Кристоффер Карлссон

Невидимка из Салема

© Шалашова Е.В., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Карлу, Мартину и Тобиасу

Странная любовь,

Странные взлеты и падения…

Такова моя любовь.

Depeche Mode

Я около твоей двери, как и много раз до этого. Но за этой дверью тебя нет. И не было уже давно. Мне это известно, ведь я слежу за тобой. Здесь только я. На самом деле меня здесь тоже нет. Ты не знаешь, кто я. Теперь никто не знает, кто я. Нет никого, кто меня знает.

Ты чувствуешь подвох – что-то надвигается. Ты помнишь то время, о котором здесь написано, но хочешь избавиться от воспоминаний. Верно? Я знаю это, потому что я – такой же. В те редкие минуты, когда прошлое напоминает о себе, ты все помнишь. Тебе все знакомо, нет лишь уверенности в том, что это было на самом деле, ведь время все покрывает дымкой.

Я пишу эти строки, чтобы сказать: все, о чем ты думаешь, – правда, но не та правда, которая известна тебе. Я пишу, чтобы рассказать все.

I

«ШВЕЦИЯ ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ». Эти слова написаны на стене туннеля черными, крупными прописными буквами. Из магазина неподалеку слышится музыка, кто-то поет «Не заставляй меня все начинать с тобой сначала», снаружи туннеля светит белое и теплое солнце, но здесь, внутри, прохладно и тихо. Мимо пробегает женщина в наушниках. Ее волосы собраны в хвост. Я провожаю ее взглядом, пока она не исчезает из виду.

Откуда-то появляется ребенок, который бежит и размахивает воздушным шариком. Он порывисто дергается на веревочке, следуя за хозяином, пока не натыкается на что-то острое на крыше туннеля – и лопается. Мальчик пугается и плачет, возможно, от резкого звука. Он оглядывается, есть ли кто-нибудь рядом, но вокруг никого.

Я в Салеме[1] – первый раз за долгое время. На улице конец лета. Я встаю со скамейки в туннеле и прохожу мимо ребенка, из сумерек навстречу яркому солнечному свету.

II

Я просыпаюсь в сумерках и понимаю: что-то случилось. В глаза бьет свет. На другой стороне улицы стена дома светится ярко-голубым мерцающим светом. Я встаю с кровати и иду на кухню, выпиваю стакан воды и кладу на язык таблетку «Собрила»[2]. Мне снились Виктор и Сэм.

С пустым стаканом в руке подхожу к балкону и открываю дверь. Вздрагиваю, хоть ветер теплый и влажный, и смотрю на ждущий внизу мир. Машина «Скорой помощи» и два полицейских автомобиля стоят полукругом рядом с подъездом. Кто-то разматывает бело-синюю заградительную ленту между двумя фонарными столбами. Я слышу глухие голоса, звуки рации, вижу мерцание полицейской мигалки. Но за всем этим – шум миллиона человек, звуки большого города, решившего немного отдохнуть.

Я возвращаюсь в комнату, надеваю джинсы, застегиваю рубашку и рукой приглаживаю волосы. На лестничной площадке слышен звук вентилятора откуда-то из-за стены, отдаленное шуршание одежды, бормочущий тихий голос. Кто-то нажимает на кнопку вызова старого лифта, и он приходит в движение, механически скрипя и заставляя дрожать всю шахту лифта.

«Кто-нибудь может выключить этот проклятый лифт?» – кричит кто-то.

Лифт скрывает звук моих шагов, когда я спускаюсь по винтовой лестнице, обвивающейся вокруг шахты. Я останавливаюсь на втором этаже и слушаю. Подо мной, на первом этаже, что-то произошло. Снова.

Несколько лет назад некоммерческое общество купило большую квартиру на деньги человека, у которого их было больше, чем ему самому требовалось. Общество переделало квартиру под приют для неудачников и бродяг и окрестило его «Чапмансгорден». Как минимум раз в неделю их посещали усталые бюрократы из социальной службы и полиция. Приютом руководит бывшая работница социальной службы Матильда или Мартина, точно не помню. Несмотря на ее преклонный возраст, ее уважают сильнее, чем большинство полицейских.

Я перегибаюсь через перила и вижу, что тяжелая деревянная дверь в приют открыта. Внутри горит свет. Раздраженные мужские голоса стихают, когда в разговор вступает женщина. Лифт спускается мимо, и я, скрытый его корпусом, спускаюсь на первый этаж. Увидев незнакомого человека, двое стоящих внизу полицейских застывают на месте. Они намного младше меня. Лифт останавливается, и внезапно становится очень тихо.

– Аккуратней! Смотри, куда идешь, – говорит женщина.

– Размотай ленту, – отвечает мужчина и протягивает бело-синий рулон заградительной ленты. Женщина оборачивается к нему.

– Разберись с нею сам, а я позабочусь о нем.

Она сняла свою кепку и держит ее в руке, волосы собраны в конский хвост, что зрительно удлиняет лицо. У мужчины квадратный подбородок и добрые глаза. Мне кажется, что они оба очень волнуются, потому что все время смотрят на часы. На их форме видны только короны в золоте, никаких полос. Ассистенты.

Он идет к лестнице с рулеткой в руке. Я пытаюсь улыбнуться.

– Дело в том, что здесь было совершено преступление, – говорит она. – Я хотела бы, чтобы вы не покидали дом.

– Я не собираюсь уходить.

– Что вы, в таком случае, делаете внизу?

Я смотрю в большое окно подъезда, через которое виден дом на другой стороне улицы. Он все еще синий от падающего на него света.

– Меня разбудил…

– Вы проснулись из-за синего света?

Я киваю в ответ, не совсем понимая, что она имеет в виду. Она выглядит удивленной. Я чувствую исходящий от нее едкий запах и только сейчас замечаю ее бледность и покрасневшие глаза. Ее совсем недавно стошнило.

Она почти незаметно наклоняет голову и сдвигает брови.

– Мы встречались раньше?

– Не думаю.

– Вы уверены?

– Я полицейский, но… Нет, не думаю, что мы встречались раньше.

Она долго смотрит на меня, прежде чем достать блокнот из нагрудного кармана, перелистывает до какой-то страницы, щелкает ручкой и что-то записывает. За моей спиной ее коллега шуршит заградительной лентой так неприятно, что это начинает раздражать. Мое внимание приковано к двери позади женщины. Никаких признаков взлома.

– У меня не было сведений, что здесь проживает сотрудник полиции. Как вас зовут?

– Лео, – отвечаю я. – Лео Юнкер. Что здесь произошло?

– В каком отделе вы работаете, Лео? – продолжает она тоном, явно указывающим, что она совершенно не верит моим словам.

– ВР.

– ВР?

– Внутренние расследо…

– Я знаю, что значат эти буквы. Можно взглянуть на ваше удостоверение?

– Оно у меня в куртке, в квартире, – отвечаю я и вижу, что она переглядывается через мое плечо со своим коллегой. – Вы знаете, кто она? – пробую я. – Жертва.

– Да… – произносит женщина. – То есть, вам известно, что тут произошло?

Я не столь наблюдателен, но мужчины посещают эту ночлежку довольно редко. Есть другие места, куда они могут пойти. Для женщин же, наоборот, выбор подобных заведений не столь велик, потому что большинство таких мест отказывает тем, кто злоупотребляет наркотиками или алкоголем или же занимается проституцией. Женщинам полагается либо первое, либо второе, но не все сразу. Но загвоздка именно в том, что у большинства – обе проблемы. «Чапмансгорден» является исключением, поэтому сюда приходит много женщин. Чтобы войти, нужно соблюдать только один закон – никакого оружия. Подобные правила людям по вкусу.

Очень вероятно, что это женщина, и, судя по всему, она мертва.

– Можно мне?.. – говорю я и делаю шаг к ней.

– Мы ждем экспертов, – произносит ее коллега за моей спиной.

– А Мартина там?

– Кто? – переспрашивает женщина удивленно и смотрит в блокнот.

– Управляющая, – отвечаю я. – Мы – друзья.

На ее лице появляется скепсис.

– Вы имеете в виду Матильду?

– Да. Точно.

Я снимаю ботинки, беру их в руки и прохожу мимо женщины-полицейского ко входу.

– Эй! – Она резко хватает меня за руку. – Вы останетесь здесь.

– Я просто хочу посмотреть, как там моя подруга.

– Вы даже не знаете, как ее зовут.

– Я знаю, как вести себя на месте преступления. Просто хочу убедиться, что с Матильдой все хорошо.

– Это ничего не значит. Я вас все равно не пропущу.

– Две минуты.

Женщина-полицейский долго смотрит на меня, потом отпускает мою руку и снова бросает взгляд на часы. Кто-то громко стучит в дверь внизу, сильно, настойчиво. Она оглядывается в поисках коллеги, который был на лестнице, но сейчас не виден.

– Подождите здесь, – говорит она. Я улыбаюсь и киваю в ответ, пытаясь, чтобы это выглядело искренне.

Внутри тихо, как на кладбище. Потолок нависает над головой, паркет на полу разбит во многих местах. Весь приют – это большая прихожая, столовая с кухней, туалет, душ, кабинет и, как мне кажется, спальная комната в самом конце квартиры. Пахнет как в стариковском гардеробе. У двери, на полу, стоит корзина с приклеенным листком бумаги, на котором от руки написано «ТЕПЛАЯ ОДЕЖДА». Из-под вязаного свитера я вытаскиваю пару перчаток.

Справа от большой прихожей находится красивая, чистая кухня с квадратным деревянным столом и парой резных стульев. За столом, напротив мужчины в полицейской форме, сидит Матильда, напоминая старую птицу с заостренным профилем и кудрявыми седыми волосами. Она отвечает на вопросы тихим, спокойным голосом. Они поднимают головы, когда я подхожу к ним и киваю Матильде.

– Вы из отдела по борьбе с насильственными преступлениями? – спрашивает мужчина.

– Конечно.

Полицейский с подозрением смотрит на перчатки у меня в руке, а я смотрю на пол, на котором виден четкий отпечаток обуви. Это след не от ботинка, а скорее от какой-то спортивной обуви. Я приставляю свой ботинок к отпечатку и вижу, что у меня такой же размер обуви, как и у того, кто недавно здесь был.

– Где другие женщины?

– Здесь была только она, – говорит Матильда.

– Вы знаете, кто она?

– Она заходила сюда несколько раз летом. Мне кажется, ее зовут Ребекка.

– С двумя «к»?

– Не знаю точно, но думаю, что да.

– А ее фамилия?

Матильда отрицательно качает головой.

– Сказано же вам, что я даже не знаю точно, как пишется ее имя.

Из прихожей, мимо кухни, я попадаю в спальную комнату. Стены бледные, увешанные картинами. Через широко открытое окно внутрь пробралась холодная августовская ночь. Вдоль стен расставлены восемь кроватей. Все покрывала разные: некоторые с цветами, как обои в квартире семидесятых годов, другие – ярко-синие, зеленые или оранжевые, третьи – покрыты непонятными рисунками. На каждой кровати видны номера, грубо вырезанные на деревянных спинках. На седьмой кровати, предпоследней в комнате, на боку, спиной ко мне, лежит человек, одетый в светлые джинсы и вязаную кофту. Видны темные, неухоженные волосы. Я кладу свои ботинки на пол и надеваю перчатки.

Люди стреляют, режут, душат, избивают друг друга, тонут и гибнут в автокатастрофах… при этом преступления могут напоминать точную, эффективную операцию хирурга или же походить на кровавую средневековую казнь. В этот раз жизнь оборвалась внезапно и тихо, почти незаметно.

Если б не маленький кроваво-коричневый след на ее виске, то можно было подумать, что женщина просто спит. Она молода – от двадцати до двадцати пяти, или того меньше, но тяжелая жизнь оставляет свой отпечаток на лице человека. Я наклоняюсь к ней, чтобы лучше рассмотреть входную рану. Она чуть больше, чем канцелярская кнопка. Немного крови и пороховой копоти попало ей на лоб. Кто-то, стоя у нее за спиной, выстрелил из пистолета мелкого калибра.

Проверяю ее карманы. Они пусты. Одежда выглядит нетронутой, под вязаной кофтой виден кусочек нижнего белья, но ничто не указывает на то, что ее тело было подвергнуто тщательному обыску. Я аккуратно ощупываю бок, плечи и спину в надежде найти что-то, чего не должно там быть. Под закатанным рукавом кофты видны следы многочисленных уколов на локтевом сгибе, но картина не столь отталкивающая, как это обычно бывает. Казалось, что девушка действительно старалась сделать укол в вену максимально аккуратно.

Позади слышатся шаги Матильды. Она останавливается в дверях, словно боится зайти.

– Окно, – говорю я. – Оно всегда открыто?

– Нет. Обычно мы закрываем окна. Когда я вошла, оно тоже было открыто.

– Она была проституткой?

– Думаю, да. Пришла сюда час назад и сказала, что ей нужно переночевать. Большинство женщин придут чуть позже.

– У нее что-то было с собой? Одежда, сумка?

– Ничего, кроме того, что на ней надето.

– Это ее собственная одежда?

– Да, наверное. – Матильда шмыгает носом. – По крайней мере, ее одежда не отсюда.

– На ней была обувь?

– Посмотрите рядом с кроватью.

Черные кроссовки фирмы «Конверс» с белыми шнурками, слишком толстыми для таких ботинок. Она купила их уже потом и заменила ими оригинальные. Шнурки грязные и потрескавшиеся. Девушка хранила в них капсулы. Я поднимаю один ботинок и, прежде чем поставить его на место, изучаю ничем не примечательную, темно-серую стельку. Достав мобильный, подношу его к лицу жертвы и делаю снимок на камеру. В свете маленькой вспышки камеры телефона ее кожа выглядит болезненно бледной.

– Как она выглядела, когда пришла сюда вечером?

– Пьяной и уставшей, как и все остальные, кто сюда приходит. Она сказала, что у нее был тяжелый вечер и ей просто хочется спать.

– А где были вы, когда все произошло? – спрашиваю я.

– Я мыла посуду, спиной к двери. Поэтому ничего не видела и не слышала. Я всегда мою посуду в одно и то же время, иначе просто некогда.

– Как вы обнаружили, что она мертва?

– Я вошла, чтобы посмотреть, заснула ли она. Подойдя ближе, чтобы закрыть окно, я увидела, что она…

Матильда не заканчивает предложение.

Я описываю дугу вокруг тела и подхожу к окну. Оно расположено довольно высоко, и выпрыгнуть из него на тротуар улицы Чапмансгатан представляет определенную сложность. Я снова смотрю на мертвое тело, и свет, проникающий с улицы, попадает на что-то зажатое у погибшей в руке. Кажется, это тонкая цепочка.

– У нее что-то в руке, – отвечаю я на немой вопрос Матильды.

Из прихожей доносится знакомый голос. Я смотрю на мертвую женщину еще раз, прежде чем взять свои ботинки и выйти вслед за Матильдой из спальной комнаты навстречу Габриэлю Бирку. Мы давно не виделись, но он совершенно не изменился: загорелое лицо, темные, коротко подстриженные волосы. Габриэль одет в скромный черный костюм, словно его только что вытащили с какого-то праздника.

– Лео, – произносит он удивленно. – Какого черта ты тут делаешь?

– Я… Меня разбудили.

– Разве ты не отстранен?

– В кратковременном отпуске.

– Жетон, Лео, – говорит он и сжимает губы в одну бледную тонкую линию. – Если у тебя нет жетона, то ты должен уйти отсюда.

– Жетон в кошельке, у меня в квартире.

– Принеси его.

– Как раз собирался, – сказал я и поднял свои ботинки.

Бирк смотрит на меня тупым, серым взглядом, когда я возвращаю на место перчатки и направляюсь к двери мимо женщины-полицейского, которая выглядит весьма удивленно.

– Как, черт побери, он сюда вошел? – Это последние слова, которые доносятся до меня из приюта.

Вместо того, чтобы вернуться к себе в квартиру, я спускаюсь мимо лифта по лестнице и выхожу в пустой, темный внутренний двор. И не замечаю, что обувь все еще у меня в руке, до тех пор, пока ступни не начинают ощущать холод, идущий от земли. Надеваю ботинки и закуриваю сигарету. Высокие стены дома словно очерчивают квадрат на небе над моей головой. Несколько минут я курю и грызу ноготь на большом пальце. Пересекаю двор и открываю дверь, которая ведет обратно в дом, но уже в другую его часть. Маленький и теплый подъезд здесь довольно старый. Я подхожу к двери и оказываюсь на улице Понтоньергатан.

Мы живем в то время, когда люди чувствуют себя неуверенно среди незнакомцев. Где-то поблизости звучит клубная музыка. Парк Понтоньерпаркен прямо передо мной, безмолвный и полный теней. Неподалеку раздается визг тормозов, а затем звук глохнущего мотора. На Т-образном перекрестке стоят ругающиеся мужчина и женщина, и последнее, что я вижу, прежде чем уйти, – как один из них замахивается. Я размышляю о боли, которую они причиняют друг другу, о мертвой женщине в кровати номер семь, о маленьком предмете, светящемся у нее в руке, о словах, что видел сегодня на стене туннеля, – «Швеция должна умереть»… и думаю: возможно, тот, кто это написал, прав.

Я сворачиваю на улицу Чапмансгатан и закуриваю новую сигарету, мне нужно чем-то занять руки. Синий свет мерцает на стене, то появляясь, то снова исчезая. Полицейских около дома стало еще больше, они отгораживают части улицы, регулируют автомобильное движение и следят за теми, кто идет по тротуарам. И свистят – громко, раздраженно.

Яркий, белый свет большого прожектора освещает асфальт. Из машины, на случай дождя, выгружают большую палатку.

Занавески «Чапмансгордена» слегка колышутся на ветру. Внутри я вижу чьи-то мелькающие головы – это Габриэль Бирк, эксперт и Матильда. Мне хочется взглянуть на тротуар под окном, но суета около дома не дает мне подойти поближе.

Вместо этого я смотрю на свой мобильный. Новые сутки начались полчаса назад. Я слышу музыку, доносящуюся из бара неподалеку, кто-то поет «каждый раз, когда я вижу твое лицо, дрожу внутри». Тушу сигарету и поворачиваюсь спиной к улице Чапмана.

Узкая улочка, покрытая бледным асфальтом, соединяет две крупнейшие улицы района Кунгсхольмен. Не знаю названия, но она такая короткая, что, стоя в ее начале, можно буквально доплюнуть до другого конца. В одном из жмущихся друг к другу домов есть бордовая дверь. На ней тусклой желтой краской написано только одно слово: БАР.

Войдя, я увидел женщину, опустившую светловолосую, взъерошенную голову на стойку бара. Когда дверь позади меня с шумом закрылась, голова с волнистыми волосами, расчесанными на пробор, медленно поднялась и Анна посмотрела на меня сквозь полузакрытые веки.

– Наконец-то, – бормочет она и проводит рукой по волосам. – Гость.

– Ты пьяна? – Мне чертовски скучно. – Немного рекламы на двери привлекло бы сюда больше народа.

– Петер не хочет заниматься рекламой. Он хочет избавиться от этого места.

Хозяин БАРа, тридцатилетний строительный подрядчик, чей отец купил это место в начале восьмидесятых, открыл здесь бар и владел им до самой смерти. Затем, по завещанию, БАР перешел к Петеру, который, согласно последней воле отца, не мог продать заведение в течение пяти лет. Прошло уже четыре с половиной года, и, если не случится чего-то непредвиденного, Анне осталось работать за стойкой только шесть месяцев.

БАР – то место, которое можно найти, только если знать, где искать… Все внутри сделано из дерева: стойка, пол, потолок, пустые столы и расставленные в беспорядке стулья. Освещение, желтоватое и теплое, придает Анне загорелый вид. Она аккуратно загибает страницу толстой книги и закрывает ее. Затем достает бутылку абсента из шкафа и наливает, как мне кажется, грамм двадцать в стакан. Продавать абсент незаконно, но, вообще-то, многое из того, чем занимаются в барах, слегка вне закона.

– Тихо тут, – говорю я.

– Хочешь, включу музыку? Я выключила ее, потому что она меня раздражала.

Я не знаю, чего хочу. Сажусь на барный стул и выпиваю стакан. Абсент – единственный вид алкоголя, который я могу пить. Я выпиваю редко, но если выпадает такой случай, то предпочитаю пить то, что нравится. Я случайно обнаружил это место в начале лета. Возвращаясь домой изрядно навеселе, остановился прикурить сигарету. Нужно было на что-то опереться, чтобы не шататься. Меня все время уводило влево, невозможно было сфокусировать взгляд, и, когда мне наконец это удалось, я увидел бордовую, тяжелую дверь на другой стороне улицы и слово – БАР. Я был на все сто уверен, что это галлюцинация, но все равно кое-как перешел улицу и постучал в дверь. Мне открыла Анна, сжимавшая в руке бейсбольную биту.

Я не знаю, сколько ей лет. На вид – около двадцати. Ее родители владеют какой-то фермой в Уппланде, к северу от Норртэлье. Пятнадцать лет назад отец Анны открыл интернет-фирму и затем продал ее прямо перед тем, как рынок рухнул. Деньги он вложил в новое развивающееся предприятие. Благодаря таким манипуляциям люди и богатеют в наши дни. Чувства Анны к отцу колеблются от презрения до сильнейшего одобрения. Она учится на психолога и подрабатывает барменом, но я никогда не видел, чтобы она читала учебники. Единственное, что читает Анна, это толстые книги в затертых обложках. Это все, что я о ней знаю. Этого почти достаточно, чтобы считаться друзьями.

Я рассматриваю свое отражение в зеркале, висящем за стойкой. Одежда на мне как будто с чужого плеча. Я похудел. Я бледен для этого времени года; обычно это признак того, что человек скрывался от солнца. Анна кладет локти на стойку и опускает голову на руки, рассматривая меня холодными голубыми глазами.

– Ты кажешься грустным, – говорит она.

– Как ты догадалась? – отвечаю я.

– Тут много ума не нужно, по тебе сразу видно.

Я делаю глоток абсента.

– В моем доме стреляли в женщину, – произношу я и опускаю стакан. – Что-то в этом деле… не дает мне покоя.

Анна удивленно приподнимает бровь.

– В твоем доме?

– В приюте на первом этаже. Она умерла.

– То есть кто-то ее убил?

– Если кто-то и умирает в городе чаще остальных, то это наркоманы и проститутки. – Я смотрю на стакан, стоящий передо мной. – Часто это передозировка или самоубийство. Те, кого убивают, – практически всегда мужчины. А тут – женщина… Это необычно. – Я почесываю щеку, и шелест небритой щетины наталкивает на мысли о бритве. – Все выглядело… очень просто. Аккуратно и чисто. Это еще более необычно, и это именно то, что меня больше всего беспокоит.

Несколько детей – скорее всего, из одной семьи – часто играют и бегают во внутреннем дворе моего дома. Они кричат и смеются так громко, что звук эхом отдается от стен. Не знаю, почему я об этом сейчас думаю, но эта картинка много значит для меня и навевает много воспоминаний.

– Это не твой профиль, – говорит Анна. – Расследовать убийства. Правильно?

Я киваю головой в ответ.

– Чем же занимается твой отдел? – спрашивает девушка.

– А разве я не говорил?

Она смеется. У Анны очень симметричный рот.

– Ты не очень много рассказываешь, когда приходишь сюда. Но, – добавляет она, – это нормально. Мне подходит.

– Я занимаюсь внутренними расследованиями.

Я допиваю содержимое стакана и чувствую, что снова хочу курить.

– Ты расследуешь то, что делают другие полицейские? – интересуется Анна.

– Да.

– Я думала, что только шестидесятилетние господа занимаются такой работой… А тебе сколько? Тридцать?

– Тридцать три.

Она хмурит брови, достает тряпку и начинает оттирать и так чистую стойку бара.

– Это необычно, – говорю я. – В тридцать три года работать в отделе ВР… Но все же иногда случается.

– Ты, наверное, очень хороший полицейский.

Анна кладет тряпку на место и нагибается к стойке.

Она одета в черную кофту с завернутыми рукавами и застегнутыми на груди пуговицами. На шее – черный кулон на тонкой цепочке. Я перевожу взгляд с украшения на стакан, и в этот момент мигает свет. В баре нет окон.

– Не так, чтобы очень хороший. У меня есть недостатки.

– Они есть у всех нас, – говорит она. – Тебе взаправду тридцать три?

– Да, – отвечаю я.

– Я думала, ты моложе.

– Не обманывай.

Она улыбается.

– Хорошо. Просто прими это как комплимент.

Я снова вижу себя в зеркале, и на краткий миг кажется, что мое отражение растворяется, становится прозрачным. Я слишком давно не был на службе. В обычной жизни мне неуютно.

– Почему ты стал полицейским?

– А почему ты стала работать в баре?

Анна задумывается, прежде чем дать ответ. Я вспоминаю маленькую цепочку, которую видел в руке погибшей женщины. Что она значила для нее? Амулет, без которого не уснуть? Может быть, но вряд ли. Кажется, что его подложили. Я достаю телефон, нахожу фотографию лица убитой и пристально вглядываюсь в нее, словно ее глаза могут в любой момент открыться.

– Я полагаю, что должна что-то делать, пока не пойму, чем действительно хочу заниматься в жизни, – наконец произносит Анна.

– Точно.

Я делаю глоток, смотрю на фотографию на экране телефона и показываю ее девушке.

– Не узнаешь?

Анна рассматривает фото.

– Нет. Я ее не знаю.

– Ее, возможно, звали Ребекка.

– С двумя «к» или с одной?

– А что?

– Да нет, ничего, просто спросила.

– Неизвестно, но мне кажется, с двумя «к».

Анна качает головой.

– Я не знаю ее.

– Ну спросить все равно стоило.

Я ухожу из бара, когда Анна переворачивает первый стул на один из столиков. В БАРе время идет по-другому, но, если верить старым настенным часам, за окном почти три часа ночи.

– Можешь мне позвонить как-нибудь, – произнесла девушка в тот миг, когда я уже взялся за ручку двери.

– У меня нет твоего номера.

– Ты ведь можешь его выяснить. – Она ставит на стол второй стул с громким, жестким стуком дерева о дерево. – Ну, думаю, скоро увидимся.

Свет снова мигает, я нажимаю на дверную ручку и выхожу из БАРа. В голове разливается приятная легкость.

Теперь по ночам в Стокгольме не так безопасно, как раньше. Если часы в баре показывали правильное время, то до рассвета еще несколько часов. Боковым зрением я что-то увидел, какую-то тень, которая заставила меня остановиться и обернуться. Кто-то следит за мной, я уверен. Но на улице никого и ничего не видно, кроме светофора, переключающегося с красного света на желтый, и автомобиля, поворачивающего в паре кварталов впереди. Слышится только нарастающий шум большого города, шум, который поглощает одиночек.

Я возвращаюсь на Чапмансгатан и вижу, что машин, припаркованных у заградительной ленты, стало еще больше: новый полицейский автомобиль, машины с символикой телеканалов ТТ, ШТ и газеты «Афтонбладет», и серебристый фургон с тонированными стеклами и черной надписью АО АУДАЦИЯ. Улица перегорожена, и люди, стоящие около ленты, в свете полицейских машин кажутся темными силуэтами. Видны редкие вспышки фотоаппаратов. Кто-то растягивает рядом с фургоном специальный полотняный экран, и вспышки сливаются в интенсивное, яркое мерцание. Я вижу только штатив, руку, держащую его, – и больше ничего.

Полицейские мигалки выключены. Синий свет, указывающий на то, что здесь произошло убийство, сменился вспышками фотографов и разочарованными вздохами тех, кого не пускают за ограждение. Два полицейских в форме держат большой кусок полотна, скрывающий все происходящее от любопытных. Двое мужчин из ритуальной службы садятся в серебристый фургон и медленно выезжают за ограждение.

Я захожу в дом номер шесть по Чапмансгатан с заднего хода. С первого этажа через открытую дверь до меня доносится голос Габриэля Бирка. Натянутая заградительная лента останется тут на несколько дней. Не обращая на нее внимания, я поднимаюсь к себе в квартиру и ложусь в постель, словно прошло лишь несколько минут, как я проснулся.

Отмечаю момент, когда по комнате пробегает легкая дрожь, за миг до того, как наступает утро.

III

Каким было мое детство в Салеме?

Помню, что первый полицейский, которого я увидел, давно не брился. Второй, на вид, не спал несколько дней. Третий управлял транспортным потоком после происшествия на перекрестке Салема. В уголке рта висела сигарета. Четвертый с невозмутимым спокойствием исследовал дубинкой пах одного моего знакомого, а двое его коллег так же спокойно стояли рядом и созерцали что-то поодаль.

Мне было пятнадцать. Я не судил, было ли то, что я видел, правильным. Просто так было.

Я жил там до моего двадцатилетия. В Салеме дома уходили ввысь на восемь, девять и десять этажей, но не доставали до поднебесья, где их могла бы коснуться божественная рука. В Салеме люди были предоставлены самим себе, и мы росли быстро и стали взрослыми слишком рано, потому что того требовала обстановка.

Во второй половине дня я спускался с восьмого на седьмой этаж и вызывал лифт, который доезжал только до седьмого. Никто не знал почему. Помню, как каждое утро я спускался на этаж ниже, и каждый вечер поднимался по ступенькам, преодолевая последний участок пути до дома.

