попрошайки, пьяницы и им подобные), говорили о существовании какой-то другой, неизвестной мне жизни. Мы, мальчишки, часто толпой сопровождали милиционеров, доставлявших очередного пойманного вора или бродягу в отдел милиции, который находился довольно далеко от базара — на улице Богдана Хмельницкого. А потом, таясь под окнами этого отдела, слышали и видели, как милиционеры избивают несчастного, если ему при задержании и конвоировании вздумалось сопротивляться или в чём-то не признаваться. Били больно и долго, что подтверждалось истошными криками избиваемого.

Проживание у Есауловых закончилось, когда моей матери, работавшей воспитателем в детском саду, принадлежавшем обувной фабрике № 1 (впоследствии поименованной «Исани», а до 1953 года фабрика носила имя Берии), дали комнату в уже упомянутой мной сталинке.

Дом этот находился на улице Богдана Хмельницкого, в сотне метров от детского сада, а сталинкой его называли потому, что он был построен при жизни Сталина по специальному проекту, с небывалой для строящихся тогда домов высотой комнат в три с половиной метра. Тогда ещё не существовало проектов домов-хрущёвок.

Жили мы на пятом этаже этого огромного дома под постоянное дребезжание трамваев, которые днём и ночью бегали по улице Богдана Хмельницкого. На другой стороне улицы напротив нашего дома, фактически на берегу Куры, располагался асфальтовый завод, который засыпал нас гарью и песком. За рекой, которая, кстати, здесь разливалась широко и разделялась на многочисленные не очень глубокие протоки с множеством галечных островов, тянулись горы. В те годы по тому берегу не было благоустроенной автодороги на Ереван, а была простая грунтовая дорога вдоль реки, но зато здесь, в горах, обитало огромное количество шакалов, вой которых почти каждый вечер доносился до нас.

Как уже было сказано, дом предназначался для инженерно-технического состава обувной фабрики, но со временем, как это всегда бывает, всё смешалось, и в доме стали жить представители разных сословий. Люди, кстати, жили и в большей части подвалов этого дома, который имел пять подъездов, по две квартиры на этаже. В каждой квартире кроме трёх жилых комнат была огромная кухня, отдельные большие ванные комнаты, туалеты и кладовые площадью 9–10 квадратных метров, а также огромные балконы. В каждой комнате каждой квартиры жило по семье, за редким исключением. И этими исключениями были, как ни удивительно, не всегда семьи больших начальников. Например, мой одноклассник Алик Гедолян — с ним я дружил некоторое время — был сыном женщины-бухгалтера, а вся их семья состояла из четырёх человек: Алик, его мать, бабушка и тётка. Тётка эта была участницей войны, вернулась оттуда в целости и сохранности, с американским «Харлеем», на котором в каком-то огромном танковом шлеме на голове и в огромных крагах на руках разъезжала по Тбилиси. Отдельная квартира им досталась, видимо, за какие-то особые заслуги тётки на войне. Такую же квартиру имела и заведующая детским садом Кето Николаевна Гедеванишвили, муж которой был инженером. Через несколько лет эта семья за детским садом построила дом и переехала туда.

Жили мы с матерью в угловом (третьем) подъезде, в комнате, которая по проекту значилась как кладовка, с маленьким, у самого потолка, окном и имела по горизонтали форму усечённой пирамиды из-за того, что дом был похож на букву «Г», а наша квартира, в которой жило ещё три семьи, была угловой в середине дома.

В первой комнате проживала грузинка с дочерью Лианой, моей одногодкой, во второй — большая русская семья из пяти человек, из которых двое — маленькие девочки. Глава семьи — Владимир Рогов — офицер-фронтовик с кучей медалей, но пил горькую. Каким-то образом после войны их семья оказалась в Тбилиси. Смириться с национальными особенностями соседей Рогов не смог, и вскоре вся семья уехала на его родину — в Ульяновск. В пьяном состоянии — а пьяным он был часто — этот Рогов рвал на себе рубашки и майки и орал, что он воевал, «а вы тут, сволочи, отсиживались». Однажды по пьянке, а может быть, в шутку, он предложил мне, восьми- или девятилетнему мальчишке, полный стакан вина, и я, не понимая, что это, тут же осушил стакан, тем более что вино мне показалось приятным. Рогов сначала вытаращил глаза, а затем предложил второй. Я выпил и его. Последствия были ужасными: я приходил в себя, только когда меня в очередной раз выворачивало наизнанку. Отравление было сильнейшим, и я лежал пластом несколько дней. С тех пор меня к Рогову не подпускали, а моя мать, если видела его рядом со мной, в буквальном смысле, набрасывалась на него с кулаками. И он, увидев меня, шарахался в сторону. Но нет худа без добра. С тех пор память об этом происшествии стала моим пожизненным противоалкогольным тормозом во всех случаях, когда я оказывался в какой-то компании.

Через много лет, в 1966 году, будучи студентом и оказавшись на прокурорско-следственной практике в Ульяновске, я узнал адрес Роговых и где-то около получаса общался с Галей — одной из дочерей Рогова. Выяснилось, что бабушка уже умерла, отец с другой дочерью Валей проживают отдельно, так как родители развелись, а она, Галя, живёт с матерью, которой в мой приход дома не оказалось. Выглядела Галя неприятно, на лице много грубой косметики, и, по её рассказу, она часто ходила на танцы в клуб танкового училища. Договорились, что я зайду ещё раз, чтобы увидеться со всеми, но на встречу я так и не пошёл.

Третью комнату занимала армянская семья: старики Магда и Арсен и две их взрослые дочери. Чем были заняты дочери, не знаю, но я часто по просьбе старушки ходил в керосиновую лавку, за что получал от неё несколько монет, что было для меня немало, так как всё стоило буквально копейки: проезд в трамвае — 3 копейки, мороженое — 10–20 копеек, хлеб — 30 копеек, кино — 5–10 копеек и т. д. Эта же старушка частенько угощала меня армянским хлебом и сыром, покрытым плесенью, но эта плесень не была признаком порчи сыра, наоборот, свидетельствовала о его зрелости, и был он, кстати, очень вкусным.

В сталинке предусматривались все удобства, но фактически из всех благ была только вода для унитазов в туалетах, которую централизованно качали насосы прямо из реки. Питьевой воды, несмотря на наличие водопровода, в доме не было. Электричеством длительное время разрешалось пользоваться только для освещения, по одной лампочке на комнату. Все электророзетки были опечатаны. Периодически приходила комиссия и проверяла целостность наклеек. Уже взрослым в воспоминаниях какого-то советского деятеля (кажется, С. П. Павлова) я прочитал, что, оказывается, запрет на электричество был наложен лично Берией в связи с недостатком мощностей для работ над созданием советской атомной бомбы. Эти работы он возглавлял лично по приказу Сталина.

Соседями по лестничной площадке на этаже также были разные люди. Хорошо я знал только семью Кошелевых, у которых была огромная личная библиотека, и я был постоянным её пользователем. Знал я и другую семью в этой квартире — очень важную черноволосую пару. Муж, видимо, был каким-то большим начальником, а жена всегда в пёстром шёлковом халате восточного типа сидела дома и постоянно просила меня сбегать купить хлеб либо принести воды из колонки, что во дворе. Благо я был в то время довольно крепким пацаном и с двумя полными вёдрами воды легко взбегал на пятый этаж. И каждый раз она одаривала меня яблоком, лимоном или апельсином, которые горкой в любое время суток находились на столе в вазе. Это для меня было невиданной роскошью и ещё долгое время служило критерием богатства.

Рассказывая о соседях, я неслучайно упоминаю их национальность. Тогда для нас это было совершенно неважно. Этим я хочу показать, как уживались и дружили люди разных национальностей и культур. Никогда никаких ссор на этой почве, никаких проблем не было. Но случались необъяснимые для меня события с национальной окраской. Например, я был очевидцем ситуации, когда средь белого дня от клуба обувной фабрики группа молоденьких солдат — по виду русских — бежала в сторону асфальтового завода, а за ней гналась толпа мужчин-грузин, которые швыряли булыжники в этих солдат, догнали их и, окружив, забили камнями. Кончилось всё тем, что неподвижные тела солдат пошвыряли в кузов грузовика и куда-то увезли. Что послужило причиной такой средневековой расправы, я не знаю.

В сталинке мы жили с 1949 по 1953 год, существовали на нищенскую зарплату матери, никакого пособия за сгинувшего на войне мужа и отца не получали. И если бы не питание в детском саду, то неизвестно, чем бы всё закончилось. До третьего класса я, как и другие дети работников детского сада, состоял на довольствии детского сада, и за нас наши родители платили деньги как за воспитанников. Для нас специально в одной из комнат по этой причине было отведено место.

С бабушкой Шушаной (матерью моего отца) связи мы не поддерживали, но редчайшие встречи всё же бывали. Последний раз я её видел где-то в 1952 или 1953 году. И хотя на Авлабаре мы бывали не раз и после 1953 года (там жили Мария и Соломон Кевлишвили с тремя сыновьями, с которыми мать дружила ещё со времён нашего проживания в доме бабушки Шушаны), но к ней почему-то не заходили.

Детский сад был ведомственным, принадлежал обувной фабрике. Мать работала в нём воспитателем ещё до войны и продолжила там работать сразу же по возвращении из Тихорецка в Тбилиси в конце войны. Её восьмилетнее образование выделяло её среди других воспитателей, большинство которых не имело и этого. Моя мать была замечательной рассказчицей и неплохо могла излагать свои мысли на бумаге.

В какой-то период, измучившись переезжать, меняя один угол на другой, мать уволилась и собралась навсегда уехать в Тихорецк. Но что-то не сложилось, и она вынуждена была устроиться на обувную фабрику, так как её место в детском саду уже было занято. Но, как только там появилась вакансия, заведующая Кето Николаевна Гедеванишвили тут же взяла её снова к себе в детсад воспитателем, и только в конце 60-х годов мать сменила работу воспитателя на должность завхоза. Детский сад был русскоязычным (только одна группа была грузинской), и коллектив был очень дружным, всегда вместе отмечали праздники, помогали, выручали и поддерживали друг друга.

Как ведомственное учреждение, детсад очень хорошо обеспечивался за счёт профсоюзных и фабричных денег и, поскольку до 1954 года не имел своей дачи, позволял себе каждое лето выезжать в различные санаторно-курортные места Грузии. Право выбора места для летнего отдыха детей принадлежало заведующей. Для этого за несколько месяцев до лета в выбранном месте арендовали подходящие дома. Естественно, сотрудники детского сада брали с собой своих детей и жили семьями (некоторые брали и мужей, а порой и других родственников) в снимаемых домах вблизи детсадовской дачи. Жили так и мы с матерью, и это позволило мне, уже школьнику начальных классов, побывать во многих курортных местах Грузии, среди которых особо выделялся Боржомский район со своими рассеянными по склонам гор деревушками.

Детский сад имел грузовичок-полуторку, на котором сотрудники свободной смены почти каждую неделю, а то и чаще, совершали различные поездки: то на природу — на коллективный пикник, то в какой-нибудь райцентр, например Боржоми или Гори, чтобы прикупить для себя что-нибудь из курортного ассортимента, например, фосфорные бусы, которые, напитавшись дневным светом, в темноте «горели синим пламенем». Тогда никому в голову не могло прийти, что этот неземной свет смертельно опасен.

Нередко таким же образом посещались и различные местные достопримечательности. Например, источники «железной» воды в Цагвери. Так называли минеральную воду в многочисленных родниках этой горной деревушки. Ездили и к Сурамской крепости, расположенной недалеко от города Хашури. На её развалинах местные жители рассказывали легенду о красивом юноше, который пожертвовал собой, согласившись, чтобы его замуровали в кладку при строительстве этой крепости, ибо, по предсказанию гадалки, без такой жертвы строящиеся стены крепости будут разрушаться. Легенда гласит, что действительно, после того как юношу замуровали, крепость была достроена и стояла века. В подтверждение этого события посетителям указывали на одно из пятен на стене крепости, где якобы был замурован юный Зураб.

Интересно, что среди прочих Боржомский район выделялся своей природой, редкими, красиво расположенными деревушками, имеющими «поющие» названия — Цеми, Цагвери, Мзе да Мзе, Бакуриани! Уже будучи в солидном возрасте, я посмотрел фильм «Аватар» и, сидя в кинозале в стереоочках, вспоминал именно окрестности Боржоми: высокие голубые горы с шапками снега, поросшие могучими соснами и елями, глубокие пропасти и ущелья, расположившиеся на крутых склонах гор в голубой дымке деревушки, связанные узкоколейкой, по которой дважды в день от Боржоми до Бакуриани, туда и обратно, бегала «кукушка» — маленький паровозик с такими же маленькими вагонами.

На станциях «кукушку» встречали толпы местных жителей, в основном мальчишки, которые с криком и гамом предлагали свой товар пассажирам-дачникам, снимавшим комнаты и даже целые этажи в деревенских домах на летние месяцы. Кстати, эти дома были деревянные, — но не из бруса, — почти всегда двухэтажные, с большими верандами на каждом этаже. Как правило, вторые этажи сдавались на лето дачникам.

На станциях шла торговля, в основном холодной родниковой водой («цхенис цкали»), местными фруктами, из которых запомнилась черешня, умело навитая черенками на палки длиной до метра; продавали трости, изготовленные из ветвей кизилового дерева, с выжженными по всей поверхности узорами, а также жвачку под названием «кеви» из сосновой живицы. Каким способом её делали для продажи, я не знаю, но мы, мальчишки, кеви делали простым разжёвыванием живицы, и это было, оказывается, очень полезно для зубов. Торговали здесь яблоками, грушами (панта), алычой, которые собирались в местных лесах, а ещё сыром и лепёшками.

Пешие путешествия по лесным тропинкам из деревушки в деревушку были наполнены различными приключениями и открытиями, из которых запомнились прямоугольные камни в полроста человека, поставленные на попа, с выдолбленными углублениями-чашами, наполненными горками монет из меди и серебра самого различного достоинства и происхождения. Одно время в молодости, увлёкшись коллекционированием монет, я часто вспоминал эти чаши, понимая, какую ценность для нумизматов представляли эти сокровища в виде монетных кучек.

Кстати, о деньгах, и не только: как-то прочитал в «Российской газете» (от 21 августа 1999 г.) малюсенькую заметку о том, что в Японии был продан жук-рогач аж за 90 тысяч долларов, поскольку жук этот оказался «гигантским», то есть длиной 8 сантиметров. Но я помню, как в детстве в Грузии, бывая летом на дачах в Боржомском районе, по дороге от Бакуриани к озеру Табицкури, я не один раз находил жуков-рогачей длиной с мою ладонь, а её длина была в то время, наверное, не менее 8 сантиметров. Вот так!

Я хорошо помню эту местность, куда мы с матерью в составе группы работников детского сада из Цеми или Цагвери несколько раз пытались добраться на детсадовской полуторке. Этот изношенный грузовичок никак не мог преодолеть перевал, за которым располагалось озеро, и мы вынужденно устраивались на пикник у речки, недалеко от дороги. И сразу бросалась в глаза какая-то ненормальность в окружающей природе. А заключалось это в том, что всё — цветы, листья, насекомые — были огромного размера. В лист лопуха меня несколько раз заворачивали в полный рост, с ног до головы, как в ковёр, ставили на ноги, и я не мог пошевелиться. Другое дело, что сорванный лист прямо на глазах, теряя влагу на солнце, высыхал и превращался в иссушенный «пергамент», легко рассыпающийся на кусочки. Мухи и оводы по 3–4 сантиметра длиной больно ударялись о наши тела, и великаны жуки-рогачи и прочие насекомые нередко попадались нам, удивляя своими размерами. Уже будучи взрослым, я узнал, что на земле немало мест, где под влиянием каких-то природных сил, не исключая и повышенного фона радиации, фауна и флора отличаются особым гигантизмом. Видимо, это место под Бакуриани — одно из таковых.

Благодаря провидению — так распорядилась судьба — я родился в Тбилиси, столице Грузии, под солнцем которой и рос. А покинув её в 1961 году в воинском эшелоне призывников, я ещё много лет тосковал по ней, по её горам с альпийскими лугами и снежными шапками. И хотя по истечении нескольких десятков лет, конечно, острота тоски значительно притупилась, но как хотелось бы снова хоть разок оказаться на сглаженных вершинах горной гряды, тянущейся вдоль Тбилиси по правому берегу Куры, оказаться там майским днём, когда в одночасье всё обливается белым цветом подснежников, затем раскрываются тюльпаны, через несколько дней — ковёр из кроваво-красных маков, а ещё через месяц видны только плавные волны серебристого ковыля. И всё это так очаровывает, захватывает дух, что мы, мальчишки, казалось, лишённые сентиментальности, часами, рассевшись по уступам скал какой-нибудь доминирующей вершины, молча смотрели и не могли насмотреться на расстилающиеся под нами цветные склоны и долины.

В 1953 году (мне 11 лет) из сталинки мы переехали жить в один из домов, предназначенных для рабочих обувной фабрики. Таких домов у неё было немало. Сначала, сразу после войны, фабрика строила эти дома в виде бараков со сквозным узким коридором, по обе стороны которого располагались отсеки-комнатушки. Все «удобства», естественно, были на улице. В почти сгнивших бараках, которые и домами-то назвать было нельзя, люди ещё жили и в то время, когда меня призвали в армию. Эти бараки располагались через дорогу от обувной фабрики, на берегу Куры.

Позже, в конце 40-х годов, фабрика стала строить так называемые стандартные дома. Это были двухэтажные деревянные дома, на три подъезда каждый, оштукатуренные поверх дерева снаружи и изнутри. Почему их называли «стандартными», я не знаю, но почтовый адрес так и звучал: г. Тбилиси-13, обувная фабрика № 1, стандартный дом № 3, второй подъезд, комната 25. Вот по этому адресу мы с матерью и жили после переселения из сталинки.

Эти дома стояли группой между стадионом авиазавода и обувной фабрикой, метрах в полутораста от улицы Богдана Хмельницкого, у подножия горной возвышенности, склоны которой на момент переселения были пустыми, в смысле незастроенными, и мы, дети, часто проводили свой досуг на этих склонах.

Трёхкомнатная квартира, в которой была и наша комната, находилась на втором этаже, и проживало в ней четыре семьи. Четвёртая семья — мать и сын Сучковы — жили в помещении, предназначенном по проекту для кухни. В квартире имелось ещё одно помещение — общая кладовка размером 1 на 2 метра, но к моменту нашего переезда в ней не было ни одного свободного квадратного сантиметра, поэтому мы с матерью, в отличие от соседей, ею не пользовались, но зато наш балкон, хоть и крошечный, был предметом их зависти. Балкончик мы использовали в качестве своей кухни.

Площадь комнаты была всего 9 квадратных метров, но это считалось нормальным, ведь у некоторых в этом доме было гораздо меньше (всего по 2 кв. м) — это кладовки, куда людей вселяли как в жилые комнаты. В такой комнате-кладовке помещалась только одна кровать солдатского типа.

Я знал семью из двух человек (мать и маленький сын), которая жила в такой двухметровой «комнате». Прямо из коридора через дверь они ложились в одну кровать, ходить в такой «комнате» было негде. Все свои вещи они хранили под кроватью и на полках. А до этой кладовки они жили в так называемом семейном общежитии, состоящем из довольно-таки больших (метров по 15–20) комнат, в каждой из которых проживало по 5–8 семей. А семьи (супруги, их дети, а часто и их старики) располагались по «отсекам», отделившись друг от друга занавесками на верёвках. Надо представить себе жизнь в таких условиях! Люди были рады переехать оттуда даже в кладовку на два квадратных метра.

Как я уже говорил, наши «стандартные» дома располагались у горного склона, за которым простиралось плоскогорье, а на нём располагался жилой и промышленный массивы, вместе называемые по-старому Навтлуги. Это слово в переводе с азербайджанского означает «нефть».

Эти места мне были знакомы ещё до переселения в этот район, так как в одном из таких стандартных домов жила моя крёстная Мария Зубкова со своей матерью и сыном Юркой, косоглазым моим сверстником. Мы их изредка навещали, и каждый раз, когда шли вдоль забора стадиона, нас «атаковали» немцы. Это были пленённые еще в годы войны немецкие военные, в Тбилиси их было много, хотя уже заканчивались 40-е годы.

Немцы жили в палатках на поле стадиона, их перевозили по улицам города в огромных кузовах и прицепах автомашин. В нашем районе они строили жилые пятиэтажные дома из ломаного камня, в частности для работников авиационного завода. В этих домах люди живут до сих пор.

Немцы, содержащиеся на стадионе, часто, забравшись на его кирпичный забор и расположившись цепочкой, выпрашивали у прохожих продукты и одежду, предлагая в обмен различные поделки: крестики, свистки, ваньки-встаньки и т. п. Образчики этих изделий долго хранились у меня дома.

Кстати, в одно из посещений крёстной — ещё до переезда сюда — мать неосторожно отпустила меня одного погулять во дворе. Было мне 4–5 лет. Там я увидел, как такие же, как я, дети собрались у пожарного водоёма — небольшой ямы с бетонированными бортами — и кукурузными стеблями колотили по воде. Я присоединился к ним и тут же оказался в воде. Скорее всего, меня кто-то нечаянно толкнул. Я стал тонуть, хотя отчаянно колотил руками и ногами по воде, глотнул воды — и перед глазами пошли какие-то зелёные круги. Очнулся на мгновение, когда меня кто-то за волосы оттаскивал от ямы, и снова очнулся, когда меня трясли вниз головой, держа за ноги, после чего понесли в комнату крёстной.

Оказалось, спас меня местный армянский парень, прозванный Пушкиным за свою кудрявую чёрную шевелюру. Он, услышав крики ребят и увидев моё барахтанье в воде, вовремя сообразил, что случилось, и бросился на помощь.

Когда мы переехали жить в стандартный дом, то часто на улице встречали этого «Пушкина» и всегда радостно приветствовали друг друга.

Мать никогда не прерывала связи с тихорецкой роднёй, постоянно переписывалась с отцом, сёстрами и братьями. Писать письма она любила, поэтому неудивительно, что из Тихорецка к нам нередко приезжали гости — мои тётки Лиза и Дуся, а иногда и их знакомые. Все они приезжали не только для того, чтобы увидеться с нами, а, как правило, привозили на продажу продукты, в основном яйца, которые скупали по хуторам Кубани.

Благодаря одному из таких приездов тёти Лизы и её второго мужа Михаила в 1949 году я оказался в Тихорецке. Жить мне здесь пришлось долгих десять месяцев. Увезли меня в Тихорецк в феврале в расчёте на то, что через месяц-другой мать приедет за мной во время своего отпуска и увезёт обратно. Но получилось так, что она смогла приехать только в ноябре.

Десятимесячная тихорецкая жизнь кардинальным образом отличалась от тбилисской, да ещё и без матери. А начиналась эта жизнь с того, что, приехав в Тихорецк, я впервые увидел снег, который на моих глазах не только падал с неба, но и толстым слоем покрывал землю. И по снегу можно было ходить, валяться, кататься на санках. Поэтому первое, что я сделал сразу же после того как мы зашли во двор дома тёти Лизы, потащил по снегу санки на верёвочке. Не успел я пройти и десяти шагов, как на моём пути возник мальчишка лет двенадцати, который вытаращил на меня глаза и потребовал ответить, почему это его санки оказались у меня. Так и состоялось моё знакомство с Сашкой Сахаровым, сыном тёти Лизы, моим двоюродным братом. Был он вороватым, как и большинство его сверстников, не упускал ни одной возможности прибрать к рукам то, что плохо лежало. Его главной обязанностью в семье была добыча топлива для домашней печки, в которую шло всё, в том числе кизяки с дороги. Благо, верблюды и большие лохматые лошади, неведомо откуда взявшиеся в Тихорецке, а также быки были обычным транспортным средством и «поставляли» бесперебойно это топливо. Огромные куски берёзовой коры, сдираемые полотнами с брёвен, также были ценным топливом, и разрешалось это делать (сдирать кору) бесплатно на железнодорожной станции с привозимого вагонами леса. Кстати, эти куски бересты нередко применяли и для покрытия (в качестве крыш) всяких сараев, времянок, а то и жилых домов. Большой удачей мы считали, когда Сашке удавалось украсть тряпку, пропитанную машинным маслом, из смазочного кармана колёсной буксы на железнодорожном вагоне. И это не считая всяких подобранных с земли дощечек, щепочек, кусков угля и т. п.

На долгих десять месяцев Сашка стал моим главным воспитателем. Таскал меня с собой повсюду, и главным образом для того, чтобы «стоять на атасе», то есть смотреть по сторонам и вовремя предупреждать его об опасности, когда он что-нибудь крал. Естественно, промышляя таким образом, он неоднократно был пойман и бит. Но очередная удачная кража быстро заживляла кровоподтёки и ссадины, и всё продолжалось по-прежнему. Особенно удачными считались кражи бочек или клёпок от них с бочкотарного завода и головок сыра с просушки под навесом на сырзаводе, хотя подобные «трофеи» были исключительно редкими.

Хороший доход Сашке приносил сбор меди на «кладбище войны». Так называлось в Тихорецке место, куда со всей округи, с мест бывших боёв с немцами собиралась битая военная техника. Кладбище представляло собой огромную, огороженную колючей проволокой территорию, заваленную разбитыми танками, пушками, автомашинами, полевыми кухнями, чем-то ещё.

Мне было безумно интересно здесь бывать, ползать по технике и собирать гильзы, зачастую нестреляные, и прочие медные детали, которые мы сдавали в утиль, а взамен получали разную мелочёвку: конфеты-подушечки, резинки для рогаток, картинки и т. п., но никогда — деньги.

Здесь же, в Тихорецке, началось моё обучение грамоте под бдительным оком дяди Миши (муж тёти Лизы), который, заметив, что я то и дело рассматриваю картинки в школьных учебниках Сашки, решил научить меня читать и писать. Для этого он вручил мне кусок мела и разрешил в качестве школьной доски использовать все стены и мебель в доме. Алфавит он так же мелом изобразил на куске фанеры. Показав мне написание нескольких букв, он тут же диктовал слова, и я должен был нарисовать их на стене. Буквально за пару недель я уже мог написать «мама мыла раму» и т. п. Для стимула после каждого «урока» дядя Миша вручал мне конфету-подушечку. А вскоре я уже свободно читал учебники Сашки, который в это время учился то ли в четвёртом, то ли в пятом классе. Особенно мне нравились «История» с её картинками и «Физика», которые я буквально выучил наизусть.

1 сентября меня отвели в школу, так как мать всё не приезжала за мной из-за проблем на работе.

Несмотря на домашние успехи в постижении грамоты, с первых же дней посещения школы в Тихорецке я стал получать двойки, но не за знания, а за неспособность изобразить ту или иную букву в соответствии с требованиями чистописания. Плюс к этому мои руки почти каждый божий день по локоть были запачканы чернилами из так называемой чернильницы-непроливайки, которую я, как и все остальные школьники, носил в мешочке на верёвочке, прикреплённой к портфелю. А «портфелем» у меня была матерчатая хозяйственная сумка. До меня никак не доходило, зачем надо было ходить в школу каждый день, да ещё чуть ли не по щиколотку в грязи, таща тряпичную сумку, больше подходящую для картошки, чем для книжек и тетрадок.

К счастью, тихорецкий школьный период для меня быстро закончился, потому что В ноябре приехала мать и увезла меня в Тбилиси, где пристроила в старшую группу детского сада, чтобы я хоть как-то научился жить в коллективе, и где воспитанников по специальным программам готовили к школе.

Таким образом, дядя Миша был моим первым учителем. Я его любил, тем более что своего отца у меня не было, а он уделял мне много времени. Я всегда с нетерпением ждал его возвращения с работы, хотя в этом была и детская корысть. Дело в том, что дядя Миша работал на пекарне и приносил очень вкусные припёки (а по словарю Даля, колобки) — запёкшееся тесто, вытекшее за края форм, в которых выпекали хлеб. Эти припёки пекарям разрешали забирать домой, что было очень кстати в то голодное послевоенное время.

Питались мы в Тихорецке в основном хлебом, квашеной капустой с подсолнечным маслом, варениками с этой же капустой, картошкой и щами. Помню, что мы с Сашкой постоянно хотели есть, поэтому, оставляя нас дома одних, тётя Лиза и дядя Миша принимали меры, чтобы мы не умяли за один присест всё, что было съедобного в доме. Например, тётя Лиза ниточкой замеряла уровень подсолнечного масла в бутылке и прятала эту ниточку в карман. Правда, вернувшись домой, она почти никогда не вспоминала про эту нитку, чем мы с Сашкой и пользовались, нередко отпивая из бутылки по несколько глотков масла.

Но особым лакомством для нас была макуха в форме больших дисков. Макуху приносили с маслозавода после отжима масла из семечек подсолнуха, и её запасов хватало почти на год. Будучи уже взрослым, я узнал, что макуха — это жмых, который остаётся от семечек подсолнухов после отжима из них масла. Но и после этого я ещё долго мечтал поесть такой вот макухи. Каково же было моё разочарование, когда, много лет спустя, в один из приездов в Тихорецк я увидел макуху и почти набросился на неё, но она оказалась ужасной на вкус! Правда, мне пытались объяснить, что макуха 1949 года при ручном отжиме — это очищенные от шелухи семечки с большим содержанием масла, а макуха 80-х годов — это практически чистая сухая клетчатка, оставшаяся от семечек, из которых механическим способом выжато всё, что только можно.

Жизнь в Тихорецке в этот период была наполнена различными приключениями, что неудивительно при авантюрном характере Сашки. Все дни, с утра до вечера, мы таскались с ним по разрушенному войной Тихорецку. Летом, естественно, особое внимание уделялось Козловой балке, наполненной болотистой водой, но в которой в жаркие дни мы с удовольствием плескались, постоянно натыкаясь на какие-то железки. Сашка объяснял, что это затопленные танки и пушки.

Кстати сказать, в начале 60-х годов из этой Козловой балки городские власти сделали прекрасный огромный пруд с насыпным пляжем и с посаженным лесом по берегам.

В Тихорецке мне пришлось жить бок о бок с животными. И если в Тбилиси в нашей комнате не было даже кошки, то здесь, в доме у тёти Лизы, существовал целый домашний зоопарк: две собаки (жили во дворе), две кошки, поросёнок, который обитал прямо в доме, и тихая, маленькая, вообще-то вольная птичка, чуть ли не каждый день залетавшая в дом через открытую дверь; здесь она кормилась, отдыхала, а потом снова улетала. К сожалению, однажды, ударившись головой о стекло, она погибла. С зоопарком мне было очень интересно, а собаки постоянно сопровождали нас с Сашкой в наших похождениях по городу.

Наконец-то в ноябре 1949 года (я уже упоминал) матери дали отпуск, она приехала за мной в Тихорецк и, как она потом рассказывала, не сразу узнала меня. Перед ней вместо сына предстало что-то худющее, чёрное, с выгоревшими на солнце волосами, в одежде явно с чужих плеч. Поэтому неудивительно, что, вернувшись в Тбилиси, где сам город, люди, нравы, образ жизни настолько отличались от всего тихорецкого, я в буквальном смысле шарахался от всего, что было не так, как в Тихорецке. А переход от капусты с постным маслом к еде в детском саду, где мне в первый же день на завтрак дали полную тарелку молочной манной сладкой каши, да вдобавок чашку сладкого какао, да ещё огромный толстый кусок мягчайшего белого хлеба, намазанного сливочным маслом и мёдом, да кусок грузинского сыра! Я просто оторопел от такого изобилия вкуснейшей еды! Я не только забыл вкус всего этого, но забыл даже, что такая еда вообще существует. Где-то через несколько дней после возвращения в Тбилиси я увидел за стеклом витрины продуктового магазина непонятную мне вещь — круглую, всю облепленную цветочками, завитушечками — просто бело-розовую красоту! Я не удержался и спросил у матери: «Что это?» Оказалось, что это чудо называется «торт» и его даже можно есть.

Шли годы, я быстро из тихорецкого «дикаря» превратился в жителя мегаполиса (Тбилиси) и уже таковым вступил в период, называемый отрочеством.

3. Моё отрочество

Считаю, что нет необходимости подробно рассказывать о самом городе Тбилиси, поскольку ему посвящено огромное количество литературных и прочих источников. У него драматичная и чрезвычайно насыщенная интересными событиями история. Это крупнейший культурный и промышленный центр Грузии, каковым он стал ещё в царские времена. В начальный период Великой Отечественной войны сюда было перемещено несколько крупных заводов из России, в том числе танковый и авиационный. Последний под названием «Завод № 31» располагался в четырёх трамвайных остановках от моего дома.

Тбилиси раскинулся в долине реки Куры (по-грузински — Мтквари). По легенде, полторы тысячи лет назад — хотя есть доказательства более солидного возраста Тбилиси — его основал царевич Горгасали, после того как во время охоты подстреленная им куропатка упала в горячий источник и, когда её подобрали, уже успела свариться.

Вообще-то город Тбилиси имеет несколько легенд своего появления, и все они связаны с охотой царских особ и падением в тёплый источник, по одной легенде, раненого оленя, по другой — фазана, по третьей — куропатки. Правда, олень, омыв рану, быстро вскочил и скрылся, а фазана и куропатку нашли почти сварившимися. Но, по всем легендам, эти события и послужили поводом, чтобы основать на этом месте город, получивший название Тбилиси, образованное от грузинского слова «тбило» — тёплый.

Кстати, таких природных горячих источников в Тбилиси много, и на их базе ещё в старину были построены так называемые серные турецкие бани, которые описывали в своих произведениях и писатели, и поэты, в том числе и А. С. Пушкин. Согласно историческим источникам, уже в XI веке в Тбилиси насчитывалось 68 бань, в которых «лилась горячая вода без огня». Речь идёт о частично сохранившихся до настоящего времени серных банях, которые, по сути, находятся ниже уровня земли, и только их купола возвышаются над её поверхностью. Кстати, такое расположение бань становилось причиной неоднократных трагедий, когда гибли десятки людей, и происходило это, как правило, во время неожиданных сильных ливней, порождающих бурные потоки воды со склонов гор, заливающие эти бани. Одна — и, насколько мне известно, последняя — такая трагедия произошла в годы моего детства.

Историческое прошлое, неповторимость архитектуры начиная с остатков развалин Метехского замка и крепости Нарикали, смотрящих друг на друга через Куру, правомерно обусловили нахождение Тбилиси в числе списка ста самых великих городов мира.

Тбилиси — большой город, поэтому неудивительно, что многие жители, к примеру восточной его части, никогда не были в его западной половине. Но город, особенно его центр, я знал неплохо уже в возрасте десяти-двенадцати лет, так как мы с матерью часто ездили туда, чтобы просто погулять, посмотреть на дома и людей, походить по магазинам. Я помню, что где-то в классе втором-третьем моей учёбы в школе, в выходные дни — а тогда выходным днём было только воскресенье — мы вдвоём уезжали в центр Тбилиси, и мать мне рассказывала, что знала, о достопримечательностях города. Но справедливости ради должен признаться, что из этих прогулок мне почему-то больше всего запомнились многочисленные таблички с таинственной для меня надписью «Гофре-плиссе-мережка» на дверях магазинов или, может быть, мастерских. Что это такое, я до взрослого состояния не пытался узнать, чтобы не разочароваться. А любил я эти прогулки — и тоже должен в этом признаться — больше всего из-за пончиков с мясом, которые варились-жарились в кипящем растительном масле в подвальных помещениях на глазах у покупателей и стоили буквально копейки — то ли четыре, то ли пять копеек. Мы покупали их штук по десять-пятнадцать, часть съедали тут же, а остальные уносили домой.

Тбилиси изначально располагался вдоль берегов реки с северо-запада на юго-восток, но новые микрорайоны «полезли» по склонам гор и далее стали располагаться на ближних плоскогорьях. С трёх сторон он окружён горами: с западной и юго-западной — отрогами Триалетского хребта, с северо-запада — горами невысокими, переходящими в плоскогорье, которое простирается далеко за Тбилисское море. Это водохранилище было сооружено в нескольких километрах от города (путём заполнения водой трёх солёных озёр) для обеспечения его водой среди безлесья в начале 50-х годов. А ныне существующий вокруг Тбилисского моря лес был посажен школьниками и студентами, которых несколько лет подряд возили туда на грузовиках. Уверен, что десять-пятнадцать лично мной посаженных деревьев до сих пор там растут. Морем это водохранилище называли тбилиссцы между собой. И только несколько лет спустя название Тбилисское море стало официально географическим.

Тбилисское море быстро стало любимым местом отдыха городских жителей, и поэтому неудивительно, что оно было целью многочисленных наших школьных походов. Нередко такие вылазки на море мы совершали неорганизованно, то есть независимо от школы. В пятом-седьмом классах почти каждое лето мы, мальчишки и девчонки, по несколько раз ходили к этому морю, к его восточной части, которая почему-то особенно тщательно охранялась милицией.

Мы шли дорогой, пролегающей от нашего микрорайона на север, через железнодорожные пути, пригороды, через заброшенный аэродром, который с краёв уже начинали застраивать жилыми домами, мимо огромных, огороженных колючей проволокой квадратных участков с американскими грузовиками (поставленными в СССР ещё во время войны по ленд-лизу), через поля кукурузы, а потом по пояс в траве — до берега моря. Кстати, однажды местные мальчишки на заброшенном аэродроме показали несколько неглубоких ям, из которых они выкапывали различные металлические штуки серебристо-белого цвета, каждая из которых была тщательно завёрнута в промасленную бумагу. Несколько раз мы вместе с ними добывали эти «железяки». Как нам объясняли местные, это были запасные авиадетали, которые во время войны на всякий случай специально закапывали в землю, чтобы они не достались врагу. Самыми интересными «железяками» были гироскопы, которые на самолётах использовались для ориентирования в пространстве. Дело в том, что раскрученный сердечник гироскопа вращался долгое время, буквально часами, и не менял положения своей оси, как бы мы сам гироскоп ни вертели в руках. При этом прибор издавал монотонный, жужжащий, негромкий звук. Мы пользовались этим его свойством для школьных проказ: раскручивали сердечник гироскопа и прятали его в классе. Учителя, услышав звук, долго не могли понять, откуда он исходит, и даже пугались его, поднимали тревогу. Но вскоре эта проказа была разоблачена, и мы перенесли эти опыты на своих домочадцев.

Что касается американских грузовиков, то они в неисчислимом количестве рядами стояли на колодках — деревянных чурбаках и от долгого пребывания в подвешенном состоянии явно приходили в негодность. Через ограду из колючей проволоки было видно, что кто-то их потихоньку курочит, о чём свидетельствовали валяющиеся местами то капот, то дверки кабины, то другие части машин. Да и мы, школьники, в дни коллективного сбора металлолома не прочь были утащить эти «неприкаянные» запчасти.

Много лет спустя после этого мне довелось услышать рассказ одного из ветеранов об этих американских грузовиках, вернее, о кожаных куртках (регланах) для водителей этих машин. Куртки в комплекте с запчастями с каждым грузовиком поставлялись в количестве двух штук. Но, как и многое в России, эти регланы присваивались военными начальниками, которые не стеснялись в них щеголять. До шофёров, конечно, эти куртки не доходили. По этому поводу вроде бы Черчилль как-то высказался: «У вас в армии так много водителей, которые почему-то командуют полками, присутствуют в штабах и в составе военных делегаций, но не за рулём автомашин…»

Добравшись до берега моря, мы начинали игру с милицией в казаки-разбойники. Милиционеры отгоняли нас от воды, а мы прятались и выжидали, когда они потеряют бдительность или уйдут дальше по берегу моря. И, дождавшись, мы тут же бросались в воду, плескались у берега, так как плавать умели единицы. Ведь в Тбилиси, кроме горной реки Куры, не было других водоёмов, а вода в Куре была очень быстрой, холодной и несла с гор много песка и глины. Кроме того, в центральной части города река была зажата высокими бетонными тисками набережной. Правда, в пригородах, особенно в южной части, река распадалась на неглубокие рукава, но и тут смельчаков подстерегали опасности. Уровень воды постоянно менялся, и виновником этого чаще всего была Артачальская ГЭС, которая располагалась прямо на западной окраине города и нередко без предупреждения открывала шлюзы и спускала воду. Даже со мной был случай, когда я со сверстниками, ещё не умея плавать, вброд перебрался на один из островков, а минут через двадцать обратно меня уже за шкирку вплавь перетащил сосед по дому, потому что вода за считаные минуты поднялась на метр-полтора.

Другим загородным водоёмом, пригодным для купания, было Лисье озеро, расположенное за западной окраиной города. Узнав о его существовании, мы стали устраивать туда походы, хотя добираться было нелегко: часа два на трамвае с пересадкой, а потом ещё автобусом вверх в горы, но нередко этот автобусный участок мы проходили пешком, потому что автобусы ходили редко и всегда были битком набиты людьми, особенно в выходные дни.

Почему-то только на этом пешеходном участке пути к озеру росли так называемые бешеные огурцы — травянистый кустарник высотой не более полуметра, усыпанный плодами (а может, семенными коробочками), похожими на маленькие огуречики, которые созревали к концу лета. Стоило только коснуться этих кустов, как тут же в разные стороны летели эти огуречики за счёт реактивной силы слизистой жидкости, струями вылетавшей из них. После такой «атаки» одежду надо было срочно менять. Вот так растение рассеивалось и размножалось. Это обстоятельство мы частенько использовали для злых шуток в отношении новичков.

Однажды такой жертвой стал Витя-Петя (ему посвящены отдельные строки), которого я позвал с собой на озеро и который не знал о существовании бешеных огурцов, а я забыл его предупредить. С ног до головы облитый зелёной слизью, он с трудом добрался до озера, где полдня отмывал брюки и рубашку, чтобы их можно было надеть.

В середине 50-х годов Лисье озеро, в отличие от Тбилисского моря, обустроили. Здесь была даже лодочная станция, где мы брали лодки напрокат. Часть озера поросла камышом, в его зарослях извивались путаные проходы, в которых мы с лодки ловили рыбу, гоняли змей-ужей и черепах. А в седьмом классе, когда я занимался спортивной греблей на байдарке, перед соревнованиями нас возили на это озеро для тренировок.

Зимой Лисье озеро иногда замерзало, да так, что мы специально ездили туда покататься на льду, разумеется, без коньков, о которых мы только читали да видели их в кино.

С юго-западной стороны Тбилиси, в горах, было ещё одно озеро — Черепашье, но находилось оно в котловане с крутыми берегами, и до него было труднее добраться. Я на этом озере был всего один раз: случайно с мальчишками наткнулись на него во время одного из «путешествий» со стороны Коджори — курортного горного поселения, расположенного в 15–20 километрах от Тбилиси, если считать по серпантину дороги, а если напрямик, то гораздо ближе.

Кура пересекает Тбилиси с северо-запада на юго-восток, а в районе нашей окраины прижималась к крутому склону горной гряды, на которой располагалось холмистое плоскогорье, простиравшееся далеко к югу. В моё время между рекой и горным склоном, кроме необустроенной дороги в сторону Еревана, никаких построек не было.

Все перечисленные места я многократно обошёл и объехал на велосипеде, когда учился в пятом-седьмом классах, а до этого, естественно, основной средой моего обитания была улица Богдана Хмельницкого, от церкви, расположенной в 500 метрах от сталинки, до Завода № 31, то есть моего и моих друзей места проживания. На этом отрезке улицы Богдана Хмельницкого, от церкви по чётной стороне, находились: церковный сквер, частные дома, дорога, шедшая вверх к горной возвышенности, застроенной также частными домами, и к базару, сталинка, детский сад, стадион Завода № 31, обувная фабрика и между ними начало переулка, ведущего от улицы Богдана Хмельницкого к той же возвышенности. Этот переулок тоже носил имя Богдана Хмельницкого. Здесь и находились так называемые стандартные дома, среди которых был и мой дом. Далее по улице: бумажная фабрика, огромное поле радиостанции, за которым размещалась школа № 97 (где я учился с четвёртого по седьмой класс включительно), дальше за полем вдоль улицы — кучка частных домов и трамвайное кольцо. По нечётной стороне стояли одноэтажные домики, в одном из которых размещался отдел милиции (почти напротив церкви), частные дома, среди которых был домик семьи моего друга Олега Кошевого (не молодогвардеец), четырёхэтажное здание общежития (в котором чуть позже стала функционировать школа рабочей молодёжи, где я учился с восьмого по десятый класс), асфальтовый завод, клуб, магазины, поликлиника и больница, принадлежавшие обувной фабрике, сквер, фабричные бараки, опять частные дома и, почти напротив радиостанции, группа больших домов (из ломаного камня), которые строились пленными немцами, и далее — трамвайное кольцо. За кольцом располагался Завод № 31, слева от него — мужская школа № 34, в которой я учился до четвёртого класса.

За нечётной стороной улицы протекала река Кура с многочисленными галечными островами, частично поросшими лиственными деревьями. На островах водилось множество черепах и ужей, а за рекой — на горах правого её берега — по вечерам часто, особенно в зимнее время, жутко выли шакалы.

По горной возвышенности с чётной стороны улицы Богдана Хмельницкого, среди частных домов, впоследствии заменённых многоэтажками, тянулась железная дорога — от тбилисского вокзала к станции Навтлуги, за авиазаводом она поворачивала к реке, по мосту пересекала её и дальше шла по правому берегу Куры в сторону Еревана. По этому железнодорожному мосту мы, мальчишки, также перебирались на правый берег реки и уходили высоко в горы за ужами, достигавшими метровой длины, за горными цветами, пострелять из самопалов, подраться с татарскими пацанами. Почему «татарские», не знаю, но встречали мы их всего раза два за всю мою «эпопею» этого периода. Чаще встречали таких же, как и мы, мальчишек, сбегавших с уроков. Но независимо от национальности все встречи сопровождались драками. При этом активно использовались ужи, которыми мы, как плетьми, лупили друг друга. Самым неприятным в этих стычках была не боль от ударов, а грязь на одежде от ужиных экскрементов.

Естественно, моя жизнь в этом возрасте определялась учёбой в школе, но надо отметить, что постижение грамоты, да и весь процесс школьного образования, для меня был сложным и многоэтапным.

Всё начиналось в 1949 году в городе Тихорецке, когда я жил несколько месяцев в доме тёти Лизы, но об этом я уже рассказывал. Добавлю, что учёба в Тихорецке запомнилась мне ещё и тем, что я постоянно хотел есть. Понятно, что я не отказывался, если мне перепадало кое-что от других детей, настолько богатых, что они приносили еду с собой в школу. Однажды мне досталось полбублика, но почему-то запачканного — как мне думалось — какими-то чёрными крупинками. Я старательно отковырял каждую и с удовольствием съел бублик. И только спустя определённое время я узнал, что этими крупинками были семена мака и что их можно и нужно было есть.

1 сентября 1950 года (в восьмилетием возрасте) меня снова, то есть во второй раз, уже с настоящим портфелем и букварём, отвели в первый класс мужской школы № 34, которая находилась аж за четыре трамвайные остановки от нашего дома, рядом с авиационным заводом.

Здесь я учился до четвёртого класса. Учился посредственно, так как очень много читал, а школа отрывала меня от этого любимого занятия. К этому времени у меня уже была своя библиотечка. Я усиленно продолжал приобретать книги, по возможности, конечно. Благо стоили они буквально копейки. Записался сразу в несколько библиотек, был популярен у библиотекарш, имел свободный доступ ко всем книжным полкам, домой приносил кипы книг и всё успевал прочитать. Конечно, были любимые авторы (Жюль Верн, А. Гайдар и др.) и любимые книги («Стожары», «Старое предание», «Пучина», «Джек Восьмёркин — американец» и мн. др.), их я готов был перечитывать по многу раз. Учиться поэтому было некогда. А тут — уж совсем некстати — недели через две-три после начала учебного года (в четвёртом классе) матери дали отпуск на работе, и ей почему-то надо было обязательно поехать в Тихорецк. Она ничего лучше не придумала, как поручить присмотр за мной Вите-Пете, и для этого даже поселила его к нам в комнату на время своего отсутствия.

Уж не знаю, какие у Вити-Пети в голове возникли планы, но он с первых же дней затеял ремонт в нашей комнате. Добыл где-то банку серой корабельной краски и начал на стене изображать панель, то есть закрашивать стену на метр от пола. На полстены его хватило, а потом работа остановилась: то ли краска закончилась, то ли надоело красить (а красил он кисточкой для акварели за неимением другой). На меня он особого внимания не обращал, но, слава богу, не забывал кормить. Ну а я не преминул этим воспользоваться, связался с такой же безнадзорной шпаной и перестал ходить в школу.

На ту беду ещё и мать задержалась в Тихорецке, а когда приехала (месяца через полтора), я безнадёжно отстал от одноклассников, да и в школе не скрывали, что не особо стремятся вновь меня увидеть. Одним словом, в школе я появился снова только 1 сентября нового учебного года, и снова в четвёртом классе. Так я и оказался старше части своих одноклассников на два года, но особо этим не отличался, потому что большая часть мальчишек в классе были, по разным причинам, моими одногодками, среди них и Женька Сучков, мой сосед по квартире, и Женька Бусалаев из соседнего дома, ставший моим другом по классу. Надо сказать, что от одноклассников я отличался более высоким ростом и более крепким физическим развитием, видимо, потому что питание у меня было лучше, чем у них (выше меня ростом в классе был только Женька Бусалаев). Благодаря этому я занял лидирующее положение и вместе с Бусалаевым стал организатором всех безобразий в классе, а частенько и в масштабах школы, за что неоднократно был наказан. Так, однажды в пятом классе меня даже на неделю исключили из школы за то, что якобы я стрелял из воздушного ружья в спину старшей школьной пионервожатой. Я действительно стрелял, но не в спину, и никаких следов пульки на пальто пионервожатой не было. Но наказали меня именно за «спину». Неоднократно я был и объектом обсуждения на педсовете в присутствии матери, в том числе за мой прыжок с балкона второго этажа школы. Тогда это расценили как серьёзный дисциплинарный проступок. А теперь, как мне известно, это называется паркуром и вроде даже поощряется.

Кстати, с друзьями-товарищами летом я фактически не расставался и в ночное время, так как из-за жары и духоты спать в помещении было невозможно. Поэтому почти вся молодёжь, да и многие из старшего поколения спали прямо во дворе на металлических кроватях, которые чуть ли не рядами стояли там круглый год в течение многих лет, многие уже без хозяев, и их использовали другие люди. Мои друзья, — поскольку практически все жили в стандартных домах и были соседями, — свои кровати держали во дворе нашего дома, потому что он был самым обжитым и уютным. Никаких комаров, никаких мошек и другой подобной живности, которая на северах является привычным злом, в Тбилиси не было. Более того, до первых комариных укусов на рыбалке в Тихорецке я вообще очень смутно представлял, что такое комары, и нередко ловил себя на том, что путал их с муравьями.

Как уже говорилось, учился я неважно, так как запоем читал книги. Дело дошло до того, что на одном из уроков в третьем классе у меня отобрали книгу «Фауст» Гёте, от чего все учителя офигели, а директор вызвал мою мать на педсовет. Конечно, я тогда не понимал философского смысла «Фауста», но стихотворное изложение мне очень нравилось. Примерно за четвёртый-седьмой классы я прочитал всего Шекспира, Шиллера, от корки до корки всего Горького и многих других авторов того же уровня, включая книги «Школа злословия» Шеридана, «Тысяча и одна ночь», и т. д. и т. п.

Очень любил читать произведения некоторых грузинских писателей: Константина Гамсахурдия, Александра Казбеги, Ильи Чавчавадзе и других, а книги «Давид Строитель», «Бесики» (А. Белиашвили), «Витязь в тигровой шкуре», «Великий Моурави» (Анны Антоновской) и некоторые другие занимали почётное место в моей библиотеке.

Учителя таких, как я, — а нас было большинство, — недолюбливали, носились только со своими любимчиками-отличниками, а на нас особого внимания не обращали. Тёплые воспоминания сохранились лишь о преподавателях географии (Лариса Дмитриевна), английского языка и труда (так называлось практическое обучение навыкам работы со столярными и слесарными инструментами). В труде я превзошёл многих: в четвёртом классе мог запросто сделать настоящую табуретку, овладел слесарным инструментом, сверлильным и токарным станками по дереву. Занятия у нас проходили в мастерских, прекрасно и богато оборудованных для школы авиазаводом. Более того, часто после занятий в классе я отправлялся в эти мастерские и с удовольствием работал там до вечера. Ну а в пятом-седьмом классах (это уже в школе № 97) я возглавлял бригады ребят по ремонту школьной мебели. Такие бригады создавались почти во всех школах на две-три недели во время школьных каникул. Думаю, не одному мне навыки, привитые на уроках труда, помогли во взрослой жизни.

Забыл сказать, что четвёртый класс явился как бы переломным для меня годом. Во-первых, в Грузии была проведена очередная школьная реформа: упразднили женские и мужские школы, а сделали общие; во-вторых, в связи с реформой меня и моих друзей (упомянутых выше) перевели в бывшую женскую, а теперь общую школу № 97, которая находилась ещё дальше 34-й школы, за радиостанцией, недалеко от железной дороги.

Период привыкания к новым условиям учёбы протекал довольно сложно, но через полгода уже никто и не вспоминал о раздельном обучении.

Процесс образования в четвёртом-седьмом классах изобиловал различными событиями, моей отличной учёбой (особенно по математике) в четвёртом-пятом классах и плохой учёбой в шестом-седьмом классах. Мы с Женькой Бусалаевым были заводилами в классе, любили устраивать походы, в том числе в виде групповых самовольных уходов с уроков. А в седьмом классе, несмотря ни на что, мне доверили даже быть редактором классной газеты, которую я назвал «Семиклассник» и которая, в отличие от других школьных газет, выходила каждые две недели, привлекала внимание не только учащихся, но и учителей и была единственной в школе регулярно выходившей в течение всего учебного года.

Не помню, почему у меня возникли сложные отношения с учительницей русского языка Элеонорой Гавриловной и почему я длительное время не ходил на её уроки. Всё это не могло не сказаться на учёбе. В седьмом классе я еле дотянул до экзаменов, еле-еле сдал их и твёрдо решил в школу не возвращаться. Кстати, в процессе подготовки к экзамену по русскому языку — а готовились мы небольшими группами из друзей-товарищей — я решил не готовиться по экзаменационному билету № 33 с довольно сложными вопросами, публично объявил об этом и предсказал, что этот билет, скорее всего, достанется на экзамене мне. Судьба-злодейка, конечно, так и распорядилась — я вытащил тот самый 33-й билет и вынужден был просить разрешения тянуть другой билет (тогда это разрешалось), хотя оценка автоматически снижалась на один балл. Одним словом, я заработал тройку.

В летние каникулы вместе с Женькой Сучковым я несколько раз пытался устроиться на работу хотя бы учеником. Дело дошло до того, что мы по комсомольским путёвкам начали оформлять документы на учеников-арматурщиков на строительстве нового стадиона «Буревестник», находившегося в другом конце города, куда надо было ехать от нашего дома общественным транспортом не менее двух часов. Это почему-то не понравилось нашим матерям, и они не дали своего согласия на эту работу. А без их согласия, поскольку мы были несовершеннолетними, нас оформить на работу не имели права.

Попытки устроиться на работу затянулись, поэтому в восьмой класс дневной школы я вынужденно пришёл только в октябре. Встретили меня одноклассники прохладно, за прошедший месяц все определились со своими социальными ролями, в классе главным стал Женька Бусалаев, который за лето вытянулся в каланчу. Помню, что от моего появления в школе почему-то была в восторге только рыжая девочка — Инна Старовойтова.

Но больше всего меня поразило то, что все мальчишки класса за это лето очень заметно выросли. И если я раньше в классе был вторым по росту после Женьки Бусалаева, то теперь оказался где-то в середине, хорошо хоть не самым низким. А один из парней (до сих пор помню его фамилию — Душко) за одно лето вырос на девять сантиметров и из хилого мальчишки превратился в рослого парня-удальца, которого уже просто так послать куда подальше было нельзя.

Пробыл я в школе всего один месяц, так как вообще не понимал, о чём идёт речь на уроках математики, физики, химии и т. п. Учиться дальше психологического настроя не было, и очень кстати матери удалось устроить меня учеником токаря-револьверщика в механический цех обувной фабрики.

Так началась моя официальная трудовая жизнь, которая продолжается до сих пор (2013 год) и общий стаж которой составляет 55 лет, но это в календарном исчислении, а в льготном, с учётом работы на Севере, точнее в Архангельске, приравненном к районам Крайнего Севера, трудовой стаж составляет 73 года (в мои 70 лет).

Кстати, этой официальной трудовой жизни предшествовала двухмесячная работа на сенокосе в Грузии в летние каникулы после шестого класса.

В этот период, как и у каждого человека моего возраста, у меня было много приятелей, прежде всего мои ровесники: Женька Сучков, Женька Бусалаев, Олег Кошевой, живший в частном доме и учившийся в другой школе. Не помню, как мы с ним познакомились, но дружба у нас была крепкой, и только моя работа на фабрике отдалила нас. Конечно, дружил и с девчонками, прежде всего с одноклассницами Раей Дмитриевой и Таей Кузичевой, хотя симпатизировал иным — Аллочке Голобородько, Наде Чернобровиной, а особенно нравилась Маша Родионова, которая училась в параллельном классе. Была она спортсменкой-бегуньей, часто бывала на сборах в спортивных лагерях, и даже одно лето я ходил пешком через горы по лесным тропинкам из Коджори в Бетани, где располагался один из спортивных лагерей, чтобы навестить Машу. Она относилась ко мне дружески, но ни о какой любви не было и речи. Такие отношения у нас сохранялись несколько лет. Буквально за месяц-два до отправки в армию я узнал, что Маша вышла замуж за какого-то армянина. Много позже дошли разговоры, что её замужество было не добровольным и не по любви, во всяком случае, со стороны Маши. Больше я никогда и ничего о ней не слышал.

Много лет спустя (на 69-м году жизни), ползая в Интернете, я зарегистрировался в поисковой системе «Одноклассники» и где-то через год обнаружил письмо от Таи Кузичевой, которая наткнулась на мои данные в этой системе. Я был просто ошарашен: через пятьдесят лет встретиться, хоть и в Интернете, с человеком, которого знал в детстве! Не знаю, какие эмоции бывают у других в таких случаях, но меня это потрясло. Конечно, я ответил ей, и у нас завязалась переписка, из которой я кое-что узнал о своих бывших одноклассниках.

В сентябре 2012 года мы с Еленой в очередной раз были в Екатеринбурге на «Минерал-шоу», и по интернетовской договорённости я встретился с Таей Кузичевой. Конечно, вспомнили многих друзей-товарищей по школе, но больше всего нас удивляло, что из десятков общих знакомых только мы двое нашли друг друга. Где остальные? Они не бывают в Интернете? Или, может быть, их уже нет в живых?

Были у меня и взрослые друзья, например Витя-Петя, которого я уже упоминал выше, Василий Данилович — весьма примечательная личность, Володя Завтур, который ухитрился рядом с нашим домом на склоне горы самостроем, без всяких разрешений, возвести дом для себя и своей матери. Года через три весь склон горы по его примеру был застроен такими же домами, и их было несколько десятков, а может быть, и сотен.

Знакомство с Витей-Петей состоялось, когда мне было лет одиннадцать. Однажды во дворе детского сада я увидел худого моложавого мужчину небольшого роста с метлой в руках. Оказалось, это новый дворник по имени Витя, которого — за неимением у него жилья — заведующая поселила в тамбуре запасного входа в здание детского сада. Сделала она это по своей доброте, так как Витя ей рассказал, что он был ранен на фронте, оказался в тбилисском военном госпитале, долго (несколько лет) там лечился, получил группу инвалидности, но у него нет ни денег, ни документов, ни жилья, и он попросился на работу в детский сад в любом качестве, и даже бесплатно, лишь бы ему дали место для ночлега. Заведующая согласилась, и это определило его судьбу на пять-шесть лет.

При оформлении на работу, что произошло через несколько дней после появления его с метлой, оказалось, что его зовут Пётр Евсеев, а родом он из города Зея. Но за несколько предшествующих оформлению дней все привыкли звать его Витей. Поскольку он был симпатичным мужчиной, то многие незамужние дамы стали строить в отношении его соответствующие планы. Узнав настоящее имя, кто-то стал звать его Петей, а кто-то продолжал именовать Витей. В разговорах между собой сотрудники детсада называли его не иначе как Витя-Петя. Почему он сам себя назвал Витей, я не знаю.

Поскольку Витя-Петя был неплохим рассказчиком и знал много всякого интересного, то я с ним быстро сдружился, мы стали вместе совершать прогулки по городу, ходить в горы, ездить на Лисье озеро. Наша дружба продолжалась до моего поступления на работу на обувную фабрику, где, кстати говоря, он уже к этому времени работал. Вскоре, подзаработав денег, Витя-Петя уехал на родину, откуда прислал одно письмо моей матери с просьбой получить на фабрике для него какую-то справку. Мать выполнила его просьбу. Но больше он никому не прислал ни одного письма.

За весь период своей жизни в Тбилиси Витя-Петя только один раз попытался стать мужем одной из работниц детского сада — Шуры Диденко, бухгалтера. Шура жила со своей матерью, братом, двумя сёстрами и своим сыном — все взрослые люди в одной комнате. Можно себе представить, какая весёлая, в полном смысле семейная жизнь началась для Вити-Пети, поэтому хватило ему женитьбы всего на несколько месяцев.

Было в тбилисской жизни Вити-Пети и мрачное событие: восемь месяцев он содержался в заключении. Причиной послужил факт кражи, совершённой в одну из ночей в детском саду. Пропало немного, в основном продукты. Но на месте кражи обнаружили его резиновые сапоги, которые Витя-Петя вечером оставил в другом месте (в прачечной после помывки). Этого оказалось достаточно, чтобы его арестовали по подозрению в краже. Выпустили Витю-Петю из заключения (по причине отсутствия доказательств его вины) измождённого до предела. Он рассказывал, как пытками из него выбивали признание вины. Например, ставили его голым в железную бочку с водой по горло и держали так по двое-трое суток, при этом били палкой по рукам, когда он, устав, пытался держаться за края бочки. Свою «вину» он признавал несколько раз, но ни разу не мог объяснить, куда дел «украденное». Жил-то он в детском саду, родственников не имел, знакомых в городе, кроме детсадовских, у него просто не было. После заключения Витя-Петя продолжил работу в детском саду, но вскоре перешёл на обувную фабрику. После этого тюремного эпизода у него начали сильно шалить нервы. Дело дошло до того, что однажды он на пару месяцев залетел на лечение в психоневрологический диспансер в Коджори, недалеко от Тбилиси.

Благодаря дружбе с Витей-Петей я мог наблюдать жизнь детского сада до седьмого класса, а потом о детсаде узнавал только по рассказам матери. К этому времени Витя-Петя смог восстановить свои документы и устроиться на работу на обувной фабрике, и, благодаря заботе директора детсада Кето Николаевны Гедеванишвили, ему даже дали место в общежитии — один из отсеков в фабричном бараке, — чему он был несказанно рад.

Вторым моим взрослым другом был человек по имени Василий Данилович, с которым я познакомился в Коджори. Он работал в Коджорском психоневрологическом диспансере санитаром, и здесь я впервые его увидел, навещая Витю-Петю. Обратил на себя внимание Василий Данилович тем, что мог играть на любом музыкальном инструменте и любил изъясняться на немецком языке, что было в то время очень необычным явлением. К тому же он обладал феноменальной памятью, знал наизусть, до запятой, целые произведения, например «Фауста» Гёте, причём на русском и немецком языках. Кстати, внешне он был похож на типичного киношного немца, поджарый и аккуратный, и у меня нередко возникала мысль — а не немец ли он на самом деле?

Наша дружба стала более тесной в Саратове, где я жил четыре года, будучи студентом Саратовского юридического института, а он в это время был аспирантом Саратовской консерватории. В Саратове мы встретились с ним случайно на улице, спустя лет шесть после нашего знакомства в Коджори. Выяснилось, что Василий Данилович — большой любитель пива, весьма дефицитного напитка в советское время. За кружку пива, как он сам говорил, мог «продаться дьяволу». И был он коллекционером, имел несколько альбомов с наклеенными в них этикетками от пивных бутылок, причём большинство этикеток были иностранными. Где он их добывал, осталось для меня загадкой.

В этом возрастном периоде я почти каждое лето бывал в Тихорецке. Ездил туда поездом самостоятельно, на месяц-полтора, а то и больше, ухитрялся возить с собой велосипед, предварительно разбирая его на основные части. Прямо на перроне вокзала снимал руль, седло, колёса, педали и всё это компактно укладывал в специально сшитый мной чехол, перевязывал верёвкой и лез в вагон. В Тихорецке на вокзальной площади я собирал велосипед и на нём добирался до деда или тёти Дуси, у которых и жил. Тётя Дуся в эти годы жила в доме, который она построила со своим мужем Николаем после возвращения с Колымы. Дом этот они соорудили на половине земельного участка моего деда.

Во время этих летних приездов я уже осознанно воспринимал другой мир, совершенно не похожий на тбилисский — другие люди, другие обычаи, другая природа, другие оценки.

За эти тихорецкие месяцы я научился плавать, переплывал туда и обратно пруд, сооружённый на месте Козловой балки, шириной не менее 100 метров. Здесь приохотился к рыбалке удочкой на речке Челбас недалеко от Тихорецка, причём так овладел этим искусством, что местные мальчишки завидовали моей рыбацкой добыче.

Здесь, в Тихорецке, я научился ездить на велосипеде. Здесь узнал, что между мальчишками и девчонками могут быть отношения совершенно иные, не как в Тбилиси, где до 1954 года мальчики и девочки даже учились в разных школах — женских и мужских. Узнал я и что такое обеспечивать себя и свою семью пропитанием, и на это обеспечение шло всё, помимо официальной, как правило, мизерной зарплаты: от жмени зерна, навеянного из скирды соломы, оставленной на полях комбайнами, до мешка травы, надёрганной для коз или кроликов в лесопосадке.

Среди сверстников в Тихорецке я пользовался популярностью. Во-первых, потому что не был похож на них, во-вторых, я знал и умел много такого, о чём они не подозревали (и это было взаимным). Чего только стоили граммофонные пластинки, исполненные на рентгеновских снимках, с музыкой всяких «буги-вуги», которые я привозил в Тихорецк. Я делился с ними своими познаниями, много рассказывал. В-третьих, место, где стоял дом деда, на углу двух улиц (Грицанова и Ленинградской) было очень уютным — травка, лавочка, кусты и деревья — привлекало мальчишек и девчонок, а я на правах хозяина, естественно, был в центре внимания. Практически все вечера проводились на этом месте: шутки, рассказы, смех, игры, объяснения в любви (было и такое). Кстати, в любви объяснялись девчонки, которые, в отличие от тбилисских, были открытыми, раскованными, но не допускали никаких вольностей, даже в шутку. И были они, на мой взгляд, гораздо красивее тбилисских и, если можно так выразиться, по-деревенски здоровее. До сих пор из их числа помню Надю Починок, Римму Кириллову, Люду Белову и многих других девчонок.

Как уже было сказано, в Тихорецке я научился ездить на велосипеде, и произошло это в один из первых моих самостоятельных приездов. Велосипеды практически были единственным транспортом в Тихорецке. Автобусы ходили очень редко и только по центральной улице. Поэтому в каждом доме имелся велосипед, а то и не один. Нередко на улицах я видел у людей немецкие и польские велосипеды, брошенные фашистами при отступлении. На велосипедах ездили сами, возили дрова, корм скоту, разные вещи. Автомашин в личной собственности до 80-х годов почти ни у кого не было. Поэтому велосипед да ещё двухколёсная тачка были в каждом дворе — это всё транспортное богатство людей.

Все дни в Тихорецке я проводил, катаясь на велосипедах то с ровесником Колькой Безверховым (сыном сестры мужа моей тёти Дуси), то с Емельяном Осиповичем Бурыкиным (старичком, мужем Раисы Александровны — мачехи моей матери). С ним я объездил всю округу километров на сорок, посещал его и Раисы Александровны родственников, в основном проживающих на хуторах. Жили эти родственники по-разному: кто в полной нищете, а кто в полном изобилии за счёт своего натурального хозяйства, где приходилось им трудиться с утра до ночи. Но, так или иначе, без подарков мы от них не уезжали, тем более что и сами всегда что-нибудь им привозили. Поэтому в одних домах с нами делили последнюю корку хлеба, в других изобильно кормили. Помню, в одном хуторе (по трассе в сторону города Армавира) перед нами хозяйка поставила огромную кастрюлю только что сваренного мясного борща и целый, толстющий, только что испеченный ею каравай белого хлеба и неосторожно предложила нам самим наливать себе борщ и нарезать хлеб, а сама побежала за мужем, с которым мы не были знакомы, но которого Бурыкину надо было повидать. Вернувшаяся минут через сорок хозяйка застала почти пустую кастрюлю и маленький кусочек каравая. Надо было видеть её вытаращенные глаза! А объяснялось всё просто. Во-первых, было очень вкусно, во-вторых, мы после 40-километрового пути на велосипедах были чрезвычайно голодны и за разговором не заметили, как всё съели. Обратно мы ехали до глубокой ночи, потому что не было сил крутить педали.

Кстати, в 50-х годах Тихорецк был маленьким городишкой с кирпичными домами вдоль главной улицы, идущей почти по прямой линии от вокзала в степь, к трассе, — так называли автомагистраль от Ростова в сторону Кавказа. Вся остальная территория была застроена в основном саманными и деревянными домиками по кварталам в виде квадратов. Середины главных улиц по всей длине были засажены деревьями. Эти зелёные полосы трудно было назвать городскими аллеями, так как за ними никто не ухаживал, но тихоречане любили отдыхать в тени их листвы, пить пиво, играть в карты.

В Тихорецке мне нравилось ходить на базар, который функционировал все дни недели, но в выходные дни он превращался в «Сорочинскую ярмарку», куда съезжались продавцы и покупатели со всей округи. Торговали всем: и продуктами, и скотом, и птицей, и вещами. Очень я любил базарные пряники — такие удлинённой формы, мягкие и тягучие и чем-то напоминающие восточную сладость нугу.

В выходные дни на базаре торговали и все наши соседи, и моя родня: тётки — фруктами из своих садов, а дед — сделанными им вручную рубанками, фуганками и прочим столярным и слесарным инструментом. Соседи торговали сшитыми ими тапочками. Но, торгуя, все они постоянно вертели головами, высматривая каких-то, так никогда мной и не увиденных, «фининспекторов».

Видимо, так называли тогда людей, которых теперь именуют налоговиками.

Кажется, только в 60-е годы началась застройка пятиэтажными домами одной из окраин города, которую впоследствии окрестили Черёмушками. Заселён был Тихорецк в основном русскими и украинцами, или, как они называли друг друга, кацапами и хохлами. Редко встречались армяне и кочующие цыгане. Но в период горбачёвской перестройки и удавшегося для США и НАТО развала СССР — с помощью партийной предательской верхушки во главе с Горбачёвым и Ельциным — Тихорецк стал местом «вавилонского столпотворения». Его заполонили месхетинские турки, карабахские армяне, осетины, абхазцы, азербайджанцы, оседлые цыгане, и все они стали или скупать недвижимость, или просто захватывать всё, что можно, вселяясь в оставленные без присмотра дома; они подмяли под себя торговлю, понастроили всевозможных лавок, стали наводить свои порядки, покупать должности в учреждениях — одним словом, становились хозяевами положения в городе.

В 1958 году, после окончания благодатного для меня тихорецкого периода, я поступил работать на тбилисскую обувную фабрику. Но и до этого, и после — во время летних отпусков — я приезжал в Тихорецк. Тогда ещё была жива тётя Дуся. И каждый раз, когда я слышу песенку «На Тихорецкую состав отправится…» (в исполнении А. Пугачёвой из кинофильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром»), то с тоской вспоминаю этот городок, и передо мной почему-то всегда встаёт картина: я и провожавшая меня тётя Дуся в ночной тишине, прерываемой паровозными гудками, при тусклом свете лампочек почти пустого вокзала, и терпеливое ожидание нами всегда опаздывающего тбилисского поезда. И каждый раз нам долго приходилось колотить кулаками по железным дверям вагона, чтобы разбудить проводника, который, ругаясь, неохотно впускал меня в вагон и непременно указывал на верхнюю полку, хотя билет у меня, как правило, был на нечётное нижнее место.

Научившись ездить на велосипеде, я буквально не слезал с него до самого призыва в армию. Велосипед стал моей страстью.

И если первый велик мне купила мать, то последующие — а их было за этот период не менее десяти штук, от простого дорожного до трекового гоночного и мотовелосипеда, — я покупал сам или обменивал на что-нибудь. На мотовелосипеде я ухитрялся добираться аж до Коджори. Правда, на самых крутых участках приходилось катить велосипед руками.

Из таких же любителей велосипедов, как и я, сама собой сложилась компания, в которой я занимал лидирующее положение, так как, во-первых, лучше меня никто велосипеда не знал, а поэтому я позволял себе консультировать других и давать им советы; во-вторых, в отличие от других я имел заработок и мог себе позволить определённый велосипедный, как сейчас говорят, тюнинг, чему мальчишки весьма и весьма завидовали.

Пользуясь своим велосипедным авторитетом, я намечал места посещения, разрабатывал маршруты наших групповых выездов, как в самом Тбилиси так и за его пределами. Так, мы не раз, группой из десяти-пятнадцати велосипедов, посещали ближайшие достопримечательности, например города Мцхета, Рустави, а круиз вдоль берега Тбилисского моря, от его восточной крайней точки до западной границы и обратно домой через город был нашим любимым маршрутом. Обратный путь пролегал почти через весь Тбилиси с северо-запада на юго-восток. Своим появлением на оживлённых улицах города мы нередко вызывали переполох среди прочих участников уличного движения, нарушали его ритм и частенько сами становились участниками различных происшествий. Несколько раз нас сбивали машинами, а наши велосипеды, в том числе однажды и мой, просто размазывались по асфальту. Но, слава богу, ни разу никто из нас серьёзно физически не пострадал.

Другим моим по-настоящему серьёзным увлечением была спортивная гребля на байдарке. В Тбилиси была только одна байдарочная команда при каком-то водном клубе в самом центре города, на набережной Куры, в районе одного из причалов. Привёл меня, шестиклассника, туда школьный физрук, познакомил с тренером, который сразу же посадил меня на байдарку (без страховой рамы), чтобы посмотреть, как я буду себя вести. Но я, ничего не подозревая, тут же, хоть и неумело, замахал веслом, и меня пришлось ловить и буксировать к берегу, так как, чтобы делать манёвры на спортивной байдарке, да ещё на быстром течении реки, между двумя высокими бетонными стенками набережной, надо было учиться. Меня сразу же зачислили в команду, в группу новичков. И только после этого я узнал, что далеко не каждый новичок, усевшись впервые на байдарку, мог оторваться от причала из-за страха и не каждый оторвавшийся от причала мог удержать равновесие в байдарке и не перевернуться вместе с ней. Были и такие, которые так и не смогли преодолеть свой страх. Но надо признаться, что больших успехов в гребле я не достиг, кроме нескольких незначительных побед в гонках среди своих. Меня ни разу не включали в команду для соревнований междугороднего или межреспубликанского значения. Но я не обижался, так как довольно трезво оценивал свои способности в сравнении с другими членами нашей команды.

Время от времени я пытался заняться и другими видами спорта, в частности баскетболом, штангой, боксом, парашютом. Но штанга и бокс меня не увлекли, для баскетбола я ростом не вышел, а парашютный спорт для меня начался и закончился одним теоретическим занятием, после которого тренер исчез, и больше мы его не видели.

Видимо, следует отметить, что мою склонность к походам, загородным прогулкам, желание побывать там, где я не бывал ранее, обусловило то, что я знал и видел гораздо больше, чем мои друзья-знакомые. Где бы я ни оказывался, всегда стремился обойти и объехать всё вокруг, мне было интересно всё увидеть своими глазами.

Даже на дачах в разных местах, куда я выезжал с матерью, сотрудники детского сада, готовясь выйти на коллективные прогулки или выехать на пикник, прежде всего спрашивали у меня о лучших для этого местах в округе, так как я в первые же дни после приезда старался обойти все окрестности, узнать обо всех местных достопримечательностях.

Я уже рассказывал о таких интересных местах, как Боржомский район Грузии и отдельные его деревеньки: Цеми, Цагвери, Бакуриани и другие. Все они в настоящее время стали крупными курортно-санаторными центрами, а в Бакуриани была построена большая лыжная база с трамплинами, где проводились соревнования мирового значения.

В этой связи кратко расскажу и о памятных для меня курортах Коджори и Манглиси.

Где-то в 1954 году обувная фабрика построила для своего детского сада стационарную дачу в курортном местечке Коджори, но для сотрудников детсада такой дачи не было, и они вынуждены были снимать комнаты в соседних домах, проживая в них со своими семьями. В первые два-три года бывал и я таким же образом в Коджори, но, став старше, стал ездить к матери только на выходные дни.

Коджори располагался на горах, покрытых буковыми лесами. В окрестностях было множество горных речек, провалов, а в некоторых местах, в скальных осыпях, часто попадались каменные шары (по-научному — оолиты) диаметром 30–40 сантиметров, идеальной формы, как будто их кто-то специально вытачивал.

Знаменит был Коджори и остатками старинной крепости Кер-оглы, которая располагалась километрах в трёх от дачи, на одной из лысых горных вершин, доминирующей над другими. Мы часто ходили к этой крепости, чтобы полюбоваться горными просторами, благо подход к ней находился со стороны Коджори и был пологим, лёгким. Но другой своей стороной крепость стояла на самом краю глубочайшей пропасти. Мы, расположившись на этом жутком краю, часами любовались раскинувшимся под нами пейзажем: гряды голубых гор, планирующие орлы (как у Пушкина) и редкие облака под нами — и так бесконечно, до горизонта, до Армении, а может быть, и до Турции. Гораздо позже я узнал, что историческое название крепости не Кер-оглы, а Коджор-сцихе.

В Коджори я нередко ездил с Женькой Бусалаевым. С ним мы совершали походы по окрестностям, добирались даже до спортивной базы Бетани, которая располагалась в нескольких километрах от Коджори, за горами, в ущелье, в которое мы спускались по склонам гор. Одна из таких прогулок дала мне шанс впервые узнать о так называемых скрытых возможностях человека.

Дело в том, что в это время на сборах в Бетани была Маша Родионова. В поход туда я взял, чтобы веселее было, сына Кето Николаевны — Зурико (кстати, рождён, как и я, 8 июня) и близнецов воспитательницы Лилии Сергеевны. Все они были младше меня на три года. До Бетани мы добирались часа три и половину этого времени спускались в ущелье к спортивной базе по еле видимой лесной тропинке. После общения с Машей, уже прощаясь с ней, я послал мальчишек вперёд до родника, который был метрах в ста от нас, и велел ждать меня там. Но когда я минут через пятнадцать-двадцать (так мне казалось) подошёл к роднику, там никого не было. Я запаниковал, так как мальчишки в этих местах были впервые, тропинку могли потерять и заблудиться в горном лесу — ищи их потом! Я рванул по тропинке вверх из ущелья и ровно через пятнадцать минут оказался наверху — там, откуда мы начинали спуск, где и застал спокойно сидящих в ожидании меня ребят. Оказывается, им надоело ждать у родника, и они пошли дальше, рассчитывая, что я их догоню. Но ни они, ни я не думали, что «минут пятнадцать-двадцать» растянутся на час-полтора. Этот случай показал, что я — как, видимо, и любой другой бы на моём месте, — в паническом состоянии способен бегом в гору преодолеть за пятнадцать минут путь, на который мы в спокойном состоянии, спускаясь, потратили полтора-два часа. Справедливы слова, приписываемые Вергилию: «Страх придаёт ногам крылья». Так оно и есть.

Одно лето, когда мне было лет десять, удалось нам с матерью провести в Манглиси, где мы жили в одном из частных домов. Это курортное поселение в 60 километрах от Тбилиси отличалось от других рядом расположенных селений большим количеством русских жителей — видимо, тоже военное наследие царя-батюш-ки — и сливовыми садами. Я никогда нигде больше не видел такого количества сливовых деревьев различных сортов, от обычной жёлтой алычи (ткемали) до слив огромного размера, больше моего детского кулака, неизвестного мне сорта. Сливовые деревья росли во всех дворах, росли и в колхозном (а может быть, в совхозном) саду за оградой и охранялись сторожем. Но мы, пацаны, быстро нащупали его слабую сторону: покупали пару пачек самых дешёвых сигарет, подходили к сторожу, передавали привет от «нашей мамы», справлялись о его здоровье и от имени «нашей мамы» вручали ему сигареты. Этого было достаточно, чтобы ворота сада перед нами распахивались. Нам разрешалось есть сливы сколько хочешь и брать с собой, но столько, сколько можешь унести в руках и за пазухой майки — и не сливой больше! Майки взрослых размеров не допускались. Но при желании мы за один день могли делать несколько ходок. Главное, чтобы от имени «нашей мамы» говорил каждый раз кто-то другой.

Знаменит был Манглиси также своим сосновым лесом, который и видом, и размерами резко отличался от окружающего растительного мира. Представьте себе сосновый лес площадью в два-три футбольных поля, без всякой кустарниковой и травяной растительности, без молодой сосновой поросли. Огромные корабельные сосны этого леса — и ни травки, ни кустика под ними, только толстый ковёр сосновой хвои без единого бугорка или ямки. Запах — обалденный, чистота — больничная. Мы часто располагались на этом хвойном ковре и засыпали под «зелёный шум» сосновых ветвей. Раньше, в моё время, до леса надо было добираться из самого Манглиси не менее получаса, а теперь, согласно интернетовской справке, этот лес находится чуть ли не в его центре.

Были в Манглиси у меня и питомцы — хозяйский ослик, на котором мне иногда разрешалось разъезжать по окрестностям, и две птички — ласточка со сломанным крылом и воробышек, только что научившийся летать. Я их часто в коробке брал с собой на прогулки. Придя на место, я открывал коробку, и воробей тут же взлетал на дерево, а ласточка только вертела головой, наблюдая за его полётом. Но стоило мне собрать вещи и сделать пару шагов, как воробей сразу же усаживался на моё плечо и ждал, когда я его посажу в коробку. Так мы и прожили всё лето, но финал для птичек был трагичным: в одну из ночей до них добрался кот.

Одним из самых памятных и важных событий в моей доармейской жизни был мой сенокосный трудовой опыт, который стал возможен благодаря Соломону Кевлишвили. Он, сколотив самосборную бригаду, подрядился на заготовку сена для совхоза в селе Удабно Сагареджойского района Грузии и включил в бригаду меня для работы на конных граблях.

Вся бригада состояла из местных грузин (не считая Соломона и меня), не знавших или плохо знавших русский язык. Соломон, как бригадир, работал на конной косилке, остальные — с использованием бычьей волокуши — занимались сгребанием сена к месту сооружения очередной скирды, ну а скирды сооружали все вместе, за исключением меня.

На мою долю приходилась, как считалось, самая лёгкая работа в этом процессе. Я на конных граблях сгребал просушенное сено в длинные валки, которые потом с помощью волокуши собирали в стога, а дальше той же волокушей тащили к месту сооружения скирд.

Поскольку у меня было больше свободного времени, дополнительной моей обязанностью было кашеварство. Разумеется, всему этому надо было предварительно научиться, привыкнуть быть не в домашних условиях и смириться с общежитием в огромной палатке среди альпийских лугов, в окружении гор. За два месяца, проведённых на сенокосе, я научился запрягать и управлять лошадью, кашеварить и, главное, работать в коллективе. Более того, вынужденный общаться с грузинами, не знавшими русского языка, я стал понимать грузинский язык и овладел бытовой речью, чему не мог научиться в городе, так как просто в этом не было нужды.

Два сенокосных месяца пролетели очень быстро, потому что были наполнены не только трудом с утра до ночи, но и разными приключениями. К ним я отношу военные учения, в зоне которых оказались наши сенокосные угодья, и мы были вынуждены несколько дней работать под звон пролетающих над нашими головами артиллерийских снарядов. Однажды снаряд, не разорвавшись, шлёпнулся на землю у нашей палатки. Надо было видеть испуг мужиков, когда они заметили этот снаряд, вернее, остывшую цилиндрическую болванку с заострённым концом, у меня в руках! Все разбежались и не подходили к становищу до тех пор, пока не приехали военные и не забрали снаряд. Ну а мне за смелость достался удар кнутом от Соломона.

Пережили мы и степной, вернее луговой, пожар, который, кстати, возник от тех же учебных снарядов. Нам повезло, что ветер дул от нас в сторону пожара.

Пережили мы и трёхдневный голод из-за того, что Соломон, в обязанности которого входила и доставка продуктов из совхоза, почему-то пропал на эти три дня. Три дня — срок, конечно, небольшой, но кушать очень хотелось. Дело дошло до того, что мы выгребли весь мусор из всех карманов и выбрали из него съедобные крошки, которые каким-то образом там оказались. Из этих крошек сварили вполне съедобный бульон.

Обычно мы питались макаронным (густым, как каша) супом с кусками бараньего мяса, брынзой, кукурузным хлебом и сухим виноградным вином. Целых два месяца я не ел ничего иного, не ел своей любимой колбасы, а надо сказать, что ей я отдавал предпочтение среди всего съедобного. Но тогда колбаса-то была настоящая, из мяса, а не из смеси целлюлозы с соей и жиром, как теперь, которую в рот противно брать. Мать знала про эту мою гастрономическую любовь, часто меня баловала, покупая колбасу разных сортов, и, чтобы я не съел всю сразу, прятала её от меня, хотя это было бесполезно, потому что я находил колбасу по запаху.

Учась в институте в Саратове (1964–1968 годы) и самостоятельно определяя свой рацион питания, я дал волю своим вкусовым пристрастиям в смысле колбасы. В Саратове в центре города, на проспекте Ленина, был специализированный магазин «Колбасы». Надо было видеть, какое там было колбасное изобилие! Словами это не передать. Брали по 100–200 граммов, ведь 80–90-е годы ещё не наступили, когда дефицитом стало практически всё. Покупал и я 200 граммов моей любимой «ветчинно-рубленой» колбасы, а к ней мягкую булочку и пару стаканов чая. Зачастую это и был мой обед. Такую вкусную настоящую колбасу после Саратова я ел только однажды — на отдыхе в ГДР в 90-е годы…

Но вернусь к сенокосу и не могу не рассказать, как однажды я всю бригаду накормил мотыльками. Как правило, я готовил еду на костре засветло, не дожидаясь конца дня, но как-то припозднился с работы на сенокосе, и пришлось варить суп в темноте. Ели тоже в темноте, было вкусно, но все обратили внимание на странный привкус супа и лёгкое похрустывание на зубах при жевании. Когда рассмотрели содержимое кастрюли при свете костра, оказалось, что суп наполовину состоит из разного рода бабочек, жучков и тому подобных крылатых существ, которые в темноте летели на свет костра и падали прямо в кастрюлю, которую я никогда не закрывал. Бить меня не стали, учли, что я всё-таки человек городской, но отругали по первое число и потом долго напоминали мне об этом злосчастном супе.

Радости моей не было границ, когда через неделю после возвращения в Тбилиси Соломон вручил мне 1200 рублей за работу, а через месяц добавил еще 200. Для сравнения скажу, что месячная зарплата матери составляла 350 рублей, и надо было видеть её лицо, когда она держала в руках заработанные мной деньги. Она не могла поверить, что я, мальчишка, мог столько заработать за два месяца. На эти деньги мы купили кучу нужных вещей и, главное, шёлковый ковёр с оленями в лесу, который, несмотря на прошедшие полвека, до сих пор в целости и сохранности, без единой потёртости, висит на стене над кроватью у меня на даче.

Время, проведённое на сенокосе, — а это было на высокогорных альпийских лугах, — до сих пор вспоминается как одно из самых замечательных, светлых в моей жизни, а эти места запечатлелись прежде всего своей красотой, хрустальным воздухом, ручьями с ледяной водой, различными диковинками вроде толстых кварцевых и слюдяных жил, выходящих на божий свет из скал, и черепаховых кладбищ, наполненных побелевшими фрагментами их панцирей. Эти кладбища располагались в неглубоких природных колодцах, образованных скальными уступами и тысячелетиями наполнявшихся черепахами, неосторожно свалившимися туда и навечно там оставшимися. А чего стоили события, связанные со змеями, в несметном количестве водившимися там! Одна из них ужалила мою лошадь, и её, хромающую, с трудом пришлось доставлять в совхоз к ветеринару. В другой раз меня сильным ударом просто отбросило в сторону в последний момент, когда я, приняв змею за упавший кнут, хотел его подобрать. Этим «кнутом» оказалась толстая, почти метровой длины, чёрная, с красивым цветным узором гадюка. Третьей оказалась гюрза, которая повисла верёвкой на вилах с сеном во время скирдования и могла в любой момент свалиться кому-нибудь на голову. Однажды мы увидели жуткую картину, показанную нам Соломоном, который, работая на конной косилке, скашивал сено в конусообразной впадине, объезжая её кругами сверху вниз. Докосив до низа — круга нескошенной травы диаметром метров в десять, — он увидел странное шевеление травы. Отведя косилку в сторону, он подошёл ближе к траве, раздвинул её руками — и отскочил назад! В траве шевелился целый слой разных змей и черепах, которые уползали от косилки вниз по конусу и скопились все в самом центре котлована. Зрелище, однако, не для слабонервных.

За эти два летних месяца я вырос на шесть сантиметров и больше за всю жизнь не прибавил в росте ни миллиметра.

Я уже рассказывал о том, что сотрудники детского сада нередко посещали всякие достопримечательности, используя для этого детсадовский грузовичок, на бензин для которого сбрасывались сами. Таким образом мы однажды добрались до Сурамской крепости около Хашури, по пути заехали в Гори за покупками, а заодно побывали и в домике Сталина, который в те времена находился под стеклянным навесом. Позже этот домик вроде бы перенесли в здание музея Сталина, которое там же специально было построено в 50-е годы XX века.

Кстати, в Гори я пытался попасть ещё раз, уже повзрослевшим, с группой ребят на велосипедах, но пришлось вернуться из-за велосипедных поломок. Я лично особо не огорчился, так как в Гори я уже бывал, причём не один раз, в 1947 или 1948 году. Туда меня возила мать, как и раньше, в составе группы сотрудников детсада из Цеми или Цагвери, где мы в то лето были на даче. В одно из посещений Гори мы стали свидетелями движения кавалькады чёрных, необычных по форме автомашин. Некоторые из них ехали с задёрнутыми занавесками изнутри, в других автомашинах виднелись силуэты людей. Но люди, стоявшие в тот момент вдоль дороги, хлопали в ладоши. Хлопали и мы. Впоследствии мать неоднократно мне говорила, что мы в тот раз видели Сталина в машине. Но, честно говоря, я так и не знаю, кто из находившихся в машинах людей был Сталиным и был ли он там вообще.

И раз уж я коснулся сталинской темы, то должен сказать, что Сталин в мои детские годы для всех был и богом, и отцом, и матерью. Его имя звучало постоянно. И, кто бы в Советском Союзе ни достиг каких-то определённых положительных результатов в любой сфере деятельности, всё это было достигнуто благодаря Сталину — и не иначе. Поэтому, когда в марте 1953 года Сталин умер, наверное, были люди, которые радовались, но я этого не видел, а видел другое: в среде моего общения всех охватило какое-то уныние, потерянность, вроде как люди потеряли ориентир, не знали, что делать и как жить дальше. Были и такие, кто плакал, бился в истерике, узнав о смерти вождя. Завхоз детского сада — толстая армянка по имени Юля — громогласно рыдала и по-настоящему рвала на себе волосы на крыльце детсада. Рассказывали даже о фактах самоубийств из-за смерти вождя. Тем не менее, через несколько дней всё вернулось на круги своя, и жизнь продолжалась.

Было ещё одно событие в моей жизни, которое непосредственно связано с именем Сталина. Кажется, это было в марте 1956 года, в день его смерти, среди грузинского населения Тбилиси случились волнения, вызванные хрущёвской переоценкой сталинского наследия. Эти волнения закончились кровопролитием в центре города. Но я, как житель окраины, о волнениях мог судить только по отсутствию в тот день грузинских детей в школе да по объявлениям, расклеенным чуть ли ни на каждом столбе, с приказом военного коменданта города генерала Гладкова о запрещении митингов, собраний и тому подобного. Одно из таких объявлений некоторое время хранилось у меня дома.

На другой день после волнений люди из НКВД ходили по классам и составляли списки школьников, которые отсутствовали на занятиях в день волнений. Потом их всех вместе с родителями вызывали на допросы.

Славословили Сталина публично и непублично его ближайшие соратники, но они же и поносили его после смерти.

Вот передо мной сборник из моей библиотеки, выпущенный в 1940 году издательством «Правда», в хорошем твёрдом переплёте со здравицами в честь 60-летия со дня рождения Сталина: «Величайший человек современности», «Великий машинист локомотива истории», «Сталин — это Ленин сегодня», «Великий строитель», «Источник творческого вдохновения» и т. д. и т. п. Здесь же и здравица под названием «Сталин и великая дружба народов», написанная Н. С. Хрущёвым. Приведу несколько фраз из неё:

«Сталин — друг народа в своей простоте.

Сталин — отец народа в своей любви к народу.

Сталин — вождь народов в своей мудрости руководителя борьбой народов».

И вспомним доклад Хрущёва на XX съезде партии в 1956 году, в котором Сталин предстал невероятным чудовищем. Когда же врал Хрущёв — в 1939 году (через два года после «страшнейших репрессий народа») или в 1956 году, когда надо было укрепить свою власть, скрыть свой личный вклад в репрессии, когда нужен был «мальчик для битья», чтобы самого не били?

Тот же Хрущёв в своих воспоминаниях, уже будучи на пенсии, пишет о своём личном горе, вызванном смертью Сталина.

Лично у меня по отношению к Сталину нет однозначной позиции. С одной стороны, нельзя отрицать репрессии, которые имели место в действительности. Я в этом убедился, когда, став депутатом, возглавлял областную комиссию по реабилитации жертв политических репрессий. А с другой стороны, почти все репрессированные не отрицали своей вины в совершении политических преступлений. Память до сих пор хранит предупреждающие слова матери о том, что даже «у стен есть уши», о том, чтобы не забывал и не сказал что-нибудь «такое» вслух среди незнакомых. Как будто стукачи водились только среди незнакомых людей.

Но нельзя не учитывать, что именно под непосредственным руководством Сталина осуществлялись планы индустриализации страны, разгром фашистской Германии и многое другое. Видимо, прав был Константин Симонов, назвавший Сталина «великим и страшным».

На втором месте из вождей, после Сталина, у нас, у детей, в Грузии на слуху, конечно, был Берия. Если с именем Сталина мы, дети, и лично я связывали все победы и достижения Советского Союза, то в лице Берии олицетворялись защита, охрана этих достижений, правопорядок в стране. Его именем в Тбилиси были названы главная площадь, улицы, заводы и фабрики. Даже наша обувная фабрика носила его имя. И конечно, его разоблачение как международного шпиона и тому подобное даже для нас, детей, явилось шоком. Помню, как на уроках грузинского языка учительница скомандовала нам открыть учебник на странице, где был помещён портрет Берии, и замазать чернилами этот портрет. А автомашины, которые доставляли макулатуру на бумажную фабрику, располагавшуюся между обувной фабрикой и радиостанцией, долго после этого, видимо, из библиотек, свозили книги, в которых хоть как-то упоминалось о Берии. Машины с книгами мы, мальчишки, нередко атаковали, когда они с уличной дороги, притормаживая, сворачивали к воротам фабрики. Мы цеплялись, подтягивались за задний борт и выхватывали из кучи наваленных в кузове книг те, что попадались под руку. Моя библиотечка, кстати, в значительной части состояла именно из таких книг. Были они очень разные; многие, не представлявшие для нас интереса, мы забрасывали обратно в кузов. У меня до сих пор из таких утащенных с машин книг сохранились две: о первом русском губернаторе Аляски Баранове и о войне итальянцев в Абиссинии.

Возвращаясь к Берии, должен отметить, что после периода, когда Берия считался врагом № 1, вдруг несколько лет назад появилось сообщение, что каким-то английским научным центром Берия был признан величайшим менеджером всех времён и народов. А потом посыпались книги о нём, одна за другой, о том, какой он был хороший, а если и страдал каким-то пороком, то только одним — очень любил женщин. Одна из последних книг о нём, увиденных мной на прилавке, была толстая книга под названием «Великий Берия». Вот так! Кто знает, где правда? Лично я не сомневаюсь только в одном: все величайшие достижения Советского Союза в области вооружения, в области промышленности и гидроэнергетики в период властвования Берии были совершены под непосредственным его руководством.

Думаю, надо рассказать о том, что у матери было немало знакомых и подруг, которые ходили к нам (а мы к ним) в гости. Некоторых я запомнил из-за доброго отношения ко мне, других, наоборот, из-за того, что они видели во мне какую-то помеху для их отношений с матерью, и о таких сейчас — ни слова. Но вспомню добром, например, Людмилу Сергеевну Баскакову, у которой была дочь Лера, старше меня на пару лет, но мы с ней дружили и часто летом на дачах совместно проводили время. Помню Лилию Сергеевну Турашвили, она русская, но была замужем за грузином. У них было две дочери-красавицы, Рита и Натэла, и двое сыновей — Толик и Зураб. Много лет мать дружила с Шурой Диденко — бухгалтером детского сада, незамужней, имевшей огромную семью, теснившуюся в одной комнате коммунальной квартиры. В этой комнате жила и младшая сестра Шуры — Надя, тоже красавица, которая пыталась со мной дружить, но, как говорят, у меня были другие интересы. Помню подругу матери — армянку по имени Нора; у неё был ухажёр, впоследствии ставший её мужем, который был заведующим фабричным клубом, благодаря чему Нора, моя мать (а заодно и я) бесплатно пересмотрели все трофейные кинофильмы, демонстрировавшиеся в начале 50-х годов в Советском Союзе. Некоторые фильмы мы смотрели по несколько раз (о телевизоре тогда мы ещё и не слышали). Особенно запомнились из этих трофейных фильмов «Остров страданий», «Таинственный знак», «Индийская гробница», четырёхсерийный «Тарзан» с Джонни Вайсмюллером (олимпийский чемпион по плаванию) в главной роли, который буквально свёл с ума всех мальчишек: на подходящих деревьях повисли верёвки наподобие лиан, с помощью которых Тарзан передвигался по джунглям, везде слышались протяжные Тарзаньи крики (ааааа…). То и дело до нас доходили слухи об очередном погибшем мальчишке, который, изображая Тарзана, разбился, прыгая на верёвке через какую-нибудь канаву или с дерева на дерево. Но, несмотря на это, уверен, что современным пацанам не хватает романтики и образа именно такого Тарзана, и не уверен, что им нужна сказка о волшебнике Гарри Поттере.

Рассказывая об этом периоде, не могу не упомянуть телевизор, поскольку его появление в моей жизни, как и для других моих сверстников, конечно, было событием незаурядным. Лично у меня факт передачи изображения на расстояние просто не укладывался в голове. До этого я много о его существовании читал, но всё как-то не верилось, что кино можно посмотреть по какому-то ящику с экраном у себя дома. Впервые я увидел телевизор, когда учился в четвёртом или пятом классе, как ни странно, стоящим на улице, на табуретке, около одного из общежитий авиазавода, которые располагались городком за забором по пути в школу № 97. Школа незадолго до этого была создана и размещена в одном из этих общежитий, и, чтобы в неё попасть, надо было зайти на территорию общежитского городка, пройти эту всю территорию, и тогда мы оказывались у здания школы, которое было последним на границе с полем радиостанции. Перед телевизором — а это был небольшой ящик с малюсеньким экраном — стояла толпа, жадно смотрящая на тусклое изображение на экране: показывали грузинский фильм «Стрекоза». С этого момента телевизор стал виновником многих моих опозданий то в школу, то домой.

Кстати, телевизионный репертуар того времени был очень скучным. В основном показывали какие-то выступления людей с речами, читкой текстов, редко — фильмы, никаких развлекательных передач. И, тем не менее, смотреть телевизор любили, но, скорее, не из-за интереса к передачам, а просто завораживало движущееся изображение на экране, почти «как в кино». Через пару лет телевизор «Рекорд» появился и у нас дома. Мы к нему привыкли и даже стали раздражаться из-за частых его поломок, дёргающегося изображения и его пропажи с экрана.

Так проходили мои отроческие годы, но проходили они, мне казалось, медленно. Я постоянно ловил себя на мысли: «Когда же, когда, наконец, кончится эта школа», а она всё не кончалась и не кончалась.

4. Трудовая жизнь (начало)

Эти годы, как никакие другие, предшествующие им, были насыщены событиями и пролетели мгновенно, что объясняется просто: эти три года я пытался одновременно учиться и работать.

Как я уже рассказывал, мои попытки после седьмого класса в 1958 году устроиться на работу захватили сентябрь, после чего под давлением руководства школы мне пришлось явиться в свой восьмой класс. Но за время моего отсутствия в классе многое изменилось, и что-то неуловимое стало отдалять меня от одноклассников. Ушла Аллочка Голобородько, с которой я сидел за одной партой в последнее время; она поступила в техникум. Исчез ещё один мой дружок — Коля Терехов, который просто бросил школу. Не стало Коли Донника, моего большого приятеля, он на велосипеде погиб под колёсами автомобиля. Появились новые дисциплины, в том числе тригонометрия; её я вообще не мог понять, так как отсутствовал на первых темах, и никто не попытался мне помочь с ней. Психологически я никак не мог настроиться на школьную учёбу и спустя две-три недели заявил матери, что в школу я больше не пойду. К счастью, кто-то помог ей устроить меня учеником токаря-револьверщика в механический цех обувной фабрики, которая располагалась рядом с нашим домом.

Обувная фабрика занимала огромную территорию, где размещались четыре длинных основных корпуса, а за ними — здания вспомогательных цехов: механического, обеспечивающего работу всей фабричной механики, столярного, цеха главного конструктора (была и такая должность) и другие.

За зданиями был большой пустырь, — видимо, в расчёте на развитие фабрики в перспективе, — поросший травой. Посредине пустыря стояла пушка, невесть как туда попавшая во время войны. Работники (в основном женщины) облюбовали пустырь для проведения там обеденных перерывов, особенно когда трава шла в рост. Они рвали съедобные травы и ели их вместе с принесёнными из дома хлебом и солью. Была, конечно, на фабрике и столовая с очень дешёвыми ценами, но у многих не хватало денег даже на эти обеды.

В годы моей работы на фабрике её основные цеха были заполнены трофейным чехословацким оборудованием, которое после войны было завезено из-за границы и установлено в этих цехах. Оборудование представляло собой конвейеры, по два в каждом цехе, от его начала до конца, а с обеих сторон каждого конвейера стояли станки, на которых выполнялись определённые технологические операции. Большая часть рабочих на этих станках изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год выполняла одни и те же конкретные действия.

Технология изготовления обуви была такова: в начале конвейера рабочий клал заготовку (выкройку деталей обуви) в «люльку», а в конце конвейера другой рабочий снимал готовую пару обуви и укладывал её в коробку. Между началом и концом конвейера с двух его сторон стояли или сидели сотни рабочих, каждый из которых выполнял — кто на станке, кто вручную — только одну операцию, например вставлял супинатор или обтачивал каблуки. Многие из этих людей всю свою трудовую жизнь на фабрике выполняли только одну какую-то операцию. Глядя на них и их руки, я ужасался монотонности и однообразию движений и не мог представить себя на их месте.

Но мне повезло: по знакомству меня взяли в механический цех, который в основном занимался изготовлением деталей для чешского оборудования, так как об их централизованных поставках не могло быть и речи. Оборудование, как я упоминал, было трофейным, чертежей не было. Поэтому существовал особый отдел — отдел главного конструктора, который делал нужные чертежи с имевшихся образцов, и мы работали по этим чертежам.

Хотя я был принят учеником токаря-револьверщика для работы на револьверном токарном станке (это особый тип токарных станков, не имеющий ничего общего с револьверами, кроме крутящегося барабана, который в обычном токарном станке именуется суппортом), ни одного дня я на нём не работал. Меня сразу же отдали в ученики к Николаю Быкову, строгальщику, высококвалифицированному специалисту. В его распоряжении было несколько разного калибра вертикальных и горизонтальных строгальных (шепингов) и долбёжных станков по обработке металла.

Рядом располагались фрезерные, токарные, сверлильные, шлифовальные и прочие станки, за большей частью которых не были закреплены конкретные рабочие, поэтому на них работали по мере необходимости разные люди. Это обстоятельство дало мне возможность научиться работать на всех этих станках. За три трудовых года — из которых первые шесть месяцев я числился в учениках, — до того как меня призвали в армию, я добился определённых успехов, и, как сказала одна из контролёрш при очередной приёмке продукции от меня, по мастерству я почти догнал Быкова. Это было для меня лучшей похвалой.

Как ни покажется странным, но именно здесь, в механическом цехе обувной фабрики, мне стали нравиться грузинские песни в хоровом мужском гортанном исполнении. Среди рабочих нашего механического цеха было несколько человек, которые пели в фабричном хоре. И нередко прямо в цехе — особенно в ночные смены — запевал один, подхватывал другой, затем третий, и, поверьте мне, это было настолько красивое исполнение, что работы просто останавливались.

Царивший в цехе консерватизм в обработке металла натолкнул меня на экспериментирование. Вот, например, отлитую чугунную заготовку распределительной коробки я пробовал обрабатывать не на строгальном станке, как это было здесь всегда, а на фрезерном, что позволило не только значительно ускорить процесс, но и сохранить почти 100 % продукции от порчи, что нередко происходило от удара резцом строгального станка по хрупкой стенке коробки. Я стал на фабрике одним из официальных передовиков, обо мне была написана статейка в газете «Молодой сталинец», помещена фотография, и даже раза два я сидел в президиуме во время каких-то торжественных собраний, тогда это было очень почётно.

Кстати, районная (или городская) газета под названием «Молодой сталинец», которую я вместе с «Комсомольской правдой» выписывал домой, продолжала выходить, несмотря на то, что давно минули и 1953-й (год смерти Сталина), и 1956-й (развенчание культа личности) годы.

Газеты и журналы стоили копейки, поэтому мы с матерью выписывали и читали от корки до корки всё, что только было можно. Но на подписку существовали лимиты, которые распределялись по предприятиям, а там уж награждали самой возможностью подписаться на газету или журнал или разыгрывали — кому что достанется, а рабочие уже между собой могли обменяться. Но я не ограничивался подпиской, а читал всю популярную периодику в библиотеках. Поэтому среди друзей-товарищей, особенно среди тех, кто не преодолел школьную семилетку, слыл «умником» и нередко разрешал споры между ними, например, по поводу того, где находится Куба (в Африке или Америке?) или от чего возникает рак у человека. Кстати, этот вопрос был не пустым, так как и в годы моей молодости очень много людей умирало от этой болезни.

Поступление на работу на обувную фабрику и учёба в вечерней школе неизбежно повлекли и изменение круга общения. Одноклассников своих по дневной школе я встречал очень редко, случайно, даже с Женькой Бусалаевым стал видеться нечасто, но укрепилась моя дружба с другим Женькой — Сучковым. Появились новые приятели не только по работе, но и по вечерней школе. Например, Алик Баяндуров, авлабарский армянин, высокий красавчик, всегда окружённый толпой девчонок. Я до сих пор удивляюсь, как мы с ним сдружились, потому что мой и его образ жизни был диаметрально противоположным. Он нигде не работал, хотя и учился в одной со мной вечерней школе рабочей молодёжи; одевался по тем временам богато и изысканно, носил импортную одежду, что тогда было исключительной редкостью. Я старался подражать ему в прикиде, но денег на это, конечно, не хватало, да я особо и не огорчался. Видимо, у него была и другая жизнь, скрытая от меня. Чем он занимался, мне про то не рассказывал, но выходные дни мы практически всегда проводили вместе.

Познакомился и сдружился я с Володей Зубовым, рабочим из цеха при отделе главного конструктора фабрики. Володя был старше меня года на два-три, имел мотоцикл, и на нём мы частенько вдвоём гоняли по городу. Одним словом, скучать было некогда, да и дружить тоже. Работа и вечерняя школа занимали у меня всё время, хотя школа больше была клубом для встреч, чем учебным заведением. Учиться ни сил, ни желания не было, и это понимали учителя, которые по большей части работали по совместительству и к вечеру выматывались не меньше, чем мы. Уроки в основном сводились к объяснению нового материала и беседам об общих наболевших жизненных вопросах.

К этому времени — не без влияния исторических (художественных) книг — я стал интересоваться историей Тбилиси, ходил по музеям и выставкам, частенько бродил по центральной (исторической) части Тбилиси с познавательной целью, пытался угадать те места, о которых шла речь в книгах. Во время одной из таких прогулок в мае 1961 года я в очередной раз оказался на проспекте Шота Руставели напротив театра его же имени. В эти дни в Тбилиси находился Н. С. Хрущёв с визитом (кстати, из-за его доклада в 1956 году о Сталине в Тбилиси произошли кровопролитные события), и в театре проходило торжественное заседание советского и партийного актива Грузии, где Хрущёв и присутствовал. Все прилегающие к театру улицы были оцеплены, для народа оставили тротуар на противоположной от театра стороне улицы. Люди стояли на тротуаре и чего-то ждали. Остановился и я напротив театральных дверей, и в это время из здания вышел низенький толстый человек с лысой головой, который, держа в руке шляпу, постоял несколько секунд и пошёл в одиночестве по пустому тротуару в сторону от театра. И тут народ взорвался ликованием, все кричали «ура!» и «слава Никите Сергеевичу!» и хлопали в ладоши. Я тоже захлопал в ладоши, не понимая, для чего я это делаю, и только через несколько минут люди опомнились, поняв, что приняли за Хрущёва какого-то мужичка, которого, не исключено, кэгэбэшники преднамеренно выпустили из театра, чтобы отвлечь внимание толпы от кортежа, увозившего Хрущёва от служебного входа театра.

Теперь, вспоминая эти события и зная методы обеспечения безопасности, я уже понимаю, откуда было такое ликование народа. Скорее всего, толпа была организованной, но если это действительно было так, то непонятно, как меня туда пропустили. Наверное, моя молодость и негрузинская внешность не внушали опасений, а размер толпы имел значение.

Совмещать учёбу в вечерней школе с работой было очень трудно. Вроде старался заниматься науками, но времени на учёбу было мало, на работе уставал, а поэтому надлежащих школьных знаний не было. Как я сдал выпускные экзамены за десять лет учёбы, для меня до сих пор загадка, да ещё при этом ухитрился по истории получить пятёрку.

Отсутствие времени на учёбу совершенно не означало, что я не находил времени для отдыха, посещения кинотеатров, концертов, выставок, к которым (выставкам) я в эти годы пристрастился. Благодаря одной из них под названием «Американская пластмасса» я впервые — по выставочным образцам и рассказам гидов — узнал об американском образе жизни и технических достижениях Америки. Конечно, всё было организовано в пропагандистских целях, но оставаться равнодушным, глядя на гоночный автомобиль с пластмассовым цветным кузовом и зная до этого только «победу» и «москвич», было невозможно. Вид предметов быта, орудий труда и многого другого, выполненного из такого материала, ценники (не для продажи, а чтобы показать дешевизну) на каждой вещи, да ещё с расчётами (сколько штук той или иной вещи можно купить на среднюю зарплату у нас и в Америке), нас просто убивали. Это активно использовали американцы, постоянно фотографируя и снимая на киноплёнку ошарашенных выставкой советских людей.

Меня тогда сильно поразила демонстрация какой-то пластмассы, которая одновременно обладала многими физическими свойствами. Один и тот же её образец можно было мять, как глину, переливать из стакана в стакан, можно было вытянуть в тончайшую нить, разбить, как стекло, ударив по нему молотком или уронив на пол, при этом он разлетался осколками.

Возможно, об этом я бы сейчас и не вспомнил, если бы буквально на днях не услышал по ТВ о том, что в какой-то российской лаборатории только что изобрели материал (ту же пластмассу), который одновременно обладает многими взаимоисключающими физическими свойствами. И это более чем через полвека после того, как я уже видел и держал в руках на выставке такую пластмассу. Что тут скажешь?

То, что достаточных знаний не было, подтвердилось сразу же, как только я по направлению военкомата, без всякой подготовки пытался поступить в училище связи (на самом деле ракетное) в городе Орджоникидзе. Там ещё на стадии собеседования я понял, что не пройду (конкурс был большой) в курсанты, добровольно отказался от экзаменов и вернулся в Тбилиси.

Другого ожидать и нельзя было, потому что всё происходило спонтанно: вызвали в военкомат, предложили поступать в училище, так как им поступила разнарядка. А на другой день я уже трясся в автобусе по пути в Орджоникидзе, даже не успев захватить с собой (вернее, в суматохе сборов не вспомнив) школьные учебники, чтобы хоть как-то освежить свои скудные школьные знания и подготовиться к экзаменам.

Сам город Орджоникидзе мне понравился: очень зелёный, с рекой Терек и огромным прудом в центре города с лебедями, которые гонялись за лодками и больно долбили клювами людей в спину.

Всех нас, абитуриентов, поселили в палатках на территории училища без права выхода за ограду. Я оказался в одной палатке с абхазцем из Сухуми (имени не помню), сыном военного комиссара Абхазской Автономной Республики. Он оказался неплохим парнем, хоть и замучил меня рассказами о том, какая у его отца служебная «Волга» чёрного цвета. Мы с ним вместе сбегали по вечерам в город, где он в первую же нашу самоволку с первого взгляда страшно влюбился в девчонку, которую мы случайно встретили в парке и которая оказалась москвичкой, а в Орджоникидзе гостила у бабушки.

Десять дней нашего пребывания в Орджоникидзе были наполнены его любовными страданиями, букетами цветов, которые он дарил этой девочке, совместными катаниями на лодке и посещениями кинотеатров. Кстати, здесь впервые я посмотрел фильм «Пёс Барбос и необычайный кросс». Так случилось, что от смеха я упал под скамейку и обнаружил там в буквальном смысле кучу рассыпанных монет. Видимо, на предыдущем сеансе кто-то, как и я, бился от смеха в истерике и был в таком состоянии, что не контролировал себя. Разумеется, монеты я собрал, сумма была приличная с учётом того, что к этому времени я практически остался без копейки в кармане, одним словом, на обратный путь мне хватило.

После моего добровольного отъезда абхазец остался сдавать экзамены, а поступил ли он в училище, я не знаю. Из Тбилиси в Орджоникидзе я ехал по Военно-Грузинской дороге сначала вдоль Куры, а потом вдоль Арагви, которые, как писал Лермонтов, объединились «как две сестры», далее до слияния Белой и Чёрной Арагви, через Крестовый перевал, по знаменитому Дарьяльскому ущелью параллельно Тереку, где дорога то и дело ныряла в тоннели, мимо замка царицы Тамары и прочих многочисленных достопримечательностей. И так до самого города Орджоникидзе (и обратно тем же путём). Все эти горные красоты многократно воспеты поэтами и писателями.