Не помню, чтобы я много размышлял об этом, или о том, как мы жили в целом. Нас так воспитали: не задаваться подобным вопросом. В нас взрастили мысль о том, что никто нам ничего не даст, если мы не будем осознавать свою готовность взять.

На седьмом этаже я подождал, пока лифт отгремит, подъезжая по шахте. Мне было шестнадцать, и я никуда конкретно не направлялся – лишь бы вон из дома. За дверью одной из квартир слышались тяжелые приглушенные звуки хип-хопа, а когда открылись двери лифта, оттуда резко пахнуло сигаретным дымом. На улице низко висело белое холодное небо. Загорались уличные фонари, пока я шел мимо Дома молодежи. Надвигался туман. Я хорошо помню, как он поглотил все, дойдя до Салема. Он словно нахлынул на нас, объяв дома, деревья и людей.

Издалека сквозь деревья маячила напоминающая гриб водонапорная башня Салема. Темно-синий бетон был едва различим на фоне холодного неба, и я не знал, были ли убраны ограждения. Лишь парой дней раньше кто-то упал оттуда. Мы с ним ходили в одну школу, и говорили, что на записке, повешенной на его шкафчике в день перед смертью, была надпись: «Терять нечего». На следующий день после его смерти, когда все разошлись по домам и коридоры опустели, я долго бродил вдоль шкафов – под звуки плеера, который кто-то позабыл отключить, прежде чем бросить в шкаф, – в поисках того сообщения, но так и не нашел его.

Башня была тем местом, которое, по мнению взрослых Салема, должна была постоянно контролировать полиция, будь на то средства. Днем туда приходили играть дети, по ночам там шло веселье и разборки. Игры ребятни проходили на земле, как и тусовки, но иногда мы забирались наверх. Ночью кто-то мог упасть оттуда, что часто бывало несчастным случаем, но не всегда. Башня была высокой, и никто не оставался в живых.

Пробравшись через поросль, окружавшую башню, я оказался у ее подножия. На плотно спрессованном под ногами гравии я тщетно искал следы тех, кто здесь был до меня. Ни бутылок, ни презервативов, ничего не было. Возможно, кто-то убрался здесь после его падения. Интересно, где именно это произошло…

Надо мною раздался хлопок, послышалось шуршание высоко в кронах деревьев, и краем глаза я увидел, как что-то глухо упало на землю. Я с опаской посмотрел вверх. Но больше ничего не случилось, и я подошел ближе к тому, что упало. Черно-белая птица. Клюв был приоткрыт, и крылья распластаны. На белых перьях виднелись мелкие красные пятна. Выстрел пришелся в глаз: оранжево-красная рана выглядела так, будто кто-то чайной ложкой подцепил часть ее головы. Я постоял, посмотрел на нее, зажег сигарету и успел сделать лишь пару затяжек, как вдруг ее крыло и одна из лап дернулись.

Я начал искать что-нибудь тяжелое, чтобы убить ее, но так и не нашел. Я поднял взгляд вверх и посмотрел на круглую верхушку башни, прежде чем вновь взглянуть на птицу. Та больше не шевелилась.

Я бросил окурок на землю, затушил его ботинком и пошел к узкой лестнице, вьющейся вокруг башни. Лестница дрожала под моими ногами, и приходилось держаться за поручень. Из-за прилагаемых усилий заныла рука. Когда я достиг середины пути, снова раздался выстрел.

На башне была небольшая площадка, откуда несколько ступеней вели вверх еще к одной площадке, находившейся под самой крышей башни в форме гриба. Надо мной зашелестела одежда, и я громко щелкнул зажигалкой. Шорох прекратился, и я, щурясь, взглянул на небо, которое казалось неестественно светлым, почти слепящим.

– Кто это? – послышался голос.

– Никто, – сказал я. – Это ты стреляешь?

– А что?

Голос звучал настороженно, но без угрозы.

– Я просто так спросил.

– Поднимайся сюда. Ты пугаешь птиц.

Я безуспешно пытался разглядеть сидящего на площадке. Верхняя площадка была из грубого дерева, а не из рифленого металла, как нижняя.

– Не подержишь мою сигарету?

Я поднялся по ступеням, поднял сигарету, и чья-то рука забрала ее у меня. Я схватился за перекладины и, подтягиваясь, забрался на площадку. В голове промелькнула мысль: если б упал – не выжил бы.

Площадка была достаточно широкой для того, чтобы можно было, прислонившись спиною к стене и вытянув ноги, упираясь ими в ограждение, сидеть там, невидимым для тех, кто внизу. Ограждение было невысоким, до бедра. Здесь, наверху, ветер был сильнее, и я видел простирающийся Салем: тяжелые дома с маленькими окошками, низкие частные домики теплых цветов с покатыми крышами, повсюду пятна зелени и темно-серый тяжелый бетон. Отсюда ландшафт выглядел еще более отчетливо, чем с земли.

Я посмотрел на руку, которая держала сигарету. Она явно не принадлежала курящему человеку: он держал ее неуверенно, тремя пальцами за самый край фильтра.

– Это ты стреляешь, – сказал я.

– С чего ты это взял?

Я узнал его. Он тоже ходил в гимназию в Рённинге[3], но в другой класс. У него были короткие светлые волосы и худое угловатое лицо. Одет он был в широкие джинсы, красные кеды марки «Конверс» и серую кофту с натянутым на голову капюшоном. Ясные глаза насыщенно-зеленого цвета. В руках он держал тяжелое темное пневматическое ружье, а рядом лежала открытая коробка с патронами. Он откинул голову и закрыл глаза.

– Что ты делаешь?

– Тсс. Нужно слушать.

– Что слушать?

– Птиц.

– Я ничего не слышу.

– Ты не слушаешь.

Я сделал пару затяжек, прислушиваясь, но до меня доносился лишь шелест листвы и сигнализация машины неподалеку.

– Меня зовут Йон, – сказал он наконец.

– Лео, – сказал я.

– Сиди и не двигайся.

Он открыл глаза, поднял ружье и прильнул к оптическому прицелу, а я по направлению ствола пытался определить, куда он целится. В деревьях вокруг нас, казалось, не было движения. Йон набрал в грудь воздуха и задержал дыхание, а я инстинктивно вжался спиною в стену. За выстрелом послышалось новое шуршание в деревьях. На землю упала невидимая птица.

– Зачем ты в них стреляешь?

Он отложил в сторону ружье.

– Не знаю. Потому что умею… Потому что у меня это хорошо получается. – Он посмотрел на мою правую руку. – Болит?

После того, как я забирался сюда, рука разболелась не на шутку, и я начал массировать ее. Я вспомнил Влада и Фреда, двух парней постарше из Салема. Кулаки у них были крепкие. Они всегда били в одно и то же место, точно рядом с нервом, из-за чего рука сначала немела, а потом начинала болеть, когда спадало онемение. Мы давно не встречались, но каждый раз, когда я напрягал руку, она начинала ныть, и тогда я невольно вспоминал их.

– Я врезался в перила сегодня.

– В перила… – повторил Йон.

– Да. Ты часто сюда приходишь?

– Да, когда хочу побыть один, – сказал он. – У каждого должно быть такое место, куда можно пойти, когда домой идти нельзя.

– Мне уйти?

– Я не к тому сказал.

Я докурил сигарету до фильтра и бросил ее за перила, проводив взглядом, пока она не исчезла.

– Как твое полное имя?

– Йон Гримберг.

Рядом с Гримбергом лежала большая спортивная сумка из разряда тех, что обычно таскали футболисты из Рённинге. Он открыл ее и уложил туда ружье, достал сверток из ткани и начал разворачивать его: это оказалась бутылка водки, завернутая в кофту. Он открутил крышку и, сделав глоток, даже не поморщился. Я подумал о том, как высоко от земли мы находились. Под нами Салем медленно поглощал туман.

– Все обычно называют меня Грим, – сказал он. – То есть, – поправил он себя, – те, кто меня знает. – Он посмотрел на бутылку в своей руке. – А таких немного.

– Тогда нас двое таких.

– Не гони, – он покосился на бутылку и, казалось, прикинул, предлагать ли мне выпить. – Я видел тебя в школе. Ты никогда не бываешь один.

– Ты можешь быть один, даже если тебя окружают люди.

Йон, казалось, взвесил долю правды в сказанном, пожал плечами, больше в ответ себе, чем мне, и сделал еще глоток. Затем протянул мне бутылку. Я взял ее и отпил немного. Горло начало жечь, и я закашлялся, что рассмешило Йона.

– Слабак.

– Слишком крепко.

– Ко всему привыкаешь.

Он забрал у меня бутылку, снова сделал глоток и окинул взглядом Салем. Туман, медленно переползая, пожирал все вокруг.

– У тебя есть братья или сестры? – спросил я вдруг.

– Младшая сестра. А у тебя?

– Старший брат.

На высоте площадки, на расстоянии вытянутой руки от перил, мимо, каркнув, пронеслась черная птица, за ней проследовали другие, образовав перед нами темную долгую размытую полосу. Я искоса глянул на свободную руку Йона, в которой не было бутылки, но он не потянулся за ружьем.

– Это он тебе повредил руку? – спросил он, когда птицы пролетели. – Твой брат?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Нет.

Йон пил, запрокинув голову назад.

– Сколько лет твоей сестре? – спросил я.

– Пятнадцать. Она осенью пойдет в Рённинге.

Не открывая глаз, он повернулся ко мне лицом и втянул носом воздух несколько раз.

– Ты ведь в Триаде живешь, верно?

Я кивнул. Так назывались три огромных одинаковых бетонных здания, окруженные шоссе Сэбюторгсвэген и Сёдербювэген. Эти две дороги, извиваясь, пересекались друг с другом, заключая эти три дома в неровный круг.

– В левом, если идти от Рённинге. Откуда ты знаешь?

– Я узнаю лестничный запах. Я живу в том, что посередине. Там точно так же пахнет.

– У тебя, видно, хорошее обоняние, и слух тоже.

– Да.

Потом мы шли вместе, смеясь и болтая, назад через туманный Салем, и тут же у меня возникло чувство, будто некая нить материализовалась между нами, будто мы хранили тайну друг друга. Год проходит быстро между высотками, и все же тому времени, что следовало после, предстояло показаться весьма долгим.

Помню, на окраине Салема располагались красивые частные дома с ухоженными лужайками, и, проходя мимо них летом, можно было учуять запах жаренного на гриле мяса. Чем ближе к станции Рённинге, тем чаще те небольшие домики сменяли тяжелые бетонные здания. Асфальт, граффити… Вблизи станции кучками толпилась молодежь и люди постарше, начинающие подростки – преступники и хулиганы, фанаты техно, рейва и хип-хопа, и я часто вспоминаю песню со словами «Голова как дыра, как твоя душа черна, голова как дыра». Мы сидели на скамейках и тротуарах, пили алкоголь и опрокидывали автоматы с лимонадом и конфетами, и раскрашивали их спреями. Некоторых ловили за вымогательство, нападения и вандализм, но мы никогда не попадались: убегали в леса, которые знали намного лучше тех, кто гнался за нами. В глазах взрослых мы были подрастающими гангстерами. В Салеме было уже давно неспокойно, но в последнее время – особенно. Полиция больше не в силах была держать все под контролем. Даже церковь в Салеме была разгромлена, и у входа в нее была устроена вечеринка. Я узнал об этом в школе. Сам я в этом не участвовал, но знал, кто это сделал, так как мы учились в параллельных классах и занятия шведского у нас проходили вместе. Несколько недель спустя, после очередного погрома, внутри церкви был повешен огромный, как киноэкран, шведский флаг с большой черной свастикой на нем. Никто не понял смысла содеянного – возможно, потому что его и не было.

Салем… В школе мы узнали, что когда-то этот район назывался Слэм, что было соединением двух слов, означающих «терновник» и «дом». Потом, в семнадцатом веке, его переименовали в Салем, и никто точно не знал почему, но местные историки и дамочки, работающие в коммунальных сетях, предпочитали думать, что название было связано с библейским Салемом, от Иерусалима. Это придавало Салему ауру мира, спокойствия, поскольку само слово на иврите означает «мир». Место, куда наши предки, задолго до того, как оно изменилось в худшую сторону, приехали, чтобы зажить счастливой жизнью.

В пригороде друзья наблюдали друг за другом из окон, когда на улицу выходить не разрешалось. Когда же мы выходили, то старались держаться подальше от тех, кто мог нас покалечить, и тянулись к таким же, как мы: отирались у своих подъездов, когда идти было некуда, а домой идти не хотелось, – а вдалеке в ночи слышались крики, вопли, смех и срабатывала сигнализация.

IV

Заградительная лента на Чапмансгатан бьется на ветру, когда я выхожу на балкон с легким шумом в голове от «Собрила». Чуть подальше дорогу переходит женщина с мальчиком – возможно, ее сыном, в инвалидной коляске. Мальчик сидит тихо, будто он – лишь пустая оболочка. У дома припаркована сине-белая патрульная машина, и вдоль ограждения нехотя взад и вперед прохаживаются два полицейских. Я слежу за ними взглядом до тех пор, пока один из них не поднимает голову и смотрит вверх, в мою сторону, тем самым заставляя меня вернуться в квартиру, как напуганное животное.

В газете напечатана заметка о том, что произошло: в приюте для бездомных в центре Стокгольма была найдена застреленная женщина двадцати пяти лет. Техническая экспертиза все еще проводилась, когда заметка была опубликована. Полиция активно изучает те улики, что имеются на данный момент, но еще остается много работы. Свидетели утверждают, что видели, как одетый в темное мужчина убегал с места преступления.

Этой небольшой газетной заметки хватает, чтобы отбросить меня в мыслях назад к тому, что случилось прошлой весной, а то, что случилось тогда, началось, может быть, гораздо раньше… не знаю. Что я знаю, так это то, что старый лис Левин выбрал меня в кураторы при отделе внутренних расследований после того, как я некоторое время отработал помощником в криминальном отделе Центральной городской полиции по преступлениям, сопровождаемым насилием. Цель, на самом деле, была не в том, чтобы сделать меня частью отдела внутренних расследований, одним из тех, кто занимается случаями других полицейских, подозреваемых в преступлениях. Цель была глубже: наблюдать отдел изнутри. Левин подозревал, что расследования – прежде всего те, что касались информационной и шпионской деятельности – были искажены и сконструированы искусственно. В Доме существовала глобальная проблема, это все знали, но только Левин имел смелость локализовать ее: он взял под контроль те дела, где полиция осознанно сотрудничала с преступниками и иногда вынуждала их совершать преступления, путем провоцирования.

Формально я был лишь частью административного отдела подразделения, но мое истинное задание заключалось в просмотре и контроле протоколов отдела внутренних расследований. Я должен был искать случаи обходных путей, пренебрежения служебными обязанностями, замалчивания информации и чистой воды лжи, на которую следователей вынуждали вышестоящие инстанции, когда те расследовали внутренние дела. Обычные папки с протоколами были красные. Особенные, ради которых я, собственно, и оказался там, были синие, и сам Левин клал мне их на стол. Каждое дело он изучал сам, и, если оно ему казалось слишком простым или слишком прозрачным, Левин клал его в синюю папку и отдавал мне для более глубокого изучения.

Зачастую обнаружить лазейки не составляло труда. Большинство случаев звались инцидентами – хорошее обобщающее слово, – и отчеты о том, что случилось, были написаны, как правило, по одному шаблону: «Инцидент явился следствием поведения задержанного в лифте номер 4. Задержанный вел себя неспокойно, и его пришлось силой уложить на пол, в результате чего он получил травмы лица (левая щека, правая бровь), передних ребер (синяки в области второго-четвертого ребер, слева), а также тыльной части правой руки (перелом). Травмы мягких тканей задержанного явились следствием его сильного падения, после чего сотрудники полиции успокоили его и помогли ему подняться».

Задержанный утверждал, что его мягкие ткани подвергли, как это называли сотрудники между собой, «барабанному соло»: многочисленным ударам дубинкой по промежности. Нарушитель свою вину не признавал. Дело было передано в суд, где двое полицейских с зализанными прическами свидетельствовали против мужчины с пятнадцатилетним стажем зависимости от опиата. Полиция, конечно же, выиграла дело, но повод для внутреннего расследования все же появился. Через месяц отчет гласил, что невозможно было исключить тот факт, что пострадавший получил травмы во время падения. Ни к одному медицинскому эксперту по этому вопросу не обратились. Когда же я сам обратился к таковому, оказалось, что, разумеется, тот факт очень даже можно было исключить. Подобные случаи происходили часто, особенно с молодежью в центре города или на его окраинах. Порой они оказывались значительно серьезнее: полиция действовала намного искуснее, сами преступления являлись более тяжкими, и, в целом, ситуации могли быть сложнее и запутаннее.

Научился я быстро и очень скоро стал экспертом в своем деле. Все происходило в тишине, за зеркалами и дымовыми завесами, искусно созданными Левиным. Я проделывал основную работу: распознавал пробел и передавал ему папку – всегда синюю, всегда безымянную – для дальнейших действий. На раннюю весну пришлось два внутренних расследования, и в коридорах похожего на муравейник Дома поползли слухи. На практике я был крысой Левина и самым неуважаемым полицейским. Именно тогда все и понеслось по наклонной.

Впоследствии операцию окрестили «Готландским делом», или «Делом Ласкера», в честь умершего информатора Макса Ласкера, но последнее название знали лишь избранные. Один полицейский и два преступника также упоминались в этом деле, но не стали такими символичными, как Ласкер. Последний был хитрым крысенышем с липким взглядом, грязными ногтями и многолетним стажем употребления наркотиков. Такого человека не очень хочется иметь в качестве осведомителя, но Ласкер обладал контактами, информацией и деньгами. Он был ценным связующим звеном между организованной преступностью и стокгольмскими наркоманами. Я знал его еще со времен работы в отделе насильственных преступлений и считал, что он доверяет мне. Весной Ласкер узнал, что на Готланде произойдет передача крупной партии оружия, и связался со мной, передав только номер мобильного телефона на клочке бумаги, который он лично засунул в мой ящик на Чапмансгатан.

Я привык к службе в отделе внутренних расследований, которая по большей части заключалась в просиживании за письменным столом, штудировании отчетов и сверке данных посредством звонков. Я передал информацию Ласкера секретарям из отдела криминалистики и ничего не сообщил Левину. В голове не укладывалось, как его послание может быть полезно нашему отделу, но каким-то образом Левину все стало известно, потому что через несколько дней он зашел в мой кабинет – встревоженный и обеспокоенный – и потащил меня в туалет на нижнем этаже Дома. Там он попросил меня держать операцию под личным контролем. Оружие после передачи должно было уйти в два южных района Стокгольма на продажу двум молодым враждующим группировкам.

– Операция выйдет крупной, – сказал тогда Левин. – На месте будут информаторы, связанные с Домом. Это значит, что кто-нибудь, может не сам начальник полиции лена[4], но кто-то в прямом ему подчинении пошлет туда двоих ребят из отдела внутренних расследований, чтобы скинуть с себя ответственность, если все полетит к чертям.

Методика активного присутствия отдела внутренних расследований была новшеством, при котором отдел сопровождал операции с самого начала, содействуя консультированием. Но целью было сбрасывание ответственности. У посторонних, возможно, такой метод вызывал беспокойство, но сидящие в офисе люди придерживались лишь практической стороны вопроса.

– И ты хочешь, чтобы я проконтролировал отдел внутренних расследований.

Левин лишь молча улыбнулся. Я прислонился к холодному кафелю и закрыл глаза.

– В Доме на каждом углу шепчут, – сказал я, – что все идет вкривь и вкось, ты знаешь об этом?

– Кем ты меня считаешь? – спросил Левин и потер свой ястребиный нос. – Конечно, я в курсе. Ты отчитываешься только передо мной. Если кто-то пытается связаться с тобой, то это просто надувательство.

В мои обязанности входила слежка за отделом внутренних расследований и вмешательство лишь в крайних случаях. О том, что я буду присутствовать на Готланде в качестве наблюдателя, знал лишь Левин.

За несколько дней до облавы я поехал на Готланд в городок рядом с Висбю. Я никогда раньше не был на острове и хотел разведать обстановку. Стоял серый май, и погода была ветреной и холодной. Птицы стремительно летали вдоль берега, как будто преследуя кого-то. Возможно, у них действительно была цель. Я прогуливался, запоминая тропинки и автомобильные дороги, курил и ждал, что что-то произойдет. Чем ближе была дата операции, тем сильнее я тревожился без каких-либо видимых причин. По ночам мне снились кошмары о Сэм и Викторе, и иногда я ловил себя на том, что стою в отеле в туалете и рассматриваю свое отражение в зеркале.

Как-то вечером я стоял в гавани Висбю неподалеку от того места, где должна была произойти облава, и смотрел в небо, когда услышал голос за спиной. Я повернул голову и увидел странного типа – в кепке, широкой толстовке с поднятым капюшоном и мешковатых брюках; он махал мне рукой. Ласкер.

– Какого черта ты здесь делаешь? – поинтересовался он и утянул меня в тень, падающую от одного из тягостных зданий в гавани.

– Я в отпуске.

– Проваливай отсюда, Юнкер, пока не поздно. Что-то не в порядке.

– Что ты имеешь в виду?

– Произойдет осечка. – Он отпустил меня и начал отступать. – Все пошло криво.

Тьма поглотила его, а я остался один и курил, вздрагивая. Было ли это попыткой надуть меня, как выразился Левин? Я подозревал это, но не понимал роли Ласкера. Он же все-таки работал на нас.

Катер с товаром прибыл спустя два дня. Я держался тише воды, выписался из отеля и стал жить под другим именем в гостевом доме рядом с местом обмена. Расслабляться было нельзя. Я записал время, когда оперативная группа и следователи из отдела внутренних расследований прибыли в Висбю, проследовал за машинами гражданской полиции, которые выкатились из брюха парома, прибывшего на Готланд, и отметил их личности, место их жительства и их действия. Вся информация хранилась в черном ежедневнике, который я держал во внутреннем кармане куртки. При этом я чувствовал, что могу контролировать все события в окружающем мире.

Сотрудники отдела внутренних расследований не должны были присутствовать в гавани. Предполагалось, что они будут находиться в близлежащей квартире и докладывать начальнику, а эти отчеты будут переданы дальше в Стокгольм. Я терялся в догадках, кто ожидал эти бумаги, насколько высокий чин занимал этот предполагаемый человек и что произойдет в случае провала.

Маленькая моторная лодка без огней скользнула под покров ночи. Я стоял в тени того самого здания, где разговаривал с Ласкером несколько дней назад. Вдоль набережной двигались тени, и я старался различить голоса. На расстоянии ожидала оперативная группа, которая подчинялась приказу не нападать, пока передача оружия не завершится. У меня с собой имелся служебный пистолет, хотя мне было не по себе от этого.

Я видел, как причалила лодка, как мечутся тени в темноте. Набережная была безлюдна. Из черноты внезапно появился большой джип, который медленно катился к лодке; наконец он остановился, оттуда выбрался человек и открыл багажник. До меня донеслись шипящие голоса. Покупатели встретились с продавцами.

– Посмотрим, – сказал мужчина. – Открывай один.

– У нас нет времени, – произнес кто-то рядом с ним.

Я узнал голос, принадлежащий Максу Ласкеру.

– Быстро, кому сказал.

– Я хочу посмотреть, – сказал первый. – Открывай.

– Как хочешь, – сказал третий.

Звук открывающегося ящика, и потом слишком долгая тишина.

– Это шутка, верно? – услышал я голос первого.

Мужчина, который держал ящик, снял крышку и сам заглянул внутрь.

– Что? – Он засунул руку в ящик и порыскал там. – Это… Я… Я не знаю, что сл…

Где-то позади включился огромный мощный прожектор, осветив желтым светом силуэты в гавани. Кто-то с той стороны выкрикнул слово «полиция», и тут началось. Все, включая Ласкера, были обезоружены. Движения осведомителя были резкими и нервными, он себя явно не контролировал. Мужчина, который заглядывал в ящик, с пистолетом в руке повернул лицо в сторону прожектора и вдруг резко пропал из области освещения, спрятавшись за автомобилем. Ящик с грохотом упал на землю. Я вытащил пистолет из кобуры и затаил дыхание.

Группа захвата бежала с оружием и щитами, как будто они подготовились к войне. Прогремел первый выстрел, но я не успел заметить, с какой стороны он раздался. Ласкер поднял свой пистолет, но получил пулю в бедро, прежде чем смог спустить курок. На свету брызги его крови казались черными, нога подвернулась, лицо исказилось. Он выронил оружие, схватился за бедро и дико заорал.

Кто-то снова завел лодку в попытке выбраться из гавани. Стоял стрекот очередей, было слышно, как бьется стекло. Краем глаза я заметил, как полицейский упал на землю, но я не понимал, кто именно это был. Униформа делала их безликими.

На заднем плане включился мерцающий синий свет, завыли сирены. Я выбрался из сумерек с поднятым пистолетом, толком не понимая зачем. Мужчина, который спрятался за машиной, наверное, увидел меня, потому что мимо что-то просвистело, и я был вынужден снова отступить в темноту.

Водительская дверь джипа открылась, внутрь вскарабкался человек и завел машину. Я увидел, как кабина на секунду осветилась, потом он закрыл дверь и нажал на газ. Я провожал машину взглядом, пока она не скрылась из поля зрения. Мои руки дрожали.

Пальба не прекращалась, но немного утихла. За джипом поехала полицейская машина, и я не мог понять, сколько именно полицейских пряталось в тени. Я подошел к Ласкеру, который лежал довольно тихо, обхватив бедро руками. Когда я перевернул его, то стало очевидно, что он получил еще одну пулю в голову. Рот его был полуоткрыт, а взгляд застыл в точке где-то за моим плечом.

Полицейским удалось взобраться на лодку и обезоружить тех, кто прятался в каюте. Откуда-то доносились выстрелы, и, наверное, меня охватила паника, потому что я бездумно выстрелил в черный зев между двумя громоздящимися друг на друге контейнерами.

Мне случалось ранить человека прежде, но не застрелить. Чувство было ошеломляющим: все вокруг застыло, а чувства сконцентрировались на моей руке, точнее, на пальце. Он пульсировал и горел, как при ожоге, а я только и мог что смотреть на него.

Ноги понесли меня вперед, к моей жертве, и тут я увидел два тяжелых ботинка. С чувством того, что произошла непоправимая ошибка, я вытащил мобильный телефон для освещения. Ярче всего я помню этот момент. В гавани было невероятно темно. Я осветил землю перед собой и увидел кровь, рекой льющуюся из раны на шее, неподвижное тело и эмблему на плече синего цвета с надписью «ПОЛИЦИЯ».

V

Мы с Йоном Гримбергом подружились, и я стал называть его Гримом. Мы оказались совершенно разными. Довольно скоро я обнаружил, что временами он бывал очень противоречивым – по крайней мере, на первый взгляд. Сам Йон заявлял, что ему сложно соответствовать социальным нормам. Несмотря на это, Грим вполне мог выпутаться из большинства неприятных ситуаций, если таковые случались. Тогда он оправдывался или с совершенно честными глазами просил прощения. Этому искусству у него я так и не научился. Казалось, у него вообще нет проблем с общением. Как-то раз я спросил, как у него получалось ладить с людьми, если он считал, что не может вписаться в коллектив.

– Это же просто маска, – с недоумением отвечал он. – Когда со мною кто-то разговаривает, на самом деле меня там нет.

Но я не понимал этой мысли.

Грим был симпатичным; его квадратный подбородок, густые светлые волосы и лукавая улыбка как будто принадлежали модели из солнечной рекламы по телевизору. Ростом я был выше, но при этом неуклюж, да и плечи не такие широкие. В школе я старался успевать по всем предметам, а Гриму, казалось, это было совершенно неинтересно. Он был на год старше меня, потому что пропустил год из-за плохих оценок в девятом классе. Несмотря на это, списывал Йон меньше и был намного умнее меня; возможно, он уже тогда понимал, что в жизни есть вещи поважнее учебы. Напрашивался единственный вывод, что Гриму, кроме школы, просто некуда было больше идти. Я был беспечнее по многим вопросам, а его занимали только действительно сто́ящие дела.

У него была маленькая видеокамера, на которую мы начали снимать короткометражные фильмы, а монтировали потом на одном из школьных компьютеров. Действия в этих простых короткометражках часто разворачивались около водонапорной башни. Записывая их, мы пили алкоголь, писали сценарии и сами были действующими лицами. Моему напарнику легко удавалось вживаться в разные роли, он быстро натягивал необходимую маску. Со временем я тоже поднаторел в этом, но до Грима мне было далеко.

Небо над Салемом было цвета чернил, пролитых на чистый белый лист бумаги. Мы тогда дружили всего пару недель. Я спешил на вечеринку и нес в руке пакет с пивом. Я обогнул наш дом, потом дом, в котором жили Гримберги, и посмотрел на фасад дома с квадратными маленькими окнами, в большинстве из которых горел свет. На верхнем этаже в одном из окон зажглась лампа, потом оно открылось, и оттуда с размаху что-то выкинули на улицу. Описав широкую дугу, что-то с грохотом упало на землю. Силуэт в окне пропал, но свет по-прежнему горел. Только я собрался идти дальше, как хлопнула тяжелая дверь подъезда и на улицу кто-то вышел. Грим. Он подбежал и поднял только что выброшенный из окна предмет. Затем поднял глаза и увидел меня, стоящего в свете уличного фонаря.

– Лео?

– У тебя всё в порядке? – спросил я и шагнул ему навстречу.

– Мой плеер!

Грим держал его в руках перед собой. Крышка почти выпала из пазов, а наушники безжизненно висели по бокам.

– Думаю, он разбился, – сказал я.

– Похоже на то. – Грим почесал голову и нажал на кнопку, которая, вероятно, предназначалась для открытия крышки. В ответ крышка отлетела и, сделав сальто в воздухе, упала на землю. Грим явно расстроился. – Он за это получит, черт побери.

– Кто?

Он вытащил диск и засунул его в задний карман мешковатых джинсов, потом выкинул останки техники в кусты за рядом скамеек перед домом и уставился на мой пакет.

– У нас вечеринка?

– Ага. Тут всегда какая-нибудь вечеринка.

– Так я и думал, – задумчиво протянул Грим и приглашающе кивнул на скамейку. – Хочешь посидеть тут?

– На самом деле я бегу, – сказал я, но, взглянув на мрачное лицо Грима, кивнул, сел на скамейку, вытащил две бутылки пива и дал ему одну.

– Сюда бы еще музыку, – хохотнул он, открыв свое пиво.

Я последовал его примеру, предварительно щелкнув по крышке два раза указательным пальцем.

– Что ты делаешь? – спросил Грим.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты постучал по бутылке. Зачем?

– Чтобы пена не вытекла, когда открывать буду.

– И ты думаешь, если постучишь, то она не потечет?

– Наверное. Я не знаю.

– Какая глупость, – пробормотал Грим и отхлебнул свое пиво, а я последовал его примеру.

Только тогда я понял, что стучу по бутылке исключительно потому, что видел однажды, как мой брат так делает.

Мы сидели на улице и разговаривали. Через некоторое время до нас донеслась музыка и вопли, и мимо прошествовала толпа скинхедов; один из них накинул шведский флаг на плечи. Они пели песни «Ультима Туле»[5] и явно искали конфронтации. Их было довольно много и в гимназии Рённинге, они затевали драки неподалеку от Салема. Всего несколько недель назад двадцатилетнему парню из Македонии выбили зубы.

Я совершенно забыл о вечеринке, на которую собирался. С Гримом было так легко – возможно, потому, что мы болтали о простых вещах: музыка, школа, фильмы, сплетни о старших парнях из Салема, которые поступили в университет. Кто-то уже даже обзавелся детьми. Одни работали целыми днями, другие путешествовали, а некоторые начали учебу заново. Некоторые угодили в центр для трудных подростков. И наконец, одному не так давно выбили зубы.

– А ты знаешь кого-нибудь, кто сидит в тюрьме? – спросил я.

– Никого, кроме моего отца.

– А за что его посадили?

– За вождение в нетрезвом виде и нанесение телесных повреждений, – Грим рассмеялся с явным отчаянием в голосе. – Как-то раз он напился и чуть не задавил зазевавшегося прохожего. Папа остановил машину, они начали ругаться, и отец ударил его по лицу. Мужчина упал, ударился головой о землю и потерял сознание. У него было сотрясение мозга.

– За это сажают?

– Как повезет… Но ему дали только шесть месяцев.

Грим сделал глоток пива и вытащил пачку сигарет из кармана, вскрыл ее и протянул мне одну. Сам он не курил, но когда ему перепадала лишняя пачка, всегда припрятывал ее для меня. Я чиркнул спичкой, затянулся и начал размышлять, как бы поступил я, если б мой отец сидел в тюрьме. Внезапно я почувствовал, что мне не хватает пространства и захотелось на вечеринку.

– Юлия идет, – сказал Грим и кивнул на приближающийся силуэт в темноте.

– Кто?

– Моя сестра.

Ее длинные темные волосы были собраны в хвост, под расстегнутой джинсовкой – белое платье. Из кармана куртки вился шнур, который плавно перетекал в два белых наушника. На груди висела подвеска. Длинные, тонкие ноги плотно облегали черные лосины. В отличие от эксцентричного Грима, его сестра ничем не отличалась от других поступающих осенью в гимназию Рённинге. Ее лицо было таким же узким, с четко очерченными скулами, но несколько более загорелым. Увидев брата, она улыбнулась и спросила, где он пропадал.

Из ее наушников доносилась песня «Между нами целый мир, но я знаю, тебе нет до этого дела». Юлия вытащила плеер из кармана куртки и выключила его.

– Гулял, – ответил он.

– Но где?

Она пожала плечами и посмотрела на меня.

– Привет.

И протянула мне руку, чем несколько удивила. Ее поведение больше напоминало поведение матери, нежели младшей сестры. Когда она улыбалась, были видны крупные передние зубы, почти квадратные, совсем как у ребенка, но своим скептичным взглядом она держала дистанцию, как взрослая. Я до сих пор помню, какой маленькой и одновременно не по-детски серьезной мне показалась Юлия Гримберг и как легко она переходила от одной темы к другой в разговоре.

Ее рука в моей была маленькой и теплой, но одновременно сильной.

– Юлия.

Я отпил пива.

– Лео.

– Там в пакете есть еще бутылка?

– Да, – ответил я, но при этом вопросительно покосился на Грима, который на что-то пристально уставился и, казалось, совсем не обращал на нас внимания.

Юлия села на скамейку рядом со мной и скрестила ноги в тяжелых, черных ботинках с развязанными шнурками. От нее сладко пахло фруктовым шампунем. По параллельной улице шел прохожий в длинном, черном пальто и наушниках. Я наблюдал за ним, пока он не исчез из вида.

– Мы никуда не собираемся? – поинтересовалась Юлия.

– Лео собирается на вечеринку.

– Я думаю, уже поздно, – соврал я и зажег еще одну сигарету. – Там, наверное, все разошлись.

– Может, к тебе пойдем? – предложил Грим.

Только потому, что мои родители уехали на выходные, а брат где-то развлекался, я согласился. У нас было четыре комнаты и маленькая кухня, и я, случалось, приглашал домой гостей, но довольно редко. Но на этот раз я впервые посмотрел другими глазами на мою квартиру. В коридоре – убогий коврик, от одежды, висящей на крючках у входной двери, пахнет сигаретным дымом, гудящая система вентиляции, криво висящие фотографии маминых родителей над диваном в гостиной. Раковина на кухне всегда была засорена, а из крана капала вода. Я настолько привык к этим каждодневным звукам, что уже не обращал на них внимания, но в тот вечер мое восприятие обострилось до неузнаваемости.

Мой отец был водителем погрузчика на большом складе в Ханинге. В молодости он был боксером и утверждал, что по этой причине так и не пошел учиться в институт. Работа руками привлекала его гораздо больше, нежели головой, которая была занята другими вещами. Мне нравилась такая точка зрения. Мама же работала на ресепшне в отеле в городе Сёдертелье. Они с отцом были одногодки, встретились в баре в районе Сёдермальм, когда им было по девятнадцать лет, и расстались в двадцать два, потому что оба не были готовы к серьезным отношениям. Отношения возобновились, когда им исполнилось по двадцать пять, и в двадцать семь появился на свет мой брат. Их роман был похож на фильм с разлуками и поисками новых партнеров, в финале которого они все-таки обрели друг друга. Он трудился в дневную смену, она часто заступала в ночь, и квартиру убирать было некому.

– Что это за звуки? – спросил Грим.

– Кран в кухне не закрывается.

Он скинул ботинки и осмотрелся.

– А где твоя комната?

– Самая первая слева от входной двери.

В моей комнате стояла кровать и одинокая книжная полка с дисками, фильмами и единственной книгой, полученной в подарок от родственников. Напротив кровати пустовал письменный стол, за которым я никогда не сидел. Одежда и обувь валялись на полу, а на стенах красовались афиши с группами «Reservoir Dogs» и «White Men Can’t Jump».

– Мило, – сказал Грим, не заходя внутрь.

Все три дома в Триаде были совершенно одинаковыми. Их квартира была, скорее всего, такой же, как наша, или, может быть, ее зеркальным отражением. Я открыл еще одну бутылку пива и уселся в кресло в гостиной. Оставшиеся две я выставил на прикроватный столик для моих гостей. Грим пошел в туалет, а Юлия нашла стереосистему на полке за моей спиной, покопалась в дисках моих родителей, но не нашла ничего стоящего и включила радио.

– Можешь взять мои диски, – предложил я, когда она опустилась на диван рядом со мной. – Если найдешь что-то по вкусу.

– Я не хочу заходить в твою комнату. Вторгаться в личное пространство, – добавила она.

– Всё в порядке, я разрешаю.

– Всё равно.

Грим вернулся из ванной и развалился в кресле рядом со мной. Мы напились до того, что начали передразнивать радиоведущего, подражая его монотонному, сонному голосу. Потом мы смотрели канал MTV по телевизору. Пиво кончилось, и в ход пошел алкоголь с лимонадом из домашних запасов. Потом Юлия заснула на диване, а я украдкой смотрел на нее так часто, как только мог, следя при этом, чтобы Грим ничего не заподозрил. Ее губы были слегка приоткрыты, а веки подрагивали. Она пошевелилась и начала неловко поправлять волосы, даже не проснувшись.

– Ты обычно берешь ее тусоваться? – допытывался я.

– Лучше со мной, чем с кем-то еще.

Я пьяно рассмеялся.

– Ну ты прямо как папочка.

– Может, и так.

– А ей это нравится?

– Почем мне знать, – огрызнулся он и отмахнулся от меня. – Тебе деньги не нужны, кстати?

– А что?

– Я знаю, где они.

– Откуда ты знаешь?

Он щелкнул себя по носу.

– У меня хороший нюх.

– Деньги не пахнут, – удивился я.

– У всего есть свой запах, – ответил Грим и поднялся с дивана, прошел на кухню и остановился перед шкафом, висящим над раковиной и плитой.

На шкафчике стояли дорогие бокалы, несколько ваз, старая жестяная лейка и увесистая ступка моего дедушки. Грим рассматривал предметы и одновременно втягивал воздух.

– Эта, – показал он на одну из ваз.

– Которая?

– Вон та, с цветами, слева.

– Она пустая. – Я вопросительно посмотрел на него. – Я видел, как мама вчера ее мыла.

– Поспорим?

– На сколько?

– На половину того, что там есть.

– А что получу я, если ты ошибаешься?

Он поколебался.

– Мое ружье.

– Мне не нужно твое ружье.

– Тогда я продам его и отдам тебе деньгами.

Его самоуверенность меня забавляла, но я, пошатываясь, забрался на стул и ощупью нашел вазу. Под пальцами захрустели купюры. Я показал их Гриму, который не выглядел особо удивленным.

– Сколько там?

Я слез со стула и пересчитал деньги.

– Тысяча шестьсот.

Он протянул руку.

– Половина – мне.

Я понял, что он действительно ждет их, мы ведь побились об заклад. Эти деньги мои родители наверняка откладывали на что-нибудь. Не так много накопили, но это были наши деньги.

– Я не могу отдать их тебе.

Его взгляд помрачнел.

– Мы же поспорили.

– Но это деньги моих родителей. Я не могу.

– Но мы поспорили. Нельзя нарушать правила.

Я долго смотрел на него, представляя расстроенное лицо матери. Протянул ему пятьсот крон и еще три купюры по сто.

– Почти хватит на новый плейер, – сказал он, сложил их и засунул в задний карман.

У меня начались галлюцинации, потому что я постоянно на ногах. Изредка мне удается прикорнуть, но чаще я не сплю несколько дней подряд. И это лучшее, на что я способен? Интересно, наркотики или что-то подобное помогут? Сейчас я понимаю, что это решение – правильное, так и следовало поступить. Слабак, просто слабак.

Я больше не позволяю себе приближаться к твоей двери. Пишу тебе и путешествую по разным местам, чего не любил в детстве. Пришло осознание, что нельзя поймать того, кто постоянно движется. Его просто не видно, остается лишь размытая тень на фотографиях. Если б ты оказалась со мной в одном вагоне, то обратила бы на меня внимание? Узнала бы меня? Не думаю. Ты ведь ничего не помнишь, ты все забыла.

Хочу, чтобы ты вспомнила, но это письмо выходит странным, я не так представлял его себе раньше. Мысли скачут, и меня трясет. Возможно, из-за метадона[6]. Я проезжаю сквозь лес, здесь падают листья. На углу возле станции кипит ночная жизнь. Вспомни, мы тоже были такими когда-то. Неужели все прошло?

Мне следовало написать тебе давным-давно.

VI

Полицейский, которому я попал в горло в сумерках в гавани Висбю, умер. Вместе с Максом Ласкером и еще двумя членами опергруппы этой неудачной спецоперации. Я помню наизусть их имена. Я так часто смотрел на их лица на фотографиях, что теперь могу нарисовать их по памяти с закрытыми глазами. В ящиках с предполагаемым оружием лежали газеты «Афтонбладет» и «Экспрессен», желто-красные пластмассовые автомобили, мечи и кольчуги серого и черного оттенков, детские розовые и голубые куклы и россыпь конструктора «Лего». Полиция была ни при чем в данном случае, и все терялись в догадках, кто на самом деле был злоумышленником.

Слухи дошли до средств массовой информации, и последние кинулись искать виновных. Полицию обвиняли в слишком рискованных и незаконных действиях, и в нашей организации каждый прикрывался, как мог. Меня же некому было защитить, и провал повесили на меня. Под строгим наблюдением двух охранников меня перевезли на катере из Висбю в больницу Святого Йорана в Стокгольме. Одного из них звали Том, и, когда я попросил у него сигарету, он посмотрел на меня так, будто я попросил у него его электрошокер. Я закрылся в туалете и провел там бо́льшую часть путешествия, держась за голову и размышляя о своей невеселой участи. Был сильный шторм, и меня так укачало, что стошнило, и охранники, думая, что я хочу покончить жизнь самоубийством, выломали дверь. На берегу нас ждала неприметная полицейская машина до больницы Святого Йорана. Некий коллега шептал мне на ухо, что я не должен ни с кем разговаривать.

Я получил отдельную комнату. Занавески на окнах отсутствовали, так как персонал боялся, что пациенты могут на них повеситься. На прикроватном столике стояли пластмассовый стакан и кувшин. Потолок был окрашен в цвет свежевыпавшего снега.

В тот же вечер пришел Левин, который выглядел виноватым. Он подтащил стул к краю кровати, скрестил ноги и подался вперед.

– Как дела, Лео?

– Меня заставили выпить кучу таблеток.

– Они помогают?

– Как новенький.

Левин прыснул.

– Хорошо, это хорошо.

– Что там произошло?

– Хотел спросить у тебя то же самое.

– Там не было оружия, – пробормотал я. – Только игрушки и газеты. Не уверен точно, какая из сторон начала стрелять, было не разобрать. – Я заколебался и взглянул на Левина. – Я был в гавани как-то вечером до этого.

– Да?

– Ласкер был там.

На лице Левина не дрогнул ни один мускул.

– Он предостерег меня, чтобы я уезжал оттуда, – продолжил я. – Что все пошло не так.

– И что ты ответил?

– Ничего. – Губы пересохли, и я провел по ним кончиком языка. – Подозреваю, что он просто испугался. Но, возможно, он знал, что операция под угрозой.

– Не факт. Ты же знаешь, что он был параноиком. Он мог сказать то же самое, даже если бы все шло по плану.

– Вот и мне интересно, каков был план с самого начала.

– Ты думаешь, тебя подставили?

– А ты?

– Я так не думаю.

Не мигая, я сверлил Левина взглядом. Потом все же моргнул и отвел глаза в сторону.

– Почему там не было оружия?

– Без понятия.

– Кто-то же должен знать.

– Кто-то наверняка знает. Но я не знаю кто.

Почему-то я ему не верил. Что-то не сходилось. Между нами повисла тишина. Он посмотрел на свои наручные часы и налил воды из кувшина, отхлебнул и передал мне стакан. Я отрицательно покачал головой.

– Тебе нужно пить.

– Я не хочу.

Левин достал записную книжку из кармана куртки, что-то написал и передал ее мне.

Скорее всего, комната прослушивается.

Я посмотрел на него.

– И ты говоришь об этом только сейчас?

Им нужно выслушать твою версию.

– Кому это «им»?

Левин не реагировал. Я со вздохом откинулся назад. Комната кружилась перед глазами, мне не хватало воздуха, но я чувствовал, что не в состоянии подойти к окну.

Они боялись, что я заговорю, несмотря на их запрет. Также было непонятно, кто стоял за всем этим. Я склонялся к версии, что это полицейские. В данной ситуации информация тщательно контролировалась сверху, в особенности в моем случае.

Левин написал что-то еще в своем ежедневнике и положил его мне на грудь. Я поднял его и постарался сфокусировать взгляд.

Я не могу сейчас тебя спасти, Лео.

Им попросту нужен был козел отпущения, и они его получили. В официальном обращении пресс-секретаря к массмедиа значилось, что я получил больничный до конца года, а в дальнейшем меня переведут на другую должность, если я пожелаю продолжать карьеру. И газеты, и полиция были довольны, потому что формально меня отстранили. И все это понимали. Обвинение за провальную операцию свалили на меня, мальчика на побегушках при служащем отдела внутренних расследований. Это был наиболее легкий и безопасный путь. Дело о причастности полиции все равно перешло бы в соответствующий отдел, в котором у меня не было друзей и защитников. Мне выписали таблетки «Собрил» от панических атак, «Оксасканд» от бессонницы и общей тревожности, как выразился доктор. Я пытался звонить Левину, но он не отвечал, видимо, чтобы не привлекать внимания. Меня выписали в конце весны, а лето пролетело как в тумане, с долгими бессонными ночами.

Лекарства возымели странное действие: то ли они превратили меня в чрезмерно подозрительную личность, то ли, наоборот, произвели отрезвляющий эффект, но желание докопаться до истины стало непреодолимым. Посещали мысли, что на самом деле на Готланд меня отправили не для того, чтобы контролировать и заниматься внутренними расследованиями, а потому что так было удобно для некоторых лиц, которые спокойно могли уйти в тень, спрятаться друг за друга и выдать меня в случае возможных неприятностей.

Свежий воздух. Я прогуливаюсь и читаю рекламные объявления на витринах Кунгсхольмена. На картинках изображены красные летние домики с белыми ставнями. На крышах некоторых из них даже висит шведский флаг. Перед глазами проплывали образы живущих там семей с бокалами в руках, смех детей и венки в их волосах. В Швеции так было всегда, как будто время остановилось. Я представлял себе стол на летней веранде, пустые бокалы и вечное безмолвие. Как на траве лежит разорванная вышитая красными нитками рубашка, но ее не видно прохожим. Изображения настолько меня захватили, что прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что стою перед риелторской конторой, которая продает эти домики. Я скрипнул зубами и почти вжался лбом в стекло. По небу мчались облака, как будто преследуя кого-то.

Мобильный зазвонил, когда я находился на площадке перед лифтом, и наблюдал за огороженным местом преступления на улице Чапмансгатан, 6. Номер не определился.

– Алло?

Это был Габриэль Бирк; он хотел поговорить о том, что случилось вчера. «То, что случилось» было его выражением.

– Я думал, у тебя есть люди для сбора подобной информации, – проговорил я и нажал на кнопку лифта.

– Я всегда делаю как минимум один звонок сам.

Его голос звучал серьезно и профессионально, как будто он забыл или не имел ничего против того, что я проник на место совершения убийства, которое он расследовал менее двенадцати часов назад. Меня это обеспокоило.

– Хорошо, – согласился я.

– Тебе удобно говорить?

– Да… нет.

Я стою перед входной дверью в мою квартиру и рассматриваю замок. На нем царапины, которых я раньше не видел. Я отступаю на шаг назад, чтобы осмотреть пол возле двери, но не нахожу ничего подозрительного. Недоумевая, провожу пальцами по царапинам и осторожно тяну за ручку, но дверь – заперта. Мне нужно выпить таблетку, и я направляюсь к кухонному столу, наливаю себе стакан воды и достаю «Собрил».

– Лео?

– Что?

– Ты слышал, что я сказал?

– Нет, прости, я… ничего. – Засовываю таблетку в рот, запиваю водой. – Продолжай.

– Ничего, что разговор записывается?

Я безразлично пожимаю плечами, но он этого не видит.

– Алло?

– Предположим.

Бирк нажал на кнопку на своем телефоне, и прозвучало едва различимое пиканье. Запись началась.

– Ты можешь рассказать мне, чем ты вчера занимался?

– Я был дома. Нет, я отправился в Салем после обеда.

– Что ты делал в Салеме?

– Навещал родителей. Потом поехал домой.

– Во сколько ты приехал домой?

– Не помню. В пять, может, в шесть.

– И что ты делал дома?

– Ничего.

– Прямо так и ничего?

– Я не занимался ничем особенным – смотрел телевизор, поел, принял душ, заснул где-то в районе одиннадцати. Ничего заслуживающего внимания.

– Во сколько ты проснулся?

– Этого я не помню. Но меня разбудил голубой свет.

– Он тебя разбудил?

В голосе Бирка зазвучало удивление.

– В последнее время я сплю очень чутко, – слабо оправдываюсь я.

– Мне казалось, ты принимаешь таблетки.

– Они особо не помогают, – отрешенно говорю я, потому что кое-что в квартире беспокоит меня, но я пока не могу определить, что именно.

Подхожу к двери в ванную комнату и слегка приоткрываю ее. На первый взгляд все на своих местах. Захожу внутрь, вижу в отражении свое озадаченное лицо и руку, держащую телефон.

Лампочка. Горит. Оставил ли я ее зажженной?

– Что? – переспрашиваю я, уверенный в том, что Бирк что-то говорил.

– Что ты делал, когда проснулся? – повторяет он с явным раздражением и нетерпением в голосе.

– Оделся и пошел посмотреть, что случилось.

– И что это значит?

– Что я пошел в «Чапмансгорден».

Свободной рукой открываю шкафчик в ванной и изучаю содержимое: предметы гигиены и сильные медикаменты, маленькая коробочка с очень значимым для меня кольцом, которое я какое-то время носил, не снимая. Закрываю шкафчик.

– И?.. – произносит Бирк. – Что еще?

Я рассказываю, как прошел на место преступления в «Чапмансгордене» после того, как имел разговор с двумя полицейскими, как видел Матильду, которую допрашивал третий полицейский. Бирк продолжает задавать наводящие вопросы, более глубокие и опасные.

– Ты осмотрел тело?

– Лишь мельком.

– Это вполне официальный допрос, – нервничает Бирк. – Веди себя, как подобает.

– Я не осматривал тело.

– Ты прикасался к нему?

– Нет. Я только посмотрел на нее. – В целом это правда. – А что?

– Рука, – продолжает Бирк, как будто бы он меня не слышит. – У нее было что-то в руке?

Я колеблюсь с ответом и сажусь на край кровати.

– Я не помню.

– Не ври. У нее было что-нибудь в руке?

– Да.

– Ты прикасался к этому предмету?

– Что?

– Я спрашиваю, ты прикасался к тому, что у нее было в руке?

– Нет.

– Ты уверен?

Вопрос несколько удивляет меня.

– Да, – отвечаю я. – Уверен. А что?

– Спасибо. – Он вздохнул. – Это всё.

Когда Бирк заканчивает разговор, я остаюсь сидеть с телефоном, прижатым к уху. Голова кружится, я пытаюсь сжать кулаки, но у меня не получается. Способность делать выводы никогда не была моей сильной стороной, я всегда слишком медленно и нелогично рассуждал. Вместо этого я блуждающим взглядом обвожу квартиру в поисках знаков чужого присутствия. Я уверен, что они существуют, что они прямо передо мной. Просто они не очевидны. Или просто я параноик. Снова гляжу на лампу в ванной комнате. Она вполне могла быть зажженной, когда я уходил. «Собрил» начинает действовать, в висках гудит. Ничего не происходит, и я открываю балконную дверь и прикуриваю сигарету.

Фамилия. Мне нужна ее фамилия. Это был бы еще один шаг вперед. Я звоню операторам на Кунгсхольмсгатан, и меня соединяют с комнатой Бирка, а потом переключают на его мобильный. Он принадлежит к тому типу полицейских, что отвечают на звонок, называя только свою фамилию.

– Это я, Лео.

– Правда? Лео, я еще не обедал, и у меня нет вре…

– Ребекка, – говорю я. – Ее звали Ребекка, с двумя «к», я думаю.

– Да, Ребекка Саломонссон, – вопросительно проговаривает Бирк. – Ты думаешь, мы этого не знаем?

– Хорошо, – отвечаю я. – Я всего лишь хотел предоставить вам всю информацию.

Думаю, он прекрасно понял, что я обманул его, но ничего не сказал. Ребекка Саломонссон. В ванной комнате я достал бритвенный станок и заглянул в зеркало, поразившись тому, насколько бодрым и живым был мой взгляд. Как будто туман рассеялся и вырисовалась новая цель.

В самом начале полицейской карьеры долгими ночами я патрулировал улицы вокруг Медборгарплатсен. Кофеиновые таблетки, которые мы с коллегами изъяли во время облавы в Накке, помогали постоянно бодрствовать. Я втихую курил и слал смс-сообщения своей тогдашней подружке Тесс. У нее были самые рыжие волосы, которые я когда-либо видел, и она работала в гардеробе бара «Голубая Луна». Моего напарника, выходца из Норрланда, все называли То́ска, потому что он когда-то пытался стать оперным певцом. Этот скромный и дружелюбный парень всегда был готов подставить свое надежное плечо. Он был сторонником Центральной партии и считал, что я рассуждаю как приверженец умеренно-коалиционного движения, что, возможно, соответствовало действительности. У нас было немного общих тем для разговора, однако он был первым, кто узнал о нашем расставании с Тесс. Подозреваю, что так случается, когда двое молодых людей часами томятся в одной машине в ожидании хоть сколько-нибудь серьезного задания.

Первым и самым важным уроком, который я получил в мою бытность патрульным, стали контакты с людьми. Наркоманы, проститутки, подонки из сферы организованной преступности, подростки из пригородов, прожженные грабители, сидевшие на ступеньках наркодиспансера каждое утро. Пара знающих людей способна дать для расследования полезной информации больше, чем три сотни посторонних. Вся штука в том, чтобы уметь их распознать, и в этом я действительно хорош: я умею отделять нужных людей от бесполезных. За это качество особо не любят, но таков уж я есть.

От патрульной службы я перешел в отдел по оружию в качестве ассистента при городской полиции Стокгольма, где начал заниматься тяжкими преступлениями. Там я и встретил комиссара Чарльза Левина. В течение нескольких лет мы проработали бок о бок, и он научил меня в полицейском ремесле большему, чем кто-либо другой. Левин наблюдал, как я постепенно превращался в ловкого инспектора, а также зарождение и гибель наших отношений с Сэм.

На улице Щепмангатан, 8, в Старом городе, где живет Левин, крапает дождик, и опавшие листья кружат в воздухе. Везде чувствуется наступление осени. На доме возле подъезда кто-то белым начеркал «Я ЗНАЮ, ЧТО ПРОИГРАЛ», и каждая буква – размером с человеческое лицо. Я рассматриваю надпись, пытаясь вникнуть в смысл и одновременно гадая, кто мог это написать. Меня окружает запах сырой одежды и постоянный гул туристов, толпящихся на узких улицах. Я поднимаюсь на лифте и звоню в дверь.

– Лео, – удивляется мне Левин, открывая дверь. Он изучает мое лицо. – Ты когда в последний раз брился?

– Час назад.

– Так я и думал. – Он отступает, пропуская меня в коридор. – Должно быть, у тебя что-то важное.

– Спасибо. Да.

Ключом к успеху Левина является потрясающая способность угадывать детали. Она проявилась еще в детстве, когда он увлеченно возился с железной дорогой и моделированием. Больше всего на свете маленького Чарльза привлекали игрушечные самолеты, здания, автомобили, флагманы и ландшафты в миниатюре. По деталям он отличал хорошую модель от посредственной. Сейчас его коллекция красуется в стеклянном шкафу, который простирается вдоль самой большой стены его светлой гостиной. Все расставлено в хронологическом порядке, и его жизнь видна как на ладони.

Наверху тихо. Из окон виден ряд домов, но на некотором расстоянии. Город не так душит здесь в своих объятиях. За деньги вполне можно купить в Стокгольме тишину. И дистанцию.

– Хочешь кофе? – спрашивает он, когда я устраиваюсь в удобном кресле у шкафа.

– И абсент, если есть.

– Абсент?

– Да.

– К сожалению, нет, – с прохладцей отвечает он.

– А вода?

– Это можно устроить.

Высокий и худой Левин с бритой головой носит пару круглых очков на кончике носа. На нем черные джинсы, белая майка и расстегнутая рубашка. Он только что вернулся из-за границы. На столе лежат брошюры об Аргентине. После того как от рака умерла его жена Эльса, он начал путешествовать, потому что она всегда хотела отправиться куда-нибудь, но этому всегда мешала работа Левина. В итоге она уезжала одна и показывала ему фотографии, когда возвращалась. Теперь Левин сам делает снимки. Когда он возвращается, всегда идет на ее могилу, показывает отснятое и рассказывает о поездке, как когда-то делала она.

Левин возвращается в гостиную с двумя чашками черного кофе и стаканом воды.

– До меня здесь жил полицейский, ты знал об этом?

– Нет.

– Хороший был парень. Начальник следственной комиссии по убийствам в прошлом. Переехал сюда после того, как развелся с женой.

Я достаю таблетку «Собрила» из внутреннего кармана и кладу на язык, глотаю, запивая водой.