Помню, где-то в районе села Казбеги местные мальчишки предлагали купить какие-то камешки, которых я не удостоил внимания. И только много лет спустя из какой-то книги узнал, что в этих местах мальчишки продавали проезжающим в качестве сувениров агаты, которые собирали на склонах гор. Но если бы я тогда знал, что камни-самоцветы когда-то станут моим серьёзным увлечением!

Не знаю почему, но в эти предармейские годы у меня появились элементы стеснительности, я даже сам это заметил. Мне стало сложно знакомиться с людьми, а компаний с незнакомыми вообще старался избегать. И стал я бороться с этим «злом» по примеру Ива Монтана. В его автобиографии я вычитал, что он в молодости был очень стеснительным, боялся сцены, а чтобы приучить себя к ней, выходил в центр трамвайного вагона и громко пел на публику. Конечно, в трамвае я не пел, да и в сцене нужды не было, но я нарочно привлекал внимание окружающих, начиная что-либо громко рассказывать друзьям-приятелям.

В те годы моим большим увлечением, помимо велосипеда, была фотография. По городу я бродил обязательно с фотоаппаратом и кучей принадлежностей: бленды, светофильтры, экспонометр, переходные кольца, сменные объективы (для «Зенита») и так далее. Всё это укладывалось в фотосумку. Фотоаппаратов у меня было несколько: от простеньких «Смены» и «Любителя» до миниатюрной «шпионской» «Веги», «ФЭДа», «Зенита» с объективом «Гелиос-44» и старинного громоздкого фотоаппарата «Москва», поражавшего своим дизайном. Имел я и большую фотобиблиотеку. Фотографировал всё подряд, что привлекало моё внимание, печатал всё отснятое, а негативы разрезал на куски по шесть кадров и раскладывал по специальным конвертикам, которые сам делал из бумаги с помощью клея. И этот фотоархив хранился у меня долгие годы, пока я не обнаружил, что большая его часть, к сожалению, пришла в негодность. А поскольку многих необходимых принадлежностей в те времена не было в продаже — их просто не производили у нас, — то некоторые из них я делал сам. Например, отличный фоторепродукционный прибор сделал из фанеры по книжным чертежам. Экспериментируя, научился делать фотографии размером меньше негатива. Благодаря этому увлечению до сих пор у меня сохранилось очень много фотографий, в том числе исторического плана, например открытие в Тбилиси памятника поэтам Акакию Церетели и Илье Чавчавадзе. Кстати, Церетели — автор слов знаменитой грузинской песни «Сулико».

Или другой пример. В 1970 году, в один из жарких летних месяцев в Тбилиси, где я был на студенческих каникулах, запечатлел пешеходный переход через улицу. Этот снимок интересен тем, что в то время в центре Тбилиси переходы обозначали не краской, а линиями, выложенными металлическими кругляшами вроде таблеток размером 10–12 сантиметров. А поскольку в Тбилиси улицы имеют уклон в одну или другую сторону, то асфальт от жары начинал плавиться и течь. И вот по «таблеткам» этот процесс очень наглядно виден: их разносило по дороге на несколько метров друг от друга и от места их первоначальной укладки.

Будучи студентом Саратовского юридического института и участвуя в фотоконкурсе, я получил приз в номинации «Лучшее фото» за фотографию «Золотая осень» (чёрно-белую, кстати).

Учёба в вечерней школе, в отличие от дневной, была насыщена дружбой не только учеников, но и учителей с учениками. По возрасту большинство учителей ненамного отличались от нас. Мы вместе часто ездили на экскурсии, за город, несмотря на национальную «смесь»: русские, армяне, грузины, евреи, греки, осетины и другие. Никто на это не обращал внимания, и даже не приходило в голову, что этот еврей, а тот армянин. Ни на какое национальное противостояние, сравнение, преимущество какой-либо национальности в моём жизненном окружении не было даже намёка. Между собой мы общались на русском языке, притом что армяне, курды, азербайджанцы и представители других национальностей старались селиться компактно, сохраняли свои обычаи, традиции и по большей части трудились в определённых сферах. Например, курды — это дворники и грузчики, армяне — торговцы, азербайджанцы — разнорабочие, грузины трудились в сельском хозяйстве. Конечно, здесь имеется в виду не только и не столько Тбилиси, а Грузия в целом. Кстати, на территории Грузии имелись, да и сейчас существуют, национальные анклавы. Например, армянские Ахалцихский и Ахалкалакский регионы Грузии. Были и азербайджанские поселения, были старинные русские поселения (Степановка, Богдановка и др.) вдоль грузинско-турецкой границы, жители которых являлись потомками русских солдат, охранявших границу от турок в царское время.

Нам, ученикам и учителям, по-настоящему было грустно, когда расставались после выпускного вечера.

Шёл 1961 год, мне было 19 лет, и я ждал призыва в армию, уклониться от которой не только мне, но и моим одногодкам даже в голову не приходило. Служба в армии считалась само собой разумеющимся делом, а отказ от призыва расценивался как трагедия, так как считалось, что человек серьёзно болен. Другого объяснения не было.

Я продолжал дружить с Аликом Баяндуровым, а оба Женьки к этому времени устроились на работу в только что открывшийся электромоторный завод, что отдалило нас друг от друга ещё больше, хотя изредка мы встречались и вместе проводили время.

Воспользовавшись летним отпуском, я предложил Алику съездить в Москву, где ни он, ни я ни разу не были. На следующий же день мы явились на железнодорожный вокзал, договорились с проводником об оплате проезда наличными, но деньги сразу не отдали, а потом он, видимо, забыл об этом, и мы бесплатно за два дня доехали до Москвы. Естественно, никто нас в столице не ждал, и в первую ночь мы тщетно пытались устроиться на ночлег (поселиться в гостинице было тогда нереально): скамейки у вокзала, пустые троллейбусы на отстое, лестницы в подъездах — отовсюду нас гнала милиция. В результате весь следующий день мы мёртвым сном проспали на скамейках в каком-то сквере. Хорошо уже то, что нас при этом не обворовали.

Вечером от отчаяния мы в метро подошли к группе девчонок нашего возраста и попросились к ним на ночлег. И — о чудо! — одна из них, сказав, что её родители уехали, согласилась нас приютить. Вот мы и спасены! Несколько ночей до отъезда провели у неё, причём в режиме неприкосновенности. Квартира оказалась трёхкомнатной, с туалетом и ванной, отдельной кухней. Эти дни были первыми, когда я обитал не в пределах одной комнаты (как в Тбилиси), а целых трёх, да ещё со всеми удобствами. В благодарность мы для хозяйки и её подруг накрыли праздничный стол, а на другой день все вместе побывали на ВДНХ, где угостили их шашлыком. Не обошлось и без грузинского вина. Не знаю, было ли оно на самом деле грузинским и было ли оно вообще вином, но, в отличие от тбилисского сухого, я почувствовал настоящее опьянение от первого же выпитого стакана и до сих пор удивляюсь, как меня не забрали в медвытрезвитель. Этот случай был моим вторым уроком, после которого я в жизни никогда так не пьянел, знал свою меру. Виновником первого случая моего алкогольного отравления, как я уже рассказывал, был сосед по сталинке — Владимир Рогов.

Не обошлось в Москве и без настоящих приключений. Так, в один из дней мы отправились на пляж в Серебряный Бор, где была и лодочная станция. Там какая-то девушка пригласила Алика покататься и буквально затащила его в лодку Вернулись они минут через сорок с каким-то парнем, все в крови, в порезах и синяках. Рассказали, что на одном из островков на них напали хулиганы, пытались отобрать лодку, а парень, который с ними вернулся, случайно увидев это нападение, помог отбиться от этих бандитов. В благодарность Алик накормил его и напоил в пляжном буфете.

Это пребывание в Москве было нашим первым знакомством со столицей, и, конечно, мы многое видели впервые. Поездкой остались довольны, но деньги быстро закончились, их остался минимум, чтобы купить билеты до Тихорецка. Ещё неделю вместе пробыли там, потом Алик уехал, а я ещё дней десять оставался у родственников. Провожая товарища, уже на вокзале я узнал, что у него нет ни копейки денег, даже билет купить не на что. Правда, мы и не собирались его покупать, но проводнику-то надо дать на лапу. Пришлось мне срочно на велосипеде возвращаться домой (к деду) и везти Алику деньги. Благо их немного у меня ещё оставалось.

И скоро-скоро настало время идти в армию.

5. Армейские годы

Призвали меня в армию осенью 1961 года, наголо обрили и велели ждать повестку с вещами. С фабрики я уволился в связи с призывом и почти два месяца болтался без дела, впервые реально ощутив «никомуненужность», и поэтому даже обрадовался, когда получил повестку на 3 ноября. Никаких проводов, никакой пьянки, как это было у Женьки Сучкова, соседа и друга, его призвали чуть раньше в стройбат, так же, как и второго моего друга, одноклассника по дневной школе Женьку Бусалаева. Мне кажется, никто сразу-то даже и не заметил моего отсутствия. Провожала меня только мать, на дорогу она подарила мне шикарный складной нож. Друзья-одногодки все уже пребывали в армии. А девочки, которая бы обещала ждать, у меня не было, чему я, кстати, был рад, особенно спустя несколько месяцев, когда наблюдал страдания обманутых девушками сослуживцев.

В плацкартный вагон нас набили на все три этажа полок, а команда была сформирована из тбилисцев, абхазцев и армян из Ахалкалакского и Ахалцихского армянских районов Грузии. Конечно, все держались особняком — русские, грузины, армяне и т. д. Знакомых мне ребят в вагоне не было. В пути я разговорился с одним тбилисцем — армянином с Авлабара Юрой Набалдяном, образованным (10 классов), начитанным и очень вежливым парнем из интеллигентной семьи. Надо сказать, что вся команда, кроме ребят из Ахалкалаки и Ахалцихе — они поголовно были одеты в телогрейки желто-зелёного цвета, — состояла из призывников, имеющих полное среднее образование. Со своей третьей полки я почти не слезал, безотрывно читал книги, не выпил ни грамма спиртного, чем обратил на себя внимание большей части команды призывников, которые всю дорогу пьянствовали, как будто их ждал последний в жизни бой, из которого они не надеялись вернуться.

В вагоне я познакомился и с грузином, вернее, абхазцем (в то время мы их особо не различали по национальностям), — Нодари Григорьевичем Партия из села Анаклия Зугдидского района Грузии, при довольно странных обстоятельствах. Он первым подошёл, разговорил меня, увёл в свой конец вагона, и там возникла паника: у кого-то из грузин украли то ли деньги, то ли вещь какую-то, уже не помню. Так или иначе, но коллективно решили обыскать всех, кто находился в этом конце вагона во время кражи. Я, естественно, готов был вывернуть свои карманы, но тут Партия стал слишком горячо и возмущённо убеждать своих «соплеменников», что нехорошо обыскивать человека, который пришёл к ним в гости. Одним словом, меня не обыскали, но и украденное не нашли. Только спустя три года мне в голову пришла мысль: а не был ли Нодари Партия тем самым вором и не использовал ли он меня, чтобы спрятать тогда украденное. Если это были деньги, то их запросто можно было незаметно сунуть мне в карман фуфайки и так же вытащить. И такая мысль мне пришла в голову не на пустом месте. Много позже Нодари мне признался, что до армии был привлечён к уголовной ответственности за кражу, но дело прекратили в связи с его призывом в армию. Сколько это ему стоило, он не сказал, однако можно было догадываться. Взяточничество в Грузии уже тогда было весьма распространённым явлением.

Везли нас семь дней и доставили, наконец, в Прибалтику, где в один предрассветный час (на станции Приекуле, о чём я узнал позже) мы были разбужены криком: «Выходи с вещами!» Я тут же, схватив вещмешок — фуфайки у меня уже не было (по примеру других я её продал за три рубля — тогда это были не большие, но и не маленькие деньги, — поддавшись слуху, что «старики» всё отнимут, поэтому лучше всё продать), — выскочил из вагона, встал в общую шеренгу и при перекличке обнаружил, что в списке меня нет. Оказывается, спросонья я выскочил из вагона не с той командой, в которой числился, а поезд уже укатил дальше. Но, поскольку дивизия была одна, через день-два меня с «оказией» доставили к своим в город Елгава (бывшая Митава, Латвия). Все мои сопризывники уже щеголяли в новой топорщившейся форме, ходили в наряды и зубрили уставы. Так началась моя армейская жизнь.

Военная часть № 54117, в которой я оказался, была гвардейской военных лет и официально имела несколько имён по названиям городов, освобождённых ею от немцев. В 1961 году часть называлась Школой младших авиаспециалистов, где об авиации напоминали лишь два раскуроченных истребителя, стоявших (вернее, валяющихся) во дворе, и лётные эмблемы на наших погонах и в петлицах. На самом деле часть оказалась суперновой — ракетным дивизионом, только что созданным (но пока не до конца сформированным) для обслуживания сверхсекретной ракетной базы с подземным размещением, которая где-то ещё строилась.

Кстати, для исторической справки должен рассказать, что 31 августа 1999 года в «Российской газете» была опубликована статья «Старт из-под земли», посвящённая первому пуску ракеты из шахты, который был произведён 31 августа 1959 года, то есть всего за два года до моего призыва в армию. Вот на такой ракетной базе с уже модернизированными за два года (с 1959 г.) шахтными установками мне и предстояло служить.

С первых же дней службы началась великая зубрёжка. Командир дивизиона подполковник Ютрин, со шрамом через всю правую щёку и командир стартовой службы майор Потапов, оба фронтовики, требовали от нас одного — знать (пока только по техническим описаниям и схемам) ракетную технику назубок. Они были готовы простить нам любой проступок, но не прощали одного — незнания техники. Мне досталась система 8К63У, то есть «крыша» — защитное устройство весом 350 тонн, которое по рельсам должно было наезжать на ракетную шахту и ложиться на неё с помощью гидравлических домкратов. Таких «крыш» (а значит, и шахт) на базе было четыре. Под куполом каждой «крыши» на тросах с помощью целой системы подъёмников крепились три кольцевые площадки, опускающиеся на разные уровни, с которых велось предстартовое обслуживание ракеты, в том числе и её ядерной головки. Я и ещё двое солдат (Ренат Гибидуллин, башкир, с которым я очень сдружился, и Олег Потапов с Донбасса, с ним я соперничал) в три смены должны были обслуживать всё это хозяйство. Без ложной скромности замечу, что теоретической, а впоследствии и практической частью по своей специальности я овладел на отлично: досконально знал все мельчайшие детальки и их взаимодействие, а знание довольно сложных электросхем этих механизмов позволило мне, рядовому солдату, вести занятия с офицерами из других аналогичных военных частей, которые были созданы чуть позже нашей.

Ко всему этому мной овладел зуд рационализаторства. Правда, эта «болезнь» началась ещё на гражданке, когда я работал на обувной фабрике. База располагалась на территории поселкового Совета Иецава Елгавского района Латвии, поскольку она ещё достраивалась, то там всё было новое. Нас привезли летом 1962 года и закрепили за специалистами, монтировавшими оборудование, и порой конструкторы на наших глазах снимали только что установленные механизмы и ставили другие, более подходящие для решения задач, стоящих перед базой. И даже после того как почти через год закончился монтаж и в шахтах установили ракеты, оставался простор для различных усовершенствований. В одном дивизионе со мной оказался Виктор Синявский, призванный в армию на год раньше меня и имевший специальное образование по электрике. С этим парнем мы стали дружны, и вместе, по своей личной инициативе, для начала мы смонтировали доски контроля за нахождением людей в шахтах. А необходимость в этом возникла почти с первых же дней службы. База представляла сложнейшее подземное сооружение, состоящее из единой централизованной части, в которой находились центральный пульт управления базой, энергоблок, мощнейшие дизели с подводной лодки, огромные резервуары для компонентов ракетного топлива, учебные классы, жилой блок, столовая, комнаты отдыха и т. п. Вокруг центральной части — в радиусе около 100 метров — размещались четыре ракетные шахты, соединяющиеся с центральной частью подземными коридорами, оборудованными коммуникациями, по которым (коридорам) по тревоге мы сломя голову мчались к шахтам для подготовки ракет к пуску (разумеется, если они к этому ещё не были готовы), после чего возвращались в центральную часть, занимали свои места в ЦПУ и по командам нажимали соответствующие кнопки.

Так вот, эти сооружения базы имели огромное количество различных помещений на разных уровнях, и порой люди разбредались по этим сотням помещений для работы, и частенько обнаруживалось отсутствие кого-либо аж через несколько часов после «закрытия» объекта. И дело не только в том, что кто-то где-то остался голодным без ужина, а главным образом проблема была в режимности объекта — объекта, напичканного секретной дорогостоящей техникой с содержанием огромного количества драгоценных металлов. Например, все контакты электрореле всех электроустановок были из стопроцентного серебра. В самой же ракете были и золото, и платина. И разве мог кто-то поручиться, что какому-нибудь солдату или монтажнику не придёт в голову снять одно-два реле, на каждом из которых по пять граммов чистого серебра, а то и прямо с ракеты снять пару платиновых контактов, чтобы обменять их на бутылку самогонки на ближайшем хуторе. А таких реле на базе-то тысячи — и без всякого присмотра. Суть нашего рацпредложения (с практической реализацией) заключалась в том, что всем, кто отправлялся на работы с техникой, выдавались номерные металлические бирочки (жетоны), которые надо было повесить на доску контроля, чтобы разблокировалась дверь прохода в соответствующее шахтное сооружение. И пока бирка была на доске в ЦПУ, по сигнальным лампочкам было видно, в какой шахте люди, из какого отделения и какой службы. По количеству возвращённых бирок определяли, все ли вышли из шахт и вернулись в жилую зону. Зная, кто из конкретного подразделения сегодня на дежурной смене, контролирующий устанавливал любого человека по фамилии. Потом мы с Виктором придумали ещё что-то, а потом он демобилизовался, и я остался один на всю часть, кто занимался рационализаторством, приобрёл соответствующую известность, получил звание «Лучший рационализатор дивизии». А самое главное, по лучшим своим рацпредложениям по оформленным заявкам я получил пять свидетельств, и что ещё более важно — по 200–300 рублей за каждое рацпредложение. Для ефрейтора с месячным содержанием 4 рубля 80 копеек (из которых 80 копеек — это компенсация за табак, хотя я и не курил) такие деньги были сказочным богатством. Кстати, будучи пацаном, я, как и мои дружки, несколько раз пробовал курить, подбирал бычки, как и они, но по-настоящему курить так и не научился, а со временем даже запах табачного дыма я стал не переносить.

Через год службы, когда мы усиленно готовились к боевому дежурству, в октябре 1962 года грянул Карибский кризис, спровоцированный установкой советских ракет на Кубе, то есть в непосредственной близости от границ США. Сейчас о кризисе известно очень много, но тогда о происходящем информации не было никакой, кроме скудных сообщений о готовности США начать войну против Кубы и СССР. И, как по команде, отданной негласно, все солдаты стали писать рапорта с просьбой направить их на Кубу защищать кубинцев. Многие делали это по примеру других, а мне было откровенно смешно, просто я понимал, что проблемы такого уровня не решаются добровольцами-недоучка-ми, и оказался единственным в дивизионе, не подавшим такой рапорт. Реакции офицеров на это я не знаю, но солдаты, особенно из первогодков, были потрясены. Их удивило, что я посмел поступить не так, как все, но, зная мою политизированность — а я выписывал и читал несколько газет и журналов, не считая прессы в Ленинской комнате, — стали всё чаще подходить ко мне консультироваться.

Три неполных года в армии пролетели очень быстро, наверное, благодаря тому, что я оказался именно в такой вот интересной части. Здесь не было безделья, не было убивающей серой рутины, не было никакой дедовщины. Хотя, конечно, были кратковременные периоды, когда хотелось выть волком, особенно несколько первых месяцев. Помню, на первом году службы, в один из первых дней после переезда из Елгавы в казармы в Иецаву я был в наряде в качестве истопника на кухне. Топка находилась с тыльной стороны здания, со стороны леса. Ты один и дрова — огромные обрезки сырых стволов длиной по 1,5–3 метра, доходящие до 50–60 сантиметров в диаметре. Их надо было разрубить, чтобы затолкать в топку, и сделать так, чтобы они ещё и горели, хотя с них вода капает. Повар (кстати, из Тихорецка) через стенку матом орёт: «Котлы холодные…!» А ты от бессилия и отчаяния готов не только зарубить этого повара, но и тяпнуть себя по руке, чтобы всё это прекратилось. Но, так или иначе, всё проходит. Прошло и это тяжёлое время. И только с мыслью рассчитаться с этим поваром за его подлости я носился несколько лет. Гнуснейший был тип…

Неспроста время от времени мы узнавали о самоубийствах солдат. Причём происходили они, как правило, серийно. Наш дивизионный доктор как-то нам объяснил это тем, что психологически решение покончить с собой назревает постепенно. Но стоит какому-нибудь солдату не выдержать и, например, застрелиться в карауле — а слухи по дивизиям об этом разносятся мгновенно, — как тут же это событие становится «спусковым крючком» для других ребят, уже психологически готовых к суициду. Вот и стрелялись и вешались по несколько человек в дивизии за три-четыре дня. А потом снова месяц-два тишина.

Ну, может, было ещё два-три таких чёрных эпизода за всю армейскую жизнь. Но на другой чаше весов армейской службы были и такие позитивные события, как поездка в Капустин Яр на практический запуск ракеты из шахты. А что стоит поездка в отпуск домой на новый, 1964 год или курсы младших офицеров запаса в Елгаве весной 1964 года (после чего меня отпустили сдавать экзамены в вуз), командировки в разные города за необходимым оборудованием и т. д. и т. п. И, как ни странно, именно в армии я увлёкся коллекционированием спичечных этикеток и занимался этим до конца учёбы в институте. До сих пор дома где-то на антресолях лежат кипы листов с такими этикетками, которые сейчас представляют немалый интерес для филуменистов.

В Капустин Яр я ездил в составе одной (сборной) смены нашей стартовой группы. Капустин Яр — это условное название огромного, на сотни километров раскинувшегося в полупустыне полигона с множеством так называемых площадок, расположенных друг от друга за километры. На площадках отрабатывались различные виды вооружения, в моё время в основном ракетного. На одной из площадок находился первый советский космодром Капустин Яр, с которого запускались первые отечественные ракеты в космос.

Ракета нашего класса (подземного базирования) отрабатывалась на своей, недавно сооружённой площадке. Жилых зон было несколько. Все они, за малым исключением, представляли из себя палаточные городки, но везде были видны строящиеся капитальные сооружения. Из всей флоры и фауны — хилая, пожелтевшая трава да суслики в великом множестве.

Наименование Капустин Яр на самом деле название небольшого городка с железнодорожной станцией, которая была последней с гражданским персоналом. Дальше только военные: стрелочники, машинисты и вся остальная железнодорожная братия.

Пустыня — она и есть пустыня, куда ни посмотришь — везде до горизонта полусухая трава и огромное количество нор в земле, и у каждой столбиком стоит суслик, и иногда ветром с Ахтубы приносило чёрные вихри мошек, от которых не было спасения.

Как я уже говорил, полигон был разбит на площадки в зависимости от вида оружия. А его тоже было немало, о чём можно было судить то по внезапно стартовавшей ракете, то по вспышкам ЗУРСов, сбивающих высоко в небе летящие цели, то по рёву каких-то неведомых снарядов, огненный след которых напоминал залп «катюши». И так днём и ночью. Особенно впечатляюще всё это выглядело в ночное время. Сидишь смотришь очередной фильм на растянутой на столбах простыне, а над головой и вокруг тебя то гром ракеты, то буханье выстрелов, то вспышки в небе.

Жили мы, естественно, в палатках, питались под открытым небом. У каждого солдата сбоку на ремне обязательно должна была висеть фляжка с водой. Если фляжки не было или она была пустой, что проверялось нарядами, то грозил как минимум суточный арест на губе. С медициной и санитарией было очень строго, потому что то и дело регистрировались случаи то ли холеры, то ли чумы — уж не помню — и разной другой заразы.

Были мы здесь около месяца. Сделали учебный пуск ракеты, которая поразила цель на «отлично» где-то в районе Байконура. Многих из нашей группы поощрили, в том числе и меня, единственного, отпуском домой на Новый год (1964).

Поездка эта была незабываемой. На солдатские деньги купил билет на самолёт Рига-Москва-Тбилиси, остался без копейки. А в Москве из-за якобы нелётной погоды новогоднюю ночь провёл на лестнице, ведущей на чердак домодедовского аэропорта. Всё остальное пространство было забито не улетевшими в свои города людьми. Почти два дня не ел. Только булку, которую купил за рубль, одолженный у такого же, как и я, солдата, мне незнакомого.

В Тбилиси прилетел 2 января 1964 года. Мать меня не ждала и даже сразу не узнала, настолько я изменился: очень худой, чёрный лицом и в солдатской одежде. За два года моего отсутствия в Тбилиси многое переменилось. Из друзей почти никого не нашёл. Сходил на фабрику, где меня усиленно стали звать после армии вернуться в цех. Я не возражал, хотя уже была задумка прорваться на сдачу экзаменов в институт. В те годы в армии была практика предоставления такой возможности, но через предварительные курсы младших офицеров запаса с присвоением звания младшего техника-лейтенанта, электрика-бортовика, то есть специалиста по электрочасти ракеты.

Весной мне удалось опередить очень многих желающих и попасть на такие курсы, кстати, вместе с Нодари Партия, с которым я прослужил все эти годы и с которым сдружился. Он обслуживал стартовый стол. Курсы я закончил с трудом, так как было очень сложно, не обладая специальным образованием, осваивать профессию электрика-бортовика ракеты, «нафаршированной» электрикой и электроникой. Некоторые вещи я просто не в состоянии был понять без азов, а их не преподавали, исходя из того, что мы основы уже должны были знать, а откуда и каким образом — никого не интересовало.

В части нами командовали офицеры двух категорий. Одна — это люди, прошедшие Великую Отечественную войну, они имели настоящие боевые награды и всё расценивали с точки зрения условий фронтовой обстановки. Вторая — а их была большая часть среди офицеров — молоденькие лейтенанты, только что закончившие средние военные училища, по лицам и поведению которых можно было видеть, что они недалеко ушли от нас в своих знаниях о ракетной технике.

Эти категории офицеров резко отличались друг от друга. Молодые — какие-то равнодушные; если и заботились о чём-то и ком-то, то только для себя и о себе, но с солдатами всё же пытались дружить. Фронтовики-офицеры, наоборот, были очень строги, держали дистанцию между собой и солдатами, не позволяли никакого панибратства и в то же время были честны и порядочны. Мне как-то на день рождения мать прислала посылку. А солдатам посылки вручались только через командира, который обязан был проверить их на наличие спиртного, так как пьянство в части исключалось полностью. В посылке была бутылка натурального грузинского вина «Саперави», как оказалось, любимого вина командира стартовой группы Потапова. Ничто не мешало ему просто присвоить эту бутылку, тем более что такие бутылки разбивались, а вино просто выливалось в канаву. Но Потапов пришёл ко мне спросить разрешения на эту бутылку, а на другой день привёз мне из города в порядке компенсации огромный торт, которого хватило на весь наш взвод стартовиков. Это, конечно, легковесный пример честности офицера-фронто-вика, но командир из молодых, мне кажется, так бы не поступил никогда.

Из офицеров дружеские отношения сложились у меня с военным врачом по фамилии Зверев по прозвищу Зверюшкин. Я как-то с гриппом попал в санчасть на несколько дней и увидел на столе у Зверюшкина в рассыпанном состоянии ручной эспандер, которым при медосмотрах солдаты кистью одной руки должны были выжать килограммы, чем больше — тем лучше. У Зверюшкина другого эспандера не было, и я вызвался отремонтировать его. С работой справился, правда, все солдаты стали на двадцать килограммов сильнее, но врач это вычислил и просто не стал эту прибавку учитывать.

С тех пор вся медтехника была на мне в смысле её ремонта. Я запросто в свободное время приходил к Зверюшкину в санчасть, и мы за чаем болтали о чём угодно, и даже раза два в связи с большими ремонтными работами он укладывал меня в санчасть на несколько дней. Кстати, во время одного такого «лечения» я сказал Зверюшкину, что мне предстоит медкомиссия в связи с зачислением на курсы младших лейтенантов, и он, зная о моём дальтонизме (плохо различаю красный, зелёный и коричневый цвета), дал мне книжку с цветными таблицами, которыми пользовались врачи-окулисты для выявления этого врождённого свойства зрения. За пару дней я вызубрил наизусть все картинки, изображённые в таблицах, и легко прошёл медкомиссию по зрению, как и в дальнейшем все медкомиссии, по поводу чего бы я их ни проходил, в том числе и в связи с получением прав на вождение автомобиля.

После установки в шахты боевых ракет, о чём нам официально было сообщено, начались боевые дежурства. Была ли ракета боевой, по её внешнему виду выяснить было невозможно, так как в шахте она всегда стояла с конусообразной головкой. Но есть там заряд или нет, мы не знали. Наши дежурства заключались в том, что посменно, через две на третью неделю, нас — стартовые группы — закрывали под землёй, и мы неделю безвылазно несли дежурство, готовые в любой момент по радиосигналу запустить ракету. Наши ракеты имели маркировку 8К63, обладали дальностью полёта до 5000 километров, и под прицелом, как нам по секрету говорили офицеры, мы держали промышленные районы ФРГ.

Самыми засекреченными в нашем дивизионе были «целевики» — так мы называли личный состав расчётного взвода. Они занимались вычислением параметров дальности и угла полёта ракеты в зависимости от цели, которая доводилась до них в зашифрованном виде.

Но имелась ещё такая таинственная служба, не входящая в состав нашего дивизиона, работа которой нам казалась загадочнонепонятной. Это были так называемые «головастики». Они занимались доставкой, установкой и демонтажем ядерной головки ракеты. Весь личный состав состоял из офицеров, которые на себе спереди и сзади носили свинцовые фартуки. «Головастики» как будто сваливались с неба со своими спецмашинами — никто из нас никогда не видел, откуда они появлялись и куда исчезали — и в глубокой тишине занимались своим делом. Всем нам категорически в это время запрещались любые работы, кроме тех, которые были связаны с обеспечением задач «головастиков», и вообще запрещались перемещения по площадке. Установив — а может, заменив или вообще сняв (о чём нам было неведомо) — боеголовку, они куда-то убывали, а мы продолжали свою службу, свою работу, в том числе в непосредственной близи, чуть ли не в обнимку, с ракетными головками, но никто никогда не ставил вопрос о нашей защите от радиации.

Во время дежурств нас кормили по пайковой норме для матросов-подводников. «Камбуз» находился под землёй вместе с нами, как на подлодке. Помимо обычного солдатского пайка мы получали молоко, паштет, белый хлеб, сливочное масло, жареную треску, которую некоторые солдаты не ели, а я обожал и обменивал свой паштет на треску.

В свободное от дежурства время личный состав располагался в окружённой лесом наземной базе (в нескольких километрах от стартовых позиций) — казармах барачного типа, срочно сооружённых стройбатовцами, выходцами из Средней Азии, которые с удивлением рассматривали нашу «авиационную» форму, а при виде автоматов в наших руках шарахались как чёрт от ладана.

Конечно, большинство офицеров, как и мы, солдаты, старательно постигали ракетные азы, но были и такие офицеры, которых ничего не интересовало, и очень быстро они отстали от нас в знании техники, и при её обслуживании не они командовали нами, а мы ими. Например, был такой лейтенант Плахов по кличке Человек ниоткуда, командовавший стартовым взводом, в котором я состоял. Плахов во время практических работ в шахте не отходил от меня ни на шаг, потому что я подсказывал ему, что и когда делать, и он послушно всё выполнял. А однажды то ли из любопытства, то ли ещё почему-то он залез в стартовый распределительный шкаф одной из шахт, снял несколько шееров (так мы называли штепсельные разъёмы, через которые проходили десятки, а то и сотни линий питания и систем управления), а поставить на место один из них забыл. Через этот шеер проходили линии питания двигателей одного из двух (левого и правого) редукторов, с помощью которых 350-тонная «крыша» по рельсам тросами толщиной в руку накатывалась и откатывалась от шахты. В результате отключения одного из двух редукторов во время регламентных работ всю тросовую систему перекосило и почти утащило под блоки на одну сторону. Благо, услышав необычный рёв включённого редуктора, я на всякий случай вырубил всю систему. Причину неисправности я установил быстро. Надо было видеть бедного лейтенанта! Казалось, он был готов к расстрелу на месте. В поисках выхода из создавшегося положения я предложил включить ранее отключённый редуктор, выключить тот, который был включён, и путём перетяжки попытаться вернуть тросовую систему на место. Поскольку никто ничего другого не предложил, сделали, как я придумал, и, как ни странно, тросы встали на место, хотя пришлось потом их регулировать, чтобы уравнять по длине. Единственное, что я не мог предусмотреть, что трос, после того как его вырвало из блоков, под которые затянуло, взметнувшейся петлёй срежет все потолочные осветительные плафоны в машинном помещении. И, слава богу, что в это время здесь не было людей. Информация о происшествии не ушла за пределы взвода. Лейтенант был спасён от наказания, хотя служба его явно тяготила.

Но были не только такие страшные по своим возможным последствиям происшествия, были и комичные ситуации. Одна из них случилась с участием Маршала Советского Союза С. С. Бирюзова, начальника Генерального штаба Советской армии. Однажды, после того как мы встали на боевое дежурство, он в составе большой группы, в которую входили первый секретарь ЦК КПСС Латвии А. Я. Пельше (позднее возглавил Комитет партийного контроля ЦК КПСС) и помощник Л. И. Брежнева А. М. Александров (Агентов), приехал к нам на базу. И наш комдив по их просьбе, в порядке исключения, решил показать ракетную шахту с ракетой и как она (шахта) открывается и закрывается. Я благополучно по команде открыл шахту, то есть на гидродомкратах поднял и по рельсам сдвинул её «крышу», и таким образом перед взорами сановников предстала во всей красе шахта со стоящей в ней на стартовом столе ракетой. Естественно, что все захотели подойти к шахте и заглянуть внутрь. Во время этого кто-то случайно задел ногой «конечник» — конечный переключатель, который оказался доступным такому лёгкому воздействию посторонних лишь потому, что «крыша» отъехала — и он переключился, цепь дистанционного автоматического управления «крышей» прервалась. В результате, когда прозвучала команда «закрыть шахту», «крыша» осталась на месте. Назубок зная всю электросхему, я быстро определил «виновника» сбоя — «конечник». Мне ничего не оставалось, как снизу через технологическую щель в системе гидродомкрата попытаться вернуть переключатель в нужное положение, но так как этому мешала стоящая радом с «конечником» нога, мне пришлось легонько по ней похлопать. Нога оказалась Бирюзова. От неожиданности он подпрыгнул и отскочил, и хорошо, что не в открытую шахту. Этот «смешной» случай стал предметом серьёзного разговора, но не из-за того, что я похлопал по маршальскому ботинку, а из-за того, что так легко, как оказалось, можно было воздействовать на защитные сооружения шахты. После этого в инструкции внесли дополнение о категорических запретах нахождения кого-либо (даже если бы это был сам Брежнев) вблизи шахт в периоды боевых дежурств.

Вскоре до меня дошла печальная весть о гибели Бирюзова. 19 октября 1964 года он разбился в авиакатастрофе в Югославии, куда летел в составе правительственной делегации. Самолёт ударился о гору Авала. В 1975 году я был на этом месте как турист. Здесь, чтобы не забывали о погибших, был установлен памятник в форме крыла самолёта.

Так получилось, что наш стартовый дивизион оказался сформированным из донбасских парней, и только я, Нодари Партия да какой-то странный в поведении парень по имени Борис Парфёнов были призваны из Грузии. Все остальные грузины из команды, с которой я выехал из Тбилиси, оказались в соседнем ракетном дивизионе с наземным базированием, в Приекуле.

Кстати, Парфёнов оказался моим земляком и почти моим соседом и, что было поразительно, жил в одном доме с Машей Родионовой. Этот большой двухэтажный дом располагался метрах в трёхстах от моего дома на горе, его было видно издалека. Но, несмотря на мою дружбу с Машей, я ни разу не был не только в этом доме, но и даже около него. И только во время армейского отпуска в январе последнего года службы я, по просьбе Парфёнова, сходил в этот дом к его родителям. Маши в этом доме уже не было.

Донбасские ребята как на подбор были с гонором, манеры их поведения попахивали блатняком. Они с упоением рассказывали о трудной шахтёрской жизни и т. п. Но на поверку оказалось, что все они белоручки, в прямом смысле слова, так как ничего не умели делать, никогда не держали в руках не только топора, но, наверное, и молотка. И надо было видеть их потуги изготовить, например, колья для палаточных растяжек.

Несмотря на все эти минусы, в дивизионе никогда не было каких-либо разборок, конфликтов на тему дедовщины, унижений, а тем более насилия в отношении молодых солдат со стороны старослужащих.

Штаб нашей дивизии находился в Риге, штаб дивизиона — сначала в Елгаве, а потом переехал в Иецаву, ближе к базе.

Иецава — это был, по сути, большой хутор с почтовым отделением. Ходить в увольнение, а тем более в самоволку, было некуда, но всё же некоторые солдаты умудрялись и здесь бегать в эту самую самоволку, а Парфёнов, например, умудрился даже жениться на местной латышке и после демобилизации увез её в Тбилиси. Интересно, что уже после поступления в институт, когда нас, студентов, отпустили по домам на 10 дней, я навестил Парфёнова, застал его со всем семейством, но так как мой визит был неожиданным, то мы договорились, что я приду на следующий день. Однако на следующий день никто мне дверь не открыл, хотя было очевидно, что в квартире кто-то есть. Больше я никогда не пытался с Борисом встретиться, несмотря на большое желание с кем-нибудь повспоминать солдатские годы.

Из-за особенностей места службы нам каждый месяц устраивали групповые увольнения в Ригу, а летом и в Юрмалу. Отвозили туда на автобусе и отпускали до вечера.

Если упомянуть об отношении латышей к служащим на территории Латвии солдатам, то мы в своей среде считали, что они более лояльно к нам настроены по сравнению с эстонцами и литовцами. Но негатив всё-таки в отдельных моментах проявлялся. Был и со мной такой случай, когда продавщица на вопрос о стоимости книги, которую я выбрал, молча вырвала её у меня из рук и положила на полку и так же молча отошла от прилавка. Представить подобное в отношении латыша было просто невозможно!

В конце первого года службы, ещё до начала боевых дежурств на базе, меня, как специалиста по обработке металла, — я оказался единственным в своём дивизионе человеком, имеющим реальный практический опыт работы на производстве, — на два месяца командировали в Ригу на курсы оружейных мастеров при военном арсенале, который находился рядом с Межепарком. Нас было несколько человек из различных частей, и жили мы по два человека в палатках, установленных на территории арсенала. В моих напарниках оказался парень по фамилии Курилов, хронический алкоголик, дошедший до того, что пил бурду, отцеженную из свернувшегося лака. Несколько раз он пытался и меня вовлечь в этот процесс, но натыкался на стопроцентное «нет». Моё психологическое состояние в то время было таково, что я не пил бы не только эту гадость, но и лучшее шампанское в мире.

Мне никто не верит, когда я говорю, что за три года службы в армии я не только не выпил ни грамма спиртного, не только ни разу не побывал на губе, но ни разу не получил наряда вне очереди, хотя ничем не отличался от общей массы солдат и даже несколько раз бывал в самоволке: вместе с Ренатом бегали за яблоками на хутор, а больше и ходить-то было некуда.

Два месяца оружейных курсов пролетели быстро. За это время мы несколько дней учились с открытыми, а потом с закрытыми глазами делать полную, до последнего винтика, разборку и сборку автомата, затем по несколько дней отрабатывали по очереди все технологические операции по реконструкции автомата: АК переделывали в АКМ, упаковывали оружие в ящики и вагонами отправляли в заграничные горячие точки. В нашу армию в это время шли АКМы заводского изготовления. Закончились курсы недельной стрельбой с утра до вечера, пристрелкой автоматов одиночными выстрелами и очередями. К сожалению, защиты для ушей нам никакой не давали, и с тех пор у меня началось необратимое медленное ухудшение слуха, которое обострилось на почве взаимоотношений с одним из самодуров-начальников уже на милицейской службе.

Отправляя меня в часть, начальник арсенала ничего лучше не придумал, как вручить мне ходатайство о моём поощрении правами командира полка за хорошую учёбу на курсах, а на обороте листа с этим ходатайством написал другое ходатайство — о строгом наказании Курилова за его пьянство и лень. В результате никто не узнал ни о первом, ни о втором ходатайстве, потому что бумагу эту пришлось порвать и выбросить.

Среди солдат дивизиона попадались большие оригиналы. Один здоровый парень с Украины по фамилии Ящук — из призыва после нас — заявлял, что никогда не видел и не ел белого хлеба. Не знаю, где он жил на Украине, но кусок белого хлеба он клал сверху чёрного и ел, как бутерброд, громко сопя от удовольствия. Другой парень, с Донбасса, переросток — ему было под тридцать — с мужицкой цыганской внешностью, мнил себя красавцем, донжуаном и пытался насильно овладеть женой одного из офицеров, приехавшей навестить своего мужа. Наличествовали в солдатском коллективе не только эти, но и другие странные и морально уродливые персонажи, которые не давали нам скучать.

Всеми нами, солдатами, повседневно, днём и ночью, командовал старшина Чернов. Это был оригинал на всю дивизию. Он считался самым «чёрным» старшиной, и его назначили к нам в дивизион с учётом особой важности и секретности нашего оружия.

Порядок в казарме был идеальный, старшины все боялись, обмануть его было очень трудно, но мы иногда как-то ухитрялись. Даже мне однажды это удалось сделать во время десятикилометрового кросса. Поскольку я всю жизнь плохой бегун, то десять километров на время для меня были большой проблемой. Так вот, в начале маршрута мне «посчастливилось» запрыгнуть на торчащий из-под дивизионной скорой помощи прицепной узел, благополучно проехать на нём всю дистанцию и вовремя с него соскочить. Старшина, зная мои беговые качества, долго ходил вокруг меня, пытаясь уразуметь, каким образом я в таком свежем виде одолел десять километров. Для него эта загадка осталась неразрешённой.

Как ни грозен и суров был старшина, я и Чартия быстро нашли с ним общий язык. Однажды, подарив ему сувенирную стограммовую бутылочку вина, мы увидели, с какой радостью он принял подарок. Такие редкие подношения сделали своё дело: мы стали заходить к нему в кабинет, как к своему товарищу, а он и не возражал. Видимо, роль «чёрного» старшины психологически давалась ему довольно трудно. Ему не хватало положительных эмоций и контактов, а мы с Нодари своей болтовнёй компенсировали этот дефицит.

Моя служба в армии закончилась досрочно. Мы с Чартия умудрились своевременно подать рапорта о зачислении нас на курсы офицеров — младших техников-лейтенантов, опередив огромное количество таких же солдат. Дело в том, что курсы открывали возможность поступления в институт прямо в солдатской форме без увольнения из армии. Для таких лейтенантов в частях даже создавались подготовительные курсы для сдачи вступительных экзаменов в вузы. Мы закончили и те и другие курсы, а потом — сначала Партия, а через неделю и я — уехали сдавать экзамены в институты. Поступил ли Партия в институт, я не знаю, но сомневаюсь, зная его подготовку. Все мои попытки наладить с ним связь посредством писем не увенчались успехом, но через полгода он прислал мне на тбилисский адрес письмо, из которого я понял, что моих писем он не получал. Я ответил ему, потом послал ещё несколько писем, но отклика так и не получил. А очень хотелось бы узнать, как сложилась его жизнь.

6. Студенчество

Надо сказать, что во времена правления Н. С. Хрущёва власть много внимания уделяла порядку поступления молодёжи в высшие учебные заведения. Считалось более целесообразным, чтобы молодёжь поступала не со школьной скамьи, а уже имеющая за плечами трудовой опыт, опыт общения в трудовых коллективах, то есть поступали люди, которые знают, что такое труд, могут более или менее самостоятельно совершать общественно значимые поступки и оценивать их, соизмеряя с окружающим миром.

Служба в Вооружённых силах страны по призыву — а в то время это не менее трёх лет в сухопутных войсках и четыре года в морских — отвечала этим задачам, и, видимо, поэтому в годы моей службы в армии поощрялись подготовка солдат к сдаче вступительных экзаменов и реальное предоставление им возможности поступления в вузы на последнем году службы. Естественно, все сто процентов срочников, имеющих среднее образование, не могли быть одновременно отпущены для сдачи экзаменов, и командование вполне справедливо создавало при частях подготовительные группы, зачисляя в них положительно зарекомендовавших себя солдат и матросов и привлекая для проведения занятий в этих группах школьных преподавателей.

В некоторых частях занятия в таких подготовительных группах стали предварять курсами по подготовке младшего офицерского запасного состава, а в некоторых частях и совмещать службу на курсах и подготовку к вступительным экзаменам. Так произошло и в нашей части. Но самое удивительное, что в год моей демобилизации из нашего дивизиона на такие курсы были зачислены только я и Нодари Чартия, который до армии учился в грузинской школе и по-русски — практически вынужденно — научился писать в армии, хотя на русском языке говорил сносно.

Зачислены были именно мы, а не кто-нибудь другой, а желающие были все без исключения солдаты третьего года службы. Всё это породило в части дурные разговоры, хотя в отношении меня ни у кого сомнений не было: я числился в передовиках, был рационализатором, вёл занятия по своей системе (8К63У) с офицерами-новичками из других, только что созданных ракетных баз, одним словом, был на виду. Но у всех встал вопрос: «А почему Партия?» Честно говоря, для меня это тоже было загадкой. Может быть, всё дело в том, что рапорт о зачислении на курсы мы подали одновременно, как минимум за полгода до объявления об очередных курсах, то есть раньше всех в части. Но всё-таки в дивизионе были парни, более заслуживающие этих курсов, чем Партия.

В том году на курсах готовили офицеров запаса категории электриков-бортовиков ракетных систем 8К63У, напичканных электроникой, что для начала советских 60-х годов было абсолютной новинкой. В эти времена неспециалисты большой разницы между электрикой и электроникой не видели, а о специалистах-электронщиках мы вообще не слышали. Стержнем всей учёбы была зубрёжка десяти бортовых электросхем ракеты (схема заправки, схема старта, схема наведения на цель, схема стабилизации и т. д.), каждая из которых была невероятно сложной сама по себе, а тем более во взаимосвязи друг с другом. Мы должны были знать их назубок, быстро находить места сбоев и принимать соответствующие меры, если это было возможно и необходимо для запуска и полёта ракеты. Усвоение такого учебного материала было невероятно трудным.

Полегче прошли занятия по подготовке к вступительным экзаменам в вуз, особенно для меня, так как я психологически мобилизовал для этого все свои внутренние ресурсы. Желание поступить в вуз было огромным, и тому было три причины, основанные, конечно же, на честолюбии. Первая — никто из моих многочисленных родственников не имел высшего образования; вторая — доказать всем своим бывшим одноклассникам по дневной школе, что я могу достичь чего-то в этой жизни, хоть и окончил вечернюю (а не дневную) школу, и могу быть успешнее многих из них; третье — желание вырваться из среды работяг и чтобы надо мной было как можно меньше начальников (чем меньше — тем лучше!).

Там, в армии, готовясь к экзаменам, я впервые понял и на себе ощутил, что человек, если чего сильно захочет, может этого добиться. Я никогда не отличался хорошей памятью, но за три месяца до вступительных экзаменов в институт я по экзаменационным программам выучил (кстати, без особого труда) не только, например, все стихотворения и поэмы, но и целые куски прозы из литературы и истории, не говоря уж о правилах грамматики, которые я вызубрил просто дословно.

Поступать я решил в Саратовский юридический институт, который был одним из трёх специализированных институтов в СССР. Такие же вузы имелись в Свердловске (теперь Екатеринбург) и в Харькове (Украина). В Саратовский институт решил пробиться именно потому, что город был на реке Волге. А в юридический — по двум причинам: во-первых, самые лёгкие для меня вступительные экзамены; во-вторых, и это главное, хотел знать правила жизни — законы, и это желание пересилило мою тягу к технике и мои первые успехи в работе с ней.

Саратов оказался большим старым промышленным городом, закрытым для иностранцев, с довольно развитой городской транспортной структурой, с множеством старых жилых домов, в том числе в центре, и виделся каким-то неухоженным.

Берег Волги был крутым, без всякого намёка на набережную, но с многочисленными протоптанными дорожками к местам причаливания различных судов, в том числе грузовых барж, которые разгружались прямо в центральной части города.

Интересно, но в армии никто не сомневался, что я буду поступать в технический вуз, и, когда пришёл вызов из юридического института, все мои командиры были просто ошарашены и даже почему-то считали себя обманутыми. Они ведь не знали о моих школьных «успехах» в математике и физике, а тем более в химии и тому подобных науках.

Так или иначе, но в институт я был зачислен с оценками 3 (сочинение), 4 (устно литература и русский язык) и 5 (история). Но самое удивительное, что в институт не поступили некоторые из тех, у кого сумма баллов была выше, чем у меня. Решающим моментом в зачислении в институт, мне кажется, было собеседование в приёмной комиссии уже после экзаменов. Если на вопрос «сможешь ли ты учиться без стипендии?» некоторые абитуриенты, по неосторожности или наивности, отвечали что-то вроде «будет трудно» или, тем паче, «нет, не смогу», их судьба решалась однозначно — в институт их не брали. Ну а я, имея в те годы определённую долю наглости и имея перед собой задачу поступить в вуз во что бы то ни стало, конечно, ответил «да, смогу, родственники помогут», хотя чётко знал, что моя мать с её смешной зарплатой содержать меня не сможет, а у других моих родственников (в Тихорецке) были свои проблемы, им было не до меня. И, о чудо, я был зачислен студентом, но первые полгода учёбы стипендии не получал. Мне пришлось искать разные случайные заработки.

Здорово повезло и выручило то, что после экзаменов и зачисления в институт нас сразу же отправили в качестве строительного студенческого отряда в Новоузенск (Саратовская область), где я попал в бригаду по погрузке в вагоны различных бетонных конструкций. Работа эта (в отличие от других работ) оплачивалась очень хорошо, и за месяц я, как и каждый из нашей бригады, заработал столько, что потом полгода жил на эти деньги. Продукты, особенно в столовых, были очень дешёвые.

На эти же деньги я совершил поездку в Тбилиси (после работы в стройотряде до начала занятий в институте нас всех отпустили по домам на 10 дней), где я на эти заработанные деньги наконец-то оделся в гражданскую одежду. Причём одели меня буквально за полтора-два часа в ателье, где я появился с матерью, захватив с собой несколько кусков ткани, остальное добавили из запасов ателье. С меня сняли мерки и велели подойти через полтора часа. И действительно, когда мы пришли через два часа, меня уже ждали несколько отлично сшитых, модных по тем временам рубашек и брюк — то есть всё, что было нужно для лета. До этого я всё время щеголял в солдатском обмундировании, естественно, без погон, а все свои солдатские значки (знаки отличия) ещё в Новоузенске обменял на арбузы и дыни у казахских мальчишек. Казахи тогда составляли значительную часть населения Новоузенского района.

Так началась моя студенческая жизнь.

Вскоре меня вызвали в военкомат и объявили о присвоении мне звания младшего техника-лейтенанта — я стал военным офицером! — и о моей демобилизации в запас.

Институт располагался в центре города, на улице М. Горького, недалеко от Ленинского проспекта, носил имя Д. И. Курского и был известен в Советском Союзе своими учёными-юристами.

А вот с общежитием не повезло. Поселили нас в только что выстроенном для студентов института здании на одной из рабочих окраин города, причём на горе, на отшибе, за железнодорожными путями, по улице Технической, дом № 3, куда и дороги-то не было. И мы от трамвая или автобуса шли до него по нами же протоптанной дорожке, преодолевая подъёмы и спуски, минут двадцать-тридцать.

Зато из окон общежития мы сверху могли любоваться прилегающей окрестностью, а часто и наблюдать, как грабили товарные составы, которые днём и ночью метрах в ста от наших окон не спеша катили по рельсам, проложенным в низине. Поскольку на наши телефонные звонки в милицию о грабежах никто никак не реагировал, мы перестали туда звонить и продолжали «любоваться» криминальными сценами: по несколько раз в неделю вдоль железнодорожного полотна выстраивались, с интервалом 30–50 метров, мужики с мешками, а из люков грузовых вагонов вылетали то арбузы, то какие-то коробки, то неведомые железки и т. п. — одним словом, всё то, что можно было поднять и просунуть в люк вагона. Всё это неспешно мужиками собиралось и утаскивалось в кусты. Их подельниками в грабежах чаще всего были молодые парни, а то и мальчишки, которые с ловкостью обезьян на ходу цеплялись за вагоны, залезали на их крыши, а уж потом проникали внутрь через настенные люки, которые находились под самой крышей и, как правило, — видимо, для вентиляции — были открыты.

Вернувшись из Новоузенска в общежитие, я обнаружил письмо матери с известием о смерти моего деда в Тихорецке, который на восьмом десятке лет, как я уже упоминал, вздумав обрезать сухие ветки, полез на дерево и свалился оттуда, но, падая, пропорол себе на руке вену. После этого он слёг, а через две недели поеле случившегося его не стало. Это была первая потеря родного мне человека, и поэтому у себя в комнате общежития я впервые в жизни искренне плакал, осознав тяжесть утраты.

Жил я в комнате № 108 на третьем этаже. Большую часть из четырёх лет учёбы моими соседями по комнате были Вася Тимошенко из Кировограда, Дима Шитиков из Курской области, Николай Безручко с Украины и Николай Должиков. Кроме того, первый год довелось соседствовать с дагестанцем Магомедом Магомедовым и с ещё одним Васей, фамилию не помню, но помню, что у него были страшно вонючие ноги, который, к всеобщему удовольствию, вскоре женился и ушёл жить на съёмную квартиру. Дагестанец переселился в другую комнату к своим «соплеменникам». Из всех перечисленных ребят у меня сложились наиболее дружеские отношения с Васей Тимошенко, но, закончив институт, мы потеряли друг друга, хотя домашними адресами обменялись. А с Должиковым я раза два-три случайно встречался на улицах в Ульяновске, где он работал следователем в милиции.

В учебной институтской группе я дружил с Володей Кузиным из Сызрани, который после института распределился в прокуратуру города Балаково, и Валерой Глазуновым из Рыбинска. Володя был любителем грибов и часто брал меня на волжские острова. Я с удовольствием бродил с ним по лесам, но на грибы не обращал внимания, тем более что на островах почему-то росли только грибы под названием песчанки и их надо было угадывать по бугоркам на песке.

У Валеры Глазунова были знакомые в городе Энгельсе, который располагается напротив Саратова на другом берегу Волги, а мост через реку тогда только строился. Валера побаивался тамошних хулиганов и иногда просил меня составить ему компанию. Раз пять-шесть я бывал в Энгельсе с ним. Но если первый раз я поехал от нечего делать, то последующие разы — для того, чтобы увидеть картины, нарисованные женщиной, жившей в местном доме инвалидов. Знакомые Валеры работали в этом учреждении и предложили мне заказать у этой художницы свой портрет, но денег на это у меня, конечно, не хватало. Меня поразило, что картины писала больная женщина, у которой были невероятной толщины руки и ноги, она не могла ходить и не могла пальцами рук что-либо брать, но, зажав рисовальную кисть дубинообразными руками, полулёжа, она ухитрялась рисовать удивительные пейзажи и точные портреты. При посетителях она не работала, свою болезнь старалась прятать под покрывалом, а заказы выполняла по памяти и по фотографиям, но это не было их копиями, так как писала портреты она в своём стиле.

Поскольку художница очень нуждалась в деньгах, я помог ей найти среди богатых студентов двух-трёх заказчиков. Одним из них и был Магомед Магомедов — сосед по комнате.

Как я уже говорил, первый семестр стипендию мне не платили, да и, когда её назначили, денег на жизнь, несмотря на помощь матери, всё равно недоставало, и поэтому приходилось подрабатывать, благо предложений было много, и разных. Прямо в институт приходили дядьки с потрёпанными портфелями и набирали бригады то на загрузку кирпича в вагоны, то на разгрузку барж с сеном, то на жиркомбинат для складирования затаренной продукции. Одним словом, были бы желание да силы на совмещение учёбы и работы.

Самым трудным делом была погрузка кирпича, самым денежным — разгрузка барж с сеном. Из студентов, ищущих подработку, со временем сами собой сколачивались бригады с постоянным составом, где выбирался признанный лидер — бригадир. В нашей бригаде таким был Сергей Золкин, белокурый, очень похожий на портретного Есенина, чем он и злоупотреблял в интересах бригады. Конечно, мы предпочитали работу с сеном, но стремление заработать за вечер как можно больше при разгрузке нередко приводило к падению с мостков вместе с тюком сена прямо в воду, потому что уже не было сил сохранять равновесие. Я сам не падал, но однажды, обессилев, тюк в воду уронил. Плата каждому за один вечер работы с сеном в несколько раз превышала размер месячной стипендии.

В поисках стабильного заработка однажды я устроился на полставки вечерним сторожем-диспетчером грузовой автобазы, но вскоре (через три-четыре месяца) пришлось уволиться, так как не нашёл общего языка с шофёрами — любителями подхалтурить на казённых машинах во внеурочное время. Руководство против увольнения не возражало, потому что его больше устраивала тишь, да гладь, да божья благодать, чем конфликты, возникающие из-за моего стремления навести порядок.

Но больше всего, конечно, запомнилась работа в Саратовском театре оперы и балета имени Н. Г. Чернышевского в качестве артиста миманса. Заработки были копеечными и нерегулярными, но работа привлекала своей необычностью и частыми комическими ситуациями. При пустом кошельке звонил в театр и записывался в миманс. Вечером приходил перед началом спектакля, получал комплект соответствующего костюма, садился перед зеркалом и сам себя гримировал как мог. После осмотра руководителем миманса и его инструктажа выходил или выбегал на сцену в нужное время и совершал определённое действо: то изображал музыканта оркестра Штрауса в «Большом вальсе», то подавал курицу на подносе в «Фигаро», то изображал судью в «Цыганском бароне», то бегал по сцене в качестве пикадора в «Кармен». Короче, отыграл весь репертуар театра. В балетных и оперных спектаклях исполнял все роли, не требующие танца, пения и разговорного текста больше одной фразы.

В моей театральной жизни частенько бывали моменты, вызывавшие смех в зале. Например, однажды на сцене в спектакле я уронил с подноса гипсовую курицу, которую удачно поймал в падении и, водворив её на поднос, с поклоном подал на стол.

Мы, артисты миманса, одни спектакли любили, в основном за непродолжительное пребывание на сцене, и охотно исполняли свои роли, а других спектаклей старались избегать, например балет «Большой вальс», в котором почти весь вечер приходилось изображать музыкантов из оркестра. По сценарию, дирижировал этим оркестром Штраус, и на сцене музыку надо было имитировать. Это изматывало. Хорошо, если у тебя в руках оказывался небольшой музыкальный инструмент, а не огромная труба, которую надо было держать на коленях, или барабан, в который почти весь спектакль надо было бить. Поэтому я старался успеть захватить свирель — маленькую деревянную палочку — и всю оперу «свистеть» в неё на зависть другим «оркестрантам», особенно тем, которые по неопытности нахватали труб и барабанов, а в спектакле обливались потом и изнемогали от усталости.

В институте учился без особого напряга, держался середины, сдавал все зачёты и экзамены, ни разу ничего не пересдавал. Мог бы учиться и лучше, если бы — как, например, в Академии МВД СССР, — занятия начались бы с советов по методике самообучения. В Академии все учебные дисциплины начинались с лекций о том, как учиться в вузе и как изучать конкретную дисциплину, — и это здорово помогало. В институте мы, по сути, были предоставлены сами себе и первое время даже не понимали сути учебного процесса.

Мне повезло с учебной группой, нас было 25 человек, уже имеющих жизненный опыт. В группе не было ни одного школьного выпускника, и все дорожили учёбой, не допускали из ряда вон выходящих поступков.

Поскольку все были довольно взрослыми, у каждого уже были свои интересы и заботы, поэтому за стенами института каждый жил своей отдельной жизнью. Особых привязанностей не наблюдалось, но дружеские отношения, как я уже говорил, у меня сложились с Володей Кузиным и Валерой Глазуновым.

В целом учебная нагрузка была довольно большой, но в институте наша группа по успеваемости на своём курсе занимала первые места, за что однажды нас поощрили экскурсионной коллективной поездкой в город-герой Волгоград. Таким образом, я оказался в этом городе первый раз. Второй раз я побывал здесь с Еленой после свадьбы, в начале ноября 1967 года, по пути в Тихорецк. С нами были моя мать и тётя Дуся.

От общественной работы в институте я по возможности уклонялся, просто некогда было ею заниматься. Зато всегда был в курсе как внутриполитической, так и внешнеполитической обстановки. Читал кипы газет, как очень многие граждане страны. Надо сказать, что Советский Союз по праву считался самой читающей страной в мире. В частности, в Саратове по утрам выстраивались очереди к газетным киоскам. Один из них находился напротив института (на улице М. Горького), и чуть ли не с семи часов утра там к киоску змеилась очередь, и всегда я был в ней вместе с несколькими такими же одержимыми студентами. А читали и покупали всё — от местной областной (названия не помню) до «Литературной газеты», «Книжного обозрения» и «Экономика и жизнь». Газеты стоили две копейки (если без вкладки) и мой студенческий бюджет не разоряли. Конечно, тут же, в очереди, обсуждались различные события. Помню, как были потрясены люди в очереди, когда узнали, что погиб Че Гевара. Он к этому времени стал кумиром студенческой молодёжи. Все мечтали иметь его портрет. А прославился Че Гевара не столько своим участием в революции на Кубе вместе с Фиделем Кастро, сколько тем, что добровольно ушёл с поста министра Кубы и свою министерскую должность, свою популярность на Кубе — а популярен он был не менее, а может быть, и более, чем Кастро, — променял на голодную, холодную, бродячую и опасную жизнь партизана в боливийской сельве, где он пытался совершить такую же революцию, как и на Кубе. Че Гевару застрелили американские агенты 8 октября 1967 года.

Как и положено в институте, теоретическое обучение чередовалось с так называемой практикой, длившейся обычно месяц, и только на четвёртом курсе эта практика в форме стажировки длилась четыре месяца — с февраля по май.

К сожалению, руководства практикой со стороны института на местах не было, а местные работники — руководители практики — учили в основном не тому, как надо работать, а, наоборот, своим примером показывали, как делать не надо.

Первую свою практику я проходил в городе Ульяновске, уже будучи знакомым с Еленой, которая в это время, кажется, была в Астрадамовке. Две недели я практиковался в Ленинской районной прокуратуре, а две недели — в суде этого же района. Запомнилась практика мне тем, что, прочитав мои протоколы допросов, руководитель практики схватился за голову от того, что я не ограничивался предметом обвинения, а отражал в протоколах все преступные эпизоды, на которые удавалось расколоть допрашиваемых, а это порой были десятки новых преступлений. Всё кончилось тем, что меня заставили переписать почти все протоколы, ограничиваясь в каждом официальным предметом обвинения. Потом, уже на самостоятельной работе, я убедился в практической правоте такого подхода, потому что почти за каждым преступником, как правило, тянулся целый шлейф преступлений, и если по всем преступлениям разбираться в рамках одного дела, то оно никогда бы не закончилось. Конечно, по более значимым выявляемым эпизодам устная информация передавалась оперативникам для проверки, и уже от них зависело, быть новому делу или нет.

На следующий год я оказался на практике в Куйбышеве (теперь город Самара) на советской работе, то есть на практике в областном исполнительном комитете. Здесь у меня сложились дружеские отношения с моим руководителем — секретарём облисполкома по фамилии Орлов. Работа в аппарате мне пришлась по душе, в отличие от прокуратуры и суда, а Орлову моя работа, видимо, тоже понравилась, и по окончании практики он официально предложил мне после института распределиться в Куйбышев, гарантируя работу в должности как минимум секретаря исполкома в городе Новокуйбышевске. Что это за город, я не знал, ни разу там не был, но я дал согласие и стал в учёбе делать упор на изучение дисциплин, близких к советской работе. К сожалению, через год я узнал, что Орлов был освобождён от должности, и меня никто в Куйбышеве уже не ждал.

После зимней сессии на третьем году учёбы я оказался на стажировке по следственной работе в Соломбальском райотделе милиции города Архангельска, который резко отличался от всех других городов, где мне до этого довелось побывать. Архангельск в прямом смысле слова был деревянным. Кроме домов на центральной улице, проспекте Павлина Виноградова (теперь Троицкий проспект), почти все жилые дома в городе были деревянными. А в Соломбале, где я проходил следственную практику, деревянными были и тротуары, и дороги для автомашин.

Было четыре вещи, которые меня удивили в первые дни пребывания в Архангельске: деревянные тротуары (подобного я нигде раньше не видел), английский танк у краеведческого музея (а музей размещался в деревянном доме на месте нынешнего торгового центра «Полярный»), умение местных мужиков сморкаться на ходу, не снижая скорости и не пользуясь носовым платком, и газетные кульки с мусором, летящие из окон домов.

На стажировку в Архангельск я приехал в феврале 1968 года. Всё, естественно, было покрыто снегом, и даже когда я уезжал — 1 или 2 июня, — выпал свежий снежок, и просто из-за него я не видел главной «достопримечательности» Архангельска, которую обнаружил сразу же по приезде в июле 1968 года, после окончания института, — это сплошная замусоренность города, которая сохраняется, увы, до сей поры.

Ну а когда в феврале 1968 года я впервые приехал в Архангельск, был вечер, и было очень темно. Выйдя из вагона, я увидел редкую цепочку огней фонарных столбов, уходящую куда-то вдаль, в сторону далёких от вокзала светящихся окон каких-то домов. Как я потом выяснил, это были первые от вокзала дома, в одном из которых размещался магазин «Богатырь». Между ними и вокзалом не было ни одного дома, и на этом отрезке не было улицы Энгельса (теперь ул. Воскресенская) как таковой.

Самостоятельно добрался до областного управления внутренних дел, которое, на удивление, размещалось в помпезном здании с лжеколоннами. Встретил меня подполковник В. А. Кулин — заместитель начальника следственного отдела УВД, а начальником этого отдела в то время был полковник М. М. Коверзнев (по прозвищу Мих-Мих). Кулин устроил меня в гостиницу УВД, находившуюся на территории стадиона «Динамо», которая, кстати, вскоре (через несколько месяцев) сгорела. На следующий день я прибыл в Соломбальский райотдел милиции, где под руководством следователя Валентина Шестакова мне предстояло четыре месяца стажироваться на следственной работе.

Этот отдел милиции размещался в деревянной большой избе на площади Терёхина, а Шестаков был известной личностью местного масштаба, был «представителем соломбальской интеллигенции», как он любил себя называть, и, будучи в подпитии, при этом с размаху хлопал себя тыльной стороной правой ладони под левой щекой. Дядька он был нормальный, мы быстро нашли общий язык, и он предоставил мне полную свободу в расследовании дел по принципу «не знаешь, что делать дальше, — спрашивай».

Сам Шестаков работал «поточным» методом: раскладывал уголовные дела по стульям, стоящим по периметру кабинета, брал дела по очереди и работал: по одному выписывал повестки, по другому — составлял справку, по третьему — чесал затылок и возвращал на место, по четвёртому — выносил постановление и так перебирал все дела. Допросы и другие следственные действия с людьми осуществлял я, так как от меня не несло сшибающим с ног перегаром.

Начальником Соломбальского райотдела в то время был Лукин, с которым мне ни разу не удалось поговорить, а его замом по оперработе был В. С. Решетов, кстати, уроженец Новоузенска, где я работал студентом в стройотряде. Решетов был мне интересен своей немилицейской корректностью и тем, что я ни разу не видел у него на рабочем столе ни одной бумажки — только он и девственно чистый стол. Вскоре его назначили начальником этого же райотдела. Много лет спустя, став одним из милицейских начальников, я несколько раз пытался работать «по-решетов-ски», то есть за пустым столом. Но каждый раз через несколько минут мой стол оказывался заваленным бумагами.

В период соломбальской стажировки я жил один в большой комнате с печью в деревянном доме недалеко от милиции. Ко мне довольно часто наведывался Михаил Саблин, сокурсник, проходивший следственную стажировку в отделе милиции посёлка Первомайского (теперь город Новодвинск).

На этой стажировке состоялось моё знакомство с полковником Михаилом Михайловичем Коверзневым — начальником следственного отдела областного управления внутренних дел. Он раза два пытался уговорить меня перейти в Первомайский ПОМ, но я категорически отказывался, тем более что в Соломбальском райотделе в целях моего материального благополучия на период стажировки меня зачислили на должность милиционера, и я стал получать зарплату, что значительно меня материально укрепило.

Кстати, мой отказ от стажировки в Первомайском ПОМе сослужил мне хорошую службу, что подтвердил пример Михаила Саблина. После окончания института он вынужден был согласиться на работу в той же первомайской милиции и застрял там на много лет. Саблин был моим однокурсником, учились мы в разных группах, но как-то так совпадало, что на практиках и стажировках мы оказывались вместе: и в Ульяновске, и в Куйбышеве, и в Архангельске. На этой почве мы и сдружились.

В этой моей первой следственной практике для меня стали открываться стороны жизни людей, о которых я и не подозревал. Например, парень Игорь, доставленный в милицию по звонку соседей за драку, оказался на самом деле Дусей. Это было для меня шоком. Не радовали и «прелести» следственной работы. Примером может служить выезд на место обнаружения в болоте мешка с трупом и его вытаскивание из этого болота. На самом деле в мешке оказались останки огромной собаки. И таких, мягко говоря, неприятных моментов в трудовых буднях можно отметить не один и не два.

Стажировка закончилась выдачей мне лестного отзыва о моей работе и уговорами приехать в Архангельск после окончания института.

Студентом я нашёл и свою лучшую половину, после встречи с которой моя жизнь уже не мыслилась без неё.

У Цвейга есть цикл рассказов под общим названием «Звёздные часы человечества» о гениальных явлениях, которые определяли историю человечества в разные эпохи его бытия. Их немного, и они — продукт звёздных часов жизни людей, которых человечество называет гениями. Эти звёздные часы на десятки лет, а то и на века определяют развитие человечества.

Но судьбоносные моменты бывают и у простых людей. И эти моменты для конкретного человека тоже являются звёздными.

Таким моментом в моей жизни стала встреча с Еленой, моей будущей женой. Я не мог не заметить в автобусе, которым добирался из общежития в институт и обратно, красивую девочку с высоким лбом и тёмными, отливающими на солнце золотистой рыжинкой волосами. Раза два-три видел её в автобусе, не смея даже подумать о знакомстве, и мог только издали любоваться ею. Но 5 марта 1965 года, в один звёздный миг своей судьбы, в автобусе я вдруг увидел её лицо, неожиданно повернувшееся ко мне, точнее, к кондуктору, стоящему рядом со мной, чтобы передать деньги на билет. Это было неожиданно, но и прекрасно, и я, не задумываясь, ляпнул первое, что пришло в голову: «О, старая знакомая!» И по тбилисскому обычаю стал покупать ей автобусный билет. Она запротестовала, широко раскрыв глаза. Я стал ей объяснять, что так принято — покупать знакомым билеты, хотя понимал, что для Саратова это нонсенс и что я не в Тбилиси. Она не соглашалась, и тут я почувствовал, что я для неё не пустое место, что она меня раньше тоже приметила, может, потому, что я, видя её ранее, не мог оторвать от неё глаз. Так или иначе, но я доехал до остановки Елены и, несмотря на её протесты, дошёл с ней до дома, где она жила. Спросил, где я могу её увидеть ещё раз, но ни на какую встречу она не соглашалась, только случайно проговорилась, что через день или два — точно уже не помню — идёт с подругой в театр. Естественно, в тот день я был в театре, в антракте увидел Елену с подругой и после спектакля, несмотря на протесты, пошел её провожать. Так началось наше общение, и с этого дня мы практически не расставались.

Елена ассоциировалась у меня с образом Алёнушки из русских сказок, и поэтому в течение многих лет я так и называл её — Алёнушка. С возрастом она становилась всё красивее, но как-то незаметно для себя я стал звать её Алёной или Еленой, но это нисколько не свидетельствует об охлаждении моих чувств. Наоборот.

Родители Елены были участниками Великой Отечественной войны, ушли на фронт совсем молодыми. Мать — Елена Павловна Гречнева — сразу после окончания Саратовского медицинского института работала военврачом в госпитале на Украинском фронте, отец — кубанский казак Павел Михайлович Осипов — воевал в гвардейском кавалерийском корпусе генерала Л. М. Доватора, был ранен и попал в госпиталь. Там-то они и познакомились, поженились и родили двух дочек, младшей из которых была Елена. Павел Михайлович вскоре после войны заболел туберкулёзом и умер в возрасте 47 лет. Елена Павловна пережила его на 35 лет.

Первый раз к родителям Елены я поехал летом 1966 года в село Астрадамовка Сурского района Ульяновской области. Елена уже отдыхала там на каникулах. Родом она из Ставрополья (родина и её отца), но с годовалого возраста жила в Ульяновской области. Ранее, до всеобщего хрущёвского укрупнения районов, Астрадамовка была крупным райцентром, имела все районные органы и учреждения, имелся даже большой ипподром, где проходили бега, собиралось очень много болельщиков — и это был всенародный праздник. По воскресеньям в Астрадамовке проходили огромные базары-ярмарки. Жизнь кипела и бурлила. Теперь это убитое, серое, порушенное во всех отношениях село.

На момент нашего знакомства Елена в Саратове была уже второй год. Окончив школу с золотой медалью, приехала по-ступать в мединститут, по конкурсу не прошла, так как стала жертвой экзаменационных махинаций. Единственный экзамен, который она должна была сдать по действующим тогда правилам на пятёрку, — сочинение. Оно было написано безупречно, но оценку поставили «хорошо». Сокурсница её матери (Елены Павловны), с которой они в своё время учились вместе, работала в этом же институте и по просьбе Елены Павловны посмотрела сочинение Алёны, в нём не было ни одной ошибки. Протест подавать не стали. Год в Саратове она занималась на подготовительных курсах и работала в медсанчасти регистратором. В этот-то год мы и познакомились. На следующий год Елена снова сдавала профилирующий экзамен, но теперь это была химия. За экзамен получила пятёрку и была зачислена в институт.

Наша дружба продолжалась более двух с половиной лет, и 3 ноября 1967 года мы сыграли студенческую свадьбу, на празднование которой приехали моя мать и тётя Дуся, а со стороны Елены — Елена Павловна и сестра Светлана. Тамадой на свадьбу был приглашён Василий Данилович, мой старый знакомый ещё по Тбилиси (о нём я уже упоминал). Гостей было около 70 человек, и это были студенты юридического и медицинского институтов, в которых мы учились. Были тосты, подарки, песни, танцы, крики «Горько!». Одним словом, свадьба удалась. Ночь мы и родственники провели в гостинице, а наутро с матерью и тётей Дусей уехали на несколько дней в Тихорецк, посетив по пути Волгоград в качестве свадебного путешествия. Там побывали на Мамаевом кургане, посмотрели весь памятник-ансамбль героям Сталинградской битвы работы Е. В. Вучетича, вблизи видели огромную статую Родина-мать. Впечатления в памяти остались на всю жизнь.

В Тихорецке провели ноябрьские праздники, ходили в гости ко всем родственникам, где нас обильно угощали разносолами и вкуснейшим, с восхитительным запахом, совершенно не пьянящим вином из только что отжатого винограда «изабелла».

10 ноября мы уже вернулись в Саратов, где, увы, нашу семейную пару никто не ждал и где мы так и не смогли найти для себя подходящее жильё. Каждый остался в своём общежитии. Так началась наша семейная жизнь.

Помимо учёбы и учебной практики ежегодно институт выполнял разнарядки по формированию студенческих стройотрядов на основе учебных групп. Отлынить от членства в стройотряде можно было только по болезни или более уважительной причине. Но работа в этих стройотрядах была памятным событием. За время учёбы в институте это случалось четырежды. Первый раз ездили в Новоузенск Саратовской области, который находится недалеко от Казахстана, и поэтому местное население в значительной части составляют казахи. Здесь я оказался сразу после зачисления в институт и работал в бригаде, которая занималась погрузкой железобетонных конструкций в железнодорожные вагоны. Работа казалась интересной и хорошо оплачиваемой, что важно.

Кстати, здесь ещё в первый приезд со мной произошёл случай, память о котором потом очень помогала мне в жизни, особенно когда я работал в следствии.

В Новоузенске нас поселили в пустую, только что построенную кошару за пределами города. Днём все мы работали, а вечером многие из группы разбегались по окрестностям к знакомым, даже умудрялись ходить на танцы с какими-то девчатами. Я, один из немногих, не умея танцевать и не имея гражданской одежды (ходил в солдатском), предпочитал оставаться дома и читать книги, по которым в армии страшно соскучился.

В одно прекрасное утро в столовой, куда нас возили автобусом, раздавалыцица пищи, глядя на меня с ужасом, стала стыдить за то, что я натворил накануне вечером на танцах. Оказывается, я, безотлучно находясь в кошаре, на танцах напился самогона и учинил дикий дебош, кого-то избил, кому-то порвал одежду, поломал где-то мебель и т. д. Я пытался возразить, но на меня обрушился град упрёков и угроз написать на меня заявления в милицию и в институт. Так я и ушёл из столовой «пьяницей» и «хулиганом». И, слава богу, что угрозы о заявлениях в институт остались неисполненными. Иначе из института я бы вылетел в два счёта.

Валера Глазунов, мой сокурсник, подтвердил, что на танцах действительно была драка и кто-то (не из нашего института) там особо отличился. Но работники столовой до конца нашего пребывания в совхозе были убеждены, что это был именно я.

Этот случай послужил мне критерием в оценке каких-либо доказательств в течение всей моей так называемой правоохранительной деятельности, особенно когда я был на следственной работе. После описанного выше случая я понял, что нельзя верить никаким показаниям свидетелей, никаким доказательствам без подтверждения их другими полновесными доказательствами, доказательствами иного рода.

Вторая поездка в составе строительного студотряда состоялась после первого курса в Балаково. Отряд распределили по объектам, и наша учебная группа была задействована в одном из совхозов на строительстве зернохранилища, стены и крыша которого уже были возведены, остальное должны были доделать мы. Работа тоже была интересной, но менее оплачиваемой, чем в первый раз.

Лично я был закреплён за электроуплотнителем. Это такая машина, которая, будучи включённой, начинает прыгать и своим тяжёлым основанием (пятой) трамбовать поверхность, на которой стоит, а оператор, то есть я, с помощью специальных ручек направляет машину в нужное место. И если первый раз после включения она прыгнула на меня и мне пришлось спасаться бегством, то в дальнейшем я быстро её освоил, да так, что никто уже не мог сравниться со мной и не смел посягать на эту мою работу. Так я весь месяц и прыгал, за исключением редких дней, когда уезжал в Саратов, чтобы увидеть Елену.

Начальству совхоза, для которого мы строили это зернохранилище, так моя работа понравилась, что оно всерьёз предложило мне остаться в совхозе работать и пообещало жильё и жену. Закончилось всё тем, что по их ходатайству меня наградили грамотой обкома комсомола, которая до сих пор лежит в моём архиве.

После второго и третьего курсов наши стройотряды опять-таки работали в Балакове, но уже на другом объекте. Работа была престижной, так как это было строительство «седьмой жемчужины Волги», как называли СМИ очередную гидроэлектростанцию на Волге. Но фактически на этой стройке весь наш отряд использовался на подхвате. Работа была грязная и неинтересная, в основном та, которую не хотели выполнять свои кадровые рабочие. Поэтому никакого энтузиазма не было, просто «отбывали номер», не то, что было в Новоузенске.

Пребывание в Балакове запомнилось не работой, а Волгой, палаточным городком на её берегу, в котором мы жили в оба приезда, — причём жили на улице, вернее, на линии, названной нами же именем барона Мюнхгаузена, — а также своими поездками по округе, в городок Пугачёво и неоднократными попытками забраться в колхозные (или совхозные) яблоневые сады, которые во множестве располагались на другом берегу Волги, но там каждый раз нас встречал сторож с ружьём. И, хотя каждый раз мы расходились мирно, иногда даже с яблоками — не больше одного на нос, — вдоволь поесть их нам так и не удалось ни разу. Уж очень хорошо была налажена охрана.

Здесь нас навещали различные деятели литературы и искусства. Так, 23 июля 1965 года нас посетили два поэта — Вячеслав Кузнецов и Иван Хабаров, который вместе с другим поэтом Юрием Панкратовым пешком шёл по берегу Волги и за три месяца прошёл около двух тысяч километров. А Кузнецов к ним присоединился позже. И Хабаров, и Кузнецов читали нам свои стихи, и мы были в восторге. Их автографы до сих пор хранятся у меня в записной книжке.

В Балакове повседневное затыкание нами дыр — там убрать, здесь подмести и т. д. и т. п. — иногда прерывалось событиями, как-то оживлявшими нашу серую трудовую жизнь. Например, случился визит А. Н. Косыгина (Председатель Совета Министров СССР) на только что построенный Балаковский комбинат химического волокна. Ради этого визита нас бросили на авральную уборку территории комбината, во время которой один из наших студентов провалился в канализационный колодец, не замеченный им из-за кучи мусора. Мы вытащили его с помощью доски, которую я успел воткнуть в колодец.

Тогда же для нас была проведена экскурсия по комбинату. Он был суперсовременным, построенным по западным проектам, и оборудование всё было импортным. Мы своими глазами увидели, как из газа, предварительно сжиженного, получают химволокно, а из него делают всё остальное: полотно, ткани, верёвки, пластиковую посуду и много чего другого.

Вспоминается и другой случай, произошедший в первый приезд в Балаково. В одной из бригад по бетонированию тела плотины в ночную смену не оказалось нужного количества работников, и нас попросили подменить отсутствовавших. Но так как мы уже отработали дневную смену, то на вторую, ночную, согласились остаться только двое — я и ещё один парень. Работа оказалась нетрудной, так как все процессы были механизированы. Но оплатили нам её так, что наша зарплата за месяц работы на подхвате оказалась в три раза больше, чем у остальных наших одногруппников. Это было неожиданно и для нас обоих, поэтому мы решили, что произошла какая-то ошибка. Но бухгалтерия подтвердила, что начисление сделано за одну смену ночной работы по так называемой аккордной системе. Вот это был сюрприз!

А третье запомнившееся событие произошло во второй приезд в Балаково — это опускание меня на верёвках в одну из пустот строящейся плотины. Дело в том, что плотина была пустотелой, в виде огромных камер, и в одной из них каким-то образом оказалась папка с бумагами. Не помню, какой глубины была камера — 20 или 30 метров, — но никто не соглашался быть опущенным в неё на верёвках. Не знаю почему, но я согласился. Вся операция заняла 10–15 минут, и за неё мне начислили премию, превысившую всю мою месячную зарплату — размером как и у каждого работавшего здесь студента, — в несколько раз.

Поскольку мы не дорожили здесь своей работой, то позволяли себе по очереди уезжать на день-другой в Саратов. Ездили не все, а только те, у кого была в том нужда. У меня нужда была, причём огромная: хотелось увидеть Елену, я скучал по ней. Ездил почти каждую неделю, несмотря на все дорожные мытарства. Единственным транспортом, удобным по времени, связывавшим Балаково и Саратов, был пароход-колёсник, ходивший в ночное время до Плёса и обратно. Кают было мало, но все места в них задолго до рейса раскупались, да и денег на каюту не хватало. На всех остальных местах — лавках в трюме, на которых, как правило развалившись спали дети, женщины и всякая пьянь, — многим пассажирам даже присесть не было возможности. Поэтому приходилось отсиживаться на палубной скамейке под открытым небом, а когда не хватало и этих скамеек, то сидел прямо на полу палубы, а холодина и сырость на реке, несмотря на лето, были ощутимыми. Но встречи с Еленой стоили всех этих неудобств.

Во мне с детства присутствует страсть к перемене мест, то есть к различным поездкам-путешествиям, поэтому свою студенческую независимость я использовал на всю катушку: и в летние, и в зимние каникулы обязательно уезжал в какой-нибудь город, в котором раньше не бывал.

Летом после первого курса, после соответствующей учебной практики и работы в стройотряде, я поехал в Ленинград. Город, как никакой другой, поразил меня своей архитектурной красотой и музеями, основные из которых я ухитрился посетить, в течение нескольких дней и даже успел побывать в Петергофе и Пушкине (Царское Село), где ещё не была восстановлена Янтарная комната Екатерининского дворца.

На территории Петропавловской крепости неожиданно встретил одного из своих однокурсников — не помню его имени, — он тоже путешествовал, но очень оригинально. У него был огромный коричневый чемодан с вещами, который он почему-то не рискнул оставить в камере хранения — то ли не подумал о такой возможности, то ли не успел его сдать, — когда, услышав на вокзале призыв экскурсовода, влез с ним в автобус, не рассчитывая, что из автобуса придётся выходить. Так он и мучился, таская свой чемодан по казематам Петропавловки.

А в летние каникулы после второго курса мы с Еленой впервые совершили совместную поездку. Я решил познакомить с ней свою мать, а заодно, по пути, показать Елене Москву, Ленинград и Сочи, где я ранее уже успел побывать.

В первый же день в Ленинграде, прямо на Невском проспекте, мы встретили Михаила Саблина, у которого родные сестра и тётя жили здесь, и он приехал к ним в гости. Михаил сразу преддожил нам ночлег у своей тёти Кати, которая оказалась очень приятной, доброй и гостеприимной женщиной.

За несколько дней мы посетили почти все знаменитые музеи, съездили в Петродворец. И даже успели подлечить мне зубы с помощью тёти Кати.

В Москве провели всего один день, посмотрели что успели и прямиком на поезде направились в Тбилиси. Тут Елена в первый и единственный раз окунулась в атмосферу Грузии. Мать в это время была в Коджори с детским садом, но тут же примчалась с продуктами и ящиком огромных персиков. Елена матери очень понравилась. На смотрины под каким-то предлогом прибежала Кето Николаевна Гедеванишвили (заведующая детским садом) и подарила Елене очень красивую ночнушку в кружевах. Несколько дней мы ездили и ходили по городу, я показывал Елене тбилисские достопримечательности: фуникулёр, ботанический сад, зоопарк и другие.

В Тбилиси никого из своих друзей-знакомых не увидел, все разъехались. Женька Бусалаев остался жить где-то в Узбекистане, где служил срочную в армии; Женька Сучков женился, жил где-то в пригороде, и я не смог до него добраться. Соседи поменялись. Одним словом, если бы не мать и её окружение, то и поговорить было бы не с кем.

Затем мы уехали в Сочи к моему двоюродному брату Петру (сын моей тёти Лизы), который с семьёй уже лет двадцать жил там. Билеты на поезд — в общий вагон, без указания мест — купили с большим трудом, но вагон был настолько переполнен, что Елене пришлось сидеть у меня на коленях в жуткой тесноте и духоте почти всю дорогу. Пока доехали до Сочи, прокляли всё на свете, особенно грузинских железнодорожников.

В Сочи устроились у Петра. С ним и его семьёй я уже был знаком, мы виделись в один из их приездов в Тихорецк. К сожалению, Пётр страдал алкоголизмом, но был очень хорошим человеком, при нас держался, не пил, показывал Сочи и рассказывал о нём много интересного, был с нами на пляже и даже показал место, где можно было дважды в сутки собирать мелочь, среди которой изредка попадались и золотые вещицы (вроде колечек или серёжек), теряемые отдыхающими.

В Сочи мы были дня три, после чего расстались до сентября: я отправился в Тихорецк к родне, а Елена уехала в Ульяновск к родителям.

Естественно, что в студенческие годы я не ограничивался учёбой и работой, а продолжал увлекаться фотографией, стал принимать участие в выставках и даже получал призы. Один из таких призов (диплом и эстамп) мне присудили за фотоработу под названием «Золотая осень».

Продолжая собирать библиотеку (а тогда в магазинах было очень мало хороших книг), я уже покупал не всё подряд — да и денег на всё не было, — а только произведения отдельных авторов. Например, собрал всего Рокуэла Кента (американского писателя и художника), что было издано в СССР на русском языке. Его книги я прочитывал, как говорят, залпом, особенно понравился роман «Это я, Господи!». Собрал все книги, изданные в СССР, чешских путешественников Иржи Ганзелки и Мирослава Зикмунда. С нетерпением ждал их книг о путешествии по Советскому Союзу, но чехословацкие события 1968 года сделали их врагами СССР, и эти книги так и не появились. С жадностью читал Ремарка, Цвейга, Ханса Фалладу, Альфонса Доде («Тартарен из Тараскона»), русскую дореволюционную классику и многое другое. Постепенно приобретал книги, которые издавались у нас, и других известных отечественных и зарубежных авторов. Так собралась достаточно солидная библиотека.

В институте я серьёзно занялся боксом. Тренер говорил, что у меня очень хороший удар, но, к сожалению, недостаточно длинные руки, а для бокса это очень важно. Тем не менее, в группе своей категории я уступал только одному парню-калмыку, который брал тем, что не боялся боли и шёл на противника напролом, без остановки нанося удары. Его натиска я не выдерживал и уступал. Хватило меня на полтора года, после чего интерес к боксу пропал, и я перестал ходить на тренировки. Да и заботы появились другие, более важные — жена и подготовка к скорому трудовому будущему.

7. Архангельск. Я — следователь

Четыре года учёбы в институте пролетели быстро. Предварительное распределение на работу по получению в институте специальности состоялось где-то в марте 1968 года, и передо мной встала задача попасть на работу в город, где был бы медицинский институт, чтобы Елена могла продолжить учёбу. Когда на распределительной комиссии дошла очередь до меня, то из всего набора регионов Советского Союза на мою долю остались Ставрополь и Архангельск — города, где имелись мединституты. На мою голову, в составе распределительной комиссии был представитель из Архангельской области по фамилии Хаенко — заместитель начальника отдела кадров областного УВД. Из Ставропольского края никто на распределение не приехал. Этим воспользовался упомянутый Хаенко. Узнав, что жилищный вопрос для меня весьма актуален — мы с Еленой уже ждали ребёнка, — тут же на комиссии заявил, что у них имеется однокомнатная квартира для молодых специалистов и что она будет моей, если я распределюсь в Архангельск. Мне ничего не оставалось, как дать на это своё согласие. И квартира, и моё согласие были зафиксированы в протоколе комиссии.

В июне состоялись государственные экзамены, во время которых я получил от Хаенко телеграмму: «Ждём. Ключи от квартиры у меня в столе». И я, чтобы квартиру у меня никто не перехватил, уже в середине июля, не догуляв полмесяца своего послеучебного отпуска, был в Архангельске и первым делом явился в отдел кадров за ключами. Но Хаенко оказался где-то в другом городе на длительной переподготовке, а руководство отдела вытаращило на меня глаза и развело руками, мол, много тут, в милиции, таких желающих получить квартиру, но жилья никакого нет и не предвидится. Увы, так я и оказался в Архангельске, нагло обманутым.

В тот же день мне пришлось дать согласие на должность следователя в Октябрьском отделе внутренних дел города только потому, что в отделе кадров в это время находился начальник упомянутого райотдела Рудольф Георгиевич Розенберг, который пообещал решить мою жилищную проблему. В результате я действительно где-то в середине октября получил две комнаты в трёхкомнатной квартире, в недавно построенной девятиэтажке по ул. Комсомольская, дом 9, куда вскоре и приехали Елена с Иришкой. Кстати, до сих пор целы берёзки, посаженные мной под окнами квартиры с левой стороны дома. Правда, сейчас это уже не берёзки, а могучие берёзы. До этих комнат мне пришлось жить, точнее ночевать, в нескольких общежитиях, где обнаруживалась свободная койка, и даже в своём служебном кабинете. Промучившись так недели две, я положил все бумаги на стол перед Александром Григорьевичем Юницыным — начальником следственного отделения — и в этот же день уехал в Москву, в Министерство образования СССР, для перераспределения, поскольку именно оно курировало такие вопросы.

Был я в ту пору горяч, не боялся разговаривать с начальниками на равных, поэтому в Москве министерские чинуши, привыкшие к раболепству, сначала были поражены моими требованиями, назвали их неслыханной наглостью, а потом в лице начальника отдела молодых специалистов, некоего Колпачникова, стали угрожать мне милицией и заявлением о моём хулиганстве, хотя я в разговорах с ними не произнёс ни одного грубого слова, а только без дрожи в голосе требовал или обеспечить исполнение условий распределения в Архангельск, или дать мне возможность свободного трудоустройства.

Кончилось всё тем, что чиновники созвонились с управлением кадров МВД СССР и отослали меня туда. Здесь мне предложили для решения вопроса подождать день-другой, чем я воспользовался и на пару дней уехал в Астрадамовку, где меня уже ждали не только Елена и тёща, но и месячная дочь Иринка, которую я ещё не видел.

Через несколько дней в МВД СССР мне вручили копию телеграммы за подписью заместителя начальника УВД Архангельской области Баранова, текст которой гласил: «По возвращении Склярова Э. Л. в Архангельск ему будет предоставлена однокомнатная квартира». И я вернулся в Архангельск. На мой вопрос: «Где квартира?» — Баранов ответил: «Никакой квартиры нет, а в министерство телеграмму другого содержания послать не мог». Так меня нагло обманули во второй раз. Попасть на приём к начальнику УВД Якову Михайловичу Куракину было делом невозможным. Он был для меня недоступен.

Работу я продолжил, но категорически отказался аттестоваться, то есть получать милицейское звание, и работал как вольнонаёмный до февраля 1969 года, когда всё-таки дал согласие на аттестацию и стал лейтенантом милиции.

Вообще-то я должен признаться, что, соглашаясь на работу в милиции, я в силу своего характера понимал, что ношение форменной одежды, чинопочитание, доклады по стойке «смирно» и т. п. чужды мне и будут для меня бременем. Но безвыходное положение, обусловленное отсутствием возможности распределиться в сферу, которая мне больше всего импонировала на учебной практике и стажировке — работа в советских органах, то есть в органах исполнительной власти, а, главное, обещанная квартира и наличие мединститута, вынудили меня дать согласие на эту работу. При этом я исходил из следующего: во-первых, самое большее — это три года, которые необходимы были Елене для окончания медицинского института, после чего я ни на один день не собирался оставаться в Архангельске и в милиции; во-вторых, будучи подкованным сведениями о жизни, почерпнутыми в основном из мемуаров Леонида Утёсова, Ива Монтана и т. п. великих и известных артистов, я решил, что надо просто войти в роль, в моём случае — в роль милиционера, и играть её эти три года.

Эта психологическая самоустановка мне здорово помогала. Как только становилось тяжко, я тут же говорил себе: всё, что происходит, — это игра, игра твоя и других персонажей. Конечно, через год-два я втянулся в службу, стал болеть за дело, но игровой приём и в дальнейшем помогал не раз. Именно поэтому ни одному начальнику не удавалось довести меня до нервного срыва, как это происходило со многими моими коллегами. Наоборот, некоторые из моих начальников, чувствуя мою какую-то непонятную для них неуязвимость, просто бесились от этого, а я спокойно наблюдал за ними, оценивая их поведение и определяя свою реакцию на него.

Коллектив следственного отделения был дружным. Мы совместно отмечали дни рождения и прочие события. Неформально лидерствовала здесь А. В. Решетова, так же как и я, выпускница Саратовского юридического института. Её муж, В. С. Решетов, возглавлял Соломбальский райотдел милиции. Авторитетом также пользовался Женя Ахраменко, который с его опытом следственной работы на протяжении нескольких лет был очень востребован среди коллег: за помощью и советами обращались именно к нему. Следователь Валентин Черепанов отличался тем, что частенько — для своих домашних — уезжал «в командировки», а жена, приходя в отделение узнать о дне его возвращения, нередко видела мужа за его рабочим столом. Были и другие следователи: Юра Киселёв (через пару лет работы уехал в Астрахань), Рудольф Матвеев (яростный курильщик, умерший через несколько лет от рака лёгких), Эмма Бибанина, почему-то невзлюбившая меня с первых же дней нашего знакомства в отделении и устроившая истерику в кабинете начальника райотдела, когда узнала о моём назначении начальником отделения на пятом году моей работы следователем. Возглавлял отделение Александр Григорьевич Юницын, хороший следователь, но любивший после рабочего времени поговорить по душам за бутылочкой. Вскоре он ушёл на пенсию, а сменил его Виктор Тимофеевич Камышев, которого позже сменил я.

Кстати, в Архангельск я приехал не один из числа выпускников Саратовского вуза. Распределился в Архангельск также Михаил Саблин, с которым я хоть и не учился в одной группе, но был дружен по совместной практике в Ульяновске и Куйбышеве. Он стал работать следователем в Первомайском ПОМе (ныне — Новодвинский ГОВД). Приехали Юра Гуридин (месяц проработав в Котласском ГОВД, перераспределился в Белгород), Гена Иванов и Нина Молчанова (жили вместе и года через три втихаря куда-то уехали). Так мы с Михаилом в Архангельске из однокурсников остались одни. Через несколько лет Саблин перевёлся из Новодвинска в Архангельск, где и получил квартиру вдобавок к новодвинской хате. Первые годы мы дружили семьями, но работа в разных городах не могла нас не отдалить, хотя приятельские отношения сохранились до сих пор.

Рабочий день начинался с утреннего доклада дежурного начальнику райотдела об оперативной обстановке, о зарегистрированных преступлениях, о задержанных и т. п. Тут же материалы по происшествиям начальником расписывались по службам. Кратко обсуждали какой-либо общий для всех вопрос, затем мы расходились по кабинетам своих непосредственных начальников, а они уже ставили задачи на день перед конкретными сотрудниками.

Как правило, утром в отдел я приходил одним из первых, но в зале, где проводились утренние доклады дежурных, уже вовсю стучала костяшками домино известная на весь город троица фронтовиков-оперативников: Олег Александрович Паникоровский, Виктор Иванович Романов и Николай Автономович Пожилое. Троица сражалась, ожидая четвёртого игрока. Сначала случайно, а потом, как заправский игрок, я стал принимать участие в этих сражениях, стал заядлым доминошником, что оказалось полезным для службы: во-первых, наладил отношения со «стариками», хотя для следователей характерны довольно прохладные отношения с оперативниками, и, во-вторых, за игрой иногда решались вопросы совместных действий по имеющимся у меня нераскрытым уголовным делам.

Конечно, в этот период в райотделе работали и другие оперативники, которые тоже пользовались авторитетом. Например, Вениамин Шабалин, Николай Иванович Куди (молодой парень, начавший службу в милиции с должности участкового).

Для следователей — во всяком случае для меня — самым обременительным было выезжать на места происшествий для их осмотра, но не из-за самой процедуры этого важнейшего следственного действия, а из-за того, что, как правило, ломался план намеченной текущей работы, оставались недопрошенными вызванные повестками люди, срывались другие мероприятия, проведение которых было обязательным. Всё это накапливалось и, в свою очередь, влекло ломку планов на последующие дни. Разгребать кучу накопившихся дел приходилось, как правило, в выходные дни.

Но, так или иначе, работа на местах происшествий многому учила, было что перенять у более опытных оперативников, экспертов и других специалистов. В этом плане хочется отметить Николая Ивановича Куди и эксперта-криминалиста Алексея Михайловича Барышева, с которыми — как-то само собой получилось — мы очень часто вместе работали на местах происшествий, доверяли друг другу, приятельствовали и какое-то время старались попадать на дежурство в одну смену.

А. М. Барышев впоследствии стал начальником экспертно-криминалистического отдела областного УВД, был очень профессионален, не упускал случая показать, что и как. А Н. И. Куди вообще был оперативником от Бога и в прямом смысле слова везунчиком. Казалось, что улики сами идут ему в руки. Вот реальный пример раскрытия Куди преступления по горячим следам. Работали мы все втроём на месте происшествия — кража книг и личных вещей работников областной детской библиотеки на проспекте Виноградова (ныне Троицкий проспект). Розыскная собака взяла след, повела от библиотеки к недалеко находящимся жилым домам и там след потеряла. Куди стал кружить вокруг этих домов. Его увидела старушка, сидевшая на лавочке у подъезда, и спросила, не Ваньку ли он ищет. Не растерявшись, Куди ответил: «Да, но не знаю его адреса». Старушка показала квартиру. Через пять минут Ванька и всё похищенное из библиотеки предстали перед нами. Что это — случай, интуиция или везение, не знаю, но это типичный пример, как Куди раскрывал преступления.

Кстати, Жорж Сименон в одном из своих интервью сказал, что 99 процентов раскрытых преступлений становятся таковыми благодаря случаю, а отнюдь не стараниям сыщиков. Только у одних сыщиков, как у Куди, эти случаи почему-то присутствуют, а у других — нет.

Было и у меня несколько фактов действительно случайного раскрытия преступлений. Однажды захожу в дежурную часть, а там готовят ориентировку на двух молодых парней, за пару часов до этого укравших с вешалки в фотоателье (после того как сами сфотографировались) дорогущую шубу клиентки. Один взгляд на их фото — ба, да это мои «знакомые», проходившие по одному из моих уголовных дел как свидетели. Через двадцать минут и воры, и шуба были в райотделе. Везение здесь в том, что этих воров я видел раньше, имена и адреса зафиксированы в деле, для их задержания не было никаких проблем, никаких семи пядей во лбу здесь не требовалось, хотя, несомненно, в статотчётности это преступление зафиксировано как раскрытое с применением оперативных возможностей. Недаром древние римляне говорили: «Миром правит случай, а не мудрость».

К сожалению, и Н. И. Куди, и А. М. Барышев рано ушли из жизни — обоих подвело сердце.

Видимо, надо сказать, что первые годы моей службы в милиции пришлись на период реализации щёлоковских реформ.

Николай Анисимович Щёлоков, будучи назначенным министром внутренних дел вместо В. С. Тикунова в сентябре 1966 года, нашёл милицейское ведомство в ужасном состоянии: мизерная зарплата работников милиции, не хватало форменной одежды, всего по одной автомашине было во многих городских райотделах, а в сельской местности в большинстве райотделов, кроме грузового транспорта, вообще ничего не было и т. д.

Кстати, программное выступление Щёлокова впервые прозвучало в 1967 году на совещании в УВД Архангельской области, в которой была самая низкая раскрываемость преступлений по стране.

8 августа 1967 года Щёлоков внёс на рассмотрение ЦК КПСС записку «О неотложных мерах по укреплению органов милиции и повышению их авторитета», а уже к концу этого года зарплата милиционеров почти удвоилась. Конечно, радикальные реформы — это работа не одного дня, требовалось время, но оживление в системе чувствовалось. Этому способствовал и приток новых сил за счёт так называемых призывов в органы внутренних дел передовиков производства.

Но всё делалось медленно. Нами, практиками, это ощущалось, скорее всего, на уровне слухов. Поэтому как была ломаная мебель в тесных, кое-как приспособленных для следственной работы кабинетах, так и оставалась; даже повышенная зарплата, по сути, была нищенской, так как её только-только хватало на пропитание и самое необходимое для жизни.

Ничего особо заметного на местах не произошло и после принятия Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР 19 ноября 1968 года «О серьёзных недостатках в деятельности милиции и мерах по дальнейшему её укреплению». Это постановление инициировал Н. А. Щёлоков в надежде, что власть на местах, да и в центре, всё-таки возьмётся за материальную сторону милицейской жизни. Но, видимо, неспроста в названии постановления было слово «дальнейшему». Как ничего не делалось до постановления для реального укрепления милиции, так ничего не делалось и в дальнейшем. А если и делалось, то на уровне комариных укусов слоновьей кожи. И только после создания штабов в системе органов внутренних дел — а это произошло в 1971 году — перемены в милиции стали более заметны, хотя по-прежнему недостаточны.

Государство учредило для милиции генеральское звание, но его получили даже не все, кто занимал генеральские должности. В книге «Министр Щёлоков» Максим Брежнев (совсем не внук Л. И. Брежнева, как думают многие) пишет: «Главе службы БХСС П. Ф. Перевознику три раза отказывали в присвоении генеральского звания. И это при том, что он много лет возглавлял это ведомство и серьёзных нареканий ему не было».

Следственная работа — это не погони и не стрельба, как думают до сих пор некоторые люди. В своей основе это рутинная, кропотливая работа, которая на 90 процентов сводится к допросам и оформлению массы различных процессуальных документов. На остальные 10 процентов приходятся другие виды следственных действий. А погони, стрельба, засады и тому подобное — не для следователей. А если и случается, то совсем не часто, и, как правило, не в связи со следственной работой. Это, по большому счёту, работа оперативных служб, хотя и для них это на самом деле редкость. Даже мне, имеющему немалый опыт работы в милиции, большая часть которой пришлась на службу охраны общественного порядка, за все милицейские годы только три раза пришлось обнажить пистолет не в учебных целях. Первый раз — для разгона собак, которые грызли труп замёрзшего мужчины под мостом через Кузнечиху. Второй раз, когда я с начальником Ленского отдела милиции во время операции по розыску и задержанию скрывшегося с места происшествия вооружённого преступника (молодого парня) наткнулись на него в лесу у костра, что не помешало ему удрать от нас, бросив у костра и свою обувку, и патроны к винтовке. Мы в своей милицейской экипировке и сапогах, несмотря на предупреждающие выстрелы, не смогли его догнать. А в третий раз я в качестве ответственного дежурного по УВД области вынужден был взять на себя руководство нарядами милиции, которые из-за беспомощности своих начальников бестолково топтались у дверей одной из квартир на четвёртом этаже шестиэтажки в Ломоносовском районе, в которой якобы находился пьяный мужик с ружьём, угрожавший убить свою жену. Заставив милиционеров стучать в дверь квартиры и вызывать на разговор мужика, я с пистолетом в руках, перебравшись через перегородку на балкон соседней квартиры, через окно увидел спящего на диване мужика в обнимку с ружьём. На этом «боевая» операция и закончилась.

Главное в работе следователя по уголовному делу — получить правдивые показания от свидетелей, подозреваемых, обвиняемых и даже от потерпевших. Поэтому следственная работа — это прежде всего работа за письменным столом, и у каждого следователя, конечно, имеются любимые следственные действия, наиболее им отработанные и приносящие, на его взгляд, большую пользу для расследования дела. Для меня это были обыски, то есть обнаружение вещественных доказательств, проводимые оперативниками по моим поручениям. Иногда, в неотложных случаях или в отсутствие толкового оперативника, которому можно было доверять, обыски приходилось проводить самому. Как правило, они были результативными. У меня было несколько таких блестящих примеров. И дело тут не в том, что было найдено что-то особенное, а в том, что, если уж что-то было спрятано, то мне удавалось это найти. Был случай, когда я в составе оперативно-следственной группы областного УВД, которая формировалась по графику за счёт работников городских райотделов, прибыл на квартиру, где произошло убийство. Убийства никакого, к счастью, не оказалось, а была самая заурядная кража денег у женщины, гостившей в этой квартире. Оперативно-следственная группа УВД такой мелочёвкой не занималась, но — раз уж мы оказались тут и других вызовов не было — я, как следователь, старший в группе, решил деньги найти. Хозяева всё категорически отрицали, и мы стали делать обыск, долго искали, но не нашли ни копейки. Во время поисков я заметил, что хозяин как-то очень напрягался, когда кто-то из нас подходил к столу. Я провёл эксперимент: как бы ненароком несколько раз подошёл и отошёл от стола — реакция хозяина та же. Перевернув стол, мы обнаружили под столешницей в доске что-то вроде маленькой щели-полочки, в которой и лежали купюры. С тех пор отслеживание поведения людей во время обысков, даже их взглядов, которые они помимо своей воли бросают на опасные места, очень часто помогало установить зоны вероятного нахождения спрятанного. Со мной тогда в группе был оперативник из Соломбальского райотдела, который долго после упомянутого эпизода, встречая меня, вспоминал тот обыск и всё удивлялся моей настырности.

В плане результативности особый интерес представляли повторные обыски. После проведения первого обыска люди, успокоившись, считали, что в обысканных местах теперь можно хранить всё что угодно, и перепрятывали туда скрываемые от следствия вещдоки. В этом деле я так поднаторел, что мне стали поручать проводить занятия на тему «Обыски как следственное действие» на различных учебных сборах следователей. Мне было что рассказать. Поучительным примером стал обыск по краже носильных вещей из комнаты хранения областного кожно-венерологического диспансера. Расследовать это уголовное дело поручили мне, параллельно оперативники проводили свои оперативно-розыскные мероприятия. Но проведённые следственные и оперативные действия в течение первых двух недель ничего не дали. Были реальные подозреваемые из числа «химиков» — так называли условно-досрочно освобождённых из мест лишения свободы с обязательным привлечением их к работе на объектах народного хозяйства, определяемых органами, обеспечивающими исполнение уголовных наказаний, — Марков, Фролов и Шевелёв, которые, получая стационарное лечение в диспансере, накануне кражи самовольно его покинули.

Проведённые нами с участковым инспектором Величко обыски по месту жительства «химиков» в общежитии на Кегострове результатов не дали, но при повторном обыске, проведённом по моему настоянию в тех же комнатах общежития, сразу были обнаружены два пальто и шапка из числа похищенных. Впоследствии участковым при обходе, по моему поручению, территории и обследовании дровяников у общежития были обнаружены мешки с остальными похищенными вещами. На допросах одного их подозреваемых (Шевелёва) удалось склонить к даче признательных показаний, которые были закреплены путём выхода с ним на место происшествия и кинофиксации показаний. На другой день всем троим предъявили обвинения и избрали меру пресечения — содержание под стражей. При получении санкции на арест у прокурора, в кабинете которого в это время оказался начальник Октябрьского райотдела Р. Г. Розенберг, выяснилось, что утром на совещании с оперсоставом по нераскрытым преступлениям дело по краже из вендиспансера было доложено как не имеющее перспективы к раскрытию. Но каково было моё удивление, когда я обнаружил в статкарточке на раскрытое преступление отметку о том, что данная кража раскрыта путём оперативно-розыскных мероприятий, о следователе — ни слова. Что ж, бывало и такое, ведь всем службам требовались показатели по участию в раскрытии преступлений.

Следственная работа в мои годы осуществлялась на фоне относительно спокойной криминогенной обстановки. Преобладала бытовая преступность, порождаемая прежде всего, бытовой неустроенностью и пьянством. В Архангельской области она не характеризовалась какими-то особыми, из ряда вон выходящими событиями. Конечно, время от времени случались громкие преступления и у нас. Были уголовные дела о серийном убийце — «архангельском мяснике» Третьякове, о бандитизме одного из милиционеров Приморского райотдела, который не остановился даже перед убийством участкового инспектора, чтобы завладеть его пистолетом, нужным для нападения на инкассаторов. Во время такого нападения этот бандит был ранен и предпочёл застрелиться, чем попасть в руки правосудия.

Мне, как следователю, запоминались преступления из личной практики не своей неординарностью или тяжестью, а личностями преступников. Попадались, хоть и редко, интереснейшие «экземпляры», в основном из числа карманников. Чего стоит, например, особо опасный рецидивист Петя Орлов по кличке Бельмо. А работники милиции называли его между собой Петя-маленький, так как был он действительно небольшого роста, с бельмом на глазу. Он умудрялся одновременно быть агентом — как он сам писал в своих многочисленных жалобах — у одного из высокопоставленных работников областного УВД полковника М. М. Коверзнева (одно время возглавлял уголовный розыск области) и регулярно обчищать карманы горожан в общественном транспорте. У Пети были две любимые книги. Первая — «Справочник фельдшера», который он непременно брал с собой на очередную отсидку, так как когда-то закончил фельдшерские курсы и всегда на зоне каким-то образом устраивался фельдшером, а это как-никак престижная должность в колонии. Вторая книга — «Сержант милиции» И. Г. Лазутина. В этой книге, на белом листе обложки, был начертан автограф писателя и его дарственная надпись с таким примерно текстом: «За помощь в работе над книгой». Дело в том, что Петя Орлов во время одного из своих пребываний в колонии давал интервью этому писателю. И при каждом своём очередном задержании размахивал этой книгой перед работниками милиции, пытаясь получить для себя какие-то послабления.

Последнее его уголовное дело по карманной краже расследовал я. С одной стороны, Петю было очень интересно слушать (рассказывал о своих похождениях), а с другой стороны, было мучительно терпеть его истерики, в которые он периодически впадал, и читать его жалобы во все инстанции, включая Генерального секретаря ООН, написанные им мелким неразборчивым почерком на склеенных листках бумаги в ленту длиной по 5–6 метров, скатанных в рулончики. Все эти жалобы-сочинения Пети администрация следственного изолятора пересылала мне, и я был вынужден тратить многие часы драгоценного времени на их изучение, чтобы выудить что-нибудь нужное для следствия.

Главным его оправданием по последней краже было то, что он якобы вынужден был изображать карманного вора при выполнении задания Коверзнева по слежке за какими-то спекулянтами из Северодвинска. Для подтверждения своих слов он требовал очной ставки с Коверзневым и спекулянтами. За последнюю кражу Петя получил, как особо опасный рецидивист, семь лет колонии и с тех пор исчез, в Архангельске о нём больше ничего слышно не было.

Другой интересной преступной личностью — тоже карманник — был Уточкин по кличке Уточка. Этот молодой парень был популярен у женщин, имел сразу нескольких любовниц, в том числе и преподавательницу одного из вузов Архангельска, и был виртуозом в своём воровском деле. В отношении Уточкина мне пришлось расследовать несколько карманных краж, но противником он был сильным, очень хитрым и изворотливым, и, несмотря на несколько имеющихся у него судимостей, мне никак не удавалось добыть нужные доказательства для ареста. И хотя каждый раз его задерживали как подозреваемого в совершении кражи, он каждый раз ухитрялся сбросить кошелёк до того, как его хватали за руку. Оперативники из спецгруппы по борьбе с карманными кражами устраивали на него настоящую охоту, но каждый раз не хватало очевидца того, как он лез в карман или сумку и тащил оттуда деньги. Оперативники видели Уточку, видели жертву, чувствовали момент кражи, хватали его за руку, подбирали кошелёк, но не видели главного, а лжесвидетельствовать они, естественно, не хотели.

Помню, что по одной из его краж потерпевшая рассказала о цирковых билетах, которые были в украденном кошельке, и запомнила номера ряда и мест в цирке. Но ни денег, ни билетов в поднятом оперативниками кошельке уже не было. Личный обыск, а также полный обыск, проведённый в квартире Уточки, ничего по этой краже не дали. Однако люди, оказавшиеся на местах в цирке по украденным билетам, рассказали, что билеты эти купили у парня, и описали его приметы, полностью совпавшие с приметами Уточки. Это, конечно, было доказательством, но недостаточным, чтобы Уточкина можно было привлечь к уголовной ответственности. Вспоминаю и обыск, который я однажды провёл в квартире сожительницы Уточки. В углу одной из комнат стоял туго свёрнутый в рулон ковёр, перевязанный верёвочками, — весьма дефицитная вещь в то время. Уже закончив обыск и ничего не обнаружив, я бросил последний взгляд на обстановку в комнате и опять обратил внимание на ковёр. Ну что можно спрятать в его трубчатой полости диаметром 7–10 сантиметров? Но я на всякий случай заглянул туда на просвет — пусто! Однако что-то всё-таки заставило меня развернуть ковёр на полу. И тут перед нами предстала занятная картинка: по всей поверхности ковра были разложены — стопками по несколько штук — купюры большого достоинства. Деньги мы, конечно, изъяли, но через месяц-другой пришлось их вернуть, так как, несмотря на явно криминальное происхождение такой большой суммы, доказать это, к сожалению, не удалось.