– Я должен принимать три штуки в день, – отвечаю я на невысказанный вопрос Левина.

– Тебе еще нужно это?

– Они следят за тем, чтобы я принимал их.

– Тебе бы выбросить их…

– Может, ты и прав.

Мы отпиваем из своих чашек, не глядя друг на друга, как будто соблюдая некую церемонию. Но на самом деле я просто пытаюсь собраться с мыслями перед разговором. После происшествия на Готланде мы общаемся довольно сдержанно и прохладно. Я уверен, что он что-то скрывает от меня.

– Как ты поживаешь, Лео?

– Справляюсь.

– А Сэм?

– Мы не разговариваем. Только однажды она спросила, как мои дела, когда я вышел из больницы после Готланда.

Левин медленно кивает, как это сделал бы психолог.

– Итак, Лео. – Он подносит чашку к губам, прихлебывает. – У тебя ко мне дело?

– Верно.

– Про Готланд? Я больше ничего не слышал.

– Нет, речь о другом.

Это его удивляет. Он откидывается в кресле и закидывает ногу на ногу.

– Послушаем.

– В моем доме ночью погибла женщина. Убита выстрелом в висок с близкого расстояния. А преступник, судя по всему, призрак.

Видно, что Левин слышал о случившемся, но только сейчас понял, каким образом это связано со мной.

– Прямо под тобой, – тихо говорит он. – Правда?

– На расстоянии восьми-девяти метров. – Я откашливаюсь. – Ее звали Ребекка Саломонссон. Меня беспокоит ее смерть.

– Ребекка Саломонссон, – повторяет Левин.

– Ей было около двадцати пяти, наркоманка; возможно, проститутка.

– Женщин редко убивают, – задумчиво протягивает Левин и снова отхлебывает кофе. – Еще реже в них стреляют.

– А еще необычнее, что прошли уже сутки и никто не попал под подозрение. И даже мотива нет, насколько я знаю. Никто не знает, как он проник в «Чапмансгорден» через дверь и ушел через окно. Размер его ботинок – сорок третий, и он знает, как пользоваться мелкокалиберным оружием.

– Иногда случается, что нет нужного свидетеля или не хватает техники для грамотного анализа. Прошло не так много времени.

– Она что-то держала в руке, какое-то украшение, вроде цепочки.

– Правда?

– Думаю, это важно.

– Цепочка прошла экспертизу?

– Да.

– И что? – Левин вопросительно глядит на меня. – Через несколько дней результат будет готов.

Рассматривая свои руки, я говорю почти шепотом:

– Я хочу участвовать в расследовании.

– С учетом того, что ты и так живешь в этом доме, ты вполне можешь быть потенциальным свидетелем.

Я поднимаю на него глаза. Не вижу себя со стороны, но, думаю, во всем моем облике сквозит просьба. Глаза жжет.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Мне нужно что-то делать. Мне нужно… Я не могу просто сидеть в своей чертовой квартире, курить и глотать таблетки. Мне нужно разрешение на действия.

Левин долгое время молчит, избегая моего взгляда.

– Что конкретно ты хочешь от меня, Лео?

– Я хочу вернуться к нормальной деятельности.

– Это не в моей компетенции.

– Ты и раньше занимался вещами, которые не входили в твою компетенцию.

– И как ты это себе представляешь? – спокойно спрашивает он и отпивает еще кофе.

Я колеблюсь, борясь с желанием спровоцировать его.

– Ты можешь мне помочь, – пробую по-другому. – Ты же знаешь, что я – хороший сыщик. Никто не знает, что на самом деле случилось в Висбю. Никто не знает, кто всех надул. Там был кошмар. Если б ты был там, то понял бы. Все случилось не из-за меня.

– Но это ты все испортил, – мгновенно похолодевшим голосом отвечает Левин. – Это ты застрелил Вальтерссона.

– И вся команда продала меня, – говорю я и только сейчас осознаю, что поднялся на ноги и стою над Левином, который сидит в кресле и выглядит странно маленьким. Мой голос дрожит. – Ты мне за это должен.

– Не думаю, что нам с тобой уместно говорить о долге, Лео. Этот спор тебе не выиграть.

Я чувствую, как против своей воли опускаюсь обратно в кресло.

– Я просто…Что-то не так с этой Саломонссон.

Левин задумчиво почесывает свою лысую голову, в том месте, где начинает слезать загар.

– Кто официально расследует это дело?

– Бирк.

– Значит, главный там – Петтерсен.

Улаф Петтерсен – единственный прокурор шведско-норвежского происхождения в Доме. И единственный человек, которому напрямую отчитывается Габриэль Бирк.

– Если ты всерьез считаешь, что здесь что-то нечисто, – начинает Левин, – тогда делай, как считаешь нужным. Но, – добавляет он, – ты до сих пор не сообщил, почему думаешь, что это происшествие необычно. Такое происходит постоянно.

– Я не могу поступать, как считаю нужным, без официального разрешения.

– Я слишком хорошо о тебе думал? – Левин отрывает от туристической брошюры кусочек бумаги, вытаскивает из заднего кармана джинсов ручку и пишет что-то на нем. – Используй свое воображение. И звони по этому номеру, если тебе потребуется помощь.

Я смотрю на записку.

– А что это за номер?

– Одного человека, которого я хорошо знаю, – вот и все, что говорит Левин.

VII

Я проводил много времени один. Не знаю, почему так получилось, – меня окружали друзья, но по какой-то неведомой причине я не общался с ними вне школы.

Меня обычно избивали Влад и Фред. Это началось, когда мне было десять, и продолжалось пару лет. Сначала я не сопротивлялся, но когда все-таки дал сдачи, то только спровоцировал более серьезные побои. Больше я не дрался. Так было лучше для всех. Ужаснее всего бил Влад, Фред же обычно смотрел на меня с неким состраданием, если можно так выразиться. Но не Влад. Он, казалось, просто ненавидел меня.

Я никому про это не рассказывал, мне было стыдно. Все обычно происходило на улице, когда поблизости никого не было и, несмотря на то, что я сознательно избегал определенных мест, они, казалось, всегда знали, где найти меня, как будто специально выслеживая. Они украли мою кепку, мои деньги. Обычно били меня в живот или по рукам, не трогая лицо, чтобы было незаметно. Родителям я говорил, что кепку потерял, а деньги потратил на конфеты. Живот болел от того, что я неудачно упал в школе, а руку сломал в драке с одноклассником. Я не понимал, почему они выбрали именно меня, но, подозреваю, что совершил некую ошибку и что такова жизнь.

Однажды в начале весны, когда мне исполнилось тринадцать или четырнадцать, я уходил из школы, но забыл в шкафчике книгу. Мама заставила меня вернуться и забрать ее. Я услышал хрипы, когда вышел из автобуса и пошел по улице Рённинге Скульвэг. Звук был такой, как будто человеку очень больно и он со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

Школа Рённинге возвышалась громадным исполином над маленькими домиками и деревьями, на которых только начали появляться листья. Я огляделся в поисках источника странных звуков. Рядом был школьный задний дворик с подъездом для грузовиков. На этой площадке школа каждый день принимала продукты. С наступлением темноты там иногда раздавались звуки тяжелой музыки, приглушенные разговоры и взрывы хохота, открывались пивные бутылки и щелкали зажигалки. Если подойти ближе, то можно было также почуять запах марихуаны.

Но сейчас там было тихо.

Наверху на террасе спиной ко мне стояли два незнакомых парня, скорее ученики гимназии, нежели средней школы Рённинге. Я спрятался за деревом и держал их в поле зрения. Эти двое поймали кого-то в ловушку, прижавшись плечами друг к другу и уперев руки в кирпичную стену. Бежать тому было некуда.

– Ублюдок.

Один из них ударил пойманного, и тот со всхлипом резко выдохнул и повалился на землю. И тогда я увидел красное и искаженное лицо Влада, он судорожно втягивал воздух.

– Еще раз, – проговорил другой.

Первый снова прижал несчастного к стене и ударил в живот, тот снова упал. Я смотрел, как они продолжают его мутузить, но уже представлял, что происходило. Влад мог поцеловать или даже переспать с кем-то, с кем не следовало, или занять денег и не отдать их вовремя, но в последнем я сомневался. Такие ситуации я уже наблюдал раньше. Они возникали из-за того, что разочарованные и уставшие от жизни люди позволяли такому происходить, всем было в сущности плевать друг на друга.

– Кошелек, – сказал один и протянул руку.

– Какого хрена ты делаешь? – сказал второй.

Первый огляделся по сторонам, что заставило меня вжаться в дерево.

– Мы можем спокойно забрать его, – ответил первый. – Как будто этот мудак заявит на нас. Если он раньше этого не сделал, то почему должен на этот раз?

– Но мы никогда раньше не забирали его вещи.

– Но раньше он нам не создавал таких проблем.

– Сволочи, – выдавил из себя Влад.

– Да он сам напрашивается. Он вполне этого заслуживает.

Они начали обыскивать его. После того, как кошелек был вытащен, один из них всадил ему колено в живот, в то время как второй снова беспокойно огляделся. Влад упал на площадку, а парни бесшумно спрыгнули на землю и легкой и уверенной походкой ушли оттуда.

И когда они с Фредом попытались в очередной раз меня запугать, я выложил ему все, что видел в тот вечер, и Влад побледнел. Я не помню, что говорил, – возможно, что-то о том, какой он слабак.

Фред удивленно глядел на Влада, а тот не сводил глаз с меня, потом моргнул и погнался за мной по пригороду Салема.

Мы с Гримом вышли из автобуса и направились к заднему двору школы Рённинге, и тот случай, произошедший несколько лет назад, снова всплыл в моей памяти. Владу и Фреду исполнилось по восемнадцать, и они оба переехали из Салема. Так случалось со многими. Они просто исчезли.

Я попытался вспомнить, догнали ли меня в тот вечер, когда я открыто противостоял Владу и тот начал охоту за мной. Но то происшествие смешалось в памяти со многими другими подобными. Возможно, я даже убежал.

– О чем задумался? – спросил Грим, шагая рядом со мной.

– Вспомнил кой о чем.

– Что-то неприятное?

– Почему?

Он опустил глаза и коротко кивнул.

– Ты кулаки сжал.

Я постарался расслабиться вместо того, чтобы проверить его слова.

– Вовсе нет.

Он снова посмотрел на мои руки, но сейчас они уже безвольно висели вдоль тела. Мы подошли к площадке и запрыгнули на нее. Я прислонился к стене, у того места, где когда-то стоял Влад. Мы ждали Юлию, которая еще училась в старшем классе Рённинге. И как я ее раньше не замечал? Она поступила всего на год позже меня, мы вполне могли столкнуться в школьном коридоре. Юлия Гримберг была в моем вкусе.

Грим сидел и болтал ногами в воздухе. Слева от нас щелкнула система открытия ворот, и дверь начала с тихим гудением подниматься, остановившись на уровне моего бедра. Оттуда выскользнула Юлия, одетая в блеклые джинсы и черную майку с надписью THE SMASHING PUMPKINS[7] светло-желтого цвета.

– Знаешь, ты ведь могла и обойти, – сказал Грим. – Зачем так выпендриваться?

– Там охранник на углу. Он меня видел.

Юлия уселась рядом с Гримом на площадку, и я подвинулся поближе к ней. Не думаю, что Грим воспринял это как нечто странное, но я не был уверен до конца. Наши с ней ноги в джинсах соприкасались. Из своей сумки Грим вытащил тетрадку на кольцах и пролистал до чистой страницы, а я следил за ним. По большей части конспектов там было немного – в основном небольшие зарисовки и эскизы; некоторые были практически полностью исчерканы надписями и разобрать их не представлялось возможным.

– Что написать?

– Не знаю, – проговорила Юлия. – Типа, я уезжаю.

– Вы уезжаете? – спросил я.

– Нет. Мы с классом едем в турпоход для укрепления командного духа. Если ты не можешь поехать, то обязан принести справку от родителей.

– А их вы попросить не можете?

Она отрицательно покачала головой.

– Сегодня – последний день для сдачи справки, а я забыла. К тому же они никогда мне ее не напишут.

– Почему нет?

Юлия посмотрела на Грима, который молча писал короткую записку, стараясь изменить свой почерк. Оставалось только поставить подпись. Он открыл ранее исписанную страницу в тетради. Там красовались те же рисунки и три колонки неразборчивой подписи. Наверху был приклеен листочек с оригиналом, как я понял позднее. Он изучил его еще раз, снова открыл записку в тетради и сделал пару быстрых движений, держа подпись в памяти. Затем вырвал лист и показал Юлии отлично сымитированный документ.

– Так сойдет?

– Прекрасно, – ответила она.

Йон сложил пополам записку и протянул ей.

– Они поняли, что мы давно их дурим таким образом, – взглянула на меня она. – В нашем классе даже собрание было на эту тему. Так что теперь нужно хорошо готовиться.

– Серьезно?

– Серьезно. – Юлия встала, еще раз сложила листочек и засунула в задний карман джинсов. – Я должна идти, скоро начнутся уроки.

– Увидимся дома, – сказал Грим.

– До встречи, – сказал я и попытался улыбнуться.

– Ага, – сказала Юлия и исчезла, выбравшись сквозь полуоткрытые двери гаража.

Он стрелял в птиц из пневматического ружья, мог чуять запах денег и подделывать подписи родителей. И его звали Грим. В моих глазах он все больше превращался в персонажа комиксов или героя фильмов. Но на самом деле Йон был совершенно обычным и настоящим.

– Кто-то же должен платить по счетам и подписывать документы, – сказал он, когда мы садились в школьный автобус до гимназии Рённинге. – Во всех семьях так заведено. Я подозреваю, что и в твоей тоже. Ничего странного, – он пожал плечами. – В нашем доме этим занимаюсь я, потому что больше никто об этом не помнит.

Все началось с того, что их мама забыла подписать документы из Государственной страховой кассы. Грим нашел их лежащими на кухонном столе. Их отец тогда был на больничном, и пришедшие бумаги касались их финансовой поддержки. К тому же там лежали неподписанные бумаги из структур по социальному обеспечению. Грим нашел образец подписи мамы, потренировался в своей тетради, уверенной рукой расписался в двух документах и отправил их по почте. Подобные вещи случались и в дальнейшем, и Грим рассказал Юлии, которая, в свою очередь, выложила все отцу.

– Он, конечно, безумно рассердился. В конце концов, это просто незаконно. Я не знаю… Но довольно скоро я уже лучше разбирался в их деньгах, чем они сами. Папа не умел, а мама болела и принимала лекарства, которые притупляли ее способность к концентрации. В итоге все делал я, платил по счетам и прочее – в сущности, только из-за Юлии, чтобы она… не волновалась, что ли…

Водитель автобуса включил радио, и в тишине, повисшей между мной и Гримом, зазвучала песня.

– Как больна?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сказал, что твоя мама больна.

– А я разве не говорил раньше?

– По-моему, нет.

Грим вздохнул и посмотрел в окно.

– Когда родилась Юлия, мама впала в депрессию. Или что-то случилось с психикой, в любом случае. Врачи сказали, что это из-за родов. Она была… она пыталась… – Он долго молчал, сомневаясь. – Я злился, когда родилась Юлия. По крайней мере – так рассказывали, – мне тогда было не больше двух лет. Я злился, что все внимание доставалось ей. Однажды у мамы начался приступ психоза, я сидел на полу, а Юлия лежала и кричала. Говорят, такие вещи трудно сохранить в памяти, но я помню все до мельчайших подробностей. Я зашел в гостиную, где она сидела и кормила Юлию грудью. И вдруг просто положила ее на пол. Или выпустила ее из рук, или уронила, я точно не знаю и знать не хочу. Во всяком случае, она оставила ее лежать там. Папа был на работе, а я подобрал Юлию и сел на диван с нею на руках, пока она не прекратила плакать. На это ушло довольно много времени, или, может, мне так показалось. Я помню, как был напуган до смерти. Когда она, наконец, успокоилась, мама сказала: «Ну вот, теперь я снова могу ее взять». – Грим потряс головой. – Я не хотел отдавать ей Юлию. Глупо, ведь я тогда даже толком не умел говорить, но чувство беспокойства меня не отпускало. В конце концов, мама подошла сама, забрала ее у меня и продолжила кормить. Но я весь вечер просидел с ними, волнуясь и переживая. Папа так ничего и не узнал.

Он не знал толком, как продолжить.

– Через несколько лет, когда мне так и не удалось выяснить, падала ли она на пол, я начал беспокоиться и искать какие-нибудь признаки повреждений.

– Признаки чего? И каким образом ты искал?

– Ну, я рассуждал так: если бы она вправду упала, то могла получить сотрясение мозга. Я знал, что такие внутренние повреждения могут протекать бессимптомно и выявить их очень трудно. И тогда я начал следить за возможными проблемами с ее речью, памятью, способностями к обучению.

Грим говорил, что в детстве он никогда не болел. Он родился и рос здоровым и никогда не болел обычными детскими болезнями. Юлия, наоборот, перенесла ветряную оспу, коклюш, круп и что-то еще. Ей всегда нездоровилось, и, когда она пошла в школу, то постоянно казалась на грани истощения до такой степени, что медсестра – старая Беате, которая курила желтый «Бленд» и проверяла яйца всех мальчиков в этой школе, включая Грима и меня, чтобы удостовериться, что в младших классах у всех было по два, а не по одному и не по три, – высказывала беспокойство о ней.

– Ее болезни я всегда воспринимал как признаки. – Он засмеялся. – Причем Юлия сейчас – самая здоровая в нашей семье. Никакой опасности не было. Но мама так и не смогла справиться с депрессией полностью. Некоторые дни выдаются лучше, некоторые хуже, но нормы уже не будет, и ей трудно вести домашнее хозяйство. А папа не в состоянии заниматься этим… Старая Беате, кстати, умерла, – добавил Грим.

Об этом ему рассказал отец, которому в свою очередь сообщил один из его коллег – сын Беате.

– Понятно, – протянул я, желая лишь продолжить разговор о Юлии, но Грим, по всей видимости, не хотел больше ничего рассказывать.

Я смотрел сквозь окно школьного автобуса, как мимо проносятся зеленые кроны деревьев, серое небо, поблекшие желтые дома.

В тот же вечер зазвонил телефон. У нас в квартире их было три: один – в комнате брата, один – в спальне родителей, и еще один – переносной, который всегда терялся и находился в самых неожиданных местах. Папа всегда кричал, что однажды этот телефон сведет его с ума.

Аппарат надрывался, но я не пошел его искать. Я сидел и листал старые школьные альбомы гимназии Рённинге в поисках Юлии Гримберг. Школа была большая, со множеством классов, и я не мог ее пока найти. На кухне, наконец, кто-то ответил, и в мою дверь постучали.

– Лео, это тебя.

– Кто это?

– Какая-то Юлия.

Я поднялся, открыл дверь и забрал у мамы телефон. Закрыл дверь, ничего не объясняя, захлопнул страницу школьного альбома, положил его поверх других и все убрал.

– Алло?

– Привет, это Юлия.

– Привет.

– Что делаешь?

– Ничего особенного.

На заднем фоне все было тихо. Мне стало интересно, была ли она одна или с Гримом.

– Хорошо.

– Что… Случилось что-то?

– Да нет.

Случилось что-то. Кто же так говорит. Я был готов ударить себя по щеке.

– Я просто хотела… – продолжила Юлия, – не знаю. Я увидела твой номер в комнате Йона.

– Ты звонишь по всем номерам, которые находишь в его комнате?

Она засмеялась.

– Нет, это в первый раз.

Я лег на кровать и закрыл глаза. Какое-то время мы болтали ни о чем. Я боялся спросить, зачем она позвонила.

– Ты смотришь телевизор? – спросила она.

– Нет.

– Там идет «Назад в будущее». Ты смотрел?

Я не смотрел. Я включил телевизор, но звук убрал. Майкл Джей Фокс[8] собирался порвать с девушкой, которая была в него влюблена.

– Это его мама, – сказала Юлия. – Он вернулся в прошлое, чтобы наладить отношения между родителями, чтобы он смог родиться. Загвоздка в том, что его мама сама в него влюбилась, то есть в собственного сына. Но об этом она, естественно, не знала.

Мы вместе смотрели фильм. Время от времени Юлия смеялась. Ее звонкий смех напоминал мне смех Грима.

– Куда бы ты отправился, если б мог путешествовать во времени? – спросила она.

– Ой, я не знаю, никогда не думал об этом.

– Ну, в прошлое или в будущее?

– В прошлое. Нет, в будущее. Нет, в прошлое.

Юлия прыснула.

– Не знаю, сложно сказать. А можно только один раз?

– Да.

– Должно быть, эта машина времени просто дурацкая, если путешествовать можно только один раз.

– Но это ведь бессмысленно, если можно путешествовать много раз.

– К динозаврам, – сказал я.

Она захохотала.

– Что?

– Говорят, они вымерли из-за огромного метеорита, но никто точно не знает. Я бы хотел убедиться.

– Класс, Лео. Ты можешь отправиться куда угодно, а ты выбрал каких-то динозавров… К тому же ты сам можешь умереть. А в то время можно было дышать? В те времена воздух не был ядовитым и опасным?

– Я бы взял с собой для безопасности кислородный баллон.

– И что бы ты там делал? – спросила она. – Стоял бы и смотрел на них? Или погладил бы?

– Ты дразнишь меня.

– Совсем чуть-чуть.

– А сама бы ты куда отправилась?

– Это просто. В будущее.

– Почему?

– Чтобы посмотреть, что будет, и перестать беспокоиться. Но, – продолжала она, – тогда ты просто возвращаешься в свое время и перестаешь беспокоиться, потому что знаешь, что все и так будет хорошо. А может, ты никогда и не сделаешь ничего важного для того, чтобы все действительно стало так, как ты увидел в будущем. Понимаешь?

– Я… Ну, думаю, да.

Я не имел ни малейшего понятия, о чем она толковала.

– Возможно, и не надо знать, как все будет. Тогда я все-таки вернусь в прошлое. Хотя, если в будущем все плохо, то есть шанс вернуться в настоящее и исправить что-нибудь; вот только знать бы, что именно… – Она поколебалась. – Я бы хотела посмотреть, что у родителей впереди. И у Йона. И у меня.

– Ты беспокоишься о будущем?

– Каждый, наверное, беспокоится. – Юлия ненадолго замолчала, и я услышал ее дыхание. – По-моему, папа вернулся.

– Тебе нельзя разговаривать по телефону?

– Да нет, можно, но я не хочу, чтобы он слышал. Одна стена в моей комнате – общая с их спальней.

Снова наступила тишина, но какая-то спокойная и теплая. Потом мы возобновили разговор о планах на лето, о музыке, фильмах и школе. Она спрашивала, что я знаю о «Святом»[9].

– Фильм с Вэлом Килмером[10]?

– Да.

– Он же сейчас идет в кино?

– Да. Я думала сходить, но со мной никто не хочет. Ты не хочешь посмотреть?

– С тобой? – спросил я и открыл глаза.

– Если хочешь, конечно. – Ее голос звучал неуверенно. – Не обязательно, если не хочешь. Просто так скучно идти одной.

– Нет, я просто… конечно.

– Йону ничего не говори.

Помню, что много думал о семье Гримбергов, об их положении и причинах происходящего. Внешне они ничем особо не отличались от любой другой семьи в Салеме, все мои знакомые жили примерно так же. Думаю, у них не обошлось без насилия. Юлия видела агрессию отца и матери, а Грим, как мог, держался в стороне. С детьми всегда так. В школе, дома, на отдыхе: одного не трогают, а другой попадает под перекрестный огонь. Грима отличало то, что он чрезмерно опекал Юлию, когда она угодила в беду. Впрочем, для меня многое все еще оставалось загадкой, несмотря на то, что я старался вникнуть изо всех сил.

– Иногда, когда я остаюсь один, у меня появляется чувство, что я исчезаю, – часто повторял Грим, и я толком не понимал, что он подразумевает под этим, но то же чувство было и у меня, когда я с ними общался. За них нужно было держаться, за Грима и Юлию, чтобы они не исчезли.

Их детство и юность прошли на моих глазах; с течением времени их образы становились все более двусмысленными, и они казались загадкой, какой, возможно, и были всегда.

В этом таился некий запрет. За достаточно короткое время мы с Гримом очень сблизились. По крайней мере, мне так казалось; не знаю, чувствовал ли он то же. Но мы ни разу даже не говорили по телефону. После первого разговора с Юлией я проводил как минимум час в день в кровати с телефоном, за беседами с ней. Между нами установилась близость, которая заставляла меня дрожать. Я чувствовал себя живым, как никогда прежде, как будто взгляд прояснился, а чувства оголились. Юлия Гримберг бесповоротно перевернула мою жизнь.

– Что на тебе надето? – спросила она по телефону накануне вечера кинотеатра.

Я засмеялся.

– А что?

– Я хочу знать.

– Почему?

– Просто хочу знать, вот и всё.

Я тихо проверил, закрыта ли дверь в мою комнату.

– Боксерские шорты.

– Это трусы.

– Трусы – ужасное слово.

– Но они так и называются?

– А на тебе? – спросил я.

– Что?

– На тебе какая одежда?

– Трусики. Это тоже ужасное слово?

– Нет.

– Мне нравится нижнее белье парней, – сказала Юлия таким голосом, как будто потянулась, и выдохнула в трубку.

– Ты – девственница?

Вопрос сам соскочил с губ и потряс меня. Мне захотелось повернуть время вспять.

– Нет, – ответила она. – А ты – девственник?

– Нет, – соврал я, уверенный в том, что она не поверила.

– Сколько лет тебе было? – спросила она.

– Пятнадцать. А тебе?

– Четырнадцать.

Я услышал, как она резко вдохнула.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– А как ты думаешь? – прошептала она.

Ее дыхание стало напряженным. Звук завораживал. Я напряг слух, чтобы слышать малейшие детали происходящего на другом конце провода.

– Потрогай себя, – сказала она с томностью в голосе, которой я раньше не слышал.

– Хорошо, – подчинился я, хотя уже сделал это.

– Что чувствуешь?

Что нужно ответить?

– Мне хорошо, – попытался я.

– Представь, что это моя рука.

Я уже был готов взорваться. Внезапно она тяжело задышала и потом еще долго приходила в себя.

– Я прикусила губу, – сказала она с фырканьем. – Думаю, там будет ранка.

Все кружилось перед глазами. Такого раньше я никогда не испытывал.

VIII

Наркодилер чем-то напоминает воробья своими близко посаженными глазками, острым носом и нервными движениями. Зачесанные назад волосы открывают его большой и бледный лоб. Он одет в длинное, черное пальто, которое развевается за ним как флаг. На тыльной стороне рук – по татуировке. Я показываю ему свой мобильный.

– Ты знаешь ее?

– Она мертва?

– Ты знаешь ее?

Он слабо улыбается и показывает кривые зубы.

– Ты же все еще отстранен, верно? Я могу тебе ни черта не рассказывать.

– Я снова на службе.

– Покажи тогда жетон.

Я оглядываюсь. Мы стоим на углу возле церкви Мариачуркан в районе Сёдермальм. Из близлежащих кондитерских доносится запах свежеиспеченного хлеба, в отдалении бурлит улица Хорнсгатан. День выдался погожим. Я делаю шаг ему навстречу.

– Сколько ты мне должен?

Улыбка слетает с его губ, и он смотрит на меня.

– Я не помню.

– Много, верно?

– Я все верну.

– Скажи мне то, что я хочу, и мы квиты.

Феликс – бывший доносчик. Несколько лет назад мы прекратили сотрудничество, потому что у него кончилась информация, и он был вынужден уехать за границу на какое-то время. По возвращении я предоставил ему возможность начать все с начала, и Феликс так и поступил, занимая деньги. Его вполне могли убить, и то, что он продолжал жить, само по себе было чудом, но такие крысы, как Феликс, обладали способностью выживать.

– Ты это серьезно?

– Серьезно.

Феликс рассеянно смотрит на экран телефона.

– Должно быть, важная птица?

Я подталкиваю его в тень церкви.

– Ты знаешь, как ее зовут?

Феликс облизывает кончиком языка уголок рта и смотрит на фотографию.

– Ребекка.

– А фамилия?

– Кажется, Симонссон. Или Саломонссон? – Он смотрит на меня. – Точно, Саломонссон. Ребекка Саломонссон. Это ее ведь убили в «Чапмансгордене», верно? Я читал в газетах.

– Откуда ты ее знаешь?

– Она была продавцом.

– Продавцом чего?

– А ты как думаешь?

– Все возможно, – сказал я.

Феликс удовлетворенно кивает.

– И то верно. Но Ребекка торговала наркотиками и сексом.

– Как случилось, что ты с ней знаком?

Он опускает взгляд, как будто взвешивая «за» и «против». На лбу появляются капли пота.

– Я знаю, выглядит паршиво, но, черт, клянусь тебе, Юнкер, это был не я.

– Рассказывай.

Он осматривается и припадает ко мне, сверкая широко раскрытыми глазами.

– Я снабжал ее товаром.

– И что ты имеешь в виду под словом «паршиво»?

– Я тебя не вывожу, и ты не делай этого, – вспыльчиво заявляет он, но снова собирается с мыслями. – Ты знаешь, что я имею в виду. Такое случается обычно по двум причинам. Или она кому-то должна была денег – и тогда под подозрение попадаю я, – или же была ненужным свидетелем. Но более вероятная причина – первая. И поэтому, – сказал он, вытаскивая сигарету из внутреннего кармана куртки, – для меня все выглядит довольно паршиво.

Я рассматриваю ботинки Феликса, пока тот прикуривает сигарету. Он носит «Конверс» на несколько размеров меньше, чем я. На несколько размеров меньше той обуви, отпечаток которой остался на полу «Чапмансгордена». У него, может, и другие ботинки имеются, но в этом я сомневаюсь.

– Хочешь? – спрашивает он, протягивая мне сигарету.

– У меня есть свои. Расскажи, что знаешь о ней.

Феликс затягивается и выпускает дым через нос. Он непрерывно осматривает окрестности, чтобы быть уверенным, что нас никто не видит вместе.

– Она не отсюда. Думаю, из Нючёпинга или Эскильстуны или другого городишки. Здесь она всего пару лет. Тут много таких. Думала поступить в университет или найти работу, но быстро попала в дурную компанию. Тот тип, с которым она связалась, был настоящим наркоманом. Югослав из Ношборга. Он и втянул ее в это дерьмо, а потом умер от передозировки. Тогда она пришла ко мне.

– Тогда она и начала торговать?

Он затягивается.

– Точно.

– Чем конкретно она торговала?

– Всем, чем я ее снабжал. Но сама принимала только героин.

– И что ты ей поставлял?

– Ты меня знаешь, – Феликс улыбается. – Всё. В этом деле больше невозможно специализироваться на чем-то одном. Героин, морфин, амфетамины, кола, бензодиазепины, марио… полный комплект.

– Что такое марио?

– Ты знаешь, кто такой Супер Марио? Герой игр «Нинтендо»[11]?

– Да.

Он смотрит на меня, как будто все этим объяснил.

– В игре полно грибов. Ты теряешь хватку, Юнкер. Слишком давно не выходил на улицы.

– Но мне вполне хватило полвечера, чтобы найти тебя. – Я закуриваю свою сигарету, и мы дымим вместе. – У нее были проблемы с кем-нибудь?

– У всех есть проблемы.

– Ты знаешь, что я подразумеваю.

Феликс смолит свою сигарету и полизывает уголок рта языком.

– Насколько я знаю, нет. Она делала то, что должна была, и почти никогда не задерживалась с оплатой. Я не знаю, работала ли она с другими поставщиками. Друзей у нее было мало, потому что она была нездешняя.

– Где она жила?

– Везде и нигде.

– А в последнее время?

– В последнее время у нее не было постоянного места жительства. Наверное, поэтому она и ночевала в «Чапмансгордене».

– У нее с собой не было никаких вещей в «Чапмансгордене», но хотя бы рюкзак с самым необходимым должен же был быть?

– Без понятия. Наверное. – Он потягивается, кашляет и снова сильно затягивается. – Она часто ездила по красной ветке на юг, даже после того, как ее парень из Ношборга умер. Возможно, у нее там был знакомый, у которого она останавливалась.

– Как зовут ее друзей?

– Я не знаю.

– А ее парня?

– Мирослав как-то.

– Мирослав Джукич?

Феликс резко кивает.

– Да, именно так его и звали.

Он слегка колеблется, а потом склоняет голову и широко улыбается, как будто какая-то мысль приходит в его голову. Обычно это о многом говорит, но язык тела Феликса – совершенно непредсказуем, он как будто забывает, какое выражение лица должно соответствовать определенным словам.

– Я могу идти?

Усталым жестом я отпускаю его.

– Ты же знаешь, с кем нужно потрещать? – говорит он, отходя от меня. Плащ развевается за ним, когда он снова выходит на солнце и осматривается.

– Нет.

– Конечно, знаешь.

– Нет.

Но я знаю. Феликс исчезает за углом дома, и я остаюсь на улице с сигаретой в руке.

Я должен поговорить с Сэм.

Сейчас Сэм встречается с владельцем «Пирсд», самой известной пирсинг-студии к югу от Мэларена. Его зовут Рикард, но все называют его Рики, он сам покрыт пирсингом с головы до пят и, кроме этого, позволил Сэм сделать татуировку с латинским оригинальным текстом Карла Орфа «O, Fortuna»[12] на спине. По вполне понятным причинам я никогда не мог воспринимать его всерьез, хотя сам никогда не встречался с ним лично.

Мы с Сэм познакомились на вечеринке в квартире на Нюторгсгатан. Я только приступил к работе под начальством Левина в Городской полиции и пошел на эту встречу, только чтобы снова увидеть старых друзей, с которыми потерял связь. Это было необходимо, хоть я чувствовал некоторую бессмысленность происходящего. Сэм была там по той же причине. Лето окрасило ее кожу загаром, а отдельные пряди волос были высветлены. Массивная графитовая заколка держала на затылке небрежный конский хвост, и из него свободно выбивались волнистые локоны. На плечах виднелись татуировки с черными, пронзительно-голубыми и серо-стальными линиями. Она одиноко стояла с напитком молочного цвета в руках, а ее взгляд выдавал смертельную скуку и желание сбежать восвояси.

Чуть позднее Сэм подошла ко мне на кухне, где я смешивал для себя коктейль, и мы начали болтать – алкоголь все-таки возымел на нее положительный эффект. Она раскрылась как удивительно легкий собеседник. Могла внимательно и сосредоточенно слушать, но одновременно с этим не занимала пассивную и отстраненную позицию в разговоре. И поныне Сэм – мой самый лучший товарищ. Она всегда умела видеть во мне только лучшее.

К несчастью, и худшее тоже.

– У меня тату-студия, – сказала она. – На Коксгатан.

– Коксгатан, – повторил я и допил свой коктейль.

– Мне нужно сейчас туда.

– Сейчас? Тебе сейчас нужно на работу?

Было далеко за полночь.

– Я забыла там ключи от дома, – пробормотала она. – У меня ключи от работы и от дома на разных связках.

– Как… непрактично.

Я тоже бормотал, совершенно непроизвольно.

В ту ночь у нас случился секс в студии, на ее большом, коричневом диване для ожидающих клиентов. Брюки были спущены до лодыжек, одной рукой я держал ее за грудь, а второй крепко обнимал за бедра. Мое лицо в ее волосах, запах спрея для волос и татуировочной краски, ее ногти на моей коже, ощущения давно забытых чувств…

Спустя две недели мы стали встречаться. Вопрос задала Сэм, и я рассмеялся этому детскому и наивному подтверждению. Скоро мы делили все поровну, за исключением квартиры. Мы редко когда проводили ночи друг без друга. Чаще оставались дома и смотрели фильмы или ужасные сериалы. Выходили и обедали, ходили в кино, долго гуляли вдоль набережной Сёдер Мэларстранд. Занимались любовью утром, в обед и вечером. В кровати, в душе, на полу, на кухонном столе, в студии Сэм, в туалете кинотеатра «Сергельбиограф», в лифте Катаринахиссен[13], посреди ночи у колючей проволоки вдоль шоссе Монтелиусвэген, одновременно обозревая весь Стокгольм под нами. Спустя несколько месяцев мы поменяли ключи, и я въехал в ее квартиру в Сёдермальме, а свою на Чапмансагатан сдал в аренду.

Сэм узнала, что я полицейский, спустя неделю после нашего знакомства. Я боялся ей говорить, думая, что она тут же сбежит. На самом деле, по ее версии, она с самого начала подозревала это. Я должен был это почувствовать. Я же утверждал, что я продавец, и ничего лучше не придумал. Потом это казалось просто смешным.

Сэм обитала на пограничье с низшими слоями общества. Опасные мужчины ценят отличные татуировки, а у Сэм это ловко получалось. Мастер тату в этом мире ценился как хороший парикмахер, и благодаря профессии она знала все о своих клиентах. Сэм не имела ничего против этих людей, но сама держалась несколько поодаль. У нас у обоих были свои границы, и я думаю, это стало одной из причин, почему нас притянуло друг к другу.

А потом она забеременела. Сначала мы сомневались, но потом решили оставить ребенка. Купили кольца, но не для помолвки, а для обеспечения нашему ребенку достойного будущего. Так начались самые счастливые семь месяцев в моей жизни. Мы ждали мальчика и решили назвать его Виктором, в честь дедушки Сэм.

Как-то вечером мы возвращались на машине с одной тусовки. Сэм была за рулем, а я рядом, из радио доносилось «If i had a chance i´d ask the world to dance»[14]. Была зима, и в машине впереди нас в крови шофера было такое количество промилле, что он, по идее, должен был быть без сознания.

А потом случилось то, что заставило Сэм резко вдохнуть и выкрутить руль. Я до сих пор не помню, что это было такое. Дорога была скользкая и вся в ледяных наносах. Мир перевернулся вместе с нашей машиной. Наступила чернота, а потом я открыл глаза и увидел ясное звездное небо. Я лежал на носилках, а голова взрывалась. Каждый вздох отдавался болью в верхней части тела, как будто туда вонзали иголки. Я сломал четыре ребра. В следующий раз я проснулся от яркого белого света в больнице Сёдершукхюс. Я спросил о Сэм, и мне ответили, что она еще в операционной. Ее жизнь была в безопасности, врачи пытались спасти Виктора.

Но у них не получилось. Сэм потеряла слишком много крови, а Виктор получил множественные внутренние кровотечения. Это я выяснил, пока Сэм еще лежала под наблюдением. Я помню, каким резким казался тогда свет, комната – холодной, и как на столе рядом со мною стоял маленький шведский сине-желтый флаг на деревянной палочке.

Водителя машины, потерявшей управление впереди нас, осудили за грубое нарушение правил дорожного движения, повлекшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью. Он получил шесть месяцев условно. Я никому об этом не рассказывал, но годом позже я нашел его квартиру и, когда он открыл дверь, ударил его кастетом. Он не сопротивлялся.

Со смертью Виктора в наших отношениях появилась серьезная трещина. Мы продержались еще год. Все ухудшалось, мы дергались как на иголках и стали ссориться. Слово за слово, летящие друг в друга фарфоровые тарелки, спина к спине в кровати. Бурное выяснение отношений по поводу и без оного. Мы старались наладить отношения с помощью секса, но только усугубили ситуацию.

Сэм всегда была моим прибежищем, первым человеком, к которому можно было обратиться в нужде, и она знала все темные уголки моей души. И я чувствовал ее. Я знал, как она боится темноты. В ее тату-студии висели постеры к фильмам «Бойцовский клуб», «Крестный отец» и «Дилер»[15], но самый любимый – «В джазе только девушки». Я знал, что на внутренней стороне ее бедра – татуировка в виде двух голубей, так высоко, что одно из крыльев касается ее промежности. Я знал, что отец Сэм избивал ее мать.

Чтобы не думать о Викторе, мы оба ушли с головой в работу. То, что раньше мы жили довольно уединенно и обособленно от остальных, создавало теперь дополнительные проблемы. Сэм принадлежала к низшим слоям общества и многое слышала. Когда поползли слухи, что она живет с полицейским, контингент ее клиентов ухудшился, и ей стали угрожать. Сэм принимала невозмутимый вид, но я знал, как она дергалась. Я тоже нервничал, воспринимая все как мою вину.

– Тебе нужно закрыть салон, – говорил я. – Займись чем-нибудь другим.

– А почему я должна прекратить работать? Может, лучше ты уволишься?

– Тебе проще.

– И вовсе нет, – шипела она. – Ты не любишь свою работу. А я люблю свое дело.

– Тебе нравится делать татуировки преступникам? – орал я в ответ. – Достойная профессия, Сэм!

– Ты переиначиваешь все, что я говорю, – ее голос дрожал от злости и вызова.

Так и продолжалось – днями, неделями, месяцами.

– Вы же не расстанетесь? – спросил как-то в перерыв один из друзей Сэм.

– Не сегодня, – отвечала она.

Мы расстались спустя две недели после того, как я подарил ей маленькое ожерелье с черными кубиками, пытаясь помириться. На шее Сэм оно казалось больше петлей, нежели украшением, но ей понравилось. Я переехал обратно на улицу Чапмансгатан в Кунгсхольмене и через год влип в «Готландское дело».

Она позвонила мне после того, как увидела сообщение в прессе, и спрашивала, как я справляюсь. Тогда я не хотел разговаривать, но позже перезвонил. Тот разговор перемежался молчанием и двусмысленными фразами. Возможно, поэтому я набрал ее еще раз через несколько дней. В тот раз я был пьян. Сэм первая закончила разговор, и я не звонил еще пару дней. Потом опять позвонил. Думаю, я хотел услышать вновь ее голос. Его звуки напоминали мне о том, как просто и многообещающе все было когда-то. Я отпраздновал свое тридцатилетие без каких-либо особых происшествий, но только к этому моменту ощутил себя взрослым. По ночам мне снился Виктор.

– Сэм, – коротко ответила она на мой звонок.

Я не знал, что говорить, и просто молчал. Меня захлестнул стыд.

– Алло? – устало сказала она. – Лео, прекрати мне звонить. Ты пьян?

– Нет.

– Я кладу трубку.

– Подожди.

– Лео, что ты хочешь?

На заднем фоне кто-то зашумел, и обнаженный мужчина в кровати попытался заставить свою подругу прекратить общаться с человеком, который, вероятно, все еще любит ее. По крайней мере, я рисовал себе такую картину.

– Я скучаю по тебе, – низко сказал я.

Она ничего не ответила, и меня это обожгло.

– Не говори так, – пробормотала она.

– Но я скучаю.

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Прекрати звонить сюда, Лео.

– Я не пьян. Я завязал.

Сэм фыркнула.

– Как же.

– На самом деле.

– Чего ты хочешь?

– Я же сказал. Я скучаю.

– Не думаю, что могу ответить тем же.

Мы выдохнули одновременно. Интересно, что это могло означать?

– Мне бы встретиться с тобой, – сказал я.

– Зачем?

– Мне нужна твоя помощь.

– Но в чем?

Я замялся.

– Ты слышала про женщину, убитую в «Чапмансгордене»?

– Да.

– Мне не нравится это дело. И, надеюсь, ты могла бы мне помочь.

– Ты это серьезно?

– Серьезней некуда.

– Завтра в двенадцать, может? – проговорила Сэм с сомнением. – У меня клиент в десять, а раньше я не успею.

– Спасибо. Договорились.

– Хорошо, – сказала она.

Страсть как хотелось прочесть ее мысли.

– Ты счастлива? – спросил я под конец.

Сэм оборвала разговор, и я не перезвонил.

Сейчас поздний вечер и вокруг темно. С балкона я наблюдаю дом, в котором находится БАР, и думаю об Анне, которая просила позвонить ей. Возможно, мне следовало бы так поступить. Для меня так было бы лучше. Потом я подумал, что мне следовало съездить в Салем еще раз, но одна эта мысль наводила тоску. В новостях по радио передавали ход расследования. Родителей Ребекки Саломонссон уведомили о гибели дочери. Как они восприняли это сообщение? Всегда больно терять близких.

На балконе холодно, и я курю последнюю сигарету. Захожу в квартиру, и тут в кармане начинает вибрировать мобильный телефон: текстовое сообщение с неопределившегося номера.

Я вижу тебя, Лео.

Ложусь на кровать и отсылаю ответ:

Кто это?

Слышал, ты ищешь убийцу.

Скажи, кто это.

Нажимаю на блистер, достаю таблетку «Собрила», проглатываю и делаю глубокий вдох.

Угадай, – следует ответ.

Это шутка?

Нет.

Внизу на улице кто-то повернул ключ зажигания в замке автомобиля. Я снова выхожу на балкон и смотрю, как он уезжает, как городские огни отражаются на матовой черной крыше, горящие красные стоп-сигналы, и слабое свечение мобильного телефона в кабине.

Мне двенадцать. Папа называет меня своим единственным настоящим другом, а все остальные – против него. По телевизору идет сериал «Беверли Хиллз». Папа говорит, что я похож на Дилана. Я не понимаю, что это значит, но мне хорошо от его слов. Он обнимает меня. Мы дома вдвоем. Потом мы садимся в машину. Мы никуда не собираемся, просто катаемся. Слушаем музыку, светит солнце. Стоит весна. По дороге нас прижимает к обочине полиция. Папа вынужден пройти алкотест. Мы выходим и едем на полицейской машине обратно домой. Папа уговаривает полицию остановиться, не доезжая до дома, чтобы мы смогли дойти до него пешком. Я не знаю почему.

Мама не ругается. Она ничего не говорит. Она никогда ничего не говорит. Следующей весной папа добровольно ложится в клинику на полугодичное лечение. Возвращается домой спустя три месяца, утверждая, что он теперь в порядке. Мы больше не разговариваем, потому что я больше ему не верю, и он знает об этом. Однажды я сказал ему об этом прямо. Он бросил в меня стул. Я убегаю в свою комнату и запираю дверь. Папа стоит за ней, хочет зайти и поговорить. Злится, когда я так и не открываю. Я прибавляю громкость магнитофона, чтобы не слышать его голос. Папа стучит кулаком в дверь. Он бьет так сильно, что на дешевом дереве остается дыра. Щепки глубоко режут ему руку, и он вынужден взять такси и поехать в больницу, чтобы наложить швы.

Что ты делал, пока я сидел в машине с отцом? Где ты был в это время? Один? Сейчас я часто один, вспоминаю раннее детство, то время, когда мы с тобою еще не встретились. Времена, когда мы были чужими друг другу…

IX

Уже наступает утро, а я все сижу в квартире, усталый, с красными от бессонницы глазами. По радио звучит какой-то безумный джаз. Его, видимо, пустили в эфир специально, чтобы разбудить тех, кто забыл выключить радио перед сном. Музыка тяжелая, какая-то злая, и кажется, что она никогда не закончится – лишь стихает, чтобы потом опять заиграть чересчур громко. Сэм. Мне нужно встретиться с Сэм. Ее голос все еще в моей голове после вчерашнего разговора. А ведь казалось, что я забыл, как грубо и в то же время мягко он звучит.

Я смотрю на телефон.

Я слышал, что ты ищешь убийцу.

Кто-то хочет заявить о себе. Я должен выяснить, кто за мной наблюдает.

Психолог, которого я посещаю уже некоторое время, – довольно известная личность. Его часто показывают по телевизору. Не имею понятия, кто направил меня именно к нему и кто оплачивает эти сеансы. Вначале я посещал психолога, специализировавшегося на лечении травм полицейских, но через какое-то время меня перенаправили к другому врачу. У него загорелая кожа, короткая щетина с проседью и острый подбородок. Он много рассказывает о будущих проектах: участие в телесериале о психическом здоровье, лекции в старших классах, книга о своем детстве, которую он хочет написать.

– Как дела? – неожиданно спрашивает он.

– Хорошо. Мне так кажется.

– Лето скоро закончится. Наступит осень.

– Думаю, да, – говорю я и смотрю на мобильный. Нахожу в телефоне фотографию застывшего лица Ребекки Саломонссон, потом переключаюсь на сообщения, пришедшие со скрытого номера.

– Вы чего-то ждете?

– Чего?

Врач бросает взгляд на мой мобильный.

– Вы можете его отложить? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я.

Психолог улыбается, слегка опирается руками на стол и откидывается назад. Он меня не торопит. По его словам, именно так и нужно работать. Правда в том, что я не сказал ничего важного за месяц с лишним. Вначале психолог мною заинтересовался – возможно, потому, что знал о моем прошлом, – но весь интерес быстро остыл. Во время наших встреч я курю и пью воду. Я лгу, когда он спрашивает о причинах моего нахождения здесь и моих проблемах. Порой я кричу на него, иногда плачу, но чаще всего просто молчу. Целый час может пройти в тишине. Изредка я сижу в течение всего приема, но могу встать и просто выйти из комнаты, не проронив ни слова.

В этот раз я покидаю кабинет психолога через сорок пять минут.

Что-то не так с этим городом. Есть нечто неправильное в том, как улыбается бармен в кафе только тем, кто хорошо одет, и никому больше, в том, как люди толкаются локтями в метро. И в том, что мы стараемся не встречаться взглядами, словно вообще не видим друг друга. Все ждут, что бог придумает что-то новое, такое, что будет проще вынести.

В основном Стокгольм – старинный город. Но все можно использовать заново, всего лишь обновив. Глубинный смысл отсутствует. Там, где раньше были квартиры, теперь магазины, и наоборот. Ресторан неподалеку от полицейского участка на Кунгсхольмсгатан раньше был парикмахерской. Магазин с аксессуарами для готов на Рингвеген стал стрипклубом. А в стрипклубе на улице Ярла Биргера раньше торговали антиквариатом.

Я в районе Сёдермальм. Смотрю, как обеденный час пик замедляет, а потом и вовсе парализует движение на Етгатан. Толпы пешеходов ждут на тротуаре у каждого светофора. На мне солнечные очки, в которых я всегда захожу и выхожу от психолога. Сворачиваю на маленькие улочки к востоку от Етгатан, принимаю таблетку «Собрила» и вижу вывеску ТАТУИРОВКИ С. Студия Сэм находится в помещении старой аптеки, которая была тут с пятидесятых годов.

Новая, покрашенная в черный цвет дверь с ударопрочным стеклом, защищенным вдобавок толстой решеткой, закрыта, но не заперта. На стуле, наклонившись вперед, сидит раздетый по пояс молодой парень с волосами тошнотворно зеленого цвета и пирсингом на лице. Его глаза закрыты, кажется, что он спит. Сэм нигде не видно.

Но вот она появляется из глубины студии, неся в руке красно-черную бутылку. Я неосознанно делаю глубокий вдох и поднимаю руку, чтобы постучать в дверь.

Одна рука на ручке открытой двери, другая на дверном косяке – передо мной стоит Сэм. Ее взгляд быстро темнеет, а челюсти сжимаются.

Позади нее парень с зеленой шевелюрой поднимает голову и с интересом смотрит на нас.

– Привет, – говорит она.

– Привет.

– Ты в них так и будешь ходить?

– Что? – Но тут я понимаю, что она имеет в виду, и снимаю солнечные очки. – Нет. Я был у своего психолога.

– Понятно, – произносит Сэм.

Она выглядит смущенной, опускает глаза на узкую полоску бетонного пола, разделяющего нас. Отпустив дверь, Сэм говорит, что у нее клиент и мне нужно подождать.

– Ничего, – отвечаю я. – Думаю, я не сильно тороплюсь.

Внутри помещения сильно пахнет обеззараживающей жидкостью и красками. Я сажусь на большой, протертый кожаный диван темно-коричневого цвета. Кресло стоит в углу студии, рядом с проемом в стене, где хранится запас красок, игл, повязок, антибактериального мыла, бухгалтерская отчетность и многое другое. На стенах висят изображения разных частей тела: работы Сэм на спинах, плечах, шеях, лицах, руках, животах, груди, бедрах.

На ней темные джинсы и белая рубашка. На предплечье заметен змеиный хвост, который скрывается под тканью и обвивается вокруг ее руки. Она надевает пару новых перчаток и продолжает доделывать на спине парня татуировку – существо из подземного мира с головой быка и крыльями дракона черного, красного и желтого цветов. Татуировочная машинка по внешнему виду сильно смахивает на бормашину, особенно когда Сэм контролирует ее скорость нажатием ноги на педаль.

Лицо ее клиента становится бледным, затем красным и снова бледным. Он вцепился в стул так сильно, как будто боится, что взлетит в воздух.

– Думаю, нам придется встретиться еще раз, – говорит Сэм. – Мне осталось доделать только одно крыло.

– Ммм, – бледнеет парень, чьи глаза неестественно широко раскрыты, а губы пересохли. – Хорошо, – произносит он в ответ, смущаясь.

Когда клиент покидает салон, Сэм все еще стоит спиной ко мне. Кажется, она провожает парня глазами, но я не уверен. Сэм делает глубокий вдох, поворачивается и проходит мимо меня на свой склад. Оттуда она возвращается с двумя банками лимонада. На диван садится так далеко от меня, насколько это возможно. Открывает банку и делает глоток. Глядя на нее, я понимаю, что она выглядит еще красивее, чем год назад.

– Мне нужна твоя помощь, – говорю я.

– Я так и поняла. – Она смотрит на настенные часы. – У меня есть десять минут.

Я достаю мобильный и нахожу в нем фотографию убитой.

– Ты знакома с ней?

Сэм переводит глаза с экрана телефона на меня.

– Ты совсем обалдел? Как ты можешь совать мне под нос фото мертвой женщины без предупреждения?!

– Прости. – Я делаю глубокий вдох. – Я… прости меня. Ты не узнала ее?

Сэм протягивает руку. Когда я передаю ей телефон, наши пальцы соприкасаются.

– Ты покраснела, – сказал я.

– Мне просто жарко. И настроение пропало после того, что ты мне показал.

Сэм пристально смотрит на фотографию, ее губы плотно сжаты, она медленно моргает и затем хмурит брови. Смотреть на мертвое тело – не самое приятное занятие. Она отдает мне телефон, как будто не в силах вынести такую картину. Наши пальцы вновь сталкиваются.

– Ребекка, – говорит она. – Да?

Я пересаживаюсь поближе к ней. На лице Сэм я замечаю следы прошлого: я помню, как она выглядит, когда смеется. Когда плачет. Когда спит. Я помню, что во сне ее лицо становится спокойным и безмятежным, словно у ребенка.

– Откуда ты знаешь, как ее зовут?

– Мы встречались с нею несколько месяцев назад, на тусовке. Она была там и пыталась продавать наркотики. Я не знала, как ее зовут, до вчерашнего дня.

– Кто тебе сказал ее имя?

– Ты же знаешь, что я не могу тебе ответить. Одно то, что ты просто тут сидишь, уже риск для меня.

Угрозы от некоторых клиентов салона стали звучать, когда стало известно, что Сэм Фальк встречается с полицейским. Однако это привело к тому, что сюда стали заходить те, кто раньше посещал другие салоны. Когда все успокоилось, доходы Сэм практически вернулись на старый уровень. Затем мы расстались, и я не имею понятия, что тут происходило. Знаю только, что иногда ей все еще приходится выслушивать неприятные вещи.

– Она умерла в моем доме, Сэм, – говорю я, глядя на нее.

– Я знаю.

– Она встречалась с Мирославом Джукичем. Тебе это имя не знакомо?

Сэм удивленно приподнимает брови.

– Они были вместе? Я думала, что он умер.

– Умер. Но ты знаешь, чем он занимался при жизни?

– Не очень. Отброс общества из Ношборга.

– Феликс полагает, что Ребекка, может быть, жила у кого-то из его друзей.

– Я с такими людьми больше не общаюсь.

Я согласно киваю, хотя это вранье.

– Можешь еще что-нибудь рассказать о Ребекке? Что угодно?

Сэм закусывает нижнюю губу. Раньше, когда она так делала, я смотрел на нее, не отрываясь. Замечая мою реакцию, она резко перестает.

– Ты знаешь, где она жила? – спрашиваю я.

– Нет. Только то, что она не жила в «Чапмансгордене».

– Откуда ты знаешь?

– У меня была клиентка пару месяцев назад, которая иногда проводила там ночи, если ее парень вел себя агрессивно. Она рассказывала, что в этом приюте никто не может жить – не та атмосфера. Можно переночевать, поесть, получить еду, но только не назвать это место домом.

Я чешу щеку. Обычно я так делаю, когда думаю. Ну, по крайней мере, Сэм однажды это сказала.

– Тут что-то не сходится, только я никак не могу понять, что именно.

Я рассказываю все, что знаю о Ребекке Саломонссон: о том, как нелогична ее смерть и насколько профессионально действовал преступник.

– Если верить Феликсу, – произносит Сэм, когда я замолкаю, – никто не желал ей смерти?

– По крайней мере, он так сказал. Конечно, он выгораживал себя – мол, что он не может знать всего.

– А ты не думал о… – Сэм обрывает себя.

Она снова закусывает губу. Я стараюсь не смотреть на нее.

– О чем?

– Не уверена, что это как-то с нею связано.

– О чем ты говоришь?

– Тут скорее дело не в человеке, а в месте.

– Ты имеешь в виду «Чапмансгорден»?

– В этом городе так много вариантов ночлега, как на улице, так и под крышей… Переулки, парки, наркопритоны, подвалы. Люди типа Ребекки обычно приходят именно в такие места. Если мы говорим сейчас о ней, то почему бы убийце не расправиться с нею в одном из них? Почему именно «Чапмансгорден», приют, где риск быть пойманным намного выше?

– Преступник, наверное, спешил, – говорю я. – Ее, скорее всего, выслеживали.

– И человек, зная это, просто приходит и ложится спать?

Я отрицательно мотаю головой.

– Конечно, нет, особенно если речь идет о таком открытом месте, как «Чапмансгорден». Куда может зайти кто угодно.

Вопрос, наверное, не в том, почему она умерла. Вопрос в том, почему она умерла в «Чапмансгордене»? Или, вообще, почему кто-то умер именно в этом приюте. Что-то зашевелилось в темных уголках моего сознания. Я знаю это чувство: проблема еще не решена, вопрос не получил ответа, но дело сдвинулось с мертвой точки. Это то, над чем нужно поразмыслить, направление, в котором необходимо работать. Работать – вот слово, о котором я думаю. Эти мысли приятны.

Дверь в тату-салон открывается, и входит женщина средних лет.

– Я получила подарок на сорокалетие, – говорит она, слегка неуверенно.

– Китайский дракон, если я правильно помню, – произносит Сэм.

– Ну да.

– Может, начнем с чего-нибудь поменьше?

Женщина благодарно улыбается.