Кончил Уточка тем, что его зарубили топором свои же воры во время очередной стрелки.

Надо сказать, что нагрузка на следователей была огромная, но не за счёт сложности оперативной обстановки, а из-за мелочёвки, которую взвалили в то время на следователей. Речь идёт о так называемом «усилении борьбы с хулиганством» в соответствии с Указом от 26 июля 1966 года. Законодатель (Верховный Совет СССР) голосовал единогласно за всё, что бы им ни предложили партийные правители, а главным правителем в те времена был Леонид Ильич Брежнев, который повелел бороться с указанным злом. Вот и начали бороться по-брежневски. Дошло до того, что стали тысячами сажать в лагеря только за то, что человек дважды в год матюгнулся в общественном месте или устроил дебош дома. Любой семейный скандал, который услышали соседи, приравнивался к хулиганству в общественном месте и, соответственно, для виновника конфликта это была прямая дорога в лагерь. Условную меру наказания за хулиганство, как правило, не назначали.

Так вот, эту категорию дел взвалили на следственный аппарат органов внутренних дел, и следователи с утра до вечера штамповали их под копирку, тупея от однообразия. Конечно, были и другие категории — дела традиционной уголовщины: кражи, грабежи, мошенничества и т. п., которыми также занимались следователи, хотя таких дел было меньше. Справедливости ради надо сказать, что особо тяжкие преступления вроде убийств были редкими, а двойное убийство — это было ЧП союзного масштаба. В этом смысле не позавидуешь нынешним следователям, когда убийства, хищения миллионов и даже миллиардов, теракты стали повседневными, рядовыми событиями.

Мы вынуждены были работать из-за указанной мелочевки (хулиганства) с утра до ночи, да ещё брали домой материалы дел, чтобы составить обвинительные заключения, так как на работе этим заниматься было невозможно, да и не хватало времени. Лично я в составление обвинительных заключений втянул и Елену. И если бы не она, то я просто бы не справился с лавинообразным потоком дел. Более того, помощь Елены позволила мне не только выйти в передовики по количеству и качеству оконченных расследованием дел, но и благодаря ей у меня было время читать спецлитературу, изучать опыт других следователей, продумывать и применять так называемые следственные хитрости — вполне легальные приёмы, основанные на психологических особенностях конкретного человека. К примеру, по делу проходит два подельника-соучастника, которые совершили преступление по предварительному сговору. Оба отпираются, вину свою не признают, оба клянутся, что говорят правду. Определяешь, кто из них лидер, ведёшь с ним разговор по душам, угощаешь сигаретой или чаем, и в это время конвой заводит в кабинет второго. Следователь при вводе второго, как бы продолжая разговор и отправляя первого с конвоем, говорит что-то вроде: «Ну вот, давно бы так, и самому легче стало, и срок меньше будет, суд обязательно это учтёт. Ты ведь всю правду сказал?» Поневоле первый отвечает «да, конечно» и т. п. Другого-то он сказать не может. Второй, слыша это, про себя начинает паниковать, и тут всё зависит от следователя — как он начнёт уже с ним разговор. А разговор сводился к тому, что пора, мол, и тебе правду сказать, зарабатывать как можно меньший срок, иначе сидеть придётся за себя и за того парня. Очень часто этот приём срабатывал — второй подельник начинал говорить.

Конечно, имеются и другие следственные психологические хитрости, только надо очень умело и вовремя их применять, разобравшись в психотипе подозреваемого. В связи с этим вспоминаю ещё один случай. Однажды утром на оперативном совещании мне вручили материал на задержанного накануне вора, ранее неоднократно бывавшего в местах не столь отдалённых и теперь категорически отрицавшего свою причастность к краже, за которую его задержали.

Из-за загруженности помещения для задержанных в дежурной части этого вора доставили в мой кабинет ещё до того, как я вернулся с оперативки. Войдя в кабинет и увидев мужика довольно преклонного возраста, я начал разговор: «Так вот ты какой, уже пенсионер. О чём ты думаешь? Поймали за руку, а ты отпираешься. Что, решил в колонии умереть и не пытаешься хоть как-то смягчить свою участь, чтобы, отбыв пару лет, умереть на свободе? Сидеть-то всё равно придётся. Мне твоего признания не нужно». Можете не поверить, но вору так стало себя жалко, что он заплакал. Через несколько минут он собственноручно написал явку с повинной. В этом случае мне удалось угадать настроение человека и его главную заботу — умереть на свободе.

Как уже говорилось, в феврале 1969 года я дал согласие на аттестацию для присвоения милицейского звания. Всё-таки за звание платили, а мы с Еленой считали копейки, чтобы выжить. Я стал офицером милиции. Кстати, милицейская форма мне шла, была она тогда тёмно-синего цвета, но вскоре её заменили на более современную модель цвета маренго. По-прежнему её авторы не отказались от фуражки, сапог, портупеи и т. п. архаизма XIX века, который даже мешал работе, особенно службам, работающим на улице, и был совершенно ни к чему другим. Но государство продолжало тупо тратить миллионы, шить и тачать то, что годами копилось по домашним кладовкам милиционеров и в конечном счёте оказывалось на помойках.

В то же время работники милиции не имели никаких защитных средств, кроме фильтрующих противогазов, исключительно редко применявшихся на деле. Особенно страдали от этого следователи и оперативники, которым приходилось работать на местах происшествий (при их осмотрах) в ужасных условиях: на пепелищах пожаров, в отравленной, заразной, а порой и с повышенным уровнем радиации среде, таскать гниющие трупы и прочую гадость. А однажды мне пришлось голыми руками чуть ли не заталкивать вывалившиеся кишки в живот парню, который, одурев от водки, швырнул урну в огромную стеклянную витрину магазина «Радуга» на Павлиновке, и огромный осколок стекла рассёк ему живот. Подходя к лежащему на снегу парню — было это зимой, всё было покрыто снежным белым покрывалом, — я вдруг увидел на его животе кучку красных помидоров. Я был поражён этой картинкой и, только подойдя вплотную, понял, что это кишки. Удивительно, но через неделю-другую после операции, сделанной ему врачами, он продолжал пьянствовать.

В стране тогда не существовало даже специальной службы для перевозки трупов. И всё это работникам милиции приходилось делать за грошовые зарплаты. Но люди работали, и, видимо, прав был один из начальников областного УВД — генерал В. И. Цветков, который однажды на совещании на очередные сетования по поводу маленьких окладов сказал: «Вы и ваши работники получаете столько, сколько заслуживаете, в противном случае вы бы здесь не работали».

Что касается необеспеченности работников милиции средствами защиты, то губительность этого обстоятельства подтверждалась повседневной практикой. Примером может служить трагедия, произошедшая с помощником дежурного Приморского РОВД Сергеем Павловичем Выборновым. Этот райотдел размещался на первом этаже здания по проспекту Павлина Виноградова (теперь проспект Троицкий), 96а. В этом же здании находились Октябрьский РОВД и Управление исправительно-трудовых учреждений (колоний).

В один из злосчастных дней 1972 года — а было это 18 августа — я шёл по заднему двору дома № 96а и издалека увидел в нескольких метрах от него открытый канализационный люк и рядом неподвижное тело мужчины. В этот момент из задней двери здания выскочил Сергей Выборнов — его я хорошо знал, так как несколько лет работал в Октябрьском РОВД, — на ходу натягивающий на себя противогаз, и по лесенке буквально нырнул в колодец. Сразу после этого я увидел, как набежавшие люди с помощью верёвки вытаскивают из колодца ещё одно неподвижное тело и начинают кричать. Оказывается, Сергей успел обвязать верёвкой второго мужчину и тут же потерял сознание. Дело в том, что в колодце скопился сероводород, а один из двух сантехников, не проверив уровень загазованности, полез в него и тут же отключился, но его каким-то образом вызволил второй сантехник, а сам при этом отравился газом, его-то и спас Выборнов. На моих глазах Сергея пытался вытащить случайно оказавшийся здесь комендант здания УВД Валентин Кузаков, но, несмотря на то, что он был в фильтрующем противогазе, тут же выскочил из колодца, не успев опуститься в него с головой. Сергея пытались спасти приехавшие по вызову пожарные в изолирующих противогазах, но уже было поздно, хотя прибывший врач скорой помощи прямо на столе в дежурной части отдела вскрыл ему грудную клетку и делал прямой массаж сердца. Спасти Сергея Выборнова не удалось. Он остался бы жить, если бы в райотделе был хотя бы один изолирующий противогаз. Вскоре улицу Народную в Архангельске переименовали в улицу Выборнова.

Кстати, отсутствие средств защиты вредило не только непосредственно работникам, но нередко являлось причиной их отказа от проведения следственных действий, а это уже напрямую сказывалось на качестве работы по раскрытию преступлений.

На третьем-четвёртом году работы следователем я почувствовал себя профессионалом. Уже не я, а у меня спрашивали, что и как. Сложился свой стиль работы. Так или иначе, но по количеству и качеству расследованных дел я опережал многих своих коллег, меня стали замечать, присвоили звание лучшего следователя области (естественно, среди милицейских следователей), моя фотография оказалась на районной Доске почёта. А на торжественном собрании в честь Дня советской милиции Северный русский народный хор в мою честь исполнил народную песню (названия не помню). Мы с Еленой сидели в первых рядах, и мне было хорошо видно, в какие грязные и помятые костюмы были одеты участники хора. Это очень неприятно поразило, и с тех пор я не мог заставить себя побывать хотя бы на одном концерте этого прославленного песенного коллектива. Увы.

10 ноября 1970 года (День советской милиции) в газете «Правда Севера» впервые была опубликована моя фотография как работника милиции. 18 ноября 1972 года в этой же газете снова появилась моя фотография и большая статья о моей служебной работе, в которой, среди прочего, упоминалась раскрытая мной кража в облвендиспансере и то, что моя фотография размещена на Доске почёта Октябрьского района города Архангельска. В предисловии к книжке «Служба такая…», изданной в 1973 году, начальник областного УВД В. И. Цветков упомянул мою фамилию среди работников милиции, достигших успеха. Таким образом, я стал известным человеком в милицейской среде.

В 1973 году мне предложили занять должность начальника следственного отделения вместо перешедшего в УВД Виктора Тимофеевича Камышева. Работать с коллегами было легко. Я знал подчинённых, они знали меня, знали и в прокуратуре, куда приходилось обращаться за санкциями — то на арест, то на обыск, то на продление процессуального срока. С одним из следователей прокуратуры — Юрием Тимофеевичем Лебедевым — даже сложились приятельские отношения. Конечно, доставляли неприятности нарушения сроков расследования, ошибки следствия, которые время от времени допускали мои подчинённые, в основном из числа молодых, недавних выпускников вузов. Одни быстро осваивались, учились практике, другие были совершенно профессионально непригодны. Всё-таки труд следователя очень специфичен, и далеко не каждый по своему уму и складу характера может этим заниматься. Ни материальных, ни иных стимулов для работы не было. Даже потолок в звании ограничивался для следователя старшим лейтенантом. Текучка кадров была страшная. Одни уходили, другие приходили, но костяк из четырёх-пяти человек был стабилен, и только благодаря этому функция следствия, хоть и со скрипом, но исполнялась.

Должность начальника следственного отделения была для меня знаменательна тем, что я впервые оказался в роли начальника, впервые у меня появились подчинённые, впервые я реально осознал, насколько разными бывают люди по отношению к своим обязанностям: от людей с чувством повышенной ответственности за порученное дело до таких, как одна из молодых следователей, которую в любое время дня можно было видеть возящейся с бумагами, но при проверке материалов уголовных дел всегда обнаруживался полный ноль, полное бездействие; и это при постоянном контроле за ней, при постоянной помощи ей в работе.

Для подчинённых мне следователей некоторые мои требования оказались весьма неожиданными. Например, поручая новый материал для расследования, я одновременно в письменном виде указывал даты обязательных мне докладов о выполнении следственных действий, об избрании меры пресечения и другое и держал эти сроки под жёстким контролем. Некоторые следователи мои требования расценивали как посягательство на их следственную независимость и свободу, но со временем признавали необходимость такого контроля.

В какой-то мере шокирующими даже для кадровиков оказались некоторые мои формулировки в аттестациях своих сотрудников. Например, одному из опытных следователей я записал в аттестации о качественном расследовании им уголовных дел, но отметил, что для его работы характерна штурмовщина, имея в виду, что он из отведённых законом на расследование двух месяцев мог львиную долю этого времени ничего не предпринимать, а за оставшуюся неделю, сидя день и ночь над материалом, успешно завершить дело. В аттестации другого следователя я отметил его болезненность, из-за которой он большую часть времени находился на больничных листках. Согласитесь, что аттестация для того и делается, чтобы охарактеризовать работу конкретного сотрудника. Но, тем не менее, констатация подобных особенностей в работе для многих почему-то оказалась неприемлемой. Все привыкли, что в аттестациях либо только хвалят, если нужно работника продвинуть по службе или наградить, либо, наоборот, — обливают грязью, если нужно наказать. При этом никого не смущало, что за несколько месяцев до аттестации этого работника вовсю расхваливали.

На этой должности меня сменил Николай Фёдорович Кичин, высокий стройный подполковник, бывший начальник Приморского райотдела милиции, которого уволили с этой должности из-за бандита, нападавшего на инкассаторов. Бандитом оказался один из работников этого отдела. Через год после увольнения Кичина восстановили на службе в органах внутренних дел и назначили вместо меня начальником следственного отделения Октябрьского РОВД.

Несмотря на свой моложавый вид, Кичин был фронтовиком, прошёл войну, имел награды. Был он с юмором, форму носил с форсом, пользовался популярностью у женщин.

Во время приёма-сдачи документов я случайно увидел у него несколько заграничных цветных альбомов с порнухой. Фотографии были настолько откровенными, что, несмотря на свой милицейский опыт, я впервые видел такое и просто был ошарашен, потому что никогда до этого подумать даже не мог, что найдутся люди, которые будут фотографироваться таким образом, и найдутся типографии, которые могут такое напечатать. Времена были советские, мораль была соответствующая, подобной «литературы» не было вообще, телевидение было целомудренным, и народ не был развращён, как сейчас. Секс в стране, конечно, был (несмотря на шуточное заявление одной из участниц теледебатов в 90-е годы с Америкой, что «в СССР секса нет»), но никоим образом не афишировался, существовало табу на эту тему на телевидении и в других СМИ. А теперь дети с пелёнок не только знают, что это такое, но и постоянно видят сам процесс на экранах кино и телевидения. О каком тут воспитании чувств и нравов можно говорить!

В феврале 2013 года Н. Ф. Кичина не стало.

В 1974 году мне предложили должность, не связанную со следствием, и мне было по-настоящему жаль расставаться с уже привычной работой, словно было предчувствие, что я никогда к следствию не вернусь. Ведь с 1968 года моя жизнь была полностью погружена в эту сферу деятельности.

Конечно, мы с Еленой старались не отставать от культурной жизни города, посещали музеи и выставки, ходили на концерты и спектакли, но этого было мало. Основным развлечением оставалось кино. Телевидение тогда было очень политизированным, развлекательных программ показывали мало, хороших фильмов недостаточно, сериалов практически не было, а если и были (например, «Семнадцать мгновений весны» Татьяны Лиозновой), то настоящие шедевры, а не мыльные оперы.

Мы находили время для летних вылазок в лес по грибы и ягоды, брали с собой Иришку с трёх лет, которая однажды испытала на себе коварство болота. Переходили мы по бревну, казалось, небольшую лужицу, поросшую травкой и цветами. Иришке захотелось пройти не по бревну, а рядом по травке, она ступила на зелёный коврик и моментально оказалась по грудь в трясине. Я шёл следом и тут же подхватил её, она не успела даже испугаться. Всё обошлось, только переодели Иришку в сухое из того, что было из одежды с собой.

Грибных мест мы ещё не знали, походы наши сводились в основном к лесным прогулкам, но на ягодные места с черникой и голубикой мы натыкались не раз, особенно за болотом у станции Брусеница. Туда можно было попасть по полуразрушенным мосткам длиной метров двести, которые через болото когда-то проложили военные для своих нужд.

В лес у станции Брусеница мы ездили на поезде по моей инициативе, потому что я в других лесных местах, кроме этого участка, в то время не бывал. А впервые здесь оказался в сентябре 1968 года, через месяц-полтора после своего приезда для работы в Архангельск. Елена с новорождённой Иришкой были ещё в Астрадамовке, а я, наслушавшись сослуживцев о грибах и ягодах, решил и сам побывать в лесу. Тогда в Архангельске был так называемый грибной поезд, который около семи часов утра отправлялся до станции Обозерская. Отправился в лес на этом поезде и я. Вышел на станции Брусеница, потому что она была чуть ли не первой после Архангельска и вид из окна вагона мне понравился. Как оказалось, вышел я один, остальные поехали дальше, но это меня не смутило, и я, не задерживаясь, прямо от станции через пути пошёл в лес.

В грибах я совершенно не разбирался, да их в этом месте почти и не было. Изредка попадались худосочные моховики да ещё какие-то поганки (названия грибов я выяснил дома у соседки), которые я тоже бросал в пакет, если они выглядели красиво.

Минут через двадцать-тридцать обнаружилось, что станции не видно, но изредка слышался какой-то шум с её стороны. Решил больше не отдаляться, но через некоторое время не стало слышно и шума. Вдруг я понял, что не знаю, куда идти. Вокруг на огромное расстояние простиралось болото и росли редкие сосенки. Небо серое, ни одного просвета. Я бросился в одну сторону, потом в противоположную, но вокруг было всё то же болото. И так часа два-три попыток выбраться из этого леса. Я запаниковал. Но всё же хватило ума остановиться и слушать — вдруг где-то кто-то крикнет или загудит паровоз. И буквально минут через десять послышался длинный гудок тепловоза, далеко-далеко. Слава богу, в то время у меня ещё практически не был нарушен слух. С тех пор в лес без компаса и схемы местности — ни ногой, никогда.

На третьем или четвёртом году моей работы следователем к нам в отделение пришёл молодой специалист Володя Паневник, и его закрепили за мной в качестве подшефного. Мы работали в одном кабинете, он занял место А. В. Решетовой, которая стала начальником паспортного отделения.

Паневник был воспитанником детского дома, по жизни был наивен и доверял людям, поэтому нередко становился жертвой наглого обмана со стороны преступников. Помню, как он повёз на обыск женщину, главбуха большого предприятия, подозреваемую в хищении крупных сумм денег. По оперативным данным, дома она хранила чёрную бухгалтерию. По дороге домой на обыск в милицейской машине она симулировала сердечный приступ и потерю сознания. Вместо того чтобы плеснуть ей в лицо водой — её реакция сразу бы выявила симуляцию, — Паневник вызвал машину скорой помощи, врачи которой забрали её в больницу, откуда в тот же день она сбежала и, естественно, перепрятала все бумаги.

С Паневником мы стали друзьями на годы, пока он не женился и не уехал продолжать службу в Нарьян-Мар.

Сам город Архангельск, несмотря на романтическую славу, при ближайшем рассмотрении оказался заурядной большой деревней, где почти все всех знали, где нельзя было пройти по улице, не наткнувшись на знакомого, тем более при моей работе следователем.

Лично у меня с самим городом сложились довольно-таки непростые отношения. С одной стороны, до сих пор не изжитое детское восприятие Севера после прочтения книги В. Каверина «Два капитана» как чего-то далёкого, неведомого, романтичного, связанного с освоением Арктики, а с другой стороны, — реалии, увиденные в первые же дни пребывания в Архангельске, среди которых живу вот уже пятый десяток лет. Дискомфортность города, его малая приспособленность к людским потребностям трудиться, отдохнуть, прогуляться; ощущение того, что улицы и прочие места предназначены только для того, чтобы перебежать из одного здания в другое, — всё это создает атмосферу неприятия. Даже в центре города некоторые улицы, хоть и имеют названия, улицами не являются: там нет дорог, нет тротуаров, даже деревянных (например, ул. Выучейского), там сваленные деревья, огромные лужи, кучи мусора, заросли ивняка. Зайти во многие дворы совершенно невозможно, не рискуя поломать себе ноги или, самое малое, испортить настроение. Город, кроме самой центральной части, практически не убирается и не чистится.

Такое ощущение, что многочисленные градоначальники, независимо от того, как их именовали в разные отрезки времени, никогда не бывали в цивилизованных, да просто в других городах России, и не имеют представления о том, как должен выглядеть город хотя бы по минимуму. Были это временщики, почему-то уверенные, что они не будут в дальнейшем жить в этом городе. Большая их часть ничего не делала, но были и такие, которые сознательно губили город, грабили городскую казну, уничтожили трамвай и троллейбус (самые экономичные и экологически чистые транспортные средства), не берегли памятники культуры и истории. Все они не были способны понять и оценить фишки, которые плыли им в руки. Почему бы, например, тот злосчастный деревянный «небоскрёб» Сутягина, вошедший в книгу чудес России, не выкупить было у несостоятельного владельца-строи-теля, а миллионы, потраченные на уничтожение этого дома, использовать для его достройки и противопожарной защиты? Вот была бы туристическая фишка! А то ведь приезжему гостю и показать-то на улицах города нечего. Слава богу, хоть в последние годы появились замечательные скульптурные работы Сюхина на Чумбаровке.

А как можно было бы обыграть — в целях популяризации города — сенсационный вывод некоего Гастона Жоржеля, приведённого в написанной им книге «Ритмы в истории», о том, что центр современной белой цивилизации (арийской) находится в Архангельской области и именно на месте расположения нынешнего Архангельска!

Да, бессильным перед сановным архангельским жульём оказался и сам небесный покровитель Архангельска — архангел Михаил.

Кроме пустой болтовни о «любимом» городе ничего практически не делается для сохранения его самобытности. Где камнерезное производство? Порушили! А это могло быть брендом Архангельской области! Ведь большая часть недр области — это гипс и ангидрит — прекрасные материалы для резки камня. На ладан дышит косторезное дело в Холмогорах. Всё меньше остаётся того, чем бы можно было похвастаться перед гостями города.

Да простят меня архангелогородцы, для которых Архангельск — это родина, которую положено любить, как родную мать, независимо от того, красива она или нет, добра или не очень. Но не смог я полюбить город, потерявший своё лицо, в котором некоторые улицы похожи на пустыри, где есть люди, которые выбрасывают домашний мусор в окна под ноги прохожим, где многие «тротуары» расположены ниже дорог и так называемых «газонов» (которых нет) и поэтому заливаются дождями и заполняются грязью так, что человеку не пройти без бродней; где во дворах и на улицах во все времена года присутствуют продукты жизнедеятельности собак и людей, что вызывает рвотный рефлекс, особенно весной, когда всё это выплывает из-под снега; где годами не подметаются улицы, а редкие дворники считают своим долгом сметать мусор в канализационные люки; где на улицах, даже в центре, не стригутся зелёные участки и на них вольно произрастает чертополох выше человеческого роста; где впервые приезжающие в город люди, всматриваясь через окна вагонов в городские улицы, прежде всего натыкаются на мерзкие, годами не убираемые кучи мусора. Вдобавок горожан шокировала весть о том, что бродячие собаки насмерть загрызли восьмилетнего ребёнка, как в каких-то джунглях! И это в городе XXI века!

Забегая вперёд, должен сказать, что в последние годы, благодаря частному капиталу и федеральным деньгам в городе появились современные дома — в которых, как правило, размещаются торговые центры, — застраиваемые хаотично и разностильно, поставлено несколько памятников и заасфальтированы многие улицы[1] (слава богу!). Но за все годы проживания в Архангельске только один раз я ощутил себя в городе, в котором чисто и в котором приятно быть. Это был 1984 год. Архангельск отмечал своё 400-летие. Значит, если захотеть, можно хотя бы подмести весь город, а не только его центр, хотя, конечно, этого мало, чтобы архангелогородцы не уезжали из города и чтобы город не пустел.

Вот написал эти строки, а дня через два после этого прочитал книгу «Автобиография аферистки (меня разыскивает ФБР)» Ольги Сагарёвой о её мытарствах в Америке. Меня потрясли строки о том, что её удивили кучи мусора у домов в Южном Бронксе на Манхэттене, а гид ей пояснил, что эти кучи образовались от мусора, который бедные бросают из окон всех этажей прямо вниз на улицу. Далее Сагарёва пишет: «…у нас (в России. — Прим, авт.) бедность всегда была культурной. Как бы беден ты ни был, ты не будешь бросать мусор из окна». Бедная Сагарёва! Она просто не бывала в Архангельске, в противном случае она такого бы не написала.

Архангельск — город, вся чиновничья власть которого настроена против, во всяком случае, против меня. Что бы я ни начинал, всегда приходилось преодолевать (думаю, не только мне) серьёзное сопротивление. Например, пытался арендовать у мэрии комнату для своей частной юридической практики — и тут же наткнулся на наглое вымогательство взятки. Решил сделать отдельный выход из квартиры на улицу для устройства адвокатского кабинета — и больше года пришлось обивать порог управления архитектуры мэрии, хотя и проект уже был, и ничто этому разрешению не мешало. Или вот: не успел создать и открыть музей камня «Самоцветы» — тут же Архэнерго решило на мне заработать, установив тариф по электричеству для музея, как промышленному предприятию, а органы культуры до сих пор делают вид, что такого музея (уникального, между прочим) в городе нет.

Очень сложно складывались отношения у меня, как предпринимателя, с налоговой инспекцией, которая сама же стонала от массы формализованных процедур и массы никому не нужных, но ею же придуманных форм бланков на любой чих в отношениях с налогоплательщиками, отбивая у людей желание заниматься предпринимательством. Меня, например, просто убивали случаи получения мной от налоговиков требований об уплате каким-то путём образовавшихся недоимок в размере одной копейки. Да, одной копейки! Я не оговорился! При этом налоговиков не смущало, что своё требование они высылали заказным письмом с уведомлением, что обходилось им не менее чем в полета рублей! И это не считая стоимости рабочего времени, потраченного ими на оформление и отправление такого требования. Есть ли ещё хоть одно государство в мире, которое ради того, чтобы содрать одну копейку со своего гражданина, готово угробить на это сотню рублей, то есть в десять тысяч раз больше?

2 января 1973 года у нас с Еленой родилась вторая дочь — Инна. Это было красивое, как ангелочек, существо с пушистыми волосами и басистым смехом, когда ей делали «козу». В отличие от забот с Иришкой с ней, конечно, было легче благодаря той же Иришке, на которую можно было оставить сестрёнку при острой необходимости. Очень ненадолго сразу после рождения второй дочки к нам на помощь приезжали мама и бабушка Елены из Ульяновска. Помощь эта была кратковременной, а другой не имелось, и заботы о детях, доме и муже, днём и ночью отбывающем на службу, не могли не сказаться на Елене. Она очень похудела, стала нервной, давала о себе знать хроническая усталость. Но нас уже ждали перемены, которые несколько облегчили мою милицейскую жизнь и позволили взять на себя часть повседневных домашних забот.

Весной 1974 года меня неожиданно вызвали на беседу к начальнику областного УВД — генералу Виктору Ивановичу Цветкову. Человеком он был очень строгим, не делал послаблений никому, даже своим заместителям. До этого вызова я видел его несколько раз, в основном на утренних докладах дежурных смен по УВД, в которых я оказывался примерно раз в квартал как следователь, по специальному графику.

Беседа началась с того, что В. И. Цветков предложил мне занять должность начальника отделения боевой и служебной подготовки личного состава органов внутренних дел области. Смутно представляя это отделение в виде какого-то организационно-методического центра в структуре отдела кадров УВД области, тем не менее я без раздумий согласился.

Тут же в беседе выяснив, что я живу в квартире с подселением, Цветков дал указание о выделении мне трёхкомнатной квартиры в только что построенном для УВД доме на Фактории, рядом с конвойной частью. Этот жест начальника был очень щедрым, если учесть, что жилищная проблема для сотрудников милиции существовала. Но уже после переезда я не один раз пожалел, что согласился на это жильё. Ежедневные полуторачасовые поездки на работу, да ещё с Иришкой (в детсад), в один конец в двух переполненных трамваях (с пересадкой) — в автобус залезть было невозможно, — отнимали массу времени и сил, и это не считая погодных неудобств в виде мороза, дождя и других «прелестей». Нередко можно было видеть трамваи с людьми, стоящими на ступеньках и уцепившимися за поручни, а то и забравшимися чуть ли не на крышу сзади вагонов. Плюс к этому квартира оказалась на пятом этаже, без лифта, вода частенько туда не доходила — днём не хватало давления в трубах, — поэтому приходилось вставать ночью, чтобы помыться и пополнить её запас. Порой в доме воды вообще не было; приезжала машина с цистерной, и надо было успевать с работы, чтобы её застать и набрать воды для питья, мытья, стирки, туалета и т. д. Кроме того, квартира была очень холодной, зимой детей приходилось тепло одевать и укрывать двумя одеялами, а иногда приходилось ещё и сверху накидывать мои шинель и шубу-тулуп (была у меня и такая в то время).

Намучились в бытовом плане в этот период мы изрядно, но жили очень дружно.

Передав бумаги и дела по следственному отделению назначенному вместо меня новому начальнику Николаю Фёдоровичу Кичину, бывшему начальнику Приморского райотдела милиции, я со всем рвением взялся за абсолютно новое для меня дело. И хотя с точки зрения организации с этим новым делом я справился, но по своим личностным качествам тяготился этой работой. Её характер требовал моего личного участия в организации и проведении по должностям личного состава учений, сборов, соревнований, как спортивных, так и профессиональных. И самым сложным при этом, конечно, было учить личным примером. Так, если после нескольких тренировок я стал неплохо владеть средствами вооружения, которыми обеспечивались в то время подразделения и органы внутренних дел, то показать личные успехи в беге или в подтягивании на перекладине я не мог, так как по этим видам физической подготовки не дотягивал и до средних показателей. Моё самолюбие не хотело мириться с такой ситуацией. Именно поэтому, наверное, в молодости я предпочитал заниматься классической греблей на байдарке, боксом и некоторое время штангой. Но без ложной скромности надо сказать, что с точки зрения выполнения функций, которые возлагались на отделение, эта служба стала заметной, заняла своё надлежащее место, с ней стали считаться, что, естественно, положительно повлияло на отношение руководителей подразделений всех уровней к вопросам боевой и профессиональной подготовки личного состава.

Кстати, на этой должности 30 апреля 1974 года меня переаттестовали, и из офицера милиции я преобразился в офицера внутренней службы. Пришлось поменять милицейскую форму на общевойсковую.

К весне 1975 года стало известно о создании нового факультета в Академии МВД — по подготовке руководителей горрайорганов внутренних дел, и я сделал всё, чтобы попасть в кандидаты на поступление в Академию на этот факультет, использовал возможности, которые мне давала работа в кадровом аппарате УВД.

На это у меня были особые причины: имея только гражданское высшее образование, я понимал, что без специального милицейского образования карьеру не сделать.

Перед убытием в Москву оформил отпуск и даже ухитрился пройти горнило проверок на благонадёжность, чтобы впервые побывать за границей — в Югославии и Румынии — по автобусной туристической путёвке, правда, под бдительным оком старшего (вернее, старшей) и тайным надзором комитетчика, который обязательно присутствовал в каждой группе под видом рядового туриста.

Югославия у нас в стране считалась одной из социалистических стран, но с «душком» капитализма, и поэтому значительно отличалась от нашей Родины. А Румыния — рядовая соцстрана, но бедная, то есть люди там жили хуже нас. Но если в Югославии мы посетили много городов и даже дня три отдыхали в одном из отелей на берегу Адриатического моря, то в Румынии, кроме городов Бухарест и Темишоари, нигде практически не останавливались.

Не знаю, кто придумал такой маршрут, но мы воочию смогли убедиться в преимуществе югославской экономики с капиталистическим уклоном над чисто социалистическим укладом Румынии.

В Югославии нас поразило — да просто убило — обилие магазинов и товаров в них, включая кока-колу и жевательную резинку (жвачку), про которые мы — во всяком случае я — думали, что их употребляют только на Западе.

В Советском Союзе в середине 70-х годов очень модными были чёрные лакированные туфли, а также материал под названием «кримплен» (100 % синтетика), из которого шились платья, женские и мужские костюмы и брюки. Но всё это у нас можно было достать по большому блату. И вдруг мы в Югославии чуть ли не в каждом маркете видим огромные сетчатые корзины по пояс в высоту, наполненные этим самым кримпленом и этой лакированной обувью, причём туфли не были собраны в пары, а правые и левые их части, благодаря стараниям советских туристов, были разрознены. Многие наши люди, оказывается, знали об этом и, когда подъезжали к магазину, толпой из автобуса бежали к этим корзинам и рылись в поисках нужной вещи или пары одинаковых туфель. Югославы уже этому не удивлялись, а только с усмешкой проходили мимо, глядя на кольцо пятых точек, окружавших корзины, как оказалось, с уценённым барахлом.

Несмотря на страстное желание приобрести пару обуви — кстати, она, по нашим меркам, стоила копейки, — я не мог заставить себя принять участие в этом действе, а поэтому остался без новых туфель.

Зато мне очень повезло со значками, которые я коллекционировал уже несколько лет и часть (штук сто) взял с собой для обмена при случае за рубежом, чтобы пополнить свою коллекцию. Но, как ни удивительно, в Югославии значков не оказалось. Их не было ни в одном магазине. Более того, когда кто-то из югославов видел на советском туристе значок, то просьбы его подарить было не миновать. С обменом у меня ничего не вышло, но и дарить значки я не собирался, так как никаких побудительных мотивов к этому у меня не было.

И вот в одном из магазинов продавец случайно увидел у меня эти значки (они всегда были у меня в сумке) и стал просить продать их ему. После недолгих колебаний я отдал ему всё, что было. Полученная взамен сумма оказалась вдвое больше той, которую нам разрешили взять с собой в Югославию. Конечно, всю валюту я потратил на сувениры и подарки. Купил Елене кримпленовое белое платье, которое она потом с удовольствием носила, и два отреза такой же ткани, но других цветов. Кроме того, купил недорогую икону, несколько книг и подарки детям.

Ну а в Румынии забот с выбором подарков не было, потому что и покупать-то было нечего. В магазинах всюду продавались банки с толстолобиком в томате китайского производства, но с русским текстом на этикетках и книги с портретами Мао Цзэдуна на обложках. На прилавках всё же были мясные продукты, в том числе колбаса и копчёности, а также кожаные изделия. Присутствовали ещё кое-какие товары вроде китайских зонтиков.

Наличие китайских продуктов и ширпотреба объяснялось просто: Румыния в то время горячо дружила с Китаем, а с СССР была в очень прохладных (если не сказать хуже) отношениях. Наличие мяса и товаров из кожи объяснялось преобладанием аграрного производства в стране.

Многим из нашей группы, в том числе и мне, неистраченную румынскую валюту пришлось возвращать в банк, так как на хорошие кожаные вещи её не хватало, а покупать колбасу даже в голову не приходило. Но некоторые всё же постарались превратить валюту в товар. Так, один парень из нашей группы купил большой кожаный чемодан, набил его колбасой и благополучно пересёк границу, благо нас нигде никто практически не досматривал.

Наша группа состояла в основном из рабочих-передовиков, награждённых турпутёвками. Молодёжи было мало, но с первых же дней возникли микрогруппки, то есть пары, а я оказался в составе троицы с прорабом-строителем Виктором Сысоевым и инженером Иваном Федосеевым. Так мы тройкой и путешествовали, игнорируя женскую половину группы, за что на полном серьёзе получили выговор от руководительницы. Видимо, мы вызывали подозрение, и она получила указание от тайного надзора разобщить нашу троицу, чтобы «чего-нибудь не вышло». Но мы оказались стойкими солдатиками, отбили все женские атаки и продолжали шляться по заграничным достопримечательностям тройкой до конца тура.

Конечно, впервые оказавшись за железным занавесом, мы на всё смотрели открыв рот, всё казалось диковинным. Интересно было наблюдать, как водитель автобуса и гид категорически отказывались обсуждать с нами югославское житьё-бытьё и при этом оглядывались по сторонам. А когда я попытался сфотографировать резиденцию президента Тито — он же генсек тамошней компартии, — то ко мне подскочили неизвестно откуда взявшиеся человек пять, замахали на меня руками и запретили фотографировать. Но зато в Титовграде, случайно оказавшись там в день рождения Тито, мы стали свидетелями того, как широко, вплоть до сброса из самолётов открыток с текстами, славящими Тито, отмечали это событие.

А в Румынии из автобуса мы увидели — как будто в каком-то историческом фильме — табор цыган и самих цыган, расположившихся кольцом, в центре которого цыган с бородой кнутом стегал молодую цыганку не по-киношному, а она извивалась под ударами и визжала. Однако мне до сих пор кажется, что всё-таки это было представление, то есть понарошку, потому что уж слишком демонстративно всё происходило.

Так или иначе, но от увиденного в Югославии и Румынии у меня не появилось желания остаться и жить в такой загранице: носить кримплен, кушать толстолобика и постоянно озираться по сторонам. Боже меня упаси! А о жизни в капстранах я тогда не имел объективного представления. Слишком мощной была советская пропаганда о «загнивающем капитализме».

8. Московская жизнь. Академия

Вернувшись из отпуска, я сдал дела и отбыл в Москву на вступительные экзамены в академию. Экзамены проходили в летнем лагере академии, который располагался в районе железнодорожной станции Трудовая по Савёловской линии.

В Москву я приехал вечером. Пока добрался до Трудовой, стемнело. Я был вынужден с чемоданом в руках и вместе с таким же, как и я, кандидатом, С. Красновым, по тропинке, указанной каким-то прохожим, искать лагерь. В полной темноте мы, естественно, заблудились, натыкались на какие-то воинские части, по подсказкам военных шли дальше и где-то к утренней заре всё-таки нашли то, что искали. Лагерь оказался недалеко от станции, во всяком случае, ближе, чем те части, на которые мы набредали ночью.

В экзаменах сложного ничего не было, так как всё свелось к проверке элементарной грамотности и наличия чувства современности у кандидатов. Ведь были и такие, которые не только не знали, например, тогдашних публичных деятелей, но даже не имели понятия о международной обстановке.

Основным экзаменом, как ни странно, была личная беседа начальника академии Сергея Ивановича Крылова с каждым кандидатом, причём беседа не формальная, а долгая и подробная. Я так понял, что Крылов хотел лично убедиться, что кандидаты, которые им отбираются, способны учиться, желают этого и стремятся к карьерному росту.

В лагере разместились по казармам, днём с нами занимались учителя средних школ, вели занятия по русскому языку и литературе, и это неспроста, потому что многие не только не умели правильно писать по-русски, но даже и говорить. Кроме того, проводились с нами занятия по милицейским уставам и основным приказам министра и по строевой подготовке. Кстати, опять-таки, как ни странно, но я оказался единственным, кто получил отличную оценку по строевой, хотя себя я никогда не считал, да и не был фактически строевиком в хорошем смысле этого слова.

После заключительного собеседования кандидатов с начальником академии состоялось торжественное построение, посвящённое зачислению в Академию МВД СССР. Почётным гостем был Маршал Советского Союза, один из героев Сталинградской битвы, Василий Иванович Чуйков, который в парадной маршальской форме, в белых перчатках вместе с другими важными персонами стоял за барьером специально сооружённой трибуны. В отличие от других гостей, видимо, из-за своего преклонного возраста, он стоял, слегка наклонившись вперёд и обеими руками опираясь о барьер. А когда наступила его очередь говорить речь, он попытался выпрямиться, но ничего не получилось, потому что перчатки намертво прилипли к свежевыкрашенной трибуне. Чуйков выдернул руки из перчаток, затем оторвал от барьера сами перчатки и произнёс речь. Несмотря на комизм ситуации, конечно, никто не смеялся.

Начальник академии Сергей Иванович Крылов, на мой взгляд, заслуживает уважительных слов. Его личность была далеко не ординарна. Бывший высокопоставленный военный, он знал нескольких языков, хорошо разбирался в вопросах культуры и искусства, был знатоком всех тонкостей и премудростей военной и милицейской жизни, был учёным в сфере организации управления. Он строил грандиозные планы по форме и методике подготовки руководящих кадров органов и подразделений МВД. И многое удавалось, чему немало способствовало его личное знакомство с министром внутренних дел Николаем Анисимовичем Щёлоковым — другом Л. И. Брежнева, с которым Щёлокова связывали многие годы одновременной партийной и советской работы на Украине и в Молдавии.

Но задумки Крылова совершенно не соответствовали материальной базе академии. Денег хватило, чтобы сделать капитальный ремонт здания академии, построить общежитие для адъюнктов и преподавателей, кое-что приобрести для учебного процесса, но до создания академии как управленческого вуза, соответствующего духу времени, было далеко. Даже начавшаяся компьютеризация страны не особо коснулась академии, во всяком случае, в годы моей учёбы. На весь вуз было несколько вечно выходящих из строя компьютеров, на освоение которых нам, слушателям управленческого вуза, отвели всего несколько часов. За эти часы мы не только их не освоили, но даже не совсем поняли, что это вообще такое. Очень слабым в целом был и преподавательский состав, за исключением нескольких именитых учёных; в массе это были вчерашние практики, слабо владеющие теорией, или просто адъюнкты. Правда, выручали академию учёные, привлекаемые из других вузов.

И всё бы ничего, если бы в министерстве в этот период не появился Юрий Чурбанов. Молодой Чурбанов до этого был чиновником ЦК ВЛКСМ. На одном из съездов комсомола сын Щёлокова Игорь, тоже сотрудник ЦК ВЛКСМ, познакомил Чурбанова со своим отцом и замолвил за него словечко. Чурбанов сразу стал заместителем начальника политотдела Главного управления исправительно-трудовых учреждений.

Этот же Игорь познакомил Чурбанова и с дочерью Брежнева — Галиной, после чего взошла звезда Чурбанова. Он стал очередным мужем Галины и тут же был назначен заместителем Щёлокова по кадрам, а затем и первым его замом. Он очень быстро прибрал все бразды правления в министерстве к рукам и, как многие другие высокопоставленные совковые чинуши, начал расставлять своих людей на все более-менее значимые посты. Поэтому, когда Чурбанову понадобилось место Крылова для очередного своего ставленника, схема действий была традиционна: назначение нужной комиссии, проверка работы, выявление мнимых и действительных грехов… — и место свободно! Но в деле с Крыловым произошла осечка: Крылов не стал ждать позорных для себя оргвыводов и, как военный человек, имеющий честь и не позволяющий посягать на неё (тем более Чурбанову, этому выскочке), предпочёл застрелиться. И только через несколько лет, когда не стало Брежнева, а Чурбанов сидел в тюрьме за взяточничество, в газетах появилось несколько статей о Крылове, в которых проливался свет на его трагедию. Так или иначе, но государство потеряло в лице Крылова талантливого в полном смысле слова государственного человека.

Сразу же после зачисления в академию я занялся проблемой жилья. Мы с Еленой решили быть всей семьёй в Москве все три года моей учёбы.

На знаменитом пятачке в Банном переулке, недалеко от станции метро «Сокол», я нашёл женщину, которая присматривала себе жильца именно из военных. Она предложила двухкомнатную квартиру в одном из спальных микрорайонов — на станции Бирюлёво-Товарная, в Красногвардейском районе Москвы. Район имел всю социальную инфраструктуру и граничил с МКАД, за которой начиналась чудесная берёзовая роща.

В конце августа приехала моя семейка: Елена с семилетней Ирой и двухлетней Инной. Ира в сентябре пошла в первый класс в школу, находящуюся буквально рядом с домом, где мы поселились. А для Инны места в детском саду не оказалось, я написал заявление на выделение места для неё, но появилось оно (место в д/с) в день нашего отъезда из Москвы, то есть через три года.

Вскоре квартиру пришлось сменить, так как хозяйка не давала согласия на временную прописку, о чём она сама же и пожалела, так как, по её словам, таких чистоплотных жильцов у неё ещё не было. Но было поздно: мы в этом же доме, на Востряковском проезде, уже договорились насчёт такой же квартиры, но с пропиской. Получив прописку, Елена смогла быстро устроиться на работу врачом в кожно-венерологический диспансер, как и работала в Архангельске. Изюминка нашей новой съёмной квартиры заключалась в том, что из её окон всегда можно было видеть, как в небе постоянно крутилась карусель самолётов, которые друг за другом, с интервалом примерно в минуту, шли на посадку в аэропорту Домодедово.

Поскольку младшенькую Инну оставлять дома было не с кем, пришлось просить мою мать приехать к нам в Москву, чтобы заниматься внучкой. Она приехала и помогала нам все три года и с детьми, и по хозяйству, а летом забирала детей в Тихорецк (если они не уезжали в Астрадамовку к Елене Павловне). Бывало, что одну часть лета дочки проводили у одной бабушки, вторую часть — у другой.

В свободное от учёбы и работы время мы, благодаря матери, ходили в кино, театры, посещали выставки, музеи, ездили на экскурсии и при этом частенько брали дочек с собой. Думаю, что эти выходы в свет повлияли на их культурное образование и интеллектуальное развитие. В хорошую погоду мы всей семьёй бродили по берёзовой роще, слушали летом соловьиное пение и дышали свежим воздухом в ближайшем хвойном бору, а иногда на электричке уезжали подальше от Москвы.

Московской жизнью мы были довольны, так, во всяком случае, мне казалось. Здесь мы с Еленой по-домашнему отметили десятилетие нашего супружества. Жили дружно, изредка ссорились (а как без этого?). Ира успешно училась в школе, Инна постигала грамоту (в три года уже бегло читала и наизусть рассказывала сказки «с чувством, с толком, с расстановкой») под чутким бабушкиным руководством, а Елена продолжала работать в диспансере, считалась хорошим диагностом и после двух лет работы получила предложение стать заведующей отделением. Но у меня никогда почему-то не возникала мысль остаться жить в Москве, и поэтому мной ничего не предпринималось для этого, в отличие от других слушателей академии, моих сокурсников.

Музеи мы с Еленой и детьми посетили практически всё, да не по одному разу. Лично мне очень нравились художественные музеи, Исторический музей на Красной площади и Музей Востока, в котором нас поразила коллекция Колабушкина. Он долгое время работал в Китае и собрал там множество разных красивых диковинок, в том числе из камня. Ходили мы и на все выставки, о которых нам становилось каким-то образом известно, ведь никакой публичной рекламы, кроме редких афиш, в то время и в помине не было.

С самими москвичами было тяжеловато: очень неприветливые, высокомерные, с отношением «понаехали тут». За три года жизни на одном месте мы так и не познакомились с кем-либо из соседей, даже не знали, кто они такие. Но в школе к Иришке учительница относилась очень хорошо, Ира была её любимицей, круглой отличницей, умницей и скромницей.

Сверхизобилие в Москве людей в форме порождало у москвичей неуважение к этой форме, а заодно и к человеку в ней, тем более к людям в форме внутренней службы, которую я носил в то время. И, хотя эта форма мало чем отличалась от общевойсковой, многие москвичи разницу видели и нередко выражали своё негативное отношение, обзывая её носителя «конвойщиком». Поэтому мы, слушатели академии, форму старались надевать только для пребывания в академии, потому что, помимо вышеуказанного негатива, при любом конфликте на улице, а особенно в общественном транспорте, люди, не видя поблизости милиционера, сразу же обращались к человеку в военной форме, считая его просто обязанным разбираться в их ссорах и склоках. Самыми ужасными в этом отношении были московские электрички, каждый день перевозящие многие тысячи загородного люмпен-пролетариата (как селёдку в бочке) — утром в Москву, вечером из Москвы. Теснота, ссоры, ругань; пьянь, хулиганы, бродяги, попрошайки, карманники и приличные служивые люди — вперемешку. Это делало любую поездку мучением. Пытаться пресекать, например, хулиганство, одному против всего вагона просто глупо; надо быть идиотом, чтобы собой заменять отряд вооружённых омоновцев (нет приёма против лома). Делать вид, что ничего не происходит, — совесть не позволяет. Это вынуждало стараться быть незаметным, стоять в каком-нибудь углу вагона, чтобы не быть втянутым в очередную разборку, потасовку или настоящую драку. Спрятаться не всегда удавалось.

Был случай где-то на первом году учёбы, когда из чисто человеческих побуждений я попытался утихомирить пьяного мужика, который в вагоне электрички на виду у всех, громко матерясь, бил женщину. Я попробовал оттащить его от этой «леди», но, несмотря на мою форму, он врезал мне кулаком под глаз. А только стоило мне скрутить его, как избитая тётка стала орать на весь вагон, что к её мужу беспричинно пристал какой-то «солдафон», что надо вызвать милицию, и т. д. и т. п. И ни один человек не только не попытался помочь мне, но никто не сказал ни слова, молча и равнодушно взирая на эту сцену. Пришлось от хулигана отступить. За все три года поездок на электричках я ни разу не видел в них ни одного милиционера. Создавалось впечатление, что московская милиция просто боялась этих транспортных средств.

Вечер того дня мы с Еленой потратили на придумывание, как мне с огромным фингалом под глазом появиться утром в академии. И ничего, естественно, не придумали, кроме грима. Для этого использовали тональный крем, пудру и цветные тени для век. Но пришлось гримировать оба глаза, чтобы не было особой разницы. Грим вроде удался. Правда, сокурсник Виктор Шушаков, общепризнанный балагур нашей учебной группы, долго ходил вокруг меня, рассматривая моё лицо, но промолчал. Так я и не знаю, что он тогда подумал и к какому выводу пришёл.

Так или иначе, этот случай отбил у меня охоту вмешиваться (с желанием помочь обиженной стороне) в конфликты людей, особенно между мужчиной и женщиной, разумеется, когда находился вне службы. А милицейский опыт неоднократно подтверждал это. Позже, занимаясь по работе обучением молодых милиционеров, не стеснялся рассказывать им об этом своём опыте, предостерегал от неприятностей, которые могут случиться при внеслужебных вмешательствах в конфликты, и советовал, как поступать, чтобы не оказаться крайним, то есть виноватым, когда обстановка требует непременного вмешательства: вызвать милицию, заручиться поддержкой третьих лиц, потом уже — по обстановке. Хотя, как правило, стандартных ситуаций не бывает, и этот алгоритм действий не всегда срабатывает.

Учиться в академии было легко. Преподаватели с нами — практическими работниками, у которых многому могли научиться даже преподаватели, — общались мягко, оценки ставили явно завышенные. Но главное — мной двигало желание учиться, потому что за плечами у меня было только гражданское юридическое образование и мне очень не хватало чисто милицейских теоретических знаний. В отличие от учёбы в школе и вузе я не страдал ленью, отсутствовал и дефицит времени, потому что не надо было вечерами зарабатывать на кусок хлеба, как в институте. Поэтому я с удовольствием поглощал спецлитературу, готовился к занятиям и без единой четвёрки окончил академию с досрочным присвоением мне звания майора.

Все милицейские учебные дисциплины, хоть и преподавались в управленческом аспекте, позволяли мне изучить теоретические азы милицейской работы по учебникам, по которым преподавали в милицейских вузах. Я восполнял пробелы теоретических милицейских знаний, например изучением основ оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел, хотя, конечно, практическую сторону этого вопроса я освоил, ещё работая на следствии в милиции, и даже ухитрился тогда же от корки до корки прочитать двухтомный учебник по этой дисциплине, несмотря на его секретность. Лекции всегда конспектировал, причём с использованием стенографии, основы которой изучил ещё до академии, чем нередко вызывал ступор у преподавателей, пытавшихся что-либо разобрать в моей письменной абракадабре.

Кстати, двухтомник, который я упомянул, был издан незадолго до того, как я взял его в руки, под авторством А. И. Алексеева и Г. К. Синилова и вообще был фактически первым подобным трудом и только что поступил — в очень ограниченном количестве — для крупных городских райотделов милиции. О его существовании не подозревали даже многие оперативники. Я его увидел случайно в сейфе у секретаря райотдела, где хранилась служебная литература. Я был уже начальником следственного отделения, и Марья Тимофеевна (секретарь) без колебаний выдала его мне для ознакомления.

Но особенно интересна была для меня, конечно, чисто управленческая наука, ведь из нас готовили управленцев по специальности «организатор управления в сфере правопорядка». При этом в учёбе я делал акцент на следственной работе, так как не мыслил для себя иного после академии. И дипломная работа также была посвящена этому виду деятельности, она называлась «Применение методов СПУ (сетевое планирование управления) при расследовании уголовных дел». Разумеется, имелись в виду сложные, многоэпизодные хозяйственные уголовные дела. В СССР в это время ещё не было оргпреступности с десятками трупов и террором, поэтому хозяйственные уголовные дела считались у следователей наиболее сложными. Преддипломную практику я проходил в следственном подразделении одного из районных управлений внутренних дел Москвы, где на меня и мою дипломную тему таращились, но молчали. Также молча выдали и лестный отзыв о моей практике, но предложения работать у них после академии, как было сделано многим моим сокурсникам, не поступило.

Дипломную работу я защитил на отлично и получил красный диплом. Особенно приглянулась комиссии изобретённая мной номограмма для расчёта данных следствия, необходимых для СПУ. Она представляла собой два диска из плексигласа на одной оси с выгравированными на них шкалами. Через несколько лет после окончания учёбы я узнал, что моя фамилия увековечена на мраморной доске отличников-выпускников за 1978 год. Такие доски были размещены на стенах в парадном вестибюле академии, кажется, на втором этаже. В разные годы, приезжая в академию на какие-либо совещания-семинары, проводимые министерством, я видел свою фамилию на такой доске — и это, конечно, было приятно.

Состав учебной группы — а нас было человек двадцать пять — оказался разношёрстным, возраста примерно одинакового, тридцати-сорока лет, но поступивших в академию с разных должностей — от начальника поселкового отделения милиции, как Александр Нестеров (начальник Волгодонского отделения милиции) до начальника отделения МВД республиканского уровня. Соответственно и звания у нас были от старшего лейтенанта до подполковника. Были офицеры милиции, были и офицеры внутренней службы, как я, имевший на день поступления в академию звание капитана внутренней службы.

Что касается отношения к учёбе, то оно было весьма разным. Например, один из моих одногруппников, бывший начальник райотдела милиции из города Бронницы, за три года учёбы ни разу не явился на занятия подготовленным. Были и слушатели с очень серьёзным отношением к учёбе, с первых дней поставившие цель — поступление в адъюнктуру и жизнь в Москве. Были редкие умницы, как Виктор Шушаков из Казахстана (капитан, бывший начальник отделения уголовного розыска) — весельчак, умевший даже о серьёзных вещах говорить с юмором, балагурить и поднимать всем настроение; мы с ним сдружились и поддерживаем связь до сих пор. Он сделал очень достойную карьеру в Калининграде, куда перебрался после академии, а после Калининграда работал в МВД СССР начальником одного из подразделений Главного управления по борьбе с наркобизнесом, стал генералом. А был и такой Ю. Волков, приехавший, кажется, из Кемерова в звании капитана, с должности старшего инспектора отдела по исправработам, который с первых же дней заявил о своей личной дружбе с Ю. М. Чурбановым (заместителем министра внутренних дел, зятем генсека Л. И. Брежнева) и подтвердил это тем, что из академии вышел в звании полковника и, кажется, был назначен заместителем начальника одного из главков МВД СССР. Но представить друзьями его и Чурбанова было невозможно, хотя, как знать, ведь Чурбанов в своё время тоже вышел из народа. Во время учёбы Волков был официально старостой нашей группы, слыл простым парнем, на занятия безнаказанно не ходил неделями, поэтому его функции исполнял Олег Бедевкин — заместитель старосты. Так или иначе, но через несколько месяцев после академии дошли слухи, что Волкова изгнали из главка по причине несоответствия должностям. Не помог ему и Чурбанов, звезда которого пока ещё сияла.

На занятиях в академии я без малого три года просидел за одним учебным столом с якутом Михаилом Емельяновым, приехавшим с должности (как и я) начальника отделения боевой и служебной подготовки МВД Якутии. За эти годы мы стали большими приятелями, но в Москве жили далеко друг от друга, поэтому дружить семьями как-то не получалось. За три года я дважды приглашал его к себе в гости, и так получалось, что он оба раза приходил к закрытым дверям. Один раз по причине моего срочного ухода в школу за Ириной (там что-то случилось, уж не помню). Хотя я и оставлял записку на двери, чтобы он подождал, но он ушёл. А второй раз — летом, из-за моего опоздания (не по моей вине) на пять-десять минут. Михаил обиделся по-настоящему, ждать не стал, моих объяснений потом не принял и, по сути, отказался со мной разговаривать. Так и закончилась наша трёхлетняя дружба.

Кстати, группа наша на треть состояла из москвичей, ребят простых, без зазнайства, все они службу начинали в качестве рядовых милиционеров, почти все заочно окончили вузы, Москву знали чисто с милицейской точки зрения, но культурная, историческая и т. п. жизнь столицы им была ведома в том же объёме, что и нам, приезжим из провинций. Но в отличие от нас, они ничем особо не интересовались, надеясь, что успеют это сделать потом. Мы же, приезжие, не упускали ни одной возможности посетить какой-либо музей или выставку, много ездили за город, посещали знаменитые места вроде Абрамцева, Архангельского, Звенигорода, Сергиева Посада и другие. Кстати, в Абрамцеве прямо на улице я встретил Валентина Шестакова, бывшего своего наставника по следственной практике в 1968 году в Соломбальском райотделе милиции Архангельска. Трудно поверить, но это факт. Шестаков, оказывается, ещё работая в Архангельске и будучи в Подмосковье в доме отдыха, познакомился с женщиной, работником тамошней милиции, переехал к ней, женился и до сих пор работал следователем. Он выглядел постаревшим, сказал, что пить бросил. Конечно, мы с ним поговорили, вспомнили общих знакомых и на этом распрощались.

Кроме учёбы нас, слушателей академии, хоть и редко — видимо, при крайней нехватке своих сил, — КГБ привлекал для участия в обеспечении безопасности при проведении общественно-политических мероприятий. Из них запомнилась встреча с братом Фиделя Кастро — Раулем Кастро (ныне фактический глава Кубы) и пребывание в оцеплении на Красной площади.

На встрече с Раулем Кастро мы изображали студентов (естественно, в гражданской одежде) и занимали три первых ряда сидений в зале, отсекая всех остальных от сцены с трибуной. Всё происходило в каком-то Дворце культуры (названия уже не помню), каким-то образом связанном с Украиной, о чём можно было судить по украинскому интерьеру Дворца с множеством этнографических элементов, а также по пирожкам в буфетах, вкуснее которых я не ел в своей жизни ни до, ни после. Возможно, поэтому я считаю украинскую кухню самой лучшей.

На Красной площади во время ноябрьской демонстрации 1977 года мы были дружинниками, конечно же опять в гражданской одежде, с красными повязками на рукавах и стояли цепочкой, почти плечом к плечу, вдоль площади, разделяя колонны демонстрантов. Я был в восьмой цепочке, напротив центра трибуны, где находились Л. И. Брежнев со всеми членами Политбюро ЦК КПСС. Наша задача — не допустить перемещения демонстрантов из одной колонны в другую при любой ситуации. Пропуск в оцепление у меня сохранился до сих пор.

Работе в оцеплении предшествовала репетиция, причём с отработкой элементов осложнения обстановки, в частности в случае возникновения каких-либо происшествий, в том числе массовых беспорядков. Особенно впечатляющим для меня в этой репетиции было рассечение площади (со стороны ГУМа в сторону Кремля) двойными рядами солдат с автоматами в руках, с интервалом между рядами около трёх-пяти метров. С учётом наших цепочек из дружинников вся площадь оказывалась рассечённой на небольшие прямоугольники с небольшим числом демонстрантов в каждом. Солдаты с устрашающим видом и криками в считаные секунды рассекали площадь, стремительно выбегая шеренгами из всех дверей ГУМа и прочих зданий, находящихся на противоположной от трибуны стороне площади. Всё происходило очень чётко, и я такого ранее не видел ни в жизни, ни в кино.

В период учёбы в академии очень ценной для нас, провинциалов, была доступность культурной сферы Москвы. И не столько благодаря многочисленным организованным экскурсиям, начиная от Мавзолея Ленина и кончая музеями-заповедниками, сколько Университету культуры при Академии МВД, состоящему из трёх факультетов: музыкального, кино- и художественного искусства, которые возглавлялись соответственно композитором Арамом Хачатуряном, актёром Юрием Яковлевым и художником Ильёй Глазуновым. Они сами приходили к нам на занятия и приводили с собой различных знаменитостей. За три года учёбы в академии мне повезло вживую увидеть многих известных артистов, музыкантов, художников, посетить всякие выставки, побывать в разных театрах. Наиболее памятным для меня было приглашение на открытие выставки картин И. Глазунова, которая должна была состояться на Кузнецком мосту в Доме художников. На эту выставку мы, слушатели академии, имели персональные приглашения от Глазунова. Мало кто из слушателей явился на эту выставку, но мы с Еленой пришли, простояли под сильнейшим дождём несколько часов, но открыть выставку Глазунову так и не разрешили из-за скандала, вызванного выставленной им картиной «Мистерия XX века», где были изображены наши бывшие и настоящие правители и вековые народные проблемы. Убрать эту картину Глазунов отказался.

Конечно, просто так попасть на более-менее знаменитую выставку, другое культурное мероприятие было непросто, а порой — невозможно, если ты не имел приглашения. Или надо было отстоять многие часы в очередях желающих посетить то или иное престижное мероприятие. Приходилось искать выход из этого положения. Я стал злоупотреблять своей сохранившейся милицейской формой, которую из Архангельска привёз в Москву вместе с формой внутренней службы. Я надевал милицейский наряд, подходил к милиционерам, которые регулировали доступ посетителей на такие выставки, просил пропустить как своего и ни разу не получил отказа. Естественно, что Елена всегда была со мной. Если бы не это, то мы очень многого бы не увидели в Москве. Например, попасть на мемориальное Новодевичье кладбище в то время было нереально, так как оно было закрыто для посторонних людей. Или посетить американскую выставку, посвящённую 200-летию США, или Оружейную палату с Алмазным фондом СССР. А когда на другой день после посещения чего-нибудь такого я рассказывал в своей группе о культпоходе, меня жадно слушали и завидовали. Главным образом завидовали ребята-москвичи, которые, родившись в Москве и прожив там всю жизнь, о всяких московских достопримечательностях знали понаслышке, сами их не посещали и не видели, так как не торопились, откладывали всё на завтра по принципу «ещё успею».

Период проживания в Москве, как никогда за всю мою жизнь, изобиловал свободным временем. Учёба в академии, самоподготовка, многочисленные совместно с Еленой культмероприятия оставляли достаточно времени для загородных, на природе, прогулок с детьми и для прочих занятий для души. В связи с этим хочу рассказать ещё об одном опыте, который я приобрёл в Москве. Дело в том, что на эти три года жизни в столице пришлась сплошная телефонизация города. Практически во всех дворах многоэтажек в районе Бирюлёво-Товарная, где мы жили, громоздились порожние огромные — метра по три, а то и больше — ящики из-под импортного телефонного оборудования. Эта тара была сделана из прекрасных строганых досок и огромных кусков фанеры. И вот однажды, после выставки самодельной мебели, которая в то время была в страшном дефиците, мне пришло в голову самому сделать мебельную стенку, используя материалы телефонной тары. Сам сделал чертежи, потом трудился больше года и сделал всё с таким расчётом, чтобы каждый элемент стенки можно было без особого труда и порчи разобрать и в таком виде увезти в Архангельск. Получилось пять секций от пола до потолка, всего 15 предметов: три шкафа, три секции с выдвижными ящиками, две открытые секции с полками и зеркалами, пять антресолей и две тумбы с дверками. Всё это я обклеил с лицевой стороны немецкой самоклеящейся мебельной плёнкой под дерево, которая в то время только появилась в Москве и которую мне каким-то чудом удалось купить с рук у мебельного магазина, недалеко от станции метро «ВДНХ». Стенка получилась настолько хорошо, что в Архангельске (где мы её собрали, уже переселившись в квартиру на проспекте Ломоносова) она была предметом зависти многих знакомых. И мало кто верил, что эту стенку сделал я с Еленой, без помощи которой мне просто было бы не справиться с огромными кусками фанеры и длинными досками. Эта стенка верно служила нам долгие годы до тех пор, пока не настали времена, когда мебель перестала быть дефицитом. Кое-какие секции всё ещё используются нами на даче.

Подошло время выпуска из академии. После сдачи дипломных работ, но ещё до их защиты несколько кафедр академии предложили мне остаться в адъюнктуре. Одной из них — кафедре организации управления в сфере правопорядка — я дал согласие, но на этом всё и закончилось. Видимо, ждали от меня активных действий, а я не стал их предпринимать, так как желание практической работы было сильнее научной. А тут и мой сокурсник А. Нестеров по секрету мне рассказал, что работники кафедры у него выпытывали, не еврей ли я. Это была в действии секретная тогда установка ЦК КПСС об очищении руководящего звена всех отраслей, в том числе в науке, культуре, искусстве и т. п., от евреев. Помню, что это меня просто потрясло, так как никто никогда ещё так нагло и откровенно в отношении меня не проявлял национальную дискриминацию. И, хотя я не еврей, переубеждать никого не стал, а просто плюнул и уехал в Архангельск. Я всегда относился к евреям с симпатией, но должен сказать, что самое забавное, вернее, печальное, во всём этом было то, что чисткой от евреев занимались сами евреи, большинство из которых заблаговременно поменяли свои фамилии на русские, украинские и другие. Порой мне казалось — да, наверное, так оно и было, что эти люди под видом чистки от евреев освобождали места именно для евреев с нееврейскими фамилиями, и поэтому их прослойка среди руководящих работников, несмотря на многочисленные подобные мероприятия, никогда не уменьшалась.

Не могу не высказать своего мнения по поводу причин бед и провалов нашей российской науки. Убеждён, что одной из них является её деевреизация в последние советские годы, что делалось в соответствии с установками Политбюро ЦК КПСС. Конечно, это только моё мнение.

Закончилось моё пребывание в академии торжественным построением, на котором присутствовал сам министр Н. А. Щёлоков, которого мне и раньше приходилось видеть живьём несколько раз во время учёбы в академии. На построении он поздравил всех нас с окончанием академии, обошёл весь строй, каждому пожал руку, а в заключение дал команду своей свите подготовить приказ о присвоении нам всем досрочно очередных званий. Так я стал майором внутренней службы и начал подготовку к возвращению в Архангельск.

9. Снова в Архангельске в службе охраны общественного порядка области

На следующий день после возвращения в Архангельск явился я в отдел кадров, возглавляемый в то время полковником Д. М. Прокопенко, от которого в этот же день получил предложение занять должность заместителя начальника следственного отдела УВД, на что я немедленно согласился, так как был готов к следственной работе. Меня отпустили на несколько дней, тем более что я официально ещё находился в послеучебном отпуске. Но когда я снова появился в отделе кадров, то получил новое, совершенно неожиданное для себя предложение стать начальником отдела службы, или, как его стали называть, отдела охраны общественного порядка (ОООП) областного УВД. И тут я совершил (как я понял довольно скоро) роковую ошибку — дал согласие. Захотелось быть самостоятельным начальником, а не каким-нибудь замом у кого-то.

Практической работы этого отдела я совершенно не знал и довольно смутно представлял, чем они там занимаются. Возглавлял отдел в прямом смысле слова легендарный полковник Валентин Иванович Чижов, которого я знал ещё по Октябрьскому райотделу милиции, где он в то время занимал должность заместителя начальника по службе. А легендарным он был потому, что его знали все жители и все собаки (в хорошем смысле) Архангельска. Чижов в полковничьей папахе за рулём мотоцикла разъезжал по всему городу и самолично наводил порядок, если видел, что его кто-то нарушает. Мальчишки-хулиганы боялись его как огня, а взрослые очень уважали и между собой называли его Чижом.

Моё появление, а тем более предложение отдела кадров Чижову уйти на пенсию были для него такой же неожиданностью, как и для меня предложение занять его место.

Имея довольно солидный возраст, Чижов обоснованно считал себя незаменимым не только в силу своего опыта, но и потому, что замены ему практически не было. Опытные работники службы охраны общественного порядка не соглашались занять его место, зная, что это за бездонная чёрная дыра. К тому же курировал эту службу заместитель начальника УВД Михаил Михайлович Коверзнев, всем известный в УВД истерик и, как я думаю, энергетический вампир в прямом смысле слова, так как ему было только тогда хорошо, когда другим — плохо. Почти все подчинённые ему лица, независимо от звания и должности, выходили из его кабинета обессиленные, с трясущимися губами и руками. Зато Коверзнев от «разговоров» с подчинёнными только набирался сил. Не случайно, выйдя на пенсию и потеряв возможность заряжать себя энергией других, Коверзнев недолго наслаждался пенсионными «радостями».

Я лично видел, как Чижов, доведённый совершенно необоснованными придирками Коверзнева до предела, с кулаками набросился на него, и их пришлось буквально растаскивать. А руководитель отдела медицинских вытрезвителей области Геннадий Александрович Мамонтов был доведён Коверзневым до того, что только при его виде у Мамонтова начинали так трястись руки, что карандаш просто выскакивал из его пальцев.

Вообще-то подозреваю, что Коверзнев, дав согласие на моё назначение вместо Чижова, преследовал только одну цель — заменить Чижова как активно сопротивлявшегося его, мягко говоря, «вампирским» наклонностям на более поддающегося. Но он просчитался.

Так или иначе, но Чижову, имеющему большой стаж руководства отделом, пришлось смириться с уходом на пенсию, поскольку он давно достиг пенсионного возраста, а это было веским и законным основанием для увольнения без его согласия.

Месяца два я болтался без дела, ждал назначения на должность, но времени не терял, изучал переписку отдела, просмотрел всю спецбиблиотечку, в которой было много любопытного. Состояла она из различных книг, методических материалов с грифами «Секретно» и «Для служебного пользования», хранилась у секретаря отдела и пополнялась новинками. И если новинки изредка кто-то смотрел, то книги двух-трёхлетней давности, не говоря о более ранних изданиях, вообще никто не трогал, а зря. В библиотечке хранилось много раритетов 40-х и 50-х годов, не имеющих никакого значения для современности, но крайне любопытных с точки зрения истории службы охраны общественного порядка. Нередко потрясали своим содержанием различные резолюции, оставленные моими предшественниками тех лет на документах. Однажды в книге по вопросам гражданской обороны был обнаружен пригласительный билет за 1944 год, которым некто приглашался на торжественное собрание, посвящённое 27-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, которое начнётся в 22 часа, то есть ночью. Конечно, это свидетельствовало о той напряжённости и длительности рабочего времени милиционеров военных лет.

Естественно, что всё это время я старался по возможности быть рядом с Чижовым, наблюдая за его работой, стилем руководства, за его отношениями с подчинёнными и начальниками разного уровня. Нужное и рациональное брал себе на заметку.

За это время я познакомился со всей службой, посетил все подразделения, подчинеённые напрямую отделу ООП. И в этот же период я понял, что роль отдела в структуре областного УВД заключалась в выполнении (помимо своих прямых многочисленных функций) всей работы, которой не хотели заниматься другие службы, деятельность которых в общем-то заключалась в реализации одной милицейской функции: следственный отдел занимался следствием, уголовный розыск — розыском, вневедомственная охрана — охраной, и не более. А отдел ООП отвечал за огромное количество направлений деятельности органов внутренних дел, причём все эти направления не были, как правило, смежными, а были совершенно самостоятельными, независимыми друг от друга. Приведу неполный их перечень:

— организация патрульно-постовой службы милиции на улицах и в иных общественных местах с целью охраны общественного порядка и предупреждения правонарушений;

— организация конвоирования и охраны задержанных и арестованных, в том числе и прежде всего для нужд судов и при перевозках арестованных;

— организация работы КПЗ — камер предварительного заключения, переименованных позднее в изоляторы временного содержания (ИВС);

— руководство службой участковых инспекторов милиции; эта служба когда-то была подчинена отделу, потом (до моего прихода) выведена из подчинения отдела, передана в уголовный розыск, а через несколько лет возвращена в отдел;

— организация и осуществление дознания как вида расследования уголовных дел, которое (дознание), помимо всего прочего, было возложено на участковых инспекторов;

— организация борьбы с пьянством и алкоголизмом в области и непосредственная организация и руководство службой медицинских вытрезвителей в области; эта функция была передана отделу, когда я уже был его начальником;

— организация работы милиции по борьбе с бродяжничеством и руководство спецприёмниками области для содержания лиц, задержанных за бродяжничество; надо отметить, что эта функция — борьба с бродяжничеством — по сути, сама по себе, без указаний сверху, отмерла в годы перестройки, когда под давлением защитников прав и свобод и международных обязательств в СССР отменили уголовные статьи, предусматривавшие ответственность за бродяжничество и тунеядство;

— профилактика правонарушений несовершеннолетних и руководство инспекциями по делам несовершеннолетних; эта служба также была подчинена отделу после моего назначения его начальником;

— организация работы органов внутренних дел по разрешительной системе в области и непосредственное её осуществление по некоторым категориям объектов разрешительной системы, начиная со складов-хранилищ со взрывчатыми материалами до источников ионизирующей радиации (и это без специальных знаний у личного состава милиции и без специальных средств защиты от радиации);

— руководство спецкомендатурами области для содержания и обеспечения режима в отношении лиц, условно-досрочно освобождённых из мест лишения свободы с обязательной работой на предприятиях народного хозяйства; эту службу в отдел передали уже при мне в рамках возрождения профилактики; при этом был упразднён так называемый 5-й отдел, который в своё время создавался для руководства спецкомендатурами;

— организация работы органов внутренних дел по административной практике;

— организация связей с общественностью, организация работы добровольных народных дружин (ДНД), а позже и общественных пунктов охраны правопорядка (ОПОП) в области;

— организация и непосредственное руководство службой охраны общественного порядка гражданской обороны области;

— разработка комплексных планов по обеспечению проведения массовых мероприятий (демонстраций, митингов, значимых выставок, фестивалей и т. п.), а также в периоды визитов в область и город особо важных персон и прочих знаменитостей, вызывающих большой интерес людей (артисты, разные деятели вроде И. Папанина, Ю. Сенкевича, Я. Френкеля и др.);

— организация работы милиции по борьбе со всеми формами браконьерства в области;

— организация охраны лесов от пожаров, для чего в милиции содержались специальные работники милиции за счёт Управления лесного хозяйства;

— разработка планов координации и взаимодействия сил и средств органов внутренних дел при чрезвычайных происшествиях в Архангельске, например при крупных пожарах; в Архангельске не было городского отдела или управления внутренних дел, и его роль по общегородским вопросам охраны общественного порядка много лет выполнял отдел ООП;

— разработка планов пресечения и предупреждения массовых беспорядков, которые, слава богу, миновали Архангельск (не считая закрытых территорий, например, СИЗО-1), но всё чаще случались в иных районах СССР, и к ним надо было быть готовыми, для чего ОООП разрабатывал планы и проводил соответствующие практические учения на местности с привлечением всех сил и средств органов внутренних дел;

— организация работы ведомственной милиции по охране особо важных объектов (партийных и советских органов, банков, складов с предметами и веществами, запрещёнными к свободному обороту, и др.), содержащихся за счёт соответствующих ведомств.

Помимо перечисленных официальных видов деятельности существовали и другие, которые в большинстве своём нигде не были прописаны, но их надо было осуществлять, и, естественно, это приходилось делать отделу ООП. Например, решать проблемы с бродячими цыганами, которые по несколько раз в год целыми таборами вдруг, неожиданно, обычно по утрам, обнаруживались на окраинах то одного, то другого города или райцентра области по уже установленным ими шатрам и дымящимся кострам. Ну а там, где цыгане, там вспышка преступлений, там конфликты с местным населением; ведь основными средствами к существованию цыган были мошенничество, кражи и спекуляция. Вот и занимался отдел ООП выдворением цыган целыми таборами за пределы области, а для этого, как минимум, нужны были железнодорожные вагоны, которые, конечно же, цыганами не оплачивались. Все эти мероприятия сопровождались их наглостью и хитростью, нередко переходящими в коварство. От цыган в любой момент можно и нужно было ждать любой провокации. Например, при вынужденных силовых действиях по их вытеснению из общественного места цыганки неожиданно начинали швырять (в прямом смысле слова) своих младенцев в руки милиционеров, и те, естественно, вынуждены были ловить этих детей. В результате руки у милиционеров заняты, а цыгане усиливали своё сопротивление. И таких примеров немало.

Доставалось от цыган и другим службам. Сколько, например, хлопот цыгане причиняли следователям, когда становились фигурантами уголовных дел! Один из следователей, рано ушедший из жизни, Э. Сабуров, рассказывал мне, как он раскрыл преступление по поджогу столовой в одном из районов области. На месте происшествия не было обнаружено никаких следов продуктов, которых (по документам) в столовой на момент поджога должно было быть огромное количество, словно их преднамеренно накапливали. Директором столовой являлся оседлый цыган, который стал основным подозреваемым и который категорически отрицал свою причастность к пожару. При обыске в доме подозреваемого Сабуров нашёл клочок бумаги с непонятным текстом, выполненным русскими буквами. Он долго не придавал ему значения, но когда следствие зашло в тупик, то вспомнил об этой бумажке. Эксперты предположили, что текст выполнен на одном из цыганских языков буквами русского алфавита. Долго искали человека, знающего соответствующий цыганский язык, и он наконец нашёлся и расшифровал запись, которая гласила: «Работу сжёг, скоро буду». Предположение, что это черновой вариант телеграммного текста, очень быстро подтвердилось. Работница телеграфа на допросе сообщила, что, действительно, подозреваемый пытался отправить телеграмму с непонятным текстом, в чём ему было отказано. Добытые доказательства вынудили подозреваемого признать свою вину и показать, где находится похищенное (ящики с тушёнкой, сгущённым молоком и др.). Оно оказалось в выгребной яме, куда побросали всё, заметая следы, подельники подозреваемого.

Кроме перечисленного, были и отдельные поручения, исходящие в основном от Коверзнева и отнимающие значительные силы и средства службы ООП в ущерб выполнению её непосредственных задач. Например, содействие съёмочной группе фильма «Два долгих гудка в тумане», который частично снимался в Архангельской области, и охрана её имущества. Или сопровождение двух московских корреспондентов во время сбора ими материала для статьи о перламутре — по некоторым речкам области, в руслах которых перламутр когда-то добывался. И таких отвлечений сил и средств было достаточно много.

Описывать свою повседневную работу в качестве руководителя отдела ООП областного УВД, как мне кажется, неблагодарный и совершенно неинтересный труд. Достаточно сказать, что это работа без выходных и праздников и без отгулов за них. Более того, праздничные дни обусловливали более интенсивную работу и повышенную ответственность.

Естественно, для меня, совершенно не имеющего поначалу практического опыта работы в сфере охраны общественного порядка, первые год-два, а особенно первые месяцы, были временем испытаний. В любой момент я мог сломаться и уйти в другую службу, тем более что ни у одного из заместителей начальника УВД в начальный период своей работы на этом поприще я не имел никакой поддержки. Наоборот, создавалось впечатление, что они мне мстили за моё легкомысленное согласие занять эту должность. Особо свирепствовал мой непосредственный куратор — М. М. Коверзнев, являвшийся в этот период заместителем начальника областного УВД по наружным службам, который, сам не будучи специалистом в сфере охраны общественного порядка — поскольку пришёл на свою должность со следственной работы, — не находил и во мне знатока этой службы. Положение усугублялось тем, что Коверзнев и Б. И. Карпов — другой заместитель начальника УВД, курирующий оперативные службы, — не терпели друг друга и не упускали ни одной возможности очернить службы, не подчинённые им, а это прежде всего аукалось руководителям этих служб, в том числе и мне. Правда, мою участь облегчало то, что поддерживал и защищал меня начальник УВД В. Н. Вдовин, который понимал, что и он виноват в моём назначении. Но, конечно же, основным моим спасителем был коллектив отдела, с которым я быстро сработался. И хотя подчинённые считали меня очень строгим начальником в отличие от Чижова, тем не менее, именно благодаря коллективу я за год-два стал по праву занимать своё место, так как — скажу без ложной скромности — стал специалистом в вопросах теории и практики службы. Поняли это и заместители Вдовина, и теперь это их нередко раздражало, поскольку они не могли смириться, что кто-то по какому-то вопросу знает и умеет больше, чем они.

Когда я пришёл в отдел ООП, там, конечно, был костяк личного состава, сложившийся ещё при В. И. Чижове. Состоял он из Олега Александровича Бурова, двух Тарасовых — Виктора Павловича (молодой лейтенант) и Всеволода Миновича (уже в годах, в единственном числе отвечающий за разрешительную систему в области), молодых сотрудников Валерия Владимировича Войтко и Александра Ивановича Обрядина, Светланы Ивановны Финонченко (раньше всех вышеперечисленных пришла в отдел и через много лет из него уволилась на пенсию, последней из тех, с кем я работал), Владлена Владимировича Стукова (заместитель Чижова, ставший также и моим заместителем, хоть и ненадолго).

Позже, в разное время, в отдел пришли другие работники, которые более или менее продолжительное время проработали в отделе: Александр Сергеевич Малаховский, Тагир Шангулович Гильмутдинов, Елена Александровна Романова, Вера Ефимовна Тымчук, Анатолий Иванович Мезенцев, Владимир Иванович Лобанов (ставший через несколько лет начальником УВД), Владимир Иванович Бабушкин, Сергей Иванович Малинин, Григорий Ипатов, Владимир Иванович Герасимов, Алексей Иванович Вурдов и другие. Все они были моей опорой и тянули воз своих обязанностей.

Было множество и других людей, которые, недолго проработав, предпочли правдами, а кто и неправдами уйти в другие службы.

Личностные особенности каждого работника требовали индивидуального подхода. Одних не нужно было контролировать, так как у меня была уверенность, что всё будет сделано как надо. Других требовалось проверять постоянно. Но считаю, что отдел в сравнении с аналогичными службами других регионов работал неплохо, а по некоторым направлениям даже значительно опережал их. И это подтверждалось многочисленными просьбами УВД-МВД других регионов страны прислать образцы тех или иных документов, разработанных нами. А в последние годы моего руководства отдел был постоянно на слуху в главке министерства в хорошем смысле, чему способствовали частые визиты в отдел министерских работников и те материалы, которые они увозили к себе в министерство. Дело дошло до того, что меня стали вызывать в главк, когда решался организационно-штатный вопрос службы охраны общественного порядка в связи с очередной её реорганизацией в части, касающейся нашего УВД. А такие вызовы, как правило, осуществлялись только в отношении служб охраны общественного порядка республиканских Министерств внутренних дел и УВД крупных областей и краёв.

В аспекте помощи мне со стороны личного состава отдела особо хочется отметить Олега Фёдоровича Бурова, опытного и инициативного работника отдела. В первые месяцы своей работы в отделе именно у него я набирался опыта по вопросам службы. Но, к сожалению, его, как мне казалось, некая меркантильность и некоторые черты характера обусловливали моё насторожённое к нему отношение. Тем не менее, в 1985 году я предложил Бурову стать моим заместителем, а, освобождая свою должность в связи с депутатством в облсобрании, я рекомендовал именно его вместо себя.

Вскоре после моего ухода в депутаты и после очередного реформирования службы, когда она вновь была разделена на отдельные подразделения, Буров стал начальником отдела ООП, но ненадолго, так как встретил, как говорили, свою школьную любовь, бросил всё и уехал с ней жить в Одессу. Там он заново начал свою милицейскую карьеру и дослужился до начальника штаба городского УВД.

Вообще-то надо признать, что не со всеми заместителями мне везло, как, видимо, и им со мной. Обычно их назначали волевым порядком, вопреки моим возражениям. Таковыми, прежде всего, оказывались некоторые бывшие начальники райотделов милиции, часть которых, привыкших быть первыми лицами в своих подразделениях, не могла психологически перестроить себя, да и огромный объём практической работы, особенно бумажной, просто убивал их.

Особенностью моей работы — в отличие от работы руководителей многих других отделов и служб УВД — было непосредственное подчинение моему отделу различных спецучреждений милиции, а именно: изолятора временного содержания (ИВС), приёмника-распределителя для бродяг, спецприёмника для административно арестованных, а впоследствии и детского приёмника-распределителя, конвойного взвода, подразделения по охране спецобъектов (банков и партийно-советских органов), некоторых складов, музея «Малые Корелы» и других. Их охраняла ведомственная милиция, также непосредственно подчинённая отделу ООП. В Архангельске не было городского отдела или управления внутренних дел, и поэтому я являлся вышестоящим начальником личного состава перечисленных подразделений и в таком качестве нёс ответственность за их функционирование. Всё это обязывало меня в целях контроля чуть ли не каждый день бывать в каком-нибудь из них и проверять его работу. Посещал я и объекты разрешительной системы, контролируемые непосредственно отделом. Почти ежедневно навещал (по своему графику) какой-либо районный или городской отдел милиции, включая Северодвинск, Новодвинск и Приморский район, где вникал и проверял работу по своей линии. Всё это позволяло быть в курсе всех событий в моей службе на местах, знать личный состав в лицо и вовремя реагировать на всякие изменения.

Весьма обременительным было для меня проведение с личным составом отдела обязательных еженедельных политзанятий. За неимением ничего лучшего идеологический аппарат ЦК КПСС считал политзанятия — этот архаизм, жалкую пародию на кружковую работу с революционно настроенными рабочими в начале века — панацеей в воспитании идеологической и нравственной устойчивости личного состава в войсках и в системе правоохранительных органов. Подобно страусу, прячущему голову в песок при опасности, партийные вожди делали вид, что не знают об убеждениях и настроениях людей, об их отношении к партийной пропаганде, ни одному слову которой народ не верил, об отношении людей к партийной номенклатуре, которая кормилась и одевалась в спецмагазинах, недоступных для обычных, рядовых людей, не говоря о всех остальных благах, которые номенклатуре доставались вне всяких очередей. На двух-трёх занятиях, которые я провёл, чтобы избежать муссирования избитых пропагандистских штампов, ставил перед участниками занятий какой-нибудь парадоксальный вопрос вроде: «Можно ли говорить в современных условиях развитого социализма о коммунистическом воспитании человека?» Такие вопросы, как правило, вызывали у некоторых участников желание высказаться по этому поводу, что, в свою очередь, вызывало споры, дискуссию. Одним словом, вроде и занятие проведено, и в то же время такой подход позволял не ломать себя и не заниматься лживой, ничего не значащей болтовнёй. Этот метод изобрёл не я, а перенял его у одного из преподавателей Академии МВД, которому, видимо, также претило заниматься пустыми разговорами.

Не знаю, как проводили политзанятия другие руководители, но я перепоручил это дело одному из своих замов, так как просто не мог себя заставить убедительно говорить то, чего требовала программа этих занятий. Поэтому я всегда удивлялся, как удавалось вести такие занятия, например, начальнику отдела вневедомственной охраны, которого руководство УВД, подводя итоги учебного года в системе политзанятий, почти ежегодно поощряло премией. Но факт, что именно этот руководитель был первым в системе органов внутренних дел области, кто в годы перестройки добровольно вышел из рядов КПСС.

Кстати, я тоже добровольно вышел из рядов компартии, но не КПСС, а КПРФ, и не после Указа Ельцина о запрете компартии, а много лет спустя после него. И вышел я из рядов КПРФ, подав заявление 11 февраля 2003 года, после того как в партии произошёл настоящий раскол, спровоцированный Г. А. Зюгановым. Он, избавляясь от несогласных с ним членов партии, исключил их из рядов КПРФ, в том числе, к примеру, Ю. А. Гуськова, бывшего первого секретаря Архангельского обкома КПСС. Я просто не захотел дальше участвовать в этой партийной возне.

Отделом ООП, а, вернее, вышеперечисленными направлениями работы в области, претерпев всякие реорганизации службы и изменения названий моей должности, я руководил пятнадцать лет. А это уже был рекорд. Ни до меня, ни после меня ни один человек не занимался столько лет этой работой в области. За эти годы моя должность называлась по-разному. Начинал я начальником отдела охраны общественного порядка УВД Архангельской области. Потом в УВД все наружные службы (мой отдел, отдел ГАИ, отдел вневедомственной охраны, паспортный отдел) объединили в единую, названную службой общественного порядка области, и моя должность стала именоваться «начальник отдела ООП — заместитель начальника службы общественного порядка УВД Архангельской области». А начальником этой службы стал непосредственный мой начальник, который одновременно являлся и именовался заместителем начальника областного УВД.

Потом создали профилактическую службу, объединив с моим отделом отдел по руководству спецкомендатурами, инспекцию по делам несовершеннолетних, службу участковых инспекторов, службу медицинских вытрезвителей, и я стал начальником Управления профилактики УВД области. Года через три — уже после моего ухода на депутатскую работу — это Управление расформировали, и отдел ООП снова стал таковым, но уже без службы спецкомендатур. Потом его поделили на две самостоятельные части, отделив прежде всего службу участковых с дознанием. Но это уже было без меня.

Чтобы можно было представить разнообразие и многообразие направлений работы отдела ООП, остановлюсь вкратце на некоторых из них.

Основным направлением работы отдела, конечно, являлось обеспечение общественного порядка и предупреждение правонарушений в общественных местах и, главным образом, на улицах городов и других населённых пунктов области. Основными движущими силами для решения этих задач являлись патрульно-постовые наряды и участковые инспектора милиции. Но участковых — за несколько лет до моего назначения на должность — отобрали у службы ООП и подчинили уголовному розыску.

Штатная патрульно-постовая служба (ППС) имелась только в четырёх городах области и предназначалась прежде всего для предупреждения и борьбы с уличной преступностью. Но отсутствие этой службы во всех других городах и районах области не освобождало отдел ООП от ответственности за состояние уличной преступности и в этих местах. Требования начальников сверху по этому поводу сводилось к одному: привлекать к борьбе с уличной преступностью работников других милицейских служб, хотя все понимали глупость этих требований, так как все службы имели свои специфические задачи, и они свои служебные усилия направляли на их решение. А то, что работники этих служб при этом, как и все люди, и ходили, и ездили по улицам, то это повлиять на состояние уличной преступности никак не могло. Только в дурном сне могло присниться, что, например, работник уголовного розыска перестал выполнять свои задачи, а вместо этого встал на пост вместо милиционера или начал патрулировать улицу.

А поскольку состояние предупреждения и борьбы с уличной преступностью оценивалось чисто по-советски, формально, то есть по статистическим показателям: количеству преступлений, совершённых на улицах и в приравненных к ним общественных местах, а также по динамике и уровню этого вида преступности, поскольку зачастую основные усилия должностных лиц (особенно там, где не было штатной ППС) сводились к манипулированию цифрами по количеству уличных преступлений и к спорам по отнесению того или иного преступления к уличному или не уличному.

Конечно, находились работники и в центре, и на местах, которые искали новые формы организации работы патрульно-постовых нарядов. Например, из министерства поступала команда перекрасить патрульные автомашины в общегражданские цвета, чтобы их появление для нарушителей было неожиданным. Или поступала команда перекрасить весь служебный транспорт в «милицейские» цвета: видите ли, «эффект присутствия» — это лучшее профилактическое средство. Было и указание из МВД об организации работы нарядов только в пешем порядке. Так, видите ли, «ближе к народу». Но тут взвыли дежурные части милиции. Некого стало оперативно («на колёсах») посылать на преступления, да и просто на семейные скандалы, которые нередко перерастали в мордобои и поножовщину. Пешему наряду быстро не добраться было до места скандала, разыгравшегося за несколько километров. Другое дело — автопатруль: доставлял за несколько минут, да и увезти скандалиста было на чём.

Заскоки в начальствующих головах были и покруче. Так, в начале ноября 1983 года вдруг из МВД поступил приказ с решением коллегии министерства, которая довольно смело отказалась от старых, казалось, незыблемых принципов организации ППС по так называемым единым дислокациям нарядов. Вместо этого коллегия категорически потребовала организовать работу нарядов на основе «принципиальных схем». Но что это такое, никто не удосужился разъяснить или хотя бы прислать образчик этой «принципиальной схемы». Пришлось звонить в министерство и коллегам из соседних УВД, но никто ничего сказать не смог. Самостоятельные попытки разработать эту «принципиальную схему» привели к прежней единой дислокации, но с новым названием. На этом реформирование работы патрульно-постовых нарядов милиции сверху и закончилось.

Конечно, отдел ООП также думал над совершенствованием и повышением эффективности работы этих нарядов. Оперативная обстановка в стране повсеместно, в том числе и у нас в области, в конце 80-х годов стала резко ухудшаться, всё чаще стали регистрироваться экстремистские проявления и необычные по своей жестокости и массовости преступления. Меня, как руководителя областной службы ООП, путало то, что милиционерам ППС негде и не у кого было учиться вести боевые действия против вооружённых преступников, против террористов, против захватчиков заложников и т. п. Отсутствие системной практической отработки методов и тактики борьбы с серьёзными преступниками потенциально грозило их безнаказанностью и потерей личного состава милиции. Поэтому, когда мой заместитель О. Ф. Буров предложил создать что-то наподобие взвода оперативного реагирования, свободного от несения повседневной службы на постах и в патрулях, то я поддержал его, и мы стали пробивать эту идею в руководстве. Для этого разработали проект штатного расписания такого подразделения за счёт имеющейся штатной численности ППС, разработали его вещевое и боевое довольствие и даже определились с кандидатурой командира подразделения (взвода) — Алексея Ивановича Бурдова, одного из ценнейших моих сотрудников.

К этому времени по стране уже пошла подобная практика, так как оперативная обстановка требовала этого. Уже было у кого перенимать какие-то элементы опыта и делиться своими. Кстати, именно взводы оперативного реагирования послужили прообразом будущих ОМОНов — отрядов милиции особого назначения. И впервые слово «ОМОН» я услышал из уст Бурова и почему-то уверен, что именно он является автором этого названия. Но, быть может, я и ошибаюсь.

Так или иначе, на уговоры руководства УВД ушло несколько месяцев, но согласие было получено, о чём впоследствии мы ни разу не пожалели, так как работа взвода в экстремальных условиях подтвердила его необходимость.

К сожалению, Бурдов через несколько месяцев, уже при новом начальнике УВД Панарине, задурил, стал слишком независимым, пытался сам определять необходимость использования взвода. Этому способствовало то, что Панарин вывел взвод из подчинения отделу ООП, подчинил его непосредственно себе и преобразовал в роту. Дело дошло до того, что Вурдов организовал пикет силами роты с требованием «Долой Морозова!». Морозов — один из моих заместителей, который курировал роту и в отношении которого уже решался вопрос о его переводе на другую службу. А на заседании коллегии УВД в конце ноября 1990 года, срочно проведённого из-за этого пикетирования, Вурдов в своём выступлении уже потребовал снять заместителей начальника УВД Е. Пермякова и В. Д. Смирнова, а также О. Ф. Бурова с их должностей и уволить Н. Н. Морозова за то, что они якобы не поддерживают работу и нужность роты.

Конечно, руководство УВД с такими его требованиями не могло согласиться. Кончилось всё тем, что перечисленные лица за доведение ситуации до такого положения были привлечены к ответственности, а Вурдов был просто уволен из органов внутренних дел, о чём я очень сожалел. Понимая, какая это потеря для милиции (Вурдов был настоящим милиционером, от Бога), я добился его восстановления на службе и забрал к себе в отдел ООП. Но Вурдов уже не мог смириться со своим положением и через пару месяцев уволился по собственному желанию.

После увольнения из милиции Вурдов создал охранное предприятие «Барс», куда увёл многих своих бывших подчинённых, но с ролью руководителя не справился; пытался создать новое предприятие, стал вмешиваться — видимо, на платной основе — в различные конфликты хозяйствующих субъектов. За это однажды и пострадал: отсидел сутки в ИВС по делу некоего П. П. Ласкина, который обвинялся в том, что собственноручно кухонным ножом отрезал причинную часть тела у случайного дружка. После этого случая Вурдов исчез. А каким был образцовым милиционером!

Помню, как в Кирове, где Вурдов оказался в составе группы, которую мне пришлось возглавить для выдворения за пределы Архангельской области большой группы (около 100 человек) цыган, он за полчаса доставил в местный отдел милиции восемь нарушителей общественного порядка, парализовав тем самым работу дежурной части. Он просто не мог пройти мимо, когда слышал мат в общественном месте, обнаруживал валяющегося пьяного или видел иное нарушение общественного порядка.

Насколько мне известно, после моего ухода из УВД патрульно-постовую службу в области, и в частности в Архангельске, много раз пытались реорганизовать: то расформировывали батальон ППС (который создавали при мне), а его роты раздавали по райотделам, то снова его восстанавливали и т. д. А в 2008 году в одной из рекламных газетёнок за ноябрь под названием «ПRопаганда», уже будучи пенсионером, я вдруг прочитал статью «Архангельск будет спать спокойно» о том, что в Архангельске создан батальон ППС. Но, простите меня, батальон ППС в Архангельске в 80-е годы прошлого века создавал я вместе с сотрудниками отдела ООП, лично я ездил в МВД выбивать для этого штаты, и батальон успешно нёс службу. И вдруг через двадцать-тридцать лет в Архангельске создаётся батальон ППС??! А куда же делся тот батальон? Или нашлись «умники», которые его в своё время ликвидировали за ненадобностью?! Не удивлюсь, если так и было.

Считаю, что одной из самых удачных разработок отдела ООП в моё время был план с условным названием «Квартал», который был сделан по моей инициативе. Задачей этого плана являлось повышение роли патрульно-постовых нарядов в раскрытии преступлений по горячим следам и, соответственно, задержание преступника. Суть этого плана, в отличие от предыдущих подобных планов, сводилась к тому, что при поступлении сообщения о совершении преступления в конкретном месте дежурный направлял все имеющиеся вблизи места преступления наряды по конкретным кварталам, расположенным кольцом вокруг места происшествия. Для этого по плану «Квартал» весь город был поделён на кварталы с присвоением им условных номеров. Каждый наряд милиции, пеший или на колёсах, имел схему города с этими кварталами, и дежурному нужно было только назвать номер наряда и номер квартала. Это означало, что наряд должен был немедленно прибыть в свой квартал и осуществить поиск преступника. При нулевом результате кольцо кварталов вокруг места происшествия расширялось, и наряды получали новые номера кварталов. И так до тех пор, пока преступника не задерживали или терялся смысл его задержания по горячим следам. Кстати, ещё пару лет назад можно было слышать по телевизору в местных новостях о задействовании плана «Квартал», когда говорили о преступлениях. И это почти двадцать пять лет спустя после его разработки!

Депутатская работа (1990–1993 годы) на освобождённой основе предоставила мне, полковнику милиции, уникальную возможность наблюдать и оценивать состояние борьбы с преступностью, работу милиции, и прежде всего патрульно-постовой службы, как бы со стороны и быть при этом более объективным. Мне сразу же стали очевидны основные проблемы в милицейской работе по охране общественного порядка. Такое видение позволило мне в октябре 1992 года в рамках подготовки соответствующего вопроса о преступности для сессии облсовета депутатов опубликовать в газете «Правда Севера» статью под названием «Если решите, что нет денег, то и вовсе не начинайте разговор», которая просто разозлила руководство УВД, и прежде всего его начальника И. А. Охрименко, из-за оценки его действий по отношению к патрульно-постовой службе и, по сути, моего обвинения руководства УВД в забвении профилактики правонарушений. Кажется, именно эта статья окончательно настроила Охрименко против меня, хотя, публикуя её, я заботился прежде всего о деле. Тем не менее, после разработки плана мероприятий по усилению борьбы с преступностью в области и укреплению материальной базы органов внутренних дел области и утверждения этого плана депутатами Охрименко наградил меня месячным окладом, так как план, как никогда, был насыщен реальным материальным содержанием и обеспечением мероприятий, но при этом затаил на меня обиду, о чём много раз напоминал мне Б. Г. Борисов, начальник штаба УВД.

Среди мер, содержащихся в этом плане, было немало мероприятий, относящихся к увеличению роли общественности, прежде всего в форме добровольных народных дружин, родительских патрулей и других подобных формирований. Но для меня это скорее была дань многолетней традиции, но не расчёт на реальное участие населения в охране общественного порядка. К сожалению, долгий опыт показывал, что такое участие сводилось в основном к бумажному копошению.

За последние два-три года с удивлением читал в газетах и слышал по телевидению о возрождении в стране института добровольных народных дружин (ДНД) для усиления охраны общественного порядка на улицах и прочих общественных местах. Читал с удивлением ещё и потому, что думал, что в стране после событий 90-х годов покончено с очковтирательством в этой части, что теперь нет условий, при которых люди вынуждены время от времени изображать видимость этих дружин и подобных формирований.

Согласно скудной действующей нормативной базе по этой линии, ещё в бытность СССР, дружинами должны были заниматься советские органы и общественность, а милиция — оказывать им методическую помощь и, по возможности, организовывать совместную работу с ними милицейских патрульно-постовых нарядов. На деле же, если кто и занимался дружинами, то только милиция, всё остальное было профанацией. Конечно, как и в любой системе, были факты, выходящие из обычного ряда, к которым я отношу буквально единичные регионы, где ДНД существовали без особого давления со стороны милиции. Например, довольно регулярно выходили дружинники на патрулирование улиц в Северодвинске. Там на общественных пунктах охраны правопорядка (ОПОП) постоянно велась учётная документация по линии дружин. Хотя — и это надо признать — результаты работы этих ДНД, как правило, были нулевыми, потому что большая часть «добровольцев», выйдя на улицы после инструктажа, куда-то исчезала. Как я уже говорил, в системе органов внутренних дел области взаимодействие с ДНД, а, по сути, организацию и контроль за их деятельностью осуществлял отдел ООП, а мне, как его руководителю, приходилось заниматься проблемами ДНД с 1978 по 1992 год. Труд этот был весьма обременительным, так как отнимал много времени и сил, поэтому в отделе для такой работы был выделен специальный сотрудник.

Одно время мы надеялись на реальное привлечение дружинников к участию в обеспечении общественного порядка — хотя бы в форме контроля родительскими патрулями поведения несовершеннолетних и молодёжи на улицах, — причём с материальным стимулированием, проще говоря, за плату. Идея по этому поводу дошла до рассмотрения во властных структурах, но на этом всё и закончилось: как всегда, не оказалось денег.

Я искренне надеялся на то, что удастся найти приемлемую и для милиции, и для общественности форму её участия в обеспечении порядка на улицах. И с этой целью, с трудом выбив командировку, съездил в Калининград, где, по сведениям, почерпнутым из министерского обзора, отлично работают общественные пункты охраны порядка и дружинники. Но, увы, всё оказалось блефом, а калининградские коллеги, разводя руками, ссылались на ошибку министерства.

В поисках способов привлечения общественности к охране правопорядка (а в этом назрела объективная необходимость, обусловленная малочисленностью милицейских нарядов в городах области и их полным отсутствием в сельских районах) и с целью изучения зарубежного опыта удалось даже побывать в польском городе-побратиме Архангельска — Слупске. Об этой поездке договорённость достигалась на уровне обкомов партий — КПСС и ПОРП. Случилось это в 1986 году.

Делегация состояла из трёх человек: Виктора Павловича Насонкина (журналист газеты «Правда Севера» и мой приятель), Владимира Васильевича Коканова (директор одной из школ Архангельска, активист ДНД) и меня (руководитель этой делегации).

Польша нас поразила специальной для дружинников красивой форменной одеждой, летней и зимней, с ремнями, обувью, аксельбантами, знаками различия и прочими аксессуарами. Приятно мы были удивлены гостеприимством, встречами с активом ДНД, поездками по достопримечательностям, подарками (кукла в форме полицейского, большое настенное блюдо с гербом Польши и др.). Но, как ни приглядывались, на улицах Слупска ни днём, ни вечером мы так и не увидели ни одного дружинника. Случайность, наверное.

Так бы мы и уехали из Польши довольные, нагруженные впечатлениями, полным комплектом форменной одежды польского дружинника в качестве образца, если бы не одна ложка дёгтя. Были мы в Слупске около недели, но под конец нашего пребывания исчез закреплённый за нами начальник местного агентства «Lot» (польская авиакомпания) — кстати, отличный мужик, — и, как мы поняли, с нами некому стало заниматься. Даже никто не позаботился об обратных билетах для нас, а в кассе их банально не было. Хорошо, что нам удалось уговорить одну из проводниц поезда (бригада была московская) взять нас в вагон за наличные деньги. Благо свободных мест в вагоне было предостаточно, и, видимо, она на нас какие-то билеты оформила. Таможенники и пограничники проходили мимо нашего купе, даже не заглядывая в него. Так спокойно мы пересекли границу и доехали до Москвы.

Как бывший специалист по вопросам деятельности ДНД, заявляю: хватит обманывать себя и переоценивать возможности ДНД. Никакой силой — может быть, только деньгами — не заставить людей добровольно выходить на улицы, чтобы охранять покой граждан. Надо признать, что главное в этом — желание самих людей участвовать в наведении порядка вместе с милицией-полицией. Конечно, можно, используя административные и прочие рычаги, заставить кого-нибудь патрулировать город под видом дружинников один или два раза, но не больше, особенно в наше время всеобщего меркантилизма, а главное — беспредельной уголовщины.

Другое дело, когда сам народ выходит на улицы под влиянием каких-то чрезвычайных событий, когда видит, что власть бездействует, а милиция-полиция не в состоянии справиться с обстановкой. Так, например, было во время осенних погромов в 2010 году в Лондоне, когда полиция и власть были явно бессильны перед буйствующим эмигрантским люмпен-пролетариатом, и население, создав отряды самообороны, охраняло общественный порядок. Но кончаются чрезвычайные события — и общественность покидает улицы. Вот к такой форме участия в добровольной охране правопорядка обычными людьми и нужно быть готовыми власти и полиции, и не просто быть готовыми, а быть готовыми к руководству такой формой самодеятельности и к её обеспечению, в том числе и материальному.

Ради справедливости не могу не сказать об особой категории людей, конечно, малочисленной, но реальной, — о добровольных помощниках милиции. Практически в каждом территориальном органе внутренних дел (особенно в городах) известны один-два человека — а ими могут быть и молодые, и в солидном возрасте люди, — которые без всякого принуждения (по зову души) практически ежедневно приходят в милицию с готовностью выполнять любую порученную им работу: помогать в дежурной части, патрулировать вместе с милицейским нарядом, быть понятым, засвидетельствовать какое-либо обстоятельство и т. д. и т. п. У этой категории лиц существует, видимо, психологическая потребность находиться в милицейской, а точнее, властной, среде и быть причастными к такой работе. К сожалению, многие из них так и не становятся штатными работниками милиции — как правило, по медицинским показаниям, — но в результате своего постоянного присутствия и своей искренней помощи они становятся необходимыми, и когда их нет в отделе по какой-то причине — это уже проблема.

Был у меня такой помощник ещё в бытность моей работы следователем — молодой парень по имени Андрей. Ему только-только исполнилось восемнадцать лет, но он всё своё свободное от учёбы в техникуме время проводил у нас в следственном отделении и всегда был готов выполнить любое задание. Появился он в отделении в качестве свидетеля по одному из уголовных дел, которое расследовал Женя Ахраменко (о нём я уже рассказывал). К сожалению, через год Андрея призвали в армию, и мы, лишившись такого исполнительного помощника, нередко вспоминали его добром.

Важнейшим направлением работы отдела ООП была служба участковых инспекторов — одна из самых многочисленных в милиции. В сущности, участковый инспектор — это представитель всех без исключения служб милиции среди местного населения. И это предназначение совершенно правильное, если бы ему не мешали два обстоятельства.

Первое — это чрезмерно большая обслуживаемая территория и огромное количество населения — особенно в сельской местности (где оно, как правило, разрознено по многочисленным мелким населённым пунктам), — приходящееся на одного участкового. А это неизбежно влечёт оторванность участкового от конкретной работы с конкретными людьми, что, в свою очередь, нивелирует сам смысл этой службы. Конечно, я не имею в виду столичные города, где нередко на одного участкового приходится всего три-четыре тысячи человек, а обслуживаемая территория сводится порой к одному многоквартирному дому.

Второе — это возложение на участковых инспекторов обязанностей дознавателей, то есть полного расследования уголовных дел несложной категории в соответствии с уголовно-процессуальными нормами. Сведущие люди знают, что надлежащая работа по расследованию уголовного дела просто исключает возможность качественного исполнения иных своих обязанностей участковыми инспекторами. А это опять-таки сводит на нет суть и смысл этой милицейской службы. Рано или поздно, но государству придётся решить вопрос: или создание отдельной полновесной службы дознания, или служба участковых инспекторов милиции (теперь уже полиции) будет по-прежнему значиться только на бумаге.

Надо заметить, что исторически служба участковых инспекторов входила в структуру наружной службы, которая в разные периоды называлась по-разному: то административной, то просто наружной, то службой охраны общественного порядка. Но где-то в 70-х годах прошлого (XX) века, но до моего прихода в отдел ООП, когда модно было говорить об индивидуальной профилактике, министерство ничего лучшего не придумало, как переподчинить службу участковых инспекторов милиции уголовному розыску, как и профилактику в целом. Но, конечно, уголовному розыску с его задачами по раскрытию преступлений было не до профилактики, которая, по сути, была ликвидирована как самостоятельная служба в 1983 году, вскоре после того, как Н. А. Щёлоков был снят с поста министра. А тем более уголовному розыску было не до многочисленных обязанностей участковых, не связанных непосредственно с розыском и раскрытием преступлений. Поэтому решение МВД о переподчинении службы участковых уголовному розыску оказалось для неё трагичным в прямом смысле этого слова. Эта служба просто деградировала, несколько преуспев только в раскрытии преступлений. На самом деле это переподчинение было скрытой формой увеличения штатной численности уголовного розыска. Конечно, служба уголовного розыска нуждалась в этом, но, понятно, не за счёт же других милицейских служб, и тем более не за счёт участковых, её увеличивать! Кстати, одновременно была загублена и индивидуальная профилактика преступлений.

Со временем наконец-то это дошло и до министерских умов, и уже в июле 1986 года из министерства пришёл приказ о новом переподчинении участковых инспекторов милиции: от уголовного розыска — в службу охраны общественного порядка. С одной стороны, это было абсолютно правильное решение, а с другой — ничем организационно не подкреплённое. В результате нагрузка на отдел ООП и на меня, как руководителя отдела, возросла в несколько раз. Тем не менее, за работу с участковыми пришлось браться, поставив себе первую задачу — изучение на местах (не в райотделах, а на участках) состояния дел. И, прямо скажу, от увиденного и услышанного нас взяла оторопь. Например, обнаружилось, что в служебных помещениях участковых, особенно в сельской глубинке, можно было обнаружить служебные документы-раритеты 40–60-х годов, давно утратившие силу, но которыми, видимо, по-прежнему руководствовались участковые. В эти помещения годами, а порой никогда, не ступала нога местных милицейских начальников. Здесь десятилетиями накапливались изъятые у населения по разным поводам вещи. Среди них мы находили и старинную пищаль, и современные ружья, и бандитские кастеты послевоенных лет, и газовые баллончики. И всё это вперемешку с топорами, ножами, лодочными моторами, автомобильными номерами, сетями и прочим хламом. В связи с этим помню, как под стеклом на столе у дежурного Красноборского отдела милиции я увидел Инструкцию по работе дежурных частей, утверждённую Л. П. Берией, — и это в 80-е годы!

Легко было написать в приказе о передаче участковых из уголовного розыска в службу охраны общественного порядка. Но на практике эта передача совершалась с боем и со скандалами. Было так, что все участковые по утрам собирались в уголовном розыске и получали конкретные задания по раскрытию преступлений. Никакие другие обязанности участковых не интересовали работников уголовного розыска. Мы стали добиваться, чтобы не участковые приходили на инструктажи в уголовный розыск, а чтобы оперативники приходили инструктировать и информировать участковых только о нераскрытых преступлениях на их территориях и только при наличии «глухарей» имели право привлекать участковых к раскрытию преступлений целевым порядком по так называемым горячим следам. В остальных случаях участковые должны были и могли участвовать в раскрытии преступлений только наряду с выполнением своих прямых обязанностей.

Такая постановка вопроса вызывала возмущение у оперативников, привыкших считать участковых своей рабсилой, и нам не сразу удалось добиться смены ориентиров. Но ежедневная и настойчивая работа — особенно в тех отделах милиции, руководители которых имели заместителей, курирующих только вопросы службы охраны общественного порядка, — давала свои плоды: участковые стали разворачиваться в сторону своих прямых обязанностей, и это не могло не дать хотя и незначительных, но всё-таки положительных результатов в профилактике правонарушений, особенно индивидуальной.

Занявшись индивидуальной профилактикой, отдел ООП сразу же уловил, что участковые, работая с населением, часто делают это вслепую. Узнать о конкретном человеке больше, чем, судим он или нет, не представлялось возможным. Никакой другой официальной информации получить не удавалось. Поэтому у меня, как руководителя отдела, которому подчинили службу участковых, сразу же возникла мысль о создании единой областной базы данных о всех лицах, попавших в поле зрения милиции по каким-либо негативным основаниям, в том числе и в связи с совершением преступлений, даже если причастность этих лиц к ним и не была доказана.

Для начала отдел ООП переманил к себе А. Н. Волкова — работника отдела вневедомственной охраны, специалиста по ЭВМ — и разработал информационно-поисковую систему (ИПС) «Адм-стат-Личность». Но мне потребовалось огромное количество сил и времени, чтобы убедить начальника УВД Н. В. Панарина в необходимости по-настоящему заняться профилактикой и начать эту работу с внедрения в практику системы, разработанной отделом ООП ИПС на базе ЭВМ, имеющихся в распоряжении информационного центра УВД. Первая её часть («Адмстат») предусматривала областной единый учёт всех привлечённых к ответственности лиц, совершивших административные правонарушения. А вторая часть («Личность») предусматривала учёт лиц, попавших в поле зрения милиции с точки зрения оперативного интереса. Не место в моих «Записках…» приводить подробности, обуславливающие жизненную необходимость такого учёта для органов внутренних дел, а поэтому укажу только один аргумент. Очень часто на примете оказывался человек, который реально был причастен к совершению преступления, но, например, не хватало доказательств для его привлечения к ответственности. И этого же человека засёк соседний орган внутренних дел, но из-за отсутствия единой информационной базы факт его причастности к другому, ранее совершённому преступлению, оставался просто неизвестным. А ведь любой искушённый следователь или оперативник знает, что оценка всех существующих обстоятельств, недостаточных для раскрытия отдельных преступлений (совершённых одним лицом), когда эти обстоятельства оцениваются без связи друг с другом, нередко давала иной результат, а именно возможность раскрыть несколько преступлений, если следователь (или оперативник), занимающийся одним из них, располагал информацией обо всех этих обстоятельствах. Такую возможность давала ИПС «Адмстат-Личность». Благодаря полученной информации работники могли оценить ставшие им известными обстоятельства в их взаимосвязи; зачастую они дополняли друг друга и способствовали более полной отработке версий, возникающих в ходе расследования.

В отделе ООП в целом указанная работа была возложена на С. И. Финонченко, которая блестяще справлялась с этой своей обязанностью.