– Одну секунду, пожалуйста, – говорит Сэм и оборачивается ко мне. – Ничего нового о Готланде?

– В смысле?

– Я просто спросила.

– Где-то в середине июля я перестал пытаться выяснить, что случилось. Никто не знает, почему в ящиках оказались игрушки. Непонятно, что вообще там случилось. Пропавший джип… Все очень запутанно. Насколько я знаю, конечно. Они действительно не имели намерения посадить меня.

Сэм удивленно приподнимает брови.

– А зачем им это было нужно?

– Без понятия.

– Звучит не очень правдоподобно.

– Я знаю.

– А ты сам? – спрашивает она.

– Что я сам?

– Как у тебя самого дела?

– Меня восстанавливают в должности после годичного перерыва.

– Это не быстрый процесс.

– Да.

Кажется, что она сочувствует, но в ее взгляде присутствует еще что-то немного грустное.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Нет, – отвечаю я. – Но я бы мог, если б захотел.

Я пытаюсь не ранить ее чувства, но, когда вижу на ее лице угрызения совести, мне кажется, что мои слова справедливы.

– Я понимаю, – говорит она.

– Ты счастлива? – задаю я вопрос. – С ним?

– Да, счастлива. – Сэм встает с дивана. – Уходи отсюда. Мне нужно работать.

Мне трудно понять, о чем она думает. И тут кто-то звонит мне с неопределенного номера. Я вспоминаю о загадочных сообщениях, и, предполагая, что это тот самый незнакомец, нажимаю клавишу вызова.

– Лео.

– Ты срочно нужен мне в Доме.

Бирк. Черт. Сэм с вопросом в глазах поворачивается лицом к настенным часам. Она скрестила руки под грудью, заставив футболку натянуться.

– Я же в отпуске.

– Ты отстранен. Но появились новые обстоятельства, и нам нужно снова тебя допросить.

– Какие обстоятельства?

– Ты же знаешь, как мы работаем, Лео. Мы все обсудим на месте.

Я смотрю на часы.

– Могу прийти через полчаса.

– Очень на это надеюсь, – заявляет Бирк, а его саркастические интонации все еще звенят в голове, даже после окончания разговора.

– Позвони мне, – обращаюсь я к Сэм. – Если ты еще что-то узнаешь, – прибавляю я, заметив ее смущение.

Она кивает в ответ и немного краснеет.

Х

Фильм показывали в «Риголетто». Я с большим удовольствием съездил бы в «Ханинге» или «Сёдертелье», но Юлия заявила, что единственный кинотеатр, достойный показывать этот фильм, – это «Риголетто», причем большой зал. Когда мы уселись перед экраном, я понял, о чем она говорила. Белое полотно было огромным и широким, как теннисная площадка.

Когда мы встретились около кинотеатра, я не знал, как себя вести и что сказать. Юлия увидела меня и подошла, улыбаясь. Она заключила меня в долгие объятия, и я несколько раз судорожно сглотнул, ощущая, как ее губы касаются мочки моего уха.

Юлия захотела купить попкорн, и я угостил ее, хотя она и пыталась заплатить сама. Она держала миску на коленях, а я протягивал руку и брал из нее воздушную кукурузу. Такая простая вещь тогда казалась очень нежной.

Я подумал, что именно такие моменты жизни будут всегда в моей памяти. Наши учителя и родители часто рассказывали нам, что некоторые события, кажущиеся очень важными, с течением времени теряют свою значимость. Но они что-то упустили. Они забыли о том, каково быть шестнадцатилетним. Они нас не понимали. Это касалось всего: мы уже не говорили на одном языке. Все переживали за наше поколение, которое казалось чужим.

Я вспомнил о том фильме, который мы сделали с Гримом несколько дней назад. Мне было сложно сконцентрироваться и стоило немалых усилий сохранять серьезность.

– Ты слишком довольный, – сказал Грим, подняв глаза от маленькой камеры. – Ты не должен быть таким радостным в такой тяжелой сцене, понимаешь? Бери пример с меня.

– Понимаю, – ответил я, но, как ни старался, сцена не выходила.

Потому что я чувствовал себя счастливым. Ни молчаливость, ни сдержанность не были чертами моего характера, я просто так себя обычно чувствовал. Отец заявлял, что это пройдет, но я не понял, что он имел в виду. Сейчас я ощущал себя по-другому. Сейчас мне казалось, что я непобедим.

Юлия долго смотрела на меня. Внезапно она приоткрыла рот, чтобы что-то мне сказать, но передумала, потому что погас свет и поднялся тяжелый, красный занавес. Из первой половины фильма я не помню ничего: единственное, о чем я мог думать, – это то, что хотела сказать Юлия. Но я так и не осмелился спросить.

Однажды, во время просмотра «Выходных», Юлия положила руку мне на бедро. Прежде, чем она резко отдернула ее, мое тело успел пронзить разряд тока. Затем Юлия неподвижно застыла на своем стуле, стоявшем рядом с моим. Она наклонилась ко мне, и я чувствовал ее дыхание на своем ухе.

– Прости. Я хотела положить свою руку на твою.

В темноте я протянул руку, и она осторожно накрыла ее своей ладонью. Когда мы находились так близко, думать было очень трудно, не говоря о том, чтобы смотреть фильм. Через какое-то время девушка тихонько пошевелила кончиками пальцев, как будто изучала мою руку, короткие волосинки, вены и костяшки. Я не знал, что мне делать, поэтому просто сделал глубокий вдох, в надежде, что она не заметила. Мое сердце продолжало душить меня, словно оно билось где-то в горле и собиралось выпрыгнуть изо рта прямо мне на колени.

После фильма мы пешком отправились по теплому Стокгольму на Центральный вокзал. Она взяла меня за руку.

– Ты мне нравишься, – сказал я.

– Как давно?

Это была совершенно не та реакция, которую я ожидал.

– Я… Ну… Не знаю, какое-то время.

– Какое-то время, – смеясь, фыркнула она в ответ. – Я тебе не могу сказать того же.

– Почему нет? – Мое сердце тяжело забилось. – Я тебе не нрав…

– Мне непросто говорить такие слова.

Я поцеловал ее в электричке. Ее губы были солеными от попкорна, а язык – сладким от лимонада. Это я потянулся к ней, не наоборот, и мне казалось, что сейчас она даст мне пощечину за мою наглость. Юлия Гримберг производила такое впечатление. Вместо этого она потянулась навстречу моим губам, и вскоре я снова почувствовал ее руку на своем бедре. На этот раз она осталась на месте. Я хотел погладить ее волосы, но не осмелился, страшась, что этот миг вдруг прервется. Поезд остановился, и внутрь стали заходить пассажиры. Они хихикали, и я подумал, что люди посмеиваются над нами. Но мне было все равно.

Мы расстались около Триады. Три высоких, белых дома словно выросли перед нами.

Я посмотрел на Юлию. Она выглядела задумчивой.

– Я дам тебе сто крон, если скажешь мне, о чем думаешь, – сказал я.

Она рассмеялась.

– В таком случае, тебе придется заплатить гораздо больше, – и отпустила мою руку. – Скоро увидимся.

Я увидел Грима, направлявшегося ко мне через школьный двор. Мне придется солгать ему. Для моего друга сестра была бесконечно дорога, и то, что я поцеловал ее, совершенно его не обрадует. Я представил себе выражение его лица, если рассказать ему о том, что мы гуляли, держась за руки.

– Чем занимался на выходных? – спросил Йон.

– Да ничем таким. Ходил на футбол, – ответил я.

– Футбол? Тебе разве нравится футбол?

– Нет. Но я пошел туда ради папы.

Это была ложь. Говорят, лгать – трудно. Совсем нет. Я представил лицо Юлии. Я не видел ее и не слышал ее голоса с пятницы, когда мы расстались. От этого мне было грустно.

– А ты чем сам занимался? – пробормотал я, не глядя на Грима.

– Этим. – Он протянул мне что-то. – Моя первая.

Я встретился взглядом с другом и увидел, что его глаза блестели.

– Что скажешь?

Он дал мне идентификационную карточку[16]. Я посмотрел на нее, затем повертел в руках – это была карточка, и ничто иное.

– Это типа шутка, или как?

– Как ты думаешь, что это? – Он широко и гордо улыбался.

– Идентификационная карточка.

– Точно. – Он наклонился ко мне. – Посмотри на год, – Грим ткнул пальцем туда, куда следовало смотреть.

Тогда до меня дошло.

– Ты родился в семьдесят девятом. Правильно? – спросил я. – А тут написано, что в семьдесят восьмом.

– Сравни вот с этой карточкой. Видишь разницу? – спросил Грим с восторгом.

Он достал другую карточку, идентичную той, что была у меня в руке. Такой же вид, те же данные, такая же фотография Грима, смотрящего в объектив фотоаппарата с безразличным выражением лица, те же светлые короткие волосы и сжатые губы.

– Год, – сказал я. – Тут написано семьдесят восьмой, а на второй – семьдесят девятый.

– Ну, а как вообще? Никакой разницы?

– Нет.

– Замечательно.

– Ты кому-нибудь ее уже показывал?

Он отрицательно замотал головой.

– Сначала хотел показать тебе.

Я оторвался от карточки и встретился с Гримом глазами. Было заметно, насколько он горд собой. Что мне делать? Нельзя было солгать ему насчет Юлии, но и правду говорить тоже не хотелось.

– Сначала я взял канцелярскую замазку и попробовал нанести ее на поверхность самой карточки, – сказал он. – Примерно полгода назад я нанес малюсенький штрих на цифру девять, превратив ее в восемь. Если смотреть на карточку не очень внимательно, то непонятно, что на самом деле там семьдесят девятый год. Но если провести по карточке пальцем, то кажется, что к поверхности пристала какая-то крошка. Я долго думал, что можно усовершенствовать, перепробовал массу всего и, в конце концов, нашел способ делать совершенно новые карточки.

Я провел пальцами по карточке и почувствовал небольшие зарубки на твердом пластике.

– Карточка не очень гладкая, – сказал я.

– Нужно резать пластик очень аккуратно, чтобы получилось ровно. Это заняло больше всего времени. Ну, и конечно, сложно было найти достаточно толстый пластик. Этот – совершенно настоящий, как у них.

– У них? – переспросил я.

– У почтовой службы. Это они изготавливают оригиналы. – Грим забрал у меня обе карточки и положил себе в карман. – Думаю, что смогу на этом заработать.

– Возможно, – сказал я, вспомнив всех наших знакомых, кто очень хотел бы посещать клубы, где установлены возрастные ограничения. Те заведения, в которых на входе с каменными лицами стоят охранники, в свое время не ставшие полицейскими.

– Хочешь, сделаю тебе?

– Мне? О! Да, конечно!

– Дай мне свою карточку. Она нужна мне примерно на неделю.

Я протянул свое удостоверение, и Грим принялся изучать его так тщательно, что носом почти касался карточки.

– Первый раз делаю кому-то, – пробормотал он и повертел карточку в руках. – Интересно, выйдет ли так же хорошо.

– Грим, я…

– Что?

Брат и сестра были похожи выражением лица, что, однако, не сразу бросалось в глаза.

– Ничего. – Я опустил глаза и посмотрел на ботинки. – Не бери в голову.

Мы договорились о цене за карту. Она была ниже, чем я ожидал, но все равно у меня не было ни малейшего понятия, где найти деньги.

Тот запас, который он нашел по запаху у меня дома… Им я мог бы и воспользоваться.

Перемена закончилась, и я направился к безразличным школьным дверям, оставив Грима на улице.

Она ждала меня за водонапорной башней. Когда я подошел, уже смеркалось и черные каркающие птицы кружили над башней, словно подбивая кого-то прыгнуть вниз. Я вынул руки из карманов толстовки, в надежде, что ладони не будут такими влажными от пота.

На ней были джинсы, красный топ на бретельках и черные «Конверсы», а толстую, черную кофту она держала в руках. Я спросил, не холодно ли ей, но, подойдя ближе, почувствовал тепло и услышал тихое гудение. Что-то внутри башни – скорее всего, генератор или какой-нибудь мотор – согревало то место, где стояла Юлия.

– Ты рано пришел, – сказала она.

– Ты тоже, – ответил я.

Привстав на цыпочки, она обняла меня. Стройное тело прижалось ко мне, маленькая грудь соприкоснулась с моими ребрами, ее руки были на моей шее, а я уткнулся лицом в ее волосы.

– Здесь довольно тепло, – тихо прошептала она мне на ухо.

– Можем отойти немного.

– Я не хотела отсюда уходить, пока ты не найдешь меня.

Она разомкнула объятия, и мы стояли и смотрели друг на друга.

– У Грима моя идентификационная карточка, – произнес я, потому что нужно было сказать хоть что-то.

– Знаю. Он мне ее показал, – Юлия рассмеялась. – Ты такой забавный на ней… Совсем ребенок.

Через минуту мы забрались на башню и уселись на выступе. Ладонь Юлии лежала в моей и казалась очень маленькой.

– Я всегда начинаю размышлять, когда сижу здесь, наверху, – сказала она.

– Почему? – спросил я.

Она кивнула в сторону одного из множества домов.

– Я знала одного человека, он жил в том доме с красной крышей. Отсюда видны его старые окна. Это всегда заставляет меня… думать о нем.

Юлия рассказала, что они ходили в один детский сад, были одного возраста и носили одинаковые ботинки. Случилось так, что этого мальчика стали дразнить, потому что у него были такие же ботинки, как у нее. Юлия помогла ему, убедив остальных, что это не у него были девчачьи ботинки, а у нее – мальчишеские.

– Я была спокойным ребенком – но в тихом омуте… – сказала она и рассмеялась.

Таким же был и он. Поэтому они любили одинаковые игрушки и вместе ходили на игровую площадку, которая была неподалеку. Они стали дружить и пошли в одну школу, слушали вместе музыку. Через какое-то время стали меньше общаться; так случается, когда классы разделяют, однако дружба сохранилась.

– Но однажды, – сказала Юлия, – с ним что-то случилось. Когда нам было по одиннадцать или двенадцать, я стала замечать, что он не все мне рассказывает. Сначала я думала, что он влюбился в меня, и этим объясняла себе его странности. Но я ошибалась. Наши отношения никогда не были такими, мы всегда были как брат и сестра, понимаешь?

Юлия даже рассказала ему о своей семье, чего обычно не делала, разве что в присутствии социальных работников. В ее рассказе даже проскальзывали намеки на домашнее насилие.

– Разве это не странно? – спросила она. – Что он не сказал ни слова?

– Ну… – пробормотал я в ответ.

Они отдалялись друг от друга все больше и больше, хотя и ходили в одну школу. Встречаясь в темно-серых коридорах, бывшие друзья просто здоровались.

Теплое и богатое событиями лето пролетело незаметно, как оно всегда и бывало в Салеме. В июне, перед самыми каникулами, Юлия видела его на футбольной площадке. А когда закончилось лето, он просто исчез. Испарился. Прошло несколько недель учебного года, прежде чем Юлия поняла это. Сначала жутко расстраивалась, а затем позвонила ему домой. Оказалось, что вся семья переехала, и Юлия не знала, куда.

– С тех пор я не видела его, – сказала она. – И я не понимаю, почему тяжело пережить, когда люди пропадают. Не знаю, как это объяснить, но, даже если не очень много общался с человеком перед тем как он исчез, все равно чего-то… не хватает.

– Как его звали? – спросил я.

– Скорее всего, вы не знакомы.

– А все-таки?

– Тим, – ответила Юлия. – Тим Нурдин.

Меня словно ударили в живот. Дыхание перехватило.

– Да, ты права. Я не знаю его.

Снова наступило лето. Лето, которое парализует весь город. Вместе с отцом мы помогали моему брату Микаэлю переезжать из дома. Ему уже исполнилось восемнадцать, и он работал в лакокрасочной мастерской. Каждый день, с восьми до четырех, он занимался тем, что придавал битым машинам вид новых. Я согласился помочь, когда мне предложили немного денег, но когда мы со всем справились, зарплату не хотелось забирать. Было приятно просто что-то делать вместе. В последнее время мы редко общались.

В детстве мы часто выбирались на природу, на пикники. Иногда катались на картингах или играли в футбол на поле около Салема. Я очень давно там не был. Возможно, следовало позвать туда Грима, ему наверняка понравилось бы.

Во время переезда мы разбирали в подвале разные коробки. В одной из них лежала вырезанная из газеты статья, датированная тысяча девятьсот семьдесят третьим годом. На фотографии были остатки разгромленной заправки около Фруэнгена. На заднем плане виднелись линии электропередачи. Заголовок статьи гласил: «БЕЗУМНАЯ ЕЗДА ЗАКОНЧИЛАСЬ КАТАСТРОФОЙ». Отцу нравилось рассказывать эту историю. По его словам, все случилось в то время, когда он еще не сошелся с мамой. Тогда отец очень много играл на конном тотализаторе и однажды, выиграв кучу денег в Сольвалле, купил белый «Вольво Р1800», такой же, «как у Саймона Темплара в “Святом”»[17]. Ему очень нравилось выжимать из машины все, что можно, на дороге около Фруэнгена. На перекрестке рядом с бензоколонкой он потерял контроль над машиной и врезался в заправку, сбил пару заправочных колонок и сломал несущую опору крыши. Позади машины падала крыша, а отец продолжал нестись в сторону линий электропередачи, располагавшихся неподалеку. Последнее, что он помнил, – вспышка света над капотом. Отключилось все электричество в округе, и, пока печаталась эта газетная статья, врачи сомневались в том, выживет ли этот «сумасшедший». Отец пролежал в больнице два месяца и получил письмо с уведомлением о необходимости возмещения ущерба на сумму сто тысяч крон. Я был почти уверен в том, что он даже радовался произошедшему.

Пока мы упаковывали вещи, отец рассказывал нам эту историю. Мы слышали ее и раньше, но сегодня попросили его рассказать снова. Было приятно услышать что-то о «старых временах», как будто детство эхом вернулось к нам.

– Странное ощущение, – сказал отец, пока мы ехали назад к Триаде. – Мике покинул дом, и ты тоже скоро уедешь.

– Еще не скоро, пап.

– Я знаю, – ответил он. – Ты, кстати, не задумывался о том, чтобы найти работу?

– Какую?

– Какую-нибудь подработку на лето. Не пора ли об этом подумать? В твоем возрасте уже много тех, кто так зарабатывает.

– Но сейчас-то уже поздно что-то искать.

– Да, наверное; но ты хоть задумывался об этом?

Нет. Такие мысли меня не посещали. Сама мысль о том, что нужно работать, вгоняла меня в тоску.

– Да, – сказал я. – Я думал об этом. Но не знаю, куда пойти.

– В твоем возрасте нужно соглашаться на любое предложение.

Я слушал радио, выпуск новостей только что закончился, и следом заиграла песня «Ладно, сладкая, я потанцую с тобой, если тебе это нравится», услышав которую, отец прибавил громкость. Когда музыка закончилась, он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

– Мы с твоей мамой часто танцевали под эту песню.

– Точно.

– Да, точно. Это ведь АББА. – Некоторое время он молчал. – Ему же жилось хорошо с нами, да?

– О чем ты?

– Мике.

– А, да, конечно.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся.

– Спасибо.

Мы ехали дальше. Отец откашлялся. Он всегда так делал, перед тем как сказать что-то важное.

– Те деньги в вазе, – произнес он. – Мне безразлично, почему ты их взял, и я не хочу получить их обратно, если ты успел их потратить. Но никогда не делай так больше. Никогда не бери того, что тебе не принадлежит. Это гадко, мерзко и противно. Если тебе нужны деньги, попроси нас. Или еще лучше – найди работу.

Я не знал, что ответить, и просто промолчал.

Грим сделал для меня фальшивое удостоверение. Я теперь мог смело утверждать, что родился в семьдесят восьмом, а не в семьдесят девятом. Карточка выглядела безупречно. Почему-то я не удивился. Свое приобретение я хранил в ящике стола.

Я встретил Грима около Триады однажды после обеда в начале июня. Он шел из центра, а в ушах у него были наушники от нового CD-плеера. Увидев меня, он приветственно поднял руку, улыбнулся и вытащил наушники.

– Ты выглядишь довольным, – сказал я.

– Так и есть, – ответил он.

– Почему?

– Я заработал немного денег. – Он моргнул. – Собираюсь на водонапорную башню, пойдешь со мной?

– Нет, – не подумав, произнес я.

Грим удивленно приподнял брови.

– Почему нет?

– Это… Мне… Дело есть. – Я направился в сторону центра, а мой друг посмотрел мне вслед. – Попозже приду. Скоро.

Грим выглядел разочарованным, но, кивнув один раз в ответ, отвернулся и пошел дальше.

– Лео.

Я обернулся снова.

– Что?

Грим больше не выглядел таким довольным. Он с грустью посмотрел на меня и сказал:

– В середине лета меня не будет месяц.

– В смысле?

– Я… Ну… В общем, я украл деньги из школьной кассы. Я так раньше уже делал, но в этот раз дело дошло до социальной службы, и они отправляют меня туда.

– Ты шутишь.

Он отрицательно покачал головой.

– Там было много денег. Мне они были нужны, чтобы закончить дело с удостоверением и все такое.

– Почему ты ничего не сказал?

Грим пожал плечами и, ничего не ответив, опустил глаза.

– Куда они тебя отправляют? – спросил я.

– В «Юмкиль». Они думают, что это лучший выход. Сначала я думал сбежать, то есть спрятаться где-нибудь на время, чтобы они меня не нашли, но так будет хуже.

– Наверняка.

Он стоял и боролся с собой, а потом произнес:

– Ты ведь… Ты можешь немного присмотреть за Юлией, пока меня нет? Чтобы она не… В общем, просто присмотреть, ведь я не смогу.

– Конечно, – выдавил я из себя.

Он пристально на меня посмотрел и махнул рукой.

– Иди уже! Увидимся позже.

– Хорошо. Мы не раз увидимся перед отъездом. Я скоро приду.

– Хорошо.

Лето обещало быть долгим.

Лагерь для несовершеннолетних «Юмкиль» находился неподалеку от местечка с таким же названием – Юмкиль. Там же располагалась воспитательная колония для подростков. Я знал, что представляет собой подобное заведение, потому что однажды суд направил на воспитание в такое место друга моего брата за попытку угнать автомобиль. Там молодежь с отклонениями пытались воспитывать и направлять на путь истинный. Но чаще это имело обратный эффект. Колония, которая находилась недалеко от нас, тоже имела не очень приятную славу, и Юлия переживала за Грима.

– Он справится, – сказал я, лежа рядом с ней у основания водонапорной башни.

Ее ладонь нашла мою. Был понедельник, первый день второй половины лета. Весь день я провел с семьей в Блосуте у деда. Артур Юнкер шутил о болезни Альцгеймера несколько лет, но когда у него самого обнаружилось это заболевание, шутки прекратились. Дед стал понурым, замкнутым. Он называл маму Сарой, хотя так звали мою бабушку. Порой, пока мы сидели за столом, казалось, что он не узнает ни меня, ни моего брата. После ужина мы с Гримом пошли на тусовку около церкви Салема. У Йона не было никакого желания общаться с другими, думаю, что он пошел только ради меня. Он все время сидел в углу, словно не зная, как себя вести. А сейчас он уже был в «Юмкиле».

– Помнишь, после кино, – произнес я, – когда ты сказала, что тебе трудно сказать кому-то, что он тебе нравится?

– Ммм…

– Почему так?

Юлия приподнялась на локтях.

– У меня просто нет опыта в общении с парнями, как-то так.

– В смысле?

– Просто обычно… Вообще, я общалась только с несколькими, точнее с тремя. Но всегда заканчивалось тем, что они обижали меня, а Йон дико злился. – Она снова легла и стала смотреть на облака. – Примерно год назад я была на тусовке и слишком много выпила. Я была влюблена в одного из парней, он ходил в восьмой класс в школу Рённинге. Закончилось все тем, что я потеряла сознание, даже не помню как. Когда я очнулась, то обнаружила, что лежу на кровати, на одеяле, без одежды. Мне не было больно, то есть я не ощущала что-то… То есть, ничего такого со мной не произошло. Но после я узнала, что именно тот парень, в которого я была влюблена, и был со мною в комнате. Но неожиданно кто-то зашел, чтобы забрать кое-что из комнаты – они оставили там алкоголь, чтобы никто не украл. То есть, по чистой случайности, его спугнули. Вот такой у меня опыт по части парней. Я чувствую, что ты совершенно другой, понимаешь? Не подумай, что я о тебе плохого мнения. Знаю, что это не так, но мне все равно чертовски сложно…

– Ты рассказала об этом Гриму?

– Его зовут Йон. И – никогда в жизни, ты что, с ума сошел? Йон забил бы его насмерть.

В тот вечер родителей Юлии не было дома, и она пригласила меня к себе в первый раз. Их квартира выглядела практически как наша, или как ее зеркальное отражение. Около двери пахло чем-то кислым из мусорного мешка, прислоненного к стене, и Юлия, немного смутившись, пошла и выкинула его в мусоропровод.

Мы сразу пошли в ее комнату, и я не успел разглядеть остальную квартиру. Но выглядело все чище, чем я предполагал. На вешалке у двери висела знакомая одежда – куртка Грима. Кухня – простая, как наша, только без посудомоечной машины. У нас она была, и я подумал, что семья Гримбергов, наверное, ничего не имела против того, чтобы мыть тарелки вручную, а может, у них не было средств на ее покупку. В одной из дверей была дыра размером с большой кулак. Хоть отверстие было и не сквозное, но все равно очень заметное, как будто кто-то швырнул большой камень, или ударил кулаком со всей силы. Это была дверь в комнату Грима.

Мы вошли в комнату Юлии. Казалось, что она не знала, куда деть свои руки. В конце концов, девушка подняла их и начала теребить украшение на цепочке, висевшее у нее на шее. У одной стены был книжный шкаф, вдоль другой стояла маленькая кровать. Полки были забиты книгами и фильмами. У письменного стола стояло зеркало, и лежала раскрытая косметичка. Стены были украшены картинами и фотографиями.

– Тебе они нравятся? – спросила она.

– Фотографии?

– Да.

Большая часть снимков была портретами ребят нашего возраста, но я никого из них не знал. На паре других были запечатлены высокие дома. Эти фото были сделаны снизу и с такого ракурса, что основную их часть занимало небо.

– Да, мне нравятся фотографии, – наконец сказал я.

Она кивнула и улыбнулась. Затем прекратила теребить цепочку, подошла и прижалась ко мне.

– Первый раз парень у меня в комнате.

– А я впервые в комнате девушки.

Она поцеловала меня, и в моей груди что-то зашевелилось. Сердце стало биться так сильно, что эхом звучало в ушах.

– Посмотрим фильм? – спросила Юлия.

Я лгал ей и не знал теперь, было ли это важно. Но я обманул ее только по поводу секса – я никогда раньше им не занимался. Кожа Юлии была светлой и неестественно мягкой. Когда я ее касался, сквозь мое тело пробегала волна тепла, и шевелились волосы на руках. Она сидела у меня на коленях, и за ее плечом виден был телевизор, сцены из фильма пятнами света играли на стенах темной комнаты.

– Сними одежду, – сказала она.

– Всю?

– Да.

Я никогда в жизни ни перед кем не раздевался. Когда я стоял напротив Юлии, мне было жутко не по себе. Она, наверное, это заметила, потому что притянула меня к себе и обняла за плечи.

– Ты красивый, – прошептала она, и что-то в ее голосе заставило меня полностью расслабиться.

– Ты тоже. Но…

– Что?

– Я тебя обманул.

Она застыла.

– В смысле, обманул?

– О том, что я… В общем, я девственник.

– И дальше что? – спросила она.

– Как что?

– Все парни об этом врут. Я не удивлена. А что, ты хочешь в первый раз сделать это с кем-то другим?

– Нет, – сказал я. – Нет. А ты не обманывала?

– Нет.

В темноте, при свете экрана телевизора, внутри у меня что-то задрожало.

– У меня нет презерватива. У тебя есть?

– Успокойся. Я принимаю противозачаточные.

Мне было интересно, знал ли об этом Грим. А затем понял, что ведь я сам многого не знаю – или, точнее, совсем ничего.

XI

Я не был в Доме с начала июня. По какой-то причине я удивился, что ничего не изменилось. Угрюмый незнакомый стажер повел меня по коридорам. В одном из кабинетов, мимо которых мы проходим, из радио доносится песня «О, детка, не делай мне больно, не делай», а рядом раздается похожий на кашель звук принтера, выплевывающего напечатанные страницы. Посмотрев в окно, я подумал о пропасти, разделяющей меня и остальных полицейских.

– Габриэль скоро подойдет, – пробубнил стажер и, придерживая дверь в комнату для допросов, спросил: – Хотите чего-нибудь?

– Кофе, – ответил я.

Стажер уходит, и я остаюсь один в маленькой, квадратной комнате. Из обстановки только стол и два стула. Вообще-то, я не один – невидимая камера направлена на меня. Она записывает каждое мое движение. Около одной из стен стоит полка с папками. Кажется, что ей здесь совершенно не место. Наверное, в одном из ближайших кабинетов идет ремонт. Остальные стены холодные и немые. Свет в комнате теплее, чем был когда-то, он словно добавляет немного уюта. Если напрячь слух, можно услышать радио. Я смотрю на сообщения в телефоне. Возвращается стажер с кофейной чашкой светло-синего цвета. Один глоток, и я ощущаю вкус, который пробуждает во мне сильное желание вернуться на службу.