Конечно, ИПС «Адмстат-Личность» явилась хотя и небольшой, но дополнительной нагрузкой на работников, которым поручили курировать новую работу в райотделах, заполнять учётные карточки, и поэтому они, не видя уже назавтра результатов — а их и не могло быть на стадии накопления информации — и не понимая значения этой системы, начали роптать, сопротивляться и всячески компрометировать её. Этот ропот достиг ушей заместителя начальника УВД И. А. Охрименко, который не преминул воспользоваться возможностью «наехать» на службу охраны общественного порядка под лозунгом «им там делать нечего, вот и придумывают никому не нужное» и добиться от Панарина закрытия этой системы. А когда через несколько лет уже министерство начало работу по созданию Федеральной ИПС, похожей на придуманную нами, то про «Адмстат-Личность», конечно, никто и не вспомнил, да и главных её героев уже в милиции не было.

Уже в качестве адвоката мне приходилось заниматься уголовными делами, и я видел, что вопреки целевому предназначению участковых инспекторов милиции (полиции) на них полностью свалили функцию дознания, то есть расследование значительной категории уголовных дел. А это означает одно — службы участковых как таковой нет, а есть служба расследования уголовных дел в форме дознания за счёт участковых.

Много хлопот мне как руководителю причиняла работа службы по конвоированию задержанных и арестованных лиц и их охрана при нахождении в КПЗ (камеры предварительного заключения), переименованных уже при мне в ИВС (изоляторы временного содержания). Исполнение этой функции осложнялось двумя факторами. Первый — практическое отсутствие штатной специальной милиции для этого, за исключением взвода в Архангельске и нескольких милиционеров в городских отделах милиции Северодвинска и Котласа.

Второй фактор заключался во «взрывоопасности» этого направления работы и проявлялся прежде всего в чрезвычайных происшествиях, связанных с побегами задержанных и арестованных из-под охраны; происходило это обычно в результате ротозейства конвоиров, а побеги из ИВС — из-за гнилого состояния деревянных изб, в которых оборудовались изоляторы в сельской местности. Конечно, были и исключения разного рода. Так, в Онеге нашёлся милиционер, который просто отпускал задержанных в ночное время домой под честное слово. В Мезени караул ночью всегда дрых мёртвым сном и однажды утром обнаружил полное задымление ИВС от прожжённой спичками дыры в деревянном потолке, через которую был совершён групповой побег. А дыру, как выяснилось при расследовании, жгли всю ночь, с вечера до утра. В Ленском ИВС побег был совершён через дыру в стене, которую пробил задержанный одним ударом кулака. Здание было на сто процентов сгнившим, но, несмотря на многочисленные обращения к местной власти по поводу денег на ремонт ИВС, так ни копейки выделено и не было.

Не все догадываются, что задержание или арест подозреваемых и их содержание в ИВС не всегда обусловлены желанием оградить общество от возможных новых преступлений. Более серьёзная, не афишируемая задача, преследуемая органами расследования при изоляции подозреваемого, — это раскрытие преступления, в том числе посредством лишения человека социальных связей, хоть и на короткий промежуток времени, и посредством целой системы режимных требований, что, конечно, вызывало у человека стресс. Новички задержанные, как правило, режима и изоляции не выдерживали и в надежде на свободу кололись. Преступников-рецидивистов, уже прошедших эти испытания, конечно, режимом и изоляцией не испугаешь. Наоборот, казалось, это побуждало их к более изощрённому уходу от ответственности, а в поисках возможностей связаться со своими они придумывали всякие ухищрения.

Многие из этих способов описаны в детективах, да и в спецлитературе для сотрудников милиции. Но были и такие, которые ранее в нашей практике не встречались. Например, письмо, написанное на носовом платке, которым задержанный во время свидания с женой стал вытирать ей слёзы и оставил его в её руках, но выдал себя, когда непонятливая жена пыталась вернуть ему этот платок.

Следует отметить, что подобные письма-записки нередко помогали следствию в раскрытии преступлений, так как в них задержанные частенько предписывали своим, что и как говорить, что и как делать. И оперативники, и следователи знали об этом и даже иногда преднамеренно создавали условия для такой переписки, чтобы, перехватив маляву, получить нужную информацию.

И чего только не находили проверяющие из моего отдела при контрольных проверках камер ИВС! Всем известно, что в камерах разрешается иметь строго определённый перечень предметов, продуктов, одежды. Но из-за ротозейства охраны или по другим причинам в камерах нередко обнаруживались и применялись запрещённые предметы. Я уж не говорю о картах, игральных «костях», ножах и тому подобном, что легко изготовлялось самими задержанными из разрешённых предметов — бумаги, хлебного мякиша, алюминиевой посуды и прочего. Они ухитрялись проносить в камеры даже такие вещи, как бронзовая кочерга (обнаружена в ИВС Коношского отдела милиции) — довольно грозное оружие при нападении, небольшая печь для варки чая (обнаружена в камере ИВС Котласской городской милиции), ножи и кастеты не ручного изготовления, бутылки со спиртным, наркотики, золотые вещи и многое другое, и наверняка не без участия самих охранников. В отделе ООП был даже создан коллекционный стенд с запрещёнными предметами, изъятыми в камерах ИВС, который использовался в учебных (для милиционеров) целях.

Надо сказать, что именно это направление работы милиции принесло мне больше всего неприятностей в личном плане. Именно побеги из-под конвоев и из ИВС в Онежском отделе милиции сорвали мой перевод на службу в МВД, когда этот вопрос практически был решён во всех необходимых инстанциях.

Не меньше неприятностей доставляла и служба медицинских вытрезвителей из-за своей специфики. С одной стороны, неадекватность поведения «клиентов», среди которых было немало женщин. С другой стороны, эта неадекватность делала возможными различные злоупотребления со стороны милиционеров.

В моё время медвытрезвители были во всех без исключения городах и райцентрах области. Но работа в них в силу своеобразия клиентуры считалась в милицейской среде самой непрестижной.

Довольно много лет этой службой в целом по области командовало одно из самостоятельных подразделений, которое так и называлось — отдел по руководству медицинскими вытрезвителями УВД области. Последним начальником такого подразделения был Геннадий Александрович Мамонтов, пришедший сюда с должности начальника Няндомского РОВД, очень мудрый и опытный человек. Но нервы и непосредственная подчинённость М. М. Коверзневу, известному на всю область своей вздорностью, сделали своё чёрное дело, и Мамонтову вскоре пришлось уйти на пенсию, хотя он мог бы поработать ещё не один год.

Через несколько лет после моего прихода в отдел очередным «мудрым» решением министерства самостоятельность отделов по руководству медвытрезвителями ликвидировали и структурно подчинили отделам ООП. Эту службу я знал неплохо, но, получив её в своё непосредственное подчинение, понял, какая это помойная яма и какой неблагодарный и, главное, бесперспективный в ней труд работников в наших реальных условиях.

По долгу службы я, конечно, руководствовался существующей нормативной базой по этому вопросу, обеспечивал преемственность практики органов внутренних дел в этом направлении, но никогда не соглашался с тем, что этими вопросами должна заниматься только милиция. А на практике, по сути, было именно так.

Пьянство и алкоголизм — это исторически сложившаяся социально-психологическая и медицинская проблема, на разрешение которой требовались и требуются не гроши — в том числе на содержание медвытрезвителей и их малочисленных штатных работников, — а миллионы и миллиарды рублей, которых у государства для этого никогда не находилось, потому как надо было кормить «дружественные» государства-дармоеды и содержать зарубежные левые партии, которые часто создавались с одной целью: иметь бездонную кормушку в виде финансирования их Советским Союзом.

А все «сухие» законы, запреты и ограничения по времени и по местам торговли спиртным и тому подобные меры при существовавших и существующих технологиях и социальных коммуникациях для борьбы с пьянством и алкоголизмом имеют нулевое значение, зато дают уйму возможностей «бизнесменам» для обогащения за счёт нелегального производства и торговли алкоголем и его суррогатами, то есть для преступного бизнеса.

Даже горбачёвский драконовский указ об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом дал положительный результат всего на год-два. В этот период снизилось количество выпитого спиртного населением страны, уменьшилось число погибших от алкогольных суррогатов и т. п. Но потом всё возобновилось, причём в боле катастрофических масштабах. И если до указа в пересчёте на каждого жителя страны приходилось (в среднем) по 17–19 литров чистого спирта в год, то уже в 1992 году этот показатель вырос до 25 литров, что в пересчёте на водку означало 125 бутылок на человека в год. Страшная цифра…

Ещё более усугубил положение очередной «пьяный» указ. Имеется в виду Указ Ельцина «О восстановлении государственной монополии на производство, хранение, оптовую и розничную торговлю алкогольной продукции», который дал право производить «пойло» даже целлюлозникам и нефтехимикам, и даже тем, кто занимался переработкой сточных канализационных вод. А громко провозглашённая государственная монополия на торговлю спиртным означала для «комков» необходимость в приобретении лицензии на торговлю. Вот и вся очередная борьба с пьянством и алкоголизмом.

А суть проблемы заключалась и заключается в коренном переустройстве образа жизни общества. Но это сверхгигантская задача, и её при нынешнем экономическом укладе общества не решить.

Общество надо строить так, чтобы человеку было интересно жить, в широком смысле этого слова. Интерес этот должен не столько воспитываться и развиваться с детства, сколько автоматически формироваться под влиянием среды, в которой человек живёт. Решение проблемы нельзя сводить к бесплатным кружкам, студиям и тому подобному по интересам, потому что это не панацея, а только маленькая и не решающая часть борьбы с пьянством и алкоголизмом. Если есть всеобщий интерес в жизни и к жизни, значит, есть стремление к чему-то, значит, людям будет не до пьянства. Не будет пьянства — не будет и алкоголизма. И никакой борьбы не потребуется. Но это из области фантастики при нынешних условиях, и милиция здесь ни при чём.

Проблема слишком запущенна, и кажется, что она уже находится на генетическом уровне народа.

Хорошо, что нынешняя власть даёт знать обществу, что она понимает суть происходящего в отношении пьянства и алкоголизма, она согласна, что это не милицейская проблема. Но мне совершенно непонятна повсеместная ликвидация медвытрезвителей вместо их передачи в органы здравоохранения. Не решается вопрос о восстановлении лечебно-трудовых профилакториев для алкоголиков или о замене их чем-то подобным. То, что происходит сейчас на самом деле, наталкивает на мысль, что всё сведётся к одному — ограничению торговли спиртным по времени и местам. Это, конечно, не приведёт к деалкоголизации населения, а только усилит его криминализацию, по понятным причинам. О социальном аспекте алкоголизации я просто молчу.

Кстати, вспоминаю, что мы, работники милиции, нередко становились мишенью для различных провокаций со стороны лиц, желающих изобличить «борцов» с пьянством и алкоголизмом в этом же грехе. Забавный случай произошёл и со мной на Архангельской телестудии 24 июля 1989 года, когда я туда явился и выступил по «ящику» с гневной проповедью о вреде пьянства и алкоголизма. Это было время апогея борьбы с пьянством по горбачёвскому указу, и, выполняя решения партии и правительства, все работники милиции должны были активно пропагандировать эти решения, доказывая и убеждая народ прекратить злоупотреблять спиртным.

Главный редактор телевидения Светлана Буш и ещё пара телевизионщиков у себя в кабинете пили чай, когда увидели моё выступление. Дождавшись, когда я закончу его, зазвали меня к себе в кабинет на чай и стали усиленно предлагать коньячок. Разгар рабочего времени, я в форме полковника милиции, то есть при исполнении, — и распитие спиртного (даже в такой тёплой компании)?! Естественно, я категорически отказался. И только через полчаса уговоров они признались, что заключили между собой пари, что я не устою перед их просьбами и выпью коньяка, чем дискредитирую себя и те идеи, которые мной провозглашались по телевизору, и что ещё никто до меня в подобных случаях не выдерживал их упрашиваний и сдавался.

А как сама власть боролась с пьянством и алкоголизмом, видно хотя бы из одного примера: 17 августа 1983 года В. И. Витязев (заместитель начальника УВД) передал мне письмо 140 жителей Онеги в ЦК КПСС по поводу сплошного пьянства и тунеядства в городе. Люди сообщали, что им задерживают зарплату, и требовали, чтобы сократили продажу спиртного, чтобы пьяниц расстреливали и т. д. и т. п. Центральный Комитет КПСС переправил это письмо в министерство, оно — в УВД, а здесь вручили мне. Отдел ООП, оказывается, должен решить проблему пьянства в Онеге: выдать зарплату, закрыть магазин, расстрелять пьяниц и т. д.

Интересно, а знали ли эти 140 человек, что если бы не торговля спиртным и если бы не пьяницы, его покупающие, то письмо-податели не только зарплату, но и пенсию бы не получали. Других-то денег у государства не было, и если бы не водка… То есть существовал такой порочный круг: больше пьют — больше денег у государства.

Должен заметить, что сразу же после обнародования горбачёвского указа вокруг вопроса о пьянстве и алкоголизме закрутилась такая бумажная метель, что не оставалось времени не только на борьбу с ними, но и на всё остальное, так как отовсюду требовали справки, доклады и отчёты об этом. Только с мая по июль 1985 года мой отдел выдал около ста всевозможных бумаг по этому поводу, хотя на самом деле борьбы-то и не было. Ну некогда было этим заниматься! Успевали только писать соответствующие отчёты, справки и тому подобные документы.

Другим очень важным направлением работы отдела ООП являлось осуществление разрешительной системы (PC).

Далеко не каждый знает, что это такое. На самом деле это один из самых серьёзных и ответственных участков работы органов внутренних дел в некоторых областях человеческой деятельности, которые потенциально представляют собой угрозу для населения в силу общественной опасности при неконтролируемом функционировании (типографии, множительные участки и др.) или в силу физических или химических свойств некоторых предметов и их воздействия на окружающую среду (оружие, взрывчатые материалы, сильнодействующие и ядовитые вещества, радиоактивные вещества как источник ионизирующего излучения и многое другое).

Перечень объектов разрешительной системы был огромный, и, слава богу, что не во всех районах и городах присутствовал их полный набор. Понятно, что не в каждом городе области имелись типография или склады взрывматериалов, но почти в каждом населённом пункте, более-менее крупном, были участки множительной техники, копиров и т. п. В советское время каждый множительный аппарат был на учёте и контроле в милиции. Государство очень боялось использования этой техники для тиражирования антисоветских материалов, фальшивомонетничества, изготовления порноматериалов и другого.

Конечно, сегодня, когда эта техника исчисляется сотнями тысяч единиц и уже широко используется даже в домашних условиях, милицейский надзор за ней был отменён, поскольку имеющимися силами за её неуклонно растущим количеством и применением не уследить. Другое дело — недавно появившиеся ЗБ-принтеры, которые способны даже дома — при наличии специальных программ — тиражировать объёмные предметы, в том числе, например, оружие, пригодное для поражения цели. Безусловно, в этих случаях нужен не только контроль правоохранительных структур, но и запрет на использование таких ЗО-прин-теров вне специальных лабораторий.

Следует заметить, что если для осуществления контроля, например, в отношении огнестрельного оружия, особых знаний работникам милиции не требовалось, то в отношении взрывчатых материалов и средств взрывания, источников ионизирующего излучения, ядовитых и сильнодействующих веществ, типографий и многого другого без специальных знаний было просто не обойтись. Но откуда у работников милиции, в большинстве имеющих только юридическое образование, найдутся специальные знания? На весь Союз, может быть, единицы работников милиции понимали названия, а тем более химические формулы, например, ядов. А ведь надо было ещё знать их правила хранения, транспортировки и использования. К этому добавить, что в 80–90-е годы (а тем более до этого) только в считаных территориальных органах внутренних дел были штатные работники по разрешительной системе. Например, в Архангельской области в моё время было всего восемь штатных работников, в том числе два — в отделе ООП. В остальных регионах эти функции возлагались на какого-нибудь работника в дополнение к его основным обязанностям. Работникам главка никогда не приходила в голову мысль о необходимости спецподготовки — хотя бы курсовой — штатных сотрудников PC. Такое отношение государства к вопросам разрешительной системы не могло не привести к тому, что чуть ли не в каждом доме имелось незарегистрированное огнестрельное оружие, чуть ли не в каждом втором — взрывчатка (чтобы глушить рыбу), а источники ионизирующих излучений стали находить на свалках, в бетонных стенах домов и т. д. Всё это безотлагательно требовало создания специальных штатных подразделений и специального обучения их личного состава.

Помощи от министерства не было никакой, так как в структуре Главного управления ООП был всего-навсего малочисленный отдел разрешительной системы, возглавляемый неким С. А. Победимским, который (отдел), кроме рассылки на места обзоров по различным чрезвычайным происшествиям в стране, связанным с объектами и предметами PC, и дальнейшего запутывания отраслевой нормативно-правовой базы, ничего не делал и ни на что не годился.

Мне, как руководителю отдела ООП, поневоле пришлось изучать всю имеющуюся нормативную базу по разрешительной системе, а попытка разобраться в ней привела к тому, что в один прекрасный день я решил на бумаге упорядочить сведения из различных источников по разрешительной системе, заполнив пробелы в них (источниках) примерами их разрешения на практике, и попутно разработал для наглядности различные схемы, таблицы, образцы процессуальных документов и т. п. Эта работа на самом деле заняла несколько месяцев. В результате получилась настоящая книга в 532 печатные страницы, которую правдами и неправдами удалось отпечатать за счёт УВД тиражом 50 экземпляров. Книга называлась «Разрешительная система, осуществляемая органами внутренних дел (практическое пособие)» и вышла в 1983 году под грифом «Секретно». Естественно, один её экземпляр я отправил в главк министерства, где буквально (как мне рассказывали мои знакомые из отдела PC главка) все оторопели, но главный начальник PC Победимский, который за всю свою многолетнюю работу в этой системе ухитрился написать одну брошюру по PC страниц в тридцать-сорок, где, кроме общих фраз, ничего не было, только и смог сказать: «Вот нашёлся умник, а мы тут как будто дураки сидим». Вот и вся реакция министерства на мою работу. Однако за последующие лет пять этот отдел главка направил на места кучу новых инструкций, и почему-то все они чуть ли ни слово в слово повторяли фрагменты моей книги, а из различных областных УВД и республиканских МВД меня долго терзали звонками с просьбой прислать им книгу.

В 1987 году Академия МВД СССР тиражом 500 экземпляров издала в качестве учебного пособия для своих слушателей книжку под названием «Осуществление разрешительной системы» с грифом «Для служебного пользования», написанную мной, но якобы в соавторстве с одним из преподавателей академии. И за моё «соавторство» мне даже заплатили 400 рублей. А в 1988 году по просьбе главка я написал практическое пособие по разрешительной системе (189 печатных страниц) для участковых инспекторов милиции, которое было издано уже тиражом 1000 экземпляров и по разнарядке главка разослано во все УВД-МВД страны (тогда ещё СССР). За эту работу я не получил ни копейки. Таковы были порядки и благодарности.

Уже будучи на пенсии, как-то встретил соседа (не буду его называть, но он к тому времени стал начальником отделения PC областного УВД), и в разговоре он упомянул о давнем звонке из министерства с желанием пригласить Э. Л. Склярова в МВД на торжество по случаю какого-то юбилея разрешительной системы страны за его, так сказать, вклад в PC, на что сосед Москве ответил, что это, видимо, какая-то ошибка и что никакого «вклада» Склярова в PC не было. Не знаю, чем закончился их телефонный разговор, но о приглашении в положенное время, к большому сожалению, меня не уведомили, и торжество обошлось без меня. Мне осталось только посоветовать соседу, чтобы он заглянул в спецбиблиотеку в канцелярии своего отдела ООП.

Жаль, что есть такие работники в милиции, которые за годы своей службы ни разу даже не удосужились посмотреть, а что же есть в служебной библиотеке по работе, которой им доверили заниматься.

Особое место в работе отдела занимали вопросы разработки планов на случай чрезвычайных происшествий (ЧП) и организация и проведение различных учений на местности для отработки навыков в действиях при различных ЧП, за исключением учений по гражданской обороне (ГО), которые организовывали и проводили областной штаб ГО и иногда Штаб ГО страны, а мы принимали в них участие как одна из областных служб ГО — служба охраны общественного порядка гражданской обороны (СООП ГО). По должности я был начальником её штаба, а заместитель начальника УВД, курировавший наружные службы, в том числе и нашу, по должности являлся её начальником в целом.

В отделе вопросами гражданской обороны занимались два человека — Анатолий Шадрин и Владимир Лобанов, который стал работать в отделе сразу же после окончания института. Где-то в самом начале моей службы в качестве начальника отдела ООП я зашёл в отдел кадров областного УВД, где мне указали на молодого парня, предложив его в мой отдел на одну из вакантных должностей. Этим парнем и оказался В. П. Лобанов — специалист, кажется, в области информатики, только что окончивший вуз, и я не раздумывая принял предложение, назначив его на должность инспектора гражданской обороны. Проработал Лобанов в отделе немало лет, работником оказался хорошим и был любителем попутешествовать. На этой почве в отпускное время мы с ним на байдарке-двойке в составе группы таких же «туристов», как и мы, раза два бывали в речных походах.

Служебное продвижение В. П. Лобанова сложилось удачно. Рекомендуя его на должность заместителя начальника Исакогорского райотдела по линии нашей службы, я ему сказал: «Если выдержишь на этой должности, то хорошая карьера тебе обеспечена». Так оно и случилось. Со временем Лобанов окончил Академию МВД СССР и уже после моего увольнения со службы стал начальником областного УВД. Вспоминал ли он мои слова о его карьере, я не знаю.

Первое учение по гражданской обороне в масштабе всей страны, выпавшее на мою долю, было учение, состоявшееся в июле 1981 года. И тут я должен заметить, что в состав областной СООП входили все отделы и управления УВД, за исключением управления пожарной охраны, на основе которого существовала самостоятельная областная противопожарная служба ГО. Начальником областной службы ООП ГО в то время был заместитель начальника областного УВД Коверзнев, о котором я уже упоминал.

Это обстоятельство (учения по ГО) было единственным, когда Коверзнев и я (как начштаба этой службы) могли командовать всеми отраслевыми подразделениями УВД, в том числе уголовным розыском, следствием, хозотделом и так далее, давать им оценку по ГО и прочее.

Сигнал о начале этого учения пошёл только на начальника службы, то есть на Коверзнева, по служебному и домашнему телефонам, но он каким-то образом умудрился его прозевать. Когда пошли вводные задачи, а личный состав ещё не был собран по подразделениям и не был готов к участию в учениях, в УВД началась настоящая паника. Коверзнев в истерике — ведь ему в первую очередь отвечать — на всех орёт, всем мешает, раз пять в течение нескольких часов собирал у себя в кабинете отраслевых руководителей, ставил им невыполнимые задачи.

Всё это время в отделе ООП инспекторы по ГО, не обращая внимания на суматоху и прочее, взяли на себя решение всех вводных по службе. А поскольку опыт — во всяком случае, у одного из работников отдела, А. Шадрина, — приобретённый ранее на учениях областного масштаба, у нас уже был, то в центре даже не заметили того, что случилось в нашей службе, так как к моменту прибытия к нам посредников руководителя учений все успели успокоиться, занять свои места и изобразить нужное участие и усердие в учениях.

На подведении итогов проведённого мероприятия Герой Советского Союза, заместитель министра обороны СССР, он же начальник ГО страны, — генерал армии А. Т. Алтунин, а также непосредственный руководитель учения генерал-майор И. Ф. Митрофанов, в целом не очень хорошо оценив гражданскую оборону области, положительно отозвались о нашей службе, поскольку судили по своевременности и правильности решения вводных задач. Это, в свою очередь, позволило Коверзневу на подведении итогов учения в УВД очень хорошо оценить работу подразделений, и сделал он это с одной целью — себя похвалить как начальника службы, что, конечно, все заметили.

Другая обстановка складывалась с привлечением всех служб УВД и райотделов при проведении практических учений на местности, например по локализации и нейтрализации массовых беспорядков в городских условиях. Тут на отдел ООП приходилась вся организация такого учения — от разработки его плана до практической отработки тех или иных приёмов и элементов группировки сил и средств на местности.

Не знаю, проводились ли подобные учения до того, как я возглавил отдел ООП, но документов и разработок по этому поводу не нашлось. Поэтому за основу этой работы мной бралось всё то, что я почерпнул в академии, а отрабатывать приходилось буквально все нюансы, так как личный состав не только действиями, но и многими предметами снаряжения, средствами защиты и вооружения просто не владел, так как никогда в жизни их не использовал. Достаточно сказать, что на подобных учениях, которые проводились за городом, в большом выработанном песчаном карьере, личный состав УВД, а тем более райотделов города, впервые понюхал «черёмуху» (слезоточивый газ), впервые работал в изолирующих, а не только фильтрующих противогазах. Конечно, не обходилось без курьёзов: то макет стены дома, сделанный из строительного картона, свалится; то пожарные при 9–10-градусном морозе обольют всех из брандспойтов водой, и люди покрывались ледяной коркой; то какой-нибудь умник, как, например, И. А. Охрименко (будучи ещё начальником Соломбальского РОВД), опоздав на учения, на своей «Волге» в самый разгар событий выедет на середину места этого учения и окажется в тумане слезоточивого газа, и его приходилось чуть ли не матом прогонять за пределы места указанных учений.

Кстати, всё происходящее там, особенно при имитации массовых беспорядков, для начальника УВД и его замов было также в новинку, так как их этому никто не обучал, а спецлитературы по этому поводу просто не было. Поэтому приходилось с ними проводить отдельные занятия, объясняя, что значит, например, разделить толпу «звёздочкой», как локализируется активная часть толпы и т. д. и т. п.

Особым достижением отдела ООП являются разработки планов действия при различных ЧП, которые, конечно, по своему характеру резко отличались друг от друга. Одно дело — действия личного состава при групповом побеге, например из КПЗ (ИВС). Другое дело — захват самолёта террористом. И на каждое ЧП был свой план. Но беда заключалась в том, что по каждому такому плану в группировке сил и средств один и тот же сотрудник состоял в различных её элементах. Например, по плану «Набат» конкретный сотрудник входил в группу оцепления, а по плану «Метель» он же состоял в группе захвата и т. д. А таких планов около двух десятков, и ни один из сотрудников при объявлении ввода в действие того или иного плана не знал, да просто не помнил, в какой элемент группировки он должен на сей раз входить, какую экипировку и какое оружие или какое средство защиты ему брать. Казалось, проблема очевидна. Но её решение не приходило в голову ни руководству УВД, ни работникам министерства.

После одного-двух учений сам собой назрел вопрос о разработке единой группировки сил и средств на все виды ЧП, с включением в неё всех элементов, какие только могли понадобиться при том или ином чрезвычайном происшествии. Но поскольку при одном ЧП задействовался один перечень этих элементов, при другом виде ЧП — другой перечень, то нами была разработана специальная схема, по которой руководитель, дающий указание о задействовании того или иного плана в зависимости от вида ЧП, знал, какой перечень элементов боевой группировки должен быть применён. И самым главным в этой затее было то, что весь личный состав заранее был расписан по элементам этой единой группировки. Один и тот же сотрудник, независимо от вида ЧП и вида плана, всегда входил в один и тот же элемент. Это позволяло каждому сотруднику всегда знать, в какой элемент группировки он входит, кто его непосредственный руководитель в операции, какие средства и способы связи он должен использовать, какие спецсредства, оружие и средства защиты ему положены и где их получить в случае ЧП. Не задействованные в конкретной операции элементы группировки автоматически включались в состав резерва.

Конечно же, никто в УВД, как всегда, спасибо нам за эту разработку не сказал, но я помню, как при очередной министерской инспекторской проверке нашего УВД руководитель бригады проверяющих был просто ошарашен такими документами. Он меня вызвал, долго выяснял, что и как, а потом заявил, что по этому вопросу сделает специальный доклад руководству МВД и будет добиваться моего перевода в министерство или хотя бы прикомандирования к МВД для участия в разработке подобного плана для министерства.

Надо отметить, что работа отдела ООП УВД как штаба областной службы охраны общественного порядка гражданской обороны и разработка планов на случай различных ЧП и их отработка на практике — это совершенно разные, хотя в чём-то и перекликающиеся, самостоятельные направления работы отдела ООП.

Также надо заметить, что к концу 90-х годов всё чаще приходилось уже в реальных чрезвычайных условиях действовать по этим планам, всё чаще возникали причины и обстоятельства для этого. В основном это был человеческий фактор: безответственность, безудержное желание нажиться, незаконно обогатиться нередко толкали руководителей различного ранга просто на безрассудные поступки. Чего стоил, например, факт продажи 12 июля 1982 года директором Новодвинского стадиона 6000 билетов на чехословацкое «Автородео» при наличии на стадионе всего 3200 мест. Толпа, которой просто негде было разместиться, смела на своём пути милицию, металлическое ограждение и забила до отказа не только трибуны, но и всё поле стадиона. И только желание всё-таки увидеть родео-шоу заставило эту массу людей освободить дорожку вокруг поля. Несмотря на мой первоначальный запрет проведения шоу в таких условиях, оно таки было проведено. Народ — а это уже была неуправляемая толпа — просто не понял бы этого запрета. И, слава богу, ни одна машина при этом не опрокинулась и не врезалась в людей! А ведь в случае чего им абсолютно некуда было бы деться. Спасибо мастерству чехов и их отказу продемонстрировать наиболее рискованные трюки, о чём зрители даже не догадались.

В свете сказанного хотелось бы упомянуть ещё одну проблему, от решения которой во многом зависит совершенствование служебной (кабинетной) работы. В авторском праве есть такое понятие, как «служебное произведение», но оно, к сожалению, к таковым относит только произведения науки, литературы и искусства, созданные в пределах установленных для работника (автора) трудовых обязанностей. Что касается других видов труда (я имею в виду прежде всего непроизводственную сферу), то для них не существует служебных произведений, и это, как я считаю, один из тормозов служебного совершенствования. Поскольку далеко не всегда начальники замечают новаторство своих подчинённых, постольку у работников отсутствует и стимул сделать что-либо лучше, чем это предписано инструкцией. Но если бы служебное новаторство регулировалось законом да закон предусматривал бы право работника на поощрение за это или хотя бы на преимущественное право быть замеченным и право на документ, закрепляющий его авторство на служебное произведение, то, не сомневаюсь, это явилось бы мощным фактором, стимулирующим труд работников непроизводственной сферы.

Отсутствие такого права зачастую ставит в равные условия работника-новатора и работника-ретрограда, например, в вопросах продвижения по службе, что, безусловно, ей вредит, так как не стимулирует к введению новшеств.

Серьёзным направлением работы в последние годы моего начальствования было руководство спецкомендатурами области. Эта служба в лице 5-го отдела УВД была подчинена отделу ООП в рамках возрождения индивидуальной профилактики в системе органов внутренних дел. Но, с одной стороны, в ту пору это направление получило тенденцию к сворачиванию: всё меньше становилось спецконтингента и соответственно меньше становилось комендатур; а с другой стороны, работники отдела, которые перешли к нам из 5-го отдела, были опытными, особого контроля не требовали, поэтому у меня работа спецкомендатур не вызывала особой озабоченности.

Что касается других направлений работы отдела ООП, о которых я ещё не упоминал, то в какой-то части я буду затрагивать и их, рассказывая дальше о своей работе в милиции.

В связи с этим должен заметить, что к концу 80-х годов у нашего отдела прибавилось забот по различным пикетам, митингам, забастовкам и тому подобным случаям, о возможности которых в СССР мы ранее даже не подозревали. Признаю, что по общественному характеру этих явлений — с точки зрения обеспечения общественного порядка — ими должен был заниматься отдел ООП, но ведь ему для этого не прибавили ни одной штатной единицы, а сил, средств и времени подобные события стали отнимать всё больше. Вот, к примеру, пикетирование (с установкой палатки напротив Главпочтамта), устроенное двумя бывшими работниками милиции Медженяном и Евсеевым, которых, как они сами считали, незаконно уволили за их «принципиальную» позицию в борьбе с преступностью. Не берусь судить о правомерности причин этого пикетирования, но моей службе хлопот они доставили массу.

Из-за появления подобных событий, совершенно новых для Советской страны, где раньше такое было просто немыслимо, и из-за управленческой слабости руководства МВД на службу ООП стали валить немало из того, что нужно было делать милиции в новых условиях, но что организационно совершенно ничем не обеспечивалось.

С точки зрения науки управления в любой системе рано или поздно появляются функции, не предусмотренные либо не выявленные ранее, возникающие невесть откуда, но которые, тем не менее, нужно реализовывать. И это объективно. Но резервного звена в системе для этого нет. Вот и приходится руководству искать звено в действующей системе, на которое можно возложить эти функции и их сбои. Причём все знают и понимают, что легче всего поручить «ничью» функцию работающему звену, чем создавать новое и решать все его организационные проблемы — финансовые, штатные и материальные. При этом на начальном этапе редко кого волнует вопрос о качестве реализации этой функции. Милиция как система в этом смысле не исключение.

И всё бы ничего, если бы зачастую отраслевые руководители не пользовались своей приближённостью к вышестоящему руководству для того, чтобы спихнуть не только новые, но даже и свои функции, свои прямые обязанности, проблемы своей службы на другую службу.

Например, в системе служебной подготовки существовал и существует такой её вид, как строевая подготовка личного состава, во многом устаревшая, но в основе своей нужная. Это касается и армии, и милиции, и иных военизированных ведомств. В войсках на уровне сводных подразделений эту функцию осуществляют заместители командиров по строевой части (если таковая должность имеется), во всех остальных случаях этим занимаются начальник штабов. Их роль сводится к построению личного состава и отдаче общих команд в процессе смотра и прохождения строем, в том числе торжественным маршем. Но за подготовку к смотру, за строевую выучку, за соблюдение правил ношения форменной одежды, её качество и полноту отвечали непосредственные командиры подразделений и органов.

В системе органов внутренних дел действовало правило, что за строевую подготовку личного состава отвечает непосредственный начальник подразделения, то есть в райотделе — его начальник, в УВД — начальник УВД. Методическое же руководство строевой подготовкой, как и всеми другими видами подготовки личного состава, функционально должны осуществлять штатное отделение боевой и служебной подготовки кадрового подразделения УВД области, а на местах (в райотделах) — сотрудники, отвечающие за эту линию.

Теперь представьте, что каждый год — как минимум один раз в год — должен проводиться строевой смотр всего личного состава по подразделениям (в том числе отдельно для УВД), а также сводный — по гарнизонам, то есть единый строевой смотр всех органов и подразделений внутренних дел, дислоцирующихся в пределах города, иного населённого пункта. В городе Архангельске непосредственно смотр должен проводить начальник областного УВД. А командовать строем и делать доклад начальнику о готовности личного состава к смотру должен его заместитель, курирующий вопросы подготовки (в том числе и строевой) личного состава. Но, как правило, они либо не хотели этим заниматься, либо не умели этого делать. Видимо, поэтому командовать строевым смотром почему-то поручали начальникам отдела ООП. Этим занимался В. И. Чижов, этим пришлось заниматься и мне — и во времена В. Н. Вдовина, и во времена Н. В. Панарина. Поручая мне командовать строем, Вдовин всегда шёл по тротуару рядом с колонной. Панарин становился во главе строя и приказывал мне командовать. И я командовал. Колонна идёт во главе с Панариным, я подаю команды и регулирую шаг строя, и он (Панарин) вместе со всеми выполняет мои команды. Это, конечно, нонсенс, но так продолжалось долго, до майских праздников 1988 года, когда личный состав органов и подразделений Архангельска по вине своих непосредственных начальников явился на смотр не в полном составе и в безобразном виде: с грубейшими нарушениями правил ношения форменной одежды. Строевой смотр был сорван, и я ожидал, что наконец-то начальник УВД примет меры воздействия к соответствующим начальникам подразделений, а также к хозяйственному отделу, отвечающему за форменную одежду, её качество и полноту, и к отделению боевой и служебной подготовки УВД. Не тут-то было!

26 мая 1988 года читаю приказ по УВД и узнаю из него, что я безответственно отнёсся к подготовке строевого смотра всего личного состава УВД. Речи о наложении взыскания не было, но сама констатация, что я, а не кто-то другой, виновен в срыве строевого смотра, меня просто взбесила. Действительно, строевой смотр был провален. Но отдел ООП и его руководитель тут при чём? Во-первых, личный состав УВД никогда не был в подчинении отдела ООП. Во-вторых, личный состав УВД состоит из штатной численности всех служб и подразделений УВД, а их не менее трёх десятков.

Кроме того, в УВД есть отдел кадров, а в его составе, как я уже упоминал, есть отделение боевой и служебной подготовки личного состава, которое специально создано и существует для организации всех видов обучения (в т. ч. строевого) личного состава. Кроме того, в УВД есть хозяйственный отдел, который, помимо всего прочего, обязан заниматься и материальным обеспечением, в том числе и форменным обмундированием личного состава, и, соответственно, контролем за состоянием этого обеспечения и за соблюдением правил ношения форменной одежды.

И одной из двух главных задач проведения строевого смотра, помимо строевой выучки, является проверка качества, полноты и соблюдения правил ношения форменной одежды. Наконец, в УВД есть штаб, предназначение которого — решать общеуправленческие задачи. Проведение строевого смотра всего личного состава УВД — это общеуправленческая задача и обязанность.

Но начальники отдела кадров, штаба и ХОЗО по своей работе ежедневно виделись с начальником УВД, так как размещались — в отличие от отдела ООП — в одном с ним здании, чем не преминули воспользоваться, чтобы свою вину за провал строевого смотра свалить на отдел ООП.

Пришлось идти к начальнику УВД Панарину и требовать отмены этого приказа в части, касающейся отдела ООП и меня лично. К этому времени я уже ничего не боялся, карьерные потери мне не грозили, и терять мне было нечего, поэтому разговаривал со своими начальниками прямо, без всякой почтительности, конечно не переходя уставные правила. Панарин, видимо, опасался, что я буду жаловаться в МВД, и стал меня уговаривать не обращать внимания на этот приказ, что он отменит его в части, касающейся меня, что он очередным приказом наградит меня знаком (каким, я так и не понял, да мне это уже было и неинтересно). Конечно, Панарин, как всегда, обманул: никакого приказа не последовало. А мои текущие дела притупили остроту этой несправедливости, да и возвращаться к подобным вопросам было не в моём характере.

Другим примером взваливания на отдел ООП навязанной в целом милиции функции является участие органов внутренних дел в борьбе с браконьерством во всех его проявлениях. Почему и кто требовал от министерства показателей по борьбе с браконьерством, неизвестно, но никто не сомневался, что это совершенно не свойственная милиции работа, что для этого есть специальные государственные органы вроде Госрыбнадзора, охотинспекции и т. п. И тем не менее министерство в лице главка требовало от своих отраслевых служб на местах, от местных органов внутренних дел результатов по этому направлению, хотя знало, что на местах нет не только специально обученных для этой работы сотрудников, но нет вообще ни одного штатного работника по этой линии. Поэтому всё участие милиции на местах сводилось к тому, что среди сотрудников всегда находился любитель-рыбак или охотник, который с радостью соглашался день-другой поучаствовать в совместных рейдах с рыбоохраной и охотинспекцией по выявлению и пресечению фактов браконьерства. Для реальной борьбы с браконьерством этого, конечно, было недостаточно, да и часто всё заканчивалось тем, что неплохо показано — хотя и в утрированном виде — в отечественных фильмах про особенности национальной охоты и рыбалки.

Поскольку лично для меня вред от браконьерства и необходимость борьбы с ним — не пустой звук, постольку я старался обеспечить обязательное участие сил своей службы в этом деле, привлекая прежде всего сотрудников, отвечающих за разрешительную систему, так как в их ведении находился непосредственный контроль за огнестрельным оружием и взрывчаткой, которые чаще всего и использовали браконьеры.

В этих же целях отдел ООП периодически — во взаимодействии с рыбоохраной и охотинспекцией — организовывал и своим личным составом непосредственно участвовал в проведении различных рейдов, операций по борьбе с браконьерством. Для этого активно использовался арендованный УВД вертолёт, на котором мы облетали наиболее криминогенные в смысле браконьерства места. А таковыми, как правило, являлись реки области и побережье Белого моря.

Одним из самых результативных маршрутов было направление из Архангельска до Долгощелья, а от него вдоль морского побережья до Койды, потом через Мезенскую губу до деревни Неси и обратно. По этому маршруту выявлялась масса фактов браконьерства. Сети собирали десятками и сотнями, нередко с рыбой. Сети (хозяева которых не были известны) приходилось уничтожать на месте, так как никакой вертолёт не мог бы поднять эту тяжесть. Улов же забирали весь и по акту сдавали в торговлю, в том числе и в буфет УВД. А браконьеры, наученные опытом, ещё до появления вертолёта, только услышав его тарахтение, немедленно прятались в специально приготовленных ими местах. Поэтому многим удавалось избегать задержаний, но, несомненно, они лишались добычи и орудий лова.

Надо сказать, что браконьерством баловалось немало начальников разных ведомств. Не исключением здесь были милицейские и партийные работники. После одного из рейдов, проводимых в сезон отлёта птиц, работник отдела ООП, отвечающий за разрешительную систему, доложил мне об одной встрече с группой браконьеров. С вертолёта сотрудники увидели несколько охотников, расположившихся у костра. Рядом белели две тушки больших птиц. Заподозрив неладное, группа приземлилась. Белыми птицами оказались лебеди, которые, как всем известно, находятся под охраной государства и занесены в Красную книгу области как исчезающий вид фауны. Но каково же было изумление моего сотрудника, когда среди охотников он увидел начальника УВД Н. В. Панарина и руководителя одной из областных служб милиции, являющегося охотником-любителем. Панарин хорошо знал этого работника отдела ООП, так как не раз общался с ним по поводу оружия, поэтому заявил, что сам лично разберётся с лебедями и примет меры. И приказал моему сотруднику молчать об этом событии.

А другой случай начальственного браконьерства едва не отразился лично на мне. Это произошло в Пинежском районе, недалеко от Сии, когда я с группой работников УВД (и не только из моего отдела) на двух автомашинах комплексно проверял работу участковых инспекторов милиции на местах. Мы следовали из Карпогор и на лесной дороге увидели несколько автомашин, вокруг которых суетились люди с ружьями и карабинами, причём незачехлёнными и, судя по всему, заряженными, а это уже было административным правонарушением, так как нахождение на дороге с заряженным и расчехлённым оружием уже считалось браконьерством. Я принял решение проверить всех, кто с оружием, и составить административные протоколы. И тут пришлось изумляться мне: среди браконьеров оказался один из руководящих работников Пинежского райкома партии, а в его машине лежал уже разделанный лось, отстреленный без лицензии. Несмотря на просьбы и скрытые угрозы, мы составили все необходимые по закону протоколы и акты и изъяли тушу лося.

Оружие мы передали участковому инспектору в Сии, а тушу пытались здесь же сдать в столовую, но она оказалась закрытой, а её директор (которого мы нашли дома) заявил, что ему негде её хранить, да и мясо в охотничий сезон вряд ли якобы удастся быстро реализовать. И это при ситуации, когда в Архангельске любое мясо было в дефиците! Ничего лучше мы с сотрудниками не придумали, как предложить директору принять тушу в установленном порядке, а мясо продать нам как обычным покупателям. Он, конечно, согласился, и на каждого из восьми человек моей группы от разделанного лося пришлось по хорошей порции. Слава богу, что, несмотря на усталость и позднее время, я потребовал от директора (как и при изъятии лося у браконьеров) тщательно оформить документы: накладные, акты, чеки и т. п. А браконьеры, видимо, на это никак не рассчитывали, потому что ими незамедлительно была направлена по инстанциям жалоба о присвоении лося Скляровым.

Совмещение рейдов по борьбе с браконьерством с мероприятиями по другим направлениям работы отдела ООП практиковалось нами широко, и прежде всего для проверки объектов разрешительной системы, находящихся в отдалённых местах, например в посёлке Койда, где располагался весьма успешный колхоз «Освобождение», возглавляемый в то время председателем Михаилом Игнатьевичем Широким. Он был интересным собеседником, от которого можно было услышать множество рассказов о забавных случаях и различные небылицы.

В один из прилётов — а было это в июле 1987 года, — когда мы решили пообедать, Михаил Игнатьевич зазвал нас к себе в контору, где мы увидели стол, уже уставленный массой блюд из сёмги и лосося, от двойной ухи до кулебяк с той же рыбой. Оказалось, ждали с вертолётным визитом В. М. Третьякова (председателя облисполкома), а он с полдороги вынужден был вернуться: что-то там, в Архангельске, случилось. Одним словом, прилёт моей команды оказался очень кстати, и всё заготовленное для Третьякова хозяевам выбрасывать не пришлось.

Кстати, во время этого же прибытия в поисках браконьеров мы приземлились у одинокой часовенки, находящейся на берегу, километрах в 5–10 от Койды. Никого не нашли, но, зайдя в часовню, увидели горящие свечи, тут же, за стеклянной перегородкой, кучи денег монетами и мелкими купюрами и множество недорогих, в том числе и очень старых, икон. Несомненно, кто-то буквально за несколько минут до нашего прилёта был здесь. Но сколько мы ни искали людей, так и не нашли, хотя и спрятаться им вроде было негде: вокруг на много километров — ни деревца, ни кустика, только мох, травка да валуны. Может быть, под каким-нибудь «хитрым» валуном и прятался человек?

Завершая рассказ о направлениях работы отдела ООП, не могу умолчать и о таком участке нашей деятельности, как формирование показателей работы службы в целом по области. Речь идёт о статистике, о сотнях показателей. Представьте себе количество направлений деятельности отдела — а они почти все подвергались статистической обработке — и количество статистических показателей по каждому направлению, количество таблиц по формам, утверждённым министерством по каждому направлению работы службы, количество территориальных органов внутренних дел, которые обязаны были предоставлять эти таблицы. Всё это надо перемножить, и получится то количество показателей, которые отдел ООП должен был переработать, чтобы свести в единые, общие, с нарастающим итогом сводные таблицы по направлениям, ежеквартально или ежегодно отсылаемые в главк. При этом надо учесть, что в большинстве сельских райотделов не было ни одного работника, отвечающего по своей должности за направления деятельности службы охраны общественного порядка, а поэтому там некому было накапливать информацию и считать показатели. В результате не менее четырёх раз в год начальник такого райотдела (да и не только такого), а чаще один из его замов, «от лампочки», «с потолка» заполнял соответствующие формы таблиц и отсылал их в отдел ООП, где С. И. Финонченко — одна из наиболее опытных и добросовестных работников, — отвечающая за отчётность, после очередных безуспешных попыток всё свести в общие таблицы нередко вынуждена была откладывать их в сторону и, в свою очередь, формировать сводную отчётность по усреднённым показателям с небольшим плюсом. Единственное, что отличало эти сводные отчёты от отчётов райотделов, — в них не было таких, глупостей, как, например, количество лиц, привлечённых за мелкое хулиганство за девять месяцев, оказывалось меньше числа тех же лиц, но привлечённых за первый квартал этого же года. В отчётах с мест (из райотделов) такое бывало.

Исключение из сказанного составляли показатели, которые отражались в так называемых формах 1 и 2, заполняемых конкретными работниками по каждому зарегистрированному преступлению и на каждое лицо, совершившее преступление. Статистические карточки этих форм содержали всю информацию о преступлении: статью Уголовного кодекса, условия совершения преступления, данные о личности преступника, данные о раскрытии преступления и многое другое. Именно по показателям, отражённым в этих карточках, помимо всего прочего, оценивалась роль каждой службы в раскрытии преступлений, а поэтому каждая служба старалась отметить в них свою роль, и нередко получалось, что в раскрытии какого-нибудь заурядного преступления, например хулиганства, если судить по карточке на данное преступление, участвовали все без исключения службы конкретного отдела внутренних дел плюс службы областного УВД. Хотя фактически раскрытие такого преступления заключалось в простом задержании постовым милиционером какого-либо хулигана на улице.

Для службы ООП в этих карточках, кроме показателей, касающихся всех служб без исключения, были и свои специфические показатели. Например, количество преступлений, совершённых в общественных местах (отдельно — на улицах), количество преступлений, раскрытых патрульно-постовыми нарядами, и так далее.

Количество правонарушений, в том числе преступлений, совершённых в общественных местах, в том числе на улицах, по сути, было главным показателем для нашей службы, и поэтому квалификация места, где было совершено преступление, вызывало всегда бурные дискуссии. Ведь, согласитесь, лестничная клетка многоквартирного дома, являющаяся общественным местом, это совсем не такое же общественное место, как, например, городской парк культуры. Понятно, что патрульно-постовые наряды не могли и не должны предупреждать какое-то хулиганство дяди Васи на лестничной клетке, но должны предотвращать такое же преступление, совершённое в парке культуры. Отсюда и внимание к тому, как отмечаются в карточках общественные места. Наш отдел, естественно, старался не допустить отнесения к таким общественным местам, к примеру, общих кухонь коммунальных квартир, а службы и руководители внутренних дел равнодушно, а то и отрицательно настроенных к службе ООП, наоборот, относили к общественным местам всё подряд, в том числе и упомянутые кухни.

То же самое творилось и с уличной преступностью. К примеру, школьный двор — это просто общественное место или это улица как отдельный вид общественного места? Вроде всё понятно, двор — не улица. Но находились «мудрецы», которые заявляли: «А в ограде школьного двора имеются дыры, и люди используют двор для прохода через него, а значит, это уже улица». Простым людям всё это может показаться бредом, но советская и, наверное, нынешняя российская «палочная» система оценки работы милиции (полиции) фактически заставляла и заставляет заниматься этой дурью на самом серьёзном уровне. Не будешь этого делать — моментально окажешься на последних строчках рейтинговых таблиц. А отсюда соответствующая оценка и твоей службе, и отделу ООП в целом, и тебе как его руководителю. Вот за этот участок работы отвечала С. И. Финонченко, и именно её ежедневной «мелкой» работе с учётными карточками и таблицами и, как следствие, неплохим показателям личный состав службы охраны общественного порядка был обязан и благодарен за это.

И последнее. Рассказывая о своей работе в милиции, хотел бы упомянуть о контактах с работниками областного управления Комитета государственной безопасности СССР, с которыми по характеру работы в качестве начальника отдела ООП областного УВД мне довольно часто приходилось общаться. В их областном управлении была служба общественной безопасности, руководители которой нередко звонили, приезжали ко мне, а чаще приглашали к себе, когда надо было обсудить совместные или параллельные мероприятия по поводу каких-либо событий. Как правило, это были знаменательные даты для страны и празднования по этим поводам или визиты в область особо важных персон (VIP). В то время под этими VIP-ами подразумевали не современных богатеев или «лиц с первых рядов» (то бишь элементарных уголовников), а руководителей и различных деятелей союзного значения.

Нередко комитетчики приглашали меня для проведения занятий с их работниками по милицейским темам. В годы моего депутатства они занимались мной уже как лицом, которое находится в оппозиции к власти (имеется в виду ельцинский режим). Опекали в этот период они меня довольно плотно, что подтверждалось обязательным пощёлкиванием переключателей в телефонных трубках в служебном кабинете и у меня дома. Зная технические возможности комитетчиков, я удивлялся такой демонстративной прослушке. И нередко у меня возникала мысль, что такое откровенное перещёлкивание делалось с одной целью — предупредить о прослушивании. Кстати, об этом же говорили и мои коллеги-депутаты, с которыми я был солидарен в отношении происходящего.

С приходом бывшего председателя КГБ СССР В. В. Федорчука в декабре 1982 года на пост министра внутренних дел СССР во всех областных и краевых УВД и в республиканских МВД комитетчики стали создавать спецотделы, то есть то же самое, что было на всех более-менее крупных предприятиях страны, где функционировали так называемые первые спецотделы. Естественно, эти спецотделы стали создавать свою агентуру в службах и по графикам «отрабатывать» их руководителей. Такую отработку прошёл и я, что совсем нетрудно было обнаружить по назойливым «топтунам», которые несколько дней подряд ходили за мной с утра до ночи, особо-то и не маскируясь.

Был случай, когда я уже был депутатом, но ещё продолжал служить в милиции. В один из дней, когда я около 8 часов прибыл в гостиницу «Юбилейная» за москвичами, приехавшими в очередной раз проверять работу моей службы, и уселся в фойе в их ожидании, вдруг увидел выходящего из лифта своего работника в гражданской одежде, который, не заметив меня, покинул гостиницу. Минут через десять-пятнадцать из того же лифта вышел хорошо знакомый мне комитетчик. Он увидел меня и на какую-то долю секунды впал в замешательство, видимо, от неожиданности. Быстро справившись с этим своим проколом, он поздоровался со мной и удалился из гостиницы. Уверен, что минут за десять-пятнадцать до этого у него был разговор обо мне и об отделе ООП с моим сотрудником.

Не могу не рассказать ещё о паре случаев проявления интереса ко мне со стороны комитетчиков. Так, однажды Л. Н. Попов, одно время возглавлявший отдел общественной безопасности областного управления КГБ, пригласил меня к себе для обсуждения какого-то вопроса. Через несколько минут после начала разговора ему кто-то позвонил по телефону, и Попов, извинившись, вышел из кабинета. А на приставном столе, за которым я сидел, прямо передо мной осталось лежать дело, на обложке которого красовалась надпись «Агентурное дело» и далее текст с кличкой агента. Вот вы, неискушённые читатели моих «Записок…», можете себе представить, чтобы начальник отдела областного КГБ не убрал агентурное дело перед приходом постороннего человека — я имею в виду себя — и, более того, оставил это дело на столе прямо передо мной и вышел из кабинета? Конечно, это было сделано преднамеренно. Другое дело — с какой целью? Ответ напрашивался сам собой: либо рассчитывали на то, что я не удержусь и загляну в дело — тем самым стану носителем их секретов, что можно было использовать для шантажа, вербовки и тому подобного, — или же мне преднамеренно давали возможность узнать что-то «секретное» о самом себе из информации этого агента. Но для чего? Ни секунды не сомневаюсь, что все пятнадцать минут моего кабинетного одиночества за мной велись наблюдение и кино- или видеосъёмка.

Другой случай, очень типичный и откровенный, — попытка создания на меня «компры», обычно используемой для вербовки. В какой-то день ко мне в кабинет вошёл инспектор по разрешительной системе, отвечающий за контроль за находящимся у населения огнестрельным оружием, вместе с каким-то стариком, который когда-то, в 50-е годы, будучи командиром отряда НКВД, выбивавшего из литовских лесов так называемых «лесных братьев», был награждён за какие-то подвиги именным пистолетом, о чём свидетельствовала прикреплённая к нему жёлтая металлическая пластинка. Этот пистолет старик решил «втайне», как он сам сказал, отдать лично мне, так как он очень больной и старый человек и уже не может хранить это оружие у себя. Пистолет был как игрушка, неизвестной мне марки, с полной обоймой патронов. Иметь такую «игрушку» — мечта любого нормального мужика (а я себя к ним отношу). Искушение оставить пистолет у себя было велико, пистолет просто умолял об этом! Естественно, для вида надо было оформить нужные бумаги. Но удержаться от соблазна удалось. Я дал команду оформить приём оружия и тут же отправил его в КГБ, предварительно позвонив Попову. И только спустя определённое время я пришёл к выводу, что история с пистолетом — очередная проделка комитетчиков, которые проверяли таким образом меня на благонадёжность, а может быть — и это скорее всего, — нуждались в «компре» на меня.

Так или иначе, но мы с коллегами — руководителями отраслевых служб — иногда в доверительных беседах муссировали вопрос о проделках комитетчиков. Особо-то никто и не скрывал о своих встречах с ними, как и то, что при обсуждении кандидатур на тот или иной более-менее значимый пост выяснялось мнение комитета (КГБ) и, наверное, в таких случаях приоритет отдавался «своим» людям.

10. Криминализация страны и милицейская повседневность

С начала 80-х годов в стране стала осложняться криминогенная обстановка. Всё чаще и чаще стали совершаться преступления, о которых ещё пару лет назад и не слышали. Мне кажется, знаковой точкой в этом процессе следует считать до сих пор не раскрытое, в какой-то мере таинственное, убийство популярной актрисы Зои Фёдоровой, которое произошло в декабре 1981 года. А потом посыпалось: каждое преступление, как выражаются нынче, круче и страшнее другого. В качестве примеров могу напомнить фрагменты нескольких судебных процессов по небывалым для 80-х годов преступлениям, показанным фрагментарно по телевидению: о банде студентов из семи человек, приговорённых к расстрелу в Воронеже, или о краже группой военных у себя в части 640 пистолетов (ПМ) и 5 тысяч патронов и другом. Даже нас, работников милиции, подобные преступления просто поражали, настолько они для того времени были в диковинку. Появились подобные случаи и в нашей области.

22 сентября 1988 года в Архангельске исчез милиционер Максимов, который нёс службу у кинотеатра «Русь». Исчезновение обнаружилось утром на другой день, и только потому, что при смене дежурных нарядов недосчитались пистолета. Тело убитого нашли около трёх часов дня в кустах, в зоне поста: четырнадцать ножевых ран, проломлена голова и почти перерезано горло, исчезло оружие, радиостанция, сумка постового. Небывалое происшествие для Архангельска! Но оно, к сожалению, осталось нераскрытым, хотя и были подозреваемые. А один из них, некий Лебедев, при конвоировании его оперативниками выпрыгнул в окно третьего этажа здания УВД и разбился насмерть. Убийство Максимова явилось одним из звеньев резкой бандитской криминализации области, да и страны в целом.

Особо страшной стала ситуация в молодёжной среде. Резко возросла преступность среди несовершеннолетних. Этому — наряду с беззаконием, творимым властью, — способствовала вакханалия на многочисленных телеканалах. Началось наглое, откровенное вдалбливание в юные головы вседозволенности, культа насилия и денег, что не могло не дать горьких плодов. Правоохранительные органы, и прежде всего органы внутренних дел, с одной стороны, оказались совершенно не готовыми к таким переменам. С другой стороны, вместо радикальных мер противостояния преступности, что в большей мере зависело от центральной власти, они продолжали «борьбу» с бумажными показателями, используя для этого возможности, предоставляемые советской, а потом и такой же российской статистикой. Не буду голословным и напомню, как ещё в апреле 1990 года в президиум областного Совета депутатов с письмом на восьми страницах обратился В. К. Дугин, который с февраля 1987-го по сентябрь 1989 года возглавлял уголовный розыск области и который вынужден был покинуть свой пост из-за разногласий с начальником областного УВД Панариным.

Дугин — москвич, уголовный розыск области возглавил по рекомендации министерства, был независим в суждениях, за что и был изгнан из рядов архангельской милиции.

В своём письме он, среди прочего, обращал внимание депутатов на архаичность методов руководства органами внутренних дел области, на запущенность, а вернее, на полное непонимание руководством УВД значения профилактики, на направленность основных усилий на формирование показателей и использование для этого любых приёмов. В качестве примера Дугиным приводился факт незаконной регистрации 700 преступлений как раскрытых по фактам приобретения в аптеках наркотиков по поддельным чекам. Зарегистрировать 700 раскрытых преступлений означает резко увеличить общий вес преступлений, тем самым резко уменьшить в этом весе долю нераскрытых. Правда, в ходе прокурорской проверки по четырёмстам таким преступлениям постановления о возбуждении уголовных дел были отменены как необоснованные. Но дело-то сделано, отчёт в министерство уже ушёл.

Много внимания Дугин уделил в своём письме вопросам неиспользования в УВД современных возможностей борьбы с правонарушениями на основе применения электронно-вычислительной техники. В этом вопросе Архангельская область безнадёжно отстала от других регионов. И как тут не вспомнить о разработанной и внедрённой отделом ООП электронной программе «Адм-стат-Личность». Каких трудов стоило мне уговорить начальника УВД Панарина дать согласие на это! Были потрачены большие средства, программа начала действовать, хотя и были сбои, что объективно является неизбежным в начале применения любого новшества. Пошёл процесс накопления информации, в этом и был основной смысл программы. Но вместо организационной поддержки мы чувствовали сначала полное равнодушие со стороны руководства, а затем, с подачи И. А. Охрименко (заместитель Панарина), наше нововведение было Панариным закрыто под предлогом того, что на органы внутренних дел легла эта новая обязанность, а им, органам внутренних дел, надо «заниматься раскрываемостью». Если не подозревать здесь умысла на вред, то в этом как раз проявилась дремучесть руководства, полное непонимание им значения и возможностей ЭВМ в профилактике правонарушений и борьбе с преступностью.

Возвращаясь к молодёжной теме, вспоминаю публикацию в газете «Архангельск» за 14 апреля 2001 года о том, как студентки Архангельского педагогического университета утащили с вахты общежития кошку на восьмой этаж, облили её бензином и подожгли. Напрасно задавать вопросы о том, кто они, эти девчонки, дети человека или зверя? Кто их воспитал, что это за родители? Как они оказались студентками такого учебного заведения и что стало с ними и с теми, с кем им приходится жить, общаться, а возможно, и учить их? После этого случая прошло более десяти лет, и в голову приходит мысль, что именно эти выпускницы педвуза, давно уже взрослые, уже, может быть, имеющие солидный «педагогический» стаж за плечами, воспитывают нынешних девчонок и мальчишек. Но чему они их могут научить, если сами способны на зверства?

В этот период катастрофические масштабы приобрели грабежи и кражи при перевозке грузов на транспортных средствах, причём на всех их видах.

На грабёж поездов выходили целыми деревнями и посёлками, на ходу отцепляли вагоны и опустошали их. На шоссейных дорогах, на стоянках автотранспорта бесследно исчезали десятки и сотни большегрузных трейлеров с ценными грузами. И везде, как на заказ, как по сговору, полное отсутствие охраны, полное бездействие власти.

Муж моей дочери Ирины, будучи начальником отделения БХСС в одном из райотделов милиции, рассказывал мне, что половину рабочего времени его отделение проводит на главпочтамте с разбирательствами по заявлениям граждан по кражам из посылок. В 90-е годы стоимость пересылки, как и всех прочих почтовых отправлений, ещё не достигала тех размеров, которые ныне напрочь отбили охоту у граждан пользоваться услугами почты. Посылок было много, но практически половина их вскрывалась и обворовывалась, видимо, почтовыми работниками, а конверты с открытками внутри ими вскрывались все без исключения, поскольку советские граждане в те времена ещё имели обыкновение вдобавок к поздравлению вкладывать купюру между страничками открыток.

Из посылок воры брали всё: продукты, спиртное, вещи, а взамен, но не всегда, в ящики для веса клали пачки газет, мешковину и т. п.

Но, как признался сам рассказчик, по почтовым кражам за несколько лет было возбуждено всего два или три уголовных дела, хотя по закону требовалось это делать по каждой краже, но тогда бы процент раскрываемости преступлений — а почтовые практически всегда были «глухарями» — резко упал бы. Начальство такого не потерпело бы. Вот и приходилось всякими правдами и неправдами искать возможности для отказа в возбуждении уголовного дела. И находили.

Как в советское, так и в перестроечное время власть продолжала валить на органы внутренних дел всё подряд. Советская государственная реальность отличалась от жизни иных государств тем, что огромное количество социальных функций общегосударственного масштаба в стране просто некому было выполнять. Например, почти до конца XX века в Советском Союзе никто из всей системы органов партии (имеется в виду КПСС), органов власти и управления не отвечал в целевом порядке за обеспечение борьбы с наркоманией как социальным смертельно-опасным явлением в стране. Таких примеров можно привести сотни, и не удивительно, что партийные и советские органы большую часть исполнения многих этих «ничьих» функций — когда уже нельзя было закрывать глаза — сваливали на органы внутренних дел и, более того, с них же за это и спрашивали. И никого при этом не волновало, что в органах внутренних дел для обеспечения этих функций не было ни штатной численности, ни специалистов, ни денег, ни прочего материального обеспечения.

Я очень хорошо помню конец 50-х и начало 60-х годов, когда в стране взрывоподобно стала распространяться наркомания. И если в Тбилиси это было более-менее скрыто от непосвящённых, то, например, в Тихорецке, который в то время больше напоминал деревню, в вечернее время практически на каждом углу можно было видеть кучки пацанов, курящих и колющих наркоту. А во время велосипедных поездок на рыбалку, — чем я в Тихорецке очень увлекался, — проезжая мимо конопляного поля, я видел, как голые мальчишки, покрытые потом или маслом бегали по конопле, покрываясь её пыльцой, которую потом соскребали и скатывали из неё шарики для курения. И никто палец о палец не ударил, чтобы хоть что-то сделать для борьбы с этим злом. А поэтому уже вкусившие это зло люди открыто и нагло ради наживы втягивали в него очередных мальчишек и девчонок.

А что при этом делали милицейские руководители от министра до начальников областного и районного звена? Многие из них, не имея ни гражданского, ни служебного мужества хотя бы формально возразить властям и бить тревогу во все колокола, соответствующие функции перекладывали прежде всего на подразделения службы общественного порядка, на их штатный личный состав, если они (подразделения службы ООП) были, а были далеко не в каждом районном или городском отделе милиции, а в сельской местности, как правило, вообще отсутствовали. Но все делали вид, что так и должно быть и борьба с наркоманией ведётся. А в результате мы имеем то, что имеем, — сплошную наркотизацию страны. Хотя это, конечно, далеко не единственная, и тем более не главная, причина.

И только в 90-е годы в УВД-МВД начали создавать штатные службы борьбы с наркоманией, но эти службы были малочисленными и неквалифицированными, их работники порой даже не знали, как выглядит тот или иной наркотик. И представьте, наряду с этим законодатели России — опять-таки прикрываясь демагогической болтовнёй о правах человека — отменили уголовную ответственность за потребление наркотиков и тем самым подрубили последнюю реальную возможность борьбы с распространением этого зла. И теперь уже властям современной России приходится применять титанические усилия для борьбы с наркоманией, но пока практически безуспешно, и нет уверенности, что её вообще можно победить. Большой вопрос — кто кого? Если же учесть нынешнее беспрецедентное по сути реформирование системы уголовного наказания в сторону его небывалого смягчения, то мы, скорее всего, в этой борьбе проиграем.

Что касается либерализации уголовного наказания, то тут я категорический противник. Никогда ещё смягчение наказания не приводило к снижению преступности, и лгут те, кто пытается утверждать обратное.

Я — в прошлом полковник милиции, имеющий 30 лет стажа милицейской службы, окончивший два вуза (юридический и управленческий), человек, который в своё время слушал лекции известнейших учёных в сфере профилактики преступлений, таких как А. И. Алексеев, С. Е. Вицин, И. С. Ной, Ю. М. Антонян и других, — категорически заявляю, что уголовное наказание должно быть неотвратимым, строгим, но соизмеримым с конкретным преступлением. При этом наказание ни в коем случае не должно считаться только мерой воспитания, как десятилетиями власти пытались вдолбить в головы людей, закрывая глаза на реалии преступности. Назначение судом уголовного наказания должно преследовать прежде всего цель наказания, причиняющего преступнику физические и нравственные страдания. Конечно, речь не идёт о пытках, речь идёт о воздействии на человека средствами изоляции от общества, средствами ограничения доступа ко всему тому, что развлекает его, о воздействии обязательным физическим трудом с увеличенным рабочим днём и т. д. и т. п.

Перевоспитать взрослого человека — а сейчас взрослыми в рассматриваемом аспекте становятся чуть ли не с двенадцати лет — существующими гуманными средствами невозможно. Только страх перед неотвратимостью и строгостью наказания, причиняющего человеку нравственные и физические страдания, способен удержать часть (именно только часть) потенциальных преступников от совершения преступления. Значительную же их часть не остановит и страх наказания, потому что они или убеждены, что за очередное преступление им на сей раз уж непременно удастся избежать правосудия — и никаким перевоспитанием преступников не убедить в обратном, — или в силу личностной (психологической) деградации их вообще не страшит наказание, и они о нём даже и не думают, тем более что меры воспитания для них — пустой звук.

Разве можно было перевоспитать молодого парня — некоего Д. Виноградова — из города Подольска, который за считаные минуты расстрелял семь человек, своих сослуживцев, только потому, что (о чём рассказывали газеты), как он сам написал на своей странице ВКонтакте: «Всё, что я увидел и узнал за свою жизнь, воспитало у меня ненависть к человеку как к виду. Я ненавижу человеческое общество, и мне противно быть его частью. Я ненавижу бессмысленность человеческой жизни! Я ненавижу саму эту жизнь! Я вижу только один способ её оправдать: уничтожить как можно больше частиц человеческого компоста… Поймите, вы здесь лишние, вы — генетический мусор, которого здесь быть не должно, мусор, который возник случайно, в результате ошибки в эволюции, мусор, который должен быть уничтожен». Никакие обстоятельства, никакие причины или повод для такого преступления не могут оправдать Виноградова хоть в малой степени. Конечно, такие люди, как он, не имеют права не быть изолированными на всю свою оставшуюся жизнь.

В настоящее время в обществе в очередной раз возникла дискуссия по вопросу необходимости снижения возраста (до 12 лет), с которого можно было бы привлекать несовершеннолетних к уголовной ответственности за тяжкие преступления. Речь идёт не о заурядных кражах и тому подобном. Речь идёт только о посягательствах на жизнь и здоровье людей — а в современной криминальной истории уже зарегистрирован факт умышленного убийства шестилетним ребёнком — и других тяжких преступлениях, которые реально представляют большую угрозу обществу.

Казалось бы, это совершенно очевидная необходимость, так как общество уже стонет от преступлений малолеток. Опыт западных стран, так любимых нашими «демократами», в которых уже давно преступники привлекаются к ответственности с двенадцати лет, подтверждает это. Но, кажется, и на сей раз демагогия «правозащитников» побеждает, и при этом никто не задумывается, что потерпевшие — тоже люди и их тоже надо защищать. Древние говорили: «Кто щадит виновных, тот наказывает невинных». Однако у нас защищать предпочитают несовершеннолетних преступников. Ведь понятно, что двенадцатилетнего ребёнка, убившего другого просто так, от нечего делать или ради любопытства, уже ничем в современных условиях не перевоспитаешь, не сделаешь другим. Более того, безнаказанность неизбежно порождает в таком преступнике вседозволенность, а это путь к обязательному рецидиву. Но государство, общество всё-таки должны защищать нормальных людей, а не нравственных уродов, люди не должны страдать и гибнуть только из-за гуманных соображений по отношению к малолетнему преступнику. Значит, неизбежно напрашивается один вывод — необходима обязательная изоляция такого преступника. Пусть изоляция будет — с учётом малолетства — комфортной для него, но она должна быть. Этим, во-первых, мы хоть на время защитим общество от преступника, во-вторых, неизбежная изоляция, может быть, не всегда, а из ста случаев только в одном, но сыграет роль сдерживающего фактора для другого потенциального малолетнего преступника. Давно нужно было понять, что никакая душеспасительная беседа с малолетним убийцей или штраф для его родителей ещё никогда не удержали ни одного из них от совершения следующего преступления, причём, как правило, более тяжкого.

Ко всему этому хочу добавить, что проблемы уголовного наказания — это проблемы не только уголовного кодекса и судьи, который определяет меру наказания, это, конечно, и социально-психологическая проблема личности преступника. Несомненно, есть люди, для которых, к примеру, сам факт отбывания наказания в виде содержания в колонии-поселении является тяжелейшей мерой, более строгой он просто не выдержит, но есть и такие, для которых и цепи на руках и ногах лишь забавная игрушка. Опять-таки не могу не привести ещё одно изречение древних римлян: «Один нуждается в узде, другой — в шпорах». А поэтому обязательным, без всякого исключения, элементом судебного следствия должно быть проведение судебной социально-психологической экспертизы каждого подсудимого. И только от её результатов суд должен иметь право определять как вид уголовного наказания, так и его меру. Более того, от её результатов должно зависеть и решение вопроса о возможности применения так называемого упрощённого порядка судопроизводства, предусмотренного уголовно-процессуальным законом, к конкретному преступнику. Нельзя на откуп судьям отдавать право единолично решать вопрос о мере наказания без учёта результатов социально-психологической экспертизы.

В заключение этого раздела ради справедливости не могу не сказать (не в оправдание) о том, что в описываемые времена всё больше искушений стало появляться и для работников милиции. Безденежье, резкое ухудшение материального обеспечения не могло на них не сказаться — и посыпались преступления, ими совершаемые. Не миновало это и Архангельскую область. Попался на взятке начальник Беломорского райотдела милиции Северодвинска. На моей памяти ранее таких случаев не бывало.

Криминализация части милиции, методы, которые она стала употреблять в разборках между хозяйствующими субъектами, — как и само участие в таких разборках — породили немало горьких анекдотов о ней, которые отнюдь — и это надо признать — не беспочвенные. Вот пара из них:

«Почему, если на Западе в офис врываются люди в масках и с автоматами, то это — ограбление, а у нас — ОМОН?»

«Вчера была задержана группа бандитов-оборотней. Они охраняли правопорядок, возвращали владельцам угнанные автомобили и жили на семь тысяч рублей в месяц».

Но, кажется, ещё страшнее было то, что в конце 80-х и в начале 90-х годов началось бурление и в рядах самой милиции, начался её развал. Этому способствовало огромное количество материалов о «плохой» милиции в газетах, на ТВ и радио. Конечно, милиция тех лет была далеко не образцовым правоохранителем, но создавалось впечатление, что публикациями её преднамеренно пытались добить, чему, конечно, способствовала чехарда с министрами внутренних дел, устроенная Ельциным. Он всё искал абсолютно послушного ему человека, способного по его указке на любое преступление против общества, против страны. Милицию всё чаще стали привлекать к борьбе с массовыми недовольствами людей, попытками народа защитить свои интересы. Но и работники милиции, поддавшись веянию времени, всё чаще стали публично выступать в защиту своих «милицейских» интересов. Нередко это приобретало форму открытого бездействия по отношению к своим обязанностям по охране общественного порядка и борьбе с преступностью. В этой связи вспоминаю статью участкового инспектора милиции В. Губенко, опубликованную 4 ноября 1989 года в газете «Комсомольская правда». Эта статья была предметом повсеместных неорганизованных обсуждений в милицейской среде. А чего стоит массовый митинг работников милиции в защиту своих прав на Дворцовой площади в Ленинграде в том же 1989 году! Не обошли публичные акции и архангельскую милицию. Наиболее запомнившаяся из них — голодовка в феврале 1989 года следователя А. П. Евсеева и оперативника А. А. Меджиняна, которые разместились в палатке, поставленной у ограды сквера напротив здания Главпочтамта. К подобным событиям можно отнести и «демарш» ранее уже упомянутого мной Бурдова, который с частью личного состава своей роты решил протестовать против своих непосредственных начальников.

Конечно, всё это происходило на фоне громадья всем известных событий в стране 80-х-90-х годов. Не обошли они и Архангельск. Здесь, на мой взгляд, они проявились прежде всего в выборах депутатов всех уровней по-новому, приватизации-при-хватизации госсобственности, возне вокруг строительства атомной тепловой станции в Архангельске (многие на этом сделали себе карьеру, стали известны), назначении сверху главой администрации области А. А. Ефремова — губернатора, как подхалимно именовали его СМИ и различные приближённые. Должность губернатора в области была введена при И. Ф. Михальчуке в 2009 году. Области явно не везло на губернаторов, в отличие от многих настоящих губернаторов царского времени.

Начиная от А. А. Ефремова — неожиданно, в результате интриг «там, наверху» (о чём откровенно писали газеты того времени) назначенного указом Ельцина главой администрации области, — все они, в том числе Киселёв, Михальчук, оказались случайными, слабыми руководителями, которые ничего не дали региону. Всё шло само собой, независимо от того, кто из них был у власти, точно так же, как если бы их вообще не было «у руля».

Ефремов, возглавлявший область с 1996 по 2004 год, если чем и прославился, то это своей рыжей «шкиперской» бородой. Из-за его такой яркой внешности правители нашей страны любили включать его в состав различных делегаций, посещающих зарубежные края. В милицейской среде Ефремова нередко называли «заслуженным туристом»; в области он бывал редко, ничем особенным, кроме своей рыжей бороды и склонности к застольям, не запомнился. Неспроста область дружно проголосовала против него на очередных выборах, и победил человек по фамилии Киселёв, которого можно было назвать «растерянным молчуном».

Киселёв пришёл во власть благодаря пиару, творимому наймитами, шумно, но возглавлял область незаметно и ушёл с должности тоже почти незаметно, как будто его и не было. Но с удивлением о нём поговорили — это был скандал в связи со взяткой, — когда по TV показали видео, снятое скрытой камерой, где Киселёв брал деньги пинцетом, опозорив область. Вскоре после этого он и ушёл с поста. Кстати, последний раз я его видел случайно в Театре сатиры в Москве, куда в очередной раз за минералами ездил с Еленой. Это было 25 сентября 2009 года. Мы по приглашению супругов Виктора и Дины Шушаковых (он — мой сокурсник по Академии МВД, уже на генеральской пенсии, она — врач-офтальмолог, живут в Москве) пришли посмотреть спектакль «Мольер» по пьесе Булгакова «Кабала святош», кстати, с А. Ширвиндтом в главной роли. Когда проходили на свои места, увидели через ряд от нас Киселёва, видимо, с супругой. Он кивнул мне. А судя по его реакции, он узнал меня как архангелогородца, с которым сталкивался где-то в коридорах власти, хотя лично я с ним знаком не был. Вот так, достаточно побывать в кресле губернатора, хоть и бесславно (если не сказать хуже), чтобы потом всю оставшуюся жизнь проживать в столице, и, надо думать, весьма безбедно. Чисто советская номенклатурная система, несмотря на провозглашённый капитализм.

Не могу не сказать о том, что спектакль ни нам, ни Шушаковым категорически не понравился: ни его убогие декорации с пыльными шторами, ни режиссура, ни игра актёров, в частности крайне ленивое исполнение Ширвиндтом своей роли.

Славословить Ефремова стали после его смерти бывшие его приближённые, и их понять можно — одновременно они тем самым оправдывали себя и свои дела. И если нам, его современникам, всё это понятно, то наши потомки могут и поверить в эти славословия. Нельзя же поставить ему в заслугу то, что годы его правления пришлись на тяжелейшие годы последствий перестройки. От его губернаторства жизнь людей отнюдь не стала легче, да и в регионе при его правлении ничего, кроме прожектов, не появилось нового. Уж, казалось бы, как не проявить себя в алмазном вопросе, но и тут — полный ноль для области. И совсем невозможно в этом аспекте серьёзно воспринимать его туры в Австралию и Африку для «изучения» алмазного вопроса.

В области в эти годы всё же было несколько известных личностей, которые, по большому счёту, и делали её историю. К ним я бы прежде всего отнёс Юрия Александровича Гуськова, Александра Петровича Иванова, Павла Николаевича Балакшина и других.

Время от времени на публичной арене появлялись и иные лица, например Виктор Садков, Виктор Ширяев, Юрий Барашков. Последний сделал себе имя в борьбе со строительством в Архангельске тепловой атомной станции.

Кстати, огромных трудов стоило областной власти в конце 80-х годов пробить в верхах положительное решение вопроса о строительстве этой атомной тепловой станции. Строительство было начато, выбрана площадка, проложены дороги, началось строительство городка для персонала и строительство нулевого цикла самой станции. Были потрачены миллиарды рублей. И вот при таком положении дел новоявленные демократы ради предвыборного популизма сделали всё, чтобы погубить это уже начатое дело. Пропали миллиарды, пропала стройплощадка, а главное, город лишился надёжного, достаточного и дешёвого источника тепла. Зато на выборах в Верховный Совет победил один из ярых «противников» строительства станции — Ю. Барашков, который через пару лет вместе с другими депутатами «сдал» Советский Союз. Здесь слово «противник» в кавычках, потому что уверен, что Барашков стал противником АТС не по убеждению, не по знанию вопроса, а ради депутатского пиара. Потом он, кстати, признал «ошибочность» своей позиции, но дело-то сделано, а вернее, загублено — исчез один из шансов на улучшение жизни людей.

Считаю, что в равной мере с Барашковым (и иже с ним) виноват и тогдашний глава администрации области — П. Н. Балакшин. К сожалению, в этом деле ему не хватило ни государственной мудрости, ни элементарной смелости противостоять оголтелой «антиатомной» шумихе.

Из всех перечисленных очень уважаемых мной людей я особо выделил бы А. П. Иванова, которому в понимании бюджетного процесса, способности дать объективную оценку любым событиям в Архангельской области вообще не было равных, во всяком случае, мне такие неизвестны. Я думаю, что А. П. Иванов, если бы захотел, легко мог бы стать главой администрации области, но он почему-то бездействовал — то ли ждал, что его выдвинут, то ли были какие-то обстоятельства, мне неизвестные, которые мешали ему стать таковым.

Несколько разочаровала меня в отношении к А. П. Иванову ситуация, когда он выступил по гражданскому делу в облсуде в качестве свидетеля — а по сути как главный эксперт — по моему иску. Дело в том, что где-то в начале 2001 года я, как предприниматель, находился на налоговом режиме, называемом «Единый налог на вменённый доход», размер которого устанавливался местной властью в зависимости от ряда показателей, в том числе от уровня инфляции (показатель условно обозначался К4). На 2001 год областным законом № 13-2-03 этот К4 был установлен как 1,9, то есть увеличился почти в два раза, в то время как инфляция за предыдущий год в области составила всего 21 процент, а прогнозируемый К4 на 2001 год составил 30 процентов, но никак не 90. Таким образом, власть в три раза завысила размер налога, взимаемого с меня и тысяч таких же, как я, предпринимателей. Вот по этому поводу я обратился в суд с исковым требованием признать указанный облзакон в соответствующей части незаконным. Вопреки моим правомерным ожиданиям облсуд своим решением от 13 апреля 2001 года (дело № 3-37) отказал в удовлетворении моих требований, и это вопреки федеральному законодательству. А Иванов как свидетель сделал всё, чтобы облзакон был оставлен в прежнем виде. Что двигало Ивановым, я не знаю, могу только догадываться, что он каким-то образом был заинтересован в этом беззаконии, возможно, он и был разработчиком этого закона в соответствующей части.

Но я и другие юристы, с которыми я делился проблемой, убеждены, что решение облсуда, вступившее в силу, не соответствует федеральному закону, и это подтверждается самим текстом решения, которое, обильно цитируя нормы федерального законодательства и областных законов, не имеющих отношения к предмету спора, ни разу не упомянуло пункт 2 статьи 5 Федерального закона от 31.07.98 № 148-ФЗ, гласящий: «Сумма единого налога рассчитывается… также с учётом повышающих (понижающих) коэффициентов базовой доходности, которые определяются в зависимости от… инфляции».

Более того, в решении облсуда не приведено ни одного прямого доказательства, опровергающего неправомерность искового требования. Кроме того, облсуд обвинил меня в «узком» понимании слова «инфляция», но почему-то не объяснил, что такое инфляция в широком смысле, в каком законе говорится об этом и почему надо её понимать не так, как о ней говорится в законе. Вот и всё решение вопроса, и вся аргументация суда.

Я, как юрист, понимаю, что суды, вопреки закону, как были, так и остаются по сути государственными органами и защищают бюджет как могут, и трудно ждать от них объективности, когда затрагиваются интересы государства, но позиция А. П. Иванова меня просто убила, потому что я всегда считал его человеком объективным и неспособным идти против правды.

Серая «культурная» жизнь в городе этих лет изредка оживлялась приездами различных знаменитостей, встреча и пребывание которых, как правило, осуществлялись строго по заранее разработанным программам, утверждённым партийным органом. Обязательным элементом этих программ были вопросы обеспечения общественного порядка в местах присутствия таких гостей и предупреждение в их отношении каких-либо правонарушений. Мне по должности были известны эти визиты, так как именно отдел ООП разрабатывал и обеспечивал реализацию соответствующей части этих программ. Поэтому мне приходилось не только видеть визитёров, но и вступать с ними в контакт. Здесь речь не идёт о государственных деятелях — ими занимался КГБ, он же и привлекал нас к решению милицейских вопросов в подобных мероприятиях. Не идёт речь и о, например, артистах уровня Эдиты Пьехи, Владимира Этуша и им подобных знаменитостях, одна за другой приезжавших в Архангельск на гастроли. Речь идёт о гостях более высокого уровня. Например, Иван Папанин — известный герой-полярник, который прибыл в наш город 28 июня 1983 года. Было ему уже 89 лет, совершенно седой и со своими странностями. Запомнилось его заявление о краже денег ночью из номера гостиницы, где он поселился. Осмотр места происшествия показал, что при запертой двери совершить это было просто невозможно. Факт кражи не подтвердился. Зато в ходе следственных мероприятий мне удалось сделать несколько неплохих фотоснимков Папанина.

В конце лета 1986 года в Архангельск приехал Юрий Сенкевич — известный путешественник и многолетний ведущий очень интересной и очень познавательной телепередачи «Клуб кинопутешествий». Приехал он для съёмки очередной телепередачи, посвящённой приходу в Архангельск норвежского парусника с 22 пацифистами.

В списке гостей такого уровня были композитор Ян Френкель, Евгения Фрезер и многие другие. Кстати, помню, с каким удовольствием я читал автобиографическую книгу Е. Фрезер «Дом над Двиной», а потом мне удалось и её саму лицезреть, совершенно случайно, в один из годов на переломе столетий. За несколько дней до этого события я вдруг увидел, что латают ямы в асфальте со стороны двора нашего дома на проспекте Ломоносова (по-старому — район Кузнечихи). Один из рабочих прямо из кузова самосвала лопатой бросал в ямы, наполненные дождевой водой, горячий асфальт, а другие тут же быстренько его утрамбовывали. Я от удивления открыл рот: ямы были жуткие, но три десятка лет это никого не волновало — люди привыкли, а властям было наплевать, — а тут вдруг всполошились. И надо же, на второй день после «ремонта» я увидел Фрезер (узнал её по фотографии) в толпе сопровождающих, идущую вдоль нашего дома по только что «отремонтированному» асфальту. Собственно, эти места были как-то связаны с её жизнью, и она попросила их ей показать. В газетах писали, что обо всём, что увидела, она могла только сказать: «Осталась одна Двина…» Так или иначе, но спасибо ей за частично отремонтированный наш двор, хотя хватило этого ремонта о-очень ненадолго.

Нельзя не вспомнить появившиеся в эти годы в Архангельске фестивали уличных театров, которые организовывает известный в области театральный режиссёр Виктор Панов. Нет никаких сомнений, что эти фестивали способствовали росту известности города, дали возможность горожанам познакомиться с разнообразием театральных форм, представляемых уличными театральными труппами зарубежья. И всё бы ничего, если бы не ложка дёгтя, которой время от времени иностранные гости портили хорошее дело. Я имею в виду наглые, демонстративные хулиганские выходки, устраиваемые этими артистами. И вот пример: 21 июня 1994 года оголтелая группа иностранных мерзавцев публично осквернила памятник Ленину перед зданием областного парламента. Тут были и чёрный гроб, покрытый красной тряпкой, и симулянт-инвалид в коляске, бутылка водки, публичное сожжение красного полотнища. И никакой ответственности! Милиция испуганно бездействовала, что красноречиво говорило о параличе власти. Надеюсь, ни у кого нет сомнений, что подобное со стороны россиян невозможно было бы не только в Европе, но даже в какой-нибудь банановой республике. А (не дай бог!) случись подобное по вине русских где-то «там», то приличный кусок жизни им пришлось бы провести в тамошних застенках. В это время я был уже не при милицейском исполнении (депутатствовал на освобождённой основе), и моя совесть чиста, но мне стыдно за своих бывших коллег и за этот милицейский ступор.

В эти годы практически незаметно для жителей области происходили события, связанные с реализацией советско-французского эксперимента по искусственному вызову полярного сияния. Этот эксперимент проводился начиная с 70-х годов, а его активная фаза и окончание пришлись, кажется, на 1985 год. Суть эксперимента заключалась в том, что французскими ракетами с острова Кергелен в Индийском океане в космос доставлялся советский ускоритель. Ускоритель испускал электроны, которые под воздействием магнитного поля Земли за несколько секунд преодолевали расстояние до 100 тысяч километров, вызывая при этом различные явления, в том числе искусственное полярное сияние над Архангельской областью. Для этого использовались две взаимно сопряжённые магнитные точки: одна в Северном полушарии — деревня Согра Верхнетоемского района Архангельской области, другая в Южном полушарии — упомянутый остров Кергелен.

Об этом эксперименте я вспоминаю в связи с рассказом одного из местных геологов (моего знакомого), каким-то образом причастного к этим исследованиям. Оказывается, в Верхнетоемском районе и местности, смежной с ним, и на острове Кергелен многие местные жители во многих поколениях (испокон веку) носят фамилию Дураковы (естественно, что на острове Кергелен эта фамилия звучит на местном языке, но смысл тот же). В указанных местах Архангельской области эта фамилия очень распространена, и даже в местном райотделе милиции сразу несколько работников милиции носили эту фамилию. Учёные, да и наука о происхождении фамилий (ономастика) эти обстоятельства связывают с влиянием магнитных линий Земли. Так или иначе, но в честь указанного эксперимента даже была выпущена довольно редкая настольная медаль, один экземпляр которой мне подарил упомянутый геолог.

После ухода в 1986 году В. В. Федорчука с должности министра по 2004 год, когда на этот пост пришёл Р. Г. Нургалиев, то есть за восемнадцать лет, министрами внутренних дел побывало одиннадцать человек, в среднем по полтора года на каждого. Причём многие из них в системе оказались абсолютно случайными людьми (строители, электронщики и т. п.). Конечно, такой чехардой ведомство было доведено до предела, а нищета подразделений и органов внутренних дел на местах, невыдача зарплаты, копеечной по размеру, довели систему до развала. Абсолютное большинство профессионалов вынуждены были уйти сами или их «ушли» из системы, и немалая их часть укрепила собой криминалитет. Дело дошло до того, что работники милиции «наряжались» кто во что горазд, какую только форму они не надевали! Массовое беззаконие со стороны работников милиции в этот период стало никем не пресекаемой системой. Чего стоят только одни (так называемые в народе) «маски-шоу». Отряды милиции — о чём можно было только догадываться — в масках, без каких-либо опознавательных и идентифицирующих признаков под видом милицейских мероприятий — а на самом деле, как правило, для выполнения заказов различных «авторитетов» — врывались в нужное им место, всё и вся громили, избивали людей и, захватив пару человек и мешки с документами, отбывали восвояси. И никакими способами потом невозможно было установить, кто, откуда и зачем были эти люди, кто из них нанёс увечье безвинному человеку и причинил материальный ущерб. И всё это совершалось с молчаливого одобрения прокуратуры, которая в этот же период просто потеряла своё лицо и, мне кажется, до сих пор его не обрела в надлежащем виде. Даже сейчас, десятилетия спустя, обоснованно появляются сомнения в её целевом предназначении, но создаётся впечатление, что существует она только затем, чтобы выполнять поручения президента, а на местах — начальников рангом пониже. Во всяком случае, свою основную функцию — тотальный независимый надзор за соблюдением законности — она не выполняет.

Всё это, по сути, происходило в период моего депутатства и последующего увольнения из милиции. И за всем этим я наблюдал уже как бы со стороны.

Но вернёмся к моей милицейской работе в качестве начальника отдела ООП областного УВД.

Довольно сложно складывались мои рабочие отношения с руководителями других служб. Многих я хорошо знал — и они меня тоже — ещё в мою бытность в качестве начальника отделения боевой и служебной подготовки УВД. А с некоторыми пришлось знакомиться и устанавливать контакт, так как на должности руководителей они были назначены из органов внутренних дел районов и городов области, а часть — даже из других регионов страны. С абсолютным большинством отношения стали дружественными, хотя до совместного чаепития дело не доходило, чему виной была удалённость моего отдела от основного здания УВД на улице Энгельса (ныне ул. Воскресенская), в котором размещались все основные службы. А отдел ООП располагался на птичьих правах в здании вневедомственной охраны на проспекте Ломоносова, 201.

Правда, трения с коллегами иногда возникали из-за того, что отдел ООП разрабатывал планы по усилению охраны общественного порядка при проведении каких-либо массовых мероприятий или при осложнении оперативной обстановки и вынужден был привлекать к участию в этих мероприятиях, по своей линии, личный состав других отделов и управлений, что, конечно, вызывало недовольство их руководителей. Но в конечном итоге мы находили общий язык, и проблемы утрясались.

В данном аспекте считаю просто необходимым остановиться на описании некоторых лиц из числа руководящего состава УВД, в частности М. М. Коверзнева, который хорошо знал оперативную и следственную работу, но, несмотря на свой возраст и большой милицейский стаж, совершенно не разбирался в некоторых вопросах. Ему ничего не стоило обрушиться на отдел ООП за то, что пьяный старшина из Плесецкого райотдела заснул на вокзале и у него украли шапку и бронежилет. Коверзнев был просто ошарашен, когда я ему объяснил, что старшины райотделов — это по линии хозяйственного отдела, что форменная шапка, а тем более бронежилет как спецсредство — это опять-таки по линии ХОЗО и его службы вооружения. Для непосвящённых поясняю, что старшина райотдела — это должность (то есть слово «старшина» не только звание, как думают многие). И таких примеров сотни. Создавалось впечатление, что он хронически страдал комплексом вины за все ЧП, которые происходили в милицейской среде. А вину свалить можно было только на подчинённый ему отдел ООП, не на отдел же ГАИ, который тоже ему подчинялся. И вместо того, чтобы хоть попробовать в чём-то разобраться — что произошло и какой службы это касается, — он просто хватал телефонную трубку, набирал номер отдела ООП и начинал орать в трубку свои претензии.

Из-за его некомпетентности и злонравности от него в любой момент можно было ждать любой очередной грязи, и не только по службе. 8 августа 1982 года в дежурную часть УВД обратилась женщина с жалобой о том, что уже два года её терроризирует по телефону мужчина-аноним, который или молча дышит в трубку, или обливает её всякими гадостями. Попросила помочь ей. Дежурные рьяно взялись за поимку этого типа. В субботу им с телефонной станции сообщили, что звонки женщине идут с телефона, установленного в квартире нашего дорогого, уважаемого члена КПСС, славного руководителя и т. д. и т. п., полковника милиции Михаила Михайловича Коверзнева. Дежурные, услышав это, опешили и долго приходили в себя. Наконец, не веря в услышанное, осторожно сообщили об этом Коверзневу. В ответ вылился поток брани и угрозы, что он со всеми разберётся. Однако в воскресенье в УВД на селекторное совещание Коверзнев не явился, хотя был ответственным от руководства по УВД, а в понедельник вёл себя как мышь.

В то же время женщина продолжала добиваться поимки хулигана, грозила пожаловаться Б. В. Попову (1-й секретарь обкома КПСС), Вдовину и Коверзневу. Обещала явиться в понедельник в УВД и разобраться, почему от неё скрывают телефонного хулигана. Но в УВД она так и не появилась и никому больше не жаловалась. Всем было понятно, что это результат разговора с ней Коверзнева. Видимо, немалых усилий ему стоило замять этот инцидент. Иначе грандиозного скандала со всеми последствиями ему было бы не избежать. Поэтому мне так и неизвестно кто конкретно в данном случае пользовался квартирным телефоном Коверзнева.

С годами Коверзнев не менялся, а стал ещё более невыносимым, довёл Г. А. Мамонтова (руководитель службы медвытрезвителей) до подачи рапорта об увольнении, хотя до более высокой пенсии ему оставалось отработать всего несколько месяцев. Для милиции это была большая потеря. Мамонтов был одним из немногих, продолжавших служить в милиции, кто сам творил милицейскую историю области последние тридцать лет. Выступая перед личным составом, он рассказывал о милиции такое и столько поучительного, что Коверзневу и не снилось.

Даже на собрании личного состава УВД 28 февраля 1983 года по поводу проводов на пенсию четырёх полковников — Коверзнева, Р. Г. Розенберга (к этому времени начальник школы милиции), И. В. Коптяева (помощник начальника штаба УВД) и И. А. Корельского (начальник ИЦ УВД) — Коверзнев в ответном слове не преминул заявить, что, «когда он начинал работу, было очень трудно, но люди были хорошие, а теперь всё не то», — в смысле люди стали нехорошими. И это в адрес всех присутствующих, включая и начальника УВД В. Н. Вдовина.

Последний раз я видел Коверзнева 24 декабря 1983 года на стадионе «Динамо» во время хоккейного матча, где моя служба охраняла порядок. К этому времени он уже жил в Ленинграде у сына, а в Архангельск приехал по своим личным делам. Он подошёл, сделал комплимент по поводу моей молодости и хорошего вида, заявил, что «в Архангельске милиция очень хорошая в отличие от Ленинграда, где милиция очень плохая, безалаберная, грубая и безответственная», и попросил автомашину, чтобы «съездить в одно место». Вот так-то.

28 марта 1984 года из Ленинграда пришла весть о смерти Коверзнева от инфаркта, умер в кресле перед телевизором с газетой в руках.

На место Коверзнева был назначен Валентин Иванович Витязев, которого я хорошо знал как начальника Северодвинского ГОВД.

Витязев человеком был простым, не строил из себя аристократа, как это безуспешно пытался делать Коверзнев, не гнушался и «чёрной» работы, при необходимости становился рядом с подчинёнными. Помню, как 30 июня 1984 года, во время празднования 400-летия Архангельска, на широко разрекламированную ярмарку, проводимую во Дворце спорта профсоюзов, чуть ли не к пяти часам утра явилось полгорода. Положение усугублялось тем, что было запланировано выступление Резицкого с его командой там же, на ярмарке.

Двери Дворца пришлось открывать в семь часов утра вместо объявленных десяти, а Резицкому лично я запретил выступать с концертом, о чём по радио несколько раз объявили и внутри Дворца, и снаружи. Это способствовало тому, что почти вся молодёжь ушла, но это не спасло положения, так как народ всё прибывал и прибывал. Несмотря на сдерживание на входе, Дворец к десяти часам был забит до отказа, а вокруг него стояла огромная тысячная толпа, и по прилегающим улицам двигались новые толпы, которые пошли «на штурм Дворца». И тут я, наверное, впервые увидел, что толпа людей — это толпа зверей, хотя каждый в отдельности вроде бы нормальный человек. Металлические барьеры, которые мы расставили накануне перед входами во Дворец, толпой были смяты в гармошку. Мы с Витязевым оказались перед самым центральным входом и буквально своими телами закрыли его, чтобы предупредить смертельную давку внутри здания. Положение спасло то, что я заставил гаишников на подходах к Дворцу расставить грузовой транспорт, чем были отсечены новые толпы народа. И только после этого можно было регулировать численность людей внутри Дворца спорта. Не знаю, попал ли кто после этой ярмарки в больницу, но точно знаю, что без массы ушибов, падений, криков и слёз тогда не обошлось.

Естественно, на подведении итогов власти, как всегда, пытались спустить всех собак опять на милицию, но я дал отпор, высказав всё, что думаю об умниках из горкома и праздничной комиссии. Пришлось им напомнить, что за неделю до ярмарки, когда обсуждался план её проведения, я предупреждал, что устраивать ярмарку только в закрытом помещении нельзя, что нельзя сокращать объявленные два дня ярмарки до одного дня, что пусть лучше прилавки на второй день будут пустыми, чем то, что могло произойти и произошло на самом деле в один день. Но тогда меня никто не послушал, и организаторы сделали всё как можно проще для себя.

В. И. Витязев приступил к обязанностям заместителя начальника УВД вместо Коверзнева в марте 1983 года и начал с того, что собрал у себя руководителей подчинённых ему служб и заявил, что ссориться с нами не будет, это бесполезно, так как мы выдержали Коверзнева. Первое время ему было очень трудно из-за массы и разнообразия свалившихся на него проблем, но он поступил умно, просто не мешал нам, а поддерживал, старался защищать от нападок других служб, особенно от Б. И. Карпова, который своё негативное отношение к Коверзневу перенёс на нас.

С В. И. Витязевым у меня сложились хорошие отношения, раза два мы были вместе на охоте, он, правда без ружья, просто бродил по лесу. Несколько раз ездили за грибами и клюквой на озеро Сезо. Он даже пытался примирить меня с Борским — начальником Приморского райотдела, то есть с человеком, который почему-то считал себя хозяином всех лесов, рек и озёр на огромной территории вокруг Архангельска. Сам Борский был и рыбаком, и охотником, кормил охотничьими трофеями руководство УВД. И всё бы ничего, бог с ним, если бы в каждой деревне у него не было бы своих доверенных рыбаков и охотников, которые обеспечивали ему во время приездов и охоту, и рыбалку. Они-то со своими «корешами» и прикрывались Борским и его защитой, просто откровенно и нагло разбойничая в лесу и на воде. Мои инспекторы отлавливали их и изымали десятками ружья, сети и прочую браконьерскую утварь. Наши действия не могли нравиться Борскому, поэтому, пользуясь своим доступом к руководству, он не раз клеветал на меня, а всякие меры отдела ООП по проверке Приморского ОВД и оказанию ему практической помощи расценивал не иначе, как мою личную месть ему, что, конечно, было полной чушью. Примирения так и не получилось.

Умер Борский прямо в воде одного из озёр своего района во время очередной рыбалки.

7 мая 1985 года из министерства неожиданно для многих, в том числе и для меня, пришел приказ об увольнении из органов внутренних дел Б. И. Карпова (заместитель начальника УВД), Н. Г. Круглякова (к этому времени начальник Северодвинского ГОВД), Ю. А. Чернышева (к этому времени начальник ОБХСС УВД, а до этого начальник отдела вневедомственной охраны) и Л. П. Черных (бывший начальник уголовного розыска области), которого «ушли» из УВД ещё за полтора года до этого приказа и который уже устроился в милиции, кажется, где-то в Чувашии.

Как выяснилось, такая кара их настигла за использование конспиративной квартиры в Москве не для встреч с агентами, а в иных целях. Вот с Карповым и Черных понятно, они непосредственно отвечали за работу с агентурой, но какое отношение к этому имели Кругляков и Чернышев (как начальник вневедомственной охраны), так и осталось для меня загадкой.

С уходом Карпова моей службе значительно полегчало. В УВД не осталось никого, кто бы мог безнаказанно «зажимать» наружные службы, в том числе и отдел ООП.

21 июня 1987 года нас известили, что сменился мой непосредственный начальник: вместо В. И. Витязева, уехавшего в Афганистан, заместителем начальника УВД был назначен В. В. Безумов, который месяца три до этого побывал в заместителях у Е. Б. Пермякова (заместитель начальника УВД по кадрам). Из этого события для себя я сделал вывод: в области я уже давно достиг пика своей карьеры, и надо ехать в кадры МВД. В Архангельске при Панарине, который сам незадолго до этого предложил мне должность начальника следственного отдела, но «благодарности» от меня не дождался, в УВД мне ждать нечего. Панарин просто так, за спасибо, должности не раздавал.

С Безумовым отношения у меня были нормальными и до его назначения, таковыми они остались и после. У него хватило мудрости не делать из меня подчинённого. От этого выиграло дело. Впоследствии отношения стали даже дружескими, семьями не собирались, но не раз вместе ездили за грибами и на рыбалку, а служебные проблемы старались решать совместно с предварительным их обсуждением.

Как ни странно, но из числа заместителей начальника областного УВД я приятельствовал с Иваном Ивановичем Шкирой, кстати, очень популярным человеком в городе. Был он известен прежде всего как самый главный пожарный в области, так как до назначения на должность зама начальника УВД он долгое время руководил Управлением пожарной охраны, и моё знакомство с ним началось ещё с этой его должности. Встречались мы довольно часто, в основном на совещаниях, комиссиях и тому подобных мероприятиях, проводимых органами партийной и советской власти, как представители своих служб, а также по вопросам гражданской обороны, потому что мы оба были начальниками штабов гражданской обороны (в своих службах), и на этой почве нередко соперничали. К этому нас подстёгивал В. Н. Вдовин на различных учениях, оценивая наши службы с той точки зрения, например, кто правильнее рассчитает зону поражения при атомном ударе или кто лучше доложит по своим службам о складывающейся обстановке на определённом этапе после начала военных действий.

Шкира был высоким, широкоплечим человеком, весёлым по характеру. Он нередко создавал комические ситуации, любил анекдоты. Помню, как однажды на совещании в облисполкоме, которое вёл Виктор Михайлович Третьяков, Шкира, стоя на трибуне, резко повернулся к схемам, висевшим у него за спиной на стене, и его китель, не выдержав натяжения, разом, с каким-то треском, лопнул по шву на спине, от воротника до пояса. Внешне совершенно не смутившись, Шкира спокойно закончил выступление и досидел до конца совещания. Но всем было весело.

Став заместителем начальника УВД вместо перешедшего в министерство А. А. Стрелкова, Шкира не зазнался и поддерживал со мною отношения хорошего знакомства, а я обращался к нему по поводу различных проблем, касающихся службы ООП, когда не надеялся на их решение другими заместителями начальника УВД.

Из числа заместителей начальника УВД сильно, но втихаря вредил мне — о чём я сначала и не догадывался — Е. Б. Пермяков, который одновременно был начальником отдела кадров. Он, в прошлом комсомольский работник, был назначен в УВД сразу на должность заместителя начальника отдела кадров — Дмитрия Мефодьевича Прокопенко, а через пару месяцев после этого я пришёл в этот отдел на должность начальника отделения боевой и служебной подготовки. Дружбы у нас не получилось. Он отличался высокомерием и снобизмом, поэтому наши отношения были сухими, чисто служебными. Пермяков увлекался книгами, которые приобретал правдами и неправдами, поскольку хорошие книги были тогда в страшном дефиците, и их ему постоянно дарили. Я не презентовал ему ни одной книги. Возможно, поэтому, судя по рассказам Витязева и Безумова, при обсуждении моей кандидатуры в узком кругу руководства УВД Пермяков всегда был против.

Кончил Пермяков совсем уж плохо. Сначала его стали заставать пьяным в кабинете, чему и я был очевидцем. Потом нас как громом поразило — Пермяков уволен. Оказалось, у него были и более тяжкие проблемы в личном плане.

После этого я несколько раз встречал Пермякова на улице, однажды — торгующим картошкой. Кто бы мог подумать, что он дойдёт до этого! Через некоторое время его не стало.

Искренне я сожалел об уходе на пенсию начальника УВД Виктора Николаевича Вдовина. Когда я узнал об этом приказе МВД, у меня несколько дней буквально не поднимались руки что-либо делать. Я словно чувствовал, что с его преемниками у меня не будет таких нормальных служебных отношений. Вдовин не давил, он помогал и доверял.

Ко времени увольнения у него сложилось обо мне неплохое мнение, и, как «по секрету» сказал мне П. И. Соколов (начальник штаба УВД), Вдовин на меня «не намолится», что он спокоен за мою службу, что он очень доволен моей работой и неплохо высказывался о моей служебной перспективе. Кстати, этот наш разговор с Соколовым произошёл после того, как Вдовин просидел на всех моих занятиях с начальниками горрайорганов милиции области в мае 1986 года. Для начальника УВД это явление, конечно, сверхвыходящее из ряда обычных.

В связи с Вдовиным хотелось бы рассказать об одной истории. Он продолжил практику утренних селекторных совещаний с подключением городских райотделов, которые ввёл ещё В. И. Цветков. Идея была хорошая и заключалась в том, чтобы вся городская милиция узнавала об оперативной обстановке из доклада дежурного УВД и о неотлагательных действиях по розыску, по городским мероприятиям и т. д., требующим участия всех милицейских сил и средств города. Но, «благодаря» Карпову и Коверзневу, селекторные совещания очень быстро превратились в базарные склоки по перепихиванию друг на друга служебных проблем и в публичные «порки» неугодных им работников. Всё бы ничего, но Карпов, стараясь публично выставить кого-нибудь дураком, нередко задавал вопросы, на которые не мог бы ответить в тот момент Сам Господь Бог! Поэтому многие руководители, отвечая на подобные вопросы, просто «лепили» ответы с потолка.

20 января 1981 года поток лжи Карпов обрушил на отдел ООП по поводу так называемых ОПОП (общественные пункты охраны правопорядка), которые курировало профилактическое подразделение УУР, и свёл к тому, что у нас в отделе ООП есть спецподразделение по работе в общественностью, а он (отдел) развалил работу ОПОП и всё такое. Я решил дать ему отпор, так как эта публичная клевета и перекладывание ответственности с себя (за ОПОП отвечало УУР, которое курировал сам Карпов, поскольку ОПОП — это, по сути, место, где совместно размещались и канцелярии участковых инспекторов милиции, подчинявшиеся в то время уголовному розыску, и штабы общественных формирований — дружинники, родительские патрули, внештатные сотрудники милиции и другие, — участвующие в борьбе с преступностью и охране общественного порядка) на «чужую» службу мне просто надоели, и я во всеуслышание объяснил Карпову, что в отделе ООП нет специализированного подразделения по работе с общественностью, что за ОПОП отвечает УУР, так как индивидуальная профилактика вместе с руководством службы участковых инспекторов возложена на него и у него для этого есть целый отдел профилактики, и попросил впредь не перекладывать обязанности и ответственность одних служб милиции на другие.

Что тут началось! Истерика Карпова, крики, что я «не соответствую должности», что «сегодня со мною поговорят на руководстве» и т. д. и т. п.

Оказывается, всё это по селектору слушал Вдовин, и, когда руководство УВД традиционно собралось у него, он пропесочил Карпова, что тот не имеет права давать оценку работы не своей службы, что ему никто не давал права оценивать работу руководителя не подчиненной ему службы и т. д. Как мне рассказал всё тот же П. И. Соколов, после этого у Вдовина все его замы переругались по поводу манеры ведения селекторных совещаний, в частности о том, нужны ли вообще эти совещания. Одним словом, неделю вся милиция города и области стояла на ушах — муссировала произошедшее. Многие меня одобряли, но находились и такие, как, например, Домашников (замначальника Приморского райотдела), которые высказали мне, что так разговаривать с руководством нельзя, неприлично.

Ко всему этому добавилась весть о том, что всё, что говорилось на селекторных совещаниях, охотно выслушивали толпы прохожих на улице Выучейского, где в то время в одном из деревянных домов находился Ломоносовский отдел милиции и где участники селекторного совещания располагались в кабинете начальника райотдела, на первом этаже, при раскрытых форточках, а летом — и при открытых нараспашку окнах. Зеваки слышали всё, что говорилось по громкоговорящей связи. Более того, толпу этих людей при разговорах по селектору кто-то умудрился снять на киноплёнку и записать звук. Скандал! Одним словом, с селекторными совещаниями вскоре было покончено. Но самое интересное, что Карпов, не меняя своего отношения к службе ООП в целом, стал со мной более корректным, старался не хамить и быть объективным. Особенно это проявилось после того, как в одном из разговоров с ним я поправил его по поводу статьи 146 УК РСФСР (разбой) в том смысле, что эта статья дополнительно не квалифицируется статьёй 15 (покушение) того же кодекса. Он заметно покраснел, поправился, но смолчал по поводу замечания. Более того, когда я пытался опубликовать своё пособие по разрешительной системе, Карпов даже проявил заинтересованность и пару раз звонил в министерство по этому поводу.

Конечно, противостояние с Карповым продолжалось, как и его абсурдные требования. Ну что можно было ему ответить на требование ставить наряды милиции там, где совершаются грабежи. Ведь дураку понятно, что на глазах у наряда никто никого грабить не будет. Поэтому ответ был такой: «Хорошо. Только нам нужна предварительная информация оперативных служб о том, где будут совершаться грабежи». Какой вопрос — такой и ответ.

Ради справедливости хочу всё-таки сказать, что Карпов вообще-то был неплохим мужиком, умным, с чувством юмора, но свою неприязнь к Коверзневу он автоматически переносил и на нас, руководителей отраслевых служб, подчиненных Коверзневу. Такие их отношения, видимо, явились следствием того времени, когда Карпов был начальником Котласского городского отдела милиции, а Коверзнев из УВД постоянно доставал его своими «ценными» указаниями.

В отличие от некоторых отраслевых руководителей, которые просто ненавидели командировки, я всегда с большой охотой отправлялся в путь. Это было обусловлено рядом причин. Во-первых, командировка — это самое эффективное средство изучения обстановки на местах, а она нередко была прямо противоположной отчётам, даже тем, которые относились к государственной отчётности. Нередко показатели там формировались «с потолка». Во-вторых, только видя работу на месте, а тем более работу конкретного сотрудника, можно составить более или менее объективное суждение о состоянии дел. В-третьих — и это немаловажно, — только работая с конкретным личным составом, удаётся донести до него практический смысл и значение проводимых мероприятий по совершенствованию службы в области. И это не говоря о возможностях, которые открывались передо мной в командировках: увидеть и узнать что-то для себя новое, необычное, порой абсурдное, из ряда вон выходящее. Не последнюю роль играло то, что командировки для меня в этот период были той отдушиной, которая позволяла прервать — хоть и на короткое время — цепь ежедневных, одних и тех же офисных забот по службе, позволяла не видеть и не слышать своих «всезнающих» начальников, не считая, кстати, моего стремления побывать там, где ещё не был. Не преувеличу, если скажу, что командировки освежали мои силы на очередной период работы под неусыпным оком моих непосредственных руководителей.

Разные были и люди, с которыми приходилось по службе встречаться на местах: от ярких личностей, умных и деловых — этим особо отличались руководители Котласского городского, Ненецкого окружного и некоторых других ОВД — до тупых бонапартов местного розлива. К сожалению, были и такие.

Каждая командировка достойна отдельного описания. Но это значит превратить мои «Записки…» в многотомник. Поэтому только с целью дать представление о работе милиции в районах я расскажу о нескольких эпизодах, которые, конечно, не характеризуют объективное состояние дел в целом по области, но раскрывают некоторые проблемы, которыми отделу ООП приходилось заниматься. К этому следует добавить, что в командировках я побывал во всех без исключения городах и районах области и не по одному разу. Но упоминание в «Записках…» только их части совершенно не означает, что это самые лучшие или, наоборот, самые худшие районы с милицейской точки зрения. Просто описываемые факты мне запомнились, а множество других уже забыты. Например, Каргополь тех лет в зимнюю пору с первого взгляда запомнился мне как небольшой хорошенький церковный городишко. Но это впечатление сразу пропало, когда я увидел огромные тучи каркающих ворон, закрывающие небо, своры собак, готовых разорвать любого прохожего, и неподвижные тела пьяных мужиков на каждом углу улиц. Из бесед с первыми руководителями города Г. А. Горных (секретарь РК), М. Н. Кудашовой (председатель РИК) и А. В. Поспеловой (секретарь РИК) узнал, что в 1980 году на каждого жителя района, включая младенцев и пенсионеров, было выпито по 40 литров водки (и это только по статистическим данным о реализации алкоголя, не считая самогоноварения и всяких стеклоочистителей), а из 24 тысяч жителей района работало только 3 тысячи человек. На них в районе приходилось 23 тысячи голов скота и 40 тысяч гектаров пашни. Ворон и собак пытались отстреливать, и это подтвердилось звуками пальбы в городе. Но в районе не нашлось ни одного человека, способного обрабатывать собачьи шкуры, и прекрасный тёплый мех просто выбрасывали, хотя в то время была мода на шапки из собачьего меха.

Город Онега запомнился скоплением чёрных изб, рассечённых улицей с кирпичными домами и также удивил обилием собак и какой-то всеобщей загаженностью. В магазинах пусто, но в торговых точках потребкооперации продавали обои — супердефицит того времени — и даже овчинные полушубки. Но их продавали только тем, кто предварительно сдал не менее 50 килограммов мяса. А где его взять, если ты не охотник? Домашнюю скотину-то держали единицы.

Когда я, вернувшись в Архангельск, поделился с Г. А. Мамонтовым (начальник областной службы медицинских вытрезвителей, которую через несколько лет подчинили отделу ООП) впечатлениями об Онеге, он мне, в свою очередь, рассказал, как вместе с работником политотдела УВД В. В. Барановым, находясь в командировке в Онежском районе, приехал в один из лесопунктов района, где для встречи с ними должны были собрать рабочих лесопункта — фактически же собралось всё население, поскольку визит милицейских начальников в то время для них был невиданной редкостью, — и вошли в помещение с людьми, местный участковый сдуру заорал: «Встать! Смирно! Шапки долой!» Все как один, включая начальника и секретаря парторганизации лесопункта, вскочили, сдёрнули шапки, вытянули руки по швам и на приветствие Мамонтова чуть ли не по-солдатски хором ответили: «Здравствуй-те!» Это, конечно, была отрыжка советского раболепства, и это плохо. Однако в наше время не каждый спешит встать даже при входе президента страны, что иной раз видишь по телевизору.

О работе милиции в Коноше в части, касающейся службы ООП, можно рассказывать часами и в основном о том, как местные милиционеры охраняли и конвоировали арестованных и задержанных. К этому следует добавить, что побеги у них случались чуть ли не каждый месяц и мои командировки в Коношу были обусловлены как раз подобными ЧП. А чтобы иметь представление о том, как здесь охраняли и конвоировали преступников, расскажу об одном из эпизодов.

Так, в один из дней планового прибытия вагонзака дежурный, даже не выяснив количество прибывающих арестованных, как всегда, послал к вокзалу дежурную автомашину ГАЗ-69 («козлик») с одним милиционером. За рулём сидел второй милиционер. Оказалось, что прибыло 14 арестантов, но милиционеров это не смутило. Запихав всех в машину, рассчитанную максимум на 7 человек, включая место водителя, они (16 человек, что достойно книги рекордов Гиннесса) благополучно доехали до райотдела. Здесь всех цепочкой повели в комнату для задержанных. Естественно, цепочка растянулась, по крайней мере, метров на пятнадцать, чем и воспользовался один из арестантов, находящийся в середине цепочки. Он просто по пути шагнул в незапертую дверь туалета и прикрыл её за собой, а как только замыкающий цепочку милиционер протопал мимо, спокойно покинул здание райотдела и скрылся.

Утром следующего дня по сообщении о побеге я уже был в райотделе, пересмотрел расстановку сил и средств по поимке беглеца, заставил выставить дополнительные наряды, и буквально через несколько часов он был задержан, причём так же смешно, как и сбежал. В доме, где была организована засада (наряд которой даже не удосужился предварительно осмотреть дом), преступник спрятался в шкафу, но несколько часов такого сидения оказались столь мучительными, что он предпочёл выйти из шкафа и сдаться. И такая «доблестная» работа в райотделе была системой, которую несколько лет невозможно было сломать, потому что руководство УВД наказывало местных начальников очень редко, исходя из того, что, если наказывать за все безобразия по всем линиям работы отделов милиции, то каждый милицейский начальник постоянно имел бы десятки взысканий. Да, это ненормально. Но следует заметить, что имели место и объективные причины, когда начальники банально вынуждены были нарушать установленные требования.

Пинежский район с первого посещения запал мне в душу, прежде всего красотой природы. Поэтому здесь я побывал несколько раз и в частном порядке. Проехал район вдоль и поперёк на автомашине, а на вертолёте облетел многие его спелеологические достопримечательности. Видел поросшие хвойными лесами горы, их крутые белоснежные гипсовые склоны, глубочайшие карстовые провалы, бродил среди ажурных, причудливых по формам гипсовых и ангидритовых камней. Каждый такой образец как украшение в виде некой абстрактной фигуры можно поставить на стол в квартире или холле солидного офиса, не говоря уж о минералогических музеях.

Побывал я и на знаменитой Красной Горке (несколько домиков на горе), расположенной недалеко от посёлка Пинега. Здесь в полуразвалившемся монастырском здании, окружённом безобразными хозпостройками, располагался женский психоневрологический интернат. Недалеко находился такой же, но мужской интернат, из которого на женский постоянно совершались «набеги». Как следствие в течение года население женского интерната увеличивалось. Правда, далеко не все новорождённые выживали. И, как нам рассказал сопровождавший нас участковый, в интернате вечно путались в численности больных и в их именах и фамилиях.

В первый же свой приезд в Пинежский район — а это было в феврале 1984 года — мне удалось побывать и в Верколе, на родине Ф. Абрамова, умершего в 1980 году. Был и на другой стороне реки Пинеги, где находился Веркольский монастырь, а в нём — школа-интернат для детей младших классов. На всю эту школу было два учителя: Александр Борисович Степанов (он же директор) и его жена.

Степанов очень гостеприимный, доброжелательный человек. Показал учебные классы, мастерские с очень богатым набором оборудования, с дерево- и металлообрабатывающими станками. К тому же он оказался мастером на все руки и умел делать из различных материалов массу интересных и забавных штучек. Он много знал, много видел и много рассказывал.

Так получилось, что со Степановым мы стали хорошими приятелями. А началось с того, что однажды он, будучи в Архангельске у сына, пришёл ко мне в гости: мы посидели за столом, поговорили обо всём на свете. Дружба длилась более 15 лет. Я даже ездил к нему на охоту в частном порядке, а он заходил ко мне, когда бывал в Архангельске, и иногда приезжал на празднование моего дня рождения.

Где-то в конце 90-х годов с его сыном случилась беда: попал в дорожную аварию, стал инвалидом 1-й группы и вскоре умер. Всё это не могло не сказаться на Степанове, он замкнулся, перестал приезжать в Архангельск, а вскоре, кажется, уехал на родину, в Донбасс.

Центр Пинежского района — поселок Карпогоры, а посёлок Пинега, который и дал название району, в царское время был уездным городом. Мне часто приходилось бывать в Пинеге, и посёлок мне всегда нравился какой-то своей ухоженностью и доброжелательностью жителей. Любопытно было читать в газете «Архангельские губернские ведомости» за 1889 год — несколько номеров газеты хранятся у меня, — что на весь 1889 год по городу Пинеге были запланированы муниципальные доходы и соответственно расходы на сумму в 4022 рубля 70 копеек.

Запомнился случай по одной из командировок в этот район, когда мы отрабатывали район бригадой, поставив задачей проверку работы участковых инспекторов на их участках и помощь им в решении проблемы со служебными помещениями и их оборудованием.

При возвращении из командировки в Архангельск через посёлок Сия в 10–15 километрах от него обнаружили настоящий массовый разбой. На дороге не было ни одной машины-лесовоза, в которой бы не было незарегистрированного ружья, и каждый второй водитель — пьяный. Прямо из кабин автомашин водители вели пальбу по любой птице, сидящей на ветке дерева вдоль дороги, и это не говоря уж о массовом браконьерстве, на котором мы задержали даже бывшего секретаря Пинежского райкома партии. А за распитием спиртного прямо на дороге обнаружили завотдела райкома партии и двух руководителей крупнейших районных предприятий. На всех без исключения — и простых рабочих тоже — составили административные протоколы. Приехав в посёлок Сия, мы встретились с местным начальством, которое обрушило на нас кучу упрёков за то, что мы на дороге проверяли лесовозы и изымали у водителей ружья, составляли протоколы, в том числе и за управление транспортом в пьяном состоянии, и за езду без госномеров. Многие из водил, узнав по радиосвязи о наших проверках на дороге, попрятались с машинами в лесу, и в результате работа лесопункта в этот день оказалась парализованной. Пришлось и с начальством провести профилактическую беседу.

Особого описания заслуживает Ненецкий автономный округ с его полярной экзотикой. Туда я летал много раз.

Мне удалось побывать в различных частях Ненецкой тундры: от Нельминого Носа и Голодной Губы до Варандея, Амдермы и Усть-Кары, и всюду было что-то такое, чего не было в другом месте. Чего стоит один вид посёлка Три Бугра, который мы обнаружили на большом расстоянии по каким-то блестящим на солнце сооружениям. Оказалось, в посёлке крыши многих домов, а порой и мелкие строения сделаны из металлических обшивок ракет, ступени которых время от времени падают на головы жителей. Причем люди наловчились так быстро «прихватизировать» небесные железяки, что прилетающим на вертолётах военным, как правило, приходилось ограничиваться осмотром уже пустого места их падения.

Здесь же, в Трёх Буграх, мы видели, как механик партии геофизиков, который на день нашего приезда оказался самым главным здесь начальником, длинным шестом гонял ворон и чаек с крыши дома, в котором он жил. Оказывается, рабочие из его партии в отместку за его строгости привязали кусок старого сала к печной трубе. В результате вечно голодные вороны и чайки, тучей слетевшиеся на сало, устроили такой ор и бедлам, что взвыл весь посёлок.

В этот же приезд удалось из Нарьян-Мара слетать на вертолёте в тундру, в Варандей, в окрестностях которого располагались два склада взрывчатых материалов (ВМ), подконтрольных милиции как объекты разрешительной системы. Варандей состоял из двух частей: старой — в виде хаотичного скопления нескольких почерневших, полуразвалившихся изб — и нового посёлка геологов, состоящего из балков и «бочек» на сваях. Обе части Варандея были завалены отслужившей и только что поступившей автомототракторной техникой, пустой бочкотарой; везде мусор и грязь. Но тундра за посёлком, хоть и изрезанная шрамами гусеничной техники, всё еще была прекрасной и яркой. Стоял сентябрь, и огромные косяки лебедей, гусей и ещё каких-то более мелких птиц тянулись к югу.

Удивило, что поверхности моря и берега были чуть ли не на одном уровне, сразу даже не понять, где кончается море и начинается берег. Особенно это впечатление усиливалось при негустом тумане, а при густом, естественно, вообще ничего не было видно.

При этом реющие почти на одном месте огромные птицы — альбатросы — не обращали на нас внимания, хотя некоторые из них находились от нас на расстоянии вытянутой руки.

Здесь, в Варандее, на складе ВМ В. Войтко, работник отдела ООП, чуть не пострадал от бросившейся на него огромной овчарки, и он от неожиданности ничего лучше не придумал, как бежать от неё, да хорошо, что в нашу сторону. Я кинулся им навстречу — и собака остановилась. Кстати, это не первый такой случай в моей жизни. Ещё в ту пору, когда я с Соломоном Кевлишвили работал на сенокосе в горах Сагареджойского района Грузии, однажды на нас неожиданно бросилась чабанская кавказская овчарка, а я — ей навстречу. Не знаю почему, но думаю, из-за моей «наглости» собака остановилась, и мы мирно разошлись. Надо сказать, что я с детства дружу с собаками. Их у меня перебывало немалое количество. Может быть, они чувствуют моё расположение к ним и поэтому стараются не конфликтовать со мной?

В посёлке Красное, застроенном ровными рядами деревянных домов, специально сооружённых для кочевых ненцев с целью склонения их к оседлой жизни, мы увидели грязь, кучи мусора, разбросанные по дворам и улицам нарты, шкуры, оленьи черепа и тому подобное. Людей мало, большинство — в тундре. Сплошная пьянка, на улице ни одного трезвого человека. И это несмотря на то, что спиртное продаётся только по субботам в течение всего-то двух часов. Денег у всех много, а потребности минимальные, вот и закупают спиртное ящиками, а когда его нет или не продают, коробками скупают одеколон.

Сентябрьская Амдерма 1982 года, когда я туда попал впервые, предстала перед нами небольшим посёлком, застроенным двух-и трёхэтажными домами, с залитыми водой и жидкой грязью улицами, с тринадцатью тысячами жителей, половина из которых — военные. Сюда можно было добраться по воде катером, который доставлял людей с борта морского судна, стоящего в отдалении на рейде из-за отсутствия нужной глубины у берега. Но в основном добирались по воздуху. В Амдерме пассажирские самолёты использовали военную посадочную полосу, которую от берега отсыпали прямо в море.

Мой приезд в Амдерму был обусловлен необходимостью проверки складов ВМ и работы участкового. В этот приезд я познакомился и с геологами-практиками, с теми, кто непосредственно работает в поле, ищет и добывает минералы.

Геологи занимались флюоритом в 8–10 километрах от посёлка. Они жили в балках, а поодаль (в нескольких километрах) располагался карьер. Партию возглавлял ленинградец Виктор Лукьянович Карпенко, с которым мы познакомились и впоследствии стали приятелями. Породу с флюоритом они взрывали, а поэтому им нужен был склад взрывматериалов, который является объектом разрешительной системы. В первый приезд, когда мы явились с проверкой, особых замечаний по складу не было, если бы не сторож, вооружённый в дневное время только ракетницей. Увидев нас, он с перепуга или от неожиданности нажал на спусковой крючок сигнальной ракеты и насквозь прострелил себе ладонь. Пришлось срочно перевязать ему руку и отправить в посёлок.

Карпенко, зная мое пристрастие к камням, нередко вручал мне различные образцы минералов: флюорита, кварца, пирита. А его работники, будучи транзитом в Архангельске, нередко привозили от него камни прямо ко мне домой. К сожалению, я так и не успел побывать у Карпенко в Ленинграде, хотя он настойчиво приглашал меня к себе в гости. Через несколько лет Виктор умер дома в результате инфаркта.

Местность, окружающая Амдерму, представляла собой нагромождение сопок и скальных возвышений. Всё покрыто мхом и прочей тундровой растительностью. Передвижение за посёлком возможно было только на гусеничном транспорте. Вокруг посёлка и в нём самом высятся горы пустых железных бочек из-под ГСМ, которые ежегодно в навигацию завозят в огромных количествах, но порожнюю тару ещё никогда на Большую землю не вывозили.

Захламлена железом и прилегающая к посёлку местность, везде следы деятельности различных изыскателей: геологов, геофизиков, нефтяников и т. п.

В Амдерме штатно числится поселковое отделение милиции, которое почти всегда состоит из одного начальника. Редко и на непродолжительное время, чаще из-за проблем с жильём, в отделении появляется то инспектор уголовного розыска, то участковый инспектор милиции.

В мои первые посещения посёлка начальником отделения был некто Чермошенцев, который, к сожалению, быстро попал под влияние местной «аристократии» (начальник аэропорта, начальник торгбазы от Морторгтранса и ещё несколько военных начальников), что, конечно, не шло на пользу в решении милицейских задач. Более того, вместе с Чермошенцевым явившись в столовую на ужин, я вдруг оказался в одной компании со всей этой «аристократией» в отдельном закутке, называемом «кабинетом», за столом, обильно уставленным бутылками со спиртным. Познакомившись со всеми «за ручку», я отказался пить спиртное и пытался за столом учинить деловой разговор — раз уж все «влиятельные люди» тут собрались — о проблемах общественного порядка и борьбе с пьянством в посёлке, о работе милиции, чем сильно их ошарашил, так как они не ожидали такого поворота событий и вскоре один за другим под различными предлогами начали исчезать, оставив нас с Чермошенцевым за столом вдвоём.

На другой день Чермошенцев затащил меня в магазин-склад, куда простым смертным вход был заказан, о чём я узнал уже впоследствии. В магазине на полках рядами высился самый различный дефицитный товар, которого в обычных магазинах не было (в магазинах в то время вообще было пусто), а в углу стоял прилавок с кассой. Мне предложили купить что-нибудь, и, естественно, я не преминул это сделать, но поскольку свободных денег у меня не было, я ограничился очень модными ботиночками из замши для Елены за 30 рублей (такие были тогда цены). Об этой покупке мне потом — через несколько месяцев — пришлось не раз пожалеть. Оказалось, начальник этих складов и этого магазина проворовался, и все, кто когда-либо отоваривался в том магазине, в том числе и я, допрашивались в качестве свидетелей. Моя «преступная» причастность к этому магазину была смягчена тем, что за неделю до меня там по поручению Вдовина, без огласки, побывал Туробов (начальник секретариата УВД) вместе с супругой Вдовина, которые прикупили товаров на довольно крупную сумму.

Побывал я в 1984 году на Новой Земле, южный остров которой очень похож на амдерминский горный рельеф, только горы покруче да каньоны поглубже. Мне очень повезло тогда с погодой. Хотя было начало сентября, день выдался прекрасный, солнечный, и остров предстал во всей осенней красе. Летели на самолёте мы низко, и были прекрасно видны очень высокий крутой, почти отвесный, берег и белые гребни волн Карского моря, бьющиеся о береговые скалы, и два посёлка: Белушья Губа и Рогачёво. В последнем находился аэропорт. До того, как мы приземлились, я успел разглядеть, по крайней мере, три «сигары» разбитых военных «Тушек», обломки которых навечно разбросаны в скалах острова.

На Новой Земле я был всего три дня, так как целью приезда была проверка и участие в принятии в эксплуатацию склада взрывматериалов, принадлежащего геологической партии «Моргеология». Партию эту возглавлял Владимир Васильевич Тушев, с которым я познакомился ещё в Архангельске. Так получилось, что я был единственным в Архангельске его знакомым, а поэтому он обратился ко мне, когда у него возникли проблемы с собакой — огромным черным ньюфаундлендом, — которого отказались разместить в гостинице. Кстати, эту собаку Тушев брал с собой на Новую Землю, и в один из приездов она почему-то выпрыгнула из вездехода и убежала в тундру. Так ньюфаундленд и пропал, как его ни искали, найти не смогли. Сам Тушев был ленинградцем, и года через два, будучи со старшей дочерью Ириной в Ленинграде, я вынужден был напроситься к нему на ночлег, так как устроиться в гостиницу в частном порядке в то время было невозможно. Мы стали почти друзьями и бывали друг у друга во время взаимных приездов. В последующем он через год ездил на зимовку в Антарктиду и однажды привёз оттуда кусок окаменелого дерева для моей коллекции минералов.

Поездка по острову на вездеходе на склад, находящийся в 60 километрах от Рогачёва, была незабываемой. Как в кино, неожиданно для себя видел бегающих по тундре песцов, кучи оленьих скелетов, оставшихся от замёрзшего в одну из суровых зим оленьего стада. Но больше всего удивили огромные полярные совы, которые сидели на макушках всех без исключения столбов, воткнутых в металлические бочки с камнями, расставленные метров через 50 друг от друга вдоль всей дороги, которой, по сути, как таковой и не было. Столбы позволяли зимой, когда всё заметено снегом, узнавать направление движения к различным объектам, в основном военным. При подъезде вездехода к очередному столбу сидящая на нем сова расправляла крылья и тяжело взлетала над ним. Стоило машине проехать столб, как сова тут же опускалась на его макушку — и так всю дорогу: одна сова взлетала, другая в это время усаживалась на столб.

Все три дня, на удивление местных жителей, погода была солнечной, хотя довольно прохладной, но обычно в это время остров уже покрыт снегом. Вечером накануне отъезда геологи пригласили меня на ужин, угощали гольцом, которого они здесь добывают бочками. До сих пор жалею, что не ослушался категорического запрета на фотосъёмку, о чём меня предупредили еще в аэропорту после приземления. Фотоаппарат у меня был с собой, но, несмотря на потрясающие пейзажные картины, открывавшиеся моим глазам, я так и не посмел его достать. А ведь какой потрясающий мог получиться снимок с сидящими на столбах вдоль дороги совами!

А вот до легендарного Пустозерска, вернее, до его остатков, мне добраться так и не привелось, хотя однажды, в августе 1986 года, был на пути к нему. К сожалению, проводник попался неважный, плохо знающий дорогу по протокам Печоры. Но основные причины были другие: во-первых, заглох мотор, и остаток дня и всю ночь пришлось с ним возиться, а утром стало понятно, что пора возвращаться, так как выходные дни закончились; во-вторых, взяли мало бензина, всего две канистры, одну из которых сожгли, не доехав до цели, а оставшихся 20 литров бензина при любом раскладе не хватило бы, чтобы дойти до Пустозерска и ещё вернуться в Нарьян-Мар. А так хотелось побывать в этих святых местах!

Но зато посчастливилось мне побывать на Соловецких островах.

Конечно, посещение Соловков явилось одной из ярких страниц моей жизни. Удивительны острова не только своим историческим значением и географической особенностью, но прежде всего какой-то не осязаемой явно органами чувств атмосферой, в которую погружаешься, попадая туда. Осматривая достопримечательности, постоянно ловишь себя на том, что то и дело перед глазами, как бы помимо твоей воли, одна за другой встают картины прошлого: то толпа монахов вокруг огромных камней, из которых сооружались стены крепости, то плач и стенания узников специального лагеря особого назначения (СЛОН), по сути, концентрационного лагеря, предназначенного для умерщвления неугодных людей.

Соловки в 1981 году, когда я там побывал впервые, — это совершенно не то, что есть сейчас. Тогда поражали страшная запущенность, разруха, огромное количество различных контор и организаций — в том числе по ремонту транспортной техники — на территории Кремля. Но больше всего поразила огромная звезда на куполе самой высокой башни, сохранившаяся еще с 1936 года, когда на Соловках размещался СЛОН.

Конечно, я постарался в этих местах увидеть как можно больше, хотя понимал, что всё увидеть невозможно за несколько дней, в течение которых я прежде всего должен решить милицейские вопросы. С помощью местного участкового инспектора Юрия Васильевича Бурмакова — отличного работника в первые годы, а впоследствии возомнившего себя чуть ли не наместником центральной власти — я посетил ботанический сад (где никаких цитрусовых, вопреки досужим рассказам, не было), в Савватьеве (где увидел полуразрушенное после пожара здание школы юнг), поднялся на Красную горку, откуда любовался освещённым солнцем карельским городом Кемь, расположенным за проливом в 50–60 километрах; позабавился игрой ручной вороны с кошкой, устроивших целый спектакль как будто для нас; своими руками потрогал сооружённый французами ещё в 1860 году, отлично сохранившийся, но переделанный в советское время под электричество маяк. Ранее там был фонарь на масле. Маяк размещён на куполе Вознесенской церкви, и в настоящее время она является единственной в мире действующей церковью-маяком. На лодке я пытался пройти по одному из рукотворных каналов, но так и не смог его преодолеть из-за встречного сильного ветра.

Большое впечатление произвёл Большой Заяцкий остров, куда мы с Бурмаковым добрались на моторке. При подходе к острову удивил его белый цвет. Оказалось, он покрыт сплошным ковром грибов-волнушек. Угрюмая дикость, валуны, покрытые кольцевыми разводами мха, часовенка, резко выделяющаяся на фоне серого неба, небольшой амбар, сложенный из валунов, и множество спиралевидных древних лабиринтов, выложенных цепочками булыжников. Лабиринты друг от друга отделяли высившиеся на метр-полтора многочисленные, опять-таки сложенные из булыжников, могильники (дольмены), между которыми то и дело мелькали зайцы, а утки и куропатки занимались своими делами, не обращая на нас никакого внимания, словно знали, что мы для них не представляем никакой опасности.

В музее на Соловках нас разочаровали бедность экспозиции и отсутствие смотрителя, который бы показал и рассказал об острове поподробнее.

Многие мои командировки были обусловлены различными ЧП, которые время от времени, но с завидной регулярностью случались в районах области. Как правило, ЧП требовали временного усиления охраны общественного порядка, с чем местные руководители отделов милиции порой не могли справиться по различным причинам: из-за отсутствия сил и средств для такого усиления или просто из-за своей неспособности его организовать.

Чрезвычайные происшествия были разные: то студенты-стройотрядовцы из Азербайджана в очередной раз в Плесецке, где они работали, устроят погром и побоище; то Ильинско-Подомское (Вилегодский район) внезапно оккупирует появившийся цыганский «десант» в сотню человек, и от этого визита начинает стонать чуть ли не весь район; то в Няндоме (30 сентября 1983 г.) железнодорожный состав по длине не уместился в обходной путь, и никто этого не заметил, а в результате в него врезался следующий за ним грузовой состав, при этом локомотив и несколько вагонов сошли с пути и завалились на основную ветку, перекрыв движение всех остальных поездов; то переполох и поднятие личного состава по тревоге (12 апреля 1985 г.) для задержания некоего Дашкова, довольно «весомой» личности (судя по фотографии его холёной физиономиям), который мог оказаться в любой точке Союза. Уже в 16.00 его задержали на вокзале в Архангельске. Дашков оказался ответственным работником центрального аппарата КГБ и ведал вопросами личной охраны членов Политбюро. Но что он натворил, так и осталось для нас тайной.

А 25 января 1983 года вообще случилось происшествие, из ряда вон выходящее. Около 16 часов поступил сигнал о появлении облака ядовитого дыма в Холмогорском районе и «что-то» там упало с неба на лёд реки и утонуло. Пришлось немедленно формировать группу в 40 человек с противогазами и отправить туда. Позже выяснилось, что это «что-то» с неба уронили военные. Они секретничали, хотя даже деревенским собакам было понятно, что речь идет об очередной катастрофе ракеты, запущенной с Плесецкого космодрома. И самое страшное, что несгоревшее, чрезвычайно ядовитое ракетное топливо оросило всю округу в месте её падения. А упала она двумя частями: одна проломила лёд и ушла на дно реки, а другая свалилась недалеко в лесу. Облако рассеялось, но поскольку главный компонент вместе с «чем-то» ушел под воду, то возникла большая опасность отравления воды, которую пьют все, включая и Архангельск. Пошли слухи, и, естественно, все бросились наполнять водой имеющиеся ёмкости (Елена с детьми наполнили водой даже банки из-под майонеза). Но никаких официальных предупреждений по воде народ так и не дождался, хотя по исполкомам команда о запрещении пользования водой из реки была отдана.

О серьёзности положения говорил факт приезда из Москвы большой группы военных во главе с заместителем министра обороны Алтуниным. Как выяснилось, нужно было с места падения собрать, вывезти и уничтожить огромное количество снега, на что даже у военных не было ни средств, ни сил, хотя, для вида, несколько дней они и «пахали» лопатами на льду реки. Куски ракеты куда-то вывезли. На этом всё и закончилось. Как это отразилось на людях, нам, простым смертным, неизвестно, но предположить можно.

И несколько впечатлений, сохранившихся в памяти буквально фрагментами, от других командировок.

Первой моей командировкой в качестве исполняющего обязанности начальника отдела ООП состоялась осенью 1978 года в Верхнюю Тойму, где руководил райотделом милиции К. А. Лобанов. Сказалась моя неопытность, и я в модельных туфлях, начищенных до блеска, сойдя с трапа-лесенки «кукурузника», оказался по щиколотку (в прямом смысле) в жидкой грязи. Все остальные были в резиновых сапогах. С трудом, с помощью Лобанова добравшись до аэропортовской будки, вынужден был ждать, пока из райотдела привезут сапоги, в которых я и проходил все дни командировки.

В поселке Ерцево Коношского района, куда ни посмотришь, взгляд упирался в высокий, до 5–6 метров ввысь, забор с колючей проволокой поверху. Некоторые улицы представляли собой просто широкий проход между двумя рядами такого забора, поэтому порой, проходя по такой улице, я чувствовал себя как в зоне, а за заборами — как бы свобода. Если посмотреть статистику, то в Ерцеве проживало гражданского населения (не осуждённых) всего 5 %, военных — 30 % (охрана и конвой), остальное население — это заключённые, многие из которых находились на так называемом бесконвойном режиме и свободно в зэковской одежде шастали по посёлку.

В Красноборске во время командировки надо было проверить работу медицинского вытрезвителя. На дверях увидел замок, дёрнул его, оказалось — открыто. Внутри из персонала ни одного человека, а в помещении для «клиентов» — два пьяных мужика. Один из них орёт и бьется головой о дверь. Тридцать пять минут ждал, пока на мой вызов кто-нибудь появится из работников отдела милиции. Пришлось учить их уму-разуму. Начальник райотдела Жаров стушевался, решил меня «ублажить» и провез на автомашине по селу, свозил в Солониху на минеральный источник, о котором я ранее и не слышал. Удивила в нём вода — очень прозрачная. На дне бассейна трёхметровой глубины отлично просматривались кучи монет, брошенных, скорей всего, лечащимися в санатории людьми и туристами на счастье.

В Лешуконском райотделе милиции можно было увидеть дежурного в кителе с погонами, но без петлиц, зато на ногах — красные ботинки, а в медвытрезвителе на лежанке для «клиента» — спящую собаку, принадлежащую начальнику сего заведения.

В Няндомском райотделе милиции удивил начальник — В. И. Рынсков. Ему шёл пятый десяток, но рядом с его рабочим столом лежали гантели и гиря, и Рынсков время от времени, невзирая на присутствующих, вскакивал со своего кресла, хватал гантели или гирю и начинал делать упражнения. Кроме того, Рынсков был известен тем, что бегал босиком по снегу и был страстным лыжником. Но… смерть в результате инфаркта настигла его в 46 лет.

Незабываемой была ночь в Мезени. В местной гостинице, а вернее, в доме приезжих, в комнате размером восемь на восемь метров, сплошь уставленной кроватями почти впритык друг к другу, все стены и даже потолок были в кровавых мазках от раздавленных клопов, а при выключенном электричестве начинался какой-то шорох. Как пояснили бывалые люди из местных, это с потолка сыпались клопы на спящих постояльцев.

Очень был удивлён тем, что во всём Верхнетоемском районе в 1980–1981 годах не было ни одного фотографа, который мог бы сделать фотографии для паспорта. В результате выдача паспортов в районе была просто остановлена. Наверное, все ждали, когда приедет Скляров, позвонит, наконец, В. Хохлову (начальнику областной паспортной службы) и тот организует командировку фотографа из Архангельска в Верхнюю Тойму.

В Котласе был свидетелем одного анекдотичного случая, произошедшего с тамошним начальником городской милиции Д. Бугаем. Ему позвонила по телефону приезжая проверяющая из какого-то ведомства и назвалась Коровушкиной. А когда он ответил: «Бугай слушает», — она долго молчала, а потом обиделась, но, скрипя зубами, представилась повторно. И когда он повторил: «Бугай слушает», — Коровушкина бросила трубку и побежала в райком партии жаловаться. Её там долго убеждали, что это не издевательство над ней, а фамилия начальника городской милиции.

Повседневная текущая работа отдела довольно часто прерывалась визитами проверяющих работников из министерства, и в первую очередь, конечно, из главка. Этих проверяющих мы называли «визитёрами», а их визиты оставались в нашей памяти как весьма заметные события. Самое интересное и «замечательное» во всем этом — чем лучше их встречаешь, тем больше их едет. Но не дай бог, если примешь визитера плохо, то есть без подарков, ужинов, развлекательных мероприятий и т. п. Мало того, что дадут разгромную оценку твоей службе, но еще полгода как минимум будут поносить её в различных обзорах, указывая как пример неудовлетворительной работы. Сведущие люди знают, что любые хорошие показатели можно извратить «до расстрела у стенки», а плохие — преподнести таким образом, что никто и не поймёт, что речь идет действительно о развале работы, или, по крайней мере, оценят как временное ухудшение показателей на фоне эффективных реализуемых мер по оздоровлению оперативной обстановки.

Это я понял, когда через пару месяцев после назначения на должность начальника отдела ООП к нам явился первый в моей практике визитёр, некто Киселёв (старший инспектор ГУООП МВД), который уже по дороге из аэропорта сделал мне заказ — добыть для него пару тельняшек. Видимо, следует сказать, что, во-первых, тельняшки в те времена (1979 год), как я выяснил, были дефицитом союзного масштаба; во-вторых, ни один магазин, ни один склад в Архангельске не торговал тельняшками, так как они считались предметом воинской морской формы и в свободном обороте не значились; в-третьих, приехав в Архангельск после трёхлетней отлучки, я элементарно не успел обзавестись нужными знакомыми; и, в-четвёртых, по неопытности я не мог даже предположить о возможных последствиях невыполнения «просьбы». А последствия были таковы, что в справке по итогам проверки за всё, что случилось в службе плохого за последние несколько лет, виновным оказался лично я, не успев проработать на должности и двух месяцев, и ещё как минимум полгода в любом министерском обзоре состояния работы органов внутренних дел упоминались Архангельская область и моя фамилия со знаком минус. Но вскоре всё-таки нашлись люди, которые разъяснили мне, что к чему и как надо встречать «гостей». И если проверяющие ехали не со специальным заданием — найти «компру» во что бы то ни стало (было и такое), то в дальнейшем всё было в порядке. Встречи, ужины, подарки-сувениры, рыбка, ягоды, грибочки, посещение достопримечательностей области, развлекательные мероприятия, в том числе баньки, сауны и т. п. делали своё дело. Дошло до того, что, зная о нашем гостеприимстве, проверяющие хлынули к нам потоком, а, приехав, просто поручали нам самим писать проекты их справок, которые они корректировали на свой министерский лад. Но и в этом случае, как правило, предварительно давали их нам на ознакомление и учитывали, по возможности, наши «поправки».

Редко, но бывали проверяющие, которые не поддавались на наше гостеприимство и «рыли носом землю» в поисках недостатков. Кое-кто из них даже не скрывал, что приехал за примерами плохой работы. Но, слава богу, их были единицы. Помню одного по фамилии Дешин, который приехал из Главка в составе комиссии с заранее поставленной его руководством целью — привезти материал плохой борьбы с пьянством и алкоголизмом. Все дни его пребывания в Архангельске приходилось с ним спорить по различным мелочам и выслушивать всякие глупости, которые он в нашем присутствии высказывал.

Но, справедливости ради, надо сказать, что приезжали (хотя тоже очень редко) и такие москвичи, которые, не принимая от нас никакого «гостеприимства», оценивали нашу работу объективно и честно. В. Т. Казача — старший инспектор штаба МВД СССР, Н. П. Метляев из ГУОП МВД и другие, которые даже при специальных установках своего руководства на «компру» были порядочны, отмечали всё — и хорошее, и недостатки. Такие проверки, конечно, приносили действительную пользу службе.

Однако некоторым «гостям» ничего не было нужно, кроме спиртного, и чем больше, тем лучше. Они практически не выходили из гостиницы и требовали только водку и закуску.

Наведался как-то в УВД (не для проверки отдела ООП) из Москвы Анатолий Хоботов, мой одногруппник по академии, который писал стихи, но, как мне казалось, совершенно не учился. Тем не менее он каким-то образом окончил адъюнктуру и стал преподавателем в академии; в таком качестве и приехал к нам в область в командировку. Его научная командировочная цель осталась мне неизвестной, но он почему-то был очень озабочен приобретением рыболовных сетей. Добыл он их или нет, я не знаю. У меня в это время были визитёры из главка.

Надо сказать, что, благодаря объективным отзывам частых проверяющих из ГУООП, моим работам по разрешительной системе и моей многолетней работе на должности начальника отдела ООП, я стал довольно известным человеком в главке, завёл приятелей, а с некоторыми — например Н. П. Метляевым и А. И. Цыбановым — даже сдружился. Бывая в Москве, я считал обязательным зайти в главк, навестить знакомых, но удавалось это не часто, так как их работа в основном сводилась к командировкам. Одним словом, в главк стал заходить запросто, никаких «накатов» не боялся.

Но однажды это сослужило мне плохую службу. Вдруг, неожиданно, 20 августа 1986 года меня вызвали в главк на 21 августа 1986 года для заслушивания о состоянии дел в области по службе ООП, причём без конкретизации темы. Как я узнал уже после случившегося, на плановое заслушивание в главк не смог прибыть запланированный начальник службы из другой области. Вот и решили «дёрнуть» меня, чтобы не срывать график мероприятий работы с регионами. Выяснять тему и причину вызова времени не было. По прибытии в главк меня все успокаивали, но никто не сказал, кто будет вести совещание и как надо соответствовать с учётом характера ведущего. И тут я нарвался. На совещании председательствовал, причём неожиданно и для него самого (как мне опять же сказали позже), заместитель начальника главка — генерал Аникеев, недавно пришедший в милицию откуда-то со стороны «для укрепления» по направлению ЦК КПСС. Чувствуя себя профи в своём деле, я достаточно самоуверенно, «без должной самокритики», стал рассказывать о состоянии дел и даже позволил себе возразить Аникееву на некоторые его упрёки. Я не знал, что Аникеев как классический представитель партноменклатуры не мог допустить, что кто-то посмел с ним не согласиться, посмел возразить. И тут началось! Я оказался, по его словам, самым безответственным из руководителей, с которыми он встречался в своей жизни, я развалил всю работу в области (хотя на самом деле в эту пору показатели работы моей службы были одними из лучших в Союзе), я не знаю ответов на элементарные вопросы (на самом деле ни о чём). И я действительно не смог на них ответить, так как ответа на подобные вопросы не могло быть в принципе.

Но главная «пилюля» настигла меня через несколько дней в УВД в виде письма Аникеева начальнику УВД Панарину о моей безответственности и о том, какой я плохой руководитель службы. Но Панарин, который знал состояние дел, упрекнул меня только в том, что я не смог найти общего языка с Аникеевым. На этом «скандал» и закончился. Мой перевод в главк был окончательно загублен ещё до описанной ситуации, поэтому я особо и не переживал о случившемся. Кстати, Аникеев в годы перестройки стал депутатом Госдумы, и я неоднократно видел его в телевизионных передачах.

Выше я уже говорил, что особенно сдружился с Александром Ивановичем Цыбановым, кстати, бывшим заместителем В. И. Чижова, моего предшественника.

Цыбанов окончил Академию МВД (кажется, год моей службы в отделе кадров пришёлся на последний год его учебы в академии), был назначен в главке заместителем начальника одного из отделов, оттуда ушел в академию преподавать, получил квартиру, переехал в Москву уже с семьёй. Потом вдруг снова оказался в главке и снова на должности заместителя начальника отдела.

Цыбанов был профессионалом высокого класса, человеком абсолютной честности, как говорят, не пил и не курил, был абсолютно недоступен для «гостеприимства» в командировках. За такие качества его стали назначать заместителем руководителей групп МВД по инспекторским проверкам на местах, а руководителями этих групп, как правило, были заместители министра. Это означало, что фактическим руководителем инспекторской проверки был Цыбанов, так как замы министра приезжали на места только для участия в итоговых (по результатам проверок) совещаниях.

Бескомпромиссность Цыбанова и погубила его. Последняя его проверка была в Армении, где армянские «товарищи», не найдя общего языка с Цыбановым — а он там такое накопал (!!!), — с ведома ЦК КПСС Армении отправили в МВД СССР сообщение о «странностях» руководителя инспекторской бригады и такое понаписали, что в аэропорту в Москве Цыбанова встретили люди в белых халатах. На этом с Цыбановым как сотрудником МВД было покончено.

Предпоследний раз я встретился с ним 15 апреля 1985 года. Он приезжал в Архангельск по своим семейным делам к родителям и зашёл ко мне в отдел. Порассказал мне таких новостей из министерства, что я только хватался за голову. Кстати, в этот раз он рассказал, что Чурбанов (первый замминистра, зять Брежнева) по пьянке отморозил ноги и их ему ампутировали, а в марте он якобы застрелился. Откуда такие сведения взял Цыбанов, я не знаю, но после этого разговора я несколько раз по телевизору видел Чурбанова, и, по-моему, он был живым и на своих ногах.

Об увольнении Цыбанова из органов внутренних дел я узнал от В. И. Витязева 23 апреля 1985 года. А 30 сентября этого же года Цыбанов позвонил мне, как он сказал, из главка, поинтересовался состоянием дел, посочувствовал, что я застрял на своей должности, и пообещал переговорить со своими знакомыми в других УВД-МВД и в академии о моем переводе. После этого он пропал.

Последний раз Цыбанова я случайно увидел в Архангельске по прошествии многих лет. Рано утром, когда я пешком шёл на службу, он пересекал проспект Ломоносова в районе улицы Суворова. На мои оклики он сделал вид, что не слышит, но, видя, что я сделал попытку его догнать, посмотрел на меня, отмахнулся рукой и пошёл быстрее. О его дальнейшей судьбе мне ничего не известно.

Конечно, начальники областных и краевых УВД, министры союзных и автономных республик в милицейской среде представляли особую категорию служивых. Большинство из них — генералы, а они, как известно, живут и мыслят «по-генеральски», а не как мы — простые смертные, и уже поэтому их слова и поступки вызывали особый интерес у окружающих. В результате в милицейской среде, так мне казалось, существовали некие, как теперь говорят, «виртуальные» типичные образы этих руководителей, соответствующих духу времени, и мне хочется о них рассказать.

Руководителей этого звена, с лёгкой руки журналистов, в своих регионах именовали «главными милиционерами». Этот газетный штамп прочно вошёл в журналистский лексикон, и я воспользуюсь им же, рассказывая об этих типичных образах главных милиционеров разных периодов. Но должен оговориться, что описываемые мною портреты — это не конкретные люди, а собирательные, на мой субъективный взгляд, образы, которые сложились в моей голове — и не больше. Поэтому их фамилии и имена, которые я называю, являются придуманными, не имеющими ничего общего с конкретными людьми.

Именно в аспекте типичного, я считаю, интересно то, что именно отличало главного милиционера, например, 60-х или 80-х годов от главного милиционера 90-х годов прошлого века. И я понимаю, что мои субъективные суждения не застрахованы от ошибочности. Так, по моим наблюдениям и той информации, которая передаётся из уст в уста и которую никакими силами не остановишь, главными милиционерами 80-х годов, как правило, люди становились благодаря своим личным знакомствам среди «нужных» людей или благодаря стремлениям министерских начальников поставить в области или крае своего человека. Нередки в этот период были назначения главных милиционеров в результате хитроумных комбинаций и махинаций. Взятки, подкуп и т. п. частенько входили в арсенал средств достижения столь заветного поста. А главные милиционеры 90-х годов явились продуктом разрухи и неразберихи, воцарившихся в России с приходом к власти случайных и некомпетентных людей, называющих себя реформаторами и демократами, хотя ни теми и ни другими на самом деле они не были.

В этот период, как никогда, главными милиционерами регионов страны становились случайные люди, часто абсолютно непригодные профессионально. Даже министром внутренних дел мог стать и становился прораб-строитель или чуть ли не рядовой оперативник, а главным милиционером в области или крае мог стать инженер-электронщик или работник милиции, который с трудом справлялся с обязанностями начальника медицинского вытрезвителя.

За три десятка лет службы мне пришлось лично знать несколько десятков главных милиционеров, со многими из которых я был знаком задолго до их назначения на эти должности. Учёба в академии, встречи на совещаниях, командировки в различные регионы Советского Союза, совместное повышение квалификации на всевозможных курсах и совместная служба с некоторыми из них позволили сделать соответствующие обобщения.

Главным милиционером того времени, которое совпало с началом моей милицейской службы — а этот период приходится на середину 60-х годов, — был некий Павел Сергеевич Иванов, которого за глаза называли Комиссаром, и это прозвание, на мой взгляд, очень точно отражало суть этого человека.

Грузный, среднего роста субъект, в мешковатом комиссарском мундире, мало обращавший внимания на убранство кабинета, но трепетно-боязливо относящийся к шикарному энциклопедическому словарю Брокгауза и Эфрона, тома которого занимали целый шкаф в его кабинете. Ни голодное босоногое детство, ни фронтовое прошлое, ни блистательная карьера выдвиженца-ничто не влияло на типичный образ партийного функционера, поставленного руководить милицией в регионе. Точно так же он выглядел бы на должности директора молокозавода или коммунальной бани.

Комиссар сидел почти в центре большого мрачноватого кабинета, который был наполнен мебелью и прочими предметами самого разного стиля и разных времён: от заурядных утилитарных канцелярских вещиц отечественного производства до шикарного антикварного резного кресла из чёрного дерева с огромными львиными мордами на подлокотниках и ножками в виде искусно вырезанных львиных лап. Кстати, эта уникальная вещь впоследствии оказалась в кабинете начальника хозотдела, а потом вообще куда-то исчезла. Уверен, что она до сих пор украшает квартиру кого-то из бывших милицейских хозяйственников.

Одним словом, этого главного милиционера называли Комиссаром далеко не потому, что он носил звание комиссара милиции (так в то время называлось звание, равное нынешнему генеральскому), а главным образом за его стиль работы, за его публичные выступления и даже за его разговоры по конкретным уголовным делам. Лейтмотивом всего его служебного поведения было «исполнение указаний партии».

Совершенно иным был другой главный милиционер региона, ставший преемником Иванова. Это была интереснейшая и колоритнейшая фигура. Им был Иван Васильевич Травкин, назначенец Москвы, достигший поста главного милиционера региона к 55 годам и прошедший всю иерархию должностных ступеней от инспектора служебной подготовки, но ни разу не занимавший чисто «милиционерскую» должность и, соответственно, никогда не носивший милицейскую форму. Он был из так называемой внутренней службы.

Богатый практический опыт работы, природный ум, отличная память позволили ему в считаные дни изучить оперативную обстановку, ознакомиться с ее особенностями, буквально с первого взгляда верно оценивать как конкретного работника, так и состояние целой отраслевой службы регионального управления внутренних дел.

Величавый вид, изысканность в ношении форменной одежды, рокочущий и повелительный голос, жёсткость, точность и беспощадность формулировок. Незамедлительность и беспрекословность его решений буквально приводили в трепет руководящий состав управления. Многих милицейских начальников, привыкших к панибратству, расхлябанности, пьянству и необязательности, один вид Травкина выбивал из привычной колеи, доводил до сердечных приступов. Немало больших и маленьких начальников при Травкине заработало инфаркты, ещё большее число поспешно уволилось по собственному желанию. Хорошо это или плохо? Нельзя ответить однозначно хотя бы потому, что именно в период начальствования Травкина в руководящий состав влилось как никогда много толковых, деловых и соответствующих тому времени работников.

Именно по воле Травкина в регионе началось форсированное массовое строительство жилья для работников милиции. Причём в таких масштабах, что уже через три-четыре года практически исчезла очередь работников управления, крайне нуждающихся в жилье или в его улучшении.

И в то же время на массовые жалобы бедствующего милицейского сообщества по поводу низкой зарплаты именно Травкин жёстко отвечал, что они получают столько, сколько заслуживают. И именно в период «правления» Травкина случился массовый уход (хотя и на вполне заслуженный отдых) последних руководителей из числа фронтовиков, которые, несмотря на свой боевой и практический опыт и заслуженность, к сожалению, уже не соответствовали требованиям времени.

Император, как называли Травкина сотрудники, правил в регионе недолго, поскольку местная партийная верхушка не могла терпеть человека независимого и умного, разговаривающего с ними на равных. Не надо, видимо, объяснять, что многие после ухода Травкина вздохнули с облегчением.

На смену Травкину пришел Н. В. Незамужнее, до этого работавший его заместителем и курировавший места лишения свободы, он же вёл все хозяйственные вопросы. Незамужнее не имел общепризнанного прозвища, но стилем своей работы он вполне заслуживал, чтобы его называли Завхозом, вкладывая в это слово хороший смысл.

Незамужнее большую часть своей долгой службы провёл в качестве начальника исправительной колонии, но сумел с переменным успехом пройти все ступени служебной лестницы: от начальника отряда в колонии до начальника регионального управления. Фактором, обусловившим его назначение на эту должность, было модное тогда в партийных органах веяние о назначении руководителями своих, местных. Хотя Незамужнее в прямом смысле своим не был, так как в регион приехал по переводу из Сибири, но и здесь успел довольно долго проработать.

Незамужнее неважно разбирался в чисто милицейских вопросах, в результате чего не раз попадал впросак. Был вспыльчив, под влиянием минутного гнева подписывал приказы о наказании кого-либо, но сам же и отменял их через несколько дней.

Запомнился Незамужнев и любителям застолья. Кстати, именно при нём банкеты, проводимые, как правило, по случаю дней рождения и присвоения званий, стали обычным делом. Виновники торжеств изощрялись в своих возможностях, и по тому, что стояло на столе, можно было судить о наличии блата у того или иного начальника, так как это было время великого дефицита на всё и вся. На этих банкетах прилично напивались, а Незамужнев практически не пьянел (во всяком случае, окружающие этого никогда не видели), но любил рассказывать всякие были-анекдоты. Любимым его воспоминанием было то, как зэки на спор с ним о качестве пропускного режима колонии (которой он руководил в своё время и был убеждён в стопроцентной надёжности пропускного режима) на другой день в центре зоны представили ему козу с огромным выменем, полным молока, которую до этого никто из работников колонии не видел.

Незамужнев мог — что и делал не раз — на каком-нибудь банкете, например по случаю присвоения звания полковника одному из руководителей отраслевых служб, вдруг выступить с краткой характеристикой каждого присутствующего. Поражало его умение формулировать очень верные оценки людей, да так, что даже отрицательные, высказанные без нанесения обиды, воспринимались с юмором, во всяком случае, должным образом.

И раз уж я заговорил о присвоении полковничьего звания, то должен заметить, что в то время на весь регион в милиции было всего четыре или пять полковников. Присвоение этого звания было событием не только для самого новоиспечённого полковника. К сожалению, в последнее десятилетие существования СССР и в постперестроечной России это звание, как и генеральское, резко обесценилось. Теперь в полковниках ходят многие из тех, кто по существу занимают рядовые должности — без подчиненных и управленческих функций, должности, которые в некоторых западных странах занимают сержанты полиции.

Никакими выдающимися качествами Незамужнев не обладал, но запомнился как довольно справедливый человек, не раз охлаждавший самодурство одного из своих замов — Сазонова, известного своим хамством и крайне оскорбительным отношением к подчинённым. Имея покладистый характер, Незамужнев при этом прославился (с точки зрения существовавших тогда порядков) необыкновенно свирепым отношением к некоторым руководителям служб УВД. Не исключены причины, которые были для многих скрыты, и не исключено, что эти причины были очень вескими. Сотрудники ещё долго пытались угадать, почему Незамужнев сделал всё, чтобы тогдашнего начальника ОБХСС посадили. Такая же участь ждала и другого начальника одной из региональных служб управления, и только отъезд на учёбу в Академию МВД спас его от скамьи подсудимых. Возможно, что причиной таких абсолютно в то время редких фактов могли быть крупные разборки в милицейской верхушке области.

Окончил Незамужнев свою карьеру тем, что его сняли с работы в период заката эпохи, названной милицейскими остряками «чурбанизацией». Министром внутренних дел в это время уже был небезызвестный В. В. Федорчук (бывший председатель КГБ СССР), который при своем назначении поклялся Генеральному секретарю ЦК КПСС навести порядок в рядах «прогнившей» милиции.

Очередному чурбановскому блатнику потребовалось кресло начальника в масштабах не менее области, а поскольку в тот период в средствах не стеснялись, то использовали любой повод для освобождения нужного кресла. И повод такой появился. Попался Сазонов — заместитель Незамужнева. Оказалось, что Сазонов был не только великим самодуром, но ещё и бабником и в качестве своего рода притона использовал московскую явочную квартиру, хозяину которой УВД конечно же платило по так называемой девятой статье сметы расходов бюджетных средств, по которой финансировались секретные расходы на агентурную работу.

За этот недогляд за своим подчинённым Незамужнева уволили на пенсию по «собственному желанию», а на его место Ю. Чурбанов (первый замминистра внутренних дел, период правления которого и получил название «эпохи чурбанизации») лично привёз своего протеже, но тогдашний первый секретарь регионального комитета партии, прознавший о скором закате чурбановского всесилия, уже был настолько смел, что отказался даже обсуждать вопрос о привезённом кандидате.

И совсем по-другому повёл себя «первый», когда к нему на согласование привезли другого кандидата — В. Н. Комарина.

Комарин достался региону в результате жёсткой борьбы московских министерских группировок и довольно солидных подношений нужным людям, а местный комитет партии, который уже начал ощущать толчки предстоящих бурь, не стал сопротивляться и быстро согласился с назначением кандидата от одной из высокопоставленных милицейских группировок в Москве.

Комарин был здоровенным грузным мужиком, которого почти сразу же нарекли Комодом и который, имея по прежнему месту службы доступ к дефицитной специфической продукции местных заводов, сумел в министерстве завести себе друзей, а они, в благодарность, не преминули воспользоваться промахами своих соперников и протолкнули своего на должность главного милиционера.

Несмотря на свой мужицкий вид и занятость, Комарин очень тщательно следил за своим здоровьем. Он не жалел времени на посещения врачей, профилактические осмотры, более или менее регулярно делал утренние пробежки, любил играть в волейбол. А служивые, оказавшиеся в одном с ним гостиничном номере (по причине скудости районных гостиниц на одноместные номера), поражались обилию косметических флаконов, баночек и скляночек, содержимым которых Комарин приводил себя в порядок (протирки, примочки, припудривание, спрыскивание и пр., и пр.).

С первых же дней Комарин публично провозгласил своей целью на посту главного милиционера чистку милицейских рядов. И, действительно, в подтверждение его слов полетели головы, тем более, что и поводы для этого были; пьянство, непрофессионализм, расхлябанность, безделье, как раковая опухоль, охватывали всё большее число сотрудников. Но всё это на самом деле использовалось Комариным для освобождения мест для своих, которые по деловым и моральном качествам были далеко не лучше местных. Что касается местных работников, то и из них Комарин стал сбивать вокруг себя кучку преданных, готовых на всё сотрудников. Делал он это простым, но надёжным способом. Вызывал к себе намеченного работника (чаще им оказывался руководитель какой-нибудь службы или подразделения) и полушутя-полусерьёзно обращался с просьбой, например, достать для него «приличный карабинчик». Кто работал в то время в милиции, сразу поймет, что «достать» в то время «приличный карабинчик» — это означает, что карабин надо у кого-то изъять под предлогом какого-нибудь нарушения, «уничтожить» в связи с истечением срока хранения как невостребованный и передать «карабинчик» Комарину. С новыми документами. И тут решалась (громко говоря) судьба. Если работник шёл на преступление и «доставал карабинчик», он становился своим, если нет, то для Комарина этот работник, в лучшем случае, оставался работником, каких много, но который рано или поздно будет заменён. Думаю, что через такое сито прошли многие руководители отраслевых служб УВД.

Другим откровенно наглым шагом Комарина стало создание системы подслушивания руководящего звена УВД и райотделов, с которыми была служебная телефонная связь. Для этого под видом обновления телефонов прямой связи были установлены телефоны с дополнительными микрофонами. Комарин в любой момент мог слушать всё, о чём говорят в том или ином кабинете. И хотя многие руководители догадывались об этом, всё-таки были не всегда бдительны по причине привыкания к ситуации, а в результате Комарин мог знать всё, что его интересовало. Для этого он звонил по телефону соответствующему руководителю и давал срочное, порой абсурдное поручение, отчитывал по какому-нибудь поводу или хвалил в зависимости от информации, которая его интересовала; тут же включал прослушку и мотал на ус всё, о чем говорилось и что делалось после его звонка в кабинете этого начальника. Не исключено, что эта система действует до сих пор.

Интересно, что некоторые руководители служб УВД, в основном хозяйственно независимые от УВД, по примеру Комарина сами создали подобные прослушивающие системы в своих службах. И надо было быть очень внимательным и постоянно готовым, чтобы не забыться и не наболтать себе во вред. Кстати, это удавалось далеко не всем и не всегда, но были и такие, которые, догадываясь о прослушивании, разыгрывали целые спектакли, чтобы доказать свои «любовь и преданность» Комарину.

Кстати, Комарин ничего не жалел для того, чтобы поднять из грязи в князи работников, которым он особенно доверял и которые, конечно, выполняли его особо щекотливые поручения. При этом его не смущало мнение окружающих о способностях «выдвиженцев», так же как и их прошлые «заслуги». Так, начальник одной из канцелярских служб УВД стал начальником одного из управлений УВД; бывший работник ГАИ, несколько раз побывавший на грани увольнения и предания суду за свои дела, но обладавший феноменальной способностью заводить нужные знакомства и связи, вдруг стал начальником регионального ГАИ, правда в другом УВД, куда впоследствии перевелся и сам Комарин.

Подлинная натура Комарина долгое время была скрыта от сотрудников. Но слухи, да и факты, стали постепенно высвечивать настоящего Комарина. Например, вдруг из подвального помещения УВД вывезли склад всяких бумажно-канцелярских товаров, а на его месте возник магазин с очень достойным для того времени перечнем товаров, и только через несколько месяцев выяснилось, что магазин частный, а главное лицо в нём (учредитель) — жена Комарина.

Потом стало известно о сооружении Комариным огромного дома под видом дачи, причём возведенного руками лиц, содержащихся в лечебно-трудовом профилактории. Далее из региона пошли вагоны с доской, скупленной Комариным за бесценок в подчинённых ему колониях, и т. д. и т. п. Кстати, он особо и не скрывал эти свои операции, так как скрыть это было невозможно, но преподносил он это как некую благотворительность для сотрудников милиции. Ибо, по его словам, им взамен будут присылать очень дефицитные, но очень дешёвые товары. Не дождались. Правда, в региональный центр прибыло несколько трейлеров с видеомагнитофонами, дорогими и редкими в то время для обывателей, но работникам милиции по дешёвке они не достались.

Комарин очень внимательно следил за состоянием оперативной обстановки. Для этого требовал от дежурных по УВД и местных начальников немедленного доклада о более или менее значимых событиях, и, если оно сулило общественный резонанс, Комарин, дождавшись момента, когда преступление уже было раскрыто, немедленно отправлялся туда. Естественно, что в статистической карточке, которая заполняется на раскрытое преступление, появлялась отметка, что преступление раскрыто с непосредственным участием начальника УВД. Все об этом прекрасно знали, но, тем не менее, Комарину удавалось это неплохо, и он даже попал в криминальную хронику региона. Так было, например, с нашумевшим в прессе преступлением (случившимся летом 1990 г. в одном из отдаленных районов) о расстреле экипажа скорой помощи ревнивцем, бывшая жена которого должна была дежурить в составе этого экипажа.

Волею случая один из руководителей отраслевой службы УВД региона тогда находился именно здесь в служебной командировке, проверял организацию службы милиции по своей линии. Естественно, в расследовании этого преступления он участия не принимал, так как ни к розыску, ни к следствию отношения не имел, но внимательно следил за происходящим как старший по должности и званию, присутствовал на всех оперативках, которые проводились в связи с этим преступлением. Надо отдать должное В., который, являясь заместителем начальника регионального управления уголовного розыска, через несколько часов после обнаружения убийства уже был в регионе и лично занимался раскрытием преступления. Только благодаря ему это преступление было фактически раскрыто по горячим следам. Преступник был задержан и допрошен. Узнав об этом, Комарин на другой день вылетел туда спецрейсом и устроил спектакль — допрос подозреваемого, на котором преступник якобы и раскололся, хотя за сутки до этого он уже всё рассказал и всё показал на месте происшествия.

А в одной из книжек с описанием более или менее значимых преступлений, совершённых в регионе, служивые с изумлением прочитали, что только благодаря Комарину убийство экипажа скорой помощи было раскрыто. Постарался в данном случае руководитель пресс-группы, который и сочинил этот очерк о своём непосредственном начальнике.

Характерно для Комарина было то, что он «правил» на основе искусственно разжигаемых распрей между службами и их руководителями. Особое наслаждение ему доставляли такие скандалы на публике, то есть на каком-нибудь совещании в присутствии большого числа работников. Это позволяло ему получать интересную информацию, выболтанную вгорячах, в перепалке, позволяло услышать то, что в нормальной обстановке никто бы не сказал. С другой стороны, эти свары позволяли ему играть роль миротворца и организатора надлежащего взаимодействия между службами.

Обогатившись на махинациях и почувствовав опасность (в это время во многих регионах России начались расследования дел о хищениях, совершенных в астрономических размерах «доблестным» армейским и милицейским генералитетами), Комарин засобирался уезжать. Его московские покровители, которым немало перепало от него, сделали всё, чтобы успеть вернуть Комарина в родной город.

В течение двух-трёх месяцев, пока решался вопрос о его переводе, Комарин уже без всякого стеснения стал объезжать подразделения и склады УВД, выискивая то, чем можно поживиться. В результате несколько трейлеров и железнодорожных вагонов было загружено под завязку всякой всячиной: доской, машинами, мебельными гарнитурами и т. д. и т. п.

Достаточно назвать только несколько фактов, и будет ясно, как это всё добывалось. Так, Комарин заставил начальника милицейского учебного центра списать абсолютно исправный токарный станок и, соответственно, присвоил его. Украл Комарин даже кофейный сервиз, который много лет (задолго до Комарина) хранился в комнате отдыха при кабинете начальника УВД. Естественно, что и кофейный сервиз, и токарный станок оказались у Комарина в родном городе. Правда, по настоянию его преемника сервиз Комарину пришлось всё-таки вернуть.

Персонально ответственным за погрузку и перевозку добра был определён тот самый бывший гаишник, в благодарность за что Комарин и сделал его начальником областного ГАИ на своей малой родине.

В каких только тёмных делах, сведения о которых стали достоянием общественности, не звучала фамилия Комарина! И в связи со странным утоплением некой П. в бассейне на даче Комарина (П. была директором магазина «Мрия», торговавшего спиртным, в огромных количествах поступавшим с родины Комарина). И в связи с уголовным делом, возбуждённым по корыстным злоупотреблениям армейской верхушки одной из армий ПВО, откуда Комарину перепало листовое железо. Были и другие дела, в частности связанные с незаконным строительством гаражей на территории следственного изолятора в центре города, с незаконным использованием больных ЛТП на строительстве дач Комарина и прокурора региона, с дорожным происшествием, случившимся по вине дочери Комарина, с незаконным отправлением из региона, где он правил, к себе на родину вагонов с лесом под видом приобретённого для воинов-афганцев по цене, которую легче назвать «задарма». Перечень таких дел можно продолжить.

Замешан Комарин был и в деле о хищении материальных ценностей в военном ведомстве, в связи с чем было возбуждено уголовное дело в отношении всем известного в те времена генерала той же армии ПВО. Правда, как это обычно делается в отношении высокопоставленных лиц, дело это путём передачи из одного ведомства в другое, по сути, свели на нет, и все «заинтересованные лица» отделались лёгким испугом.

Кстати, этот же генерал вместе с неким предпринимателем под вывеской частного «ВМ-центра», который, кроме вывески, ничего не имел, с помощью ходатайств главы администрации области и руководства комитета по безопасности Совета Федерации получили два с половиной миллиарда бюджетных рублей, которые «одолжили» у регионального центра занятости, возглавляемого неким К. Больше этих денег в области никто не увидел, а К. за преступное «освоение» государственных денег осудили на два с половиной года условно. Вот так-то! А моё личное мнение об этом факте таково, что этих двух с половиной миллиардов хватило на всех, кто был причастен к этому делу.

Не успел Комарин вернуться на родину, как и здесь его фамилия стала звучать в связи с двадцатью миллиардами, выделенными на закупку продуктов для нужд области. Освоением денег занималась никому не известная фирма, учредителем которой стала дочь Комарина. Деньги исчезли, а продукты не появились. Звучала его фамилия и в связи с караваном машин псевдоэкспортного спирта, перехваченного налоговыми работниками. Но к этому времени Комарин приобрёл мощную защитную броню от уголовного преследования в виде депутатского мандата Госдумы.

Следует сказать, что Комарин был одним из массы таких же высокопоставленных преступников, которым удалось избежать суда. Но и те, кто суда не избежал, по сути, отделались испугом или чисто символическими наказаниями. И это за хищения, оцениваемые в многие тысячи и миллионы рублей (по советским ценам).

«Ворюга» — только так называют сотрудники милиции Комарина, вспоминая о нем в разговорах.

Очередная смена главных милиционеров в регионе пришлась на период становления в России «демократической» власти. Эта ситуация почти повсеместно сказалась и на особенностях новой волны главных милицейских начальников.

Кого назначали «демократы», находящиеся у власти, главными милиционерами региона? Или «демократов», среди которых профессиональные милиционеры, как правило, не водились, или милиционеров из «молчальников», поскольку не «молчальники» однозначно не могли числиться в демократах, так как знание «демократических» преобразований, главной сутью которых явилась преступная тотальная приватизация и развал всего и вся, не позволяло им молчать. И этого было достаточно, чтобы числиться во врагах «демократов».

Новым «главным милиционером» региона с 1991 года стал И. А. Бурденко — один из бойцов «4-го Белорусского фронта». Так называли в милицейской среде чуть ли не массовый заезд в регион довольно воинственно настроенных работников милиции из западных и южных республик СССР, но в основном из Белоруссии, у которых на родине по разным причинам не сложилась милицейская карьера. Кстати, в их числе были не только белорусы. Были и украинцы, и русские, и даже грузины. Массовый приезд этих людей стал возможным благодаря тогдашнему начальнику штаба УВД Орлову, выходцу из Белоруссии, который, рассчитывая в перспективе на должность главного милиционера или хотя бы его зама, стал переманивать к себе земляков из милицейской среды. За его знакомыми увязались их знакомые — и пошло-по-ехало. И хотя этих «бойцов 4-го Белорусского фронта» ни ум, ни профессионализм не отличали от местных милиционеров, зато своим рвением и преданностью начальству они превзошли многих.

Таким «бойцом» и был очередной главный милиционер из «молчальников». В один из декабрьских дней 1991 года глава администрации региона представил личному составу И. А. Бурденко как нового начальника УВД, который свою «тронную» речь свёл к тому, что он никаких немедленных перестановок делать не будет. Но мы-то понимали, что пришла эра вышеупомянутых бойцов и что все они полезут на должности. Сам Бурденко в регионе начинал карьеру с руководства одним из подразделений уголовного розыска. Его деятельность уже на посту главного милиционера не знаменовалась какими-либо выдающимися событиями, если не считать его патологического стремления избавляться от всех, кто хоть раз когда-то сказал ему то, что ему не понравилось, а тем более посмел оспорить его точку зрения. Десятки опытных и активных работников в короткий срок при попустительстве местных властей вынуждены были уволиться из органов милиции. Непрофессионализм, нерешительность, стремление к приспособленчеству, крайне болезненное самолюбие, неразборчивость ради личной выгоды — вот то, что характеризовало его самого и его работу. Чего стоит только поездка Бурденко в США, которую организовали российские преступники, вовремя удравшие из России в Америку и находившиеся в розыске УВД, которым командовал Бурденко. Детским лепетом звучали его ответы на вопросы, заданные корреспондентом региональной газеты. Видите ли, генерал, начальник милиции, не знал, кто и как организовал ему тур в Америку! Как будто это рядовое, обычное дело в 90-е годы для российских граждан.

Показное рвение и подобострастие перед местным представителем президента РФ обусловили публичное высказывание последнего о Бурденко как об очень грамотном и умелом руководителе. Хотя достаточно было один раз поприсутствовать, например, на совещании, которое вёл Бурденко, чтобы получить совершенно иное представление о нем, его личностных и деловых качествах.

А мнение у работников УВД было своё, и его ничто не могло поколебать — ни неискренние публичные высказывания о Бурденко личного представителя президента РФ, ни награждение его орденом «За мужество» (неизвестно где проявленное), ни его «преданность» демократии, проявленную в известные дни ельцинского государственного переворота 1993 года. Многие были свидетелями того, как выскочили руководители региональных ведомств, в том числе правоохранительных органов, с одного из совещаний, проведенного главой администрации по этим событиям. Всех тогда поразило лицо Бурденко, полное растерянности, его трясущиеся руки и губы, мечущийся взгляд. Даже стало жаль этого человека, видя, как он боится не угадать, ошибиться, не зная, на чью сторону встать.

Как закрепляются прозвища за тем или иным человеком? Почему из нескольких прозвищ одного человека в конце концов остаётся одно, которое становится почти вторым именем? Ответ, возможно, знают учёные-специалисты, а для меня это загадка. Как загадка и то, почему за Бурденко закрепилось прозвище Начальник вытрезвителя. Представляете, генерал по званию, а по прозвищу Начальник вытрезвителя. Может быть, Бурденко был когда-то начальником вытрезвителя? Может быть…

Тем не менее Бурденко довольно долгое время занимал должность начальника УВД региона, что ещё раз подтверждает его способность к приспособленчеству. Ради генеральских погон ему пришлось даже изменить образ жизни. Так, пристрастие к спиртному довело «начвытрезвителя» до первого инфаркта, но уже после второго он практически перестал пить, хотя незадолго до этого его можно было видеть посреди улицы, у дома, где он жил, стоящим в обнимку с каким-нибудь приятелем-собутыльником. Приходилось видеть, например, и такую сценку: его пьяное прощание на крыльце УВД с армейским генералом и падение этого генерала с крыльца в дождевую лужу на глазах прохожих.

Патологическое самолюбие долго не позволяло Бурденко уйти на пенсию и после второго инфаркта. Опасность ненужности и незначительности его личности для окружающих в случае неизбежных проводов на пенсию была для него страшнее, чем третий инфаркт. Власть над тысячами подчинённых, которые если не уважали, то хотя бы побаивались его, несколько служебных «личных» автомашин, огромный кабинет и интимная комната отдыха при кабинете — ему этого было достаточно, чтобы чувствовать себя царьком. Конечно, не вечным, но оттянуть конец этого «царствования» было возможно, что Бурденко и использовал, пока МВД не предложило ему уволиться.

При этом его совершенно не смущало, что своих врагов он увольняет в связи с заболеваниями, которых у тех никогда не было. С таким же успехом он использовал для увольнения неугодных достижение ими пенсионного возраста, выражая при этом притворное сожаление о том, что сотруднику уже так много лет, а он так нужен милиции. А когда один из дотошных журналистов в одном из интервью спросил, почему продолжает служить в милиции его жена, давно достигшая пенсионного возраста, он ответил, что она здорова и нужна милиции. Прочитав это интервью, работники УВД только посмеялись.

Время шло, но вопреки ожидаемому, сановным прогнозам и обещаниям, в России в начале 90-х как бы наступил период нового застоя — застоя разрухи и обнищания как народа, так и государственных структур, лишившихся достаточного финансирования.

Видимо, и следующие главные милиционеры будут соответствовать своему времени, но об этом расскажут уже их современники.

11. О моей карьере и о немилицейском

12 ноября 1984 года начальник УВД В. Н. Вдовин внезапно собрал членов коллегии УВД, пригласив всех отраслевых руководителей, и зачитал письмо К. У. Черненко, который к этому времени уже стал Генеральным секретарём ЦК КПСС.

В своём письме Черненко, адресуясь к коммунистам, очень необычно и открыто осветил сложившуюся в стране систему кадровой работы, которая, по сути, заключалась в выдвижении и назначении на должности в основном по принципам кумовства, родства и блата. Плюс к этому получила распространение торговля должностями за взятки.

Черненко предложил и кардинальные меры по борьбе с этим злом. Помню, я тогда ещё подумал, что наконец-то опомнились наверху, но не окажется ли это очередной, как сейчас говорят, популистской мерой? Вдовин, подводя итоги коллегии, заверил, что буквально с завтрашнего дня в УВД начнется работа по практической реализации требований Генсека.

В этом аспекте стали доходить слухи из МВД о том, что Федорчук (министр внутренних дел), назначенец ещё Ю. Андропова, выдал всем главкам количественные предписания по замене работников аппарата министерства на работников из регионов страны.

Через несколько дней из МВД приехал работник нашего главка и заявил, что имеет предложение для отбора кандидатов для перевода в министерство, а всего главку для замены предписали 30 единиц.

Единственным подходящим по требуемым параметрам для главка оказался я, и, конечно, я дал согласие. 24 декабря 1984 года мне позвонили помощник начальника главка по кадрам и Н. Л. Метляев — начальник одного из отделов этого же главка, с которым у меня сложились дружеские отношения во время его приездов к нам в Архангельскую область. Здесь у него были родственники, и я помогал ему с проездными билетами и гостиницами. Оба предупредили, чтобы я никуда не уезжал, ждал вызова в министерство на утверждение. Буквально через день из штаба МВД позвонил В. Т. Казача (мой однокурсник по академии) и спросил, согласен ли я на перевод в штаб министерства. Естественно, что я и тут дал согласие. Не знаю, как в штабе проходила моя кандидатура, но по главку она прошла все согласования, и я уже ждал последнего акта — вызова в министерство для собеседования и включения меня в приказ.

Чем всё это закончилось, я расскажу чуть позже, упоминая Бурцева и его приезд в Архангельск в связи с побегом арестованных из-под конвоя в Онеге.

8 июня 1987 года мне стукнуло 45 лет, из которых 9 лет я на должности начальника отдела ООП областного УВД. А 45 лет означают, что через 5 лет меня могут отправить на пенсию. Это не могло не послужить поводом для того, чтобы задуматься о дальнейшей жизни.

Конечно, далеко не каждый в этом возрасте имеет уже 9-летний стаж руководства одной из областных милицейских служб, но я был уверен, что это далеко не предел моих сил, опыта и знаний, их у меня было на более высокий статус, чем моя должность. Но отсутствие «мохнатой» руки, неумение и нежелание быть нужным человеком для своих начальников в личном плане, невозможность и нежелание делать подношения да плюс к этому огромная подверженность моей службы различным чрезвычайным происшествиям, несомненно, сказались негативно на моём карьерном росте. Согласитесь, что в несколько раз большее (чем в других службах) количество личного состава, патрульно-постовая служба с её милиционерами, конвоирование и охрана задержанных и арестованных, у которых только одно на уме — как бы сбежать, разрешительная система с её опасными объектами и сотней тысяч только зарегистрированного оружия (не говоря о «мётлах», которые тоже «раз в год стреляют») и т. п. объективно должны изобиловать различными происшествиями, и каждое из них, при чьей-то заинтересованности, — это повод для отрицательной оценки моей работы как руководителя.

В связи с этим хотел бы привести пример одного из ЧП, характерных для моей службы.

В 1982 году в Ненецком окружном отделе милиции на несколько сотен человек был только один ненец по фамилии Выучейский, причём он был принят на службу по настойчивой рекомендации окружного комитета комсомола. Был он назначен милиционером по внутренней охране здания окружного комитета КПСС. Этот единственный в местной милиции ненец умудрился во время одного из своих ночных дежурств принести на пост бутылку водки и бутылку вина. Вино тут же выпил сам, а на водку вызвал на пост своего друга, вместе и напились. А потом — пьяная демонстрация пистолета, передёргивание затвора, выстрел — и друг мёртв. Но единственное, что волновало Выучейского и о чем он постоянно просил следователя, — это не исключать его из комсомола. Вот такие кадры работали в моей службе. И за каждую такую дурость каждого подобного милиционера или офицера я мог быть привлечён к ответственности.

Поэтому, конечно, риск ответственности в такой службе был значительно выше, чем, например, в паспортной службе. Большая часть ЧП никак не зависела от моего отношения к тем или иным служебным вопросам. К этому следует добавить, что зачастую непосредственные виновники этих ЧП вообще не состояли в штатах, подчиняющихся мне.

И позже, стоило мне в очередной раз приблизиться к решению вопроса о дальнейшем продвижении по службе — то ли в порядке назначения в другую службу с повышением, то ли в форме перевода в МВД, а то и в другой регион Союза (было и такое), — как непременно происходило очередное ЧП, и я вновь откатывался на исходную позицию. Вопрос о карьерном продвижении попросту исчезал.

Приведу ещё один пример, правда, дутого ЧП, но которое отразилось на мне.

Где-то в один из дней этого периода из МВД начальнику УВД Панарину позвонил Бурцев, тот самый, по инициативе которого мне ранее было объявлено неполное служебное соответствие (об этом я расскажу в следующем разделе). Теперь он предъявил претензии по поводу пяти человек, которые содержались в приёмнике-распределителе сверх установленного срока, то есть более 30 суток, о чём он узнал из справки какого-то проверяющего (причём даже не по линии моего отдела). Этот приёмник-распределитель непосредственно подчинялся отделу ООП. Без тени сомнения Бурцев заявил, что я за это заслуживаю увольнения, и потребовал от Панарина решить этот вопрос. Не знаю, где я Бурцеву перебежал дорогу, но при проверке этих фактов выяснилось, что двое из пяти содержались в приёмнике сверх срока с письменной санкции прокурора, а трое числились за судом, дооформлялись документы на их отправку в ЛТП по решениям суда. При этом Бурцев знал о такой вынужденной практике (повсеместно по Союзу) в отношении определённой категории лиц в связи с неурегулированностью вопроса законодательно, то есть существовал пробел по вине законодательной и исполнительной власти, в том числе по вине самого Бурцева как руководителя министерского уровня, который курировал спецприёмники и от которого зависело правовое урегулирование этого вопроса. При необходимости для расправы над каким-либо сотрудником вынужденное решение этого пробела на местах использовалось как грубейшее нарушение законности, которой в стране в то время, как и ранее, не пахло. Претензия оказалась надуманной, несомненно, преднамеренной, и нетрудно это было доказать, но какой нервотрёпки мне это стоило, да плюс пятно в моем послужном деле.

Более того, представьте, что я, действуя строго по инструкции, обнаружив в приёмнике-распределителе вышеуказанных пятерых лиц, дал бы команду немедленно их освободить, несмотря на санкции прокурора и решения суда. Да меня самого прокурор за это посадил бы за решетку! Вот в таких условиях и работал. Куда ни кинь — всюду клин.

Беда даже не в том, что не было продвижения вверх, но девять лет на одной и той же должности, когда тебе известно практически всё, что только может быть известно в этой службе, когда ты можешь просчитать любые события и их последствия (по службе) порой задолго до их возникновения, когда нет никакой новизны, становится неинтересно работать, нет условий для совершенствования чего-либо, а это всегда отличало мою работу, будь я слесарем-строгальщиком в механическом цехе обувной фабрики, солдатом, слушателем в академии, а тем более руководителем целой областной службы.

Поэтому неудивительно, что в своём стремлении к переменам я дошёл до того, что втайне от Елены написал рапорт об отправке меня в Афганистан, прошёл медкомиссию — врачи заверили, что у меня со здоровьем всё в порядке, — и стал ждать предписания из МВД. И это, кстати говоря, при всём моём крайне отрицательном отношении ко всему, что происходило в Афганистане. Но я больше не мог мириться со своим положением. Нужны были какие-то перемены, может быть, и таким неординарным способом. Через месяц я узнал, что медкомиссия УВД, не поставив меня в известность, по какой-то причине изменила своё заключение о моём здоровье и отказала мне в командировке в Афганистан под предлогом наличия у меня облитерирующего эндартерита, который мне ставили ещё за пять лет до этого, но так и не смогли подтвердить. Знаю, что это заболевание сосудов бывает, как правило, у курильщиков, я же никогда в жизни не курил. Не исключено, что отказ в командировке в Афганистан явился для меня благом. Ведь неизвестно, какой сюрприз ждал меня в этой несчастной стране.

Ошибочный, даже предположительный, диагноз (эндартериита у меня, слава богу, нет до сих пор) сыграл в дальнейшем свою негативную роль в моей судьбе, когда я после депутатства хотел вернуться в органы внутренних дел.

Кстати, одновременно из МВД пришло предписание на командировку в Афганистан сотрудника по должности, которую занимал в то время И. А. Охрименко (заместитель начальника УВД по оперативной работе), и он сделал всё, чтобы по состоянию здоровья ему командировку отменили, и вместо него в Афганистан был вынужден убыть В. И. Витязев.

Надо было что-то делать, что-то решать. И я позвонил в управление кадров МВД и попросил работу в Узбекистане, где — к этому времени выяснилось — практически вся милиция работала на местных советских «феодалов» и всячески покрывала их преступления. Перед министерством стояла задача укрепления милицейских кадров в этом регионе, и МВД сразу дало мне согласие, так как мало кто соглашался туда ехать. Велено было ждать вызова, которого я так и не дождался по неизвестной мне причине, и обо всём этом Елена тоже не узнала. По истечении многих лет, оценивая эту затею уехать в Среднюю Азию, я, конечно, понимаю, какая это была авантюра и чем бы всё это могло закончиться. Думаю, мне здорово повезло, что я так и не получил предписание МВД о переводе и не оказался с семьёй среди узбеков. Но тогда я не знал действительного положения вещей в этой республике.

Кстати, моя попытка перевестись в Узбекистан явилась одной из побудительных причин моего с Еленой большого отпуска-путешествия по Союзу в 1986 году. Большого в том смысле, что я предложил в течение отпускного месяца побывать везде, где у нас есть родственники или где мы ранее хотели побывать, а заодно посетить и Ташкент, чтобы своими глазами увидеть узбекскую жизнь. Конечно, посетить все места, где живут наши родные, нам не удалось — да и невозможно это было по времени, — но путь от Архангельска до Байкала, затем в Узбекскую ССР и обратно, но уже до Калининграда, с многочисленными остановками мы преодолевали только воздушным путём, то есть самолётами (в те времена по стоимости билетов это было вполне возможно, несмотря на небольшие наши зарплаты).

Естественно, начали с разработки маршрута. Выглядел он так: Архангельск-Москва-Челябинск-Свердловск (ныне Екатеринбург) — Иркутск-Ташкент-Ульяновск-Калининград-Тихорецк-Архангельск. Я подал рапорт на отпуск (в начале мая), который был, на удивление, получен беспрепятственно. Приобрели билеты на самолёт до Иркутска с остановкой в Челябинске. Дети были уже достаточно взрослыми (старшей 17 лет, младшей — 13), поэтому мы рискнули оставить их дома одних, тем более, что у них впереди ещё был месяц школьных занятий.

По телевизору пытались узнать погоду в тех местах, куда собрались ехать, но ничего не услышали. Пришлось звонить в Челябинск и Иркутск, где у Елены живут родственники. Нас обрадовали, что там и там температура +25 градусов и что нас с радостью ждут. С прицелом на такую теплынь мы и стали собираться.

Накануне отъезда таращились в телевизор и вдруг слышим, что на Урале «по-прежнему холодно, идут дожди со снегом» и т. п. Мы сначала опешили, а потом начали лихорадочно соображать, что делать с уже уложенной экипировкой. Пришлось срочно менять весь туристский гардероб, взяли по свитеру и куртки. С тем и убыли утром следующего дня (10 мая 1986 года), усевшись в самолёт, который по пути сделал две промежуточные посадки — в городах Киров и Пермь, где ранее мы никогда не бывали. Надо заметить, что в аэропорту Архангельска нас, особенно меня (в отличие от других пассажиров), очень тщательно досмотрели, что странно, так как в то время такие досмотры, да ещё в отношении полковника милиции (о чём делавшие обыск работники милиции аэропорта знали), были очень большой редкостью. В нынешнее время, время терроризма, такие досмотры — обычная и вполне оправданная вещь. Но в 80-е годы — это необычное событие. Уверен, что это была чья-то преднамеренная провокация против меня в расчёте, возможно, на мою определённую реакцию. Но я молча и спокойно снёс это действо. Естественно, никакой «компры» обнаружено не было: ни пистолета, ни взрывчатки, ничего подобного. Представляю, как был разочарован инициатор этого обыска. Но почему он рассчитывал что-то криминальное обнаружить, осталось тайной.

Далее я ограничусь фрагментами из путевых записок.

«Киров нас встретил 10-минутной сильной болтанкой перед посадкой и холодным (был плюс 1 градус) и сильным ветром. Почему-то здесь мы осознали, в какую авантюру пустились: сколько раз нам придется взлетать и приземляться, сколько проблем будет с питанием (в самолёте нас не покормили, хотя мы очень на это рассчитывали), с приобретением билетов (тогда всюду были огромные очереди) и многим другим. Аэрофлот СССР стал разочаровывать. В Кирове успели купить для детей пару кубиков Рубика (они только-только появились в Союзе) и через 10 минут полетели дальше.

Посадка в Перми. Очень холодно (0 градусов), ветер. Бежим в здание аэропорта, встаём в очередь в буфете, покупаем беляши («деревянные» от старости, но голод не тётка) и мутный невкусный чай, но доесть не успеваем, так как объявляют посадку в самолёт.

Следующая посадка в Челябинске. Нас очень тепло встречают дядя Володя (родной дядя Елены по отцу) и Раиса Васильевна (его жена). На своём авто привезли домой, усадили за стол, потчевали уральскими пельменями, разными деликатесами и необыкновенно вкусным домашним пирогом с картошкой и рыбой. Поели, выпили коньячку и «Рислинга», и в застольной беседе нам было гарантировано беспроблемное приобретение билетов на Иркутск (Раиса Васильевна работала секретарём у главы Челябинской области; пережила девять глав на своём посту, приобрела прозвище Штирлиц в юбке за умение хранить тайны своего ведомства и своих шефов и пользовалась в городе огромным авторитетом).

11.05.1986. Челябинск — очень большой город с просторными улицами, но есть, как и везде, старые постройки с покосившимися старыми маленькими домиками. Метро нет, несмотря на то, что город-миллионник.

Краеведческий музей удивил нас своей запущенностью и бедной экспозицией, что для Урала, в частности для полуторамиллионного Челябинска, просто недопустимо. Музей находится в здании старой церкви.

Были в магазине «Уральские сувениры», где ничего для себя не выбрали. Поделок из камня мало, но и они неинтересные. Зато много разнообразных изделий каслинского чугунного литья.

Зашли в несколько книжных магазинов. Купили только карту Челябинской области и на почте — ящик для посылки, чтобы отослать домой многочисленные подарки, вручённые нам родственниками Елены.

Вечером побывали в театре драмы, смотрели спектакль «Зинуля», понравилось. В театре мы были по специальным пригласительным билетам, вручённым Раисе Васильевне директором театра, сидели в директорской ложе.

12.05.1986. С утра дядя Володя (с удивительным, самобытным чувством юмора) провёз нас по городу, объехали новые кварталы Челябинска. Мы всю дорогу потешались над «комплиментами» дяди Володи в адрес пешеходов, которых, как он считает, «развелось очень много». Приобрели билеты на автобусную поездку в Свердловск (туда и обратно) на один день, маловато, конечно, но там не у кого остановиться. Подруга Елены (одноклассница Милочка Трифонова-Аннушкина, тоже врач), на которую мы надеялись, прислала телеграмму, что встретить нас не может. Она с семьёй жила в закрытом военном городке атомщиков. (Милочка вскоре умерла от опухоли мозга.)

13.05.1986. В 8.00 уехали в Свердловск. Расстояние около 200 километров, дорога в основном пролегает лесом, только ближе к Свердловску начинаются горы.

Город поразил нас ветхостью домов, грязью на улицах, мы шли прямо по слою слякоти. Потёки и пятна отвалившейся штукатурки на домах, грязнейшие витрины магазинов нас ужаснули.

В магазинах пусто. Правда, в «Сувенирах» мы купили три поделки из камня: шариковую ручку из родонита, шкатулку и подставку из яшмы. Но изделий из камня очень мало для такого уральского города.

Сумели попасть в геологический музей. Это единственное, что нас порадовало.

Наши похождения по городу сопровождались дождём и снегом. Одним словом, промёрзнув, на два часа раньше запланированного мы вернулись в Челябинск.

14.05.1986. Сегодня — последний день пребывания в Челябинске. Прощальный осмотр города.

Побывали в музее прикладного искусства, где восхищались каслинским литьем, Златоустовской гравировкой на металле и изделиями (холодное оружие и др.) из стали. Посетили картинную галерею, где в основном были произведения местного художника Неясова.

Много фотографировали. Особенно понравилось здание драмтеатра на площади Ленина. Здание новое, чрезвычайно красивое, оригинальной архитектуры, в изобилии (и это неплохо) украшенное каслинским литьём, жаль, что это оформление ещё не завершено.

Ложиться спать не пришлось, так как в 2.30 (местное время) — отправление самолета.

15.05.1986. Строго по расписанию, на удивление быстро уселись в лайнер и без минуты задержки вылетели в Иркутск. Примерно через час нас разбудила стюардесса для лёгкого, как она сказала, завтрака. Еда оказалась настоящим вкусным обедом.

В Барнауле сделали промежуточную посадку. Здесь ничего интересного не увидели и не узнали, кроме того, что это центр Алтая, построен русским промышленником А. Демидовым. С 1747 по 1917 год Алтайский округ был личным владением царей. Но в киосках аэропорта мы не нашли даже значка города Барнаула.

Вскоре после взлёта нам опять предложили «завтрак», но мы отказались, так как были сыты. В Иркутске приземлились в 11.00 по местному времени, то есть в 6.00 по московскому. Шёл проливной дождь. Елена тут же вымокла до нитки. Нас встретили Александровы Владимир (двоюродный брат Елены по отцу) и его жена Лариса на своём «Запорожце». Иркутск готовится к 300-летию, ремонтируется (все дома в лесах). Город красивый, старинный, много архитектурных памятников.

С помощью Александровых нашел Ю. Г. Плотникова, с которым я учился в академии в одной группе. Он уже полковник, командует 5-м отделом, по телефону договорились встретиться завтра.

16.05.1986. В 10.00 выехали на осмотр города на машине Александровых, поставили её в центре и пошли по магазинам, в которых, кстати говоря, ничего особенного мы не увидели. Нет и изобилия сувениров, хотя одну-две вещички купить можно.

Побывали на центральном рынке, купили яблоки и черемшу (дикий чеснок), которую попробовали впервые, и она нам очень понравилась, купили пять стаканов кедровых орешков (по 50 копеек стакан). После этого отправились по музеям.

Музей природы не впечатлил (ничего особенного, кроме нескольких камней). В художественном музее с удовольствием посмотрели превосходные картины дореволюционного периода. Краеведческий музей оказался на ремонте. А венцом наших похождений по Иркутску стал геологический музей, находящийся в политехническом институте, о котором Александровы даже не подозревали. Этот музей имеет исключительно богатую экспозицию огромного количества превосходных образцов минералов и изделий их них. Нам показалось, что он лучше, чем в Свердловске. В книге отзывов много записей известных деятелей, учёных, в том числе иностранных.

К 19.00 вернулись домой, а вскоре приехал Плотников и увёз нас к себе. Там поужинали и весь вечер вспоминали академические годы, рассказывали друг другу всё, что знали о сокурсниках.

Вернулись домой в 23.00, и точно в это время началось выступление по ТВ М. С. Горбачёва по поводу катастрофы на Чернобыльской АЭС, которая случилась ещё в апреле, откуда уже госпитализировано 299 человек, из них 35 человек в очень тяжелом состоянии, 7 человек уже умерли (в основном это пожарники). Тут же показали пресс-конференцию иностранцев: Гейла (американский специалист по радиационным болезням) и Хаммера (американский миллиардер), который на свои личные средства приобрёл в Швейцарии для СССР специальные лекарства, оборудование и другое.

17.05.1986. Настал тот день, когда исполнилось наше давнишнее желание увидеть озеро Байкал, ополоснуть руки в его уникальной воде. В 12.00 на машине Александровы (вся семья) и мы отправились к Байкалу, который расположен в 60 километрах от Иркутска. По пути заехали в музей деревянного зодчества, сооружаемый уже около пяти лет. За это время там выстроено около десятка изб (в одну улицу) и церковь с двуглавым орлом на маковке вместо креста, что нас удивило. Пока этот музей, конечно, ни в какое сравнение с музеем деревянного зодчества в Малых Корелах не идёт.

Погода была на удивление отличная: солнечная, безветренная. На другой стороне Байкала виднелись верхушки заснеженных вершин Саянского хребта. Берег Байкала в районе села Листвянка весь изрыт, ведутся работы по укреплению берега бетоном. В самом селе маленькие кривобокие домики, большая очередь в магазин — всё это на глазах у иностранцев, которых толпами почему-то возят в автобусах именно сюда. Зачем? Стыдно за наших организаторов. А тут ещё похороны старичка-учителя. Похоронная процессия уныло бредёт вдоль берега, а иностранцы, взобравшись на откосы береговых холмов, всё это азартно фотографируют.

Вода в Байкале действительно очень прозрачная, чистая и чрезвычайно холодная, поэтому смелости хватило только, чтобы умыться и вымыть руки. По совету Александровых набрали бутылочку байкальской воды, чтобы убедиться в её уникальности — она будет стоять годами, не зацветёт и не испортится. (На самом деле эта бутылочка стояла у нас долгие годы, и вода в ней оставалась первозданно чистой и без какого-либо запаха. Вот так!)

На обратном пути (47 км) заехали на рыболовную базу, где работает сторожем отец Ларисы. Там всё запущено и захламлено. А когда пошли прогуляться по берегу Ангары, вернее, Ангарского моря, то наткнулись на человеческий череп и кости скелета, а потом набрели на размытое кладбище — ряды разрушенных гробов и разбросанные человеческие кости. Оказывается, до 1958 года, то есть до строительства Ангарской ГЭС, здесь было сухо, стояли деревни, жили люди и, конечно, были кладбища. Потом всё это затопили, образовалось Ангарское море. И вот результат.

По дороге в Иркутск машина застряла в огромной луже, пришлось переобуться в сапоги (были в багажнике) и выталкивать её на сушь.

18.05.1986. Утром начали собираться в город Ангарск, но выехали только в 12.00. По пути заехали в музей декабристов — Знаменский монастырь, где похоронена семья декабриста С. П. Трубецкого. В Ангарске — он чем-то напоминает Северодвинск — есть единственное, неповторимое — это музей часов, начало которому положила частная коллекция Курдюмова, жителя Ангарска. Коллекция превосходная, насчитывает около 900 часов, от древнейших солнечных до космических (с кораблей-спутников). Пытались что-то сфотографировать, но нас засекли и потом всё время следили за нами. Кстати, этот запрет в последние годы распространился на многие музеи; надо всё-таки выяснить правомерность этого запрета.

На обратном пути устроили пикник в лесу.

Вечером разговаривали с Ташкентом, договорились о встрече, о ночлеге и т. п. Плотников помог с билетами на самолёт, так что завтра летим в Узбекскую ССР.

19.05.1986. С утра вновь с Александровыми отправились в прощальную прогулку по городу. Побывали в магазинах, приобрели себе штормовки и сувениры (нефритовую медаль города Иркутска, значок, карандашную подставку в форме Байкала). Фотографировались.

В 14.00 вылетели в Ташкент. По пути делали очень короткую остановку в Алма-Ате (столица Казахской ССР).

В Ташкенте нас встретили супруги Федосеевы. Он — замначальника стройуправления, она работает в проектной организации (родная сестра Петра Алексеевича Данилина, мужа Елены Павловны — матери Елены).

Федосеевы встретили нас радушно, разместили в отдельной комнате, накормили, в том числе свежими огурцами и помидорами, что для нас, северян, в мае месяце вещь необычная.

20.05.1986. Утром я дозвонился до знакомого узбека по фамилии Нажмитдинов (коллега по должности), с которым учился на ВЦОКе Минобороны и на ВАКе МВД СССР и встречался несколько раз на всяких всесоюзных ведомственных совещаниях. Он попросил перезвонить завтра, пообещал помочь с билетами на самолёт и ознакомить с городом.

Потом мы с Еленой отправились в МВД Узбекской ССР (я хотел встретиться с руководством службы кадров) и на переходе через улицу случайно встретились с Василием Алексеевичем Данилиным, братом Петра Алексеевича (см. выше). Елена его знала, так как познакомилась с ним в Астрадамовке, когда он приезжал туда в гости. Часа через два мы встретились с ним ещё раз, но уже по договорённости, и он повёз нас по базарам. Пообедали прямо на базаре, ели шашлык по-узбекски и черешню.

Около 17.00 расстались с Василием Алексеевичем и уже самостоятельно отправились бродить по городу, заходили в магазины. Обратили внимание на изобилие книг, в том числе таких, каких в магазинах других городов, где нам приходилось бывать, не видели. Вернулись около 21.00.

В МВД мы так и не попали. Видимо, правда: что ни делается — всё к лучшему.

21.05.1986. С утра я снова созвонился с Нажмитдиновым, договорились встретиться у гостиницы «Узбекистан», где в это время размещались участники XII кинофестиваля стран Азии, Африки и Латинской Америки (всего 118 стран).

Узбек сам не приехал, послал какого-то парня, который пообещал нам помочь с билетами на самолёт. Этот парень протаскал нас по городу до 16.00, после чего заявил, что ничем помочь не может.

Одним словом, мы плюнули на узбекское гостеприимство и побежали по билетным кассам, побывали в трёх, но к 18.00 у нас билеты были на руках — взяли до Куйбышева, так как в Ульяновск самолётов из Ташкента нет.

Потом гуляли до 21.00 и даже успели побывать на Алайском рынке, где наелись клубники (по 2 руб. за 1 кг). Но здесь, на рынке, на нас неожиданно набросился старик-узбек, который, шипя и брызгая слюной от злости, стал ругать нас и прогонять, типа «понаехали тут», «пошли вон». С подобным мы столкнулись впервые и, как нарочно, именно там, куда я планировал переехать.

22.05.1986. В 7.30 мы уже сидели в автобусе, которым отправились в Самарканд. Добрались всего за 4 часа. По дороге глазели по сторонам. Видели множество сусликов, столбиками стоящих у своих нор, осликов, пасущихся вдоль дороги. Сама дорога сначала пролегала в долине реки Заравшан, то есть по бывшей Голодной степи, потом пошли горы. По пути останавливались в городе Джизак, поели здесь чебуреков, которые мне очень понравились.

В Самарканде выяснилось, что у нас всего 5,5 часов на осмотр достопримечательностей (до последнего автобуса). Но и этого времени оказалось достаточно, чтобы увидеть мавзолей Гур-Эмира, медресе Улугбека, площадь Регистан вместе с постройками и т. д. и т. п. Далеко уходить не рискнули: было мало времени, да и приветливости в лицах прохожих, оглядывающих нас, не наблюдалось.

Прошлись по магазинам, купили открытки, книгу «Легенды и были Греции». Наткнулись на старинное кладбище. Больше ничего особенного не увидели. Пообедали на рынке, купили ягоды (клубнику и черешню) и абрикосы, после чего благополучно вернулись в Ташкент.

23.05.1986. С утра настроились на большую программу, включив в неё посещение архитектурных памятников старины и современности и магазинов.

Самое интересное из всего, что нам удалось посетить, это Музей изобразительных искусств. Он оказался чрезвычайно богатым на произведения живописи и скульптуры России, Западной Европы, Японии и Индии. Здесь было на что посмотреть, жаль только, времени было маловато.

Побывали у фонтана на площади Ленина и у ГУМа, посмотрели на «Голубые купола» (очень красивое кафе), много фотографировались. Зашли в ГУМ, купили узбекский нож, рожок для обуви с оленьей головой и дублёнку для меня за 284 руб. (в Архангельске она бы стоила 700–800 руб.).

Оставшихся сил хватило на пробежку по торговым рядам Старого базара. Здесь поели цыплят табака, клубники. Прикупили овощей, восточных сладостей для Астрадамовки.

Вернулись домой в 19.00, вылет из Ташкента в 3.50 по местному времени.

Итак, пребывание в Ташкенте было интересным, но, к сожалению, четырёх дней слишком мало для такого города, вообще для этих краёв. Но главный вывод, какой я сделал, — в Узбекистан больше ни ногой: слишком чуждая для нас с Еленой страна. (Дальнейшие события, включая неожиданно возникшее «узбекское дело» и ставшие в связи с ним известными факты процветающего рабства в сельской местности, огромных цифр приписок в отчётах, «липовых» Героев соцтруда, беспредельной коррупции, запрещённого законом, но процветающего многожёнства и другого подтвердили, что мой вывод был очень своевременным.)

24.05.1986. В 8.00 были в аэропорту Куйбышева, где выяснили, что самолёты в Ульяновск, как и поезда, отправляются только вечером, а вот автобусы уходят туда каждый час. Мы выскочили из здания аэровокзала, залезли в тут же стоящее такси и помчались на автовокзал в Куйбышев. Проехав километров 10, я спросил, долго ли еще ехать, и в ответ мы услышали цифру, от которой мы бы упали, если 6 не сидели. Оказалось, что от аэропорта до города 56 километров. Такого расстояния от аэропорта до города, наверное, больше нет нигде во всем СССР. Но самым неприятным оказалось то, что автобусы из города в Ульяновск идут именно по этой дороге, только в обратном направлении. Тем более, что из аэропорта тоже отправлялись автобусы в Ульяновск. Таким образом, мы потеряли уйму времени, проехали лишних 120 километров и заплатили за это удовольствие (такси) 10 рублей — достаточно большие в то время деньги.

Дорога в Ульяновск была трудной, нудной, неинтересной. Приехали в 18.00, билетов на Астрадамовку не оказалось, отправились в городские авиакассы, но и тут неудача: огромные очереди, отсутствие билетов и т. д.

Пошли гулять по городу, успели до закрытия магазинов купить три фигурки собак для коллекции Елены, попытались попасть в гостиницу «Венец», но, видимо, наш туристский облик не вызвал доверия у администраторши, и нам сразу же отказали («Мест нет!»). Конечно, можно было поспорить, но в то время действительно было трудно устроиться в гостиницу. Взятку давать не стали, плюнули и ушли.

Позвонили Людмиле (двоюродная сестра Елены) и поехали в их тесноту. Приняли хорошо, накормили и уложили спать.

25.05.1986. В 7.00 были на автовокзале, в 7.15 уже ехали в автобусе в Астрадамовку. По дороге я в основном спал, но Елена меня разбудила, когда проезжали сёла Языково (названо в честь дружившего с А. С. Пушкиным русского поэта Н. М. Языкова) и Прислониха, где жил и творил народный художник СССР А. А. Пластов. Много его картин находится в Третьяковской галерее. Из окна автобуса любовались местными настоящими русскими пейзажами.

В Астрадамовку приехали в 9.30, встретили нас с радостью, сразу же усадили за стол. Весь день отдыхали. Вечером в очередной раз звонили домой, у детей всё нормально.

26.05.1986. Весь день просидели дома, так как магазины были закрыты, а в клубе шел фильм, который мы уже видели.

Я помогал Петру Алексеевичу рубить дрова на зиму, а Елена, как всегда в таких случаях, занималась хозяйством, полола огородные грядки.

27.05.1986. С утра я рубил дрова, Елена опять полола, стирала. Дважды ходили в книжный магазин, но он был закрыт. Другие магазины тоже были закрыты, кроме двух: одного промтоварного и одного продовольственного Дома я нашел кучу старых номеров журнала «Огонёк» и полдня вырывал из них репродукции картин для домашней коллекции.

28.05.1986. С утра вновь рубил дрова, вечером копал огород. Елена загорала, после обеда занялась шитьём.

Опять пытались попасть в книжный магазин, но тщетно — он почему-то был закрыт. От негодования я стал звонить во все местные инстанции, начиная от РТО Астрадамовки до РК КПСС, по поводу того, что все магазины в Астрадамовке закрыты, кроме одного продовольственного и винно-водочного. Все обещали разобраться. И действительно — какое безобразие! Местные жители уже смирились с такими порядками, а продавцы от бесконтрольности и пользуясь тем, что мало кто желает работать продавцами, обнаглели до предела. Их даже не волнуют план, выручка, люди и т. п. В банке денег нет. И госбюджетным предприятиям постоянно задерживают зарплату. И, тем не менее, ничего не делается, чтобы хоть как-то стабилизировать положение.

29.05.1986. День начался как обычно. Я колол дрова. Снова сходили (пятый раз!) до книжного магазина, но он опять был закрыт. Остальную часть дня занимались сбором вещей, так как завтра в 8.00 отъезд в Ульяновск. Отправили три посылки в Архангельск: одну — с дублёнкой, другую — с книгами (подарила Елена Павловна), третью — со всякой мелочью, в том числе послали бутылку с байкальской водой.

В 17.00 пошли (в шестой раз!) в книжный магазин, и — о счастье! — он был открыт. Я облазил все полки, но купили мы только Ирине «Пособие по истории» (2 тома), себе «300 советов любителю резьбы по дереву» и ещё кое-что (альбом по вязанию и т. п.). Ничего ценного.

В предыдущие приезды в Астрадамовку в книжном можно было купить много хорошего. Здесь, к примеру, мы приобрели полные собрания сочинений М. Горького, Майн Рида и других, здесь же в 1972 году я купил 1-й том Большой советской энциклопедии в честь окончания Еленой мединститута. Правда, все остальные 29 томов — по мере их выхода в свет — покупала Елена Павловна. Энциклопедией пользуемся до сих пор — ценнейшая вещь.

Вечером семейно посидели за столом. Завтра отъезд.

30.05.1986. В 8.00, плотно позавтракав, отбыли в Ульяновск. Дальше самолётом должны лететь в Калининград, куда билеты нам взяли прямо в Астрадамовском аэропорту (деревянный домик в поле, но тем не менее). Вернее, билеты удалось взять в Калиниград через Москву, но там надо было ещё «выбивать» места на калининградский самолет.

В Ульяновске до вечера ходили по городу, были на Венце, гуляли по набережной, заходили в магазины, фотографировались.

Среди дня, в 13.30, подъехали к автовокзалу, чтобы встретиться с мужем и детьми Светланы (сестра Елены). Они ехали из Димитровграда в Астрадамовку через Ульяновск. Все были рады встрече, хотя и мимолётной. Договорились, что они в августе приедут к нам в Архангельск.

В 17.00 мы благополучно вылетели в Москву. Приземлились в Домодедове, перебрались в Шереметьево. Мест в гостиницах здесь не оказалось, было уже 23.00, пришлось заночевать прямо в зале ожидания на скамейке.

31.05.1986. Ночь была тяжкой. Утром уехали в город. Побывали на Ярославском вокзале, где закомпостировали билеты на Архангельск на 10.06.1986. Съездили на Птичий рынок, где раньше продавались и минералы, но ничего не приобрели. Добрались до Манежа, но там никакой выставки не было, потом пошли в кинотеатр «Россия», успели на кинофильм «Секретный эксперимент», смотрели его через полузакрытые глаза, так как хотелось спать, но общими усилиями разобрались в сюжете. Пообедали в столовой около метро «Сокол» и поехали в аэропорт.

В самолёте познакомились с мужчиной, который ранее жил и работал в Архангельске и который сразу же узнал нас как архангелогородцев. Он хвалил Калининград, рассказывал, что там растут помидоры и огурцы в открытом грунте, что ягодами надо наедаться летом впрок, чтобы в организме был запас витаминов, а не варить из них варенье и т. д. и т. п. Короче, скучать не давал.

В 20.00 прибыли в холодный Калининград (всего 12 градусов). Нас встретил Виктор Шушаков (с ним я учился в Академии МВД СССР в одной группе) со своей подругой по имени Дина (врач-офтальмолог). Он уже заместитель начальника областного УВД. Повезли нас домой к Дине. У неё однокомнатная квартира, машина «Жигули». Здесь поужинали, поговорили о милицейских делах, повспоминали общих знакомых и московскую жизнь, после чего отправились в гостиницу, где Виктор заказал нам номер.

Виктор потолстел немного, увлекается голубями и остаётся таким же балагуром.

1.06.1986. Номер в гостинице оказался довольно уютным, но не очень чистым (пыль). Есть телефон, телевизор (с одной программой), но совсем нет горячей воды. Переночевали и с самого раннего утра отправились по городу. Виктор с Диной уехали по делам куда-то в Литву. Мы в первую очередь осмотрели кафедральный собор с могилой Иммануила Канта. Впечатляет. Сфотографировали.

Затем поехали в зоопарк, который очень хорош как парк для прогулок, но не совсем как зоопарк. Хотя нам его здорово нахваливали. Много пустых вольеров. Зато видели двух шикарных павлинов, издающих какой-то дребезжаще-шелестящий звук, с распущенными хвостами, великолепными по окраске. Елена долго любовалась этими хвостами, потому что до сей поры никогда не видела павлинов во всей их красе.

Посетили Музей янтаря, расположенный в старинном прусском бастионе. Экспозиция бедноватая, много образчиков янтаря, но мало поделок из него. Удивительно.

Еще более разочаровал историко-художественный музей: очень мало историко-краеведческого материала и почти никакого художественного. Для западного города совершенно невероятная ситуация. Видимо, немцы действительно всё или уничтожили, или увезли во время Великой Отечественной войны. Как ни странно, пришлось опять любоваться каслинским литьем, чем мы совсем не были огорчены. Дело в том, что в Калининграде находилась передвижная уральская выставка из Свердловска. Кстати, увидели даже такие образцы литья, каких не видели ни в Свердловске, ни в Челябинске.

Потом зашли в продовольственный магазин. Как и в Архангельске, здесь нет мяса, масла, зато большой выбор сладостей, в том числе печенья (есть даже овсяное, о котором в Архангельске только мечтают). Посетили рынок. Правда, уже было поздновато, и базар заканчивал свою работу. Видели очередь за клубникой (10 руб. за 1 кг), а вот помидоров в продаже не оказалось. На этой территории, наверное, устраиваются и барахолки.

В гостиницу уехали на такси. В 19.30 за нами приехали Виктор с Диной, повезли к себе, кормили блинами. Потом поехали к могиле 1200 погибших гвардейцев 11-й гвардейской армии. Мемориал на могиле одновременно считается памятником Победы в Калининграде.

2.06.1986. С утра прошлись по магазинам, так как договорились, что после обеда Дина повезёт нас на своей машине в Светлогорск. В магазинах накупили книг на 20 рублей, в том числе из серии «Путешествия», налюбовались янтарными украшениями, хотя до основного янтарного магазина мы так и не добрались. Купили три сорта овсяного печенья. В 14.30 уже ждали звонка Дины.

Как и договорились, встретились в 15.00 и отправились в город Светлогорск — город-курорт, расположенный в 35 километрах от Калининграда. От Светлогорска мы в восторге! Чудесный, прямо сказочный городок с красивыми «пряничными» старинными немецкими домиками. Он весь расположен в лесу на берегу Балтийского моря, к которому можно спускаться по многочисленным лестницам.

Мы совершили променад у моря, сполоснули руки в балтийской воде, дошли до солнечных часов и снова поднялись в городок, где опять гуляли по улицам, зашли в уютное кафе, попробовали кофе с вареньем из роз.

Вдруг начался дождь. Мы быстренько купили бутылку шампанского, огромного размера треску (живут же люди!), редиску и лук и отправились в Калининград.

Дороги здесь чрезвычайно интересные, но и чрезвычайно опасные. Дело в том, что все они немецкого происхождения, шириной не более четырёх метров, а вдоль дороги с двух сторон почти вплотную к ней (в трёх-четырёх метрах друг от друга) стоят деревья — огромные старые дубы и липы. Поэтому при незначительном отклонении в сторону машина неизбежно врезается в дерево. Свидетельством этого служат следы на стволах почти всех деревьев от ударов машин.

Вернувшись в Калининград, созвонились с Виктором, договорились встретиться через 30 минут и сразу же отправились в старую, уцелевшую во время Второй мировой войны часть города, чтобы полюбоваться старинными домами, среди которых не было ни одного похожего на другой. По пути заехали в магазин «Янтарь». Здесь насмотрелись на янтарные изделия, купили Елене браслет и серьги и отправились домой к Дине, захватив по пути Виктора.

Ужинали треской и запивали шампанским, разговоры разговаривали — и на этом расстались до завтра. До гостиницы доехали на такси, шёл очень сильный дождь.

3.06.1986. С утра до 11.00 дозванивались до Виктора, он обещал машину для поездки в город Балтийск. Машину послал, но неправильно назвал её номер. В результате машина долго стояла у гостиницы, а мы стояли рядом и ждали её. Потом полчаса оформляли пропуск для Елены в Балтийск, поскольку город является пограничным. И только в 12.00 отправились в путь.

Водитель оказался очень общительным парнем по имени Вася. Он не только довёз нас до Балтийска, но и показал много достопримечательностей. Показал 5-й форт, известный как неприступная немецкая крепость, но, тем не менее, взятая нашими солдатами, заплатившими за эту победу жизнями 1200 воинов.

Побывали мы и на месте гибели Александра Космодемьянского — брата Зои Космодемьянской; посетили и место расположения КП 43-й армии, которая брала Кёнигсберг (так ранее назывался Калининград), и т. д.

Город Балтийск оказался также небольшим городком, заполненным военными людьми и военной техникой, в том числе морской. Город возник на месте форта-крепости. Нам понравилось, что тут же, на берегу моря, можно собирать янтарь, что мы и делали. Особенно старалась Елена, она за считаные минуты — с нашей помощью — набрала две пригоршни кусочков янтаря, и набрала бы больше, да мы её остановили.

Долго гуляли по молу, сознавая, что находимся на самой западной морской точке Советского Союза и что вряд ли мы тут ещё когда-либо окажемся.

По возвращении в Калининград Вася вновь провез нас по достопримечательностям. Посмотрели Литовский вал, Берлинский мост, строящуюся на месте старой христианской церкви новую церковь. Причём строят её христиане-энтузиасты на свой страх и риск и за свои деньги.

При расставании с Василием подарили ему медаль Архангельска (с собой ничего другого не было). Кстати, он часто бывает в Архангельске, и мы дали ему свой адрес.

От вечерней встречи с Виктором и Диной отказались (устали), а они не настаивали.

4.06.1986. До 9.00 отсыпались, потом быстренько собрались и в 11.15 были на автовокзале, расположенном рядом с железнодорожным вокзалом на площади Калинина.

Железнодорожный вокзал очень интересной старинной постройки, как внутри, так и снаружи. Говорят, его строили пруссаки.

С автовокзала на автобусе мы отправились в Клайпеду. Дорога заняла 3,5 часа. Основной путь пролегал по Куршской косе, знаменитой своей географией, формой, протяжённостью, климатом и уникальной растительностью. Она протянулась от Зеленогорска до города Клайпеды на 60 километров узкой полосой в Балтийском море. Коса в самом широком своем месте достигает 2–3 километров, а в самом узком — 300 метров. Говорят, недавно во время шторма это узкое место размыло, пострадала флора и фауна косы, которые по своему составу являются уникальными. В связи с этим проводились огромные, очень дорогостоящие спасательные и восстановительные работы. На косе расположены два или три курортных городка, в том числе знаменитая Нида, где мы останавливались для кратковременного отдыха. Коса является пограничной зоной, и хорошо, что мы захватили с собой паспорта, иначе пришлось бы возвращаться. А тем, кто собирается выйти из автобуса на самой косе вне населенного пункта, требуется специальный пропуск.

Нида — замечательный маленький городок, расположенный на самом берегу моря, имеет даже музей миниатюр. Чистенький, аккуратненький. Немного жителей, немного приезжих отдыхающих. Идиллия, красота… Если бы не мужик с огромным мешком пустых бутылок, который в Ниде влез в автобус и пристроился рядом с нами. Пришлось его «попросить» выйти из автобуса, так как от него и его мешка нестерпимо воняло спиртным и не только.

В Клайпеду мы прибыли в 15.00. Автобус остановился перед паромной переправой через пролив. Поэтому, пока перебрались через пролив, пока узнали, как добраться до автовокзала (чтобы поехать в Палангу), пока добрались до него, времени практически ни на что не оставалось — надо было уже возвращаться.

Пришлось довольствоваться Клайпедой, оказавшейся очень небольшим городком. Мы прошли его пешком из конца в конец. Город маленький, зато порт огромный. Сотни портовых кранов тянулись на много километров вдоль берега. Сотни судов стояли у причала и шли по проливу. Клайпеда сразу поразила нас какой-то тяжестью, нерусской, а может быть, несоветской обстановкой. Вокруг только нерусская речь и только нерусские названия магазинов, учреждений и т. п. Правда, присмотревшись, мы обнаружили, что почти на всех вывесках под огромными литовскими буквами помещен и русский текст, но очень маленькими буковками, которые можно прочесть, если подойдёшь к ним очень близко. Приходилось всюду подходить вплотную, чтобы узнать, о каком магазине или кинофильме гласит вывеска.