Раздается звук шагов, и в дверь, даже не посмотрев на меня, входит Бирк. Под мышкой у него зажата папка. Он кладет ее на стол, и в тот же миг у него звонит телефон.

– Бирк. – Пауза. – Да? – Чешет щеку. – Откуда у вас этот номер? – Он бросает на меня взгляд. – У меня нет комментариев. – Откашливается и закрывает дверь. – Нет, на этот вопрос я не могу ответить. Нет, комментариев не будет. Спасибо.

Бирк заканчивает разговор, и женский голос в трубке резко обрывается.

– Близкий друг? – стараюсь я пошутить.

– Газета «Экспрессен».

– Анника Юнгмарк?

– Да. – Бирк пододвигает к себе стул и садится на него. Он что-то ищет в кармане пиджака, но не находит. – Это ведь она преследовала тебя? – Бирк все еще пытается что-то найти. – После дела на Готланде?

– Да, она. Что ей нужно?

– Она хочет проверить информацию.

– Какую информацию?

Из кармана брюк он достает диктофон, кладет его между нами и проводит рукой по волосам. Папка, которую он принес, закрыта.

– Итак, Лео. – Он поднимает глаза, и мы встречаемся взглядами. – У нас к тебе есть несколько дополнительных вопросов о Ребекке Саломонссон.

– Я понимаю. Зачем она звонила?

– Сейчас я задаю тебе вопросы. Будь добр, отвечай, как положено.

– Я буду стараться.

Бросив на меня злой взгляд, Бирк включает запись и усталым голосом произносит дату, время, свое имя, затем мое и номер дела Ребекки Саломонссон.

– Лео, ты можешь отложить телефон?

Я кладу телефон в карман. Делаю глоток кофе. Бирк выглядит чрезвычайно напряженным.

– Не мог бы ты рассказать, что ты делал, когда пришел в приют «Чапмансгорден»?

Я отвечаю короткими, простыми предложениями, специально подбирая формулировки, не оставляющие возможности для неправильной трактовки. Мне хочется выйти отсюда так быстро, как только возможно. Снова приходится рассказывать, как я вошел в «Чапмансгорден», как увидел беседующую с полицейским Матильду, как подошел к телу.

– Согласно показаниям Матильды, ты производил какие-то действия рядом с телом убитой, – перебивает меня Бирк. – У меня есть ее свидетельские показания, утверждающие, что ты находился рядом с трупом.

– Да. Совершенно верно. Но у меня на руках были перчатки.

Это озадачивает Бирка.

– Свои собственные перчатки? – спрашивает он.

– Нет. Я нашел их в корзине, стоявшей у входа.

– Что именно ты делал рядом с телом?

– Ничего особенного. Согласно протоколу.

– Поясни, что значит «согласно протоколу»?

– Что вообще происходит? – спрашиваю я. – Что вы хотите услышать? Скажите прямо, и мне будет легче сказа…

– Отвечай на мои вопросы, Лео.

Думаю, я закатил глаза, потому что Бирк сжимает от злости зубы.

– Осмотрел тело на предмет наличия каких-либо следов, – говорю я. – Также осмотрел ее карманы.

– Зачем ты это сделал?

– Чтобы украсть то, что найду, и продать в порту Хаммарбю.

– Лео, какого черта!..

– Я не знаю. Чтобы посмотреть, что у нее в карманах… Я был расстроен, понятно? Мне было неприятно, что кто-то умер этажом ниже.

Кажется, Бирка устраивает этот ответ. Возможно, потому, что это правда.

– Вчера ты об этом не сказал.

– Что?

– Когда мы с тобой разговаривали вчера, ты не упоминал, что прикасался к телу. Почему ты солгал?

– Я… Не знаю. Ты не спрашивал. Это всего лишь мелочь.

Он кладет ладони на стол.

– Я тебя спрашивал. И это, черт возьми, очень важная деталь. Посторонний был внутри, на месте преступления и рылся там до прибытия полиции. Знаешь, что хороший адвокат может сделать с этой маленькой деталью в суде?

– У нее в карманах ничего не было, – говорю я. – У нее было кое-что в руке.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я видел. Предмет напоминал цепочку.

– И ты прикасался к ней?

– Нет, – отвечаю я. Выражение моего лица такое честное, что Бирку не удается увидеть никаких признаков лжи, как бы он ни старался. – Нет, я не трогал. Я ее заметил в тот момент, когда ты пришел.

– То есть, ты не трогал ее, – сказал Бирк. – Правильно я тебя понял?

Я киваю в ответ. Он усталым жестом указывает на диктофон.

– Да, – говорю я и наклоняюсь вперед. – Ты правильно понял мои слова о том, что я не прикасался ни к ее руке, ни к тому предмету, который в ней был.

Бирк открывает лежащую между нами папку. В ней лежит пластиковый пакет размера А4. В одном углу пакета лежит какой-то небольшой предмет серебристого цвета. На пакете красуется приклеенная бумажка, на которой неразборчивым почерком перечислено содержимое и указан номер дела.

– Если ты никогда не касался этого предмета, – произносит Бирк так протяжно, что это раздражает, – как ты объяснишь результаты экспертизы, которые указывают, что на цепочке отпечатки пальцев трех людей, и при этом одни совпадают с твоими на девяносто пять процентов?

Он поднимает пакет и кладет его передо мной. Я смотрю на цепочку, лежащую внутри, и, словно от невидимого удара в живот, окружающий мир начинает качаться.

– Это та цепочка, которая была у Ребекки в руке? – спросил я, не отрывая взгляда от украшения.

– Да.

– Хорошо.

Я видел это украшение раньше, касался его. Оно даже однажды побывало у меня во рту.

– У тебя все действительно хорошо? – произносит Бирк с ухмылкой на лице. – Выглядишь немного усталым.

– Нет, я… Я просто… Мне было интересно, как она выглядела. Ты сказал, что людей было трое. А кто те двое оставшихся?

– Тебе нужно ответить на мой вопрос, Лео.

– Я отвечу на твой вопрос, если ты дашь ответ на мой.

– Это не игрушки!

Бирк так резко встает со стула, что тот почти падает на холодный пол. Он смотрит на меня, потом на диктофон, раздумывая, выключать запись или нет, чтобы сказанное не осталось на пленке.

– Анника Юнгмарк из «Экспрессена», – произносит он, – каким-то образом пронюхала, что один из фигурантов дела – полицейский. Сотрудник, так сказать, с определенными проблемами в прошлом. Если ты не прекратишь играть в эти игры и расскажешь правду о том, что ты там делал, то слухи подтвердятся, и ты никогда не вернешься на службу. Или, – добавляет он, – если предположить, что все-таки тебе это удастся, то я лично прослежу, чтобы тебя направили в какую-нибудь дыру типа Мьельбю или Сэтера. – Бирк снова садится на стул. – Какой вариант ты выбираешь?

Я притворяюсь, что раздумываю над ответом, но на самом деле все еще смотрю на цепочку. Это обычное, дешевое украшение, которых тысячи. Однако есть лишь одно, на котором есть мои отпечатки.

Ее.

Это ее цепочка. Я не могу об этом рассказать Бирку. Не могу.

– Хорошо, – говорю я, наконец. – Я касался этого предмета. Увидев, что у убитой что-то в руке, решил посмотреть поближе. Затем положил назад.

– На тебе не было перчаток?

– Мне пришлось их снять, – отвечаю я, чтобы ложь выглядела правдоподобной. – Перчатки, которые я взял в корзине, были слишком большого размера и очень толстые. В них у меня не получалось взять цепочку, поэтому и пришлось снять.

Бирк смотрит на меня, пытаясь понять – правду я говорю или вру.

– Будут проведены дополнительные исследования, Лео. Если ты лжешь, то мы это выясним.

– Я говорю правду, – лгу я, силясь улыбнуться.

– Ты понимаешь, что это означает?

Заставив Бирка поверить, что отпечаток на цепочке свежий, я автоматически превратился в потенциального преступника. То есть, я был на месте преступления. И я теоретически мог пробраться в «Чапмансгорден», приставить пистолет к виску жертвы и нажать на спусковой крючок. А затем выбраться через открытое окно.

– Чьи еще отпечатки вы нашли? – спросил я снова.

– Тебе должно быть совершенно фиолетово.

– Какого черта! Я же живу в этом доме.

– Точно. Именно по этой причине мы тут и сидим.

– Нет. Причина в том, что кто-то застрелил женщину. Я живу в том же доме, где произошло преступление, и, наверное, могу помочь. Ответь мне. Ведь это же, черт побери, не я ее застрелил. Во-первых, у меня нет никакого мотива, а во-вторых, если бы он у меня и был, стал бы я убивать ее у себя в доме?

Бирк смотрит на меня довольно долго. У меня складывается впечатление, что мне удалось убедить его. Он выключает диктофон, кладет его в карман и смотрит на меня. Выражение его лица очень изменилось. На нем появилось что-то похожее на сочувствие, и это удивительно – ведь это Габриэль Бирк.

– Один отпечаток – ее собственный. Принадлежность второго установить не удалось. Но даже твои отпечатки не были достаточно четкими.

– У нее не было никаких вещей, – сказал я. – По крайней мере, мне так показалось.

– Мы обнаружили их утром. Вернее, собака нашла. Мужчина выгуливал утром своего пса в районе Кунгсхольмена. Сумка лежала в кустах в парке Кроноберг. Все было на месте, не хватало только мобильного телефона, денег и, судя по всему, наркотиков.

– То есть, ее ограбили, – предполагаю я. – В ночь убийства.

– Может быть. – Бирк пожимает плечами. – Никто ничего не видел.

– Получается, что сначала ее ограбили, а затем она отправилась ночевать в «Чапмансгорден»?

– А что бы ты сделал на ее месте, бездомный и оставшийся без вещей? Кроме того, она, наверное, была под кайфом и не помнила даже своего имени. Она едва ли пошла бы в полицию. Случаются и более странные вещи, чем люди, которые в подобной ситуации идут домой и ложатся спать. Вопрос в том, преследовал ли ее кто-нибудь – может, сутенер или, наоборот, клиент. Но в данный момент на это ничто не указывает… Слушай, – продолжает Бирк, – я рассказал тебе это только потому, что доверяю. Если кто-то будет спрашивать, то ты по-прежнему мой главный подозреваемый.

Я размышляю о том, насколько он действительно мне доверяет. Может быть, так оно и есть, но он явно подозревает, что я знаю больше, чем говорю. Я просто чувствую это, а полицейские – в первую очередь такие, как Габриэль Бирк – очень хитрые существа. Полицейских учат играть с другими, тренируют использовать мелкие детали так, чтобы они выглядели так, как им нужно. Все это он мог сказать только для того, чтобы я рассказал ему больше.

Или он вправду доверяет мне. Я не знаю.

– Договорились, – говорю я, глядя на стол.

Бирк продолжает смотреть на меня, а я стараюсь избегать его взгляда. В комнате для допросов так тихо, что я слышу свой собственный пульс.

– Хорошо, – произносит Бирк бесцветным голосом. – Выметайся.

Стоя под облачным небом улицы Кунгсхольмсгатан, я делаю несколько глубоких вдохов. У меня кружится голова, самочувствие ужасное, к тому же трудно дышать. Я так давно не вспоминал о ней… Иногда ее образ проносился в моих мыслях и снах.

Цепочка Юлии Гримберг лежала в руке Ребекки Саломонссон. Они не могли знать друг друга. Ее мог подложить туда только убийца.

Раздается жужжание телефона.

Не догадываешься? – пишет неизвестный отправитель.

Догадываюсь о чем? – отвечаю я, оглядываясь через плечо.

О том, кто я, – приходит ответ.

Это ты убил ее?

Нет, не я.

Ты знаешь, кто это сделал?

Может быть.

Кто же это?

Я вижу тебя, Лео.

XII

Я прикуриваю сигарету и, стоя поодаль от входа в метро, пишу смс:

Что я сейчас делаю?

Мимо проносятся машины, проходят люди. Телефон скоро завибрировал в ответ:

Ты стоишь на улице и куришь.

Это может быть кто угодно. Окна квартир на Кунгсхольмсгатан – темные, в них погасили свет. В них не видно силуэтов на просвет. Сильно пахнет выхлопными газами и кухонными плитами, воздух вокруг ложится плотной пеленой, как будто в преддверии дождя. Я смотрю на сообщение в своем мобильном и понимаю, что я боюсь, в первый раз за долгое время.

Кто ее убил? – повторяю я и сверлю глазами телефон, замечая попутно, что задержал дыхание. Но сообщение не приходит.

Я достаю бумажку с номером телефона, который мне вручил вчера Левин, – по нему я могу позвонить, если зайду в тупик. Я злобно осматриваю прохожих на улице, пытаясь вычислить неведомого отправителя, который хочет причинить мне вред. Того, кто притаился где-то с ножом в руке и ждет своего часа. Мне нужно сесть и выпить чего-нибудь крепкого, а еще тишина.

Мне интересно, кто возьмет трубку. Единственное, что сказал Левин, так это то, что номер принадлежит его хорошему знакомому. Я оборачиваюсь, смотрю на громоздкий Дом позади себя. Кладу таблетку «Собрила» в рот и запрокидываю голову, чувствуя, как таблетка проходит по пищеводу, прежде чем полностью провалиться в желудок. Тут я угадываю, что номер, скорее всего, принадлежит кому-то из Дома. На улице стоят два мальчика, один с темной кожей и курчавыми волосами, второй, с бледным лицом, принял позу, как будто в чем-то провинился. Темноволосый играет на гитаре, а второй смотрит на улицу и поет «Мы нашли любовь в безнадежном месте, мы обрели любовь в безнадежном месте», повторяя слова снова и снова ясным и светлым голосом, а народ лишь проходил мимо, не удостаивая их даже взглядом.

– Алиса, – отвечает кто-то в мое ухо.

– Алло, это… куда я попал?

– А кто это?

– Меня зовут Лео Юнкер. Ваш номер дал мне Чарльз Левин.

– Он упоминал твое имя.

– Вы работаете в Доме? – спрашиваю я.

– Верно.

– Телефон надежный?

– Надежный.

Она, казалось, слушает внимательно, но без особого интереса, как будто параллельно занимается другими, более достойными ее внимания вещами.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Алиса. Я работаю на Чарльза.

– Вы – его секретарь?

– Верно.

– Вероятно, мне нужна ваша помощь.

– Слушаю.

– Йон Гримберг. Мне нужно найти человека по имени Йон Гримберг. Я не знаю, где он живет, и жив ли вообще.

– Хорошо, – говорит она со скепсисом. Ее первая эмоция за весь разговор.

– Я не встречался с ним более пятнадцати лет, – говорю я, как будто по какой-то причине мне хочется объясниться.

– Когда он родился?

– В семьдесят девятом. Но проверьте также семьдесят восьмой на всякий случай.

– У него две даты рождения? – удивленно спрашивает она.

– Я не знаю, – говорю я. – Семьдесят восьмой может быть неверным.

– Родился в Стокгольме?

– В пригороде Стокгольма, Салеме.

На заднем фоне я слышу стук клавиатуры. Сигнал пропадает, когда я спускаюсь под землю, становлюсь на эскалатор и пытаюсь определить, преследует ли меня кто-нибудь.

– Я нашла одного Йона Гримберга, который родился в семьдесят девятом, с пропиской в Салеме, – услышал я голос Алисы. – Богатое уголовное прошлое, но первая запись – от девяносто седьмого года. Мать родилась в пятьдесят шестом и умерла в девяносто девятом, отец скончался три недели спустя.

– Всего через три недели?

– По сведениям из моего компьютера.

– У вас есть его адрес? Йона?

– Нет. Я… ой, подождите, – ее голос звучит смущенно, а, судя по всему, ее редко чем можно смутить. – Последняя запись о нем – в книге переписи населения в Хагсетре. Этому адресу – десять лет.

Она дает мне адрес, и я стараюсь запомнить его.

– То есть он умер?

– Нет. И не покидал страну. По крайней мере, здесь у меня таких сведений нет. Он есть в базе данных неустановленных личностей. Больше я не могу сказать – только то, что налоговая занесла туда его имя. Можно запросить у них информацию, но даже с учетом высокого приоритета это займет несколько часов.

База данных неустановленных личностей. В ней – люди, с которыми органы власти Швеции по разным причинам не смогли вступить в контакт. Люди с темным прошлым, а также те, кто не хотел быть найденным. Данные лиц с засекреченными личными данными или поддельными отпечатками пальцев тоже перенесены в этот список. Та же ситуация с личностями с неопределенным местом жительства в течение двух лет и более. Никакие особые фильтры, даже возрастные, не применяются. Людей переносили в другую базу лишь в случае смерти или эмиграции, или если они вернули изначальное гражданство либо постоянно проживают в Швеции. В последних трех случаях не требуется особых доказательств. Достаточно того, что человек один раз расплачивается кредитной картой, проходит таможню на границе или обращался к агенту по продаже недвижимости. Йон Гримберг ничего подобного не совершал, раз до сих пор находился в регистре. Как будто он просто исчез.

– Предполагаю, что это важно, – произносит Алиса, а я стою на перроне и смотрю, как из черной пасти туннеля мчится поезд серебряного и голубого цветов.

– Да, – отвечаю я. – Так и есть. Это касается его сестры.

– Юлия, – читает она с экрана. – Юлия Гримберг?

– Верно.

– Умерла в августе девяносто седьмого.

Я сглатываю, и перед внутренним взором проносится цепочка.

– Верно.

Над Хагсетрой светит солнце, и на площади пинают мяч загорелые ребятишки, переговариваясь на незнакомом мне языке. Последний известный адрес Грима – здесь, рядом с площадью. Светлые высотки с маленькими окнами напоминают Салем. Двери подъезда открыты, и я поднимаюсь по ступенькам на второй этаж и звоню в первую из трех дверей. Никого. Вместо этого открываются две другие двери, и я представляюсь как друг Йона Гримберга, но соседи не слышали такого имени. Свои квартиры они получили от бюро по распределению жилплощади. Мне захотелось узнать, в какой из квартир он проживал, и я чуть не поддался импульсу попроситься внутрь и осмотреться, по большей части из-за большого желания увидеть, как он жил. Это все равно ничем не помогло бы. Я благодарю за помощь и ухожу.

Звоню Феликсу, но тот не отвечает. Остаток вечера я трачу на то, чтобы попытаться найти следы Йона Гримберга по проверенным каналам, но ни один из них не дает нужной информации. Я даже доезжаю до Государственного налогового управления в Сёдермальме, сажусь там за компьютер, просматриваю их регистры, но и там пусто. Складывается впечатление, что Грим перестал существовать десять лет назад.

Я начал сомневаться в себе. Немногие знают, какую цену приходится платить при сокрытии информации в полицейском расследовании, и поздно вечером, в своей квартире, я уже готов звонить Габриэлю Бирку и все рассказать, как вдруг телефон в моей руке начинает вибрировать. Сэм.

Заградительная лента на Чапмансгатан висит до сих пор. Я наблюдаю, как она трепещет на ветру, как прохожие все еще останавливаются посмотреть, что случилось. Автомобиль припаркован вдоль улицы. Я предполагаю, что водитель – внутри, но не уверен до конца.

– Алло?

– Это Сэм.

– Привет, Сэм.

– Я, ой… я побеспокоила?

– Нет, всё в порядке.

– Я просто подумала… После того, как ты ушел.

– Да? – Я сильнее прижимаю трубку к уху. – Спасибо, что нашла для меня время.

– Позже ко мне зашел клиент. Думаю, ты знаешь его, его все называют Вигго.

Я знаю его. Он – поставщик Феликса. Один из тех, с кем я встречался сегодня, после того, как покинул Хагсетру. Он подтвердил, что слышал, как кто-то ограбил шлюху возле Кронобергспаркен, но еще не связал этот факт со смертью Ребекки Саломонссон.

– Я встречался с ним сегодня, – сказал я. – Ничем не помогло.

– Он рассказывал. Так как он знает о нас с тобой… в общем, он упоминал, что встречался с тобой, и что ты интересовался неким Гримом.

– Йон Гримберг, – застываю я. – Это верно.

– Ты мне не говорил, когда мы встречались. Ты не упоминал его имени, и что ты искал именно его.

Я слишком хорошо ее знаю и чувствую обиду в ее голосе.

– Это не было настолько важным, – извиняюсь я. – Это выяснилось позже.

– Я думаю… не знаю, кто такой Йон Гримберг, но мне знакомо имя Грим.

Внизу на улице заводится автомобиль. Я, колеблясь, подхожу к окну. Кабина освещена мобильным телефоном. Внутри смутно вырисовывается фигура, больше ничего.

– Ты сейчас где находишься? – спрашиваю я.

– А что?

– Нам нужно встретиться.

– Лео, не думаю, что это очень хорошая идея, мы не мо…

– Речь о другом.

– А о чем тогда?

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь угадать, кто сидит внутри машины на улице. Подозревая, что я – параноик, произношу:

– Думаю, телефон прослушивается.

XIII

Вечер. Я бреду по улицам Кунгсхольмена по направлению к БАРу. Глупый выбор для встречи с Сэм, но это единственная нейтральная территория, которая пришла мне на ум. По дороге туда я пытаюсь выявить за собой хвост, выбираю обходные пути, но это сложно. В квартале много узких улиц и переулков, которые встают на пути совершенно непостижимым образом. В этом городе есть уголки, из которых, кажется, не существует дороги обратно. За неоновыми вывесками и уличными фонарями лежит чернильная темнота, которую можно практически потрогать и ощутить на языке при зевке.

Автомобиль исчез с улицы. Я не видел его с тех пор, как двинулся в путь. Телефон молчит. Ребекка Саломонссон мертва и в ее руке – подвеска Юлии, с моими отпечатками пальцев. Кто-то подложил ей это украшение, и я должен найти Грима. Мы не виделись в течение пятнадцати лет, почти половину моей жизни. И почти половину его жизни. Но он, возможно, способен ответить на мои вопросы. Возможно, у нас появится свидетель, который убедит Бирка в моей невиновности и полной непричастности к ее смерти. Проблема со свидетелями всегда одна – они ненадежны. Они лишь косвенно подтверждают то, что в действительности случилось. Ни один полицейский не доверяет другим людям, и если прочие улики указывают на меня, то мне не поздоровится.

Его мать умерла давно. Я не знал этого и недоумевал, как так случилось. Скорее всего, самоубийство. И отец. Я стараюсь вспомнить, что Алиса говорила по телефону. Что-то про три недели. Его отец умер спустя три недели после матери. Где бы сейчас ни был Грим, он остался без семьи.

Я размышляю о том, кем Ребекка Саломонссон хотела стать в детстве, и о том, как быстро кончилась ее жизнь. Настоящее таких женщин, как она, не пророчит светлого будущего, и, может, то, что с нею случилось, было и к лучшему. Эта мысль довольно противоречива, но зачастую правда такова.

Анна стоит на углу барной стойки и наливает себе бурбон «Джим Бим» из черной бутылки. Слабой улыбкой приветствует меня, стоящего в дверях, и отпивает из стакана.

– Я думала, ты позвонишь, – говорит она.

– Я не… – Подхожу к бару, прислушиваясь к стуку моих ботинок. – Ты одна?

– У нас десяток клиентов, которые задерживаются здесь на час раз в неделю. – Она залпом допивает бурбон. – Я здесь практически всегда одна.

– Я здесь бываю чаще.

– Ты – не в счет. – Она отставлает стакан. – Что желаешь?

– Ничего. Кофе.

Это ее удивило. Светлые волосы забраны в небрежный хвост, пряди падают на лицо, сбегают до ключицы, мелькающей в распахнутом вороте рубашки. Она немного похожа на Сэм, как мне кажется.

– Скоро сюда кое-кто придет, – говорю я. – И этот человек думает, что я полностью завязал с выпивкой.

– Я понимаю, – говорит она, поворачиваясь ко мне спиной, начинает хлопотать вокруг старой кофемашины. – Если тебе нужно встретиться с ней… Я ведь предполагаю, что это она?

– Да.

– Если тебе нужно встретиться с кем-то, кто думает, что ты бросил пить, – допускает она, – может, разумнее было бы выбрать не бар, а другое место?

– Анна, всё в порядке? – начинаю сомневаться я.

– Да. Всё в порядке.

– Я не могу придумать другого места, где бы можно было… – говорю я, но не знаю, как продолжить.

– Где можно было бы?.. – По-прежнему не поворачиваясь, она запускает кофемашину, которая начинает потрескивать и фырчать.

– Быть в безопасности.

– А в других местах – небезопасно?

– Думаю, да.

– Ты стал параноиком.

– Знаю, – отвечаю я; замечаю, что тереблю свой мобильный, и останавливаю себя.

– Почему ты считаешь, что ты здесь в безопасности?

Из кофемашины вылилось достаточное количество кофе на одну чашку, и Анна, оборачиваясь, протягивает ее мне. Выражение ее лица трудно прочитать. Она могла обидеться, но выглядит почти испуганной.

– Я только предполагаю это.

– Как ее зовут?

– Кого?

– Ту, что идет сюда.

– Сэм.

– А полное имя?

– Просто Сэм, – я колеблюсь. – Моя бывшая.

– А что случилось?

– Несчастный случай.

Анна подходит к барной стойке, наливает себе еще бурбона и возвращается. Она смущается, когда видит, что я пристально смотрю на стакан в ее руке.

– Я могу не пить, если это тебя смущает.

Я отрицательно качаю головой.

– Продолжай.

Дверь снова открывается, мелькает лицо Сэм. На улице идет дождь, и стук капель наполняет тихое помещение БАРа. С ее куртки течет. Ее волосы в беспорядке прилепились ко лбу и щекам. Она подходит к бару и снимает куртку, внимательно изучая кружку в моей руке, как будто пытаясь определить содержимое. Потом заказывает пиво.

– Я тебя знаю, – говорит Анна, – ты делаешь татуировки.

– Верно.

Сэм берет свое пиво и что-то проверяет в телефоне, потом оглядывается.

– Интересное место для встречи.

– Оно – особенное. – Я кошусь на Анну, которая отступила на пару шагов и притворяется невидимой, считая кассу. Кроме нескольких купюр и пары монет, в ней совершенно пусто. – Йон Гримберг, – обращаюсь я к Сэм, но когда наши взгляды встречаются, все остальное, как обычно, расплывается, теряет фокус. Сэм полностью приковывает мое внимание.

– Да. – Она отпивает свое пиво, и на ее верхней губе остается пенка, которую она вытирает тыльной стороной руки. – Или, я думаю, что это был он.

– Думаешь?

– Это было несколько лет назад, в то время, когда мы… когда мы были вместе. Тогда я тебе ничего не рассказала.

– Почему?

– Такие вещи полицейскому не рассказывают.

Мне больно. Несмотря на то, что я ожидал этого, меня как будто обжигает изнутри.

– Мы же жили вместе.

– Как бы то ни было, – продолжает Сэм, – это было где-то осенью. Какой-то человек позвонил мне вечером, когда я уже собиралась уходить из студии, и отказался назвать свое имя. Я не принимаю клиентов так поздно, ты знаешь об этом. Но тот человек предложил мне довольно крупную сумму. Я должна была получить половину в качестве предоплаты и остаток после завершения работы.

– Насколько крупную?

– Пятьдесят тысяч.

– Господи помилуй!

– Я знаю. – Сэм отпивает пиво. – Я спросила, в чем заключается работа, и единственное, что он сказал, это то, что он хочет удалить татуировку. По сути, такое медицинское вмешательство следует производить в дерматологической клинике, куда я и посоветовала ему обратиться, но он отказался. Он слышал, что я таким раньше занималась, и это правда. Но это было до того, как изменились правила. Я старалась донести до него, что это более болезненно и не так надежно, как в профессиональной клинике, но он продолжал настаивать на своем. Думаю, он даже посмеялся над моим предложением. Он попросил меня остаться в студии и положил трубку. Часом позже кто-то пришел. Мужчина с почти белыми волосами. Помню, как предположила, что он их красит, потому что брови были намного темнее. Я подумала, что разговаривала по телефону с ним. Он представился как Деян, но я сомневаюсь, что это было его настоящее имя. Он сказал, что пришел удалить татуировку. Я спросила, не с ним ли я говорила по телефону, он отрицательно покачал головой и прошел в студию. За его спиной на улице стоял еще один человек, на которого я не обратила сначала внимания. Было довольно темно, и как раз место справа от входной двери сложно рассмотреть из-за угла падения света. С этим вторым, – сказала она и опустила глаза, – я как раз и говорила. Он был довольно высокого роста и тоже блондин, но не такой яркий, как Деян. У него было красивое лицо, резковатое, но с приятными чертами, загорелое. Одет в темный тренч, и в целом выглядел как рекламный агент, только что вернувшийся из отпуска. Но его взгляд был довольно странным. Он был… пустым. Стеклянным, – Сэм отпила еще пива. – В его глазах ничего не было – ни личности, ни тепла, ни холода, вообще никаких чувств.

– А какого цвета были его глаза?

– Голубого. Но, – добавляет она, – я думаю, он носил линзы.

– Почему ты так думаешь?

– Я сама в линзах, Лео, и знаю, как выглядят глаза после целого дня их ношения.

– Он представился?