Дома в Клайпеде в основном старые, западного (немецкого) стиля. Есть и новые дома, но смотрятся они жидковато рядом со старыми. К сожалению, город поразил какой-то неухоженностью, что для Прибалтики необычно. Ветер постоянно поднимал на улице пыль, гнал песок, которые засоряли глаза.

Сувенирного магазина мы так и не нашли, зато много книжных, но мы ничего там не купили: все книги, которые могли бы нас заинтересовать, уже есть в нашей домашней библиотеке.

Так мы бродили до 17.30. Вскоре это однообразие надоело, и мы решили вернуться к автобусу, то есть перебраться через пролив. Через 30 минут мы уже были на нужной стороне пролива и вдруг случайно увидели рекламу морского музея-аквариума, который находился рядом с этой вывеской. Мы помчались к нему, так как до его закрытия оставался один час, да и к автобусу надо было успеть вернуться. Из-за позднего времени мы с трудом уговорили кассира в музее продать нам входные билеты.

Внешний вид музея-аквариума нас сразу заинтересовал своей необычной формой. Дело в том, что он расположен в старинной (верней, на её останках) древней ливонской крепости, которую практически отстроили заново. А когда оказались внутри, то просто онемели. В центре находится огромного размера (метров 15 в диаметре) бассейн, в котором привольно плавают различные рыбины и другие морские жители. На первом и втором этажах вокруг бассейна — огромные многочисленные аквариумы с плавающими различными экзотическими морскими животными: от золотых рыбок до свирепых мурен и живых, огромного размера морских черепах. Кроме того, на втором и третьем этажах, также кольцами-ярусами вокруг бассейна, расположены витрины с богатейшими коллекциями раковин, кораллов, губок, ежей, звезд и т. д. и т. п. И всё самого различного вида, цвета, форм и размеров.

Тут же, на втором этаже, находится смотровая площадка над бассейном, а в подвальном помещении в кольцевой стене бассейна вмонтированы окна-витрины, через которые видна вся жизнь обитателей моря.

Снаружи, вокруг основного здания, размещаются открытые бассейны с крупными морскими животными: тюленями, нерпами, моржами. Один из моржей почему-то обратил внимание на нас и, громко лая, стал выпрыгивать из воды в нашу сторону. От центрального корпуса музея расходятся лучами вглубь и наклонно четыре штольни с боковыми помещениями, в которых находятся модели кораблей со всем их оборудованием и т. п.

Но беда заключалась в том, что у нас просто не было времени рассмотреть все эти морские чудеса. Музей стали закрывать, а посетителей «культурно» выпроваживать. Мы очень жалели, что нас никто о существовании этого музея не предупредил. Одним словом, посещение музея явилось одним из самых ярких событий в нашем путешествии, которое, надеемся, запомнится на всю жизнь.

В Калининград мы вернулись около 24.00. Шушакову звонить не стали, так как было очень поздно.

5.06.1986. Сегодня убываем из Калининграда. Елена летит в Архангельск, а я — в Ростов, поскольку у меня ещё есть десяток дней отпуска и есть возможность побывать у матери в Тихорецке, куда из Ростова доеду на автобусе или поезде.

Встали в 7.00. Разложили и упаковали вещи. Позавтракали, прошлись по магазинам, накупили различной рыбы и для Архангельска, и для Тихорецка. Долго звонили Виктору и Дине, но только в 11.00 дозвонились до Шушакова: он занят, Дина заболела. Мы взяли такси и поехали в аэропорт.

В 13.00 я расстался с Еленой, и этот момент можно было считать финишной точкой в нашем путешествии, которое, как мы оценили, нам удалось. А самое главное то, что мы получили представление об Узбекистане, а время показало, что нам очень повезло, что мы туда не перебрались, слава Богу!

Если наше путешествие охарактеризовать цифрами, то получится, что мы путешествовали 25 дней, пролетели самолётами более 16 тысяч километров, 11 раз взлетали самолётами и столько же раз приземлялись, побывали в 14 городах (не считая 5 городов, в которых были промежуточные посадки), только на дорогу и немногочисленные сувениры потратили более 1500 рублей».

Продолжая рассказ о своей службе, должен заметить, что слишком много внимания уделял работе, не упуская и мелкие вопросы, не оставляя времени на внеслужебные контакты с коллегами, на установление дружеских связей с ними и почти совершенно недооценивал контакты со своими начальниками за пределами службы. Я был очень закрыт для них. Мой рабочий день начинался в 7.00 и заканчивался далеко за 18.00 обычно посещением какого-нибудь райотдела с целью проверки работы нарядов патрульно-постовой службы (которой теперь нет) и подчинённых моему отделу спецучреждений.

Помню, как обалдел один москвич из числа проверяющих, когда подсчитал, сколько раз я лично проверял работу нарядов спецучреждений в месяц, причём главным образом в ночные и утренние часы. Никогда ни в одном регионе он такого не видел, а это был его любимый конёк. Именно по этому показателю (частоте проверок спецучреждений) горели все без исключения руководители отделов и управлений охраны общественного порядка, так как они там практически не появлялись. Именно этот показатель играл важную роль для положительной или отрицательной оценки проверяемого руководителя. А с другой стороны, разве нормально для руководителя, как я, если не ежедневно, то через день обязательно проверять наряды КПЗ (переименованные позднее в ИВС — изолятор временного содержания), спецприёмник, приёмник-распределитель, патрульно-постовые наряды и т. п. Нет, конечно. И хотя я не упускал из вида и другие направления работы отдела, я упустил, может быть, главное лично для себя — свой карьерный рост. Пустил этот вопрос на самотёк, думая, что начальство «заметит и выдвинет». А начальство выдвигало других, и не всегда за деловые качества. Например, одного за то, что хороший охотник (начальнику УВД нужен был такой напарник для охоты); другой был своим человеком в Нарьян-Маре (сёмга, олени, меха и т. п. — всё, что нужно самому начальнику УВД и для подношений в Министерстве). Именно такие и им подобные факторы были определяющими для назначений на должности.

Не могу не сказать и о другой причине моего застоя — это излишнее доверие начальникам УВД, среди которых в этом плане особо следует отметить Н. В. Панарина, приехавшего из Тулы. Несколько раз дело доходило до конкретных предложений с его стороны, в том числе была предложена должность начальника следственного отдела или уже управления УВД области. Он получал от меня каждый раз согласие, а через несколько дней на предлагаемую мне должность назначалось другое лицо. Видимо, на свои предложения Панарин ждал от меня каких-то определённых действий, может быть, материальной благодарности за должность, о чём до меня потом доходили слухи, но мне это и в голову не приходило. А если бы и пришло, то у меня на это просто не было денег. Размер полковничьей зарплаты в Советском Союзе — не для взяток, слава Богу. Порой не хватало на самое необходимое для семьи. Да и воспитание, и принципы у меня другие.

Уж не знаю, за какие доблести был назначен заместителем начальника УВД (вместо Витязева, курировавшего мою службу) начальник одного из отделов УВД, не имеющий никакого понятия о многих направлениях деятельности службы общественного порядка. Знаю только, что до назначения именно он не без ведома руководства, а скорее, по инициативе начальника УВД пригнал в Архангельск трейлер, да, кажется, не один, с закупленной оптом видеотехникой, весьма в то время дефицитной, которую распродали втихаря отнюдь не по оптовой цене. В чьих-то карманах эти деньги осели. Да и в отношении его же было возбуждено и расследовалось уголовное дело по другим эпизодам.

Мне не пришлось работать под его руководством, так как я предпочёл сразу же после его назначения на должность уйти из органов и трудиться на освобождённой основе как депутат областного Совета народных депутатов. Это было в самом конце 1992 года. А толчком послужил наш первый с ним разговор как с куратором службы ООП. Он угрожающе требовательным голосом потребовал от меня объяснения, почему в области очень плохо ведётся борьба с бродяжничеством и тунеядством и очень мало привлечено к уголовной ответственности за это. Я сначала опешил, а потом, вспомнив, с кем имею дело, постарался спокойно и кратко объяснить ему, что и то, и другое давно в стране не считается правонарушениями, а тем более преступлениями. Он густо покраснел, и это был последний наш служебный разговор. Я ушёл сочинять рапорт об уходе с должности.

Но надо сказать, что ещё до этого, то есть за пару лет до ухода на депутатскую работу (точнее, летом 1989 года), когда в системе МВД была образована самостоятельная структура, которая предназначалась для осуществления индивидуальной и общей профилактики правонарушений, на местах, в областях и республиках, соответственно создали отделы и управления профилактики, и у нас в области создали такое управление.

Но создание профилактических подразделений на деле свелось к объединению в одной структуре подразделений охраны общественного порядка со службой участковых инспекторов милиции, инспекциями по делам несовершеннолетних и подразделений по руководству спецкомендатурами с их оперативными работниками и, соответственно, агентурой.

Эти новые профилактические подразделения в МВД оставили в структуре нашего главка, поэтому в августе я прошёл согласование в ГУООП на должность начальника управления профилактической службы УВД Архангельской области и был на неё назначен. В таком качестве моя служба продолжалась. Появились новые обязанности и задачи, появились новые вопросы, которыми я пока не владел в совершенстве. Это, конечно, сгладило остроту моего застоя, поскольку статус начальника управления выше должности начальника отдела, работать стало интереснее, было что познавать и что улучшать. Всё это произошло еще при Панарине, до его перевода в Тулу.

Моя жизнь, конечно, не замыкалась только на милицейской службе. Были у меня и другие интересы, многие из которых появлялись благодаря всё той же милицейской службе. Так, где-то в начале 90-х годов прошлого столетия каким-то образом я познакомился с очень интересным человеком — Владимиром Ивановичем Киприяновым, который жил и работал в арендованном им помещении на одной из улочек в районе площади Терёхина, в Соломбале.

Владимир Иванович был чрезвычайно эрудированным человеком, занимался краеведением и историей, написал и издал с десяток книг в этом плане. Из этих книг я бы выделил изданную им «Историю Беломорского Севера». Это не научный труд. Назначение книги — собрать воедино историю края и рассказать её книжным языком, доступным простому читателю. Трудно сказать о книге Киприянова лучше, чем это сделала старший научный сотрудник Архангельского областного архива, кандидат исторических наук В. Волынская: «…это и художественный, и документальный очерк, и документальное исследование, и публикация документов из книг разных авторов по истории края и города Архангельска (дневников, путевых заметок, воспоминаний, описаний, исследований). Из всего собранного и изученного огромного материала автором отобрано для книги то, что импонирует его пониманию истории, что он считает давно забытым, а поэтому в какой-то мере новым материалом…»

От себя я бы добавил: книга Владимира Киприянова — это хрестоматия истории Севера, поэтому она заслуживает, чтобы о ней знали, говорили, пользовались ею, чтобы она была в каждом доме.

Но вспомнил я В. И. Киприянова не только потому, что он был примечательной личностью, но и потому, что его пример приоткрыл мне секреты написания и издания книг на коммерческой основе, без помощи официальных органов. Оказывается, в наступившие новые времена перестройки это сделать не так уж и сложно. Были бы желание и деньги, и, главное, было бы что издавать. А надо сказать, что к этому времени у меня набралось немало материалов по теме «Защити себя сам». Речь шла о наборе типовых действий, которыми мог бы руководствоваться каждый нормальный средний человек при появлении какой-то угрозы его жизни, здоровью, а также имуществу. При этом надо учесть, что многие направления деятельности службы милиции, которой я руководил, тесно переплетаются с вопросами профилактики, и не столько с точки зрения предупреждения преступлений, сколько с точки зрения возможности защититься от этих преступлений, а заодно и от других бед. Поэтому неудивительно, что у меня возникла мысль систематизировать имеющийся материал и издать книжку для, так сказать, широкого потребления. Тем более, что Киприянов пообещал посодействовать в её издании.

Поскольку я был очень занятым по службе человеком, то решил к этому делу привлечь одного из сотрудников отдела — Александра Сергеевича Малаховского, который в своей работе отличался творческим подходом и мог бы стать мне хорошим помощником.

Сказано — сделано. И буквально месяца через два-три книжица была готова, а еще через месяц — в 1992 году под нашим совместным авторством — мы её издали, причём за свой счёт, тиражом 5 тысяч экземпляров. И надо сказать, что книжка разошлась моментально, так как в подобных руководствах народ нуждался. Другое дело, что отсутствие опыта, да и наше милицейское рвение, помешали серьезно поработать над текстом, получилось уж очень по-служебному. И теперь, спустя годы, я вижу, насколько эта книжка получилась наивной по смыслу и некачественной по тексту. Тем более, что сразу же после выхода нашей книжки, да и теперь, стали в большом количестве появляться в продаже книги такого же плана, написанные профессионально с литературной точки зрения и обобщающие гораздо большее число опасных проблем. Одно успокаивает — мы были первопроходцами в этой тематике.

Таким же образом, но уже в 1993 году мы с А. С. Малаховским издали еще одну книжку — «Словарь современного жаргона преступного мира», тоже пятитысячным тиражом, и она разошлась примерно в течение полугода.

Не буду рассказывать, как, помимо совместных трудов с А. С. Малаховским, я один написал и издал три книги, касающиеся разрешительной системы, осуществляемой милицией. Скажу кратко: две из них вышли в 1983 году под грифом «секретно»: одна (на 532 страницы) издана в Архангельске полукустарным способом с помощью УВД и для УВД. Вторая моя книга по этой же теме по инициативе главка была издана нашим областным УВД как пособие для участковых инспекторов тиражом 1000 экземпляров. Половину тиража по указанию ГУООП МВД СССР мы разослали по региональным МВД-УВД. За эту книгу я не получил не только гонорара, но даже спасибо никто из главка не сказал. Правда, начальник УВД поощрил меня за книгу должностным окладом.

Третья книга вышла как учебное пособие для слушателей Академии МВД СССР в декабре 1986 года в Москве тиражом 500 экземпляров. Она была издана академией на основе архангельского варианта «в соавторстве» с одним из её преподавателей (Самохиным), но была этим «соавтором» выхолощена до предела и превратилась в маленькую брошюру. За эту книжку академия мне даже выплатила гонорар 500 рублей — немалые деньги по тем временам.

Когда я был в январе 1985 года в Москве по вызову академии в связи с моей книжкой по разрешительной системе и на кафедре охраны общественного порядка знакомился с литературными новинками, то в довольно солидном, с твёрдым переплетом учебном пособии по организации охраны общественного порядка, в главе XIII обнаружил куски из своей ещё не напечатанной книги. Авторами этой главы пособия значились Колонтаевский (зам. начальника кафедры) и некий Месхи (адъюнкт кафедры). Я возмутился и высказал это Колонтаевскому. Но никакого даже извинения не последовало, а только ссылка на «так бывает». Вот такая непорядочность.

Вызвали меня в академию в связи с обсуждением вопроса об издании моей книжки по разрешительной системе. На обсуждении высказались Шевелев — заместитель начальника отдела ВНИИ МВД, Николаев — заместитель начальника отдела разрешительной системы Главка и другие. Все дали очень высокую оценку книге, хотя два-три замечания по «неточностям» высказали. Я потом проверил по книге, но так и не мог обнаружить эти «неточности». Все обращали внимание на огромный объем книги и рекомендовали её сократить. И действительно, моё пособие вылилось в служебную энциклопедию по разрешительной системе. Пришлось сокращать. Заместитель начальника академии по науке и сотрудник кафедры настойчиво предлагали выбрать тему для защиты кандидатской диссертации. Но для этого надо было сдать так называемый кандидатский минимум, в том числе по английскому языку, который мне никогда не давался. Только много времени спустя я узнал, что насчёт иностранного языка можно было договориться, что многие и делали. Так я упустил ещё одну возможность заняться делом, к которому тяготел, — наукой.

Кстати, возвращаясь в этот раз домой из Москвы, в аэропорту я встретил своего однокурсника по Саратовскому юридическому институту Женю Лисина, он тоже летел в Архангельск, в командировку. В полёте перебрали косточки всех своих однокашников, о которых что-либо знали. Побывал он у меня в гостях вместе с Ю. Т. Лебедевым, моим давним приятелем из прокуратуры Октябрьского района Архангельска. Сам Лисин был уже начальником одного из следственных отделов Генпрокуратуры СССР. Несколько лет спустя он стал заместителем Генпрокурора СССР и даже написал несколько книжек.

Без ложной скромности скажу, что моя работа по разрешительной системе заставила главк задуматься, а затем и практически взяться за реорганизацию милицейской работы по разрешительной системе, было разработано несколько инструкций на основе моих рекомендаций из моих книг. Но всё это делалось уже «по умолчанию» моего «вклада».

И, конечно, не могу не сказать о другом своем «генеральном творении» — книге «Съедобные и лекарственные дикие растения Русского Севера», изданную мною дважды по 5 тысяч экземпляров в 1995 году, над которой я работал ровно два года, перелопатив сотни литературных источников, в которых хоть как-то упоминались растения, произрастающие на Севере. Книг, посвящённых растениям, растущим на Русском Севере, практически не было. Из местных авторов на эту тему я умудрился обнаружить в запасниках областной библиотеки книжечку профессора кафедры фармакологии АГМА Н. Н. Алеутского, изданную в 1989 году, и книжку некоего А. П. Попова под названием «Лекарственные растения Севера», изданную в 1991 году. Изданий о съедобных растениях Севера не нашёл вообще.

Благодаря этой своей книжке, я приобрёл в буквальном смысле некую популярность, мне стали звонить, в том числе и из других регионов страны, спрашивать совета, просили выслать книгу и т. д. и т. п. Но мало кто знал, что эту книжку я написал, чтобы она могла помочь кому-то выжить в трудные времена, а не потому, что был таким уж знатоком растений и был очень увлечён этой темой. Кроме того, я кое-кому доказал, что можно написать научно-популярную книгу (не художественную, конечно) на любую тему при желании и определённом старании.

Видя такую популярность этой книги, я осмелел и подал заявку на конкурс ежегодной премии Ломоносовского фонда, который был учреждён незадолго до этого, а его председателем стал В. М. Третьяков — бывший председатель облисполкома. Как проходил отбор номинантов и чем руководствовались члены конкурсной комиссии, я не знаю, но через несколько дней мне позвонила секретарь фонда и сказала, что моя книга уступила призовое место мармеладному торту, производство которого наладила в Северодвинске директор одного из местных пищевых предприятий. Интересно, что на самом деле мармеладный торт придумала не эта женщина, ставшая лауреатом Ломоносовской премии, так как такие торты еще в конце 60-х годов мы покупали в магазине «Северный» и с удовольствием ими лакомились, а потом на долгое время они с прилавков исчезли.

Таким образом, заурядное исполнение своей должностной обязанности — освоение нового для конкретного предприятия вида продукции оказалось более значимым для членов конкурсной комиссии, чем действительно новаторское печатное издание, отвечающее духу времени и вызвавшее общественный интерес. Убеждён, что в моём случае конкурсная комиссия не руководствовалась целями и задачами, провозглашаемыми положением о Ломоносовской премии. Замечу, кстати, что вышеупомянутая лауреат вскоре погорела на махинациях с квартирами и исчезла из области.

Восьмидесятые годы пролетали для меня один за другим. Всё моё время, в том числе и выходные дни, занимала работа, поэтому все семейные заботы, дети, их учёба свалились на Елену. До сих пор удивляюсь, как она выдержала.

К этому в начале 80-х годов добавились проблемы с продуктами, даже были перебои с хлебом, а мясо и мясные полуфабрикаты практически с прилавков исчезли. Иногда выручали служебные поездки в Северодвинск, который в то время был закрытым городом — попасть можно было только по спецпропускам — и лучше (по сравнению с Архангельском) обеспечивался продуктами и товарами широкого потребления. Поэтому в те годы немало архангелогородцев мечтало переехать на житьё в Северодвинск. Но вскоре продукты исчезли и здесь. Всё приходилось доставать из-под прилавка — надо было кормить семью. Дело дошло до того, что вместо довольно богатых наборов деликатесов (разумеется, за плату), которые традиционно хозотдел УВД два-три раза в год комплектовал (перед 1-м Мая, 7-м Ноября и Новым годом) для руководящего состава, к майским праздникам 1982 года выдали набор, состоящий из 200 граммов колбасы, 4 штук сарделек, 1 килограмма свинины в виде куска сплошного сала, 150 граммов какого-то балыка и 200 граммов прессованного мяса. Вот и всё. Конечно, для праздничного стола семьи из нескольких человек — это ничто. Но у многих и этого не было.

В 1981 году, наслушавшись разговоров коллег о прелестях отдыха на воде, я купил лодку «Прогресс» с кабиной и к ней мотор «Нептун-23» для семейного отдыха на воде. Но занятость на службе позволяла за летний сезон выйти «в плавание» всего четыре-пять раз, но и эти выходы были связаны с приключениями: то на бревно налетали, то на мель садились. Одним словом, моряка из меня не получилось, да и хранить лодку было негде, поэтому через три года я её продал с чувством огромного облегчения.

К 1982 году стал получать зарплату 400 рублей — вроде прилично по тем временам — плюс смешная врачебная зарплата Елены, но на четырёх человек все равно «маловато будет». Одним словом, эти годы жили, как и все, небогато, без шика. Но нам очень помогали наши матери, присылавшие «со своего огорода» посылки из Астрадамовки и Тихорецка.

А уже в 1985 году, решив отметить 14 октября день рождения Елены, мы не смогли купить даже картошку (не было в продаже), о спиртном вообще речь не шла, так как для его покупки надо было полдня простоять в давке огромной очереди с пьяницами, бродягами и спекулянтами.

Несмотря на постоянные заверения властей — во главе с Горбачёвым, — что вот-вот мы станем жить ещё лучше и богаче — как будто бы народ уже жил хорошо и богато, — продуктовая проблема усугублялась, а в 1990 году покупка десятка яиц уже считалась праздником. Помню, когда в декабре 1990 года я принёс домой два десятка яиц, Елена просто не поверила своим глазам.

Конечно, эти годы у нас с Еленой были заняты заботами о детях. Они подрастали, становились старше, проблем с ними тоже стало побольше.

В 1985 году Ирина очень хорошо (с большинством пятёрок) окончила школу. Поскольку она увлекалась рисованием, то в Ленинграде показала свои рисунки профессионалу в Мухинском училище, который сказал, что в них, несомненно, что-то есть, но для вуза этого недостаточно и надо серьёзно готовиться. Ирина не очень расстроилась и, по моему совету, подала документы в Ленинградский университет на юридический факультет. Конкурс абитуриентов на дневной факультет был дикий. Юриспруденция и экономика стали входить в моду и считаться самыми перспективными и материально многообещающими. На экзаменах приёмная комиссия безжалостно занижала оценки, безжалостно «рубила абитуру». Одним словом, Ира недобрала один балл и тут же подала заявление на заочный факультет, куда и была зачислена с её оценками по экзаменам на дневной факультет. В Архангельске она параллельно, поступив на службу в милицию, работала в охране издательства «Правды Севера», потом перешла в паспортный отдел, стала офицером милиции и по окончании учёбы на юридическом факультете была назначена на должность следователя. На одной из сессий в Ленинграде познакомилась со своим будущим мужем Артуром — милиционером из нашего УВД. Свадьбу сыграли 25 декабря 1988 года, а в декабре 1989 года у них родился сын Ярослав (50 см, 3750 гр). Отличный парень — мой внук! Ирина работала следователем в милиции, мировым судьёй, а сейчас — востребованный адвокат.

Вторая дочь Инна училась тоже замечательно. С трёх лет очень много читала, много знала, в школе писала такие сочинения, что классная руководительница видела её только журналистом. Но однажды (6 декабря 1989 г.), будучи в 9-м классе, она пришла из школы в слезах и сказала, что больше туда не пойдёт, потому что в школе ей неинтересно, что ей противна тупость одноклассников и даже некоторых учителей. Это было кризисное состояние. Мы не настаивали на возвращении в школу, дали ей отдохнуть, а потом устроили на работу (с помощью директора школы) и определили в вечернюю школу, после успешного окончания которой она получила в Сыктывкаре профессию художника по причёскам, стилиста, работала и заочно окончила Санкт-Петербургский университет культуры и искусства, получив диплом специалиста в сфере туризма. В ноябре 1996 года у меня появилась внучка Ника, умница и красавица.

3 августа 1987 года на совещании в УВД меня публично поздравили с присвоением звания полковника. Панарин вручил мне полковничьи погоны, сотрудники долго аплодировали и поздравляли. Я не стал устраивать банкета по этому поводу — как это делали многие — по банальной причине: у меня на это не было денег, их катастрофически не хватало на самую заурядную жизнь семьи. Помню, когда появилась возможность приобрести суперновинку — видеомагнитофон, полковничьей зарплаты мне на его покупку не хватило. Пришлось ждать лучших времён.

Этим же летом возникла проблема с моей матерью, которая всё ещё жила в Тихорецке, не хотела бросать свой дом и хозяйство. В начале лета Ирина там отдыхала, а, вернувшись, рассказала, что бабушка плохо себя чувствует, почти всё время лежит, еле ходит. Недавно построенный дом местами поразил грибок, на веранде провалился пол. Решили уговорить мать хотя бы на месяц поехать в Астрадамовку, подлечиться у Елены Павловны (моя тёща, весьма авторитетный врач). Она согласилась, лечение получила стационарное, состояние её значительно улучшилось. Стало ясно, что её нельзя оставлять в Тихорецке, надо забирать к себе, хотя она сама этого не хочет, привыкла к одиночеству. Но ей пришлось согласиться, так как жить одна без помощи она уже не могла. Дело в том, что 7 октября 1982 года в Тихорецке умерла бабушка (жена моего деда), с которой последние годы жила моя мать. Чтобы не быть совсем одинокими, две сестры (моя мать и тетя Дуся) решили жить вместе. Тетя Дуся последние годы очень переживала за неудачную жизнь своих детей и внуков, поэтому за несколько месяцев 1988 года перенесла несколько микроинфарктов, но после каждого шла на огород и работала, словно хотела себя добить. После очередного микроинфаркта она слегла, врача вызывать категорически запретила, умерла легко, без мучений, 16 ноября 1988 года.

На другой день с Дальнего Востока приехал Володя Лощёнов (младший сын тети Дуси), который сбежал от своей тихорецкой семьи ещё в 60-е годы, не выдержав травли тёщи. С тех пор никто ничего о нём не знал. И вот он появился. По виду — опустившийся, толстый бомж, без копейки денег, их у него не было даже на обратную дорогу (он всё ждал какого-то перевода на 220 рублей, чтобы уехать обратно).

Уже при нём (Володе) выяснилось, что его детей (Марину и Николая) никто о смерти их бабушки Дуси не оповестил. Я пристыдил Любу (жену Володи, они так и числились в браке), только после этого она стала что-то делать, чтобы дети приехали. Оба в это время жили на побережье моря в районе Туапсе (Маринка там замужем, а Колька завербовался на работы по укреплению береговой полосы). Я не знаю, увиделся ли Володя со своими детьми или так и уехал на свой Дальний Восток, не встретившись с ними.

Второй сын тёти Дуси — Александр (я рассказывал о нем ранее) ненамного пережил свою мать. 27 апреля 1989 года я получил письмо от Любы, которым она сообщила о его смерти. Скончался Сашка в результате инфаркта, упав с велосипеда. Так его люди и подобрали. Жена Матрёна умерла чуть позже. Их сын Сергей стал наркоманом и бродягой и ушёл из жизни молодым, а дочь Дина замужем, живёт на Урале, в Нижнем Тагиле.

В августе 1989 года к нам в Архангельск приезжал мой двоюродный брат (сын тети Лизы, самой старшей сестры матери) — Александр Сахаров, благо, что проезд у него, как у железнодорожника, был бесплатным. Несмотря на свои болезни, он немало помог мне с дачными делами и мечтал походить по лесу, пособирать грибы и ягоды. В лес, конечно, поехали, долго там бродили, но, к большому сожалению, год выдался совсем не урожайный, грибов и ягод — ноль. Через неделю он уехал домой, в Тихорецк.

Последним местом работы моей матери был газетный киоск на центральной улице Тихорецка. Но после смерти тёти Дуси у неё и на эту работу сил не было, и она уже сама решила переехать к нам в Архангельск.

Я поехал в Тихорецк, чтобы помочь матери продать дом, упаковать и отправить багажом мебель и другие крупные и тяжёлые вещи в Архангельск, но сама она со мной поехать не могла, у неё оставались еще кое-какие дела по оформлению пенсионных и других документов.

Встретить мать в Москве ни меня, ни Елену не отпустили с работы (был конец года), а для Ирины так и не смогли приобрести билеты на поезд, несмотря на то, что использовали все имеющиеся связи. Пришлось просить малознакомых по поездке в ГДР Майоровых, проживающих в Москве, встретить мать и помочь ей перебраться с Курского вокзала на Ярославский. Они пообещали, но обманули — не встретили. Потом страшно было даже слушать, как она перебиралась с вокзала на вокзал сама. Только на второй день нахождения в Москве ей удалось закомпостировать билет на архангельский поезд. Новый год она провела на вокзале (а мы дома сходили с ума, не зная, что там с ней происходит), как я когда-то в Домодедово, пытаясь попасть в Тбилиси из Риги во время армейского отпуска.

2 января 1989 года утром мы встретили с поезда мать, которая окончательно рассталась с Тихорецком, где она была практически одна, все родственники поумирали, помощи ждать было не от кого. Единственный оставшийся племянник Сашка Сахаров (который приезжал к нам в гости) жил на другом конце Тихорецка, но погряз в склоках и скандалах со своей бывшей женой, сыном и их роднёй. Он, по сути, также остался один.

Одним словом, наша семья увеличилась. Мы выделили матери отдельную комнату, обставили необходимой мебелью, купили отдельный телевизор. Но было заметно, что ей не хватает тихорецкого простора, ей было тесно в нашей квартире. Удивительно, но Инна почему-то не находила с ней общего языка, всё больше молчала. Ирина уже была замужем и с нами не жила. Весной (где-то в марте) у матери начались проблемы с сердцем, и мы положили её в больничный стационар УВД, где её немного подлечили.

Год пролетел незаметно. Состояние здоровья матери было нестабильным, но она редко жаловалась и всё время вспоминала Тихорецк. В декабре родился её правнук (Ярослав), но зимой, в морозы, Ира не рисковала везти его к нам, чтобы показать бабушке.

15 марта 1990 года утром Елена убежала на работу, Инна — в школу. В десять часов я вернулся с суточного дежурства, был ответственным по УВД. Удивился, что мать не выходит из своей комнаты. Тут меня как током ударило. Открываю дверь — а она уже мертва, рядом валяется открытая упаковка нитроглицерина. Елена потом рассказала, что вечером мать была в очень хорошем настроении, шутила, долго смотрела телевизор, ни на что не жаловалась.

При всей тяжести утраты я благодарил Бога, что она ушла без мучений, не будучи парализованной. Этого она боялась больше смерти и иногда об этом говорила.

Описывать последующие дни — это значит вернуться к кошмару. Очень помог с организацией похорон А. С. Малаховский — работник отдела ООП, ставший моим приятелем на почве совместной работы над книжками «Защити себя сам» и «Словарь жаргона». Поминки устроили дома, с приготовлением всего необходимого для этого помогла Валентина Ивановна — мать Артура, нашего зятя.

Мы всем своим послали телеграммы. От родственников и сослуживцев матери с соболезнованиями откликнулись: из Тихорецка Люба Лощёнова, из Астрадамовки — Елена Павловна, из Тбилиси — Шура Диденко и Кето Гедеванишвили. Не ответили: Сашка Сахаров (наверное, опять был в больнице), Мотя Лощёнова (которой я оставлял деньги на могильный памятник для тети Дуси и послал деньги на смерть её мужа Сашки Лощёнова). Из Сасова племянник матери (сын Ивана) ответил, что не может приехать, но ни слова сочувствия, хотя последние годы мать и тётя Дуся посылками буквально кормили его семью.

Не могу не рассказать о «собачьем» периоде нашей жизни. Так я называю время, когда в квартире у нас были собаки. Ещё в январе 1984 года Вася Воробей принёс нам щенка неизвестной мелкой породы коричневого цвета, шерсть везде гладкая, а на голове и шее будто грива. Нам он пришёлся по душе, назвали Мишкой, и вся наша жизнь закрутилась вокруг него, но длилось это недолго, так как первого апреля он погиб прямо у нас на глазах под колесом автомашины на набережной. Елена в истерике, я — таблетки, а дети, на удивление, перенесли эту утрату сравнительно легко.

Через год нам принесли другого щенка, которого мы тоже назвали Мишкой. Он пропал спустя несколько месяцев, также на прогулке. Переживали все.

Был недолго у нас и чистокровный щенок овчарки из питомника. Но с ним мы расстались сами, не выдержав бесконечных луж в квартире, отдав его в хорошие руки.

А через три года мы приобрели «двортерьера», тоже из породы мелких, но, в отличие от предыдущих, с безобразно лохматой мордой, назвали его Тимкой (Тим). Прожил он у нас много лет, стал членом семьи и был чрезвычайно умным. Я с ним запросто разговаривал, и он всё понимал. Практически мы стали неразлучными, он везде следовал за мной, очень хорошо ориентировался на местности, любил гулять сам по себе, кататься на машине и трамвае, но всегда приходил домой. Захожу однажды в подошедший трамвай, а Тимка спокойно сидит в вагоне и как будто ждёт меня. Другой раз приезжаю на рынок, а он там бегает, хотя рынок от дома за десяток кварталов. Был случай на даче, когда он увязался за какой-то собачонкой и мне пришлось в его поисках объехать всю дачную округу. Не нашёл. А через два дня приезжаю на дачу — Тимка спокойненько ждёт меня на крылечке.

К сожалению, любовь к бродяжничеству его и погубила. Он не вернулся с очередной прогулки — больше мы его не видели. Поиски ничего не дали. После этого мы не заводим собак. Слишком дорого обходится их гибель и пропажа нашему здоровью.

В эти годы и у меня, и у Елены были приятели, отношения с которыми возникали в основном по работе, а с некоторыми, особенно у Елены, сохранялись еще со времени учебы в вузе. Особо близкой дружбы мы ни с кем не водили, так как были очень занятыми работой людьми. Но тем не менее долгое время у меня сохранялись дружеские отношения с Михаилом Саблиным и Володей Паневником, о которых я уже немного рассказывал.

Володя, кажется, к апрелю 1981 года уже был начальником следственного отделения, а через пару лет стал заместителем начальника Ненецкого окружного отдела внутренних дел по оперативной работе. Паневник был успешным оперативником, но стали говорить, что он увлекается спиртным. Это возымело действие, и 26 сентября 1985 года на коллегии УВД его сняли с должности и только чудом не выгнали вообще из милиции. В наказание его назначили инспектором в спецкомендатуру в посёлке Цигломень Архангельска и поселили там же, потому что жить ему было негде. Однако ему хватило силы воли, чтобы справиться с обстоятельствами, чтобы всерьёз заняться бодибилдингом.

Год такой жизни — и его вернули в Нарьян-Мар, где он стал сначала инспектором отделения милиции аэропорта, а затем и начальником этого отделения. Свои занятия бодибилдингом он продолжил, добился неплохих результатов, приобрёл фигуру культуриста, увлекся бегом на длинные дистанции, стал известным спортсменом в Нарьян-Маре. Поэтому не случайно, когда создавали налоговую полицию, его назначили её начальником в округе. С этой должности Паневник и ушел на пенсию, а вскоре, как мне известно, стал одним из спортивных руководителей в Ненецком округе.

До 1985 года мы были с ним очень дружны, друг у друга оставались в доме, когда приезжали, соответственно, он в Архангельск, а я в Нарьян-Мар. Но отношения стали остывать после 1985 года, так как Паневник — насколько я понял — посчитал, что я ничем ему не помог в кризисной ситуации, хотя как бы имел такую возможность. Но я действительно не мог ему помочь реально, так как начальник УВД Н. В. Панарин, с подачи Б. Г. Борисова (начальник штаба УВД), служебную судьбу Паневника взял под свой личный контроль, и мои попытки повлиять на этот вопрос были нулевыми, да и с кадровиками из УВД я не дружил, а, наоборот, постоянно с ними конфликтовал по оргштатным вопросам своей службы.

С тех пор, бывая в Архангельске, Паневник к нам не заходил и не звонил. Однажды мы случайно где-то в десятых годах нового века встретились в магазине, и он, пожимая мне руку, сказал, что очень торопится. На этом мы расстались, и я его больше ни разу не видел.

Где-то в начале 80-х годов, будучи приглашённым с Еленой на день рождения её приятельницы Любови Шитовой (она — фельдшер), я познакомился с её мужем Николаем, стармехом на морском судне, ходившим в загранку с лесом. Николай понравился мне своим характером, рассудительностью, каким-то спокойствием. С Шитовыми мы стали дружить домами, часто ходили друг к другу в гости, вместе ездили за город, а с Николаем мы вместе ходили в лес по грибы да ягоды. У них же на каком-то междусобойчике мы познакомились с семейством Виктора Шика. Он — лётчик, жена Галина работала в авиакассах начальником смены. Кстати, с их помощью Шитовы и мы и «внедрились» в СОТ «Полёт», расположенный недалеко от гарнизона Васьково и аэропорта того же наименования.

Дружба с Шитовыми длилась много лет. К нашему горю, Николай во время очередного рейса, поскользнувшись, упал с трапа на судне и получил закрытую черепно-мозговую травму, но сам добрался до своей каюты, поэтому команда посчитала его пьяным и не оказала никакой медицинской помощи. А когда обнаружили, что дело не в опьянении, и поместили его в ближайшую больницу (во Франции), было уже поздно. Николай умер.

После Николая мне ни с кем не было так комфортно в общении, но приятельские отношения сохраняются со многими, теперь в основном на почве увлечения минералами. Прежде всего это Володя Сысоев — до пенсии занимался в Архгеологии камнями, обрабатывал их, резал, полировал и т. п. — и Паша Воробей, тоже любитель-коллекционер, как и я.

Знакомство с Пашей у нас давнишнее. Еще в конце 70-х годов прошлого столетия, где-то на первом или втором году моей службы в качестве начальника отдела ООП УВД, я проверял работу патрульно-постовых нарядов и получил сигнал от дежурного по УВД о том, что звонят граждане и заявляют, что милиционеры автопатруля-102 стреляют из мелкашки (малокалиберной винтовки) по собакам. Кстати, напомню, что в этот период были очень модны шапки из собачьего меха, тем более что в магазинах было пусто.

Ради справедливости надо сказать, что бездомных собак в то время развелось несметное количество, и люди постоянно жаловались на невозможность ходить по улице без опасения быть ими покусанными. Действительно, нужно было принимать меры в отношении таких собак, но не милиционерам же, да ещё с использованием служебного времени, служебной машины и оружия.

Я остановил автопатруль № 102. В составе экипажа оказались братья Воробьи, Василий и Павел, которые категорически отрицали «охоту» на собак, не было в автомашине и оружия. Позже, когда я по службе познакомился с ними поближе, то узнал, что Воробьи считаются лучшими милиционерами в районе, имеют хорошие показатели в работе, являются спортсменами и заядлыми охотниками и рыбаками. Впоследствии, как хорошие профессионалы-водители, Воробьи стали работать на автомашине, закреплённой за отделом ООП.

Как я уже сказал, Василий (старший) и Павел были заядлыми охотниками и рыболовами и пытались приобщить меня к этим своим увлечениям. Изредка я ходил с ними на рыбалку, иногда — на охоту. На этой почве развивались дружеские отношения, которые с Павлом продолжаются до сих пор. Василий же, к великому сожалению, несколько лет назад погиб от руки преступника.

Павел, ещё будучи милиционером, заразился от меня «каменной болезнью», стал интересоваться минералами и собрал замечательную коллекцию. Этому поспособствовал один из его братьев на Украине, который был связан с геологией. Помог ему и Александр Мелитицкий, тоже геолог, с которым Павел был дружен. Коллекция у Мелитицкого была очень богатая, но перед отъездом на жительство в Питер он её раздарил и распродал.

Уже в совсем зрелом возрасте мы с Пашей совершили немало совместных поездок, главным образом на его автомашине, по различным регионам страны в поисках и приобретении минералов.

Заболел «каменной болезнью» и Виктор Шик, с семейством которого мы дружим, и начал тоже собирать минералы. У него есть уже очень достойные коллекционные экземпляры, хотя количество образцов пока невелико. Оказалось, «болезнь» распространяется визуально-эмоционально-интеллектуально-азартным путём.

В мае 1982 года я познакомился с корреспондентом газеты «Правда Севера» Виктором Павловичем Насонкиным, о котором много слышал и знал, что его боятся милицейские чины, так как он в своих публикациях не раз их «прославлял», причём с определенной долей ехидства. Его кабинет в редакции был как кунсткамера: множество фотографий, вымпелов, камней, значков, медалей, цветов, книг, сувениров и т. д. и т. п. было развешено на стенах, расставлено на полках, подвешено к потолку. Тут же в горшках росли огурцы и помидоры, на лимонном дереве висели жёлтые настоящие плоды. И всё это вперемешку с газетами, бумагами и папками.

Я привёз Насонкину свою заметку по проблемам охраны общественного порядка. Мы разговорились, нашлось много сходных интересов. Одним словом, я стал частенько заглядывать к нему в редакцию, а потом мы даже стали вместе ходить в лес в поисках грибов и ягод. Наша дружба продолжалась и во время моего депутатства, что немало помогло мне в работе на этом поприще.

В расцвете своих сил В. П. Насонкин умер от инфаркта. Как ни странно, несмотря на его популярность, как мне кажется, газета ничего не сделала для сохранения памяти о нём в отличие от многих других журналистов. А память о себе своим трудом в газете он честно заслужил.

Должен сказать, что к началу 80-х годов появились первые звоночки ухудшения моего здоровья. До этого времени я практически не знал, что такое болеть и что такое не быть на работе из-за болезни.

Где-то на втором или третьем году моего начальствования в отделе ООП я вдруг заметил, что стал заметно терять остроту слуха, и, конечно, пошел к врачу, который диагностировал неврит слуховых нервов и рекомендовал стационарный курс лечения, чтобы остановить дальнейшее развитие болезни. Памятуя, что слух после зрения находится на втором месте в обеспечении контакта человека с внешним миром, я немедленно согласился.

Но вместо двухнедельного курса лечения меня выписали через два дня, без зазрения совести заявив, что этого потребовал М. М. Коверзнев — заместитель начальника УВД, куратор службы ООП.

Через пару месяцев я по этой же причине лёг в областную больницу на месячный курс лечения, но дней через десять в палату буквально ворвалась завотделением, бросилась ко мне, заглянула в левое ухо и заявила, что у меня не неврит, а повреждение барабанной перепонки и что назначенное лечение бесполезно. В этот же день меня выписали из больницы, но лечащий врач по секрету сказала, что по поводу меня звонили из УВД. Ну, а дальше… понимайте сами.

Так и закончилось моё лечение сниженного слуха, а в результате — частичная глухота левого уха и проблемы с правым. При этом надо всё же отметить, что тот же Коверзнев довольно часто отсутствовал на работе по причине болезней, на его письменном столе в служебном кабинете стояла целая куча банок-склянок со всякими лекарствами, притирками и примочками, а людей в белых халатах нередко можно было застать в его кабинете, причём не в связи с обострением какой-то болячки, а просто так, для профилактики.

20 ноября 1982 года меня положили в 1-ю городскую больницу с диагнозом «облитерирующий эндартериит» (заболевание сосудов ног). На третий день перевели в двухместную палату, так сказать, для «привилегированных» пациентов, потому что завотделением Е. Л. Протасов был мужем однокурсницы Елены. На второй койке в палате лежал мужик, который начал разговор со мной покровительственно-снисходительным тоном типа «кто ты тут такой, что со мной в одной палате?». А просматривая очередную газету, стал сообщать мне о своих знакомствах с упоминаемыми в ней лицами из числа партийно-советской номенклатуры. Пришлось его поправлять, уточнять его «знания». Мужик как-то сразу сник, замолчал и стал ждать, когда я соизволю начать с ним разговор.

Лечился я недели две, и, хотя долечиться опять не дал Коверзнев, мне значительно полегчало, боли в ногах почти исчезли. Я вышел на службу. Впоследствии, кстати, диагноз «облитерирующий эндартериит» у меня сняли, наличие болей объяснили низким артериальным давлением и переохлаждением в связи с длительным пребыванием на улице во время службы. Не знаю, так ли это.

13 января 1986 года я вновь загремел в больницу, так как стал стремительно терять слух, а медики УВД ничего не предпринимали, даже в ведомственную больницу отказывались класть, так как им запретили помещать в больницу руководящий состав без разрешения руководства УВД. Трудно поверить, но они не стеснялись своё бездействие объяснять именно этим. В результате я вынужден был лечь в больницу № 6 (на Сульфате) при помощи знакомого врача областной больницы Фроловой. Здесь меня положили в четырёхместную палату. Компания в ней подобралась ещё та. Двое судимых: один из них дважды и постоянно пил чифир, другой — трижды, выглядел солидно, с брюшком, но костерил все порядки, какие только существовали в стране. Они не знали, что я — человек из милиции. На другой день утром один сказал, что ему очень знакома фамилия Скляров, и спросил, нет ли у меня родственников в милиции. Я ответил, что нет, и добавил, что сам являюсь милиционером, так как скрывать это было бы просто глупо.

В палате сразу же изменилась обстановка, стали меньше болтать глупостей, а я потерял возможность слышать, что «глаголет народ». Более того, поскольку вчера я двум-трём медсестрам указал на холод в палате, то уже сегодня в нашей палате были поставлены электрорефлекторы — и сразу стало теплее.

На сей раз курс лечения я прошёл полностью, хотя с утра до вечера пришлось заниматься служебными бумагами, которые мне привозили сотрудники отдела. Да Василий Воробей (водитель автомашины, закреплённой за отделом ООП) приезжал не раз и рассказывал о своём уголовном деле, которое на него возбудили по заявлению Смоленского — охотинспектора Приморского района, приятеля Борского (начальник Приморского отдела милиции, о котором я уже рассказывал). Василий просил помочь, так как чувствовал, что его ни за что могут упечь. Дело в том, что он охотился на разрешенной для охоты территории, но вынужден был выйти за её пределы вслед за лосем, которого ранил. Но раненого зверя бросать в лесу нельзя по правилам. Тут-то его и подловил Смоленский, который, не слушая никаких объяснений, составил протокол за якобы незаконную охоту на запрещённой территории. Пришлось помочь Василию в составлении жалобы в областную прокуратуру да вдобавок просить изучить (в порядке контроля) обоснованность возбуждения уголовного дела. Последнее обстоятельство подтвердили, и дело прекратили в связи с отсутствием состава преступления. Занимался проверкой прокурор Юрий Тимофеевич Лебедев, которого я знал ещё по своей следственной работе в Октябрьском райотделе и с которым с тех пор был дружен, хотя встречались после моего возвращения из академии редко. Его, к сожалению, уже нет в этом мире… Вот ненароком вспомнился ещё один хороший человек.

К 1991 году резко ухудшилось зрение, остротой которого до этого времени я гордился, и в октябре этого же года пришлось впервые надеть очки для чтения.

12. Перестройка в стране и головах

Как-то незаметно подкрался и разом обрушился на страну период, который начали как перестройку, а в нашем народе он именуется как катастрофа всего и вся. И это оправданно, так как этот период характеризуется небывалыми — после февральских и октябрьских событий 1917 года и Великой Отечественной войны — общественно-политическими и экономическими потрясениями, начатыми с якобы самыми благими горбачёвскими намерениями перестройки, но закончившимися для СССР геополитической катастрофой. Как говорил бывший премьер России В. С. Черномырдин, «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Насыщенность этого исторического отрезка времени событиями обусловила то, что, рассказывая о себе и среде, в которой жил и работал, я просто вынужден говорить только о некоторых из них. Ибо описывать все события в хронологии, да ещё в их исторической связи, для меня непосильная задача, да и «Записки…» мои не для этого.

В авторской статье «История журнала литературы страны» главного редактора роман-газеты (№ 16 за 2012 год) я вычитал буквально следующее: «…если верить воспоминаниям тогдашнего директора ЦРУ Уильяма Кейси, операция по «ликвидации СССР» вошла в свою финальную стадию. Было принято решение активизировать три направления «воздействия» на ситуацию внутри СССР: экономическое (измотать СССР гонкой вооружения при одновременном резком снижении цены на основной советский экспортный товар — нефть), военное (оказать всемерную поддержку афганским повстанцам), политическое (привести к власти в СССР человека, который своими руками разрушит страну)». И такой человек нашёлся. Весь кошмар начался с Горбачёва, ставшего в марте 1985 года Генеральным секретарём ЦК КПСС.

Мне неизвестно, был ли сам Горбачёв одним из агентов влияния или Запад прекрасно воспользовался его никчёмностью, а потом пьянством и тупостью Ельцина для того, чтобы раз и навсегда покончить с Советским Союзом, реализовав планы Алена Даллеса (директор ЦРУ США) по его разрушению через идеологическое развращение населения страны. И сделано это было руками партийно-советской верхушки СССР, часть которой завербовали и создали в стране на её основе мощную пятую колонну, или, как стало модно выражаться в эти годы, «агентуру влияния». Чего стоит в этом плане хотя бы парочка из этой когорты — члены Политбюро ЦК КПСС Советского Союза Эдуард Шеварднадзе (министр иностранных дел СССР) и Александр Яковлев (член Политбюро ЦК КПСС, главный идеолог страны). О Яковлеве В. А. Крючков (председатель КГБ СССР в 1988–1991 годах) в своей книге прямо писал как об иностранном агенте, на которого регулярно поступали оперативные донесения советской агентуры, о чем Крючков также регулярно докладывал Горбачёву. Но с головы Яковлева так и не упал ни один волос. Он был другом Горбачёва, и это, видимо, было главным, если предположить их совместную работу по выполнению задания одного хозяина. Борис Олейник в своей книге «Неизвестный Горбачёв» писал, что Яковлев, без сомнений, был завербован ЦРУ еще тогда, когда был студентом Колумбийского университета в США.

Максим Брежнев в своей книге о Н. А. Щёлокове — некогда всесильном министре внутренних дел СССР — писал: «Чурбанов (зять Л. И. Брежнева и первый заместитель Щёлокова) рассказывал, что он и Щёлоков располагали информацией о теневых цеховиках Ставрополья, которые «отстёгивали» Горбачёву и его Раисе, в связи с чем была разработана оперативная комбинация: в Ставрополье заслали 30 оперативников, собравших такие материалы на Горбачёва, что южнокорейскому президенту такие деньги и не снились. Но когда руководитель этой оперативной группы вернулся в Москву, его встретили в аэропорту и сразу же препроводили к М. Суслову (главный идеолог страны, член Политбюро ЦК КПСС), который забрал весь материал. На этом всё и закончилось» (Брежнев М. Министр Щёлоков. Москва: Печатный двор «Илигар», 2009). Неспроста на Ставрополье в этот период первый секретарь обкома КПСС имел прозвище Мишка-пакет.

К этому времени (к началу горбачёвской перестройки) бурлила вся социалистическая Европа, которая практически уже к 1984 году перестала быть подконтрольной СССР. Особенно отличилась Польша — извечный «заклятый друг» России. С польской проблемой даже мне пришлось соприкоснуться.

17 октября 1984 года начальник областного УВД В. Н. Вдовин поручил мне вместе с представителями Инфлота и КГБ побывать на польском судне «Гивлиц-2», стоявшем в Архангельском порту, команда которого ударилась в разгул и, более того, активно вела антисоветские разговоры с нашими людьми. Многие из этих польских моряков были членами «Солидарности», которую к этому времени в Польше разогнали.

Посетить судно удалось на следующий день вместе с начальником таможни и начальником Инфлота, нас встретил сам капитан. Кстати, не было ни пограничника у трапа, ни вахтенного на судне. Мы прошли от трапа до каюты капитана этого гигантского судна и никого не встретили. Везде была разбросана одежда, меховые полушубки и т. п. Мне пришлось играть роль старшего и разговаривать с капитаном. Вроде получилось неплохо, хотя я впервые как официальный представитель вел беседу с иностранцем, да еще с капитаном такого судна. Он всё воспринял нормально, но видно было, что его даже не напрягло то, что его команда так безобразно ведет себя на берегу: спекулирует, пьянствует, а отдельные её члены пропадают в городе по два-три дня, и приходится привлекать милицию, чтобы найти какого-нибудь их пропойцу по просьбе того же капитана. Но когда я заговорил о пропаганде его моряками антисоветских взглядов среди наших людей, он тут явно встревожился, стал говорить о трудностях работы с людьми в условиях разброда в его стране, что парторганизация (Польская рабочая партия) на борту состоит всего из пяти человек, что её секретарем является чифстюард, которого смело можно сажать в тюрьму без суда, и он будет знать, за что его посадили. Кстати, чифстюард оказался самым активным спекулянтом из команды. Мы, советские люди, в это время еще не знали, что спекуляция — это обычная частная мелкая коммерция, а не серьёзное преступление (как считалось в СССР), и поляки были всегда доками в этом деле.

Капитан предложил нам коньяк и пиво, но мы с начальником таможни сразу это отвергли, а начальнику Инфлота пришлось, глядя на нас, тоже отказаться. Тогда нас угостили кофе по-варшавски. Страшная гадость, горькая до невозможности, хотя я и молока себе подливал, и сахара положил несколько ложек.

Расстались нормально. Капитан поклялся собрать свою братию и провести с ними беседу, а некоторых членов команды обещал не пускать на берег.

За короткий исторический отрезок времени величайшая страна, именуемая Союз Советских Социалистических Республик (СССР), с огромным авторитетом в мире и внешне абсолютно спокойной и устойчивой обстановкой, превратилась в развалину без продуктов и товаров, страну, в которой, по сути, началась гражданская война — все против всех. К узловым событиям международного плана этого времени я бы отнёс события в Польше и переворот в Румынии, который просто ошеломил всех. Там в конце декабря 1989 года президент Чаушеску с женой бежали, их сын был арестован, а на улицах начались бои. Америка поспешила предупредить СССР, чтобы не лез в Румынию, да в этом и нужды-то не было, так как Горбачёв сразу же публично отмежевался от Чаушеску.

Я не историк и не настолько осведомлён, чтобы иметь право описывать ход исторических событий, которые в 80–90-е годы в корне, я бы сказал, полярно изменили расстановку сил на международной арене. Но позволю себе несколько слов об СССР.

Не СССР, а порядки, в нём царившие, были нетерпимы, и страна нуждалась в каком-то преобразовании. Государственное устройство типа Союза Советских Республик я считаю идеальным с учётом его многонационального характера. А национальные особенности были, есть и будут, и бог с ними. Другое дело, надо было беспощадно карать за малейшую нетерпимость в республиках по отношению к представителям других народов СССР. И экономику следовало строить так, чтобы раз и навсегда отбить желание даже думать о возможной экономической независимости от России других республик, что следовало достигать, прежде всего, развитием отраслевой межреспубликанской кооперации, оставляя за Россией первое и последнее слово в технологических цепочках.

Конечно, перестройка экономических, да и политических отношений внутри СССР при сохранении существующего союзного государственного устройства требовала мудрости, которой не было у партийной верхушки, да и откуда ей было взяться, если аппарат этой верхушки формировался благодаря мзде и блату. Поэтому у руля в СССР не мог оказаться не «свой человек», а только такие, как Горбачёв, Ельцин и им подобные. Точно характеризуют стиль правления в верхах афоризмы Леонида Шебаршина, успевшего при Ельцине в течение всего одного дня побывать главой КГБ: «Трудно сказать что-то настолько глупое, чтобы удивить Россию» и «Порядочным считается тот человек, который не врёт без необходимости».

К начальным «узловым» событиям внутреннего положения в СССР, которые сыграли роль «смазки» на пути к развалу страны, я склонен отнести, конечно, катастрофу на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года, посадку немца Матиаса Руста на двухместном лёгком самолете на Красную площадь в Москве в мае 1978 года, опозорившего всю советскую военщину в отношении нерушимости границ страны и её безопасности; кровавый армейский разгон митингующих в Тбилиси в 1989 году; «узбекское дело», начавшееся в 1983 году и закончившееся судебными процессами над Чурбановым, который в 1989 году был приговорён к 12 годам лишения свободы.

Героями этого времени стали следователи Генпрокуратуры Т. Х. Гдлян и Н. В. Иванов. Именно они с 1983 года расследовали упомянутое «узбекское дело». И хотя до 1986 года широкой общественности это дело не было известно, мы, работники милиции, уже знали о нём. Да и как было не знать, если в многочисленной группе следователей, которая работала под началом Гдляна и Иванова, были и наши следователи, в том числе Р. Д. Матвеев, который когда-то работал в моем следственном отделе при Октябрьском райотделе милиции. «Узбекское дело» потрясло всех. Оказалось, что все Герои Социалистического Труда (хлопководы) — липовые, что в СССР (на территории Узбекистана) существуют рабство и частные тюрьмы. К примеру, Герой Социалистического труда Ахмаджон Адылов гноил неугодных ему рабов в собственной тюрьме, устроенной на манер средневекового зиндана (ямы) («Российская газета» от 20 ноября 1992 г.).

Фигурантом «узбекского дела», как уже сказано, был и Чурбанов. Но когда Гдлян и Иванов, расследуя дело, стали выходить на обитателей Кремля, то тут же вся их работа была публично и свирепо разгромлена за якобы «допущенные ими нарушения законов» при расследовании дела. Тем самым была блокирована возможность прорыва их группы к кремлёвским обитателям-взяточникам (газета «Московская правда» от 24–25 сентября 1991 г.). Гдлян и Иванов были отстранены от руководства следственной группой и сами чуть не загремели за решётку, хорошо хоть к этому времени они успели стать депутатами Верховного Совета СССР, который на своей третьей сессии 18 апреля 1990 года не дал согласия на привлечение их к уголовной ответственности.

Интересно отметить, что Гдлян был моим однокурсником в Саратовском юридическом институте, правда, очень недолго. Начинал он учёбу на заочном факультете, а почти в конце четвёртого курса был переведён на дневное отделение и зачислен в нашу группу.

Конечно, была масса и других событий, по своей значимости, может быть, превосходящих вышеперечисленные, но мне более всего запомнились именно эти, и моё мнение — именно они явились той каплей, которая склонила чашу весов в сторону развала СССР, а всё остальное происходило на их фоне.

Были в этот период и война в Афганистане, и череда смертей генсеков, и ужасное землетрясение в Армении (Спитак). В этот же период появилась плеяда недоучившихся «учёных», составивших впоследствии ядро ельцинской шайки, выполнившей хорошо оплаченную Америкой работу по полному развалу экономики страны и самой страны, и т. д. и т. п.

Говорят, что спустя 15–20 лет после развала СССР даже американцы начали сожалеть о том, что случилось. До них наконец-то дошло, что от всего произошедшего с Советским Союзом в геополитическом значении выиграли не они и не Запад в целом, а только Китай. И это объективно. Китай не может не оценивать сверхгигантскую полупустую территорию от Урала до Тихого океана в своих интересах. По сути, он уже начал тихое проникновение в Россию на востоке, и не исключено, что в своих стратегических планах Китай уже учитывает возможность её аннексии.

Конечно, нельзя считать эту страну нашим врагом, но что Китай — геополитический противник России, не вызывает никаких сомнений. Поэтому Россия уже сейчас должна предпринять гигантские упреждающие усилия, чтобы успешно противостоять китаизации своих дальневосточных территорий.

Крайне болезненное отношение Китая к территориальным вопросам подтверждает его геополитические интересы. Достаточно вспомнить многочисленные приграничные конфликты с соседствующими с ним государствами, в том числе боевые действия на острове Даманском. Да и последний пример противостояния Китая и Японии из-за кучки скал в открытом море говорит об этом же.

Что касается отношения Америки к Китаю, то она опасается его не меньше, чем Россия. Но если Америке и нужен потенциальный враг, то этот враг должен быть слабее её, но сильнее Китая. И, кажется, на эту роль США определили Россию. Но вот прочитал интересное интервью корреспондента «Российской газеты» (от 29 июня 2011 г.) с выдающимся китаеведом А. Кобзевым и узнал, что, оказывается, Китай всегда исторически доминировал над другими странами, всегда был самым сильным и богатым государством. А нищета и голод в Китае XX века были временными и обусловленными тем, что главный мировой завоеватель прошлого — Англия — в XIX веке нашла оружие против Китая (опий) и посадила страну на иглу. Отсюда и все беды Китая в течение 150 лет. Но теперь Китай, освободившись от опийной зависимости, занял своё обычное доминирующее положение и будет продолжать его занимать, и с этим якобы надо смириться.

Но что же делает Китай таковым? Как пишет всё тот же Кобзев, китайская культура, которой обладает поголовно всё население — а не только тонкая прослойка, как в России, — трудолюбие и ответственность за дело и система отбора кадров, полностью построенная на приоритете знаний, что заложено, как подчёркивает Кобзев, ещё со времён Конфуция в VI–V веках до нашей эры. Блат, кумовство, землячество, взятки тут исключены. Вот бы России хоть немного избавиться от всего этого…

Государственная кадровая политика, имеющая название «меритократия», корни которой в Китае уходят к Ханьской династии, строилась на том, что во всех государственных структурах, от уезда до столицы, трудились служащие, наиболее достойные из числа отобранных на основе открытых конкурсных экзаменов. И эта система действовала там вплоть до свержения последней императорской династии, то есть до 1911 года. И теперь, в современном Китае, власти, по сути, возрождают этот принцип отбора кадров. В России же подобным даже и не пахнет.

Искусственно создав в нашей стране экономический хаос, доведя её до раздачи по талонам самого необходимого для жизни, начиная с продуктов и заканчивая мылом, Горбачёв и иже с ним передали Советский Союз в руки Ельцина и его шайки, которые за несколько месяцев развалили его, а за несколько лет разграбили Россию и обворовали народ, «прихватизировав» всё, что можно и нельзя, да ещё преднамеренно подорвали в стране основы всех, без исключения, отраслей народного хозяйства, всех сфер человеческой деятельности. Уже прошло более двух десятков лет, но России ещё очень далеко до доперестроечного уровня развития. Надо учитывать и то, что ельцинской шайкой разрушены, доведены до невосстановимого уровня и межнациональные отношения, люди потеряли веру хотя бы во что-нибудь светлое, порядочное и справедливое. Море слёз, море крови, миллионы погибших, миллионы искалеченных судеб — все это на их совести. Никогда Горбачёву, Ельцину и их командам не будет прощения, как бы ни пыжились в лживых оправданиях Горбачёвы, Чубайсы и им подобные.

Нельзя без содрогания вспоминать денежную реформу В. С. Павлова (был такой премьер, министр финансов России с 14 января по 22 августа 1991 г.), объявленную 22 января 1991 года в 21 час. Наверное, это была одна из подлейших реформ за всю историю денег в России. Только в течение трёх дней люди могли обменять на новые деньги лишь 100- и 50-рублёвые купюры в общей сумме не более трёх зарплат и 1000 рублей сверх этого. Организациям предлагалось сдать в банки всю наличку в течение трёх часов, пенсионерам же можно было обменять не более 200 рублей. Как в детской считалке «кто не спрятался — я не виноват», то есть кто не успел обменять — сам виноват. Это был мощнейший удар по сбережениям людей. Особенно пострадали те, кто хранил деньги не в сберкассах и кто в это время был вдали от дома, от своих накоплений. Эта реформа явилась причиной невосполнимых материальных потерь для народа, а для ельцинской шайки — источником очередного обогащения. Реформа была причиной тысяч и тысяч человеческих трагедий, самоубийств, смертей от инфарктов, инсультов и т. д.

В дни и часы разрешённого обмена теневики и все, кто имел деньги сверх нормы, что только не предпринимали для вложения хоть во что-нибудь и куда-нибудь 100- и 50-рублёвых купюр. Например, покупали сотнями железнодорожные билеты, чтобы потом их сдать в кассу на новые деньги; продавали по 20–25 рублей денежные купюры номиналом в 50 и 100 рублей, скупали продукты и товары (которые ещё имелись в продаже) грузовиками и т. д. и т. п.

Конечно, повсеместно были созданы специальные комиссии по рассмотрению заявлений об обмене денег людьми, которые из-за какой-либо экстремальной причины не могли этого сделать в установленные сроки. На местах, в городах и районах, эти комиссии проверяли объективность причин, а окончательное решение принимали областные и краевые комиссии во главе с заместителями председателей облисполкомов (глав администраций регионов).

К этому времени я уже был депутатом областного Совета, но продолжал служить в милиции и поэтому был введён в состав подобной областной комиссии. Работая в таком качестве, я убедился в наличии в области миллионеров вроде Корейко, увидел людей, вернувшихся с зимовки с полярных островов и поэтому пропустивших все возможные сроки обмена, и людей, случайно обнаруживших свои сбережения, припрятанные в своё время и благополучно забытые.

Но был случай, когда, спустя месяца два или три после окончания сроков обмена, ко мне в кабинет зашел работник милиции (не из моей службы) родом с Кавказа и попросил содействия его землякам в обмене денег, привезённых из одной кавказской республики и якобы принадлежавших жителям чуть ли не целого района этой республики, которые как будто не успели обменять деньги. Оказалось, что этими деньгами — вернее, мешками с ними — был доверху набит кузов грузовой автомашины. У меня никакого сомнения не было в их криминальном происхождении, но и доказательств того, что деньги эти не принадлежат простым труженикам, лишённым возможности их обменять, тоже не было. Естественно, я отказал в каком-либо участии в этой «операции». И не только потому, что я работник милиции, но и потому, что не имел для этого обмена никаких реальных законных оснований как член областной комиссии по обмену денег.

Денежной реформе и прочим разрушительным антинародным действиям практически никто не противодействовал. Оппозиция если и была, то за рамки дозволенного старалась не вылезать. Не могу отнести к реальному сопротивлению и события, связанные с созданием ГКЧП и сидением Горбачёва в Форосе, хотя, конечно, своей «креативностью» они выделялись среди прочих. Разве забудешь 19 августа 1991 года, когда была показана пресс-конференция членов ГКЧП. Более позорного зрелища мне видеть не приходилось. Трусость и нерешительность, явная ложь в каждом слове. Была понятна никчёмность этого комитета, но доверчивые люди ждали от него чуда, все жаждали прекращения анархии, прекращения развала страны. Теперь уже известно, что весь этот цирк с ГКЧП был подготовлен самим Горбачёвым (см. фильм «СССР. Крах империи»).

Не могу не сказать о том, что даже советский диссидент Александр Зиновьев, автор книги «Зияющие высоты», в глазах западной интеллигенции добивший наряду с книгой А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» коммунизм (о чём я вычитал в одной из публикаций), в дни августовского путча засыпал ГКЧП телеграммами из Парижа с двумя словами: «Изолируйте Ельцина!» («Комсомольская правда» от 19 октября 2012 г.). Но путчистам не хватило смелости на это действие, что и определило все последующие после путча события. По сути, гэкачеписты только ускорили переход всей власти в руки Ельцина.

Кстати, эту книгу («Зияющие высоты») я нашел в облбиблиотеке, пытался её читать, но не смог. Уверен, что она автором рассчитана только на западного читателя, потому что ни один нормальный русский человек, на себе познавший советскую действительность, не сумел бы одолеть почти восемьсот страниц сверхпреувеличенной чуши о советских реалиях.

На местах первые чиновники были в смятении не более двухтрёх дней, не зная, кого поддержать, к кому примкнуть. Я видел, как на другой день (20 августа 1991 г.) выскочили из зала администрации области участники совещания, на котором пытались решить, что же делать. Решили быть «за демократию», символом которой в то время и был Ельцин. Выскочили из зала с трясущимися губами и руками: а вдруг ошиблись, а вдруг власть останется у ГКЧП? Но деланное «освобождение» Горбачёва в Форосе, арест членов ГКЧП быстро укрепили дух всех сомневающихся и позволили им бить себя в грудь с трибун как верных сторонников демократии, а потом еще и получить «за верность» ордена.

Что касается событий начала октября 1993 года, то их смело можно отнести к реальному сопротивлению ельцинскому режиму. Это сопротивление было спровоцировано ельцинским окружением, которое никак не хотело смириться с существованием Советов народных депутатов, и только по одной причине: Советы были единственным государственным институтом, который реально пытался сопротивляться разрушению экономики и развалу страны, а речь уже шла о развале России как страны.

Известно, что противостояние 1993 года закончилось расстрелом из танков Белого дома, где в то время заседал Верховный Совет народных депутатов РФ. Причём стрельба из танковых пушек по защитникам Белого дома была преднамеренным массовым убийством, так как к этому времени сопротивление фактически было подавлено. Более того, к этому времени десантники 119-го парашютно-десантного полка в интересах ельцинской шайки уже заняли здание и приступили к выводу из него людей с белыми флагами, и сопротивления как такового уже не было.

Видимо, Ельцину нужна была телевизионная картинка с расстрелом высшего законодательного органа для его американских друзей. По действующей до декабря 1993 года Конституции России Ельцин являлся государственным преступником, но он уже успел обзавестись своими министрами-силовиками и не боялся тюрьмы.

К этому времени стало ясно, как была права ленинградский химик-технолог Нина Александровна Андреева, которая ещё в 1988 году (13 марта) — через три года после начала горбачёвской перестройки — опубликовала в газете «Советская Россия» статью «Не могу поступиться принципами», вызвавшую в стране небывалый общественный резонанс. Она говорила о развале экономики страны, о грядущем развале Союза ССР. Андреевой и всем её сторонникам была дана отповедь другой статьёй, опубликованной 6 апреля 1988 года в газете «Правда» (орган ЦК КПСС) под названием «Принципы перестройки: революционность мышления и действия». В статье под видом подведения итогов трёх лет перестройки — официальное начало ей положил якобы апрельский Пленум ЦК КПСС в 1985 году — газетчики пытались показать успехи гласности и этой перестройки, но свелось всё к разговорам о демократизации — а по сути анархизации — общества, хотя не было приведено ни одного примера пользы перестройки для экономики страны и жизни людей, не было предложено ни одного реального шага, имеющего отношение к экономической сфере, а Андрееву обвинили в отсутствии конструктивизма. Тем не менее её предсказание о развале СССР в результате горбачёвской перестройки вскоре полностью подтвердилось.

А с каких дифирамбов начиналось восхождение Ельцина к высотам власти! Я хорошо помню, как чуть ли не во всех газетах (когда после двухнедельных споров на 1-м съезде народных депутатов РСФСР Председателем Верховного Совета был избран Ельцин) говорилось о мудрости и прозорливости депутатов, принявших такое решение. Но спустя всего два десятка лет — капля времени по историческим меркам — уже можно было сказать, насколько эти депутаты были необъективны и недальновидны, когда голосовали за пьяницу, дебошира и партийного чинушу Ельцина, открыв ему прямую дорогу к президентству и разрушению России.

Как писали публицисты, в том числе и зарубежные, в частности Джон Ллойд (газета «Файнэншнл таймс»), Ельцин «не имеет ни программы, ни критического анализа, помимо демагогического осуждения привилегий (об этом он говорит прекрасно), и никаких полезных мыслей о глубинных причинах тяжёлого положения своей страны». Тут надо сказать о немыслимых привилегиях, которые Ельцин обрушил, в прямом смысле слова, на себя, на свою семью, которая ими пользуется и поныне, и на своё преступное окружение, как только дорвался до верховной власти.

Видя Ельцина того времени на экране телевизора или читая газетные статьи о его «подвигах» на Родине и за рубежом, становилось за него и страну по-настоящему стыдно. Чего стоит только одно падение пьяного Ельцина с моста в воду в январе 1990 года, которое он пытался представить как покушение на него, но эта версия была тут же публично разоблачена.

Примером освещения его похождений за границей можно назвать статью в газете «Правда» от 19 сентября 1989 года, где рассказано о его пьянстве с утра до вечера, о том, как он мотался по маркетам, скупая различное барахло от одежды до коробок с фильмами «Рэмбо» и «Звёздные войны». А бухгалтер фирмы «Эсанлен Фаундейшн» (фирма обеспечивала приезд Ельцина в США) комментировал: «Было бы лучше, если бы советские больные СПИДом не слишком рассчитывали на эти деньги (гонорары за выступления, интервью, которые Ельцин обещал перевести в Фонд борьбы со СПИДом), если он будет продолжать их тратить таким же образом, то от него останутся одни долги». К этому следует добавить, что в 1989 году Ельцин был всего-навсего депутатом Верховного Совета РСФСР, где возглавлял один из комитетов, но в российской прессе после возвращения Ельцина из-за границы появились многочисленные опровержения этих публикаций от самого Ельцина и его приближённых. Но кто им поверит?

Удивляла интеллигенция в лице весьма известных деятелей искусства и литературы. Многие из них были в восторге от Ельцина, от его «мужицкой правды». Например, Л. Ахеджакова — весьма популярная и любимая многими актриса — публично потребовала казнить защитников Белого дома, а кинорежиссёр А. Сакуров умудрился снять хвалебный фильм о Ельцине к его выборам в президенты России. Видимо, как было написано в одной статье газеты «Правда Севера» (от 19 октября 2004 г.), «подзабыл талант, что не продаётся вдохновение» и «результат получился соответствующий».

Ельцин не останавливался ни перед чем, чтобы захватить, а потом удержать власть. В 1996 году, когда на президентских выборах во втором туре, несмотря на многочисленные подтасовки в пользу Ельцина, по количеству голосов (с небольшим перевесом) победил Зюганов, то накануне объявления результатов голосования с ним состоялся очень серьёзный разговор, и Зюганов… просто испугался, смолчал, закрыл глаза, согласился отдать свою победу, и народу было объявлено, что победил Ельцин. Так Ельцин стал президентом на очередной срок, хотя и по состоянию здоровья, и прежде всего по состоянию своей «головы», править страной он уже не мог. Правили за него в основном его дочь Татьяна — она имела свой кабинет в Кремле и числилась советником президента — и её возлюбленный Юмашев.

Слава Богу, что Ельцин 30 декабря 1999 года в новогоднюю ночь объявил о сложении президентских полномочий, хотя этот уход для него, конечно, был вынужденным. Никого не ввело в заблуждение его заявление о добровольном уходе с поста. Без всяких сомнений, Ельцина принудили уйти, и, думаю, принудило его к этому его же окружение, так как невозможно уже было терпеть ельцинский старческий, отягощённый алкоголизмом маразм. Конечно же, к смещению Ельцина подвигла не боль за страну, а невозможность для его окружающих нормальных личных контактов и обсуждения каких бы то ни было вопросов с ним. В это время премьером был В. В. Путин, он и возглавил страну. И вот тут-то авторы замены президента для себя, скорее всего, ошиблись, когда двинули во власть В. В. Путина. Как мне кажется, он не полностью оправдал их надежды, не стал их марионеткой. А если он и оправдал, то только в той части, которая сделала их неприкасаемыми от требований вернуть всё ими награбленное у государства и народа. С этой целью Путин даже инициировал внесение изменений в Гражданский кодекс РФ, исключив возможность судебных исков к таким собственникам в связи с истечением срока исковой давности. Неприкасаемым оказался и Чубайс, который непосредственно уничтожал экономику страны, окружив себя советниками — кадровыми агентами-разведчиками США.

В этом аспекте, конечно, интересны высказывания не только о Ельцине, но и об отдельных личностях его окружения в многочисленных книгах.

Не могу не процитировать Александра Проханова (известный русский писатель), который в своей книге «Красно-коричневый» (2003 год) дал убийственную по своей точности характеристику многим из «героев» ельцинского периода. Он пишет: «…свернувшись в продолговатом яичке, упираясь коготками в прозрачную плёнку, выгибая её изнутри, явился Александр Яковлев, словно по небу пробежал чёрный муравей и выронил эту белую личинку. Зародыш обладал всеми признаками будущей взрослой особи, даже был облачён в жилетку, и его подслеповатые глазки обиженно мигали на сердитом землистом рыльце. Это уже потом его изрытое страстями и ненавистью лицо станет появляться во всех кабинетах, политических салонах и масонских собраниях. Вкрадчивый велеречивый советник, отдыхающий на могильных плитах своих подсоветных, рисующий палочкой волшебный узор кабалы, созывающий на ночные радения духов болотной воды. Все тайные службы и партии, все «народные фронты» и «межрегиональные группы», все бледные, с красными губами вампиры, выпившие соки страны, размножились из кусочков его жилетки, смоченной мёртвой слюной. Теперь он раскачивался в продолговатом яичке, как в крохотном гамаке, и было видно, как свешивается вниз его мохнатая ножка.

В пузырьке, наполненном голубоватым светящимся газом, возник Шеварднадзе, дремлющий эмбрион с водянистыми пустыми глазами, шашлычник, тамада, парикмахер, чистильщик сапог, — в его вывернутые губы были вложены косноязычные тексты, составленные в мальтийских дворцах. Как кольчатый упорный червяк, проточил свой ход сквозь дряблую сердцевину империи, съел изнутри сладкую мякоть, обескровил Москву и вылез в Тбилиси, поливая землю зловонным соком. Теперь он качался в московском небе, как пузырёк болотного газа, тая в себе силу взрыва, способного сжечь мироздание.

Бурбулис был тем, кто в Беловежье держал пьяную руку Ельцина, направляя удар ножа. Его политика — бесконечная, как ядовитая паутина, интрига. Он производит впечатление бессмертия, как ящер с реликтовой ненавистью ко всему теплокровному. Возросший среди холодных хвощей и потных папоротников, он непрерывно рассуждает о каких-то странных идеях, издавая глазами костяные щёлкающие звуки. В придуманных им референдумах, выборах и конституционных собраниях сквозь сиюминутный клёкот и гам слышится одинокий и печальный крик выпи, забытой среди древних болот.

В удлинённой оболочке, напоминавшей пузырь воблы, плыл Полторанин. С манерами плутоватого приказчика, который обвешивает покупателя, бывает схвачен за руку, неоднократно бит, но каждый раз возвращается в лавку, пускай с синяками, но всегда с лёгким хмельным румянцем, с луковым душком, с неизменно хитрыми глазками, угадывающими любое поползновение хозяина, подмечающими, где что плохо лежит, и моментально краснеющими от ненависти, если замаячит враг. В курганах скифских царей находят высохшие тушки собак. В ногах умершего Ельцина, завернутый в тряпицу, будет похоронен Полторанин.

В сгустке прозрачной слюны, созданный из мазка слизи, занесённый, как таинственная сперма других галактик, возник Козырев. Его постоянно блуждающая улыбка, как свет луны на чешуе мёртвой рыбы, его выпуклые, в голубых слезах, месопотамские глаза, его анемичная речь утомлённого, предающегося порокам ребёнка сопровождаются русской трагедией. Он укрепляет и снабжает оружием фашистские режимы Прибалтики, где начинают постреливать русских. Он способствовал блокаде югославских славян и голодной смерти грудных младенцев. Он одобрил бомбардировку Ирака, где ракетой убило актрису. Как бы ни развернулись события, он уцелеет и завершит свои дни в Калифорнии, перелистывая томик талмуда, поглаживая сухую обезьянью лапку, подаренную московским раввином.

В волдыре жидкой крови, покачиваясь на тонком хвостике, головастый, как сперматозоид, уловленный для искусственного осеменения, плыл Гайдар. Введенный через трубку во влагалище престарелой колдуньи, такой сперматозоид превратится в олигофрена, чей студенистый гипертрофированный мозг выпьет все жизненные силы организма, и их не хватит на создание души. Желеобразное серое вещество, помещённое в целлофановый кулёк, на котором нарисованы маленькие подслеповатые глазки, вырабатывает непрерывную химеру, от соприкосновения с которой останавливаются поезда и заводы, падают самолёты, перестают рожать поля и женщины и ярче, брызгая жёлтым жиром, пылает печь крематория. Приближение Гайдара узнается по странному звуку, напоминающему ёканье селезёнки или разминаемых под давлением дурного глаза слизистых оболочек. Глядя на него, начинаешь вспоминать художников прежних времён, изображавших румяных упырей на птичьих ногах, ступающих по мёртвой земле среди испепелённых городов, неубранных мертвецов и виселиц.

Тыкаясь острой усатой мордочкой в прозрачную плевру, переминается в небе Шахрай. Придворный зверёк, обитающий в платяном шкафу господина, творец невыполнимых указов, лукавых уложений, умопомрачительных законов, цель которых в непрерывном ослаблении страны, расчленении её на множество рыхлых гнилушек, на горки трухи и гнили. Его действия напоминают поведение корабельной крысы, прогрызающей мешки с припасами, бочки с солониной и порохом, доски трюма, сквозь которые начинает сочиться вода. И вот уже корабль, оснащённый в плавание, начинает тонуть у пирса, и с него тихонько ускользает усатое существо с выпуклыми глазками и отточенными в работе резцами».

Разве можно сказать об этих людях более точно? Такими они и были.

А каких масштабов достигли коррупция и хищение бюджетных денег, можно увидеть только из одного примера в моей практике, когда я по договору представлял интересы крупной фирмы, занимающейся, среди прочего, поставками нефтепродуктов в районы Крайнего Севера. Одно из дел, которым я занимался в конце 90-х годов, было связано с иском фирмы «Лукойл-Пермь» к моему доверителю о взыскании с него шести миллиардов рублей за поставленные, но якобы неоплаченные нефтепродукты, которые мой доверитель успел, в свою очередь, поставить на севера.

Сразу скажу, что это дело мы выиграли, но уже на стадии кассационного рассмотрения нашей жалобы в Санкт-Петербурге.

Суды первой и апелляционной инстанций Архангельской области приняли заведомо незаконное решение в пользу истца. Так вот, в ходе этого судебного дела выяснилось, что правительство РФ, возглавляемое В. С. Черномырдиным, якобы в целях финансового обеспечения сезонного завоза товаров в районы Крайнего Севера в один из годов почему-то решило игнорировать Госбанк России и инициировало создание специального коммерческого банка под названием «Ратобанк», в который и перечислило многие сотни миллиардов бюджетных средств для якобы оплаты завоза товаров. В регионы же правительство перечислило не деньги, как всегда, а от имени «Ратобанка» выдало векселя, которыми администрации областей и краёв, в свою очередь, расплатились с региональными поставщиками, а те, в свою очередь, со своими субпоставщиками.

Тут надо заметить, что в учредителях «Ратобанка» числились какие-то таинственные личности, а по слухам, чиновники высшего правительственного круга, в том числе из правоохранительных органов, а председателем совета директоров банка, опять-таки по слухам, значился один из руководителей федерального ведомства правительственной связи и информации, который вскоре сбежал в США вместе с доверенными ему секретами, а может быть, и с деньгами банка.

После того, как завоз товаров на севера был практически завершён и настало время обналичивать векселя, то есть получить по ним деньги в «Ратобанке», оказалось, что у него уже денег нет, что в его отношении начата процедура банкротства. Но все наши попытки в ходе рассмотрения нашего дела в судах привлечь этот банк к участию в процессе оказывались в тупике — обнаружить этот банк в натуре было невозможно. Оказалось, что сам банк по своим реквизитам значился по адресу в Москве, по которому располагается секретнейший ракетно-космический завод имени М. В. Хруничева. Понятно, что все наши попытки — в том числе мои личные — оформить пропуск и пройти через многочисленные проходные завода, чтобы попасть в контору банка, просто вызывали сначала удивление вооружённой охраны, потом она, охрана, давала понять, что мы ненормальные, поскольку ищем банк на территории секретного завода. Всё закончилось тем, что нам пригрозили арестом, если мы немедленно не уберёмся с территории, прилегающей к заводу.

Через некоторое время в Москве с помощью высокопоставленного кагэбэшника (родственника одного из руководителей фирмы, которую я представлял) удалось найти адрес ликвидационной комиссии банка, которая располагалась в комнатушке одного из домов у железнодорожного вокзала. В комнате был один пустой стол и присутствовала девушка лет восемнадцати, которая назвалась председателем ликвидационной комиссии. Она приняла у нас документы для включения нашей фирмы в список конкурсных кредиторов, но на все наши попытки получить от неё нужные для суда документы отвечала, что документы у неё изъяла спецпрокуратура, но кто именно и где находится спецпрокуратура, девушка не знала. Можно ли было этому поверить? Конечно нет.

Наверное, не нужно объяснять, что мы пришли к выводу, что «Ратобанк» и история с векселями — хорошо придуманная, организованная и реализованная схема хищения бюджетных средств на самых высших уровнях власти, и «Ратобанк» создавался только для этой схемы. Иначе зачем было создавать «Ратобанк»-однодневку, а правительству перечислять туда сотни миллиардов рублей, игнорируя Госбанк РФ? Зачем надо было выдавать векселя, если были рубли, предусмотренные федеральным бюджетом? Зачем было придумывать историю со спецпрокуратурой, а тем более определять адрес банка на территории секретного завода? Надо полагать, что это только один пример из множества таких же.

Справедливо обзывали Чубайса и ему подобных «недоучившимися гарвардскими мальчиками» или МНС (младшими научными сотрудниками). Тем не менее и российская, и зарубежная пресса однозначно признала виртуозность мастерства Чубайса и иже с ним — хоть и под жёстким контролем американских советников, — проявленную при проворачивании величайших мошеннических преступлений всех времён и народов под видом приватизации, справедливо обозванной народом «прихватизацией». В качестве основных средств приватизации «реформаторы» использовали ваучеры и так называемые залоговые чековые аукционы, преднамеренно организованные так, что к ним были допущены только свои, включая и Чубайса, названного в иске американских прокуроров, заявленном к главным американским экономическим советникам Кремля Шлейферу и Хею (кадровые агенты-разведчики США), «отцом коррупционных залоговых аукционов». Где в это время были и чем занимались наши генеральный прокурор страны, министр внутренних дел и председатель ФСБ, история умалчивает. Думаю, они вошли в круг своих, между которыми бесплатно — в прямом смысле слова — было поделено и роздано национальное богатство страны, её основные экономикообразующие объекты.

Много лет спустя, оправдываясь, Чубайс цинично признавал, что «приватизация в России до 1997 года вообще не была экономическим процессом. Она решала задачи совершенно другого масштаба… Она решала главную задачу — остановить коммунизм». Вышеупомянутый Зиновьев, уже вернувшись в Россию, сказал: «Метили в коммунизм, а попали в Россию». Справедливые слова, но я убеждён, что Горбачёвы, ельцины и Чубайсы в первую очередь метили всё-таки в Россию, а развал экономики и всё прочее — это их средства достижения цели.

Ваучеры стали выдавать с осени 1992 года, но уже через год их цена снизилась в сотни раз, так как при существующей 1000-процентной инфляции номинальная стоимость (10 000 руб.) ваучера не индексировалась, и поэтому его реальная стоимость составила одну бутылку водки. Тут же с лёгкой руки правительства, возглавляемого В. С. Черномырдиным, расцвели чековые инвестиционные фонды, которые, собрав у населения ваучеры, объявили (все до одного) себя банкротами и исчезли. Зато появились группы людей, которые в одно мгновение с помощью тех же ваучеров оказались собственниками всех более или менее значимых предприятий страны.

В этой связи, видимо, следует упомянуть и о всем ныне известных чековых залоговых аукционах, придуманных В. Потаниным, занимавшим в 1996 году пост первого вице-премьера, который сразу же после аукционов стал одним из первых российских миллиардеров.

Пользуясь экономическим хаосом, охватившим страну, немало людей, которые, не задумываясь о конечных результатах, с целью сиюминутно обогатиться стали создавать так теперь называемые финансовые пирамиды. Конечно, наиболее ярким представителем этих дельцов явился Сергей Мавроди с его всемирно известной фирмой «МММ».

Неизвестно, долго ли «МММ» и ей подобные «Тибеты», «Хопры» и другие смогли бы существовать, но Ельцину и Черномырдину, видимо, показалось мало для народа обмана с ваучерами. Они, один за другим, выступили в средствах массовой информации о необходимости наведения порядка в отношении финансовых пирамид. Буквально через несколько дней после этого начался «вселенский» развал финансовых пирамид. Моментально выстроились гигантские очереди — вернее, собрались толпы — «счастливых» обладателей билетов, акций, чеков и т. п. от этих пирамид. Люди пытались их сбыть хотя бы по цене макулатуры.

Я тоже ввязался в эту афёру, клюнув на рекламные телевизионные картинки, и приобрёл билеты «МММ» с одной целью — добрать недостающую сумму для покупки «москвича» новой модели вместо своего Иж-412. Но каким-то образом почувствовав неладное — как раз перед поездкой с Еленой в отпуск, — я на всякий случай сдал свои билеты обратно, кроме небольшой пачки, и забрал деньги, хотя их на новую машину и не хватило. Полученная сумма полностью покрыла мои расходы на все билеты «МММ». А через несколько дней, находясь в отпуске на Урале (Челябинск), мы увидели по ТВ выступление Ельцина, в котором он упомянул о наведении порядка с пирамидами и о начавшейся всеобщей панике среди обладателей билетов.

Где-то через месяц-полтора, будучи в Москве в служебной командировке, я случайно оказался недалеко от Савёловского вокзала, в районе которого, видимо, находился штаб С. Мавроди. Огромные толпы людей с толстыми пачками билетов «МММ» в руках метались по площади в надежде хоть что-то выручить за них, проклиная всё и вся. Проклятия главным образом адресовались Алексею Лысенкову (телеведущему), которого незадолго до краха «МММ» с утра до ночи показывали в телевизорах сидящим на берегу реки с удочкой, а сумма его денег в это время росла как на дрожжах, и который своим рекламным примером склонял людей к покупке билетов «МММ». У меня до сих пор где-то хранятся остатки этих теперь уже никчёмных бумажек.

В 2003 году по почте я вдруг получаю персонально предназначенное мне письмо с логотипом Союза правых сил, подписанное Чубайсом, с призывом проголосовать за указанный Союз. Не прошло и пары месяцев, получаю еще одно подобное письмо, но уже с логотипом РАО «ЕЭС России» о том, что РАО нуждается в моей поддержке. Какая поддержка потребовалась Чубайсу, ворочавшему миллиардами, для меня так и осталось загадкой. Но я обратил внимание на подпись Чубайса под вторым письмом, которая имела совершенно иное начертание, чем в первом. Явно подписывали письма разные лица, но оба называли себя Анатолием Чубайсом. Даже в такой мелочи не обошлось без жульничества.

Нахапав задарма, нувориши, многие из которых при попустительстве властей тут же стали олигархами, до сих пор спорят между собой по поводу того, кто кого из них обманул при дележе, кто присвоил больше. Один из подобных споров стал предметом судебного разбирательства в Лондоне в 2011–2012 годах между Абрамовичем и Березовским, выступившим в роли обиженного и обманутого.

Как сообщали газеты, Абрамович и Березовский, вынужденные давать ответы на простые и ясные вопросы суда, к примеру: «Где вы взяли деньги на покупку нефтяных активов?» — поясняли, что деньги им дали в долг эти же самые нефтяные заводы, которые для этого вынуждены были взять кредиты в банке под будущие доходы. Таким образом, благодаря чисто мошеннической схеме, не имея серьёзного капитала за душой, Абрамович и ему подобные приобрели объекты на многие миллиарды долларов. И всё это стало возможным только благодаря их близости к семейству Ельцина. Абрамович свой бизнес начал, по сути, в 1992 году, когда, будучи мелким предпринимателем, занимающимся вулканизацией шин, стал фигурантом уголовного дела, возбуждённого по факту махинаций с дизельным топливом Ухтинского НПЗ, доступ к которому ему, видимо, открыл усыновивший его в младенчестве родной дядя, занимавший должность на нефтяных предприятиях Ухты. В 1995 году вышеуказанным способом Абрамович стал сначала номинальным владельцем «Сибирской нефтяной компании» («Сибнефть»), что стало возможным только благодаря близости Б. А. Березовского к семейству Ельцина. На самом деле указанная компания принадлежала семейству Ельцина, и только потом Абрамович стал реальным собственником «Сибнефти».

Что касается Березовского, то этот враг России, гражданин Израиля, благодаря своим финансовым махинациям и усыпляющим речам, ухитрился стать заместителем секретаря Совета безопасности России. Неизвестно, чем руководствовался Ельцин, назначая Березовского на эту должность, но несомненно, что Израиль (а, значит, и США) в лице своего гражданина получил доступ к сверхсекретам России.

Чубайсовско-ельцинская приватизация войдёт в учебники как классический пример криминальности политического режима. Поэтому естественно, что ельцинское окружение подбирало и соответствующих кандидатов в председатели Правительства России, и именно таких, которые бы не смели пикнуть и тем более мешать дальнейшему грабежу страны. В июне 1992 года в правительстве появился Е. Г. Гайдар, которого привёл и навязал Бурбулис, а Гайдар в правительство привел Чубайса. На смену Гайдару пришел Черномырдин, плясавший под дудку ельцинских ребят, продолживший гайдаровский курс капитализации России и завершивший развал экономического пространства бывшего Союза, а заодно и России.

И всё это происходило на фоне «вселенского» оболванивания населения Союза с помощью непонятно откуда взявшимися экстрасенсами А. Кашпировским и А. Чумаком, которые под видом лечебных сеансов посредством, как считалось, недоступного телевидения неизвестно что вдалбливали в психику людей.

Что касается ельцинских министров и прочих руководителей федерального ранга, то большая их часть была занята воровством и почти всё своё свободное время тратила на освоение нового, но обязательного для них вида спорта — большого тенниса, которым был увлечён Ельцин. Об этом даже сам Ельцин написал в своих мемуарах, что от министра до советника все разом «полюбили» теннис. Газеты по этому поводу тоже, не стесняясь, рассказывали о том, как впервые допущенные сразиться в теннис с Ельциным предварительно инструктировались Тарпищевым — личным тренером Ельцина. Оказывается, играя с ним, надо было иметь в виду, что Ельцин не видит навесных мячей, боится кручёных, не может брать ни верхних, ни нижних мячей. Тем не менее, конечно, после таких инструкций Ельцин неизменно выигрывал.

Министерская и прочая государственная деятельность была под стать деятельности президента Ельцина и его приближённых.

Но, несмотря на поголовную коррупцию в высших эшелонах власти и всяческое выгораживание и сокрытие грандиозных по своим масштабам экономических преступлений, некоторые «шалости» ельцинских министров изредка становились достоянием общественности. Вспомним некоторые из них.

Евгений Матвеевич Бычков — глава «Роскомдрагметалла» — совершил многочисленные преступные сделки со своими американскими и прочими партнёрами по поставке им алмазов и бриллиантов на многие десятки миллионов долларов. За эти кучи алмазов Россия ничего не получила. Все эти сделки совершались с ведома правительства России и непосредственного куратора Бычкова — заместителя министра финансов Б. Г. Фёдорова и другие высших чиновников, и надо полагать, не безвозмездно. И никто из них, несмотря на возбуждённые уголовные дела, реально так и не был привлечён ни к какой ответственности.

Другой пример, причём уникальный и единственный пример в мире. Глава федерального Министерства атомной промышленности РФ Евгений Олегович Адамов, с попустительства (а, скорее, с одобрения) ельцинской шайки, ухитрился создать десятки, если не сотни, коммерческих предприятий за рубежом (в основном в США) и в России со своим личным участием. Он грабил нашу страну и присвоил даже те 9 миллионов долларов, которые выделило правительство США для повышения безопасности российских атомных объектов. За все свои преступления он отделался четырьмя с половиной годами условного осуждения.

А чего стоил ельцинский советник, небезызвестный «генерал» Дима — начинающий адвокат Якубовский, — сугубо гражданский человек, который за никому не известные «подвиги» в одну ночь по указу Ельцина стал генералом и который оказался обычным уголовником и был судим — несмотря на высочайшее ельцинское покровительство — за кражу книг из публичной библиотеки.

И таких «героев» десятки и сотни, а многие из них не изобличены и продолжают быть во власти до сих пор, переводят деньги в оффшоры, жируют, являются «элитой» нашей страны.

Не могу также не вспомнить еще одного человека — Костикова, бывшего пресс-секретаря Ельцина, который, уйдя на пенсию, начал делать из себя мученика ельцинского режима. На самом деле именно он был глашатаем всех бредовых идей и оправданий поступков своего хозяина. Причём всё это преподносилось таким образом, что у людей возникал вопрос, от чьего имени он говорит — от собственного или от имени Ельцина. Неспроста в народе его стали называть Министром всех дел. Казалось, нет ни одной дыры, в которую бы он не сунул нос, не облив при этом грязью всех, кто был в оппозиции к Ельцину.

Костиков очень любил публично порассуждать о харизме Ельцина, искусственно насаждая его образ как простого и упрямого русского мужика-медведя, если бы не одно «но». Оказывается, как писали некоторые газеты оппозиции, родной дядя Ельцина по линии отца был Борух Моисеевич Эльцин (это к вопросу о русскости), который в 1918–1920 годах являлся членом коллегии НКВД. Неискушённые люди новое для них слово «харизма» понимали как образованное от слова «харя». И если Костиков тоже имел в виду именно это, то он был прав, поскольку никакой особой привлекательностью, никаким магнетизмом — что и является содержанием харизмы — Ельцин не обладал. Наоборот, его опухшее лицо без всякой мысли в глазах, нередко пьяное, вызывало только отвращение. А тот факт, что он в первые годы после своего появления в Москве приобрёл очень много сторонников, является не результатом его харизмы, а благодаря «борьбе с привилегиями» да показным поездкам в общественном транспорте.

Ельцин достойно отблагодарил Костикова за старания: однажды по его пьяной команде его подручный Коржаков сбросил пресс-секретаря с борта теплохода в реку.

У меня много чего есть рассказать об этих почти двух десятках лет кошмара, но о тех годах написано сотни книг, и не мне тягаться с их авторами. Да и не могу я быть объективным, оценивая произошедшие события.

Все эти события и перемены не могли не затронуть и правоохранительные органы, и прежде всего руководство системы МВД. Происходили соответствующие события и в руководстве милиции на региональном уровне страны, в том числе и в Архангельской области.

Так, незадолго до своего снятия с должности первого заместителя министра внутренних дел в ноябре-декабре 1984 года Чурбанов приезжал в Архангельск, привёз своего человека — для согласования с обкомом КПСС — на должность начальника областного УВД вместо В. И. Вдовина, который дорабатывал в системе последние дни. Но в обкоме партии, по слухам, уже знали о предстоящем «закате эпохи» Чурбанова, поэтому особо с ним не церемонились и отказали его протеже. И, действительно, вскоре Чурбанова освободили от должности и назначили заместителем начальника управления по внутренним войскам МВД СССР. Этому событию предшествовал «подарочек» всем работникам советской милиции: 9 ноября 1984 года был опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР о лишении бывшего министра внутренних дел Н. А. Щёлокова всех наград и званий. А 10 ноября все работники милиции должны были праздновать День советской милиции, обычно отмечаемый большим концертом (транслируемым по телевидению) с присутствием на нём первых лиц государства. Не было никаких сомнений, что дата опубликования указа была определена преднамеренно.

Вскоре после изъятия наград у Щёлокова, что практически осуществлялось с участием П. Г. Мищенкова (бывший заместитель начальника управления исправительно-трудовых учреждений Архангельской области, ставший в 1979 году после окончания Академии МВД первым заместителем начальника ГУ ИТУ МВД СССР, а затем первым заместителем начальника Управления кадров МВД СССР, наверное, не без влияния «мохнатой руки» в ЦК КПСС, а точнее, родственника Мищенкова, о котором он сам рассказывал в академии), Н. А. Щёлоков застрелился. Его место занял В. В. Федорчук, бывший председатель КГБ страны. Как пишет С. Кредов в своей книге «Щёлоков», Федорчук не скрывал, что Андропов назначил его главой МВД СССР, «ненавидя и желая меня унизить», «он (Андропов) ненавидел меня лютой ненавистью», «он меня ненавидел так же, как я его». Под стать ему был и его заместитель по кадрам — генерал В. Я. Лежепеков, который до этого назначения был заместителем председателя КГБ СССР, то есть того же Андропова.

Федорчук, не стесняясь, заявил, что он пришёл в милицию наводить порядки, как будто в КГБ при его руководстве стало меньше предателей. И полетели милицейские головы, были сокращены штаты многочисленных структур. Особо пострадала, как говорили, милицейская наука. Не знаю, для дела или ради наведения порядка всё это происходило, но мне понравилось, что Федорчук категорически запретил назначение москвичей на должности в министерство. Он доверял только людям из регионов, и в период его правления практически все, кто стремился работать в Москве, без особых проблем там и оказались. Несколько человек уехали из нашего областного УВД. Чуть не уехал и я. Уже дошло до фактического одобрения моей кандидатуры, и я уже ждал вызова в МВД для окончательного собеседования, но тут вмешался очередной Его Величество Случай: групповой побег из изолятора временного содержания в Онеге, произошедший из-за разгильдяйства местного начальника милиции. Из МВД прилетел Бурцев — заместитель начальника ГУООП МВД, который (несмотря на то, что беглецов под моим руководством задержали в течение двух дней) жаждал крови, грозил Панарину (начальнику областного УВД) принятием определённых мер, если он не накажет меня как ответственного в области за ИВС, хотя 26 декабря 1984 года — за несколько дней до побега — сам же Бурцев на Всесоюзном совещании руководителей служб охраны общественного порядка, проходившем в Рязани, назвал наш отдел ООП одним из лучших в стране. А страна тогда называлась СССР. Конечно, Панарин, который незадолго до этого был назначен на должность, постарался и объявил мне приказом предупреждение о неполном служебном соответствии, но в приватной беседе, пытаясь успокоить меня, заявил, что это для отчёта, что он скоро взыскание с меня снимет и я смогу перевестись в МВД. Я и поверил, не стал приказ обжаловать, хотя наказание было совершенно незаконным ни по форме, ни по существу.

Фактически на этом с моим переводом в Москву было покончено. Меня вычеркнули из списков и к этому вопросу никогда не возвращались. И даже через пару лет, когда проверяющие из штаба МВД, ознакомившись с моими разработками по единому плану действий сил и средств органов внутренних дел при различных ЧП независимо от их вида, с моего согласия начали решать вопрос о моём переводе для работы в штабе МВД, но, узнав об объявленном мне когда-то предупреждении о неполном соответствии должности и уже давно снятом, дали отбой.

Официально это взыскание с меня сняли только 5 ноября 1985 года вечером, на торжественном собрании, причём одним приказом наряду с поощрёнными сотрудниками. Понятно, что меня от такой «милости» затрясло, так как почти все уже забыли об этом незаконном взыскании, а тут публично напомнили. Я плюнул на всё и ушёл домой, где по-настоящему затемпературил, но, скорее всего, потому, что днём организовывал работу нарядов по обеспечению порядка во время митинга в честь открытия обелиска «Доблестным защитникам Советского Севера» на площади Профсоюзов. Был такой холодный и сильнейший ветер, что все инструкторы горкома партии двумя руками держали полотнище, которым был накрыт обелиск, а бедный В. Елезов (первый секретарь горкома партии) от холода не мог нормально выговорить ни слова. Надо было видеть, как бросились все участники митинга в разные стороны, как только полотнище с обелиска было сорвано, а его открытие было объявлено. Через минуту на площади остались только милицейские наряды.

Рушились бастионы, которые ещё несколько месяцев назад считались неприступными и несокрушимыми. Прекратила своё существование Коммунистическая партия Советского Союза.

30 ноября 1990 года на общепартийном собрании личного состава УВД было принято решение о ликвидации парткома, а значит, и парторганизации УВД. И сразу же посыпались заявления о выходе из партии, но большинство просто молча прекратило платить членские взносы и перестало участвовать в партийных мероприятиях.

Кажется, самым первым из бывшей парторганизации УВД официально подал заявление о выходе из КПСС М. Федотов (начальник отдела вневедомственной охраны), неизменно и чуть ли не ежегодно награждаемый приказами начальника УВД за лучшее проведение занятий с личным составом по марксизму-ленинизму.

Штатный секретарь парткома УВД В. Н. Бызов, получавший немалую зарплату за эту должность, оказавшись не у дел, пришёл ко мне в службу и напросился на вакантную должность, на которой и проработал до увольнения из органов на пенсию.

Упоминая о КПСС, хотел бы сказать несколько слов и о своём членстве в партии. После увольнения из органов внутренних дел я продолжил состоять в рядах бывшей КПСС, а теперь уже КПРФ, хотя видел и сознавал, что КПРФ — это далеко не КПСС с точки зрения партийного строительства. Партией правил, по сути, самопровозглашённый вождь Г. Н. Зюганов, который имел весьма мощную поддержку в обществе. Его электорат составляли не только члены партии, но и почти все пенсионеры, все те, кто сожалел об уничтожении СССР. Я довольно активно поддерживал линию КПРФ, даже избирался в 1999 году делегатом на пятую конференцию Архангельской городской парторганизации от партийной организации «Центральная». Но, к сожалению, с годами речи Зюганова стали просто пугающими. Он предлагал, по сути, повторение той обстановки, что была в лихие 90-е годы. Хотя задача, на мой взгляд, состояла не в ломке, а в наведении порядка в стране.

Где-то в 2002–2003 годах от зюгановской команды откололась значительная часть партактива, которая, по сути, встала в оппозицию к Зюганову. В оппозиции оказался и Ю. А. Гуськов — бывший первый секретарь Архангельского обкома КПСС, возглавивший парторганизацию области и после ельцинского захвата власти. В такой обстановке для меня был потерян всякий смысл продолжать оставаться в рядах КПРФ, и 11 февраля 2003 года я подал заявление о выходе из партии. Присяге я не изменил, поскольку, вступая в партию, присягал КПСС.

Как бы там ни было, но наличие различных оценок событий 90-х годов — несмотря на то, что я был непосредственным участником многих из них, хотя и на местном, региональном, уровне, и свидетелем этой эпохи, — возможно, и мешает объективному взгляду на них. И, видимо, нужно, чтобы прошло не одно и не два десятилетия, чтобы обозначилась историческая правда и выявилась подлинная роль каждого «героя» этих перипетий.

Далеко за примером ходить не надо. Семьдесят лет мы свято верили, что события февраля 1917 года — это буржуазная февральская революция как предтеча Октябрьской пролетарской революции. А теперь, когда появились весьма убедительные исследования и масса книг на эту тему, выясняется, что февральские события были государственным переворотом, устроенным масонами. Оказывается, все её «герои», начиная с А. Н. Керенского, а также большинство членов Временного правительства были масонами, поэтому Февральская революция и была масонской, и преследовала цель установления власти масонов. Всем известно, что масоны ничего не делают, не сообразуясь со своими планами глобального масштаба. А движущей силой Октябрьской революции, оказывается, были разночинцы и бедное дворянство из русского еврейства, тесно сотрудничавшие с зарубежьем, а также вовлечённые ими в силовые акции солдаты, которые целыми полками дезертировали с германского фронта, и немногочисленные рабочие отряды, возникшие на основе забастовочных событий на крупных предприятиях.

Да и много ли сил было нужно, чтобы совершить захват государственной власти. Внутренние причины (влияние Распутина, бездарность и коррупционность правящей верхушки) до основ расшатали российское самодержавие. Оно практически рухнуло само от косности, подлости и дурости. Поэтому масоны без труда развалили эту власть. Но шла война, которую Германии объявило царское правительство, которого уже в марте 1917 года не стало. Временное правительство бездействовало, никак не могло определиться со своей позицией. Этим и воспользовались Ленин и его сторонники, умело применив недовольство солдат для установления власти Советов.

Другое дело — Гражданская война, когда уже армия (в лице офицерства) и крепкое крестьянство наконец-то осознали, чем грозит им «диктатура пролетариата».

Конечно, всё это спорно. Советская история советского государства, которая была, по сути, историей ВКП(б), позднее переименованной в КПСС, и современная история того же государства — объективно разные вещи. И где истина, ещё предстоит установить нашим потомкам.

Волна «вольнодумства» и свободы в выдвижении кандидатов в народные депутаты, в том числе и в областной Совет народных депутатов, порождённая потерей государством тотального контроля буквально за всем, не могла не породить желания у огромного количества людей проявить себя, быть причастными к переменам, рождённым перестройкой. Мной же, помимо всего прочего, двигал застой в моей карьере. Я жаждал перемен и поэтому, не долго думая, решил тоже баллотироваться. Выбрал избирательный округ, который охватывал часть Октябрьского района города Архангельска, и уже 10 января 1990 года подал документы для регистрации в качестве кандидата в депутаты областного Совета народных депутатов. Кандидатов по этому округу оказалось аж одиннадцать человек, и среди них были первый секретарь Архангельского городского комитета ВЛКСМ Ю. Б. Медуницин, генеральный директор Архснабсбыта Л. М. Титов, директор коммунального техникума, пара работяг и другие. Я почему-то сразу решил, что они мне не соперники: комсомольское и советское было «не в моде», фамилии других кандидатов народу были просто неизвестны, а моя фамилия в Архангельске за полтора десятка лет была уже на слуху: благодаря моей должности довольно часто упоминалась в средствах массовой информации, нередкие мои выступления по радио и телевидению на милицейские темы, публикации в газетах моих заметок и т. д.

Выборную кампанию я проводил без отрыва от своей службы, никаких проблем в связи с этим не возникало, тем более, что практически всю техническую работу взял на себя сотрудник отдела ООП Александр Сергеевич Малаховский (старший инспектор), с которым меня связывали не только служебные отношения, но и совместная творческая работа над книгами.

Во время выборной кампании я получил немало писем с одобрением своего стремления быть депутатом, с просьбами дать денег, выделить квартиру и т. п. Но была и пара анонимок, в которых меня обливали грязью и кляли всеми ругательствами, которые можно было только придумать. Жаль, не указали, за что именно ругали-то. Может быть, и за дело. Анонима одного из этих писем я знаю, уж очень характерными для него были слог и содержание письма.

Одним словом, в день подачи документов я был зарегистрирован кандидатом в депутаты, а на выборах, хоть и во втором туре, — а это случилось 19 марта 1990 года — я победил и стал народным депутатом областного Совета. Но узнал я об этом, будучи в Москве на Высших академических курсах при Академии МВД СССР, куда уехал по разнарядке министерства практически сразу же после похорон матери, которая умерла 15 марта. Многие удивились моему отъезду, но для меня это был выход — надо было прийти в себя, осмыслить дальнейшее.

Конечно, немаловажную роль в моей победе на выборах сыграло то, что это были первые по-настоящему демократические выборы областного уровня (и, по-моему, последние), и выборная кампания для всех кандидатов практически ничего не стоила в смысле денег, разве что пару сотен, потраченных на агитационные листовки. Только известность и авторитет имели тогда значение. Никаких денег, никакой лжи, никакого пиара, в плохом понимании этого слова.

К этому времени новорождённые «капиталисты» еще боялись кичиться своим богатством, ещё не успели легализовать наворованное под видом приватизации, все выжидали, и поэтому я с полным правом заявляю, что выборы в областной Совет 1990 года были первыми и единственными демократическими выборами в нашей области. Депутатами стали те, кто вызывал доверие избирателей своей работой, своей известностью, своими программами, своим видом, наконец.

Что касается уголовного элемента, то он был занят накоплением первоначального капитала, и ему ещё и в голову не приходило, что награбленные деньги можно легализовать посредством депутатских мандатов, а самому прийти во власть. Но уже к следующим выборам, а тем более к последующим, все разобрались, что к чему. Пример некоторых состоявшихся депутатов показал, какую выгоду можно извлечь из децутатства. Оказалось, будучи депутатом, можно прорваться и во власть, и к деньгам. Поэтому путь к повторению депутатства для меня и мне подобным был просто закрыт. Теперь всё решали только деньги, потому что предвыборная кампания стала стоить больших средств.

На первых же заседаниях Совета избрали председателя и его заместителя. Борьба была ожесточённая, однако председателем стал Юрий Александрович Гуськов, бывший первый секретарь обкома КПСС, а его замом стал Виктор Александрович Ширяев, судья облсуда.

Я записался в две депутатские постоянные комиссии: в молодёжную, где власть сразу захватили неформалы из Северодвинска, и по правопорядку, здесь я стал председателем, но после схватки с другими желающими занять этот пост. Особенно старался В. С. Чикин, мало кому известный, непредсказуемый в поступках, который сразу публично пожаловался на меня на первом же после этого заседании Совета. Как председатель комиссии я был утверждён и членом президиума Совета, который просуществовал недолго. Вместо него создали малый Совет. Чуть позже меня вдобавок ко всему избрали ещё и председателем комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Но эта комиссия была не депутатской, а работала на полуштатной основе, так как в её составе была штатная должность секретаря. Этот секретарь вёл всю техническую и подготовительную работу по рассмотрению материалов на заседаниях. Должность секретаря я выпросил у П. Н. Балакшина, который в то время возглавлял администрацию области, благодаря чему комиссия работала, по сути, на постоянной основе и успела рассмотреть — в отличие от многих других регионов — огромное количество дел. Чрезвычайно интересно было изучать материалы по репрессиям конкретных лиц, а они касались периода с 30-х до 1950 года.

Почти по всем политическим репрессированным, то есть осуждённым по политическим статьям, принимались решения о реабилитации, но почти по всем этим материалам значилось, что виновные свою вину признавали полностью и рассказывали, как они совершали политические преступления.

Другое дело, что было много заявлений о реабилитации от лиц, осуждённых за чисто уголовные преступления, хотя их фигуранты утверждали, что этих преступлений они не совершали, что их им «навешивали» из политических соображений, а признаваться в совершении таких преступлений их заставляли. По таким делам решающее значение имело заключение прокуратуры, которая обязана была изучать архивы по заявлениям.

Окончилось моё председательство в этой комиссии уже после того, как всех депутатов по указу Ельцина насильственно лишили депутатских полномочий.

Депутатский корпус состоял из личностей, я бы сказал, среднего уровня, к которым — надеюсь, я себя не переоцениваю — отношу и себя. Выдающихся личностей не появилось, хотя яркие, отличающиеся от общей массы, конечно, были. Например, Ю. А. Гуськов — человек государственного мышления, В. А. Ширяев, А. В. Дмитриев, П. Н. Казакевич, П. Г. Вершинин, В. М. Сивков и некоторые другие. Они-то и задавали тон сессиям.

Были и просто неординарные личности, как Дмитрий Владимирович Зинченко, выпускник Киевского высшего военного инженерно-авиационного училища, совсем ещё молодой мужик в звании капитана. Казалось бы, с учётом депутатства какая перед ним служебная перспектива открылась. А он вдруг возьми да и уволься из армии и только ради одного — безвозмездно и бескорыстно быть ближе к тяжелобольным детям, находящимся в облбольнице. Газеты назвали этот поступок «послушанием по благословению настоятеля Антониево-Сийского монастыря отца Трифона». Конечно, это не поступок Че Гевары, но что-то из этого ряда, это уж точно.

Но, удивительно, были и такие депутаты, которые за весь срок своего депутатства не произнесли ни слова публично, сидели и молчали, как будто происходящее их не касалось. Конечно, это были случайные люди, манекены, которые оказались абсолютно не в своей тарелке, не на своём месте и со временем перестали являться на сессии, не принеся никакой пользы своим избирателям.

Должен, к сожалению, сказать, что среди депутатов нашего созыва был и психически больной человек, но и он был избран народом, а это, конечно, свидетельствовало о проблемах, а точнее, недостатках выборной системы, если такое стало возможно.

Естественным процессом было деление депутатского корпуса на разные неформальные группы, прежде всего, по территориальному признаку.

Очень сильна была депутатская группа «Северодвинск». По сути, вопросы в облсовете решались так, как голосовала эта группа. Именно её голосование зарубило мою кандидатуру на пост заместителя председателя облсовета (Ю. А. Гуськова), и им стал Сивков из Северодвинска. Помню, как тому, что не прошла моя кандидатура, очень шумно радовался И. А. Охрименко, который присутствовал на сессии в числе приглашённых. До него даже не доходило, какую выгоду могло бы иметь УВД в случае избрания меня на этот пост.

В противовес северодвинцам, хоть и с опозданием, — не помню уже по чьей инициативе — была создана депутатская группа «Архангельск». Сначала власть в ней захватил депутат В. А. Крупин со своими единомышленниками, но в дальнейшем первую скрипку в ней стали играть М. Королёв, А. Н. Казакевич и я, ваш покорный слуга, назначенный сразу сопредседателем этой группы. Результативность её деятельности, в отличие от северодвинской, оказалась низкой из-за пассивности членов группы, из-за неявки некоторых из них не только на заседания группы, но и на сессии, и как следствие — провалы вопросов, по которым группа пыталась занять определённую позицию. Вопросы в основном касались областного бюджета, а, значит, и распределения денег по регионам области.

Депутатская работа, несомненно, очень интересная, но для одного человека — неподъёмная, если работать по-настоящему. Основное — это предварительная работа над вопросами очередной грядущей сессии, а вопросов не менее 30–40, и практически по каждому из них мне надо было готовиться не просто как депутату, которому предстоит по ним голосовать, а как председателю комиссии по правопорядку (через полгода её переименовали в комиссию по законности). Комиссия во главе с председателем должна была до сессии выдать заключение с точки зрения законности, если не по каждому конкретному проекту решения сессии, то по каждому второму — это уж точно.

Кроме того, были ещё обязательные работы в округе, приёмы населения, необходимость присутствия на различных мероприятиях, а ещё кучи бумаг, среди которых большая часть — жалобы на соседей, на мужей, на нужду, просьбы о помощи деньгами и т. д. и т. п. А тут ещё приход людей — в основном не из моего округа — непосредственно в облсовет со своими проблемами, и каждый почему-то считал, что я как председатель комиссии по законности должен заниматься их вопросами лично. Конечно, приходилось всё расставлять по своим местам: добился, чтобы жалобы людей из канцелярии Совета шли не мне, а по подведомственности — в милицию, в жилищные органы, местные администрации и так далее, то есть туда, где обязаны были рассматривать и решать по существу соответствующие вопросы; сумел перестроить и отношения с посетителями: выслушивал и работал только по тем вопросам, которые входили в мою компетенцию как депутата. Всем остальным просителям давались рекомендации, куда следует обратиться. Согласитесь, что принимать жалобу на строгий приговор суда по уголовному делу или разбираться в семейных спорах даже порой очень уважаемых людей в области, с жалобами на которых и с кипами всяких бумаг являлись их жёны, — это не только не обязанность депутата, но и противоречит закону.

Отметал я и всякие попытки втянуть меня в коммунальные проблемы, потому что, во-первых, это не входит в обязанности депутата областного уровня, во-вторых, коммунальные прорехи были и остаются не просто проблемой, а массой огромных проблем, копившихся десятилетиями, которые можно разрешить только с помощью миллиардных вложений, а этого никто не собирался делать. Конечно, ради популизма можно было заняться каким-то одним конкретным дырявым унитазом, а потом долго трубить в прессе о том, какой я хороший — добился замены унитаза, как делалось и делается некоторыми депутатами. Да и делается это в нынешние времена некоторыми депутатами за свои деньги — а они, как правило, у них есть. У них есть теперь и неплохо оплачиваемые помощники, работающие на штатной основе. В наше время никаких помощников не было и в помине.

На первых же сессиях Совета мне не раз приходилось защищать начальника УВД Н. В. Панарина, в отношении которого всё чаще стали доходить слухи о различных неблаговидных делах. Но я этому не верил, относя всё это к проискам новодемократов. Панарин до того был растроган моей защитой, что предложил в отдел ООП должность ещё одного, третьего, заместителя для меня, «чтобы легче было работать в связи с депутатством», как он пояснил. Предложил он мне и только что поступившую автомашину «Волга» «для повышения престижа». От зама я не отказался, попросил ещё должность водителя в отдел, а вместо «Волги» выпросил новый УАЗ, потому что на «Волге» не поездишь по грунтовым дорогам области. И он со всем этим согласился.

Тем временем Панарин, почувствовав реальность туч, сгустившихся над его головой — о чём мы ещё не знали, — стал добиваться перевода из Архангельской области. В итоге его назначили начальником УВД Тульской области, то есть он вернулся туда, откуда приехал в Архангельск.

Развернулась борьба за освободившееся кресло. Исходя из веяний времени об учете мнения местной власти, министерство не решилось назначить главным милиционером области кого-либо из «варягов». В кандидатах побывало немало людей: и И. А. Охрименко (зам. Панарина), и Смирнов В. Д. (начальник политотдела), и Семёнов (бывший пожарный и очень хороший знакомый Балакшина), были и другие лица. Говорили, что и моя фамилия среди них мелькала.

Дело дошло почти до утверждения Семёнова, и он по утрам уже начал принимать доклады Б. Г. Борисова — начальника штаба УВД. Но случился облом — министерство не согласилось с кандидатурой Семёнова, и начальником УВД стал Охрименко, мой давний недруг еще со времен его начальствования в Соломбальском райотделе милиции из-за провалов в организации им работы по линии отдела ООП в районе. У меня появились нехорошие предчувствия, и они оправдались: Охрименко откровенно избегал контактов со мной, к себе по вопросам моей службы не приглашал под видом моей занятости депутатской работой, а она действительно становилась помехой. Слишком много свалилось на меня как депутата, но и от обязанностей начальника отдела ООП — а вернее, уже Управления профилактической службы, в которое был реорганизован мой отдел, — никто меня не освобождал.

А тут, совсем некстати, заместитель начальника УВД, курировавший мою службу, ушёл на пенсию, и моим прямым начальником стал М. С. Федотов, что я счёл для себя абсолютно неприемлемым и оскорбительным, и после первого же посещения мной Федотова в таком качестве подал рапорт об уходе на постоянную депутатскую работу на освобождённой основе. Закон это позволял, и мой временный, как я тогда думал, уход с милицейской работы был решением проблемы отношений с Федотовым, да и для него это явилось благом, так как он понимал, что мы бы с ним не сработались.

Будучи свободным от милицейских проблем, я с головой окунулся в депутатскую работу и нисколько об этом не жалел. Работы всегда было много, но теперь к ней добавились проверки и подготовка заключений по разного рода злоупотреблениям, допускаемым должностными лицами: то исчезновение 300 миллионов рублей, выделенных Северодвинску на закупку сахара, то нарушение порядка получения квартир известными в то время в области лицами — Кримнусом, Неверовым, Бронниковым и Плотниковым, то исчезновение списанных — в связи с выводом войск из-за границы — военных грузовиков… И такие материалы поступали постоянно.

Кроме того, депутатская работа была насыщена поездками в различные регионы страны и встречами с известными лицами, общественными деятелями.

Не скрою, приятной была поездка в Санкт-Петербург, где в течение нескольких дней отмечали 75-летие Ленинградского военного округа. Руководители нашей области были заняты — время было очень тревожное, — поэтому командировали меня как депутата и как полковника, хоть и милицейского.

19 марта 1993 года состоялось торжественное заседание. Я сидел как представитель Архангельской области в президиуме, рядом с генералом армии А. И. Грибковым, тут же были маршал Соколов, заместитель министра обороны Миронов, и я даже попал в кадры телерепортажа с торжеств.

Вечером в честь 75-летия округа был устроен банкет-приём. Гражданских (не военных) на приёме было человек десять, в том числе мэр города А. Собчак. Остальные — многозвёздные генералы. Здесь от соседа по столу (какого-то генерала) я узнал, что Анатолий Собчак, оказывается, еврей и его настоящая фамилия совсем другая.

Все произносили тосты, а приглашённые вручали округу ещё и подарки. Тост от имени области я сказал, но вручил только поздравительный адрес командующему округом С. П. Селезнёву. Подарком для округа обеспечить меня в Архангельске не подумали, и наша область в этом смысле опозорилась — была единственной из приглашённых на торжество, которая не имела подарка для округа. Естественно, меня за поздравление поблагодарили, а Селезнёв вручил мне юбилейный значок на тяжёлом металле и памятные часы.

Конечно, запоминающейся была и командировка в Москву за пару недель до Всероссийского референдума, проводимого по поводу доверия Ельцину, а конкретно 8–10 апреля 1993 года, когда Р. И. Хасбулатов созвал и провёл в Москве историческое Всероссийское совещание представителей депутатских корпусов местных Советов народных депутатов. От нашей области командировали человек пятнадцать. Совещание проводилось с целью объяснить стране позицию Верховного Совета и этим обеспечить поддержку снизу. Вёл совещание Хасбулатов. Внешне он воспринимался весьма положительно, хотя выглядел очень усталым, измотанным человеком. За столом президиума рядом с ним сидел Филатов, являющийся его заместителем и одновременно ярым ельцинистом и оком Ельцина в Верховном Совете. Хасбулатова я видел второй раз, но год назад он выглядел гораздо лучше.

Состав депутатской группы, прибывшей на это совещание, был солидным и состоял, как я уже сказал, из пятнадцати человек. Помимо Ю. А. Гуськова, были П. И. Жигальцов (депутат облсовета, бывший заместитель прокурора области), северодвинец П. П. Вершинин (конструктор с завода «Севмаш»), В. В. Пузырёв (мэр Северодвинска) и другие. Разместили нас в довольно престижной в то время гостинице «Россия». Мне почему-то на одного выделили двухместный номер, но и плату за него содрали соответствующую. Когда я это обнаружил, зайдя в номер, то пришлось вернуться в службу размещения и выбивать одноместный номер. После вселения мы с Жигальцовым и Вершининым собрались в номере последнего обсудить возможность нашего выступления на совещании. И в это время к Вершинину пришёл Артур Чилингаров — известный полярник, давний знакомый Вершинина по каким-то совместным работам. Одним словом, встречу отметили тут же все вместе.

9 апреля 1993 года вечером во время коллективного ужина в одном из номеров гостиницы у меня возник спор с мэром Северодвинска В. В. Пузырёвым по поводу судьбы Советского Союза, которого уже, по сути, не было. Пузырёв утверждал, что через 10 лет Советский Союз будет вновь существовать, а границ между республиками не будет. Я же утверждал, что с учётом реалий все республики бывшего СССР будут самостоятельными государствами, что между ними будут границы и что уже никакими силами не возродить СССР. Дошло до того, что мы наш спор облачили в письменный договор о том, что проигравший в споре выставляет выигравшей стороне 20 бутылок коньяка. Договор засвидетельствовали все присутствующие депутаты: П. Г. Вершинин, П. И. Жигальцов, В. А. Жукова, Г. И. Добрынина и В. И. Буланов. После этого прошло 20 лет, я оказался прав, Пузырёв куда-то исчез, и коньяка я до сих пор не получил, но надежды не теряю.

Запомнилась неожиданная для меня встреча с А. В. Козыревым — министром иностранных дел России, который 20 апреля 1993 года без предупреждения прилетел в Архангельск всего на несколько часов, привез некоего старика — деятеля из общества «Мемориал». Пригласили на встречу с Козыревым меня как председателя комиссии по реабилитации жертв политических репрессий и двух человек из Архангельского отделения того же общества. Вся встреча длилась минут двадцать и состояла из рукопожатия, вопроса о том, как обстоят дела с реабилитацией, но, не дослушав моего сообщения о проблемах в этой сфере, Козырев дал слово привезённому старичку, который зачитал готовый текст — что-то о демократии и, главным образом, о том, что, если Ельцин не победит на предстоящем референдуме, то нас ждут лагеря и репрессии. На этом всё и закончилось. Встречу записывали и фотографировали множество корреспондентов, как местных, так и привезённых из Москвы.

Честно говоря, я так тогда и не понял, для чего всё это устраивалось, какая преследовалась цель, но об этом визите ни в прессе, ни по телевизору не появилось ни строчки, ни слова; во всяком случае, я не видел и не слышал.

1 июня 1993 года я вновь в составе депутатской группы был в Москве на очередном Всероссийском совещании народных депутатов Советов всех уровней, которое было посвящено вопросу принятия (или непринятия) новой ельцинской конституции. Совещание вёл Хасбулатов, присутствовали Руцкой и Рябов (председатель ВЦИК). Доклад сделал Хасбулатов. Обсуждались три вопроса: нужна ли нам новая Конституция, если нужна, то какая и как её принимать.

Депутатский состав облсовета уже через пару месяцев разделился на две части: на сторонников реформ, но не под руководством Ельцина и без преступной приватизации, и на новых демократов, которых в народе называли «дерьмократами», и среди них были новорождённые «демократы» местного розлива — те, которые делали вид, что творят экономическую перестройку. Но если они что-то и делали, то с одной целью — как можно больше урвать для себя.

Проявляя активность и выступая на сессиях по любому поводу, не забывая при этом бить себя в демократическую грудь, такие депутаты поддерживали нужных им людей, чтобы урвать куски побольше от общего пирога собственности на фоне лозунгов о приватизации, раскритиковать действующую структуру, создать новую и занять в ней лучшие места и так далее.

В местных газетах постоянно публиковались материалы сторонников как первых, так и вторых. И хотя в них (материалах) содержалось немало информации, требующей вмешательства властей, на неё, на эту информацию, никакой реакции практически не было. Все властные структуры делали вид, что ничего особенного не происходит.

Чтобы не быть голословным, процитирую ряд абзацев из статьи (соавтором которой я был) «Кто попал в щекотливое положение», опубликованной в газете «Правда Севера» от 29 июля 1993 года, обозначив реального героя статьи литерой «К».

«В последние дни в газетах области, в том числе и в «Правде Севера» («Областной Совет попал в щекотливое положение», 3 июля 1993 г.), вновь появились материалы о господине К. — бывшем председателе областного фонда имущества — и о том, как он несправедливо пострадал в результате происков депутатов областного Совета.

В нашей статье мы не собираемся перечислять те недостатки и нарушения, допущенные господином К., за которые он был освобождён от поста председателя областного фонда государственного имущества, поскольку о них уже много говорилось и печаталось в газетах. Тем более, что и последующими проверками все ранее выявленные факты подтвердились.

Но удивительна настойчивость, с которой господин К. с помощью средств массовой информации пытается предстать перед людьми этаким борцом за демократию и рыночную экономику, который пострадал за правое дело…

…Видимо, следует начать с того, что областной фонд имущества работает на основе специального Положения о нём. Анализируя этот документ, понимаешь, что даже не экономисту по образованию элементарное сопоставление чётко ограниченного перечня функций фонда с тем, чем на самом деле занимался К., показывает положение дел, которое можно охарактеризовать одним ныне модным словом — «беспредел». Тем более, это очевидно для каждого, кто хоть мало-мальски осведомлен в финансово-экономических постулатах. Но это не очевидно самому господину К., имеющему, кстати, учёную степень кандидата экономических наук.

Во всяком случае, любимая ссылка господина К. на одну из строчек cm. 2.2 Положения о том, что председатель фонда распоряжается средствами, выделенными фонду, была бы верна, если бы при этом он не забывал, что это может быть правомерным лишь тогда, когда распоряжение средствами осуществляется во исполнение предписанных функций и когда они (средства) образуются за счёт конкретных процентных отчислений от сумм, поступающих из источников, перечисленных в этом же Положении.

Кстати, если и есть вина областного и малого Советов во всей этой неблаговидной истории, то одной из ошибок является поспешность, с которой создавался фонд, назначался его председатель, и главная ошибка — непростительная поспешность, не позволившая членам малого Совета и председателям постоянных комиссий вникнуть в суть Положения о фонде, разработанного единолично господином К., проанализировать текст Положения. Виной всему доверчивость. Немалую роль в таком поверхностном подходе к созданию фонда, по нашему мнению, играла и та бурная деятельность, которую незадолго до этого развил господин К. по ниспровержению тогдашнего президиума облсовета, причём по абсолютно высосанным из пальца основаниям, в надежде попасть в новый состав.

…Совершенно верно малый Совет решил в декабре 1992 года направить материалы депутатской комиссии в областные КРУ, прокуратуру и налоговую инспекцию, рассчитывая на их компетентность, объективность в оценке состояния дел в фонде. И тем не менее, полученная информация, в частности из областной прокуратуры, в качестве ответа, свидетельствует о поверхностном отношении к фактам и документам и, как следствие, ошибках в квалификации действий господина К. А это в очередной раз вдохновило его называть чёрное белым и наоборот, а также очередную порцию критики он вылил на областной Совет.

Для примера можно взять любой факт, допустим, о поездке в Германию. Получается, как сообщает облпрокуратура, К. здесь не злоупотребил служебным положением потому, что командировка ему была разрешена распоряжением главы администрации по официальному приглашению фирмы «Лешен», которая акции Кузнечевского завода приобрела на конкурсе, а не при свободной продаже. Но если бы работник прокуратуры, «проводивший» проверку, сделал бы малейшее усилие по установлению истины, то он сразу же бы выяснил следующие факты:

1. Разрешение на служебную командировку в Германию К. мог дать председатель облсовета, которому подотчётен фонд, а не глава администрации, не имеющий никакого отношения к фонду.

2. Не существует распоряжения № 807р главы администрации о разрешении служебной командировки К. в Германию. Есть распоряжение № 807р о разрешении выезда за рубеж в служебную командировку в различные страны (ни сроки, ни страны не указываются) 26 лицам, большинство из которых никоим образом главе администрации не подчиняется. Такие распоряжения издаются регулярно, чуть ли не ежемесячно, и нужны они только для паспортной службы УВД как основание для оформления заграничных паспортов для выезда за границу по служебным делам.

3. Служебные командировки осуществляются на основе специальных планов (заданий) для исполнения служебных обязанностей и решения служебных задач, которые без командировки, а тем более за границу, иным путём решить не представляется возможным. Никаких планов или заданий у К. не было, и никаких служебных вопросов он в Германии не решал.

4. По возврате из служебной командировки, а тем более из-за границы, обязанностью каждого командированного является представление письменного отчёта о проделанной работе, о выполненном задании, о достигнутых за границей успехах на служебном поприще. Естественно, господин К. отчёт не составлял и не предоставлял.

5. Приглашение фирмы «Лешен», напечатанное на фирменном бланке, конечно, условно можно назвать официальным, но это совершенно не обязывает председателя областного фонда государственного имущества в срочном порядке отзывать себя из отпуска и отправляться в Германию, тем более, что приглашение не имело отношения к вопросам служебной деятельности господина К.

6. Что касается ну очень деликатного вопроса о связи факта пребывания господина К. в Германии по приглашению фирмы «Лешен» с фактом приобретения этой фирмой 3420 акций (основной пакет) Кузнечевского лесозавода, распродажей которого занимался фонд, председателем которого, напоминаем, является господин К., то никто и не говорил и не говорит, что здесь наличествует сговор или ещё что-то. Тем более, нет и доказательств. Но комиссия, конечно, не могла не обратить на это внимания. Да и кто бы не обратил на такие случайные совпадения: пригласили председателя фонда К., а не дворника Иванова, пригласили не два года тому назад, авто время, когда решался вопрос о приобретении основного пакета акций завода. Пакет приобрела не фирма «Машен», а фирма «Лешен», гостем которой был господин К. Продажей акций занимался фонд, возглавляемый господином К., а не иная организация, и т. д.

Был бы господин К. из тех свиней, перед которыми бисер мечут (да простят нас читатели, но мы используем терминологию учёного мужа господина К., см. газету «Правда Севера» от 25.12.1992 г.), можно было бы все его «огрехи» списать на глупость и отсутствие какого-либо практического опыта, но он ведь претендует на роль великого знатока всего и вся, параллель между собой и Егором Гайдаром проводит, что, мягко говоря, выглядит просто нелепо и смешно.

И как бы не изощрялись господин К. и авторы ряда материалов, посвящённых его отстранению от работы в фонде, факты остаются фактами. Никакой изворотливостью не скроешь то, за что и был господин К., хоть и с опозданием, но совершенно справедливо отстранён от должности».

Депутаты не могли мириться с таким положением и своим решением освободили К. от должности, но в своих многочисленных публичных выступлениях он объяснил своё увольнение тем, что «депутаты не знают, что они не знают, что такое рынок, экономические реформы» и т. п., но ни слова о том, за что его действительно выгнали из фонда.

Кстати, когда в январе 1992 года встал вопрос о новом председателе фонда, то мне предложили эту должность, но я скромно отказался, решив, что без экономического образования не справлюсь с этой работой. Однако дальнейшие события и новые председатели — а их было несколько — показали, что лучше бы я дал согласие. Я бы не допустил разграбления области — имею в виду прежде всего «Архбум» — под видом приватизации.

Являясь депутатом, старался поддерживать дружеские связи с представителями средств массовой информации, например с корреспондентом газеты «Правда Севера» (он же завотделом) Виктором Павловичем Насонкиным, с которым дружил ещё со времён М. М. Коверзнева, и с Николаем Прокопьевичем Голицыным — журналистом Архангельского радио. С ним мы познакомились и стали хорошими приятелями в облсовете, он тоже депутатствовал. Эти люди были широко известны и популярны, но получали нищенскую зарплату и выглядели вечно измотанными и усталыми, так как работали с утра до ночи.

К сожалению, вскоре после окончания моего депутатства оба они ушли из жизни. Помню, как в январе 1992 года Голицын пришёл ко мне в отдел ООП (я ещё совмещал службу в милиции с депутатством) и неожиданно для меня стал жаловаться на судьбу, на гонения на работе из-за депутатства и из-за его позиции как депутата. Я был этим всем очень удивлен, так как считал, что для каждой «конторы» депутат из своего коллектива что-то да значит. Открылось, что это далеко не так, потом и моё депутатство подтвердило это, хотя, казалось, я использовал любую возможность, чтобы хоть как-то помочь УВД в решении проблем, в основном материального плана. Нищета милиции к этому времени достигла своей «вершины».

В 1992 году чуть ли не полгода я работал над планом усиления борьбы с преступностью в области. Решил его сделать, в отличие от подобных планов, наполненным материальным содержанием, то есть все запланированные мероприятия подкрепить конкретными цифрами в рублях, штуках и т. д. Для этого я несколько месяцев уламывал финансовую службу администрации области и руководителей всех областных отраслевых ведомств по деньгам и прочему. В январе 1993 года план был готов, завизирован — без исключения каких-либо пунктов — задействованными в нем ведомствами, службами областной администрации и её главой П. Н. Балакшиным. И, несмотря на это, январская сессия этот план провалила — проголосовала против, потому что, видишь ли, у области есть более важные проблемы, на которые стоит тратить бюджетные деньги. Правда, через пару месяцев я все-таки в закулисной возне уговорил многих депутатов проголосовать за план, что и было сделано на очередной сессии.

Но обстановка в стране и в области продолжала ухудшаться по всем направлениям, одновременно грянул кризис депутатских Советов в результате преднамеренного развала органов власти Ельциным и его шайкой, а это способствовало тому, что все, кто подписался под планом, тут же быстренько «забыли» об этом. А главной причиной его невыполнения явилось то, что руководство УВД во главе с Охрименко решили, что теперь манна небесная посыплется на них сама по себе. Они забыли про канцелярскую мудрость, что «к каждой бумаге надо приделать ноги».

На этом очередное «усиление борьбы» с преступностью и закончилось.

24 февраля 1993 года я был в кабинете Гуськова с какими-то бумагами, а когда все вопросы решили, он вдруг заговорил об Охрименко, о том, что ему дают 2-ю группу инвалидности после очередного инфаркта и, видимо, он больше не сможет работать. И вдруг неожиданно спросил меня, как я смотрю, если меня будут рекомендовать на должность начальника УВД вместо Охрименко. Я полушутя ответил: «Если партия прикажет, то я выполню приказ и с должностью справлюсь». На этом наш разговор закончился. На следующий день Гуськов со мною поздоровался как-то подчёркнуто вежливо, но промолчал. Больше к разговору о должности начальника УВД мы не возвращались. Охрименко продолжал работать. Но в последующие дни несколько человек, в том числе из УКГБ, а также начальник Пинежского РОВД позвонили мне и поздравили с назначением на должность начальника УВД. Я был ошарашен, но категорически отказался принимать поздравления, так как понял, что за моей спиной идёт какая-то непонятная мне то ли игра, то ли борьба между какими-то номенклатурными группами.

26 февраля 1993 года утром позвонил начальник штаба УВД Б. Г. Борисов, который тоже, но с издёвкой, поздравил с тем же. Оказывается, газета «Северный комсомолец» дала анонс о том, что грядут кадровые изменения и Э. Л. Скляров, возможно, будет назначен на должность начальника УВД. И тут начались звонки, хождение ко мне многих лиц, одни заявляли, что рады этому, у других — кислые лица. В результате мне пришлось заставить газету на другой день опубликовать моё заявление о том, что я никому и никогда не давал повода для публикации о должности начальника УВД и что я сожалею об этой оплошности газеты с учётом болезни Охрименко. Поступок газеты действительно был некорректным, если это не была чья-то провокация.

В этот же период ко мне в кабинет зачастил заместитель начальника УВД по службе общественного порядка, который ранее меня не жаловал своим вниманием, да и я его тоже. Он откровенно стал навязываться в приятели, но я не сомневался, что причиной явилось здоровье Охрименко, а его заместитель, видимо, прочил себя на его место. А вскоре на него завели уголовное дело за дела, которыми он занимался, ещё будучи начальником одного из отделов при УВД.

В начале 1993 года резко обострилась внутренняя обстановка в стране. 20 марта 1993 года Ельцин выступил с обращением, в котором объявил об особом порядке управления в стране, но уже 23 марта 1993 года Конституционный суд РФ признал его действия незаконными. В ответ Ельцин распустил его. 25 апреля 1993 года состоялся референдум, на котором народ якобы поддержал Ельцина, но никто при этом не сомневался в фальсификации его результатов, но они позволили ему продолжать бесчинствовать.

Верховный Совет объявил действия Ельцина незаконными и постановил отстранить его от власти. Впоследствии Ельцин дал команду отключить от Белого дома электричество, связь, канализацию и прочее. 3 октября 1993 года была попытка захвата телецентра в Останкино патриотами России. Ельцина это не образумило. 4 октября 1993 года он дал приказ ввести в Москву танки и расстрелять Белый дом. После этого он своим указом разогнал Советы народных депутатов как основных своих противников на местах со ссылкой на то, что они являются тормозом реформ. Но реформы-то были бандитскими, и история это подтвердила. По самым скромным подсчётам, как писали газеты, находящиеся в оппозиции к Ельцину, по его вине в этот день погибло 1,5 тысячи человек.

11 декабря 2012 года в «Российской газете» была опубликована статья председателя Конституционного суда РФ В. Зорькина «В хаосе нет морали», в которой впервые в послеельцинские годы на столь высоком уровне власть Ельцина и его режим были названы преступными. Я долго ждал этого от нынешней власти и уже было отчаялся. Но наконец-то сие произошло, и не сомневаюсь, что это произошло с согласия президента и председателя Правительства страны.

Депутатство, конечно, дало мне возможность познать многие особенности процессов власти и управления в Архангельской области, познать в цифрах (да еще в сравнении с соседними регионами) действительное экономическое и финансовое положение дел в области, соприкоснуться с тайнами формирования областного бюджета, узнать, кто есть кто в области, повстречаться с массой знаменитых, известных и просто интересных людей, участвовать в мероприятиях, к которым ранее у меня не было доступа.

Экономическая реформа по-ельцински под лозунгом всё той же перестройки началась с января 1992 года. При этом Ельцин утверждал, что рост цен на всё и вся неизбежен, но не более чем в 4–5 раз, после чего, мол, цены обязательно опустятся. Но фактически уже через три года цены поднялись в 10–30 тысяч раз и никогда не опускались. Козлом отпущения всех бед ельцинская команда сделала Советы народных депутатов всех уровней. И это неспроста, так как из всех государственных институтов только Советы пытались сопротивляться разрушению страны и её экономики и обращали на это внимание общества.

Это привело к изданию Ельциным Указа от 9 октября 1993 года № 1617, лицемерно названного «О реформе представительных органов и органов местного самоуправления в Российской Федерации», который, по сути, явился итогом конституционной измены Ельцина. На самом деле единственной целью данного указа являлась расправа с депутатами всех уровней, которые в абсолютном большинстве осуждали его действия и были к нему в оппозиции. Поэтому Ельцин стремился как можно быстрее избавиться от них, для чего спецслужбам была дана установка о всяческом препятствовании бывшим депутатам в попытках быть избранными в новые органы представительной власти. Вообще-то, по большому счёту, в такой установке уже не было особой необходимости, поскольку настало время, когда «прихватизаторы» и криминалитет уже поняли все преимущества совмещения их рода занятий с депутатскими полномочиями и, обладая огромными денежными и прочими материальными ресурсами, бросились во власть, используя для этого, прежде всего, откровенный подкуп избирателей и тратя огромные деньги на оплату услуг по использованию приёмов популизма и создания нужного имиджа. И если депутатский созыв после нашего также состоял в основном из директоров и глав администраций, то уже в последующие созывы всё в большей степени депутатами становились (под видом предпринимателей и руководителей коммерческих структур) сомнительные личности, а то и настоящие преступники, имеющие судимости.

Бывшим депутатам (и мне в том числе) действительно демократического созыва тягаться с новоявленными кандидатами практически стало невозможно. Конечно, это не исключало попадания отдельных депутатов предыдущего созыва в новые депутатские корпуса. Среди таких бывших депутатов было немало очень известных и популярных людей, с которыми соперничать было трудно даже богачам с их денежными возможностями, и поэтому избиратели не могли за них не голосовать. К ним я отношу, например, А. П. Иванова, Т. С. Подьякову, Е. А. Заруму и других. А были и такие из предыдущих депутатов, которые, выждав время и проанализировав составы кандидатов по округам — а они, как правило, в сельской местности и по окраинам городов были очень слабыми — и не видя там себе соперников, в последний момент регистрировались в таких округах кандидатами и побеждали на выборах без особого труда. И, наверное, это было правильно.

Послушно выполняя вышеупомянутый незаконный указ Ельцина, на очередной же сессии депутаты в большинстве своём проголосовали за прекращение своего депутатства. Я голосовал против, но таких было меньшинство. Большую часть депутатов некто успел до голосования обработать, кого-то уговорить, кому-то что-то пообещать. Одним словом, 23 декабря 1993 года я перестал быть депутатом и со мной был расторгнут трудовой договор, поскольку свои депутатские полномочия к этому времени я осуществлял на постоянной штатной основе как председатель комиссии по законности, правопорядку и борьбе с преступностью.

И тут Охрименко, который всё ещё был начальником областного УВД, представилась наконец-то возможность отыграться на мне за всё: мое депутатское критическое отношение к нему по поводу профилактики, за то, что я был претендентом на занимаемую им должность…

Для проформы кадровики во главе с заместителем Охрименко — В. В. Микеровым предложили мне несколько должностей, заведомо зная, что я от них откажусь, так как эти должности по всем параметрам были ниже, чем я занимал ранее. А в апреле 1994 года я был просто уволен с грубейшими нарушениями процедуры. Уволен был на основании придуманного (по заказу) якобы моего заболевания (облитерирующий эндартериит нижних конечностей), которого у меня на самом деле не было (это подтвердило соответствующее независимое обследование). Не знаю, на что рассчитывали Охрименко и его команда, которая даже и не попыталась, хотя бы для вида, соблюсти процедурные требования, предусмотренные законом в таких случаях. С помощью судов я был восстановлен во всех своих правах, мне были выплачены все полагающиеся деньги плюс компенсация морального вреда в сумме миллиона рублей, и я был назначен на должность заместителя начальника службы организации управления областного УВД и одновременно начальником инспекции этой же службы, то есть были выполнены все требования и по должности, и по званию, и по деньгам.

На эту новую для меня должность я согласился потому, что, во-первых, моя предыдущая должность была занята, во-вторых, новая должность была равна предыдущей по статусу и по зарплате и, в-третьих, смысл нормальной работы под руководством Охрименко был утрачен. И должность мне была нужна, чтобы достойно уволиться по собственному желанию. Кроме того, и для УВД моя новая должность нужна была, чтобы выполнить решение суда о восстановлении меня на службе, а потом под каким-либо предлогом снова уволить. Фактически обязанности по новой должности я ни одного дня не исполнял.

Цель была достигнута, поэтому я тут же подал рапорт об увольнении по собственному желанию, чем немало порадовал некоторых своих «друзей», так как они были уверены, что меня опять придется увольнять без моего волеизъявления.

Охрименко и кадровики (во главе с В. В. Микеровым) сделали всё, чтобы моё увольнение было незаметным для аппарата УВД. Мне просто предложили расписаться в приказе об увольнении и сделали вид, что не знают меня. Не только проводов — хотя и формальных, но обязательных для работников моего уровня — не было, но даже спасибо никто не сказал за мои тридцать лет службы, в том числе почти пятнадцать лет на должности руководителя отдела ООП с учётом его реформирований и изменений названия должности. Ни один человек столько лет не занимал эту должность в УВД Архангельской области. По-человечески всё это я воспринял тяжело, хотя и понимал, что от этих руководителей другого нельзя и не нужно было ждать.

А самым смешным, если не сказать издевательским, со стороны государства было то, что работникам милиции обязательно вручались медали за 10,15 и 20 лет службы, а вот за 25 или 30 лет, а тем более при увольнении на пенсию, никакие награды не полагались. Это алогичная, парадоксальная ситуация существует уже много лет, с тех пор как Хрущёв посчитал слишком жирным для работников милиции награждение их орденами Красного Знамени за выслугу лет, как правило, при выходе на пенсию, что делалось в обязательном порядке до Хрущёва. Орден отменили, а ввести вместо него награждение какой-нибудь медалькой или знаком забыли или просто посчитали лишним.

При расчёте с УВД у меня отобрали форменное милицейское меховое пальто, которое я носил несколько лет, и потребовали валенки, полученные мной лет тридцать назад, — когда я был чуть ли не лейтенантом, — от которых и след-то простыл. Поэтому пришлось искать им замену и возвращать в УВД, чтобы не числиться в должниках. В США, например, полицейскому, уходящему на пенсию, оставляют в собственность служебный дом и служебную автомашину, которой он пользовался до увольнения. А у советского (и российского) полковника милиции умудрились отобрать валенки, которых у него по определению уже не могло быть.

2 августа 1995 года я был уволен, а 3 августа 1995 года начал работать как индивидуальный предприниматель в сфере оказания юридических услуг. О своём предпринимательстве и о лицензии на оказание юридических услуг (таковые в то время были) я позаботился заранее.

Итак, я стал частным юристом. Елене оставался год до пенсии, но она ушла со своей работы, и мы вместе взялись за новое для нас дело.

Прежде всего мы занялись поисками помещения для своей деятельности, искали подешевле, так как никакого стартового капитала у нас не было. Слава богу, у меня к этому времени была уже приемлемая для начала работы нормативная база: кодексы, иные основные нормативно-правовые акты, а главное — опыт юридической работы в милиции, да и в облсовете.

При попытке арендовать помещение, принадлежащее мэрии, на улице Попова сразу же наткнулись на откровенное и наглое вымогательство взятки. Арендой в это время в мэрии командовал небезызвестный П. Лихачёв, занимавший должность начальника отдела договоров департамента муниципального имущества, который через пару лет справедливо был осуждён за взятки. Его не остановило даже то, что я — бывший работник милиции, полковник и бывший депутат облсовета.

Лихачёв установил плату за просимое помещение, в несколько раз превышающую установленный самой же мэрией норматив, и не уступал ни копейки, пока я не обратился непосредственно к мэру с жалобой, после чего плата была тут же снижена до нормы.

Помещение на улице Попова оказалось тесным и вонючим в прямом смысле слова, поэтому вскоре мы переехали на улицу Карла Маркса, 31, где арендовали довольно большую комнату и где не стыдно было работать с посетителями.

У меня было юридическое образование, опыт юридической работы, но быть юристом-консультантом, представлять людей в судах, не замыкаясь в рамках конкретной отрасли права, — это было достаточно смело. Поэтому какие-то ошибки поначалу были неизбежны, несмотря на моё старание тщательно готовиться к судебным процессам и консультировать по предварительной записи на приём, выясняя при этом проблему, с которой клиент придёт ко мне. Это позволяло быть достаточно подготовленным к разговору с посетителями.

Начало моей частной работы в сфере юридических услуг совпало по времени с бумом массового нарушения трудовых и жилищных прав людей, возникновением проблем с вкладами в различные банки и финансовые пирамиды и их банкротством. Да и внутренняя обстановка в стране объективно способствовала лавинообразному пробуждению активности людей и их желанию защищать свои права. Люди стали понимать, что надеяться на защиту государством их интересов уже нельзя. Наоборот, всё чаще возникала необходимость защищаться от государства. Всё больше люди нуждались в юридических услугах, но особой конкуренции среди юристов, включая адвокатов, не было, так как, во-первых, работы хватало всем, и, во-вторых, юристов было недостаточно. Существовала, хотя и слабая, лицензионная преграда, формально требующая двухлетнего стажа юридической работы. Но уже лет через восемь-десять обстановка резко изменилась: лицензионная система к этому времени была отменена, и на рынок юридических услуг хлынул безразмерный поток позавчерашних школьников, успевших получить дипломы различных «юридических» вузов, факультетов, колледжей и т. п., вроде действующего в Архангельске международного Института управления. Эти «юристы» в массе своей, не имея опыта практической работы, до предела заполнили количественную потребность в юристах, обрекая себя и других участников рынка на простои и потерю заработка.

13. На вольных хлебах юриспруденции

В «Записках…» я уже упоминал, что ещё до своего увольнения со службы в системе органов внутренних дел, которое состоялось 2 августа 1995 года, я оформил необходимые документы, позволяющие мне на официальной основе заниматься частной юридической практикой. Поэтому уже 3 августа 1995 года я в качестве частного юриста начал зарабатывать себе и своей семье на хлеб.

Конечно, на первых порах было трудновато, приходилось освежать свои знания в сфере тех отраслей права, с которыми — в силу специфики своей прежней работы — редко приходилось сталкиваться. Еще более актуальным для меня был вопрос изучения действующей судебной практики, которая менялась более динамично, чем законодательство, и в основном в зависимости от того, какой точки зрения на проблему в Верховном Суде придерживались те, которые её и творили. Далеко за примером ходить не надо. Много лет существовала практика решения споров по поводу утраты общежитиями своего правового статуса как такового, поскольку они (общежития) не отвечали требованиям, предъявляемым Примерным положением об общежитиях от 1988 года. Никаких сомнений ни у кого не возникло в правомерности исков жильцов о признании общежитий обычными жилыми домами, и суды всегда их удовлетворяли.

Изменение судом правового статуса общежития на обычное жилое здание позволяло обитателям таких домов заключать с их собственниками договоры найма, а в случаях, когда собственником являлось государство или местный орган самоуправления, то и приватизировать это жилье.

И вдруг где-то с 1998–1999 года суды резко изменили своё отношение к таким делам и стали отказывать в удовлетворении исковых требований жильцов. Оказывается, по одному из дел, возбуждённых по зданию общежития, приватизированного каким-то акционерным обществом, судебной коллегии Верховного Суда РФ — думаю, не без какого-то влияния со стороны — вздумалось принять решение, противоречащее сложившейся практике. Причём аргументация суда была настолько путаной, что её элементарно нельзя было понять, но свелась она к тому, что отныне только собственник общежития имеет право определять, каким должно быть это общежитие, а поэтому нет оснований для изменения его правового статуса. Но закон-то остался прежним! И это яркий пример абсолютной правоты русской поговорки: Закон что дышло — куда повернёшь, туда и вышло. А если серьёзно, то это — настоящее беззаконие, которое, тем не менее, суды взяли как руководство к действию. Кроме того, более ушлые собственники, имеющие соответствующие подходы к судам, тут же стали добиваться пересмотра ранее принятых судебных решений по общежитиям, в том числе с использованием прокурорских протестов.

Через год-полтора, имея уже опыт практической работы, заключающийся в основном в консультировании клиентов и в представительстве их интересов в судах, я почувствовал в себе уверенность на новом для себя поприще и при первой же возможности заключил сначала один, а потом и ещё несколько договоров с организациями на их юридическое обслуживание, с двумя из них — трудовые договоры со своим трудовым участием в так называемой свободной форме, что в настоящее время называют — на английский манер — фрилансом или аутстаффингом.

Вспоминая начальный период своей частной практики, я понимаю, насколько это было самонадеянно и авантюрно. Моей теоретической подготовки в юриспруденции было явно недостаточно, а практической, кроме уголовно- и административно-правовой, не было вообще. Тем не менее, чтобы быть подготовленным максимально к встрече с клиентами, я организовал для них предварительную запись на приём, выясняя при этом суть проблемы, и тщательно изучал нормативную базу по данному вопросу. Главным минусом в это время у меня было недостаточное знание норм гражданского права. С уголовным правом и процессом было гораздо легче, так как я имел достаточно хорошую следственную практику, тем более, что в 1995 году действовали ещё старые кодексы, которые я знал почти наизусть.

Овладеть гражданским правом я сумел в пределах года, для этого использовал известные методы, способствующие усвоению материала, например составление схем, таблиц, предметно-алфавитных указателей, картотеки. Это было очень важно и потому, что в этот период и еще много лет потом в сфере гражданского права одновременно действовали многие нормы Советского Союза, Российской Советской Федеративной Социалистической Республики и нормы Российской Федерации. Всё это создавало путаницу и принятие судами неправомерных решений. Увы, не все судьи хорошо владели и владеют этим предметом (гражданским правом). Достаточно для примера вспомнить материалы одного из дел (№ 2-1593/05) о возмещении ущерба, причинённого в результате ДТП гражданке Л., которое волокитилось Октябрьским райсудом Архангельска с 1995 по 2005 год. Поскольку ущерб её здоровью был причинён ещё в 1994 году, суды (в т. ч. и областной) упрямо применяли нормы, действовавшие в тот период статьи 454–459 старого Гражданского кодекса РСФСР, игнорируя доводы истицы и её представителя и не зная, что в данном случае надо применять статьи 1085–1094 нового Гражданского кодекса РФ, так как законом, которым он вводился в действие, предусматривалось применение новых норм ГК РФ и в тех случаях причинения вреда, которые произошли ещё при действии старого кодекса. А это давало потерпевшей большую материальную выгоду. Я смело пишу, что суды этого не знали, иначе получится, что они действовали преднамеренно незаконно. А это ещё хуже.

В первые годы практики была уверенность в справедливости правосудия, хотя слухи о взятках, блате и беззаконии не могли не доходить до меня. Приходил клиент и говорил, что до меня был у адвоката К., который за услуги потребовал 100 000,0 рублей, заявляя, что большая часть этих денег предназначена судье. Но я не верил этому, считая, что если адвокат и требовал такую сумму, то только для себя любимого. С годами, когда я набрался опыта и мог уже оценивать действия судьи по характеру ведения процесса, а порой по абсолютно абсурдным, незаконным его решениям, моя вера в правосудие, к большому сожалению, была поколеблена. А теперь я просто убеждён, что в таком городе, как Архангельск, всё возможно, потому что здесь каждый второй первому брат, друг, сосед, знакомый, знакомый знакомого — а таких у судей десятки и сотни — и каждый из них хоть раз в жизни нуждается в услугах «правосудия». Возможно, кто-то сомневается, но я нет, не сомневаюсь, что судья, скорее всего, посодействует принятию нужного решения для знакомого своего знакомого. Тем более, что и материальное, и процессуальное право, и так называемая правоприменительная практика — по сути, прецедентная, сейчас преобладающая над всем прочим — предоставляет судьям массу возможностей для такого «содействия», причём зачастую формально ими закон не нарушается. Естественно, везло тем участникам дела, у которых судьи были теми самыми знакомыми знакомых, тем более, если внешность и манеры поведения участника не вызывали раздражения у судьи. К сожалению, были и есть судьи, которые откровенно, не особо скрывая своих эмоций, выражают неприязнь к тому или иному участнику процесса. Понятно, что в таких случаях нет никакой речи о беспристрастном судействе.

Было у меня дело по иску одного из магазинов к управляющей компании, обслуживающей многоквартирный дом, в котором на первом этаже и размещался этот магазин. По характеру обстоятельств спора уже сложилась определённая судебная практика, и я, исходя из неё, не надеялся на выигрыш в суде, о чем прямо сказал директору магазина. Но она всё-таки настояла на подаче иска в суд и моём представительстве.

Спор в суде мы выиграли, чем я был очень удивлён и не скрывал этого от директора, а она мне заявила, что она и судья — школьные подруги, вместе за одной партой с первого класса сидели. У меня отпала челюсть, и я оставил это признание без комментариев.

Работа юриста мне по душе, но у этой работы есть отрицательные моменты, с которыми трудно примириться. Одной из проблем при участии в деле является порой необходимость лгать. Известно, что ложь многолика: от откровенной, когда белое называют чёрным, и наоборот, до простого умалчивания о каких-то обстоятельствах, способных влиять на исход дела. Недаром древние римляне говорили: «Истина не боится ничего, кроме сокрытия, а сокрытие обмана есть тот же обман».

Реалии жизни таковы, что немало людей мастерски владеет разнообразными приёмами лжи и в стремлении к успеху активно их использует. В этом смысле не исключение и сфера российского правосудия, в которой ложь как главный аргумент в споре достигла чудовищной распространённости, и не только в гражданских, но и в уголовных процессах. Честный человек, говорящий только правду, не допускающий мысли о лжи в судебном процессе и не имеющий возможности опровергнуть ложь другой стороны, заведомо проигрывает дело. Понимая это, профессиональные юристы, в том числе и адвокаты, представляющие интересы сторон, не могут разрешить себе проиграть процесс только из-за правды и вынуждены, в свою очередь, лгать. Се ля ви!

Многие, вероятно, слышали о так называемом басманном суде. Конечно, и в Архангельске есть суды, которые можно обозвать так же. Но на самом деле нет ни «басманного» правосудия, ни «ломоносовского», ни какого-то другого. А есть российское правосудие, строго централизованное, в котором беспрекословно выполняются указания председателей судов и вышестоящих судов, правосудие, состоящее из судей, по сути, абсолютно освобождённых от какой-либо ответственности за беззаконие.

Факт, что имеют место случаи — как было не один раз и в моей практике, — когда клиент, выяснив, что юрист (адвокат) принципиально не будет «воздействовать» на судью или у него нет такой возможности, тут же утрачивает к нему (юристу, адвокату) интерес и уходит в поисках «хорошего» представителя и, наверное, находит. Объяснения такому клиенту, что для выигрыша в деле нужен закон, соответствующие обстоятельства по делу и надлежащие документы, вызывают недоумение или ухмылку. Но ведь не бывает дыма без огня.

Уже всем известно, что не работает институт отвода судей, особенно в той части оснований, которые касаются — как гласит соответствующая норма права — какой-либо заинтересованности судей, наличия обстоятельств, вызывающих сомнения в объективности и беспристрастности судей, то есть те основания для отвода, которые предусмотрены пунктом 3 части 1 статьи 16 Гражданско-процессуального кодекса.

Вот пример. Представитель одной из сторон (истца или ответчика) перед началом судебного заседания заходит в кабинет судьи и остаётся там на несколько минут. Скажите, разве у другой стороны не возникнет сомнение и обоснованная мысль, что речь в кабинете судьи шла о предстоящем рассмотрении дела, а значит, объективность судьи под вопросом. И таких ситуаций немало. Но ни разу ни один суд в подобной ситуации не удовлетворил заявление об отводе судьи — а тем более не бывает заявления судьи о самоотводе — в соответствии со статьёй 16 Гражданско-процессуального кодекса РФ, которая провозглашает, что для отвода судьи, среди прочего, достаточно обстоятельства, вызывающего сомнение в объективности и беспристрастности судьи.

Не могу промолчать и о судах второй и третьей инстанций, предназначенных, по сути, быть непреодолимым барьером для незаконных решений судов первой инстанции. Мне кажется, минули те времена, когда для этих инстанций главными и обязательными были законность и справедливость решения. Теперь главным стало сделать всё — вплоть до принятия незаконных актов, — чтобы не испортить статистику, характеризующую качество работы судов, да плюс к этому выполнить установки, доводимые до судов на совещаниях и посредством документов «для служебного пользования», например, по искам о взыскании денежных средств к бюджетам различного уровня.

Это касается и надзорной инстанции, которая из мощного средства противостояния беззаконию за последние десять-пятнадцать лет превратилась в совершенно ненужную инстанцию. Но это превращение не было объективной необходимостью, а было преднамеренной политикой руководства Верховного Суда РФ, которое много лет возглавляет один и тот же человек — В. М. Лебедев. Подтверждением этого является очередная реформа судебного производства, которая, по сути, была совершена незаметно, без шума, не для публики, но по своему характеру стала радикальной и свелась к ликвидации возможности обжаловать незаконные судебные акты в самых высших судебных инстанциях страны. Это с одной стороны. А с другой стороны, существовавшая в последние годы система надзорного производства и не нужна была. Действительно, зачем она, эта надзорная инстанция, если на абсолютное большинство обоснованных жалоб на незаконные судебные акты следовал один ответ — «нет оснований для пересмотра», и главным и почти единственным аргументом была констатация недопустимости переоценки доказательств, уже оцененных нижестоящими судами.

Но давайте посмотрим, что закон указывает в качестве основания для пересмотра решения. Статья 387 ГПК РФ, в соответствующей редакции, в качестве такого основания предусматривает существенные нарушения норм материального или процессуального права, повлиявшие на исход дела. Оценка доказательств регламентируется процессуальными нормами, а нарушение любой их них влечёт ошибочную оценку доказательства или доказательств. Но доказательства являются основой для того, чтобы считать правомерным или неправомерным исковое требование. Значит, любое нарушение нормы, регламентирующей вопрос о доказательствах или, тем более, об их оценке, является существенным. Так какое имеет право надзорная инстанция отказывать в пересмотре незаконного решения только потому, что это ведёт к переоценке доказательств, которые уже оценены судами первой и второй инстанций? Более того, откройте любой бюллетень Верховного Суда РФ с его постановлениями и определениями по конкретным делам, по которым отменены судебные акты первой и (или) второй инстанций. Все они почти на 100 % содержат переоценку доказательств, и именно результат этой переоценки является поводом для отмены актов нижестоящих судов. Почему так происходит? Да потому, что большая часть таких случаев — это прямая или косвенная заинтересованность судей Верховного Суда РФ, и не обязательно корыстная, а нередко ради подтверждения личной практики, своей позиции или своей «научной» точки зрения. Всем известно, что все судьи Верховного Суда РФ «остепенены», почти все доктора юридических наук. Вторая причина — его (ВС РФ) большая загруженность жалобами, их некому и некогда рассматривать должным образом в порядке надзора. В результате по большинству жалоб следуют подготовленные судебными клерками отписки «под копирку». И третья причина — выполнение своей же установки об уменьшении загруженности судей за счет так называемого закрытия глаз на незначительные — на самом деле достаточно значительные — нарушения закона.

Вот и вся законность, которая громогласно провозглашается, но не выполняется в массовом порядке высшим судебным органом. Верховный Суд почему-то думает — и это самое странное, — что вышеописанное беззаконие не может быть осознано и оценено обществом, не может повлиять на отношение общества к высшим государственным структурам. Обществу ведь не до теорий. Общество не отделяет в своих оценках Верховный Суд от государственных структур. Вывод напрашивается один: необходимо немедленное и коренное реформирование процессуального права, необходимы процессуальные барьеры, исключающие — раз и навсегда — для судов всех уровней, и прежде всего для Верховного Суда возможность произвольного толкования и применения норм процессуального и материального права, исключающие возможность отказа в пересмотре решения под любым предлогом при наличии хотя бы малейшего нарушения норм права, повлёкшего незаконность этого решения.

И ещё, на мой взгляд, не менее важный момент: необходимость оторванности судов первой инстанции от апелляционной, последней от кассационной, а их всех вместе взятых — от надзорной инстанции. Это является решающим условием обеспечения законности судебных актов. Несомненно, что последнее реформирование судебной системы в части гражданского судопроизводства, замкнувшее его в рамках региона, принесло огромный вред правосудию. Ведь судьи всех инстанций одного региона в буквальном смысле повязаны друг с другом служебными, семейными, дружескими и иными узами. А это означает, что законного 100-процентного пересмотра обжалуемых решений объективно не может быть. И никакими рассуждениями о независимости судей, их самостоятельности при принятии решений это обстоятельство не опровергнуть. Русская пословица «что мне законы, когда судьи знакомы» относится не только к обывателям, но и к самим судьям тоже.

Кроме гражданских и хозяйственных (арбитражных) дел мне, конечно, приходилось заниматься и уголовными делами.

Не будучи адвокатом, за уголовные дела я брался неохотно, хотя действующий тогда уголовно-процессуальный закон позволял юристам, не являющимся адвокатами, участвовать в уголовных процессах в качестве защитников лиц, привлекаемых к уголовной ответственности. В таком качестве я сопроводил несколько дел. Результаты, с моей точки зрения, были неплохие, да это и неудивительно, если брать во внимание мой следственный и милицейский опыт. Но из всех уголовных дел наиболее запомнилось дело по обвинению в хакерстве молодого человека (М.В.) с подачи так называемого подразделения «К» областного УВД, специализирующегося на борьбе с преступлениями в сфере высоких технологий. М.В. якобы взломал и использовал закрытую компьютерную сеть Северного морского пароходства. Я был привлечён в качестве защитника накануне первого рассмотрения дела в суде. При изучении материалов дела выяснилось, что М.В., будучи молодым и неопытным пользователем ПК, прибегал к помощи некоего Г. — специалиста-профессионала по компьютерам. Кроме того, мне сразу показалась подозрительной какая-то неестественность действий, в совершении которых обвинялся М.В. Это дополнялось массой «странных шагов» следователя прокуратуры по сбору и фиксации доказательств, что позволило мне, используя его ошибки, надеяться, по крайней мере, на возврат дела судом на доследование.

Дело рассматривал один из старейших судей Соломбальского райсуда, который почему-то решил, что ни с доводами М.В., ни со мной как защитником можно не считаться. Процесс он провёл быстро, с массой нарушений и не очень-то обращал внимание на присутствующих, а их было достаточно много, так как дело вызвало интерес не только у знакомых М.В. Секретарь судебного заседания, будучи левшой и не успевая вести протокол — к чему она особенно-то и не стремилась, — вообще перестала записывать что-либо и на протяжении почти всего процесса «смотрела в потолок», надеясь, как я думал, на звукозапись, если таковая велась.

Не совсем чёткие движения судьи родили у меня мысль о его нетрезвости. Так или иначе, через 1,5–2 часа был оглашён приговор — год условно и штраф. Судья, видимо, рассчитывал, что мягкость наказания заставит М.В. отказаться от обжалования, но он не знал, что для М.В. иметь судимость значит отказаться от мечты своей жизни — уехать из России и жить за границей.

Изучив протокол судебного заседания, я был поражён тем, что он содержал описание ряда обстоятельств, которых вообще по делу не было, их не было в документах, о них не говорили в суде. Например, изъятый у М.В. процессор, согласно протоколу судебного заседания, во время изъятия был следователем упакован в мешок. На самом деле процессор изъяли без всякой упаковки, на его задней стороне, где расположены разъёмы для подключения, было наклеено несколько поперечных полосок бумаги, что совершенно не мешало при необходимости использовать процессор, не нарушая эти наклейки. Интересно то, что эту запись мы обнаружили при повторном прочтении протокола. При первом ознакомлении такую запись ни я, ни М.В. не видели. И таких «непоняток» по делу было много. Среди них обнаружилось ещё одно странное обстоятельство: тот самый профессионал по ПК (Г.) был допрошен на следствии, но очная ставка с М.В. не проводилась, не было Г. и на судебном заседании, и судья сделал всё, чтобы его не вызывать и публично не допрашивать. Все наши ходатайства о вызове в суд Г. и его допросе в суде были проигнорированы, и это при существенном расхождении показаний М.В. и Г.! Перечисленные детали навели меня на мысль — не является ли М.В. жертвой оперативной разработки подразделения «К» и не является ли Г. человеком, сотрудничавшим с этим подразделением, — и заставили отнестись к материалам дела с максимумом внимания. Теперь я не пропускал уже ни одной мелочи, ни одного шага, ни одной минуты из тех обстоятельств, при которых было совершено «преступление», и убедился, что оно было подстроено, то есть спровоцировано, именно специалистом Г., и по закону его должны были привлечь к уголовной ответственности, по крайней мере, как соучастника в роли подстрекателя. Однако его не только не привлекли ни к какой ответственности, но, по сути, спрятали, так как мои попытки найти Г. ни к чему не привели.

Всё это позволило мне в кассационной жалобе привести такие аргументы, что отмахнуться от них просто так было нельзя. Незаконный приговор был отменён. Новое расследование — а дело было отправлено на доследование — ещё больше запутало обстоятельства совершения преступления, что дало нам право более убедительно требовать розыска Г., проведения очной ставки, экспериментов в части хронологии и очередности событий и т. д. Одним словом, следствие вынуждено было прекратить дело в связи с отсутствием в действиях М.В. состава преступления.

Думаю, читателю интересно будет узнать, что в настоящее время М.В. уже третий год живет за границей, а за время, предшествующее отъезду, он успел параллельно закончить три вуза (медицинский, юридический, экономический) и изучить три языка — английский, немецкий и французский. Вот такие кадры, к сожалению, теряет Россия.

Продолжая рассказ о своей работе в сфере уголовной юриспруденции, должен сказать, что в 2003 году — после того, как законодательно было запрещено частным юристам быть защитниками по уголовным делам — я стал адвокатом, сдав квалификационный экзамен. Это повысило мой статус как юриста, но лично мне пользы принесло немного. Более того, появились определённые обязанности, общие для всех адвокатов, хотя и не слишком обременительные, но сковывающие мою независимость (к которой я всегда стремился), например, участие в уголовных делах по назначению, консультации граждан в общественных приёмных партии «Единая Россия», членом которой я не являлся и не являюсь, и так далее.

К этому времени моя старшая дочь Ирина работала мировым судьёй, и наступил момент для решения вопроса, быть ли ей судьей на второй срок. Открытым текстом ей заявили, что шансов практически нет, поскольку у неё есть родственник-адвокат. Короче, я подал заявление и перестал быть адвокатом, о чём, кстати, ничуть не жалею. Я снова стал свободным юристом, свою работу определяю, как считаю нужным, избавился от уголовных дел, участвовать в которых стало морально тяжело, избавился от необходимости посещать следственный изолятор (СИЗО), где содержатся обвиняемые и подсудимые, в отношении которых избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Если в молодости, будучи следователем, я посещал СИЗО без проблем, то с возрастом стало тяжело работать с арестованными, особенно с теми, кого посадили по глупости следователей и судов без всякой на то необходимости. Но больше всего стала убивать специфическая тюремная вонь, она стала для меня абсолютно непереносимой.

Вспоминая свой труд в качестве следователя, явно вижу изменения, произошедшие за сорок лет. Есть плюсы, к которым я бы отнёс нынешнюю большую самостоятельность и независимость следователей, но есть и минусы. Даже простое сравнение содержания обвинительных заключений, которые составлялись следователями по итогам расследования дела в моё время и составляются теперь, показывает большую разницу: ранее это было, по сути, краткое резюме со справочным разделом по материалам дела, а теперь — подробное изложение в одном документе содержания всех имеющихся в деле документов, всех обстоятельств, установленных следствием, всех доказательств, имеющихся по делу, и подробнейший текст обвинения, который опять-таки повторно содержит описание всех обстоятельств совершённого преступления. Судье, по сути, не нужно листать тома дела, ему достаточно прочитать обвинительное заключение. Но в этом-то, мне кажется, и есть большой минус, так как при наличии одних и тех же материалов обвинительное заключение можно составить так, что и расстрела будет мало, а можно и так, что будет достаточно условного наказания.

И ещё один отрицательный момент я обнаружил в работе современных следователей. Нормы уголовно-процессуального кодекса, регламентирующие вопросы возбуждения или отказа в возбуждении уголовного дела, таковы, что не допускают произвольного подхода следствия к этому вопросу. Закон требует наличия, во-первых, повода, то есть информации в любом виде о совершённом преступлении, и, во-вторых, основания, то есть достаточных данных о совершённом преступлении. К примеру, взял человек чужую вещь, присвоил её без оплаты, хотя и обещал собственнику заплатить, да и денег, как оказалось, у него для оплаты-то не было. По закону уголовное дело должно быть возбуждено безусловно. Но в нынешнее время следователи требуют, чтобы в заявлении уже были доказательства, что человек ещё до того, как взять чужую вещь, имел умысел на её присвоение без оплаты. Если умысел не доказан, то следует отказ в возбуждении уголовного дела, так как нет, видите ли, состава преступления, и добиться чего-либо заявителю практически невозможно. В моё время такие действия следователя расценивались как сокрытие преступления, и за это он получал дисциплинарное, а порой и уголовное наказание.

Считаю, что давно назрела необходимость в реформировании расследования уголовных дел, которое должно заключаться не только в выделении следствия в самостоятельную структуру, а, прежде всего, в ликвидации разделения его на разные формы расследования: дознание и следствие. Когда-то, может быть, это и нужно было, но не сейчас. Орган расследования должен быть один — следствие. Ликвидация дознания (как формы расследования) прекратит отфутболивание материалов о преступлениях из одного ведомства в другое. Но за ним (так называемым дознанием) надо оставить функцию проверки сообщений о преступлениях, которая не должна сводиться к фактическому расследованию (без возбуждения уголовного дела), а только к формальному установлению наличия поводов и оснований для возбуждения уголовного дела. Об этом говорит уголовно-процессуальный закон, вопреки существующей установке руководителей следственных органов, исходящей из позиции «чем меньше уголовных дел, тем меньше работы». Что касается градации уголовных дел от простых до сложнейших многоэпизодных, то этому должна соответствовать и официальная категорийность следователей: от начинающих, не имеющих опыта, до суперспециалистов, мастеров своего дела.

И вот ещё что хочется отметить. Как адвокат я нередко бывал в милицейских следственных кабинетах, и даже в кабинетах Октябрьского ОВД, где сам когда-то начинал следователем, а потом работал начальником следственного отделения. И обнаружил, что ничего не изменилось, кроме появления компьютеров. Та же захламлённость, та же грязь, такая же древняя ломаная мебель. А ведь прошло почти четыре десятка лет! Не перестаю удивляться, почему государство, уделяя много внимания федеральным судам, оставляет следствие, как и милицию в целом, практически в нищете.

А в каких условиях иной раз приходится работать в судах! Можно, конечно, понять, когда властям наплевать, в каких условиях работают сами судьи, особенно мировые. Например, пару лет назад я представлял интересы своего клиента в Санкт-Петербурге. Мировой судья заседал в комнатушке, где одновременно находились рабочие места секретаря судебного заседания, помощника судьи и работников его канцелярии, а для принятия решения судья заходил в закуток, огороженный фанерными щитами в этой же комнате, размером чуть больше телефонной будки. Но я никогда я не пойму, почему судье или тому, кто должен обеспечивать его работу, не приходит в голову поставить хотя бы маленький столик для сторон дела (истца и ответчика), а то ведь им приходится все бумаги и папки держать в руках и на коленях. А когда материалов по делу несколько томов, и из них, например, надо выудить необходимый документ в нужный момент? Хоть один судья пробовал это сделать в таких условиях? В большей степени, конечно, подобные ситуации наблюдаются у судей, ведущих гражданские дела.

Более того, лично у меня не раз складывалось впечатление, что некоторые судьи преднамеренно создают невозможные условия для нормальной работы сторон в процессе. Много ли ума надо, чтобы догадаться поставить стол для бумаг и прибить на стену вешалку, дабы участники процесса могли верхнюю одежду не держать на коленях и не сидеть на ней, а элементарно повесить на какой-никакой крючбк. Гардеробов-то в судах до сих пор нет.

Как-то в одном издании прочитал заметку из старинной «Судебной газеты» за 8 февраля 1887 года такого содержания: «По одному делу пришлось мне быть в Конотопском съезде мировых судей. Явившись на съезд, я был весьма удивлён его обстановке — стол (накрытый красным сукном) есть только для судей, ещё два столика, как разъяснил служитель, — для прокурора и секретаря, а для сторон ни столиков нет, ни стульев. Оказалось, что съезд умышленно не ставит стульев, чтобы много не говорили, особенно адвокаты. А как же быть адвокатам, которые приносят с собой дела, книги разные? Да держат в руках, а так как держать дела тяжело, то они говорят мало, спешат окончить, чтобы избавиться от тяжести…» Оказывается, с тех пор практически ничегошеньки не изменилось.

Это я всё о том, как работают суды. А если посмотреть на законы, которыми должны руководствоваться судьи, в частности Гражданско-процессуальный кодекс РФ, то изменения в них за последний десяток лет привели только к одному — во много раз возросли преграды доступу людей к правосудию. Кажется, сделано всё, чтобы средний гражданин страны просто был не в состоянии без квалифицированной помощи юриста обратиться в суд, и это, естественно, значительно повлияло в сторону уменьшения обращений граждан к правосудию. Более того, граждане, по сути, лишены возможности на полновесный пересмотр обжалованного судебного акта. Надежда на то, что введённое в 2012 году апелляционное обжалование судебных решений по гражданским делам позволит в полном объеме повторно рассмотреть дело, исследовать все его обстоятельства — конечно, в части тех доводов, которые указаны в жалобе — не оправдалась. На деле всё свелось, как и раньше в кассационной инстанции, к формальному заслушиванию сторон и оглашению акта апелляционной инстанции, подготовленному, как правило, заранее. Редко, когда на подобное действо тратится более 10–15 минут.

Большинство гражданско-процессуальных новелл — это настоящие «жемчужины» судебно-бюрократической казуистики. Что ни статья ГПК РФ, то повод для «восхищения» «мудростью» её авторов, которые, несомненно, состоят в штате Верховного Суда РФ. Вот, например, ст. 387 ГПК РФ (в редакции, действовавшей до 1 января 2012 года). Она гласит: «Основаниями для отмены или изменения судебных постановлений (имеются в виду, прежде всего, обжалуемые решения нижестоящих судов) в порядке надзора являются существенные нарушения норм материального или процессуального права, повлиявшие на исход дела, без устранения которых невозможно восстановление и защита нарушенных прав, свобод и законных интересов, а также защита охраняемых законом публичных интересов». Хорошая статья, не правда ли? Но это только на первый взгляд. Если же посмотреть по существу… Что такое «существенное нарушение норм»? Где норма, которая определяет, какие нарушения являются существенными, а какие нет? Такой нормы не существует. Значит, этот вопрос произвольно решает клерк в суде, который составляет для подписи судьи ответ на жалобу. Другой вопрос: почему только существенное нарушение является основанием для отмены или изменения незаконного судебного акта? А если несущественное (хотя никто не знает, что это такое) нарушение закона повлияло на исход дела и при этом нарушены права, свободы и прочее? И это беззаконие должно оставаться в силе? А для чего тогда вообще существуют суды в стране, если правосудие для них — не главное?

Ещё интереснее определяет эти же основания кодекс в редакции, действующей с 1 января 2012 года (ст. 391-9 ГПК РФ). Тут в качестве оснований для отмены или изменения незаконного судебного акта перечислено всё, что хочешь, только не конкретное нарушение материальной или процессуальной нормы. И создаётся ощущение, что сделано это преднамеренно, чтобы отменять или изменять только те судебные акты, которые нужны то ли для очередного выпуска ведомственного судебного бюллетеня, то ли для научных изысканий какого-нибудь судебного деятеля.

Слава богу, не дошли до практической реализации предложения кое-каких умников — типа председателя Высшего Арбитражного суда России А. А. Иванова — об отказе от бумажного арбитражного производства и переводе его на электронные носители. Представляю при реализации этого предложения какого-нибудь работягу дядю Мишу, вынужденного встать в сельской глубинке на налоговый учёт в качестве индивидуального предпринимателя, не имеющего не только компьютера, но и нормального круглосуточного электроснабжения. Это тоже пример попытки преднамеренного препятствия доступу к правосудию — одному из основных принципов судебной защиты прав человека.

Законы, тем более такие как кодексы, должны быть написаны для всех людей, а не только для юристов. В России же законы зачастую таковы, что их не только простые люди не в состоянии понять, но даже члены Верховного Суда РФ, бывает, вынуждены издавать для своих нижестоящих коллег разъяснения по применению и толкованию тех или иных норм, и нередко каждое последующее разъяснение бывает диаметрально противоположным предыдущему.

Порой кажется, что суды сами делают всё, чтобы в очередной раз подорвать веру в существование правды, справедливости и правосудия, когда по одним и тем же обстоятельствам и одним и тем же людям разные суды принимают совсем разные, исключающие друг друга, решения, а кассационная инстанция в лице областного суда признаёт эти оба решения законными. Трудно в это поверить, но… посмотрите материал в газете «Правда Севера» за 2 ноября 2011 года, где речь идёт об учащихся одной группы, отработавших в далёкие годы практику в Северодвинске и претендующих в связи с этим на перерасчёт пенсии. Часть бывших учеников обратилась с исками в Холмогорский райсуд, а другая часть — в Ломоносовский (г. Архангельск). Холмогорский суд иск удовлетворил, а Ломоносовский отказал. Оба эти решения кассационная инстанция посчитала законными. Был и у меня пару лет назад аналогичный случай. По иску Т. Октябрьский райсуд отказал в удовлетворении его жалобы на Управление исправительно-трудовых учреждений (УИТУ) области на то, что ему выплатили выходное пособие без учёта райкоэффициента и северной надбавки, а неделей позже Исакогорский райсуд точно такую жалобу, поданную другим бывшим работником УИТУ, удовлетворил. И оба эти решения по абсолютно одинаковым обстоятельствам облсуд (кассационная инстанция) посчитал законными и ни одно из них не отменил. Что может быть более абсурдным? Эти примеры, к сожалению, характеризуют далеко не в лучшем свете работу облсуда.

Создаётся такое впечатление, будто суды в Архангельске — особенно областной — убеждены в том, что их решения и определения не выходят за пределы «правосудных» стен, что люди принимают на веру эти акты, не анализируют их и не оценивают. Наверное, поэтому я ни разу не слышал и не видел, чтобы судебная система была озабочена публичным выяснением общественного мнения о себе. А оно ведь просто страшное. И это мнение, даже не мнение, а убеждённость в неправедности судебной системы развивалось и закреплялось не на пустом месте. Даже если отбросить в сторону юридическую безграмотность и неопытность отдельных судей, иногда берёт оторопь от явной незаконности и очевидной абсурдности судебных решений.

Мой опыт показывает, что судья, принимая решение, к сожалению, прежде всего думает не о его законности, не о справедливости, а о том, чтобы его решение не было отменено. Чем объяснить? Всё просто. Из доверительной беседы с одним из судей: «На днях из Москвы вернулся Мартынов ЕЛ. (бывший зам. председателя облсуда) и на встрече с судьями рассказал, что в Верховном Суде РФ считают, что работникам милиции такие-то надбавки не положены, а поэтому я (судья) по такому-то делу не могу принять иного решения, хотя до этого все аналогичные дела решались в пользу работников милиции». И действительно принимает решение об отказе в удовлетворении иска по надбавке. Но в то же время судьи, которые не присутствовали на встрече с Мартыновым, как удовлетворяли иски работников милиции, так и продолжали это делать. Но самое забавное, что и в этом случае кассационная инстанция (облсуд) все эти решения — и об отказе и об удовлетворении — сочла законными.

Конечно, можно по-человечески понять судей кассационных, надзорных и прочих инстанций, которым приходится рассматривать дела по проверке законности решений разных судов, имея в виду их нагрузку. Но государство, взяв на себя обязанность по созданию условий для осуществления правосудия, должно выполнять её, а не превращать, к примеру, процедуру кассационного, а теперь уже и апелляционного рассмотрения дел в фарс, когда всё сводится к одному — во что бы то ни стало оставить в силе (без изменений) обжалованное решение. Ведь легче написать судебный акт об отказе в удовлетворении жалобы, чем «родить» аргументированный акт об удовлетворении жалобы и отмене судебного решения суда, на что требуется гораздо больше умственных усилий и времени. Да и статистику в виде отчётов о работе судов нельзя игнорировать. Ведь чем больше отменённых решений судов первой инстанции, тем, значит, хуже ими руководят вышестоящие инстанции, тем хуже судебный состав, ну и так далее…

Согласитесь, нельзя ждать качественного и полного кассационного или апелляционного рассмотрения, когда одновременно, например, на 14.00, назначено двадцать-тридцать, а то и более дел. Хорошо, если твоё дело пройдет первым, а если последним? Разве ты сможешь после нескольких часов ожидания, когда порой даже присесть не на что (не хватает стульев, да-да, не удивляйтесь, в облсуде и такое бывает), нормально работать? А в каком состоянии судьи после рассмотрения такой кучи дел? Вот они и «гонят» эти дела одно за другим, не вникая в их суть по-настоящему. Отсюда и незаконные, оставленные без изменения решения. Вместо правосудия получаем пародию на него.

Что касается надзорной инстанции, например Верховного Суда РФ, то у меня сложилось мнение, что главной заботой высшей судебной инстанции является только одно — как бы не ошибиться в фамилиях или наименованиях сторон. Поскольку нет никакого интереса к массе жалоб, поступающих в Верховный Суд РФ на судебные акты, то на все эти жалобы отправляется трафаретный ответ об отсутствии оснований для пересмотра обжалуемого судебного акта. Правда, и в таком аспекте клеркам не всегда удаются безукоризненные послания, в результате истец (или ответчик) Иванов получает ответ, адресованный ему, но в тексте которого почему-то говорится о Петрове.

Что касается вышеупомянутого интереса высшей судебной инстанции, то писать о нём побуждает такое обстоятельство: читаешь Бюллетень Верховного Суда РФ, удивляешься и задаёшь себе вопрос: почему решение по такому-то делу Верховный Суд РФ отменил как незаконное только из-за того, что сторона не была извещена о рассмотрении дела надлежащим образом? Конечно, это серьёзное нарушение. Но почему на твою жалобу по такому же нарушению Верховный Суд ответил, что оснований для отмены решения нет. Почему? У обывателя ответ один — «заплатили». Другого ответа у нормального человека и не может быть. Ему ведь наплевать на загрузку Верховного Суда жалобами, он ждёт правосудия, а его нет.

Конечно, всё, что говорилось о судах общей юрисдикции, имеет отношение и к арбитражным. Здесь тоже немало и законодательных, и искусственных проблем, создаваемых правоприменительной практикой.

Стоит вспомнить для примера беспредел, учиненный налоговыми органами в отношении индивидуальных предпринимателей в связи с введением в действие Закона РФ «О применении контрольно-кассовых машин при осуществлении денежных расчётов с населением», предусматривающего ответственность за нарушение правил применения контрольно-кассовых машин (ККМ, ныне переименованных в ККТ) организациями (только организациями) в виде штрафов в размере 350 минимальных размеров оплаты труда (МРОТ), что в пересчёте на рубли составляло несколько десятков тысяч рублей. Налоговые органы преднамеренно стали применять эту норму и к индивидуальным предпринимателям, которых ни при каких ухищрениях нельзя было считать организациями. Дело дошло до того, что за не пробитый продавцом — работающим на предпринимателя, находящегося в это время за тридевять земель — чек на сумму 2 копейки налоговые органы налагали на предпринимателя штраф в 35 тысяч рублей. Но самым печальным оказалось то, что арбитражные суды, призванные стоять на страже финансовых интересов не только государства, но и всех хозяйствующих субъектов, поддержали налоговиков вопреки закону, прежде всего Гражданскому кодексу РФ, который чётко устанавливал различия между организациями и индивидуальными предпринимателями. В результате этого беззакония, творимого налоговыми органами и арбитражными судами, тысячи предпринимателей были разорены, большая часть из них, прокляв всё на свете, навсегда ушли из предпринимательства. Слава Богу, что в это дело вмешался Конституционный Суд РФ, который своим постановлением пресёк это массовое беззаконие.

Много негативного я отметил в судебных вопросах, но это, конечно, не означает, что в моей личной юридической практике всё обстояло благополучно. Увы, опыт накапливается и через ошибки тоже, но суды со своей трёхзвенной системой не имеют на них права, они решают судьбы людей, и поэтому там должны работать только профессионалы с большой буквы. Жаль, но были и у меня ошибки из-за банального незнания, и произошло это, например, по одному из дел, связанных с выборами.

Иском молодого шустрого парня (называвшего себя парнем с окраины и числившегося в те годы в активистах ЛДПР) были обжалованы действия избирательной комиссии, которая отказала (или отменила, уж точно и не помню) ему в регистрации в качестве кандидата в депутаты в облсобрание за грубые нарушения правил предвыборной агитации.

Дело рассматривал Соломбальский райсуд в пятницу, а в воскресенье уже должны были состояться выборы. Я представлял интересы избирательной комиссии и видел по поведению и высказываниям судьи-женщины, что она явно симпатизирует кандидату и склонна принять решение в его пользу. Я понимал, что шансов на успех у меня мало, тем более, что я никак не мог найти нужных и достаточных доводов, убедительных аргументов, чтобы переломить ход рассмотрения дела в пользу избирательной комиссии, в которой, кстати сказать, все её члены были далеки от юриспруденции. Суд был мною проигран. И только через пару дней я обнаружил, что в статью 26 ГПК РФ — регламентирующую перечень дел, подсудных областному суду — за несколько дней до рассмотрения упомянутого дела были внесены вступившие в силу изменения, на основании которых Соломбальский райсуд не имел права рассматривать это дело, так как оно стало подсудным только областному суду. И если бы я знал об этом, то заявил бы ходатайство о прекращении производства по делу и передаче его в областной суд, и это бы означало, что кандидат, снятый с регистрации, не мог бы участвовать в выборах, так как была вторая половина пятницы, а через день, в воскресенье, — выборы. Но самое печальное то, что об изменении в законодательстве не знал и районный суд, а это уж совсем непростительно.

Были у меня, к сожалению, и другие промахи. Более того, в моей работе был пример, когда незаконное судебное решение было принято в отношении лично меня, и я, уже имея многолетний опыт юридических тяжб, так и не смог преодолеть сопротивление суда и добиться законного решения.

Дело заключалось в том, что, помимо частной юридической практики, в качестве индивидуального предпринимателя я работал юристом в ряде организаций по трудовым договорам со свободным режимом рабочего времени, то есть я приходил в организацию, когда там возникала необходимость в юристе для консультирования, для юридической оценки какого-либо документа или какой-либо ситуации, для представительства в суде, если возникало судебное дело, для участия в переговорах, предшествующих заключению какой-либо сделки, и т. д. Очень часто все эти работы я выполнял, даже не посещая организацию, но поддерживал с нею связь по телефону, Интернету или просто с помощью доставки документов нарочным. Такой метод работы в мире, да уже и в России, является довольно распространённым, именуется дистанционным или, по-английски, фрилансом и аутстаффингом и признан судебной практикой.

С учетом особенностей режима работы мои трудовые договоры — для исключения в будущем каких-либо недоразумений — содержали специальный пункт, что на работника, то есть на меня, распространяются все положения и нормы Трудового кодекса и все социальные выплаты. Так я и работал в организациях с ежегодным предоставлением мне очередных отпусков.

Более десяти лет я работал таким методом в известном в Архангельске учебном заведении, мной были довольны: я выигрывал для него все судебные процессы, постоянно консультировал не только по чисто юридическим вопросам, но и по организационно-управленческим. Работники заведения постоянно у меня консультировались по своим служебным и частным вопросам, и я им помогал в составлении деловых, в том числе судебных, бумаг. Организационно я был подчинён главбуху и получал от неё задания. Несколько раз меня поощряли денежными премиями. И вдруг грянуло очередное реформирование, учебное заведение повысило свой статус, был назначен новый директор, со скрипом решалось много возникших организационных, финансовых, штатных и тому подобных проблем, поэтому, как пояснила мне главбух, возникли проблемы с заработной платой. Я был спокоен, так как задержки с выплатой зарплаты, хотя и редко, но бывали и ранее. Я продолжал работать в том же духе. Месяца через два, когда я уже потребовал выплатить мне зарплату, начальник отдела кадров вдруг пригласил меня к новому директору, и тут я узнал, что я в работниках преобразованного заведения не числюсь, зарплату мне не начисляют, а директор пригласил меня для собеседования, чтобы выяснить, подхожу ли я как юрист заведению. Нашей беседой он остался доволен, его всё устроило, и он заверил меня, что я буду продолжать работу в том же качестве по той же методе. Он проводил меня до выхода из здания, мы пожали друг другу руки и разошлись. Продолжая работать, примерно через месяц после этой милой беседы узнаю, что я — никто для этого учебного заведения и зарплату мне платить не собираются; более того, никто не намерен даже объяснить мне ситуацию, хотя звонки с юридическими вопросами оттуда продолжали поступать.

Задолженность по зарплате была небольшой, но меня возмутила беспардонность нового директора, и я подал в суд иск о взыскании невыплаченной зарплаты с процентами. Естественно, Октябрьский райсуд без проволочек удовлетворил иск, поскольку всё было очевидно. Решение было очень грамотным, абсолютно все обстоятельства были установлены и исследованы, но меня насторожила фраза, слишком самоуверенно и спокойно брошенная директором, который тоже присутствовал в судебном заседании: «Ну, мы ещё посмотрим в облсуде…» Он знал, что говорит. Абсолютно законное решение суда было отменено облсудом в кассационной инстанции с простым доводом: необходимо исследовать, не были ли отношения между истцом и ответчиком гражданско-правовыми. Довод был совершенно незаконным по сути и надуманным по форме, так как суд первой инстанции как раз и посвятил всё своё разбирательство этому вопросу, поскольку этот довод у ответчика был единственным. Облсуд пошел на явную, откровенную ложь, так как ему решение нужно было отменить, чтобы суд первой инстанции принял «нужное» решение, и Октябрьский райсуд в новом составе такое решение принял, назвав трудовой договор и все обстоятельства моего труда в учебном заведении гражданско-правовыми, вопреки трудовому договору, вопреки фактическим обстоятельствам и вопреки судебной практике, обобщённой и опубликованной в виде постановления Пленума Верховного Суда РФ.

Без всяких сомнений, «телефонное право» оказалось самым «законным» правом.

Чтобы не было сомнений в моей правоте у юристов, если таковые найдутся среди читателей моего опуса, я перечислю обстоятельства, по которым можно безошибочно определить, работал ли я по трудовому договору или мои отношения с учебным заведением были гражданско-правовыми.

1. Договор назывался трудовым, а его стороны работодателем и работником.

2. В договоре речь шла о постоянной работе для исполнения трудовых обязанностей юриста по юридическим проблемам, возникающим в текущем повседневном функционировании заведения.

3. Договор содержал пункт, который специально оговаривал, что на отношения сторон по договору полностью распространяются нормы Трудового кодекса РФ.

4. На меня приказом директора о приеме на работу были возложены обязанности юрисконсульта.

5. Работа в заведении не была ограничена сроком, и не стояла конечная цель, достижение которой вменялось юристу.

6. Заработная плата выплачивалась ежемесячно, как всем работникам заведения, размер зарплаты не зависел от достижения какой-либо цели или конечных результатов работы (их и не было), на заработную плату начислялись северная надбавка и райкоэффициент.

7. Размер оплаты моего труда был привязан к МРОТ и зависел от его величины.

8. Разрешение споров — в случае их возникновения — между мной и работодателем по договору (п. 9 и п. 11) должно было осуществляться на основе трудовых норм.

9. Мне как работнику предусматривались все социальные выплаты, а также выплата отпускных, и фактически ежегодно предоставлялись отпуска.

10. Все справки, выдаваемые в связи с моей работой, оформлялись как на работника. В трудовой книжке имеется запись, что я был принят на должность юриста.

11. Моим непосредственным куратором был главный бухгалтер, который, как и директор, давал мне устные распоряжения по выполнению юридических поручений, диктуемых только текущей деятельностью заведения.

12. Режим и порядок моей работы соответствовал пункту 6.10 Правил внутреннего трудового распорядка заведения.

13. Работодатель обеспечивал меня документами, справками, расчетами и действиями, без которых я как юрисконсульт заведения не смог бы осуществлять свою деятельность.

14. В Пенсионном фонде РФ заведение поставило меня на учёт как своего работника и делало соответствующие отчисления, как и в другие внебюджетные фонды, в том числе и социальный.

15. Мой стаж работы в заведении и размер моей зарплаты были учтены Пенсионным фондом для начисления и размера моей гражданской пенсии.

16. Работодатель имел право (и реализовал его) командировать меня за пределы города Архангельска.

17. В учебном заведении я проработал в вышеуказанном режиме с 1996 года по 2010 год, и ни у кого не возникало сомнений, что я являюсь работником этого учебного заведения.

Повернётся ли язык у кого-нибудь после этого сказать, что я работал в заведении на основании гражданско-правового договора? У судей облсуда, рассматривавших мое дело, язык повернулся, но, боюсь, что этим их не устыдишь. Не те люди.

Одним словом, моё кассационное обжалование закончилось ничем, и я решил, что мой труд должен быть оплачен, даже если суды считают, что договор гражданско-правовой, и подал новый иск, уже исходя из норм не Трудового, а Гражданского кодекса РФ. Но не тут-то было! Мне снова отказали, сославшись на ч. 8 ст. 11 ТК РФ, которая гласит, что нормы трудового права не распространяются на лиц, работающих на основании договоров гражданско-правового характера.

Но в этом никто и не сомневался, и я знал об этой норме, но она-то означает только одно — лица, которые выполняют работы на основе, например, договора подряда, не имеют права требовать применения к их отношениям норм Трудового кодекса. И это абсолютно правильно, но до тех пор, пока стороны гражданско-правового соглашения не договорятся между собой о вознаграждении, о каких-то ещё выплатах, о каких-то ответных услугах и прочих условиях, в том числе с использованием того, что предусматривает Трудовой кодекс РФ. В таком случае стороны имеют право оговаривать свои отношения любыми условиями, какими бы они ни были, они только не должны противоречить действующему законодательству, существующим запретам. Более того, в Гражданском кодексе есть специальная норма, предусматривающая право сторон на свободу заключения договоров, то есть на любых согласованных условиях, не противоречащих закону.

Заведение и я, заключая договор — незаконно квалифицированный судами гражданско-правовым, — оговорили в нём, что на наши отношения распространяются нормы Трудового кодекса РФ, и никто, в том числе и суды, не имели права отказывать в этом сторонам такого договора. Это право только сторон договора, и все (в том числе и суды) обязаны были с этим согласиться.

Безусловно, это знают все судьи, рассмотревшие дело во всех инстанциях, но ими были сознательно приняты незаконные судебные акты, и всё во имя чьего-то интереса, но не в интересах закона.

14. Для души и отдыха

Во время службы в органах внутренних дел, особенно в последние годы, всё чаще возникала мысль о времени, когда уже можно будет оставить её, не работать, жить — хоть и на пенсии с учетом её мизерности — в своё удовольствие. И мне казалось, такое возможно.

Но, уйдя со службы и занявшись частной юридической практикой, понял, насколько я ошибался. Работая в милиции без выходных и праздников, я ежегодно пользовался отпуском, который никогда не был меньше тридцати дней, не считая времени на дорогу к месту отдыха и обратно. Став предпринимателем, я забыл, что такое отпуск. Как можно было уехать на месяц, если на руках десятка два судебных дел, услуги по которым, как правило, уже оплачены клиентами? Даже отлучка на семь-десять дней, например в турпоездку, — в которой не отдохнёшь, а, наоборот, измотаешься до предела, — требовала массу предварительных действий по переносу дней судебных заседаний, по уговорам клиентов и так далее.

Хорошо хоть то, что предпринимательство позволяло планировать нагрузки. Сколько соглашений заключаешь с клиентами, такова будет и нагрузка, и я этим активно пользовался. В первые годы своего предпринимательства я активно рекламировал свои услуги и в результате захлёбывался делами, потом перестал этим заниматься, и нагрузка сразу упала; клиенты шли уже не по моей рекламе и объявлениям, а узнавали друг у друга обо мне и моих услугах, и этого было достаточно. Кроме того, добавлялась работа с предприятиями по договорам на постоянное юридическое сопровождение, а также работа по трудовым договорам по свободному расписанию (метод фриланса и аутстаффинга).

Такой режим работы позволил мне заниматься и другими делами и не забывать про свои увлечения, а они у меня были.

На первом месте, разумеется, было и есть коллекционирование минералов и изделий из них, на втором — поездки, хотя и кратковременные, по любым появляющимся для этого причинам и основаниям.

Были и есть и другие занятия для души. Остановлюсь на некоторых из них, что, скорее всего, получится несколько фрагментарно, учитывая, что мои «Записки…» — не художественное произведение, это мне не по плечу, а просто желание рассказать о себе доступным языком.

В свете сказанного я до сих пор благодарен своему приятелю Николаю Шитову, который в 1988 году подсказал мне возможность получения земельного участка под строительство дачи. Мне самому об этом даже мысль не приходила в голову. А за пару лет до этого, когда по УВД прошёл слух о выделении для сотрудников земельных участков под дачи где-то на Лесной Речке, я остался к этому совершенно равнодушен.

Николаю в своё время с земельным участком помог Виктор Шик, наш общий приятель, который, будучи пилотом, начал строить дачу в СОТ «Полёт» в Васькове. Виктор познакомил меня с В. В. Разливским — начальником авиаотряда № 2 (Васьково), тот дал команду Володе Бахареву — председателю СОТ, и 28 июня 1988 года состоялось решение о принятии меня в члены СОТ «Полёт».

Выделенный мне участок располагался на возвышении. С одной стороны он круто обрывался, а с другой стороны полого спускался к заболоченной территории. Участок рассекала заброшенная старая дорога, вымощенная огромными камнями, на которых, как на фундаменте, мы с Еленой начали строить дачный домик. Но, начав строить, я понял, что сначала нужно соорудить что-то вроде сарая для инструмента и материалов. Пришлось делать его, а уж потом вернуться к строительству дома.

Строитель я был никакой, но молоток и пилу держать умел (спасибо школьным урокам труда и моему деду, которые научили этому в своё время). Всё было впервые, подсказок со стороны, как и подходящей литературы, не было, зато был дефицит на всё, что только было нужно для строительства. Конечно, помогли связи и знакомства. Одно было хорошо — всё стоило копейки, и я мог позволить себе выделять из своей зарплаты деньги на доски, гвозди и т. п.

Дачный домик получился, на мой взгляд, удачным, но не был рассчитан на зиму, мы строили его для лета. Тогда и в голову не приходило, что он может понадобиться зимой. А теперь приходится об этом сожалеть. Ведь можно было поднатужиться и сделать домик зимним. Вот была бы сейчас благодать! Если же утеплять дом сейчас, то придётся раскошеливаться на приличные деньги.

Строили мы с Еленой дом года три-четыре, всё делали своими руками, кроме установки стропил и сооружения шиферной кровли. Домику уже более двадцати лет, и пришла пора его капитально ремонтировать.

С соседями нам повезло, все оказались знакомыми, а то и друзьями: Николай Шитов, В. Е. Тымчук, В. В. Шик, В. В. Разливский, А. Меньшиков. Конечно, время идёт, и теперь «одних уж нет, а те далече…». Погиб Коля Шитов, уехали Разливские, продали свою дачу Меньшиковы.

Между нашим участком и двором Разливского оказался миниатюрный родниковый прудик, который Виктор Шик за свой счёт с помощью экскаватора очистил и углубил, а я за свой счёт нанял бульдозер, который всё вытащенное экскаватором из пруда — а это была глина — сгрёб на край нашего участка, чем несколько уменьшил склон и в результате немного увеличил нашу территорию. Получилось неплохо, а главное, появился резерв воды для полива растений и на всякий пожарный случай.

Формирование участка завершилось завозом чёрной земли двумя десятками больших самосвалов, которую мы с Еленой вручную в течение двух-трёх лет растаскивали по территории и покрывали ею глину сверху, чтобы можно было сажать культурные растения. Тогда с шофёрами расплачивались водкой: две бутылки за самосвал, другая «валюта» водителями не признавалась.

Теперь у нас на участке есть ягодные кусты, плодоносящие деревья, есть даже яблоньки, которые в 2011 году принесли свой первый урожай, и много всякой декоративной зелени и цветов.

Я уже говорил, что командировки были той отдушиной, которая помогла столь долго заниматься одним и тем же делом, повседневной «серятиной», но немаловажную роль в душевном облегчении жизни сыграл, конечно, и дачный участок. Возможность физического труда на свежем воздухе всегда помогала справиться с проблемами по службе, отвлечься от них, а то и забыть про рабочие тяготы на какое-то время.

Для освоения участка нам здорово помогла своя автомашина, без которой мы вряд ли достроили бы дачу до конца, так как ездить на автобусах с рюкзаками и мешками, теряя время и силы, не для нас. Поэтому, когда мать предложила купить машину для семьи на деньги, вырученные от продажи дома в Тихорецке, я не стал отказываться. И как только пришла разнарядка в УВД на приобретение автомашин, я тут же подал заявку на «москвич». На лучшее денег не хватало, но и это было неплохо, потому что я понимал, что, пока научишься водить машину, неприятностей не оберёшься. В январе 1990 года «москвич» ярко-жёлтого цвета (выбирать не приходилось) уже стоял у меня в гараже.

Сейчас-то, имея более чем двадцатилетний стаж вождения, понимаю, что надо было купить за копейки какую-нибудь развалюху и учиться ездить на ней. А так купленный за 7368 рублей «москвич» через год-два превратился в битое, пятнами подкрашенное средство передвижения. Да и удивляться этому нечего, так как и учили на курсах отвратительно, и инструктор-водитель, который всё пытался занять у меня пару тысяч рублей, оказался далеко не мастером. Уже после сдачи экзамена, — который по ПДД я сдал на отлично, а по практическому вождению мне был поставлен зачёт, по сути незаслуженно, — я обнаружил, к примеру, что ни разу мне никто не показал, — а значит, и практически я не отрабатывал — движение автомашины задним ходом. Вот такая была учёба.

Поскольку разрыв между курсами и приобретением машины составил несколько месяцев, то, усевшись впервые в свою машину, я понял, что не смогу ею управлять. Пришлось искать опытного шофёра для отработки практической езды. Такой нашёлся, им оказался милиционер из вневедомственной охраны. Вот это был прирождённый инструктор по вождению! Я с ним поездил на своём «москвиче» всего два раза часа по полтора-два, но поеле этого смело сел за руль и самостоятельно поехал, с тех пор и катаюсь.

После первого «москвича», который у меня был недолго, всего года два-три, у меня были «москвич-комби», ВАЗ-четвёрка, ВАЗ-девятка, ВАЗ — одиннадцатая модель и «хёндэ-матрикс». Разница в управлении «москвичом» и Вазовскими моделями, как и между последними и «хёндэ», была сногсшибательной. Ощущения у меня были такие же, как, например, при смене велосипеда на мотоцикл.

Первое моё дорожно-транспортное происшествие на «москвиче» произошло 19 октября 1990 года. Я ехал по одной из улиц Исакогорки. Несмотря на октябрь, на дороге местами был гололёд, особенно на поворотах. На одном из них меня занесло, и задним левым крылом машины я ударился о встречный автобус. Осталась вмятина на крыле, которую мне через день отрихтовали.

Года через два-три мне пришлось с «москвичом» расстаться. Он просто не подлежал восстановлению после того, как я на нём перевернулся и помял весь кузов, дверки и прочее. Я ехал по Вологодской дороге на дачу, на заднем сиденье были Елена с четырёхлетним внуком Ярославом. Машин было мало, я ехал со скоростью 60 километров. Елена восхитилась голубыми луковками Заостровской церкви, показывая её внуку, я посмотрел в ту сторону, а когда повернул голову обратно, увидел, что впереди идущая машина резко затормозила перед заправочной станцией, включив левый поворотник. Я — по тормозам, машину почти на месте развернуло на 180 градусов, она завалилась на левый бок и покатилась под откос, перевернувшись раза два-три. Я крутился вместе с машиной, так как был пристёгнут ремнём, а в голове было одно — что там с Еленой и внуком. Когда машина остановилась вверх колёсами, я легко отстегнулся и через открытую смятую дверку машины выполз наружу, а самому было страшно повернуться и посмотреть, что там с моими. К счастью, всё обошлось. Оказывается, когда машина первый раз ударилась крышей кузова о землю, переднее и заднее стёкла вылетели, и Елену и Ярослава выбросило через задний оконный проём. Внук (слава Богу!) не поранился и даже не успел испугаться, а у Елены были рассечены бровь и плечо. Сам я отделался царапинами и ушибами.

С водителем остановившейся машины я отправил Елену с Ярославом в травмпункт (там ей на раны наложили швы), а сам остался дожидаться гаишников. От них я скрыл настоящую причину аварии, хотя сам её знал. Дело в том, что месяца за два до этого с помощью Васи Воробья я обнаружил, что вроде бы передний мост машины заменён на старый при предыдущем небольшом ремонте на Холмогорской СТО. Я просто не мог в это поверить! Но дней через десять после этого мне пришлось резко затормозить перед идущей впереди иномаркой, и мою машину развернуло на 180 градусов, при этом задним бампером я разбил стекло заднего сигнал-пакета иномарки.

После аварии на Вологодской дороге мой «москвич» разобрали опытные люди и обнаружили, что на самом деле весь передний мост вместе с амортизаторами и рулевыми рычагами заменены на старые, почти непригодные к эксплуатации, и машина была обречена на ДТП, так как при любом резком торможении колеса самопроизвольно, вопреки рулю, поворачивались вправо, их заклинивало, и машину бросало вправо вокруг этих колёс.

Вот вам и «техобслуживание» на государственной станции. Начальник всё отрицал, а техник, который «техобслуживал» мою машину, уже там не работал, и в Холмогорах я его не нашёл.

Было у меня, хотя и недолго, и другое транспортное средство — катер «Прогресс-2» с мотором «Нептун-23» (о чём я уже упоминал), на котором я очень редко — за отсутствием свободного времени — с семьёй выезжал на острова Северной Двины, а однажды мы даже добрались до острова Мудьюг, где осмотрели огромный створный знак да развалины музея концлагеря, который (не музей, а концлагерь) ещё в 20-е годы соорудили англичане во время нашествия войск Антанты в Архангельск.

Здесь произошёл случай, который иначе как редчайшим назвать нельзя. Я прихватил с собой малокалиберную винтовку (незадолго до этого приобретённую) удивительной конструкции. Она заряжалась (кто понимает) с торцевой стороны приклада, пули просто одна за другой вкладывались в канал-трубочку, передёргивался затвор, и нажимался спусковой крючок. При первой попытке выстрелить — а стрелял я бесприцельно, чтобы проверить работоспособность винтовки, — я держал её на уровне груди. При выстреле патрон в патроннике каким-то образом пулей вверх развернулся, удар бойка пришёлся по боку гильзы, и произошёл выстрел. Естественно, пуля полетела не вперёд по дульному каналу, а вверх и пробила козырёк моей кепки. Пару сантиметров ближе ко мне — и пуля вошла бы мне в подбородок. Но и на этот раз Бог меня миловал.

Катер был у меня года три. Намучился я с ним изрядно, пользовался редко, да и судоводитель из меня не очень получился. Точку во владении катером я поставил после прогулки с детьми по Сухому морю — в дельте Северной Двины, практически между рекой и морем, — когда во время движения я оглянулся назад и к своему ужасу увидел, что Инна (ей было всего 4–5 лет) стоит у кормы, наклонившись над водой (укачало), а катер несётся вперёд, и его встречной волной то и дело подбрасывает. То есть ребёнка в любой момент могло выбросить из катера, а я бы и не заметил. Удивляло, как ей удалось встать со своего сиденья, выйти из кабины катера и добраться до кормы?

Вскоре после этого случая я нашёл покупателя и в июне 1985 года продал ему катер. Рисковать я больше не хотел. Избавившись от этого средства передвижения, я почувствовал, что с моих плеч свалилась гора. Только тогда я понял, насколько он обременял мою жизнь: вечная возня с постоянно барахлившим мотором, вечная забота о его сохранности на стоянке, ещё больше проблем с устройством его на зимнее хранение, а пользы и удовольствия практически никакого — рыбалкой я не увлекался, а для редких прогулок с семьёй при моих судоводительских навыках — одно беспокойство, например, как бы не налететь на бревно, а их в реке — тьма. Моряки рассказывали, что наши соседи по морю держат лесозаводы, работающие на нашем лесе, который прибивает к их берегам волной.

И ещё раз хочется поведать о моём увлечении книгами. Их я начал собирать по-настоящему с четырнадцати лет, когда мать на день рождения подарила мне две книги: «Пучина» Х. Э. Ривера и «Старое предание» Ю. И. Крашевского. Эти книги меня тогда потрясли, и, кажется, после их прочтения я уже сознательно читал и обращал внимание на исторические книги и книги о путешествиях и приключениях в неизведанных краях. Поэтому книги такого жанра составляют значительную часть моей библиотеки, насчитывающей несколько тысяч томов.

Раньше я покупал всё, что попадалось на глаза, кроме специальной и политической литературы. Время от времени увлекался собирательством книг определённой тематики — кстати, по фотографии собрал очень неплохую библиотеку, — или увлекался произведениями каких-то определённых авторов, например Рокуэлла Кента, Ганзелки и Зикмунда.

Но моя мечта о том, чтобы книги моей библиотеки стояли на полках в один ряд — а не в два-три ряда, как сейчас, — так и не осуществилась из-за отсутствия места. Даже часть собрания решили отвезти на дачу. Поэтому в случаях, когда нужна определённая книга, приходится перелопачивать чуть ли не всю библиотеку. А так хочется, чтобы они все были на виду и в одном месте.

Нередко в руки попадали различные старинные книги, старые подшивки газет, которые я также приобретал для своей библиотеки. Так, однажды мне принесли почитать подшивку газеты «На страже порядка», которая с 1936 по 1965 год издавалась областным УВД. Я обратил внимание, что хотя газета и была ведомственной, но содержала не много материалов о милиции. Большую часть занимали здравицы Сталину, Берии, прочим сановникам и материалы о борьбе с внутренними (политическими) врагами. С исторической точки зрения исключительно интересны были материалы до 50-х годов. Все они проникнуты необходимостью борьбы с троцкистами и другими внутренними врагами. Например, одна из заметок гласила: «Рекомендованную статью такого-то для проведения занятий по Сталинской Конституции просим не принимать во внимание, так как её автор оказался врагом народа». Обратил внимание на интервью в одной из газет подшивки, которое дал Сталин американскому корреспонденту. На вопросы, каждый из которых состоял из 20–30 слов, следовал ответ из одного-двух слов. Но надо отдать должное, что каждый ответ был ёмким и исчерпывающим. Остаётся поражаться уму этого человека.

Надо сказать, что многие люди, глядя на меня, «заболевали» книгами. Как-то — а это было 6 марта 1981 года — инструктировал наряды в драмтеатре по обеспечению общественного порядка во время торжеств, посвящённых женскому дню. Продавали для участников много всяких книг, которые, как всегда в то время, были в дефиците. Здесь же оказались мой однокурсник Михаил Саблин и начальник спецприёмника И. И. Кириллов, которые тоже накупили книг, и в разговорах оба поведали, что заразились книгами от меня. Михаил сказал, что в Ульяновске на студенческой практике я его таскал по всем книжным магазинам, и с тех пор он скупает книги где только может, а до этого он на них вообще не обращал внимания. А Кириллов напомнил, что был со мной в командировке в Москве на совещании, которое проводил главк, и удивился, что я там тоже накупил книг. Он последовал моему примеру и с тех пор не может равнодушно проходить мимо них.

Кажется, я уже упоминал, что одно время увлёкся охотой, во что меня втянули братья Воробьи, Василий и Паша. Они были очень добычливыми охотниками, а мне редко удавалось подстрелить зайца или утку. Но удовольствие от лесного бродяжничества полностью компенсировало мои охотничьи неудачи. Уволившись из милиции, я это дело забросил и с тех пор не беру ружья в руки. Так и стоит мой «Баярд» — хоть и очень старый, но с отличной кучностью и дальностью боя — без дела.

Не избежал я и болезни коллекционирования, которая поражала и поражает, как мне кажется, всех без исключения. Хотя, конечно, есть индивидуумы, которые даже представить себе не могут, чтобы они собирали какие-нибудь этикетки, марки, монеты и т. п. Но я считаю, что это уже не норма, потому что человеку, особенно мужчине, от природы свойственно собирательство. Другое дело, что со временем под давлением забот и занятости большинство перестаёт этим заниматься, а потом об этом своём хобби с недоумением вспоминает и удивляется, глядя на других, продолжающих собирать. Вот и я что только не собирал! Марки и монеты, календарики и открытки, ножи и милицейские свистки. А начиналось всё со спичечных этикеток, которых, кстати, собрал несколько тысяч штук и которые до сих пор где-то лежат и, на мой взгляд, в настоящее время представляют определённую ценность.

«Болел» я и нумизматикой, но недолго, так как в отличие от минералов коллекционирование монет не захватило меня всецело. Хотя время от времени попадающиеся мне интересные монеты я откладываю, и собралось их достаточно много. Теперь в моём собрании монет есть и «чешуйки» Ивана Грозного, и серебряные монеты первых лет советской власти, царские монеты XVIII и XIX веков и много других, в том числе иностранных и современных российских.

Интересно было то, с чего начиналась у меня эта «зараза». Где-то на первом или втором году работы следователем после допроса потерпевшего в ДТП (в Первой горбольнице) я шёл через больничный двор к дыре в заборе, чтобы сократить путь. В то время этот двор был пустырём, так как со стороны проспекта П. Виноградова (теперь — Троицкий) на территории больницы был только один пятиэтажный корпус. Примерно на середине пути я заметил на земле чёрный кругляш, который оказался старинной монетой. Поднимая её, я обнаружил ещё несколько, которые конечно же собрал. Для меня было ясно, что в этом месте дождями вымыло что-то вроде клада. Я был в милицейской форме — а дело было среди бела дня, — поэтому постарался приметить это место, чтобы вернуться и поискать монеты уже по-настоящему. Дня через два, в выходной день, я пошёл на примеченное место, но, увы, так его и не нашёл. При ближайшем рассмотрении старых денежек — а все они были медные — я обнаружил двугривенники 1737 года, полушки 1736 года и ещё несколько царских монет XIX века.

Всё это в прошлом, всё давно заброшено, и никакого коллекционного интереса у меня к этому уже не осталось.

Но собирательство минералов, любых красивых камней — это, наверное, уже до конца жизни. Много лет, по крайней мере более сорока, все мои внеслужебные интересы сосредоточены на минералах и поделках из них. Теперь у меня несколько тысяч образцов. А началось их осознанное коллекционирование с куска медной руды, который я выпросил у своего приятеля Рудика Матвеева, коллеги по следственной работе в Октябрьском райотделе милиции. Рудик, кстати, был моим земляком по Тбилиси. Этот кусок медной руды, конечно, был не первым образцом минерала, попавшим мне в руки. Цветные камни привлекали моё внимание с детства. Даже из моих школьных походов в горы я нередко возвращался с кварцевыми окатышами, которые в большом количестве встречались нам по пути. Разбив такой окатыш, мы обнаруживали, что под его матовой поверхностью скрывается абсолютно прозрачный, стеклоподобный горный хрусталь.

Читатель, наверное, знает, что горный хрусталь — это бесцветная прозрачная разновидность кварца, который является, пожалуй, самым распространённым минералом на земле. Само название «хрусталь» произошло от греческого слова «лёд». Кварц встречается в природе в разных формах: отдельными вкраплениями, отдельными кристаллами, в виде друз (сростков кристаллов). Самый большой кристалл природного хрусталя был найден в Казахстане — весом 70 тонн, высотой с двухэтажный дом. В Архангельской области основные залежи этого минерала сосредоточены на Новой Земле.

Горный хрусталь является не только любимым коллекционным материалом, особенно когда он в сочетании с другими минералами, но и широко применяется в самых различных отраслях промышленности, а также в ювелирных и художественных изделиях.

Горный хрусталь, по старинным поверьям, считается прекрасным средством от многих болезней и страшных снов, поэтому широко используется магами, гадалками и целителями. А хрусталь в форме шара является их частым атрибутом.

Интересно, что самый крупный хрустальный шар имеет диаметр 32,7 сантиметра и хранится в Национальном музее Вашингтона.

В 1927 году под развалинами старинной стены одного из храмов майя в джунглях Центральной Америки был найден череп, вырезанный из цельного куска чёрного хрусталя. Искусство его резчика неповторимо: от легчайшего дуновения ветерка колеблется подвесная челюсть черепа. Ф. П. Кренделев, автор книги «Легенды и были о камнях», писал: «Световые эффекты, создаваемые черепом и его глазницами, невероятны: достаточно поставить свечу под висящим черепом, и глазницы его вспыхивают, как маленькие фары, испуская тонкие лучи яркого света». Мне удалось увидеть этот череп своими глазами в Большом Британском музее Лондона.

Любопытно и то, что кристаллы кварца растут, причём их рост колеблется от нескольких дней до миллионов лет, а пролежав под землёй годы, хрусталь не теряет ни одного из своих свойств.

Каких только камней не перебывало в моих руках! Они появлялись и исчезали, но к красоте минералов я всегда был неравнодушен.

Что касается поделок из камня, то тут надо отдать должное Елене. Именно она в первые годы нашей жизни в Архангельске в мой день рождения преподнесла мне подарок — письменный прибор, главным в котором была подставка под авторучку, собранная из разных отполированных красивых самоцветов. Этот прибор был первым, ещё не осознанным в момент дарения, экспонатом моей коллекции.

Возвращаясь к куску медной руды, должен заметить, что он недолго простоял на полке, поскольку образчиком был невзрачным и особого коллекционного интереса не представлял. Ему на смену пришли образцы настоящей самородной меди в виде различных причудливых дендритов, похожих по форме на растения. Один из них, добытый кем-то и когда-то в горах Кавказа, вообще является уникальным и служит предметом зависти других коллекционеров, поскольку представляет собой миниатюрное объёмное «деревце». Кстати, медь — довольно распространённый минерал на земле, встречается как в виде месторождений, так и в виде отдельных кусков самородной меди. Самый большой самородок меди весом более 400 тонн был найден в США, на полуострове Кивин озера Верхнего.

В Архангельской области на юге Новой Земли встречаются самородки весом до 300 килограммов. Кроме того, в области известны месторождения медно-никелевых руд.

Теперь моя коллекция — в части изделий из камня — лучшая, потому что единственная в Архангельской области, и, думаю, и в России тоже. Она представляет значительную ценность и вызывает зависть у таких же, как и я, любителей камня. Что касается образцов минералов, то, конечно, мои финансовые возможности не позволяют тягаться с коллекционерами из числа профессионалов — геологов и минералогов, имеющих профессиональный доступ к минералам, особенно подкреплённый значительными денежными ресурсами. Кстати, минералы стали приобретать, глядя на меня, несколько моих знакомых. Некоторые из них, например Паша Воробей (мой бывший сослуживец по работе в милиции), собрал очень хорошую коллекцию образцов. И если и уступает мне, то только в части каменных поделок.

Теперь большая часть моего свободного времени занята минералами. Где бы я ни был и что бы ни делал, в голове всегда мысль о возможностях пополнения коллекции.

Кстати, благодаря этому значительную часть своей жизни я провёл в походах и поездках. И туристом-байдарочником я стал из-за камней, и эти походы по рекам, поиски камней по берегам остались в памяти на всю жизнь. Мне кажется, что воспоминания о них для меня более приятны, чем память о моих поездках в Лондон, Париж, Брюссель, Вену и тому подобные Европы.

К концу 80-х годов я собрал приличную коллекцию минералов и изделий из них, которую не стыдно было уже показывать и другим. Поэтому в конце марта 1987 года я рискнул первый раз показать публике свои камни на выставке, устроенной политотделом УВД в честь какого-то события. Выставил, конечно, не всё — для этого не хватало места, — но и часть коллекции произвела фурор. Во-первых, мало кто ранее знал о моём таком хобби, а во-вторых, всех поразила красота камней. Восторгов было много, и мне даже вручили диплом о моём участии в выставке и наградили деньгами.

Некоторые люди, увидев в УВД мою коллекцию, вернее, её небольшую часть, впервые в своей жизни видели не просто камни-булыжники, а самоцветы в их первозданном, необработанном виде. Они ранее не могли даже представить, что такое может быть в природе. Помню, как один из моих хороших знакомых, уже упомянутый мною А. Б. Степанов из Верколы, когда впервые увидел аметистовую щётку, долго разглядывал её, а потом спросил: «Как удалось так удачно наклеить кристаллы на камень?»

Он не мог поверить, что это — создание природы, а не творение рук человека.

С этого времени — с момента первой выставки моих камней — у меня зародилась и долго вынашивалась мысль каким-то образом организовать городскую выставку, но все попытки договориться о помещении для экспозиции, в том числе в краеведческом музее и морском музее, размещавшемся на барке «Седов» (тогда он ещё существовал и стоял на стапелях на Красной пристани), не увенчались успехом, так как все запрашивали такую сумму арендной платы, что она превосходила размер моей годовой зарплаты. Так горожане мою коллекцию из-за «деляг» от культуры тогда и не увидели.

Но уже в 2003 году я решил создать мини-музей в одной из комнат своей квартиры. Для этого надо было со стороны проспекта Ломоносова сделать вход в комнату и пристроить что-то вроде мини-вестибюля. В это время я уже был адвокатом и по закону имел право оборудовать адвокатский кабинет у себя в квартире. И только под этим предлогом удалось получить разрешение на пристройку в виде веранды. Однако и такое разрешение пришлось пробивать у Д. Яскорского, главного архитектора города, почти год. Эскиз-проект на пристройку сделал заслуженный архитектор СССР А. А. Шалькевич.

Так или иначе, но весной 2005 года строительство в жестокой борьбе со строителями-халтурщиками и неумехами было завершено, а второго апреля 2005 года состоялось открытие музея. По инициативе корреспондентов почти во всех газетах и некоторых журналах Архангельска появились статьи об открытии музея, были анонсы и по местному телевидению.

Конечно, открывая музей, я не преследовал цель создать нечто близкое к науке о минералах, поскольку я не геолог и не минералог. Химические и физические свойства камней, если меня и интересовали, то только с точки зрения сохранности и недопущения ядовитых или ионизирующих образцов в коллекцию. Единственная цель музея — показать людям, какими красивыми и необычными бывают камни-самоцветы.

Одним словом, народ узнал о музее, и мы стали принимать посетителей. Очередей не было, но люди приходили, а коллекция постоянно обновлялась. Мы с Еленой — её я официально назначил директором музея, — а также с друзьями-товарищами по нескольку раз в год выезжаем в другие города на различные выставки-продажи минералов и изделий из них. В этом отношении особенно богатыми были и остаются до сих пор «Минерал-шоу», проводимые ежемесячно в Екатеринбурге, и «Самоцветные развалы», проводимые три раза в год на ВДНХ (ВВЦ) в Москве. Приобретаем мы не просто образцы минералов, а только такие, которые поражают своей красотой и (или) необычностью формы, своим агрегатным состоянием и по стоимости соизмеримы с нашими финансовыми возможностями. А поскольку полки музея не имели лишнего свободного места уже при его открытии, приходилось что-то убирать с полок, чтобы поставить новый экспонат. Таким образом, почти вся экспозиция музея за несколько лет практически полностью обновилась и продолжает обновляться и приобрела уникальный состав и вид, который поражает не только дилетантов, но и профессионалов-минералогов. Этому, конечно, способствует и удачная расстановка образцов и изделий на полках, что является только заслугой Елены. Она, занимаясь новым для неё делом, настолько увлеклась им и освоила его, что опередила меня в своих знаниях о минералах.

Экспозицию музея мы очень удачно, на мой взгляд, украсили коллекцией фигурок Хозяйки Медной горы, Данилы-мастера, ящериц и змеек — героев уральского фольклора и сказов Бажова, который, кстати сказать, был знаком с семьёй Данилы-мастера (в реальной жизни — Данилы Кондратиевича Зверева), часто бывал у них в гостях и сделал Данилу героем своих сказов.

Дополнили мы коллекцию объёмными каменными композициями «Семь гномов» (вызывает особенный интерес у детей) и «Каменный цветок», сделанными нами самостоятельно с использованием камней-самоцветов.

Кроме того, нам удалось собрать достаточно хорошую коллекцию изделий из природного выветренного гипса — ангидрита (местный минерал), которые в массовом количестве делал на продажу Архангельский камнерезный завод, ранее располагавшийся в здании бывшей, ныне восстанавливаемой церкви на берегу Северной Двины, в начале улицы Комсомольской. Эта коллекция состоит из нескольких десятков изделий, а первый экспонат появился у меня ещё в 1973 году, когда я на этом заводе (в церкви) побывал в связи с расследованием кражи изделий. Директор подарил мне фигурку маленького совёнка, который простоял у меня на письменном столе до создания нашего музея и считался моим талисманом.

Камнерезный завод со временем был преобразован в один из цехов предприятия «Беломорские узоры» и, к сожалению, из-за нерентабельности был ликвидирован в 1990 году. Но такой коллекции образцов продукции этого завода, как в нашем музее, нет ни у кого, даже в музее «Беломорских узоров».

Думаю, читателю будет любопытно узнать, что значительная часть Архангельской области стоит на огромном известняковом плато, поэтому так многочисленны выходы природного гипса и ангидрита на поверхность земли, особенно по берегам рек.

Ангидрит от природного гипса отличается только тем, что не содержит в своём составе воду (выветренный гипс). Даже название его говорит об этом: «ан» — без, «гидрит» — водный. Ангидрит значительно твёрже гипса: по шкале Мооса твёрдость гипса 1,5–2 ед., ангидрита 3–3,5 ед. Эти два минерала повсеместно, в том числе и в Архангельской области, встречаются в различных формах — в виде кристаллов, волокон и сплошных зернистых масс. В связи с их сравнительной мягкостью они, помимо промышленного использования, служат материалом для изготовления бытовых предметов и разнообразных художественных изделий.

Человечество использовало гипс и ангидрит с древнейших времён, а первое описание гипса обнаружено в трудах Теофраста за 350 лет до новой эры. На Руси прозрачные пластины гипса именовали «марьиным стеклом».

Все приобретения для музея, конечно, стоят, по нашим меркам, больших денег. Почти весь доход от моей юридической практики уходит на новые образцы минералов и поддержание музея в рабочем состоянии. Вырученных денег от продажи входных билетов едва хватает на оплату электрического освещения в музее, хотя включаем его практически только для посетителей.

Кстати, о нашем музее по вывеске узнали в Архэнерго, и тут такое началось! Архэнерго потребовало от нас массу согласований, установило какой-то особый тариф на электричество, превышающий обычный, заставило поставить отдельный электросчётчик, а наши попытки объяснить, что музейная комната — это часть квартиры, были отметены. Видимо, Архэнерго приравняло нас к какому-то предприятию и ожидало, что музей принесёт ему сверхприбыль. Когда этого не случилось (месячный расход электроэнергии был на несколько рублей), взвыла бухгалтерия Архэнерго, так как эта возня с отдельным счётом, ведением договорного процесса, производством расчётов, выставлением нам счетов, как призналась одна из бухгалтеров, обходится их предприятию каждый месяц в сумму гораздо большую, чем разница между тарифом, установленным Архэнерго для музея, и тарифом для жилья по квартирному счётчику, которую нам приходится доплачивать. Вот такая у Архэнерго экономика.

В первые годы работы музея к нам очень часто приходили люди с предложениями купить у них камни. Камни были разные: от малюсеньких кусочков пирита до больших образцов, представляющих интерес для музея. От последних мы не отказывались и, если цены не были заоблачными, то покупали их. Были предложения купить и различные ювелирные камушки-вставки из драгоценных камней, даже раза два предлагали якобы алмазы. От таких предложений мы отказывались сразу. Во-первых, я не ювелир и не делаю ювелирных украшений, во-вторых, для музея они не представляют экспозиционной ценности, а, в-третьих, эти люди, скорее всего, были «засланными казачками» (особенно с «алмазами»), желающими проверить, не занимаемся ли мы незаконной скупкой драгоценных камней, что является уголовным преступлением.

Пополнение коллекции, поиск и приобретение нового предмета коллекционирования — это особый процесс, свойственный практически каждому собирателю и толкающий порой на самые безумные поступки ради какого-либо раритета. Неспроста спецслужбы — да и каждый опытный кадровик — насторожённо относятся к коллекционерам, зная, что немногие из них смогут устоять перед искушением предать служебные интересы ради предмета своего увлечения.

Настоящий коллекционер, где бы он ни находился, порой уже на уровне подсознания изучает и оценивает обстановку и её элементы прежде всего с точки зрения возможного отношения их к его хобби. Даже Елена как-то призналась, что то и дело ловит себя на том, что не может равнодушно пройти мимо лежащих на земле камней и смотрит, не блеснёт ли искра, нет ли интересного там рисунка. Что уж говорить о себе! В каком бы городе, в какой бы местности я ни находился, всегда по возможности пытаюсь найти время, чтобы выйти на природу, походить по склонам холмов или гор, побродить по берегам рек или вдоль ручьёв или изучить отсыпку дорог (которая обычно делается местными природными материалами), по которым можно судить о минеральном составе. Набрёл же я однажды на огромную россыпь аметистовых щёток среди гранитной щебёнки, невесть откуда привезённой для отсыпки площадки учебного автодрома перед садовым товариществом в районе пересечения дороги на Вологду и Лесной Речки. Тогда — где-то в середине 80-х годов прошлого века — я учился практическому вождению перед покупкой первого своего автомобиля «Москвич-412» и заехал на этот автодром. Это было время, когда образцы минералов стоили копейки, и обнаруженные мною аметистовые щётки размером до пяти сантиметров никакой особой ценности, даже для меня, не представляли. Я ограничился десятком кусочков, но каждый из них был, по сути, очень хорошей вставкой, требующей небольшой обработки, для колец, брошей, серёжек и подобных ювелирных украшений. Но теперь, бывая на различных куплях-продажах камней, я уже знаю, что каждый из тогдашних кусочков аметистовых щёток сейчас стоит от 500 до 1000 рублей. Но, увы, ни от автодрома, ни от отсыпки той щебенкой ничего не осталось. Спустя годы я не смог там найти ни одного аметистового камушка.

Кстати сказать, аметист — один из моих самых любимых камней. Неспроста в астрологии это камень Близнецов. Аметист — разновидность кварца фиолетового цвета (в различных оттенках). Но бывает, хоть и очень редко, аметист кроваво-красного (так называемые уральские «тальяшки») и лилового цвета. Очень красивы украшения из аметиста и прочие изделия из него, история которых известна с IV века до н. э., со времён шумерских печатей.

Аметист считается хорошим средством от пьянства (опьянения) и в то же время — символом богословских идей и образов, поэтому его называют камнем священников, архиерейским камнем, камнем апостола Матфея. На Руси этот камень называли «варенник». Встречается аметист — правда, в небольшом количестве — в виде аметистовых щёток и в Архангельской области, в отрогах Северного Тимана и на Новой Земле.

Любопытна история обнаружения мной в Архангельской области минерала под названием пирит. Это произошло во время одного из походов на байдарках по Мезенской Пижме лет двадцать пять назад. В том походе в паре со мною на байдарке-двойке был В. П. Лобанов, работник отдела ООП, спустя годы ставший начальником областного УВД. Я знал, что на этой реке можно найти агаты, горный хрусталь, поэтому всё путешествие поглядывал на берега. Прошло дня два-три, и вдруг вижу — берег засверкал под лучами солнца! Когда приблизились, поразились увиденному: он был покрыт кристаллами и чешуйками золота. А за береговой полосой почти отвесно возвышался склон красного цвета, из середины которого, как из трубы, вытекала белая глина. Достигая воды, она «растворялась», а золотые кристаллы и чешуйки оседали на гальке. Зрелище незабываемое! Надеюсь, читатель понимает, что употреблённое мною слово «вытекало» означает только процесс, который для глаза совершенно не заметен.

Конечно, это было не настоящее золото, а так называемая золотая обманка, или, по народному, «золото дураков», а по научному — пирит, или железный колчедан. Название минерала произошло от греческого слова «пир», что означает «огонь». Им можно высекать искры, а его формы настолько разнообразны и удивительны, что есть люди, которые коллекционируют только пириты. Немало «золотых» образцов и в нашем музее. Пирит — довольно твёрдый минерал (твёрдость 6–6,5 ед.). Его кристаллы имеют высший класс природной огранки и полировки.

Вспоминаю и другой случай обнаружения россыпи «ювелирных» камней. Было это тоже где-то в 80-е годы. Я был уже полковником и приехал с проверкой, кажется, в Вилегодский отдел милиции. Как обычно, я проверял состояние работы по всем направлениям деятельности местной милиции, за которые отвечал отдел ООП. В один из дней, проезжая на автомашине начальника местной милиции мимо медвытрезвителя, до которого с проверкой ещё не успел добраться, я увидел перед входом огромную лужу и высказался в том плане, что уже видно, как работает руководитель этого заведения. На другой день я пошёл проверять его работу — и вдруг вижу, что от лужи не осталось и следа — она уже засыпана какой-то цветной галькой. Присмотревшись, я обнаружил, что большая часть этой отсыпки состоит из разноцветных халцедонов отличного состояния. Я ахнул и готов был пасть на колени и подобрать хоть несколько камушков. Но я был при исполнении, в форме полковника и, конечно, удержался от соблазна. Последующая служебная круговерть лишила меня возможности вернуться к халцедонам под каким-нибудь предлогом, а попытки узнать, откуда были привезены эти камушки, не увенчались успехом. Начальник милиции мне пояснил, что после моего замечания насчёт лужи он дал команду лужу ликвидировать. В свою очередь, начальник медвытрезвителя позвонил какому-то своему знакомому — то ли строителю, то ли дорожнику, — и тот послал машину с гравием засыпать злополучную лужу. Но откуда взялся халцедоновый гравий в машине, так никто и не смог выяснить, а может быть, это преднамеренно от меня скрыли.

Я очень сожалел об утраченной возможности пополнить свою коллекцию халцедоновыми образчиками. Ведь халцедон, хоть и входит в группу полупрозрачных кварцев, но отличается от них красивым рисунком. В зависимости от цвета халцедоны имеют собственные названия. Например, халцедоны оранжевого, оранжево-красного и просто красного цвета называются сердоликами, а халцедон молочно-голубого цвета — сапфирином (редкий минерал). Халцедон считается магическим камнем, является оберегом для моряков, что немаловажно для поморов. Считается, что халцедон избавляет от вспышек гнева и приступов меланхолии.

Поистине анекдотичным был случай обнаружения, тоже в 80-е годы, целестина во время одного их походов по Пинеге в местечке, сохранившем название Вихтово от деревеньки, которая ранее была в этом месте. Сюда я с компанией своих сослуживцев, таких же любителей побродяжничать на природе, добрался целевым порядком в поисках целестина. Доставил нас к месту почтальон попутно из посёлка Пинега на «Амфибии», которая передвигалась по воде с помощью огромного пропеллера. Полдня до ночи мы пробродили в поисках целестина, но так ничего и не нашли. Заночевали в палатке, установленной прямо на песчаном берегу. Утром, умываясь, стали плескаться речной водой, и тут, буквально под сантиметровым слоем песка, обнаружили небесно-голубого цвета друзы кристаллов. Наша палатка тоже стояла на таких друзах целестина. Оказалось, весь берег был усыпан ими, только слегка замытыми песком. Конечно, набрали мы его для своих коллекций кто сколько хотел. Интересно, что много лет спустя я побывал здесь повторно, но уже в компании Паши Воробья и Володи Сысоева, таких же любителей минералов, а Володя ещё и профессионал — обработчик камня. Доставил нас сюда тот же почтальон, но уже пенсионер со стажем. На сей раз не повезло — мы не нашли ни одного кристалла целестина. Зато я нашёл кусок камня размером с футбольный мяч, весь в объёмных отпечатках вымерших моллюсков нескольких видов.

Вообще-то целестин довольно интересный минерал. По сути, это окислы стронция (не радиоактивные). Этот минерал используют для изготовления бенгальских огней, поскольку придаёт им характерную красную окраску. А название целестин получил из-за своего небесно-голубого цвета, но это совершенно не означает, что он не бывает иных цветов. Целестин как коллекционный материал очень известен, так как красив и внешне очень разнообразен. Популярны так называемые целестиновые «хризантемы» — мелкокристаллические белого цвета выделения в виде лепестков на чёрных сланцах, привозимые из Китая. Целестин широко используется в промышленности (ядерной, резиновой, электротехнической и др.). Любопытно, что окраска целестина исчезает при нагревании до 200 градусов, но восстанавливается при рентгеновском облучении.

С Володей Сысоевым я познакомился случайно где-то в начале 80-х годов. Он откликнулся на моё объявление о покупке минералов для коллекции и изделий из камня. Позвал к себе в мастерскую, расположенную в двухэтажном деревянном доме напротив здания Архгеологии на ул. Суворова. Мастерская размещалась в большом помещении, заваленном минералами, с множеством различных камнеобрабатывающих станков. С тех пор мы дружим и побывали в десятках совместных поездок и походов за камнями. Вот уже много лет мы мечтаем побывать в Дальнегорске, городе на Дальнем Востоке, где добывают, помимо всего прочего, огромное количество самых разных коллекционных минералов. Дальность и стоимость авиаперелёта 60–80 тысяч рублей в оба конца не дают сбыться этой нашей мечте.

Не осуществилась эта мечта и весной 2013 года, когда мы с Еленой ради Дальнегорска выдержали девятичасовой перелёт из Москвы во Владивосток. Нам представлялось, что съездить из Владивостока в Дальнегорск не будет проблемой. Увы! Почти 700 километров дороги в весеннюю распутицу, большая часть которой — грунтовка, и четырнадцать часов тряски в автобусе оказались для нас непреодолимым препятствием, тем более что, как мы выяснили, в Дальнегорске нет гостиницы, а тамошними знакомыми мы не обзавелись.

Кстати, мы особо о Дальнегорске не жалели, так как от работников музея Геологического института во Владивостоке узнали о геологе, который торгует минералами, в том числе и дальнегорскими. Мы его нашли в торговом центре «Луговая», познакомились. Им оказался Климентий Андреевич Мойсюк, у которого недалеко от магазина имеется склад с камнями, где мы отобрали для себя три камня — красивые кальцитовые друзы. В разговоре выяснилось, что Мойсюк — автор нескольких краеведческих книг на минералогические темы и что у нас есть даже общие знакомые, в частности Сергей Дёмин из Челябинска, который несколько раз приезжал в Архангельск с минералами для продажи.

В другой минералогической Мекке — в Свердловске (теперь Екатеринбург) — первый раз я оказался в мае 1986 года во время нашего с Еленой путешествия по Советскому Союзу. Тогда мы, будучи у родни Елены в Челябинске, автобусом приехали в Свердловск на один день. Помню, был страшный холод, шёл снег с дождём, но мы всё-таки ухитрились пробежаться по нескольким магазинам, а главное, успели побывать в Геологическом музее, где насмотрелись на каменные диковины. Но город, куда я стремился попасть много лет как в столицу Урала, каменную кладовую России, меня вообще разочаровал своею грязью и какой-то неприбранностью. Правда, спустя много лет, уже после перестройки, город преобразился, стал чище и благоустроеннее.

Интересно второе моё посещение Свердловска, которое случилось с марте 1987 года. Главк МВД проводил здесь Всесоюзное совещание руководителей УВД и служб охраны общественного порядка регионов страны по вопросам разрешительной системы. К сожалению, я там был не один, а с И. В. Панариным, начальником УВД, и его замом В. Д. Смирновым. Свободного времени практически не было. На совещании я очень удачно выступил (разрешительная система была моим коньком) и оказался наиболее компетентным в обсуждаемом вопросе. После совещания мне пришлось ещё долго отвечать на вопросы обступивших меня коллег из других регионов страны. А Панарин после моего выступления вдруг заявил, что решил назначить меня начальником следственного отдела, должность которого была в это время вакантна. Только на третий и последний день пребывания в Свердловске, после обеда, появилось несколько часов свободного времени, и я тут же помчался в Геологический музей. Была суббота, а музей, оказалось, по выходным дням не работал. Такая невезуха!

Много лет спустя, уже после перестройки, я от Сысоева узнал о так называемых «Минерал-шоу», проводимых в Екатеринбурге. Конечно, мы там не преминули побывать. Я впервые увидел такое торжище камней. Буквально кучи самых разных минералов, от поделочных до драгоценных ювелирных, до уникальных коллекционных образцов. А торговали все: мужчины и женщины, дети и старики. Даже был то ли поп, то ли монах в рясе, который торговал друзами диопсида, наваленными кучей прямо на полу. А ведь диопсид не простой камень: когда-то на Руси его называли сибирским изумрудом, хотя он бывает не только зелёного цвета.

На одном таком «Минерал-шоу» Сергей Максименко (ювелир, приятель Сысоева) познакомил нас с неким Владимиром Трофимовым, который оказался коллекционером, знатоком камней, увлечённым краеведом, написавшим нескольких книжек на эту тему. Узнав, что мы собрались посетить екатеринбургский частный музей самоцветов, он взялся познакомить нас с Владимиром Андреевичем Пелепенко — владельцем и директором этого музея. Пелепенко оказался очень приветливым мужичком академической внешности (седой, с бородкой и в очках), ему уже около восьмидесяти лет. Его огромный, состоящий из двух комнат, кабинет оказался, по сути, вторым музеем, заставленным, точнее, заваленным такими образчиками камней и изделий из них, каких нигде больше не увидишь. Пелепенко незадолго до встречи с нами вернулся из Китая, и, соответственно, его стол был заставлен камнями оттуда. Описать эти образцы просто невозможно! Надо их видеть! Что это за страна такая — просто страна чудес!

Долго разговаривали, Пелепенко показал такие каменные диковинки, которые, например, Ферсману, не могли и присниться. Узнав, что у меня свой музей, Пелепенко подарил мне несколько книжек и открыток со своим автографом, а также вручил образчик малахитового сталактита из Заира и образец самородной серы.

Видимо, следует рассказать и об этих минералах, также любимых коллекционерами. Малахит — довольно широко известный минерал благодаря своему эталонному зелёному цвету и почковидному рисунку. Его название на древнегреческом языке означает «мягкий», а в старину его именовали «русским камнем», поскольку только на Руси были обнаружены его большие залежи. Правда, в настоящее время они практически исчерпаны, но обнаружены залежи малахита — не такого красивого, как в России, — в Казахстане, в Африке и некоторых других местах. Очень красивы изделия из него, особенно крупные поделки — вазы, колонны, столешницы и прочее. Считается, что малахит обладает магическими и целебными свойствами, а американцы считают его и хорошим противорадиационным средством. Малахит действует успокаивающе и как амулет предохраняет детей от испуга, страха и от угрожающей им опасности. В то же время писатель П. П. Бажов в своих поэтических сказах, отражая многие свойства этого минерала, указал и на его вредное влияние на здоровье. Нередко горщики и обработчики малахита страдали так называемым «малахитовым отравлением» — легочной болезнью.

Что касается серы, несколько образцов которой, в том числе и кусочек, подаренный мне Пелепенко, имеется у меня в музее, то это всем известное вещество, широко используемое в обработанном виде и в быту, и в промышленности, например для производства серной кислоты. Сера легко плавится и хорошо горит голубым пламенем, и эти её свойства были известны ещё с древних времён. Сера упоминается в «Одиссее» Гомера как очищающее (дезинфицирующее) средство. Как коллекционный материал она представляет интерес из-за своей яркой жёлтой окраски и блеска кристаллов. Интересно, что церковники серу именуют «жупелом», в который попадают душегубы, христопродавцы и прочие грешники.

Конечно, мой музей камня не идёт ни в какое сравнение с музеем Пелепенко «Самоцветы» в Екатеринбурге. Во-первых, его музей размещается в огромном зале с вестибюлем, магазином минералов и двухкомнатным кабинетом. Все эти помещения Пелепенко арендует за копейки. Городская власть Екатеринбурга понимает и ценит такую культурную «фишку» — музей постоянно полон посетителей, в основном иногородних и иностранных туристов. Во-вторых, хозяин музея (Пелепенко) — богатый человек, инженер-электрик по образованию и по работе, очень широко известен своей коллекцией во многих странах мира, в некоторые из них он ездил с выставками, имеет множество знакомств и связей, которые активно использует для пополнения своей коллекции. Его музей входит в туристический маршрут Екатеринбурга.

В заключение этого раздела не могу умолчать об архангельских алмазах.

В какой-то мере к алмазной проблеме нашей области был причастен и я как ответственный за разрешительную систему в области. 20 октября 1983 года ко мне на приём явились представители Архангельского геологического объединения вместе со специалистом Мингеологии СССР Василием Митрофановичем Трапезниковым за разрешением на завоз и хранение взрывчатки в Тучкине для проведения взрывработ в месте поиска алмазоносных пород. Такое разрешение я мог подписать только после предварительного обследования мест хранения взрывматериалов и принятия хранилища к эксплуатации.

До Тучкина мы добрались только на третий день, с третьей попытки. Мешали то погода, то моя занятость, но я нисколько не пожалел о затраченном времени, поскольку всё оказалось для меня очень интересным, а главное — новым. Свою работу мы сделали быстро, объект хранения взрывматериалов приняли, и я не отказался побывать под землёй, где намеревались производить взрывработы. Единственный раз в жизни я в составе комиссии, облачившись в резиновый шахтёрский костюм, с фонарём на каске в огромной металлической бадье на тросе был опущен в шахту. Стенами шахты являлась ничем не закрытая порода, из которой на всём протяжении прямо в нас били многочисленные струи подземных вод. Где-то на глубине 300 метров бадья остановилась, и мы оказались в штреке, по которому в полный рост, по-прежнему обливаемые со всех сторон струями воды, дошли до его конца и увидели огромный валун, который сделал в буквальном смысле невозможным дальнейшую прокладку штрека. Попытка разбить валун отбойными молотками закончилась безуспешно, и его решили взорвать, чтобы продолжить сооружение штрека.

Порода, в которой был пробит штрек, представляла собой тёмно-красный песчаник с кварцевыми включениями. В ней и содержались алмазы.

Не буду рассказывать об алмазах как камнях, поскольку о них столько порассказано-понаписано былей и небылиц, что мне просто нечего добавить. Но об агатах рассказать стоит. А какая связь между агатами и посещением мной алмазной шахты, читатель поймёт из нижеследующего.

Дело в том, что в штреках этой шахты, точнее, в штрековых плывунах, геологи находили камни бомбообразной формы с хвостами, как это бывает у куска глины, оторванного от массы.

После подъёма из шахты на свет в кабинете её начальника я увидел интересной формы каменную «бомбу» в форме тыквы, которую мне и предложили забрать на память. Я не отказался, но чёрт меня дёрнул за язык, чтобы сказать, что неплохо бы эту штуку разрезать да посмотреть, что там внутри. Присутствующий начальник производственного отдела Архангельского ПГО Юрий Есипович (за точность не ручаюсь — память подводит) предложил это сделать у них, и я согласился. Больше я этого камня не увидел. И только года два-три спустя, после случайной встречи с В. М. Трапезниковым у здания Министерства на Октябрьской площади в Москве, уже сидя в ресторане, где мы решили отметить встречу, он мне рассказал, что той «бомбой» оказался агат небывалого оранжевого цвета, необычайно красивый. Геологи его порезали на пластины и раздали своим, даже не вспомнив обо мне как о его собственнике.

Вообще-то агаты являются разновидностью халцедонов, которые, в свою очередь — я уже об этом писал — представляют собою один из видов непрозрачных кварцев, имеющих полосчатое строение. Встречаются так называемые моховые (с дендритовыми моховидными рисунками), пейзажные (с рисунком, напоминающим пейзаж) и другие. Широко используется агаты в ювелирной промышленности, для изготовления художественных изделий и для коллекционирования.

В Архангельской области основные запасы агатов находятся в Ненецком автономном округе, но встречаются они также по речкам, в отрогах Тиманского хребта. Эти агаты под названием тиманских хорошо известны среди коллекционеров, имеют серо-голубой цвет с концентрическими тонко-полосчатыми рисунками. Характерный рисунок агатов используется при изготовлении из них украшений и других изделий, причём довольно крупных. Так, известно блюдо диаметром 75 см, вырезанное из агата, которое хранится в Музее истории искусств в Вене.

Любопытно, что агаты достаточно легко искусственно окрашиваются в любой цвет, и этим широко пользуются продавцы камней.

Года через два после первого посещения Тучкина я в сентябре 1985 года с инспектором по разрешительной системе снова, по службе, оказался там и вместе с начальником 17-й экспедиции, занимавшейся в то время алмазами, побывал на обогатительной фабрике, которая уже вовсю работала, а на её территории за оградой высились горы сваленной самосвалами «голубой земли», то есть кимберлита — алмазоносной породы. Кимберлит — это ультраосновная порода существенно оливинового состава, содержащая флогопит, пирит, ильменит и прочие минералы, в том числе и алмазы. Типичной формой залегания кимберлита являются трубчатые тела, так называемые трубки взрыва: 80 процентов алмазов добывается в таких трубках. Не является исключением и Архангельская область.

На сей раз здесь для нас устроили настоящую экскурсию и показали всю технологическую цепочку извлечения алмазов из породы: от бункера, в который сгружали породу, привезённую из шахт, до мельниц, разбивающих породу, массы фильтров-сеток и барабанов, смазанных жиром, на которые выливалась пульпа. Поскольку алмазы, как и кварцевая крошка, имеют свойство прилипать к жиру, то они оставались на барабанах, а остальные «камешки» вместе с водой стекали в отходы.

Жир с прилипшими алмазами и кварцем растапливали, сливали, а камешки после перемывки и просушки в специальной комнате (особо охраняемой) женщины в халатах, используя ультрафиолетовое освещение, перебирали, кварц отбрасывали, алмазы сортировали, раскладывали в конвертики и после надлежащего оформления передавали в хранилище.

А под занавес — видимо, моя милицейская форма вызвала особое доверие — мне показали и хранилище, где не только показали алмазы, но и из одного конвертика высыпали их мне на ладонь кучкой, дали подержать несколько минут, сказав, что стоимости этой кучки алмазов хватило бы на строительство нескольких пятиэтажных домов.

Будучи депутатом областного Совета, в начале 90-х годов, когда в области было очень много публичных разговоров об алмазах, о том, что пора начать их добывать для пользы области, я знал, что всё это пустая болтовня, что добыча алмазов идёт полным ходом и что началась она ещё в 1985 году, если не раньше. Другое дело, куда шли эти алмазы и в чьём кармане оседали деньги. Но только не в кармане области.

Много лет спустя после этого я познакомился с одним из первооткрывателей алмазов в Архангельской области — Анатолием Фёдоровичем Станковским. Как-то мне позвонил Володя Сысоев и сказал, что Станковский приглашает меня к себе, хочет решить вопрос со своей коллекцией камней. Я не вникал в вопрос о том, кто такой Станковский, но ради камней не стал откладывать свой визит. Так я познакомился с тем самым легендарным геологом, одним из первооткрывателей месторождения алмазов в Архангельской области, лауреатом Государственной премии СССР, почётным гражданином Приморского района Архангельской области. Анатолий Фёдорович — интересный собеседник, у нас оказалось много общих знакомых. А пригласил он меня для того, чтобы передать в мой музей свою коллекцию камней, вернее, её оставшуюся часть. Заодно он передал для музея несколько своих документов, свой портрет-шарж на геологический мотив и несколько книг. Как сказано в томе «Природа Архангельского Севера» Поморской энциклопедии, именем А. Ф. Станковского назван один из видов вендских бесскелетных организмов. Анатолий Фёдорович — один из авторов комплекса учебных пособий по географии Архангельской области.

С тех пор мы поддерживаем дружеские отношения, я навещаю его. К сожалению, последние годы ему нездоровится и трудно ходить, поэтому наши встречи проходят только у него дома.

За период руководства отделом ООП я по долгу службы был во всех без исключения городах и районах Архангельской области. Во время командировок и во время отпусков видел практически все её географические особенности и все её природные достопримечательности, за небольшими исключениями. К сожалению, не удалось побывать на Земле Франца-Иосифа и на острове Колгуев. Однако я прошёл — но уже, конечно, не по долгу службы и не в служебное время — на байдарке многие реки области, любовался ажурными каменными творениями природы в местах гипсовых и ангидритовых выходов по берегам рек, ночевал в палатке на берегу Кенозера, собирал агаты и окаменевших моллюсков по берегам речек в ненецкой тундре и на отрогах Тиманского хребта. Своими руками трогал марганцевые и угольные горы на Новой Земле, видел зарницы полярного сияния над тундрой, ловил сёмгу, омуля и гольца в реках и озёрах. Бывал в пещерах Пинежья, любовался Синегорьем — Русской Швейцарией, как называл эти места в XIX веке писатель-этнограф С. В. Максимов в своей книге «Год на Севере». Пил минеральную воду в Красноборске. Пересчитывал церкви Сольвычегодска и Каргополя. Поражался размерам и убранству обетных крестов Мезени. Пешком прошёл по берегам Мезени от Лешуконского до города Мезень. Ловил хариуса на Четласе, Мезенской Пижме и в Кепине, слушал хвойный шум кедровника на Сояне. Но ни одно из этих мест не сравнится с ненецкой тундрой, где я был и летом, и зимой, и осенью.

Особенно хороша тундра в конце лета и ранней осенью, когда ещё нет морозов, но уже нет и мошек с комарами. Вот уже много лет память сохраняет ни с чем не сравнимый прозрачный и прохладный воздух тундры, огромное голубое небо с резкими контурами облаков, словно нарисованных на нём; цветные гигантские, на всё небо — в прямом смысле космического масштаба — сполохи, от которых невозможно оторвать глаз и которые бывают не только зимой, как думают многие; глубокие скальные каньоны, хрустальные тундровые речки и многое другое. А сколько интересного и загадочного мы (я и мои спутники) видели там. Чего стоит только одна из гор у берега реки Волонги, недалеко от впадающей в неё речки Травянки; как будто сверху, подобно террикону, насыпанная «лепёшками» размером до полуметра, состоящими из сцементированной мелкой цветной гальки с преобладанием кварцевых шариков. Поражает, что эти «лепёшки» лежат друг на друге без всякого между ними грунта, чистые, не поросшие мхом и иной растительностью, словно их сюда доставили и только что насыпали с помощью какого-то ленточного транспортёра. Даже геолог Саша Мелитицкий, работник Архгеологии, который был в нашей путешествующей группе, задумчиво чесал в затылке, безуспешно пытаясь объяснить природу этой горы высотой 50–60 метров и как она тут оказалась, среди болот и песка на берегу речки. Кто, когда и для чего её насыпал здесь? А то, что она не природного, не геологического происхождения, мы были просто убеждены — слишком чужеродно она смотрелась.

Здесь же мы наткнулись на угольную гору, в осыпях которой мы нашли большое количество мелких агатов причудливой формы с тонким полосчатым рисунком. Я набрал их полный мешочек (из тех, которые геологи берут с собой в поле для отбора образцов минералов), а много лет спустя подарил их Юрию Ивановичу Ушакову — поэту из города Апатиты. Будучи на пенсии, он увлёкся камнями и изготовлением из них поделок и ювелирных украшений.

Честно признаюсь, что после упомянутого туристического бродяжничества на Волонге у меня просто чесались руки сесть и подробно описать всё, что мы видели, и всё, что с нами приключилось там, на тундровой речке. Так сильны были впечатления.

Должен сказать, что, где бы я ни был, всегда старался делать для памяти какие-то записи об интересном увиденном и услышанном, о маршрутах, о расходах и т. п. Было бы неразумно в своих «Записках…» пересказывать всё зафиксированное. Но один из путевых дневников фрагментарно всё же изложу. Это записи об одном из первых моих походов в Архангельской области, в который я отправился во время летнего отпуска в июле 1984 года.

Компанию мне составили Виктор Тарасов — работник отдела ООП, тоже любитель побродить на природе, которого мы вне службы — в отличие от другого работника отдела, тоже по фамилии Тарасов, но старшего по возрасту — называли Тарасиком. С нами поехать изъявили желание ещё двое: работник отдела, вольнонаёмный Володя Герасимов, а также мой приятель Николай Шитов — стармех Северного морского пароходства, который тоже, как и я, оказался в отпускном состоянии. Наш первоначальный замысел был таков: не спеша пройти на байдарках по реке Мезени между двумя райцентрами — от села Лешуконского до города Мезень, — а это где-то 170 километров, и своими глазами увидеть мезенские красоты: старинные церквушки, мельницы и тому подобные чудеса, о которых я прочитал в книжке-путеводителе.

К сожалению, из-за дефицита времени успели добыть только одну байдарку-двойку, поэтому от водного путешествия пришлось отказаться, и мы решили передвигаться по нашему маршруту автостопом, на любых попутках, любым видом транспорта, а при их отсутствии — пешком.

Итак, далее фрагменты дневниковых записей.

«14.07.1984. До райцентра (село Лешуконское) долетели на Ан-24 в 9.30. Вскоре после посадки выяснилось, что нами забыты: таганок для костра (забыл Тарасик), карты игральные (Володя), суп концентрированный (Володя). За это Тарасику коллективом объявлен «выговор», Володе — «строгий выговор».

После приобретения в Лешуконском универмаге двух буханок хлеба, двух банок борща и масла мы посетили столовую, где выяснили, что мастерства тутошних поваров на большее, чем разведение водой концентратов, имеющихся в изобилии в магазине, не хватило.

Гидом по Лешуконскому стал исполняющий обязанности начальника местного РОВД Виталий Николаевич Стрельцов, который на все наши многочисленные вопросы после некоторого раздумья отвечал: «Не знаю, не был в этом году, и в прошлом тоже». Тем не менее мы благополучно в 13.00 на теплоходе «Зарница-20» от пристани Усть-Вашка отправились в путь.

На борту нас ожидала приятная весть: трое могут весь путь следовать бесплатно, в том числе Володя, по удостоверениям. И всегда при посадке на теплоход билетёрша на каждого из нас оформляла бесплатный билет, а расходы по проезду Николая мы оплачивали из нашей общей кассы.

Первую остановку решили сделать в деревне Большой Нисо-горе, так как нас очаровала увиденная с теплохода церквушка, стоящая на угоре у деревни. Выйдя на берег, мы не сообразили спросить у людей, сошедших вместе с нами с «Зарницы», в какую сторону идти. Перед нами стеной встала гора, а люди уходили от причала вправо и влево. Минут пять мы почёсывали затылки, пытаясь вспомнить точное содержание известной пословицы о какой-то горе и каких-то умниках, и решили идти в гору. Первым приступил к штурму самый шустрый из нас — Тарасик. Он довольно быстро на четвереньках одолел значительную часть горы, после чего остановился и, делая вид, что всё нормально, с тоской бросал взгляды вниз. Правильно и вовремя оценив обстановку, подбадривая себя соответствующими возгласами, мы полезли его спасать. Рюкзак Тарасика пришлось спустить своим ходом, а самого принимать на руки, чтобы не вылавливать потом из воды. Первым вспомнил текст упомянутой поговорки Тарасик, падая нам в руки: «Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт».

После этого мы отправились по берегу направо. По пути встретили «аборигенов» с опухшими рожами и лодкой, которые предложили нам за 5 рублей 30 копеек (или за бутылку водки натурой) доставить нас куда угодно. Мы отказались и вскоре дошли до деревни Малой Нисогоры, жители которой в лице одной старушки приветствовали нас. Она любезно предложила нам кастрюлю холодной колодезной воды. А в это время множество деревянных коней с крыш домов с удивлением пялились на нас. Мы осмотрели местные достопримечательности: магазин, часовенку с инвентарным номером 30, ветряную мельницу без крыльев. На угоре удивила очень высокая некошеная трава с клевером. Дальше был взят курс на церковь в Большой Нисогоре.

По пути нас накрыл дождь. Палатку ставить было уже поздно, поэтому на поиски крыши был отправлен Николай. Вернулся он с радостной вестью: «Нас ждут». Ждут так ждут — и вот мы под крышей. Окружённые десятком ребятишек (на самом деле их оказалось девять), грязных и оборванных, мы озирались и пытались прийти в себя, но другой крыши не было, а здесь так гостеприимно предлагали: «Располагайтесь и не пугайтесь нашей бедноты». Мы с опаской расселись по табуреткам и призадумались. Но дождь был весомым аргументом: через окна было видно, как он хлестал по лужам. Так мы пересидели с перекурами часов до 20, но голод не тётка. Поскольку в доме, кроме краденного с фермы молока, ничего не было, пришлось приступить к приготовлению ужина из нашего НЗ. Достали тушёнку, картошку, репчатый лук, из чего в основном стараниями Николая появился сваренный в ведре суп.

Приняв наше предложение отужинать, вся хозяйская компания уселась с нами. Ужин по-братски поделили и за пару минут с ним покончили. Сытые глаза хозяев с благодарностью смотрели на Николая.

Пришло время решать вопрос с ночлегом, на поиски которого отправились двое: Николай и я. Остановились на клубе. Нашли его заведующую, которой представились работниками милиции, находящимися здесь «по делу». Клуб был отдан в наше распоряжение на всю ночь.

А в это время в доме, где оставались Тарасик и Володя, появился отец девяти детей. Первый его вопрос был: «Кто такие?» На что в ответ вполне естественно прозвучало: «А ты кто такой?» так как, по рассказам хозяйки, муж был в бегах. Несколько минут обоюдного молчания, после чего мужик решительно встал, ещё более решительно протянул руку и представился: «Я — Фёдор Кряжев, отец этих детей». Затем повернулся и ушёл.

Ночевали в клубе «с комфортом», спали на толстых подшивках газет.

15.07.1984. Подъём в 8.00, утренний моцион, горячий чай. В густом тумане совершили переход до пристани. Так в тумане и сфотографировали по пути живописную церквушку в Большой Нисогоре.

Ожидая теплоход и рассчитывая на русскую «точность», начали разжигать костёр на берегу недалеко от борта танкера с ГСМ, чем вызвали сильный переполох у всей команды, которая с криками отогнала нас прочь. Но мы всё-таки разожгли костёр в сторонке. Но надежды на русскую «точность» не оправдались — «Зарница» подошла точно в срок.

Добрались до деревни Кельмчегоры, высадились и прошли две деревни пешком, остановились у колодца с журавлём и уселись отдохнуть. Тут-то мне и пришла в голову мысль о дневнике путешествия. В результате появился этот опус, который мы писали по очереди под общую диктовку.

Здесь же опять представилась возможность познакомиться с местным жителем в лице хронического алкоголика с отёкшей и заросшей «фотографией», торчащими во все стороны волосами, с видом, как будто его переехал трактор. Он не переставая, как попугай повторял свою, видимо, любимую пословицу: «У кого глотка большая и ржавая, у того на опохмелку и для промывания не остаётся», — и при этом ухитрился проинформировать нас, что послал своего друга за 15 километров за «горючим» и ждёт его с нетерпением.

Здесь же попытались купить у местных жителей картошку, но нам её дали бесплатно.

В 14.00 уселись на «Зарницу», добрались на ней до деревни Юромы, которую мы обозвали Юрмалой, имея в виду известный прибалтийский курорт. В «Юрмале» нас должен был ждать единственный на всё лешуконское побережье Мезени участковый инспектор Анатолий Дмитриевич Окулов. С трудом пройдя по нечистотам, которыми были обложены все улицы, добрались до его дома, где вместо долгожданного приюта с банькой и обедом нас встретила молодая, худая, истеричная жена участкового, на все наши вопросы отвечающая визгливым голосом «уехал», «не знаю, когда вернётся», одновременно ругая и затыкая рты своим мальцам, пытавшимся, по своей неопытности, сказать, где прячется от нас их папа. На вопрос: «Где можно достать хлеба?» — от неё был один ответ: «Не знаю». Таким приёмом мы были огорошены, тем более что у нас не осталось продуктов и мы простодушно рассчитывали на помощь участкового. Пекарня, в которую отослала нас жена участкового, оказалась закрытой, о чём она отлично знала. Несолоно хлебавши в раздумье мы отправились на берег и тут набрели на молодого мужичка с толстым пузом, который, видимо, представлял местную знать. Долго он водил нас по домам в поисках продавцов, чтобы можно было отовариться продуктами. Так никого и не нашли. Просто удивительно, как в деревне с двумя десятками домов, где всё на виду, можно так хорошо спрятаться. Пришлось взывать к помощи населения, которое, в лице местного старичка, с удовольствием и бесплатно дало нам хлеба и картошки.

Коварство участкового толкнуло нас на подвиг — идти пешком до Кесломы. Путь — 17 километров. Прошли один и у деревни Некрасовки увидели катер «Путейский», который расставлял по реке новые бакены и шёл со стороны Кесломы. По поводу катера у нас родилась полуфантастическая идея — добраться на нём до Кесломы. Наш посланец (Николай) двинулся на разговор с бутылкой водки — и это решило всё. Мы тут же побежали на катер, помогли команде сбросить на своё прежнее место старый буй и погрузить новый — его ещё надо было привести в рабочее состояние, а команде не терпелось насладиться содержимым бутылки — и отправились в Кеслому. На борту нас угостили славной похлёбкой, чаем и с комфортом доставили до места.

Здесь мы закупили в магазине продукты и с этим добром отправились на местную достопримечательность — мельницу, вернее, на то, что от неё осталось. После обеда сфотографировались и на десерт открыли баночку, судя по этикетке, сливового компота. На самом деле банка была наполнена резаными яблоками.

Здесь же, в Кесломе, мы выяснили, что вчера прошли мимо интереснейшего старинного кладбища с множеством разных старинных огромных крестов в деревне Заозерье. Долго сожалели об этом. В этой деревне мы обратили внимание только на дома, фронтоны которых были ярко расписаны.

Лесом пошли на берег, где решили поставить палатку. По дороге набрали белых грибов. Причём набрали столько, что запретили себе смотреть по сторонам, так как грибы некуда было складывать. Сварили грибной суп, поужинали. Стемнело.

Спать улеглись в палатке под барабанный стук дождя, который шёл всю ночь, но палатка испытание выдержала.

16.07.1984. Встали в 6.00 по громогласной команде Николая. С большими усилиями развели костёр из мокрых веток, напились чая и решили идти пешком до деревни Палуги, которую мы обозвали Палангой. Пять километров до «Паланги» мы протопали довольно бодро за 50 минут, несмотря на наши тяжёлые рюкзаки. Деревушка оказалась довольно приятной, с удобной смотровой площадкой с горы на реку. На площадке стояли стулья из клуба, на которых мы и расположились. Поскольку где-то здесь должен был быть обетный крест с интересными аббревиатурами типа ДДДД («делать добро — дьяволу досада»), ББББ и другими, мы отправились на его поиски (как ни странно, Николай от поисков отказался) и нашли крест уже через 15 минут. Он стоял в часовенке с чисто вымытым полом. На кресте висели неношеные вещи: детские трусы, майки, женские головные платки и другие (всего 11 штук). Как потом мы узнали, на такой крест, согласно местному обычаю, вещи вешали родственники тяжело больных людей, чтобы они быстрее выздоравливали.

Во второй половине дня на «Зарнице» мы добрались до деревни Азаполье — первой деревни Мезенского района, где сразу же нашли Антонину Даниловну Шульгину, о которой нам сказал участковый Листов в Лешуконском РОВД (это его сестра). Выяснилось, что в Азаполье не осталось ни одной старой мельницы, а недавно сгорели и старинные амбары. Антонина Даниловна накормила нас варёной картошкой, напоила вкуснейшим чаем с шанежками. Потом, проходя по деревне, мы обратили внимание, что на многих домах прибито по две-четыре звёздочки. Это означало количество членов семьи, погибших на войне.

Племянник Шульгиной быстренько нашёл нам паренька (молодого учителя), согласившегося перевезти нас через реку в деревню Целегору. Перед нашим отъездом к Шульгиной явилась древняя старушка, которая старинным говором успела поведать нам, что раньше, до коллективизации, в Азаполье было двадцать ветряных мельниц, в каждом дворе был скот, мужики сами сеяли рожь, выращивали картофель, а теперь некому работать, а кто есть, работать не хочет, и на всю деревню теперь только две коровы. Вот такая стала жизнь.

В Целегоре ничего интересного не оказалось, решили идти пешком до деревни Погорелец и зашли в сельсовет, чтобы узнать более удобную дорогу. В сельсовете на нас с подозрением воззрились и стали задавать вопросы типа кто мы, откуда, знаем ли, что здесь пограничный режим и т. п. Короче, мы вызвали подозрение и ответа на свой вопрос не получили. Собрались на берегу, стали обсуждать предстоящий пеший путь. Вдруг подошёл один из сельсоветских мужиков и предложил подвезти нас до Погорельца на машине. Выехали через 1–1,5 часа, быстро домчались до деревни, осмотрели и сфотографировали три мельницы (вернее, остатки от них) и на этой же машине поехали в деревню Нижние Березники. Мужик, который нас вёз, оказался секретарём Мезенского райисполкома, бывший районный прокурор Киселёв.

В Нижних Березниках мы с ним распрощались, пошли смотреть местную достопримечательность — обетный крест, который был обвешан огромным количеством носильных вещей (юбки, блузки, рубашки, штаны, новая обувь парами и т. д. и т. п.). Дальше отправились по дороге в сторону деревни Городок в поисках места привала, но через 1–1,5 километра нас догнал трактор с тележкой, который мы остановили, решив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Тракторист согласился подбросить нас до Городка. Ехали на куче мха в тележке всего 30 минут. Осмотрели очередной резной крест (без барахла), переправились на другой берег для ночлега, так как в деревне ничего подходящего для этой цели не обнаружили.

Выбрали место, поставили палатку, сварили суп. Заканчивая готовить ужин, мы заметили женщину, которая решительно шла в нашу сторону, и мы немного струхнули, опасаясь, что придётся рассчитываться за дрова и сено. Женщина подошла — и мы сразу же поняли, что это яркий представитель клиентуры Силинского-Лухнёва (приёмника-распределителя для бродяг в Архангельске). Это была крайне опустившаяся, спившаяся женщина, бродившая по покосам, видимо, в поисках выпивки, хлеба и ночлега. Для начала она попросила прикурить и, решив втереться в доверие, начала «светский разговор» вроде того, что все тут местные пьют по пятнадцать дней и не работают, а вот мы, в том числе и она, «не такие». Пожаловалась, что три дня не может вернуться в деревню, так как нет лодки, просила продать буханку хлеба. Одним словом, мы дали ей кусок хлеба и «вежливо попросили» её исчезнуть.

Во время ужина выяснилось, что в ларьке Городка нам продали прокисшие огурцы в банке, пришлось их выбросить. Там же Володя бегал на почту, где, как он признался, послал примирительную телеграмму жене. Кстати, несколько раз мы пытались выбросить халву, купленную ещё в Азаполье, но этого не допустил Володя, а утром он заявил, что халву надо немедленно выкинуть, при этом он был бледным и чувствовал себя не очень уютно.

17.07.1984. Вернувшись в Городок утром, успели сходить на кладбище, осмотрели огромные кладбищенские кресты, сфотографировались. Кстати, тут же на берегу встретили вчерашнюю женщину, которая каким-то образом всё же перебралась на этот берег, переоделась. На ней была «шикарная» майка с рисунком в виде двух головок (женской и мужской) и крупным текстом «Люблю тебя». Трудно было придумать что-либо более карикатурное для этой спившейся бродяжки.

Из деревни Городок на «Зарнице» добрались до деревни Жердь, высадились на противоположном от неё берегу и тут же увидели обетный крест с гипсовым Христом, увешанный полотенцами с нашитыми и вышитыми на них крестами. В отличие от предыдущих обетных крестов, на нём не было носильных вещей. Сразу же заметили, что здесь растительность гораздо беднее, цветы почти без запаха.

Далее пешком дошли до деревни Кимжи (около 1,5 км), которая с первых же шагов поразила нас обилием огромных крестов, стоящих между избами вперемешку с останками тракторов и прочей сельхозтехники; осмотрели три полуразвалившиеся мельницы, а вдали предстал красивейший храм, как нам показалось, из кирпича. Подойдя ближе, мы поняли, что храм деревянный, огромный, с куполами бутылочной формы. Сразу возник вопрос: почему такая красота не в музейном комплексе Малые Корелы?

Наступило обеденное время, магазин был ещё закрыт, и мы вернулись на берег, поставили палатку, разожгли костёр, познакомились со старушкой, которая жила на берегу в развалюхе рядом с крестом. Уже где-то ближе к вечеру мы с Николаем пошли в магазин, и нам повезло: нас догнала машина, на которой мы доехали до деревни. Машина везла продукты, доставленные для деревни на лодке: 10 мешков хлеба, 10 кг коврижки, мешок гнилых огурцов, разбитый ящик плавленых сырков и 20 ящиков (400 бутылок) водки. Всё это — половина недельной нормы питания для деревни Кимжи, реализуемого через торговую сеть.

Отоварившись в магазине, мы пошли к палатке, по дороге нас застал сильный дождь, от которого пришлось укрываться в каком-то строящемся сарае. Минут через пятнадцать вдруг через проём в стене увидели парня с мольбертом, затем ещё двоих: один с мольбертом и двумя чёрными сумками, второй нёс на плече большой жёлтый чемодан. Мы рты раскрыли от удивления, так как ими оказались те три человека (внешне похожие на иконных «угодников»), которых мы увидели уже третий раз: первый — в Палуге, откуда уезжали вместе с ними на «Зарнице» и вышли вместе в Азаполье; второй — в Городке, где мы садились на «Зарницу», а они выходили с неё. Они удивились, увидев нас, а нас поразил темп их передвижения по деревням, да ещё с такими вещами. Если это художники, то почему они не рисуют? Если это не художники, то зачем им мольберты? Для отвода глаз или для хранения выпрошенных или купленных за бесценок икон и тому подобной старины?

Вечер на удивление был хорош, и мы убивали время до сна игрой в карты. А спать было страшно холодно, так как прошёл дождь, а мы поленились подстелить под палатку сена, как это делали раньше. Кроме того, просто достали тучи комаров. Ночь прошла тяжело. Кстати, многие даже не подозревают, что комары являются самыми опасными для человека живыми существами на земле. Являясь переносчиками опаснейших заразных смертельных болезней, они, по данным ВОЗ, ежегодно убивают до трёх миллионов человек в мире.

18.07.1984. В 11.15, после утреннего чая, отправились в дальнейший путь. Три «угодника» к отходу «Зарницы» не появились, чем немало нас смутили. Видимо, успели уехать на мотолодке по реке Кимже, а с неё на реку Мезень и таким образом обогнали нас. Не перестаём удивляться. Перед отправкой мимо нашего костра проходили старуха с пацаном семи-восьми лет, который был с рогаткой. Мы мимоходом спросили, сможет ли он попасть вон в того дядю с лысиной. Пацан не раздумывая выстрелил в мужика, но, к нашему счастью, не попал.

На «Зарнице» нам вдруг отказали в оформлении бесплатных билетов, заявив, что они на нас уже расходовали почти месячную норму бланков и что мы можем ехать вообще без оформления билетов. И действительно, мы почти каждый день-через день пользовались этой «Зарницей», и нас на судне уже все знали как облупленных, путешествующих бесплатно.

Прибыли в село Дорогорское («Дивногорск», как мы его переименовали). Вышли на центральную улицу, увидели автобус и рядом в толпе — милицейскую фуражку, владелец которой, увидев нас, моментально залез в автобус. Мы поняли, что ему срочно нужно ехать по участку, и бросились к автобусу ловить его, так как это мог быть только участковый Кислухин, данные которого нам ещё до путешествия сообщил начальник Мезенского РОВД Шанин. Перехватить Кислухина мы не успели, а, созвонившись с Шаниным, услышали: «А что я-то могу для вас сделать?» — в смысле ничего не может. Шанин по телефону пояснил, что Кислухин отвезёт человека в отдел милиции и вернётся в Дорогорское. Мы поверили и ушли на берег Мезени.

Благо погода была чудесная. Мы поплавали, позагорали. Кислухин не появился ни в 15, ни в 17, ни в 19 часов. А мне он нужен был, чтобы проверить, как организована его работа на участке. Не случилось.

В 19.00 мы сели в автобус, чтобы отправиться в Мезень, и из окна увидели Кислухина, уже переодетого, спокойно вышедшего из-за забора. Видно, что он вернулся давно, видел нашу записку в дверях, наблюдал за нашими передвижениями и успокоился, как только увидел нас в автобусе. Мы поняли, что от нас он всё равно спрячется, и после недолгих раздумий решили Мезень отложить, а своё путешествие продлить. Вышли из автобуса у маслозавода и пешком отправились до деревни Лампожни пешком (4–5 км) через деревню Заакакурье, а оттуда марш-броском без отдыха до хутора Шипино (местные почему-то называют его Болгарией) у села Лампожня, где живут знакомые Николая — Павел Афанасьевич и Эмма Тимофеевна Домашниковы. Домашников и я узнали друг друга, так как он до пенсии работал замом начальника Приморского РОВД. Встретили хозяева нас очень тепло, предложили ночлег, сварили уху из только что выловленной камбалы. До этого мы выкупались в Мезени, помылись, побрились. Отметили, что здесь очень мало комаров. После ужина осмотрели деревню. Лампожня оказалась очень большой и, как нам сказали потом в местном краеведческом музее, самой первой на Мезени, упомянутой в летописи.

19.07.1984. Утром, в 8.00, на молоковозе Домашников отправил наши рюкзаки на маслозавод, находящийся рядом с автобусной остановкой, а мы пешком вместе с супругами Домашниковыми отправились следом. Причём мы неоднократно пытались отправить их обратно, но Павел Афанасьевич так и дошёл с нами до лодочной переправы.

Вещи наши были уже там, но исчезла верёвка, которой они были привязаны к молоковозу. Тут нас ждал приятный сюрприз в виде нескольких молодых работниц завода, которые очень дружелюбно позвали нас к себе. Почувствовав запах молока и других свежих молочных продуктов, мы бросились к ним с шутками-прибаутками, платой за которые было вкуснейшее молоко, и мы напились его от души.

Затем на совхозном автобусе добрались до Мезени, сразу же заявились в РОВД, где нас ждал Н. А. Минькин (замначальника Мезенского РОВД). Он заранее купил для нас билеты на самолёт в Архангельск. Мы побродили по городу, побывали в местном краеведческом музее, обошли магазины. В аэропорту перед отлётом нам показали куски-фрагменты первого серийного советского военного самолёта (1937 года выпуска), который ещё до войны потерпел катастрофу и до последних дней пролежал в болоте, пока его не нашли. Кстати, о нём позже писали в газетах и потом частями переправляли в Москву в Музей авиации.

До Архангельска долетели прекрасно, хотя это был грузовой самолёт. Всю дорогу играли в карты (в подкидного). По дороге Володя подсчитал все затраты на путешествие. Обошлось оно каждому в 52 рубля. Считаем, что это очень недорого, так как сюда вошла и стоимость проката байдарки (которой мы не воспользовались), и стоимость билетов на самолёт в оба конца.

Общее мнение: путешествие было стоящее, хоть и кратковременное, и неплохо было бы в следующем году устроить что-нибудь подобное. Благо дорог-путей много».

Бывал я, конечно, и в других походах-путешествиях, о некоторых хочется коротко упомянуть.

Так, запомнилась одна из поездок на Пинегу, а это было последнее моё путешествие в те края. Случилось это в августе 2007 года в компании с моими приятелями Володей Сысоевым и Пашей Воробьём (бывший мой сослуживец). И поехали мы туда с одной целью — добраться водой до исчезнувшей деревни Вихтово (там я бывал ранее), где находилось месторождение целестина, красивого небесно-голубого цвета минерала.

До посёлка Пинега мы добрались на автомашине Паши, а далее на моторке нас повёз местный житель по имени Володя, по возрасту старше меня. И хотя лодка шла быстро, огромное количество песчаных кос заставляло постоянно петлять, поэтому 50 километров по карте превратились на самом деле в добрую сотню. Через четыре часа мы были на месте, но я его не узнал, так как за почти двадцать прошедших лет со дня моего первого посещения береговая линия стала совсем иной.

Вечерело, и мы решили свои поиски целестина начать утром. Остановились в рыбацкой избе. Ужин не обошёлся без бутылочки, и тут во время беседы проводник Володя рассказал, что это уже вторая его проводка в Вихтово искателей камней, что первый раз он доставлял сюда четырёх человек на почтовой амфибии, когда работал почтальоном и развозил по деревням почту по реке, и что было это лет пятнадцать-двадцать тому назад. Он упомянул, что один из тех четырёх был очень похож на меня. И только тут до меня дошло, что Володя рассказывал о нашей группе (Тарасик, Лобанов, Герасимов и я), когда в 80-е годы он помогал нам по воде добраться в Вихтово. Только теперь я понял, почему всю поездку на моторке меня не покидало ощущение, что этого человека я где-то встречал.

Эта поездка была не очень удачной, целестина мы нашли немного, но мне повезло с камнем весом 5–7 килограммов, на котором отлично сохранились и объёмные отпечатки различных моллюсков, и сами окаменевшие много сотен миллионов лет назад такие же моллюски. Причём на этом камне я насчитал их семь видов, а это бывает чрезвычайно редко. На него я случайно наткнулся метрах в двадцати от избушки, где мы ночевали, и он представляет ценный экспонат в моем Музее камня.

Когда из Вихтова мы вернулись в посёлок, Паша дистанционно включил зажигание машины, оставленной у дома Николая, сысоевского знакомого (Николай и свёл нас с проводником Володей). Подойдя к дому, мы застали Николая бегающим вокруг машины и не знающим, как к ней подступиться. Оказывается, он не ведал, что двигатели некоторых марок автомашин можно включать и выключать на расстоянии. И когда у Пашиной машины вдруг, ни с того ни с сего, заработал двигатель, Николай перепугался, думая, что это случилось в результате какой-то неисправности. Вот и бегал вокруг неё, не зная, что делать, чтобы остановить мотор. Хорошо, что не успел предпринять никаких конкретных действий.

Вспоминаю ещё один из наших походов на байдарках по речке Сояне, а затем и по Кулою. В селе Сояна (как и речка) природа устроила нам небесное представление. Село полосой расположено на высоком берегу протекающей широкой излучиной (чуть ли не 360 градусов) реки. А с берега, как из театральной ложи, видна чарующая панорама: леса, горы и потрясающе красивые отдельные облака — белоснежные на фоне других, угольно-чёрных, — на глазах меняющие свои очертания, а между ними то и дело сверкание огромных, от неба до земли, молний. И всё это — поверь, читатель, — под лучами вечернего солнца! Такого масштабного и мощного представления я ни до, ни после никогда не видел.

Забавный случай произошёл в этом же селе чуть позже, когда один из местных парней по имени Валера, находясь в подпитии, добровольно взялся нам помогать — разгрузить байдарки и устроить их на ночь, а потом повёл нас к себе на ужин и на ночлег. Во время застольной беседы он вдруг спросил: «А знаете, кем я работаю?» Тарасик и ляпнул самое абсурдное, что ему пришло в голову: «Воспитателем детсада». Парень вытаращил на нас глаза: «А откуда вы знаете?!» Тут пришлось нам таращить глаза. Оказалось, Валера действительно работал воспитателем в сельском детском садике. Это был единственный на всю область, а может быть, и на всю страну детсадовский воспитатель мужеского полу. И Тарасик, рассчитывая на смех по поводу своего абсурдного ответа, попал в десятку. Но более нелепого — по виду и состоянию — воспитателя детского сада, наверное, не было во всём мире.

Другое своё байдарочное путешествие мы с друзьями-коллегами пытались предпринять по речке Кене (начинается из Кен-озера), далее по реке Онеге до знаменитых онежских порогов. Но Кена в самом её начале оказалась маленькой речушкой, по которой невозможно было пройти на байдарке. Зато на берегу Кенозера, у устья Кены, мы обнаружили рыбацкую избу, в которой и заночевали. Вот тут-то мы и насмотрелись на крокодильи челюсти щук, выловленных кем-то в озере: на стенах избы висело множество щучьих голов с разинутыми челюстями, усыпанными огромными зубами. Размер каждой щучьей пасти был таков, что, казалось, голова любого человека свободно могла бы там вместиться. Трудно было поверить, что эти морды когда-то принадлежали живым щукам. Но мы убедились в этом, когда отсутствовавший в избе часа полтора Володя Лобанов вернулся с огромной только что выловленной из реки щукой. Её морда, хоть и была меньше тех, что висели на стенах, выглядела не менее устрашающе.

Это путешествие мы начали почти с середины Кены, ширина и глубина которой оказались достойной байдарки.

О некоторых своих поездках-путешествиях по Союзу я уже рассказывал, но хотелось бы к этому чуть-чуть добавить.

Конечно, и в других регионах страны, которая ещё называлась СССР, удалось увидеть много интересного, запоминающегося. Но сейчас всплывают почему-то по большей части либо негативные моменты, либо сугубо личные впечатления. Например, в Киеве очень порадовали «Вареничные» — заведения, где кормили варениками не только традиционными — с творогом или картошкой, — а и с капустой, изюмом, вишней, яблоками и даже с мясом (именно вареники, а не пельмени!). Коллеги-украинцы были очень гостеприимными и кормили нас своими (неслыханными и неведомыми нам дотоле) вкуснейшими национальными блюдами.

Город Одесса (тогда ещё российский), где я был с Еленой и детьми в июне 1981 года и где вообще мечтал побывать с детских лет, когда прочитал книгу В. Катаева «Белеет парус одинокий». Книга замечательная, и город прекрасен, но вот люди… Люди показались мне грубыми и жадными. Не только юмора не услышал, но и простой доброжелательности не почувствовал, даже на рынке «Привоз», знаменитом как источник анекдотов. Конечно, реальная жизнь — это не анекдоты и не рассказы одесситов о самих себе. Книжные представления о чем-либо, как правило, причина для разочарований. Но зато здесь мы увидели и Потёмкинскую лестницу, и всем известный неописуемой красоты оперный театр, и старую архитектуру города, где ни один дом не был похож на другой.

Очень понравился город-работяга Харьков, где люди — опять же на мой взгляд — гораздо приветливее, чем в Одессе. Помимо всего прочего, запомнилась рассказанная нам история, связанная с памятником с тринадцатью фигурами: от бунтующей крестьянки до рабочего со знаменем в руках. Памятник находится в парке имени Т. Г. Шевченко. В Великую Отечественную войну, во время оккупации Харькова, немцы не только не уничтожили памятник, но и спасли его от бомбёжек: обложили его снизу доверху мешками с песком. А в наше время харьковчане шутят: «В городе не пьют только тринадцать фигур, но и они не сводят глаз с гастронома» (напротив памятника находится магазин, торгующий алкогольными напитками).

И ещё одно наблюдение. В августе 1985 года на турбазе «Воронцовские пещеры» меня поразила не сама пещера, а ночное небо с яркими звёздами величиной с крупное яблоко. В один из моментов, отойдя от костра, вокруг которого я с такими же туристами просидел до глубокой ночи, я случайно посмотрел на небо и от неожиданности даже присел — всё небо было усыпано сияющими огромными звёздами, до которых, казалось, можно дотянуться рукой. Окажись на моём месте небезызвестный Курочкин из фильма «Свадьба с приданым», он бы легко мог подарить одну из звёзд своей возлюбленной («…с неба звёздочку достану и на память подарю…»). За годы, прожитые на Севере, я отвык от южного ночного неба. На Севере ночное небо не впечатляет. Звёздочки маленькие, тусклые и далёкие-далёкие. Да и их, как правило, из-за туч не видно.

За прожитые годы мне удалось побывать за границей несколько раз. Конечно, в эту заграницу не входят союзные республики бывшего СССР, или, как их называют теперь из соображений политкорректности, страны ближнего зарубежья. Для меня эти «страны» — не заграница, а просто — Советский Союз, единая страна с одной государственной границей.

Первой моей зарубежной поездкой был тур в Югославию-Ру-мынию, о котором я уже упоминал. В последние советские годы побывал в ГДР (по взаимному гостевому визиту по линии МВД СССР и ГДР) вместе с Еленой. Тут мы впервые на себе испытали, что такое официант, постоянно стоящий у тебя за спиной и готовый в любую минуту заменить блюдо и долить в бокал после каждого твоего глотка. В ГДР экскурсионная программа, отдых и питание были организованы на высшем уровне. В этот же период посетил Польшу (полуслужебная поездка по обмену опытом работы с добровольными народными дружинами — ДНД). Об этом я тоже уже упоминал.

Но зато за несколько послеперестроечных «капиталистических» лет России мне удалось лицезреть многие страны Южной и Западной Европы и даже Китай. Не был пока в Скандинавии, но особо туда и не стремлюсь, видимо, сказывается то, что и сам живу на Севере. По прошествии нескольких лет после загранпоездок на вопрос, хотел бы я жить там, в Европе? — вряд ли смог бы ответить положительно. Чтобы жить там комфортно, нужны большие деньги и знание языка. А просто так — не жить, а пребывать без того и другого — не для меня.

В первом своём большом путешествии по Европе в качестве автобусного туриста, предпринятом в сентябре 2000 года, мне удалось познакомиться с семнадцатью городами, в том числе Веной, Барселоной, Венецией, Вероной, Миланом, Краковом, Каннами, Ниццей, Монако и другими. Все эти города — туристические мекки — многократно описаны в книгах и показаны в кино, и нового мне к этому добавить нечего. Если только рассказать о некоторых забавных случаях.

Так, в Вене многие из нашей туристской группы пошли в Венскую оперу, правда, не столько послушать, сколько «отметиться», а потом рассказывать, что был в знаменитой Венской опере. Пошёл и я, но места достались стоячие (есть там и такие), так как все сидячие билеты были уже раскуплены, да и не всем из наших они были по карману. Давали оперу «Евгений Онегин», причём на русском языке, которую я в своей жизни несколько раз слушал ещё в СССР, в том числе в Тбилисском театре оперы и балета, и в гораздо лучшем исполнении. И пение, и сама постановка оперы мне не понравились. Да и стоять было очень тяжело. Одним словом, где-то с половины спектакля я ушёл из театра, а так как было поздно и идти было некуда, я остался на улице у театра и стал ждать свою тургруппу.

Рядом с театром располагался выход из метро, ограждённый трубчатым барьером, на который я и облокотился. Тут же находился эскалатор, поднимавший людей прямо на улицу. Рядом с ним стоял специальный подъёмник (лифт) с прозрачными кабинами для инвалидов и детей. Минут за пятнадцать до окончания оперы на подъёмнике подняли мужчину восточного типа на костылях (для себя я его обозначил — «турок»). Он с трудом на костылях проковылял к театру и уселся прямо на асфальт недалеко от выхода (на пути к метро), положил перед собой коробку и стал ждать. Тут из театра повалил народ, и если не каждый человек, то каждый второй бросал мужчине в коробку монеты, чаще купюры, причём немалого достоинства. Коробка наполнялась, а «турок» только успевал её опорожнять и распихивать деньги по карманам и за пазуху.

Так получилось, что туристы из нашей группы вышли из театра с другой стороны здания и стали ждать, пока соберётся вся группа и подойдёт гид. Поэтому я получил возможность понаблюдать за обстановкой уже после того, как все зрители вышли из театра. И я увидел, как инвалид-«турок», рассовав деньги по карманам, поковылял к театру, зашёл в него через какой-то боковой — видимо, служебный — вход, но буквально минут через пять вышел с метлой и ведром в руках, а от его инвалидности и немощи не осталось и следа. Он не спеша стал подметать территорию вокруг здания театра. От такого откровенного жульничества я просто опешил, а потом понял, что работа дворника у театра «турку» нужна только для того, чтобы оградить «свою» доходную территорию от других желающих «понищенствовать», а его мошенничество — без всякой попытки делать это незаметно — наталкивало на мысль, что он своим «заработком» с кем-то в театре делится. Его заработок дворника вряд ли приносил доход больше, чем костыли и коробка. Ну что ж, каждый выживает как может.

В 2001 году стала наконец-то реальной давнишняя мечта — побывать в красавце Париже и аристократе Лондоне, о которых столько читал в книгах, видел в кино и по телевизору. Поездка была также автобусная, двенадцатидневная, но, конечно, мимолётная. Однако удалось побывать в Лувре — где насмотрелся на «Джоконду», но не впечатлился, — забраться на Эйфелеву башню, побродить по аллеям Версаля и переулкам Монмартра.

В Лондоне, куда и откуда на континентальную Европу наша тургруппа перебиралась, не выходя из автобуса, на гигантских теплоходах-паромах через знаменитый пролив Ла-Манш между французским Кале и английским — Дувром, расположенным на высоком меловом берегу, удалось, к сожалению, увидеть меньше, чем в Париже. Но автобусная экскурсия по историческому центру города с посещением Тауэра, дополненная самостоятельным двухдневным шатанием по тому же центру и посещением только для меня интересных объектов, позволили окунуться, хоть и ненадолго, в лондонскую суету. Но каково было моё изумление, когда примерно в двухстах метрах от Тауэрского моста через Темзу я в поисках Национальной галереи наткнулся на жилые пятиэтажки, почти «хрущобы», населённые людьми явно не английского происхождения, с переполненными мусорными баками вдоль улицы. Я, конечно, не сомневался, что в Лондоне есть окраины для народа, но никак не ожидал увидеть эти «окраины» в центре города. А наткнулся я на них случайно, так как, ориентируясь по карте, ошибочно пошёл к галерее не от северного конца моста, а от южного.

Национальную галерею я так и не посетил, но в Большом Британском музее конечно же побывал, о чём также мечтал много лет. Кстати, в этот музей вход бесплатный, чего не скажешь о Париже, где, если и делали какие-то скидки в отдельных музеях, то только для определённых групп людей. Например, в Лувре, случайно увидев у касс какие-то списки, я смог там разобрать слово, похожее на «пенсионер», и ничтоже сумняшеся прошёл в музей по своему милицейскому пенсионному удостоверению бесплатно. Правда, контролёр долго разглядывал его, а потом махнул рукой и пропустил меня в залы.

Посетил я в Лондоне и Музей восковых фигур мадам Тюссо, и Музей природы, который, кстати, находился недалеко от гостиницы, от которой у меня остались жуткие воспоминания. Несмотря на пышное название «Royal national Bedford way», номера маленькие, из кровати торчат гвозди, в ванной горячая и холодная вода без смесителя. Видимо, предполагалось смешивать воду в каком-нибудь тазике, но его не оказалось. Не исключено, что такие номера предназначались только для русских туристов. Не лучше была гостиница и в Париже, несмотря на три звезды. Везде я размещался в одноместных номерах, так как не терплю, чтобы кто-то ещё храпел в комнате, да уже и не представляю себе житьё, хоть и недолгое, в одной комнате с посторонним человеком. Кстати, тяга к одиночеству — а мой номер в парижской гостинице находился на другом этаже в отличие от других членов группы — меня однажды здорово подвела в смысле возможного скандала, но всё обошлось. Дело в том, что при размещении по комнатам гид объявила, что завтракаем в столовой, и мне показалось, что она ткнула пальцем в одну из дверей, которая была обозначена как «Ресторан». Утром в назначенное время я зашёл в этот ресторан, увидел зал с уже накрытыми столами, за двумя-тремя из которых сидели люди и «принимали пищу вовнутрь». Я удивился, что из нашей группы явился первым, но, чтобы не терять времени, сел за один из столов и приступил к завтраку. А завтрак, надо сказать, был шикарный и состоял из нескольких блюд: мясное, каши, фрукты, чай и т. п. Ко мне подошла официантка, стала что-то лопотать, я отмахнулся от неё гостиничной визиткой, и она отстала. Так я и не дождался своих, а когда, насытившись, вышел из ресторана, то узнал, что они тоже позавтракали, но на пятом этаже — чаем и протухшим сливочным маслом. Я же, оказывается, употребил завтрак американского туриста. Так что незнание настоящего английского языка иногда приносит приятные сюрпризы.

И не могу не сказать несколько слов о нашем гиде — Галине Юрьевне. Мало того, что она почти в каждом городе покупала шикарные женские шубы (видимо, для перепродажи) и рассовывала их женщинам нашей группы для провоза через таможню, но она постоянно пыталась нагреть нас, не упуская ни одной возможности. Так, под видом якобы проблемы с входными билетами на приобретение для нас групповых билетов, например, в Лувр она требовала за билет с каждого туриста по сорок пять долларов. Но её раскусили сразу, и мало кто соглашался через неё приобретать что-либо (и правильно делали), так как билет в Лувр для нас в то время, когда мы его посещали — а стоимость билета зависела даже от времени посещения музея — стоил всего 30 франков, то есть три с половиной доллара. А я, как вы помните, вообще посетил его бесплатно по пенсионному удостоверению. Она даже пыталась всучить нам пачки проездных билетов в парижское метро, объясняя это трудностями перемещения по городу. Позже мы узнали, что билеты в метро стоили в два раза дешевле, да и надобности, как оказалось, в них особой не было.

Та часть Италии, которую удалось увидеть из окна автобуса, поразила своей запущенностью и замусоренностью, а горная часть пути по Лигурии позволила любоваться красивыми пейзажами. Впечатление от увиденной Италии испортила женщина-гид, у которой были в Венеции свои знакомые и которая, доставив туда нашу группу в обед, после часовой экскурсии ушла, предоставив нам свободное время до 23 часов. Мы сначала обрадовались этой свободе, но после 19–20 часов стемнело, всё позакрывалось, кроме ресторанов, в которых с нашими деньгами делать было нечего, исчезли даже уличные торговцы, и мы не могли найти ни одной скамейки, ни одной лавочки, на которые можно было бы сесть. Только каменные плиты площадей и ступеньки к воде. А когда дневное тепло сменилось ночной прохладой, пронизанной морской сыростью, мы все, будучи в шортах и лёгких рубашечках, стали дружно клацать зубами и недобрым словом поминать гида, которая пребывала где-то в тепле и сытости. Лично я к 23 часам проклял всё на свете, замерз как никогда, но сидеть на мокрых плитах не рискнул. Так и ходил кругами по площади Святого Марка и прилегающим улочкам и мостам и уже стал себя ругать за то, что ввязался в эту поездку, и, как Буратино, вспоминал домашнюю сытость и тёплую постель.

С точки зрения географии и гидрографии Венеция меня разочаровала. Я думал, что она вся на воде. Оказалось, только часть, и то не самая большая. Но с точки зрения архитектуры и городских пейзажей действительность превзошла все мои ожидания. Это на самом деле красиво, и тебя охватывает чувство внезапного переселения на много веков назад, ощущение современности утрачивается.

Не буду расписывать конкретику красоты и достопримечательности Венеции, потому что о них мастера слова написали тысячи книг, и не мне с ними тягаться.

В этой же поездке в программу были включены и посещения стран Бенилюкса, в каждой столице которых мы были не более суток, включая и ночлеги в гостиницах.

В Амстердаме, Антверпене и Брюсселе мы посетили несколько музеев, приобрели местные сувениры, побывали на нескольких производствах, в том числе на ювелирной фабрике (в Брюсселе) и на сыродельном заводе (в Голландии), проехали и немного побродили по центральным улицам всех этих городов.

Нас, конечно, в Амстердаме впечатлило огромное количество велосипедов, большое количество наркотических баров, где желающие свободно приобретали и курили так называемые лёгкие растительные наркотики. Я не пробовал, но дыма нанюхаться помимо своей воли пришлось вдоволь, так как людей, не курящих наркотики, никто противогазами не обеспечивал, а весь воздух был этим дымом пропитан. Поразили писсуары, имеющие только переднюю стенку высотой в три четверти человеческого роста, стоящие колонками прямо посреди улицы, а они предназначены в центре только для пешеходов, и толпы людей потоками обтекали мужчин, вздумавших публично облегчиться. Как обходились женщины при нужде, для меня осталось загадкой.

Удивили в городе окна жилых домов, ничем не прикрытые, без штор, без каких-либо занавесок, и в вечернее время в каждом окне, как в аквариуме, можно было видеть настоящее реалити-шоу, то есть разглядывать обитателей квартир во всей их жизненной прозе.

Одним словом, в каждом городе была изюминка, поражающая воображение и запоминающаяся надолго. При этом далеко не всегда эта изюминка оказывалась сладкой.

В дополнение к сказанному, если кратко о том, что понравилось и (или) удивило в поездках, то, не зацикливаясь на хронологии посещения тех или иных стран, могу перечислить несколько фактов.

В Барселоне (Испания) поразил воображение своей архитектурой и грандиозностью уже более ста лет строящийся по проекту Гауди собор Святого Семейства. Это, конечно, чудо света. Здесь же, в Барселоне, долго любовался огромным светоцветомузыкальным фонтаном. Музыка — и ей в такт игра разноцветных лучей света и струй воды, от столбовидных до тонких, толщиной в волос, и водяная пыль — красота неописуемая!

В Коста-Брава (Испания) очень понравилась пешеходная благоустроенная (с лавочками, лотками, башенками и т. п.) тропа вдоль берега моря на десятки, а может, сотни километров. По тропе можно идти день и ночь с рюкзаком за плечами, ночевать в спальном мешке на тех же лавочках, и никто тебя не тронет. Там же, в Коста-Брава, очень удивило, что по утрам немало людей с металлоискателями бродили по пустынному пляжу и постоянно что-то подбирали и это «что-то» рассовывали по карманам.

В каталонском Фигерасе (Испания), конечно, удивил и поразил Музей Сальвадора Дали с гигантскими яйцами на крыше. Поехал я туда неохотно, так как творчество Дали мне не совсем близко. Но потом не пожалел, так как увиденное в музее ещё раз убедило, что безумие и гениальность — это неразрывные составляющие.

Шекспировская Верона в Италии обаяла нетронутой стариной в исторической части города.

Канны (курортный город, юг Франции) удивили огромным антикварным рынком под открытым небом. Вот где я насмотрелся диковинок, в том числе и русского происхождения!

Переход из французского Кале в английский Дувр через Ла-Манш потряс гигантскими размерами паромов. Сотни автобусов, легковых и грузовых автомашин свободно размещаются по трюмам каждого из них, а на нескольких пассажирских палубах можно свободно отдыхать, гулять, заниматься спортом, шопингом и посещать многочисленные рестораны, кафе и даже столовые самообслуживания.

В Монако наша группа попала в тот момент, когда там проходил парад ретроавтомобилей, собранных — а может быть, самостоятельно приехавших — со всего мира. Было немало машин удивительных конструкций, ранее мной не виданных. Например, автомобиль в виде пышной кареты. Но разочаровал здесь бедностью экспозиции морской музей Ж. Кусто, в котором я мечтал побывать чуть ли не с детства, после того как прочитал одну из книжек Кусто об изобретении им акваланга.

Гостиницы Германии меня, любителя поесть, порадовали гостеприимством и сытной вкусной едой, из-за стола никогда голодными не уходили, что выгодно их отличало от Англии и Франции, где к чаю даже сахара не давали.

Немало от путешествий было разочарований и досады. Мифом оказалась чистота европейских городов, которые в этом смысле ничем не отличаются от наших. А в Париже собачьими продуктами жизнедеятельности были запачканы даже улицы в центре, и никто не спешил это убрать. Здесь же, помимо всего прочего, поразили проститутки, которые прямо в центре города, у «Мулен Руж», нагло хватают за руки туристов и пытаются куда-то утащить.

В польском Кракове, в парке недалеко от храма в Вавеле, где похоронены многие польские деятели, чуть не отравился каштанами, которые сыпались с деревьев на головы прохожих, и один из них я попробовал на зуб, как это делал когда-то в Тбилиси. Но каштан оказался до невозможности горьким, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Но это уж моя вина, а не поляков.

Невозможно не рассказать об одном из последних своих путешествий с Еленой — в Китай, где мы оказались, по сути говоря, случайно, прилетев на Дальний Восток и стремясь попасть в Дальнегорск. С Дальнегорском мы «пролетели» и зашли в первое же турагентство, которое через несколько часов предложило нам Китай с недельным пребыванием в Пекине и с выездом туда на следующий день. Мы согласились.

Наша тургруппа состояла из шести человек, включая нас и руководителя (Веру Ивановну). В Китае мы посетили три города: Шэньян (пятый по величине город Китая, бывший Мукден), пограничный Суйфыньхэ (русские между собою кличут его как Сунька) и Пекин. Плюс к этому почти суточная поездка на двух поездах (от Суйфыньхэ до Пекина и обратно), что позволило нам увидеть из окон вагона Северный Китай во всём его величии и убогости. Поражающие своей грандиозностью города наряду с нищетой сельской местности.

Описывать всё увиденное смысла нет, поэтому — несколько впечатлений от Пекина. Это гигантский город, и не только размерами своей площади, но и количеством и грандиозностью архитектуры, причём вперемешку — императорская и буддийская старина с суперсовременным градостроением. Широченные улицы длиной с десятки километров, развитая дорожная инфраструктура, забитая до отказа автомобилями и велосипедами. Всё на китайском и английском языках. Будто для Китая России нет, будто не было десятилетий «братской» дружбы и всеобъемлющей помощи СССР Китаю, включая создание там целых отраслей промышленности.

Из посещённых нами городов только в Суньке инфраструктура подчинена нуждам российских торговцев-перекупщиков и туристов. Здесь и вывески, и реклама на русском языке, и даже все китайские торговцы худо-бедно, но говорят по-русски. И это объяснимо, так как этот город и стал городом благодаря российским челнокам 90-х и последующих лет.

В Пекине, кроме прочего, поразил размерами антикварный рынок, где мы приобрели для своего музея несколько камней и очень красивых поделок из них. Весьма довольны остались увиденным на нефритовой фабрике, где в огромных залах продавались высокохудожественные изделия из нефрита, жемчуга и перламутра неописуемой красоты. Был, конечно, и ширпотреб по небольшим ценам (в переводе на рубли), но в массе своей вещи, особенно из белого нефрита, ценятся очень дорого, почти как золото.

Одним словом, интересного и удивительного было достаточно. Но имели место и неоправданные ожидания, и даже наше возмущение тем, что наша руководительница и китайский гид постоянно пытались навязать нам внеплановые мероприятия за приличные деньги. Оказывается, гид с каждого туриста при посещении чего-либо имела свой процент. Даже за купленную туристом по её совету, например, корзинку клубники она от продавца имела свою выгоду. Это раздражало и портило настроение.

И уж совсем анекдотично выглядела история нашей групповой попытки испробовать знаменитую утку по-пекински, о которой много слышали и читали. И вот представилась, наконец-то, возможность её попробовать, узнать, что же это за вкуснотища такая. Мы и попробовали, но не поели. Первый раз нам её подали наряду с другими блюдами — по две малюсенькие пластиночки с соусом. Лично я утку не почувствовал, но после соуса ещё долго во рту оставалось противное послевкусие. Второй раз мы в ресторане специально на всю группу заказали эту утку, чтобы поесть её по-настоящему. Через гида оговорили, как она и посоветовала, что вся птица наша, а из остатков (после обрезки мяса) нам сварят бульон. Повар с уткой и очагом расположился в зале за нашими спинами. Минут через пятнадцать нам подали на общей тарелке несколько кусочков мяса с приправами. Мы решили, что это первая подача, за которой последуют другие, так как от утки было отрезано совсем немного, и начали есть. Опять не распробовав блюда из-за малого количества, мы обратили взор на повара. Но, увы, ни повара, ни очага, ни утки. Всё испарилось. Не дождались мы и бульона, не нашли и нашу переводчицу, чтобы выяснить, что к чему и за что мы заплатили приличные деньги. Так мы и ушли из общепита, ругая китайское вероломство и не познав вкуса утки по-пекински.

Вот, в общем, таким Китай и остался в памяти.

15. Брюзжание по поводу…

Наступил момент, когда с удивлением приходится констатировать, что пришло время заканчивать своё повествование, так как записал всё, что помнил и что вспомнил, конечно, в рамках того, о чём хотел рассказать своим близким.

Мне кажется, логичным было бы завершить мои «Записки…» рассуждениями о своём отношении к современности, о порядках, внешних и внутренних, в которых живу. Но тема оказалась не по зубам, что неудивительно. Уж слишком много сторон жизни, много проблем, а тем более и форм их проявления. Общепризнанным является то, что в мире происходят опаснейшие для всей человеческой цивилизации процессы, среди которых я на первое место поставил бы проблему глобальной исламизации, что является следствием повсеместного ослабления христианства во всех его формах: католицизм, православие и прочее. Но исламизация — это прямой путь к возврату Средневековья, а ослабление христианства — это прежде всего разрушение устоев немусульманского мира. В этой связи достаточно упомянуть движение так называемых нетрадиционных меньшинств, которое уже достигло крайних форм в виде однополых браков, создания однополых семей, разрешения усыновлять ими детей, а потом и приучения этих детей к обращению «оно» вместо «он» и «она».

Конечно, не на моём уровне давать оценку происходящему, а тем более предлагать меры. Поэтому ограничусь двумя-тремя «внутренними» вопросами, о которых просто не могу молчать. Например, о своём отношении к нынешнему правящему тандему Путин-Медведев, который просто бесит Запад и внутреннюю оппозицию. Но если Запад пытается это отношение как-то маскировать, то оппозиция уже стала открыто выступать против В. В. Путина, а свою борьбу выстраивает по сценариям «оранжевых революций», что, несомненно, говорит об истинных авторах и финансовых подпитках этой борьбы.

Тандем Путин-Медведев — не лучшее, что может быть, но по сравнению с ельцинским правлением — да и не только с ним, а со всеми остальными советскими и российскими правителями XX века — это именно то, что нужно сейчас России, чтобы прийти в себя, возродить всё, что было погублено, — а погублено было практически всё, — чтобы обеспечить стабильность в обществе, пресечь начавшийся парад национальной независимости, восстановить экономику, остановить развал безопасности и обороны страны и восстановить армию.

Лично мне и Путин, и Медведев импонируют, даже несмотря на то, что Путин явно недолюбливает милицию, и это понятно, если вспомнить, что в прошлом он — работник КГБ. Всем известно, что между милицией и кагэбэшниками всегда были натянутые отношения, а в период недолгого правления Ю. В. Андропова это противостояние достигло уровня межведомственной войны.

Такое отношение Путина к милиции подтверждалось полной поддержкой с его стороны решения «военных» проблем и полным забвением таких же проблем у милиции. И только с начала второго десятилетия нового века стали решаться кое-какие и милицейские проблемы, но, думаю, только потому, что от милиции оставались рожки да ножки, а многие милиционеры «вынуждены» были промышлять на стороне: «крышевать», заниматься рэкетом и т. п., то есть становились преступниками.

То, что Путин признан одним из самых влиятельнейших политических фигур на земном шаре, совершенно не исключает и абсолютно разнополярных о нём мнений. Если экс-глава итальянского правительства Берлускони в одном из своих публичных выступлений (18.01.2013 г.) сказал (говоря о Путине), что русским очень повезло, что у них такой президент, то, например, Э. Лимонов в своей книге «В сырах» (Роман в промзоне)» пишет: «Эстетически невозможно для меня работать с мелкими офицериками и адвокатишками моей эпохи… Быть неталантливыми, банальными пучеглазыми тиранами, а именно такие сейчас у власти в моей стране — это преступление против России». Конечно, это грязный перебор и клевета обиженного властью человека, но это тоже мнение.

Слава богу, этот тандем оказался трезвым, образованным, умеющим говорить без бумажки, знающим иностранные языки, разбирающимся в экономике и праве и просто понимающим явления современности.

Недоброжелательное отношение к ним Запада и внутренней оппозиции в лице вождей различных партий, а теперь ещё и «героев» оранжевого оттенка вполне понятно. Западу и всяким «оранжевым» Россия нужна слабая, подчиняющаяся их требованиям. Партийным вождям, конечно, хочется попрезидентствовать, но лично мне ясно, что хорошего от них ждать нечего — не те люди. Страшно даже представить, что начнётся в стране, если к власти придут, например, Жириновский или Зюганов и реально начнут воплощать в жизнь то, что они провозглашали, критикуя действующую власть и озвучивая свои программы.

Хотя, конечно, и Путина, и Медведева есть за что упрекнуть. Мне кажется, им не хватает смелости в экономических реформах — видимо, сказываются обязательства, взятые Путиным ещё при жизни Ельцина, — поскольку они допускают серьёзные ошибки. Одна из них — невмешательство власти в судьбу приватизированных предприятий. Она закрывает глаза на то, что большинство «прихватизаторов», не умея и не желая руководить доставшимся им имуществом, всё своё владение им сводит к одному — высасыванию из него максимально возможной прибыли, не вкладывая ни копейки в обновление основных средств, совершенствование технологий и развитие инфраструктуры. А когда приходит момент, что уже ничего нельзя урвать, банально банкротят предприятие либо продают на металлолом, а нередко просто бросают на произвол судьбы. Таких примеров полно и в Архангельской области.

Совершенно недопустимым является отношение Путина и Медведева к жилищному вопросу. У меня создаётся такое ощущение, что они недопонимают, к чему ведёт — да уже и привела — политика, например, в отношении жилищного фонда и коммунальной сферы, а ведь положение просто страшное. На смену плохому управлению жилищным фондом в советские времена пришло полное отсутствие управления. Всё отдано на откуп так называемым независимым частным управляющим компаниям, у которых только одна задача — набить себе карманы за счёт коммунальных и прочих платежей жильцов и безнаказанно скрыться, что они успешно и делают, как правило, под видом банкротства, на сто процентов преднамеренного. Нет ни одного государственного органа, ни одной нормы права, которые могли бы реально противостоять этим мошенникам, могли бы реально контролировать и заставлять эти управляющие компании исполнять свои обязанности. Разумеется, речь идёт о тех управляющих компаниях, которые по кадровому составу и технической оснащённости способны это делать. Но не секрет, что многие из них в настоящее время — это директор, бухгалтер и арендуемая ими комнатёнка, а вся их деятельность сводится к одному — рассылке счетов по квартирам и к пересчёту денежных потоков, направляемых в свои карманы. А если что-то ими и делается с «управляемыми» домами, то только с одной целью — замаскировать хищение денег жильцов.

Руководитель рабочей группы по развитию ЖКХ Экспертного совета при правительстве России Андрей Чибис заявил, что «в капремонте сейчас нуждается больше половины многоквартирных домов, в которых живут 48 миллионов человек» («Российская газета» от 12.07.2013 г.). Поэтому, чтобы поддерживать дома в надлежащем техническом состоянии, а тем более осуществлять их капитальный ремонт — а в нём нуждается, как видно из вышеприведённой цитаты, большинство многоквартирных домов — нужны не сотни рублей, собираемые с жильцов, а миллионы и миллиарды, которых у них нет. Об этом знает власть, знают и управляющие компании. Тем не менее государство сбросило с себя эту финансовую проблему на управляющие компании, а они, понимая, что им никогда ни один дом капитально не отремонтировать на получаемые с жильцов рубли, всё-таки берутся за управление домами и делают это в одной целью — собрать с людей как можно больше денег и исчезнуть.

На всенародный стон и вопли жильцов в связи со сложившейся ситуацией сверху следует только один ответ: «Вы собственники жилья, вы и управляйте жильём». И при этом верхи кивают на опыт того же Запада, делая вид, что не знают, что на Западе этот опыт складывался столетиями, а не мгновенно по неумному взмаху рук думцев, большинство которых живут в своих дворцах-коттеджах и даже не понимают, что значит оказаться под пятой управляющих компаний.

Совершенно не принимается во внимание и другая сторона вопроса. Чтобы управлять многоквартирным домом или хотя бы контролировать управляющую компанию, нужна единая воля собственников квартир, которую они должны в соответствии с законом проявлять на общих собраниях. Квартир в одном только доме сотни, многие квартиры имеют по нескольку долевых собственников, и все они — или по крайней мере пятьдесят процентов — обязаны принимать соответствующие решения на общих собраниях. Кроме того, в каждом доме есть неприватизированные муниципальные и государственные квартиры, собственниками которых являются соответствующие органы власти. Но всех и всё это надо организовать: оповестить людей, найти место для собрания, заплатить за его аренду, обеспечить порядок на собрании, грамотно составить документы, а главное, потребовать и проконтролировать исполнение решений собраний жильцов. А кто это будет делать? Где взять деньги на эти мероприятия? Управляющим компаниям это не нужно. Наоборот, они делают всё, чтобы таких собраний не было. Зачем им лишние заботы? И это при условии, что жильцы дома, проживая в квартирах даже на одной лестничной площадке, не знают друг друга по именам, годами не видят друг друга, а многие вообще не живут в своих квартирах по месту своей регистрации. Это реалии, а власть всё представляет в идеале и законы творит под этот идеал. Пользуясь таким положением, управляющие компании проводят так называемые заочные голосования, обходя для вида некоторые квартиры (а нередко просто фальсифицируют протоколы) и обманом заставляя подписывать решения, принятые ими самими без ведома жильцов, — и все дела: деньги в кармане, народ молчит! А если вдруг жильцы начинают возникать, то компания сама себя банкротит и при этом не несёт абсолютно никакой ответственности. Более того, эти мошенники и воры сразу же создают другую управляющую компанию, с другим названием, но с теми же людьми.

Конечно, есть примеры, когда народ не молчит, когда находится в доме жилец, который добровольно берёт на себя все заботы по организации «коллективной воли» собственников жилья и успешно решает вопросы управления домом, в том числе в форме настоящих (не дутых, широко используемых для того же хищения денег) товариществ собственников жилья (ТСЖ). Но таких примеров единицы на тысячи домов, и они есть вопреки жилищной политике государства, а не благодаря ей.

На самом деле требуется всего-навсего, во-первых, создать государственный орган, решения которого были бы обязательными для управляющих компаний и представители которого взяли бы на себя функции по организации общих собраний жильцов многоквартирных домов, и, во-вторых, законодательно установить нормативы и порядок движения денежных средств жильцов, уплачиваемых ими за коммунальные услуги, ремонт и содержание жилья. А за нарушения этих нормативов и порядка установить неслабую ответственность, включая и уголовную. По-другому в современной России просто нельзя, не получится. Но и это только часть проблемы, и, может быть, не самая главная. Другая часть — это реальное отсутствие у нынешних собственников жилья денег. Абсолютное большинство из них — это люди с нищенскими зарплатами и пенсиями. Разве они могут на свои деньги содержать дом, требующий многомиллионных затрат на текущий и капитальный ремонты, на поддержание его надлежащего технического состояния? Кроме того, значительная часть домов находится в аварийном состоянии, то есть они просто непригодны для проживания. А вина за это полностью лежит на власти, так как именно она, построив дом, на многие десятилетия забыла о нём в смысле ремонта, но регулярно при этом брала с жильцов плату, в том числе и на ремонт. Поэтому иначе как преступными действия властей, уходящих от участия в финансировании содержания домов, назвать нельзя.

Описанные беды в управлении жилищной сферой искусственно созданы законодателем. Но, несмотря на очевидность этого, никто не спешит устранять причины, порождающие эти беды. Значит, это кому-то выгодно там, наверху.

И ещё одна сторона этой проблемы. Власть настаивает на управлении домом жильцами, но для управления чем-либо — тем более таким сложным объектом, как многоквартирный дом, — нужны специальные знания и навыки, а откуда они у жильцов? Значит, таких управленцев надо готовить. Как минимум, на один многоквартирный дом нужен хотя бы один специалист-управленец. Следовательно, нужно создавать сеть учебных центров, и делать это должно государство, хотя бы на первых порах. Более того, государство должно за свой счёт обеспечить такого управленца всей необходимой правовой и технической документацией по дому и только после этого передавать дом в самоуправление жильцам. А в случае противостояния жильцов — возможно и такое — или какого-нибудь сбоя в отношении управленца (или его отсутствия по каким-то причинам) «насильственно» назначать временного управляющего домом, как это делается, например, в процедуре банкротства предприятий. Уповать на активную самодеятельность жильцов в существующих условиях в высшей степени неразумно, но делается почему-то именно так.

То, что творят так называемые управляющие компании, диктует необходимость законодательного запрета для физических и юридических лиц, а также их аффилированных лиц быть учредителями таких предприятий, если до этого они на этом же предпринимательстве показали себя с отрицательной стороны, а ещё хуже — проворовались или обанкротились.

Эти же обстоятельства требуют создания условий для целенаправленного сохранения всей технической, правовой и организационно-управленческой документации (в оригинале) на дом, чтобы исключить возможность её утраты, а то и просто неправомерного удержания при смене управляющих компаний, что нередко ими практикуется во вред собственникам жилья.

А разве не справедливо было бы возложить на государственные муниципальные органы обязанность по организации общих собраний собственников жилья в МКД и оказанию им прочей технической и организационной помощи? Ведь государственные и муниципальные органы, как правило, являются также собственниками жилья в МКД, причём на их долю приходится большая часть квартир по сравнению с другими собственниками, что не только законодательно обязывает их участвовать в управлении домом наравне с другими собственниками, но и с большим участием. А на деле повсеместно государственные и муниципальные органы, обладая мощными финансовыми и организационными возможностями, стоят в стороне и выжидают, когда другие собственники — а это в большинстве простые физические лица, — живущие на зарплату или пенсию, за свой счёт (за свои деньги, силы и время) всё организуют, в том числе и за них и для них.

Все вышеназванные проблемы должно решать государство, а не органы власти местного самоуправления, потому что именно государство виновато в развале технического состояния жилого фонда, именно оно в лице своих органов на местах долгое время добивало его своей бездеятельностью.

Нынешние попытки думцев, без сомнения инициированные нашими правителями, полностью переложить на жильцов расходы на капитальный ремонт домов и строительство нового жилья вместо аварийного, оказавшегося в собственности людей, я расцениваю как второе по масштабу (после чубайсовской приватизации) государственное мошенничество.

Проблема с жильём, конечно, не единственная. Вот, например, Минобороны с его карикатурным, теперь уже бывшим, министром Сердюковым. Министерство под видом избавления от ненужного военного хозяйства практически за бесценок, но за многомиллионные откаты продавало капитальные оборонные объекты — это в лучшем случае. В худшем случае объекты, оснащённые по последнему слову техники, многомиллиардной стоимостью, преступно бросаются на произвол судьбы, и начинается их немедленное разграбление народом «до основания».

Или другой извечный вопрос, отношение к которому современных правителей мне совершенно непонятно. Это вопрос о различного рода привилегиях для больших и маленьких VIPob. Судьба у России, что ли, такая? Что в царское время, что в советское, что теперь привилегии для начальников — чем выше ранг, тем их больше. Неужели в России это неизбежное и неискоренимое зло? Вот отрывок из газетной статьи («Московские ведомости» за 12.03.1917 г.): «Это было царство просёлочных дорожек, заднего крыльца и одного сплошного исключения из общего правила. Все хотели жить «по исключению», а правило становилось огородным пугалом, над которым все смеялись и которого никто знать не хотел».

Ныне ещё «лучше» стало: директора сами себе зарплату назначают, «думцы» сами определяют своё денежное и материальное благополучие за счёт казны. Они сами решают, без зазрения совести, сколько хапать бюджетных денег на себя любимых, и хапают в беспредельных размерах.

В 2004 году в печати (в частности, в газете «Правда Севера» за 5.10.2004 г.) появились любопытные таблицы, перепечатанные из каких-то источников. В таблицах сравнивались в рублях часть льгот федерального министра и одноимённые льготы ветеранов Великой Отечественной войны. За год министр получал их на сумму 7 900 000,0 руб., а ветеран — на 18 000,0 руб., то есть в 438 раз меньше. Это не считая тех льгот для министров, которые ветерану и не снились. Например, бесплатные дачи, бесплатное лечение на самом высшем уровне, в том числе за границей, и так далее. Но это было в 2004 году, а теперь для министра — как и для прочих там, наверху, — льготы, то есть дармовщина, стали больше в разы. И всё это за счёт наших рублей, которые мы платим под видом всевозможных налогов. А много ли нужно ума и воли, чтобы раз и навсегда покончить с этим. Например, отнести эти вопросы к компетенции президента страны и остановить узаконенный «разбой». Но нет, и даже пример любимого для VIP-ов Запада здесь не пример.

Мне уже семьдесят, а это значит, что я начал раскрутку своего восьмого десятка лет. Каким он будет, лучше или хуже предшествующего? Седьмой десяток был, несомненно, лучше шестого. Я имею в виду себя лично, но не дух и состояние времени и обстановку, в которой живу. И если в материальном плане основная часть общества, конечно, стала жить лучше (всё-таки поток нефтедолларов для нашей страны пока ещё имеет определяющее значение), то в смысле нравственном, духовном такого сказать нельзя. Более того, создаётся впечатление, что материальное благосостояние отрицательно влияет на духовность. И главная причина, на мой взгляд, открытое, демонстративное и наглое разграбление страны под видом приватизации во всём её многообразии, которое просто вбило в мозги людей мысль, перешедшую в убеждённость: если хочешь жить в достатке, богато, то воруй где только можешь, что можешь и сколько можешь. В госслужбу рвутся, стоят в очереди, не жалеют миллионов на взятки, чтобы купить должность. И всё потому, что госслужба стала в современной России самым прибыльным бизнесом.

Но и воровать стали в небывалых масштабах. Цифры потрясают, счёт идёт на многие миллионы и миллиарды долларов, и всё это на фоне провозглашённой гуманизации уголовного преследования. Вместо заключения под стражу в качестве меры пресечения — домашний арест, вместо лишения свободы по приговору — условное наказание и комичные, по сравнению с размерами украденного, штрафы. За примерами далеко ходить не надо. Я уже упоминал, как двадцать лет назад суды в Москве рассмешили страну условными приговорами Е. О. Адамову и ему подобным. А теперь и Архангельский областной суд сделал то же самое в отношении многократного взяточника, бывшего ректора мединститута, академика П. Сидорова, который при всей очевидности взяток даже не соизволил признать свою вину. Как сказано в репортаже из зала суда, опубликованном в газете «Правда Севера» от 16 июня 2012 года, суд приговорил его к условной мере наказания 7 лет и 9 месяцев. При этом суд исходил из следующего: «Общественная опасность налицо, но… у подсудимого серьёзное заболевание, жена пенсионерка, а дочь живёт отдельно. Следует учесть особую тяжесть содеянного, но… есть принцип гуманизма». Вот так! Хотя в законе вовсе не говорится о таких «смягчающих» обстоятельствах. Да и по отношению к простым людям почему-то суды не принимают во внимание «отдельное проживание дочери». Иначе как издевательством над законом и обществом этот приговор назвать нельзя. Самое страшное во всём этом — и я в этом уверен, — что судья, вынесший этот приговор, знает, что люди прекрасно понимают провозглашённую безнаказанность и почему это сделано, но не остановился перед этим. Ведь всем известно, что условное наказание — вовсе не наказание, а освобождение от него. А тут как по заказу оглашён приговор ещё одному «медику» — главврачу областной больницы Березину. Как справедливо писала «Правда Севера» (19.12.2012 г.), сравнивая этот приговор с приговором Сидорову: «…в его случае речь шла о разрозненных эпизодах, а не о системе, которая выстраивалась годами. О так называемых взятках-благодарностях, а не о вымогательстве… И тяжёлые заболевания у Березина тоже имеются. Но приговор ему совсем другой — семь с половиной лет лишения свободы в колонии строгого режима».

Видимо, излишне говорить о неизбежном глубинном вреде, причинённом людям таким приговором Сидорову. Люди ещё раз убедились в двойном, «басманном», правосудии для них и для VIP-ов, — как не было справедливого суда в России, так его нет и, видимо, не будет.

А что уж говорить о молодёжи, о детях, которые, благодаря современным информационным технологиям, чуть ли не с ясельного возраста первыми узнают о всяких событиях и наматывают себе на ус убеждения о вседозволенности для «избранных». Известный педагог В. А. Сухомлинский говорил: «Сегодня дети — завтра народ». Каким же будет этот народ, если духовный мир современных детей вызывает особую тревогу. Если дети нашей «элиты» все поголовно обучаются по заграницам. Выросшие и воспитанные по западным стандартам, в среде, враждебной к России, разве они станут российским народом? Нет и нет! А если и будут жить в России, то только с одной целью — обогатиться за счёт российского народа.

Не секрет, что семья и школа, которая всё в большей степени становится частной, явно не справляются со своими обязанностями по формированию полезного для общества, основанного на законах и общепринятых неписаных правилах отношения к окружающему миру, и прежде всего к людям. Такое положение вряд ли удастся исправить в ближайшем будущем, а время-то идёт. Молодые становятся взрослыми, и уже следующее поколение формируется со своим негативом, не вопреки образу жизни старших, а под прямым вредным его влиянием. Неужели народ, о котором говорит Сухомлинский, будет состоять из таких, как те три молодые женщины, вчерашние дети, присвоившие себе позорное и мерзкое имя «Пусси райот»? И становится страшно.

Поэтому государству и обществу надо опомниться, пока, я думаю, есть возможность исправить положение. Но для этого государству надо взять в свои руки вопросы воспитания детей и не бояться упрёков во вмешательстве в частную жизнь. Нравственное и физическое здоровье общества как залог независимого и экономически состоятельного будущего России гораздо важнее этих упрёков.

Пора покончить с неоправданным перегибом в просвещении молодёжи, детей в свете их прав. Им очень понятно объясняют их права и неприкосновенность от родительского «насилия» и принуждения. И уже никого не удивишь судебными исками детей к своим родителям за какой-то подзатыльник или за то, что они заставляют посещать музыкальную школу. Дело дошло до того, что многие родители уже боятся прикрикнуть на своего ребёнка. А к чему приводит самостихийное, а ещё хуже, интернетовское формирование личности ребёнка, наверное, не нужно объяснять.

Не хотелось бы предстать перед читателем этаким стариком-брюзгой, которому и молодёжь не та, что была «в наше время», и что «мы были не такими». Но нельзя же закрывать глаза на творимое. Да и не только о молодёжи идёт речь. Убивает какое-то нынешнее всеобщее наплевательство на общепринятые нормы поведения, на традиции и неписаные правила общежития. Создаётся впечатление, что люди уже просто не догадываются, что нельзя выбрасывать окурки из форточек, что нельзя лезть в переполненный автобус, не сняв с плеч рюкзак-торбу, нельзя швырять пакеты с мусором в любом месте, где тебя не видят, вместо того чтобы дойти до мусорного бака, нельзя бросать рекламную макулатуру из почтовых ящиков на пол в подъездах, нельзя показывать по телевизору — ради рекламы — какие-то прокладки и памперсы, вонючие подмышки и промежности телевизионных «красавиц». Игнорировать эти и многие другие «нельзя», а то и просто отрицать нормы морали и нравственные принципы — значит уподобиться скотам. Оторопь берёт, когда за попытку сделать замечание порой слышишь: «А что — нельзя?! Законом не запрещено, значит, можно». Может быть, действительно пришло время издать для таких людей на официальном уровне какой-нибудь свод элементарных правил поведения в обществе как руководство к действию в общении с другими себе подобными. Пусть эти правила не предусматривают наказания за их нарушения, но для многих они станут руководством, а может быть и откровением, и будут хоть каким-то правовым основанием, с одной стороны, их придерживаться и, с другой стороны, требовать их соблюдения. Речь идёт не о подобии морального кодекса строителя коммунизма (был такой в советское время). Я говорю о своде элементарных правил и (или) рекомендаций по правилам поведения. Ведь думается, что многие граждане просто забыли или вообще никогда не знали, как себя вести в очереди, в общественном транспорте. Мне кажется, в нынешних условиях утраты родительского авторитета, отсутствия надежды, что культура поведения будет автоматически передаваться от родителей к детям, невосприятия молодёжью обычаев и традиций в сфере общежития, разрыва социальных связей нет другого выхода, как издать подобные правила.

Конечно, перечислены далеко не все проблемы современной российской действительности. Согласитесь, что среди прочих с таким же успехом, для примера, можно назвать и средства массовой информации (СМИ), главным среди которых уже стал Интернет. И СМИ в совокупности, и «интернетизация» общества в отдельности являются великим благом, но они же и великое зло. С их помощью любое лихо, любую ложь легко и сверхбыстро можно вдолбить в мозги не только одного человека, но и толпы. И уже есть факты катастрофического влияния Интернета на людей. СМИ — это мощное орудие воздействия, которое играючи превращается в оружие массового поражения.

Послесловие

8 июня 2012 года я с моими близкими отметил своё 70-летие. Это — огромная цифра применительно к другим людям, но для себя я понимаю, как это, оказывается, мало, сознавая при этом, что, несмотря на громадьё проектов и прожектов в голове, большинству из них уже никогда не воплотиться в жизнь и что 70 лет — это далеко не середина жизни. И хочешь ты или нет, но пора оглянуться назад и оценить прошлое. «Записки…» в какой-то мере и являются этим взглядом назад и оценкой.

Получается так, что период жизни, начиная с призыва в армию и до назначения на должность начальника отдела ООП областного УВД — после окончания Академии МВД СССР, — был самым успешным с точки зрения достижения тех целей, которые я ставил перед собою. Причём независимо от их масштаба. Решил я непременно съездить домой в отпуск на третьем году службы в армии — а в моё время это было исключительно редкой возможностью, и из сотен солдат поехал именно я. Решил поступить в институт — хотя по запасу необходимых школьных знаний к этому моменту я был на уровне если не нуля, то близко к нему — и поступил. Решил непременно поступить в только что открывшуюся Академию МВД СССР — и поступил, хотя желающих среди личного состава органов внутренних дел Архангельской области были десятки. Я уж не говорю о таких своих удачах, как судьбоносная встреча с Еленой, да и о многих других.

Всё моё везенье кончилось в июле 1978 года, когда я после окончания академии отверг предложение занять должность заместителя начальника следственного отдела УВД области, соблазнившись должностью начальника отдела ООП того же УВД. Захотелось быть самостоятельным, по принципу «чем меньше начальников надо мною, тем больше служебного простора для меня». Эта должность оказалась тупиком, тупиком в моей карьере, с неё я фактически и ушёл на пенсию.

Несомненно, работа в должности руководителя областного отдела охраны общественного порядка, в ведении которого была ответственность за организацию и осуществление огромного количества направлений деятельности органов внутренних дел и в подчинении которого прямо и косвенно находилось несколько тысяч человек личного состава, работа, которая в корне отличалась от следственной, обогатила меня и знаниями, и опытом в самых различных сферах. Эта работа полностью поглотила меня, о карьере думать было недосуг, а когда опомнился и задумался об этом уже серьёзно и с тревогой — а произошло это где-то на восьмом году после академии, — то осознал, что я всё на той же должности всё того же отдела. Видимо, это понимание случилось поздновато, так как до пенсионного возраста оставалось всего несколько лет, а возрастной ценз — основание для увольнения на пенсию. Но, говоря словами Эллис Питерс, к книгам которой я пристрастился, ничто из прошлого не пропало даром — ни ошибки, ни промахи, — ибо всё так или иначе сделало меня таким, каким я стал. И сожалеть о чём-то из прошлого нельзя.

Кстати, просмотрев свои «Записки…», вижу, что читатель, скорее всего, обратит внимание на то, что в основном я себя преподношу как человека, не имеющего недостатков и не совершившего плохих, постыдных поступков. Отнюдь. Я далеко не ангел. Характер, мягко говоря, нелёгкий, да немало и того, за что стыдно до сих пор. Но я не пишу об этом и особо по этому поводу не переживаю, потому что уверен — святых людей не бывает. Даже Христу было в чём каяться. Кроме того, считаю, что «Записки…» — не место для покаяния, тем более что грехи мои не так уж велики. Я никого не убил, не сделал нищим и, надеюсь, никому не перешёл дорогу, никому не поломал судьбу и никогда не имел цели это сделать.

Знаю, что немало людей, в том числе и мои сослуживцы, как и я, поддались искушению живописать свою жизнь, и уверен, что они, мои сослуживцы, хоть несколькими словами, но вспомнят и обо мне, и уж непременно скажут и о моих «грехах».

Мои ошибки, вольно или невольно допущенные в жизни, и неверный выбор действий, конечно, определили мой жизненный путь, и поэтому, если бы мне привелось прожить вторую жизнь, несомненно, постарался бы их избежать. Например, не воспользовался я школьной и институтской возможностью овладеть разговорным английским языком, отказался от адъюнктуры и не занялся наукой (а такая возможность у меня была), не остался в Москве после окончания академии (вполне было возможно при моём желании), отказался от должности заместителя начальника следственного отдела областного УВД после академии, долгое время был пассивным в смысле служебной карьеры и в этом плане слишком уповал на своих начальников (хотя уже первый обман с предложением Панарина занять должность начальника следственного отдела должен был насторожить), отказался от вызова на перевод в УВД Краснодарского края (опять-таки поверил Панарину, удержавшему меня от этого шага).

Были, конечно, и другие ошибки, но были и жизненные удачи, без которых я не стал бы тем, кто я есть, и не достиг бы того, чего достиг. Прежде всего, это поступление в институт, о чём я уже говорил. Ведь в этом случае практически всё решило слово-ответ на вопрос, смогу ли я прожить без стипендии? Не поступи я в институт в этот раз, вряд ли бы в дальнейшем смог это сделать, работая и не имея возможности готовиться к вступительным экзаменам.

Большой жизненной удачей считаю встречу с Еленой и женитьбу на ней. И это — главное, что предопределило всё положительное, чего я смог достичь в жизни.

И последнее, о чём я хотел сказать в послесловии: я не претендую на какие-либо литературные достоинства «Записок…». Я знаю об их отсутствии, так же как и об отсутствии у меня литературных способностей, и понимаю, что «Записки…» можно оценить отрицательно и с точки зрения орфографии, синтаксиса и т. д. и т. п., но, как говорили древние римляне: «Я сделал всё, что мог. Кто может, пусть сделает лучше».

Примечания

1

В том числе и вышеупомянутая улица Выучейского.

Content

Эдуард Скляров
Записки бывшего милиционера

Предисловие

1. Я родился

2. Тбилисское детство

3. Моё отрочество

4. Трудовая жизнь (начало)

5. Армейские годы

6. Студенчество

7. Архангельск. Я — следователь

8. Московская жизнь. Академия

9. Снова в Архангельске в службе охраны общественного порядка области

10. Криминализация страны и милицейская повседневность

11. О моей карьере и о немилицейском

12. Перестройка в стране и головах

13. На вольных хлебах юриспруденции

14. Для души и отдыха

15. Брюзжание по поводу…

Послесловие

Примечания