– Он просил называть его Гримом. И больше ничего не сказал. Он нервничал, и ты знаешь, что в таких случаях я предпочитаю шутить, и я говорила что-то про сказки братьев Гримм и спросила, Весельчак он или Ворчун[18], но он спросил только, когда мы уже начнем. И он… кстати, он еще носил тонкие перчатки – он сунул руку во внутренний карман тренча и достал пачку купюр. «Двадцать пять тысяч, – сказал он, – чистые, как будто только что из банка». Я раньше никогда не видела столько денег в одной пачке и просто кивнула и спрятала их в офисе. «Я слышал, ты хороша в своем деле, – сказал он. – Мой мастер попал в неприятности, и мне, к сожалению, нужен новый». Если что-то я и умею делать, так это свою работу. И поэтому ответила, что отлично справляюсь с нанесением татуировок, а не с их удалением. Когда он услышал это, то подался вперед ко мне, и – знаю, это звучит глупо, но я прямо уверена, что он меня понюхал. – Сэм краснеет. – Мне было неприятно. Не знаю, что он понял для себя, но потом посмотрел на Деяна, коротко кивнул и велел начинать. Я посадила Деяна на стул, и он показал свою татуировку. Черный двуглавый орел размером с кулак на уровне сердца. Это известный символ, но в данном случае очевидно, что это был символ его страны.

– Албании.

– Точно.

– Деян Фридрихс, – говорю я. – Его могли так звать?

– Я не знаю его фамилии.

Деян Фридрихс. Я однажды выслеживал его в связи с поджогом в баре на Свеавэген. Владелец бара не согласился, чтобы его крышевал какой-то синдикат, и за свою самостоятельность поплатился тем, что в его помещении развели костер. Я никогда не допрашивал Деяна, и не было подозрений, что он имел отношение к поджогу, но у меня было ощущение, что это он. Фридрихс работал наемным убийцей для группировки «Сильвер», которая контролировала некоторую часть криминального мира Стокгольма.

– Похоже на него, – говорю я и отпиваю кофе.

Мне интересно, почему он представился как Грим. Ему следовало бы использовать вымышленное имя. Может, он до сих пор использует его неофициально?

Уголком глаза я вижу, как Анна силится показать, что у нее много других дел, кроме подслушивания. Сэм проясняет мою голову, ускоряет мыслительные процессы. Я чувствую, что рядом с нею просыпаюсь. Так было всегда – как будто кусочки пазла встают на свои места.

– Грим уселся на гостевой диван и уставился в свой мобильный, а я продолжала обезболивать и сводить татуировку. Но я была просто уверена в том, что результат не оправдает ожиданий и уж точно не потянет на пятьдесят тысяч. Поэтому когда я дошла до середины, то предложила Гриму: возьму только двадцать пять тысяч, и этого будет достаточно, но он сказал, что у нас договоренность, а ее нельзя нарушать.

– Они хорошо друг друга знали, как думаешь? Он и Деян?

Она качает головой.

– У меня было ощущение, что Деян был клиентом. Грим почти все время говорил по телефону. Когда сидишь и напряженно работаешь в студии – кстати, я вспомнила, что жутко устала тогда, – руки действуют отдельно от тебя, и я непроизвольно улавливала и его голос за моей спиной. Складывалось впечатление, что Грим пытался решить сразу несколько дел одновременно. Думаю, он пытался помочь кому-то покинуть страну. В разговоре упоминались также деньги. Что-то пошло не так, и Грим в раздражении положил трубку и позвонил кому-то другому и проинформировал последнего о повышении цен. Такие дела. Все было как-то лихорадочно, они следили за временем, и я очень беспокоилась, потому что татуировка Деяна была сделана непрофессионалом. Это была работа любителя, возможно, сделана в тюрьме, и краска была вбита на разную глубину. Я выскребала цвет до адовой бесконечности. И не хотела бы оказаться с ним рядом, когда пройдет анестезия. Этот парень создавал впечатление тертого калача, но Гриму, казалось, было все равно. И кстати, вспомнила, он принял таблетку, пока я занималась Деяном. Они у него хранились в тубе, на которую я обратила внимание. Такие не дают в аптеке при покупке лекарств. Это я помню хорошо.

Сэм смотрит на меня, как будто это что-нибудь означало.

– О’кей, – говорю я.

– Как бы то ни было, я закончила где-то около половины третьего, обработала рану. Она была такая глубокая, что я видела мышцы на его груди, понимаешь? Просто дурдом. Я снабдила их обоих инструкциями, как обрабатывать повреждение, и рассказала о вещах, которые были ему жизненно необходимы в первые сутки. Грим отдал мне оставшиеся двадцать пять тысяч и поблагодарил за прекрасное сотрудничество. Когда они уже уходили, он наклонился ко мне и прошептал то, что я не знала, как понимать.

– И что же?

Сэм откашливается, отпивает пиво и переводит взгляд поочередно с меня на свои ботинки.

– Он прошептал, что я пахну, как старый друг.

Она замолкает на минуту, а Анна прекращает считать выручку и начинает вытирать бутылки на стене за ее спиной, одну за другой.

– Я подумала, что он мне доверяет, – продолжает Сэм. – Принимает меня за одного из своих друзей. Понимаешь?

– Да.

Но Грим не это имел в виду. На секунду я снова перенесся в Салем. Мне снова шестнадцать, и я наблюдаю, как мой друг подделывает почерк своей матери, как он стоит на школьном дворе гимназии Рённинге и показывает свою первую поддельную идентификационную карту. Как он возвращается из лагеря под Юмкилем, где научился взламывать банковскую карту без ее регистрации в банкомате. Наверное, тогда все и началось. Более десяти лет его данные – только в базе данных неустановленных личностей. Он не умер, его просто не существует.

Меня пошатывает, и Сэм хватает меня за руку.

– Лео, – беспокоится она. – Все в порядке?

– У меня был тяжелый день, – бормочу я и поворачиваюсь к Анне за стаканом воды.

Прошло сорок восемь часов с того момента, когда Ребекка Саломонссон была найдена мертвой. Самые важные сутки скоро кончатся. Преступник просто исчез. Одновременно я читаю сообщение с засекреченного номера:

Думаю, тебе надо посмотреть новости.

XIV

СЕМНАДЦАТИЛЕТНИЙ ЮНОША ПОЛУЧИЛ ТЯЖЕЛОЕ НОЖЕВОЕ РАНЕНИЕ В ЛАГЕРЕ ДЛЯ ТРУДНЫХ ПОДРОСТКОВ

Юлия стояла перед телевизором в моей комнате с пультом в руке и смотрела новости на канале «Текст-ТВ». Когда она кричала мне, я был в ванной, но обернул полотенце вокруг бедер, вышел и встал рядом. Снаружи светило солнце, и у моих родителей был последний рабочий день. Я впервые принимал душ не один.

– Это тот самый лагерь, – сказала Юлия на удивление собранным голосом. – Возле Юмкиля. Там, где он сейчас.

Она бессознательно искала мою руку, пока читала. И когда я почувствовал ее крепкое пожатие, то понял, что это всерьез.

В лагере для подростков от пятнадцати до двадцати порезали семнадцатилетнего парня. Полиция и «Скорая» незамедлительно прибыли на место. Его доставили в больницу города Уппсалы и поместили в отделение интенсивной терапии. Его состояние оценивалось как тяжелое, но стабильное.

Живот свело, и я попытался дышать глубоко.

– О боже, – услышал я собственный голос.

– Позвони им, – сказала она и взяла телефон. – Позвони им. Вот номер.

– А не лучше, если ты?..

– Я не могу. Духу не хватает. Если бы с ним все было хорошо… мы бы знали. Он бы дал знать о себе.

Я набрал номер, но там было занято. Я снова позвонил – короткие гудки.

– Позвони снова.

Юлия уставилась в телевизор невидящим взглядом. На пятой попытке звонок прошел. Трубку снял какой-то мужчина, и я как можно более спокойным голосом сказал, что мы читали о случившемся на «Текст-ТВ», и хотим узнать, всё ли в порядке. Когда я назвал ему имя Грима, он подтвердил, что тот не ранен, но был замешан в происшествии в связи со своим другом.

– Это его друга ранили? – спросил я. – Кто это сделал?

– Нет, нет, – сказал мужчина. – Друг Йона как раз и держал нож. – Тут он замолк. – Не надо было мне этого говорить, – добавил он. – Информация не для всех. Тут сейчас все вверх тормашками…

Лагерь не прекратил свою работу из-за происшествия. Было чрезвычайно важно разобраться в том, что произошло, и постараться найти причины. В тот же день Юлия с родителями поехала в «Юмкиль» навестить Грима. Через день мы поехали туда с Юлией вдвоем, после того как она спросила брата, хочет ли тот меня увидеть. Он не хотел, но согласился ради меня. Мне нужно было посмотреть на него, убедиться, что с ним все в порядке. И я скучал по нему.

По словам Юлии, Грим был потрясен. Он почти ничего не рассказывал на их семейной встрече, но психолог, который теперь постоянно присутствовал в лагере, объяснял это тем, что еще не прошел первоначальный шок. Не прошло еще и сорока восьми часов.

– Йон никогда не говорит особенно много, – сказала Юлия в автобусе по дороге в лагерь. – Но я чувствую… что-то изменилось. Надеюсь, это просто шок.

Я попытался найти ее руку, но в этот раз она отдернула ее, выглядывая из окна школьного автобуса. Шел легкий летний дождь. По мере того, как мы приближались к Юмкилю, городские застройки постепенно исчезали, и на смену им приходила зелень. Юлия теребила цепочку на шее.

Автобус свернул на узкую извилистую дорогу, и показалось двухэтажное здание воспитательной колонии для трудных подростков «Юмкиль». Угловатое и серое, оно пряталось среди деревьев. Я увидел его лишь мельком, но успел заметить колючую проволоку, которая наводила скорее на мысли о тюрьме. Остановка находилась всего в нескольких метрах впереди, и мы пошли по узкой щебеночной дороге к лагерю. Юлия казалось отрешенной; она шла, засунув руки в карманы тонкой кофты, и смотрела на верхушки деревьев и небо.

Лагерь «Юмкиль» составляли расположенные в форме подковы пять красных домов с белыми ставнями. Никак нельзя было подумать, что здесь могут кого-то порезать, но первое впечатление часто обманчиво. Колонией руководили трое – мужчины на десять лет старше нас, с широкими плечами, татуировками на руках и теплыми улыбками на лицах. «Образец для подражания» – может, и неправильное выражение, но это было первое, что пришло мне на ум. Один из них представился без улыбки и указал нам на один из пяти домов.

Обстановка была теплая и дружелюбная, но когда мы с Юлией подошли к порогу дома, у меня возникло ощущение, что мы входим в комнату для посетителей. Что-то в гнетущей обстановке говорило о том, что Грима заставили участвовать в расследовании, и это вызвало его гнев.

– На самом деле у нас нет комнаты для свиданий, – сказал руководитель лагеря, – но мы временно переделали комнату отдыха для этих целей. Вы ведь приехали из Салема?

Я кивнул.

– Тогда вы знаете, в чем принцип. Единственное, что хорошо в таких местах, как ваш город, – это то, что все следят друг за другом. И если человек попадает в неприятности, ему всегда помогут. Как раз этим мы здесь и занимаемся.

– Тем, что выдаете им ножи?

– Это был столовый нож. Он его украл и сам заточил. – Руководитель пожал плечами. – Я буду снаружи, поблизости. Позовите, когда освободитесь.

В комнате для отдыха столы и стулья были расставлены в замысловатом порядке, стоял бильярдный стол и имелся дартс, только без дротиков. На стене висел большой телевизор, который без звука транслировал музыкальные видео. На доске объявлений были прикреплены листовки из разных организаций. Я знал некоторые названия благодаря гимназии Рённинге, потому что эти организации распространяли там информацию о борьбе с наркотиками и преступностью.

Грим сидел за столом и читал. Он изменился за три недели отсутствия. Загорел и сбрил волосы. От светлых вихров на его голове остался только короткий ежик цвета ржи. Когда мы вошли, он слабо улыбнулся и отложил книгу в сторону.

– Привет.

– Привет.

Мы с Юлией сели за стол, который был весь испещрен маленькими царапинами, размашистыми и неровными, как будто оставленными ключами. В некоторых из них были чернила. Я провел по ним пальцами. Грим выглядел внезапно повзрослевшим.

– Как дела? – спросил я.

– Хорошо.

– Осталась всего неделя.

– Да, я знаю.

– Хитро придумано, – попробовал я. – Ограбить школьную кассу и уехать отдыхать на природу на месяц.

Грим рассмеялся, но его глаза не смеялись.

– Да, думаю, да. – Он потянул носом. – Ты хорошо пахнешь.

– Правда?

– Напоминает запах нашего дома, – сказал он.

– Иногда твое чутье хуже, чем ты думаешь, – пробормотала Юлия, и я был уверен, что она покраснела, но я не мог видеть точно, потому что она сидела рядом со мной.

– Люди говорят неправду о происходящем, – сказал Грим.

– Тебе денег дают уже за твой нюх? – спросил я.

– Что-то в этом духе.

– Что это значит? – спросила Юлия.

– Ничего, – ответил он и улыбнулся, проводя рукой по коротко остриженным волосам. – Только то, что… здесь все хорошо.

– У тебя же друга здесь пырнули ножом позавчера, – сказал я.

– Не был он мне никаким другом, – прошипел Йон, и его взгляд заволокло. – Джимми – мой друг.

– Джимми?

– Тот, кто был с ножом.

По описанию Грима, Джимми был бледным худым парнем с длинными, темными волосами. Его отец слишком много пил, а мама была еще хуже. Она бросила их и ушла к финну шведского происхождения из Ботчурки, и он давал ей наркотики. К тому же Джимми часто травили в школе. Однажды он понял, что с него достаточно, и разбил лицо обидчику большим степлером. За это его и отправили в лагерь. Здесь образовался альянс из пяти участников, лидером которого стал парень по имени Драгомир, хоккейный игрок из Вэллингбю. Поначалу Джимми держался особняком, как и Грим. Так они и нашли друг друга.

– Мы ничем особенным не занимались, – говорил Грим. – Просто болтали о том о сем.

Спустя неделю выяснилось, что у Йона своеобразное чутье. Например, он нашел в шкафу общественные деньги, которые они с Джимми поделили. Скоро это стало известно остальным участникам группы. Они забрали долю Джимми, а Грима не тронули. Втайне он потом поделился с другом своими деньгами.

– Но я не вступился за него, – сказал он, и было видно, что ему стыдно. – Перед другими. Вместо этого… вместо этого я как бы был на их стороне, хотя мы с ним продолжали встречаться и общаться втихомолку.

Спустя две недели Грим гулял после игры в баскетбол. За углом одного из домов он услышал, как кто-то шепчется в крайнем возбуждении. Он узнал Драгомира и нескольких вокруг него.

– Настал твой час, маленький подонок.

Грим подошел к кружку мальчишек и заглянул внутрь. Увидел испуганное лицо Джимми.

– Только не волосы, – шептал тот. – Пожалуйста, только не волосы…

Драгомир держал в руке жужжащий триммер.

– Поиграем в парикмахера? – спросил он и придвинулся к своей жертве.

– Я заглянул Джимми в глаза, – сказал Грим. – Покачал головой, отошел на пару шагов назад. Когда я повернулся к ним спиной, то услышал гудение триммера, проходившего по его волосам.

У Грима в глазах стояли слезы. Я удивился. Юлия протянула к брату руку через стол, но он отдернул свою. Я смотрел на его бритую голову.

– Ты поэтому побрил…

– После этого, – продолжил он и сильно потер глаза, пару раз моргнул, – на следующий день он сидел в столовой, и я спросил разрешения присоединиться. Он просто пожал плечами, но я радовался уже тому, что он, по крайней мере, не отказался. Несколько прядей волос еще остались на его голове, это выглядело ужасно, и я предложил привести все в порядок. Он посмотрел на меня с улыбкой, как будто это уже не имело никакого значения. Я был уверен, что перед ним лежал столовый нож, но в конце обеда он сидел только с вилкой. Должно быть, он спрятал его прямо на моих глазах во время ланча. Через несколько дней на том же месте, где они побрили его, он пырнул Драгомира этим ножом в живот. Вот что случилось, – закончил рассказ Грим, и воцарилась тяжелая тишина.

Мы покинули «Юмкиль» вечером.

– Увидимся через неделю, – проговорил я.

– Да, и спокойствие закончится, – ответил Грим.

Он знал. Я был убежден в этом. Он чувствовал ее запах на мне. И, думаю, он чувствовал мой запах на ней тоже, но ничего не сказал – по крайней мере, мне.

– Мы ждем тебя, – Юлия погладила его по спине, и Грим, хоть и застыл сначала, позволил ей прикоснуться к нему.

– Что случится, если собрать двадцать парней с такими же проблемами, как у Йона, если не хуже, в одном месте? – бормотала Юлия в автобусе по дороге назад. – А вот что. Те, кто сюда приехал за помощью, получили ножом в живот, и стало только хуже. Это же бред, не понимаю, чем думают социальные службы.

– Я думаю, он знает, – тихо сказал я. – О нас.

– Он не знает. Только подозревает.

– Ты уверена?

– Он же мой брат. Я знаю его как облупленного.

– А что случится, если все всплывет? Не лучше ли сразу признаться?

Юлия молчала. На мой вопрос, всё ли в порядке, она ответила «да» и улыбнулась, и, несмотря на явную неправду, я предпочел этому поверить.

Мы с Гримом могли говорить обо всем. Обо всем, кроме Юлии. Несколько раз он спрашивал, кто мне нравится, или намекал на общих знакомых. Но я всегда увиливал, потому что страшился его реакции.

Само по себе это обстоятельство не угрожало нашей дружбе. Подобное я видел в фильмах, и все обычно заканчивалось хорошо. Но иногда оборачивалось катастрофой.

Грим мог это принять, и тогда ничего страшного не случилось бы. Возможно, поначалу обстановка была бы неловкой, но только временно. С другой стороны, он мог счесть такое неприемлемым и возложить вину явно не на Юлию, свою родную сестру. И в таком случае я был бы вынужден выбирать между ними. Если бы у меня вообще была такая возможность. Могло случиться так, что Грим отстранился бы от меня и запретил ей со мной общаться. И тогда я потерял бы обоих.

На самом деле прошло не так много времени, чуть больше месяца, но было ощущение, что время растянулось, замедлило свой бег, и каждый день был особенным.

Я никогда раньше ни с кем не встречался, но у одного из моих одноклассников завязались отношения на расстоянии – с девушкой, которую он встретил во время каникул в Сконе. Он ездил туда через выходные, и я размышлял, что наше ощущение времени было схожим в те дни, когда он бывал с ней. Именно то, что таких дней было немного и что совместное пребывание скоро кончится, придавало отношениям особую важность. Если бы не было этих поездок, его жизнь была бы пустой.

Если что-то и вызвало подозрения Грима во время нашей поездки в «Юмкиль», они остались невысказанными. Юлия вела себя как обычно. Мы ездили купаться. По дороге туда я держал ее руку, и в воде ее тело становилось легким и нежным. Как-то раз мы возвращались в Салем, и девушка предложила подняться к ней, сказав, что она одна дома. Но когда мы поднялись на этаж, и Юлия открыла дверь, стало очевидно, что мы не одни. Квартира была пропитана запахами готовящейся еды.

В кресле в гостиной сидела красивая женщина с волнистыми волосами. Она не подняла глаз, когда мы вошли. Из кухни доносился плеск воды в раковине, а Юлия застыла рядом со мной и отпустила мою руку.

В проеме мелькнуло лицо ее отца. Суровое и резкое, оно было немного красным, с опухшими глазами, как будто его хозяин только что проснулся. Он выглядел удивленным. В руках у него были тарелка и полотенце.

– Я не думала, что вы дома, – произнесла Юлия.

– Но мы – дома. – Он попытался улыбнуться и посмотрел на меня. – Мы знакомы?

– Не думаю.

– Смысла нет, – сказала женщина. Ее голос был монотонным, с приятной легкой вибрацией. Если бы она умела менять тон своего голоса, то вполне могла бы работать в службе телефонной поддержки разозленных клиентов. – Она все равно надолго ни с кем не задерживается.

– Мама, – осторожно сказала Юлия, и ее челюсти сжались.

– Это правда.

– Лео, – представился я. – Меня зовут Лео. Я живу в соседнем доме.

– Лео, – сказал отец Юлии, как будто пытаясь вспомнить, слышал ли он это имя раньше.

– Я – друг Гр… Йона. Мы учимся в одной школе, только в разных классах. Мы дружим уже какое-то время.

Я не мог остановить поток слов и чувствовал, как краска приливает к лицу. Юлия, возможно, это почувствовала, потому что когда снимала обувь и опиралась на меня, то мягко приобняла.

– Понятно.

Вот и все, что он сказал. Тарелка, которую он держал в руках, высохла, и отец снова исчез в кухне.

– Вы хотите есть? – спросил он. – Еда через несколько минут будет готова.

– Возможно, пап, – ответила Юлия, схватила меня за руку и потащила в свою комнату.

– Как их зовут? – спросил я.

– Клас и Диана. А что?

– Просто интересно. Ни ты, ни Грим не называли раньше их имен.

– Прости. – Она покачала головой. – Я правда не знала, что они дома. И они расскажут Йону.

– Не расскажут, если мы скажем, что я просто заходил забрать что-нибудь, или что ты хотела мне что-то показать, или… вот.

– Ты пойдешь на это?

– Да.

– Я не умею врать.

– Я тоже.

Клас и Диана Гримберг. Я так много о них слышал.

– Они оказались совсем не такими, какими я их себе представлял, – сказал я.

– Мама и папа?

– Да.

– А чего ты ожидал?

Как раз это я и пытался понять. Мне казалось, что они всегда только кричали друг на друга. В памяти всплыло воспоминание, как плейер Грима вылетел из окна и упал на землю.

– Я не знаю, – сказал я.

Раздался осторожный стук в дверь.

– Мы собираемся к столу, – услышали мы голос Класа. – Вы идете?

Юлия вопросительно посмотрела на меня, и я пожал плечами.

Стол был накрыт очень просто. Был обычный будний день, и мое присутствие не играло никакой роли. Они не стали ничего особенного придумывать – по крайней мере, таким образом. Было что-то в этом располагающее, потому что мои родители всегда пытались выдумать что-то особенное для гостей, что всегда вызывало у меня стыд.

– Спагетти с мясным фаршем, – сказал отец. – Ты ведь ешь мясо?

– Естественно, – ответил я.

– Это больше не так естественно, – проворчал он. – У народа появляются все более и более странные привычки.

Со стороны гостиной раздались шаги, и в столовую зашла Диана Гримберг, села за стол напротив дочери. Когда она проходила мимо дочери, то задержалась, улыбнулась и осторожно похлопала ее по щеке.

– Знаешь, у тебя такое открытое лицо, – монотонно пробормотала она.

– Спасибо.

– А ты… – Диана посмотрела на меня. – Помни, что она – сокровище.

Уголки ее губ дрогнули, и взгляд стал удивленным, как будто произошло что-то чрезвычайно редкое. Наконец губы сложились в улыбку, и она рассмеялась, чего я совершенно не понял.

– Лео пришел сюда только за диском, – сказала Юлия, одновременно накладывая огромную порцию спагетти на тарелку.

– Я понимаю, – сказал Клас.

– Но я не смогла его найти, – продолжила она, не глядя на них. – Возможно, он лежит в комнате Йона.

– Да, возможно.

Я налил себе воды из графина, а Юлия и ее отец подвинули ко мне свои стаканы. Я налил им тоже и посмотрел на Диану, которая сидела и разглядывала что-то за окном. Я взял ее стакан и наполнил водой, поставил обратно. Она вздрогнула и посмотрела на меня.

– Спасибо, – сказала она. – Прости, я задумалась.

– О чем ты думала? – спросила Юлия.

– Ни о чем.

– Сколько вы с Юлией… – начал Клас, но прервался, чтобы прожевать и проглотить. – Как долго вы знакомы?

– Пару месяцев, – сказал я. – Примерно столько же, сколько я знаю Йона.

– Он называет себя Грим, – сказала Диана и отпила из своего стакана. – Странно. Мне одной это не нравится?

– Нет, не одной, – сказал Клас. – Но ему семнадцать. Самые безумные идеи в жизни приходят в голову в семнадцать. Правда, Лео?

Он улыбнулся, и я почувствовал, что есть здесь еще что-то невысказанное.

– Наверное.

– Из него выйдет толк, – сказал он. – Это видно кому угодно.

– Вопрос только, какой именно, – сказала Диана и посмотрела на меня. – Не причиняй ей вреда.

– Мама, – сказала Юлия строго, и я почувствовал ее руку на моей под столом.

– Диана, это…

– Разве странно, что я волнуюсь за нее?

Юлия отложила свою вилку и подняла глаза.

– Я вообще-то здесь нахожусь. И не надо говорить обо мне в третьем лице.

Диана посмотрела на стакан Класа.

– Ты будешь пить воду?

– Да, а что?

– Но у тебя же отпуск. Ты можешь особо и не выделываться ради них. Лео ведь наверняка знает.

– Я, нет, я…

– Прекрати, Диана.

– Мне принести бутылку?

Она посмотрела на руки Класа. Только сейчас я обратил внимание, что они слегка трясутся.

– Я же вижу, что ты хочешь.

– Я пью воду.

– Но…

– Всё, хватит.

– Он обвиняет тебя, – продолжала Диана так же монотонно, отвела взгляд и снова нашла глазами нечто за окном. – Ты же знаешь, ему это нужно, чтобы продолжать жить со мной после того…

– Диана, – голос Класа был настолько резким, что я крепче сжал свою вилку, а Юлия убрала свою руку с моей, когда она вздрогнула. – Достаточно.

Я покинул квартиру Гримбергов смущенным и без диска, что было вполне предсказуемо.

Поздно вечером я встретился с Юлией под водонапорной башней, которая росла в небо и в сумерках казалась темнее и суровее, чем обычно. Я всегда раньше думал, что она напоминает мне гриб, но сейчас обнаружил, что башня похожа на судейский молоток. Юлия обняла меня так, как никогда раньше не обнимала. Она была такая покинутая, почти плачущая, и я сжал ее в ответ. Я что-то спросил у нее, но она не слышала.

– Что? – пробормотала девушка, теплым дыханием касаясь моей нижней губы.

– У вас дома всегда так?

– Типа того. – Она посмотрела на башню. – Пойдем.

Юлия начала забираться наверх, вскарабкиваясь передо мной. Я следовал за нею, пока мы не очутились на самой верхней площадке.

– Здесь я и встретил Грима в первый раз, – сказал я.

– Вот как…

Она засунула руки под платье, и что-то маленькое и черное упало к ее лодыжкам.

– Расстегни джинсы, – прошептала она. – И сядь.

Дыхание Юлии обжигало мою шею. За ее плечом расстилался Салем и темнеющее небо. Я изо всех сил старался не закрывать глаза.

Я сижу в машине напротив твоего подъезда. Вижу тебя в окне, но ты меня не видишь. Это расстраивает меня. Я хочу, чтобы ты знал. Заградительная лента одиноко бьется на ветру. Людям становится плохо, когда они видят ее. Ты помнишь это? Но мы тогда были детьми и часто наблюдали ее. Мы привыкли.

До того, как папа умер, мы много разговаривали о маме.

– Я помню ее почти только по фотографиям, – сказал я, и это разозлило его, несмотря на то, что он был довольно слаб.

Я пытаюсь сказать, что это хорошо и я помню ее так, потому как другие воспоминания таковы, что люди скорее пытаются их подавить, несмотря на то, что были и хорошие моменты. Папа не слушает, не в состоянии.

Я рассказывал, как они встретились? Кажется, да, потому что ты мне рассказывал про своих. Их знакомство произошло в баре в Сёдертелье. Она работала в музыкальном магазине, и все парни в округе хотели ее, но она переспала только с двумя, прежде чем встретила папу. Она отдыхала с друзьями из музыкального театра Сёдертелье, а папа пошел туда с друзьями-сварщиками после работы. В баре она спросила, какую музыку он любит, и папа ответил:

– Я не слушаю музыку.

Мама улыбнулась и промолвила:

– Отлично.

По крайней мере, так папа рассказывает эту историю. Я появился на свет без каких-либо осложнений, все были безумно счастливы; единственной проблемой были деньги, которых и так всегда было в обрез. Отец уже тогда пил по-черному, и средств не хватало ни на что. Потом она опять забеременела. Я тогда был совсем маленьким и многого не помню, но впоследствии я начал собирать цельную картинку. После родов мама по какой-то причине впала в кому, и, когда очнулась спустя несколько дней, то сильно изменилась: апатия и безразличие сменялись непредсказуемыми приступами. Папа рассказывал, что через какое-то время он стал бояться, что она никогда не придет в норму, и плакал каждый вечер, потому что потерял свою возлюбленную.

– По крайней мере, я так чувствовал, – говорит он. – Но, возможно, мы потеряли друг друга намного раньше.

Я утверждаю, что он не прав, что это не так, хотя не совсем понимаю, о чем он говорит. Папа чувствует то же самое, но молчит – просто кладет свою руку на мою и смущенно улыбается, приговаривая, что в семейных делах подчас трудно разобраться.

Они с мамой были так похожи. Он сильно кричал на нее и редко хвалил за хорошее. Это его мучило, потому что он не знал, почему так поступал, но справиться с собою не мог. Он не доверял себе и старался не пить в ее присутствии.

Он стал отворачиваться не только от нее, но и ото всех. Он так и не смог уйти от мамы, она слишком сильно зависела от него из-за болезни. Он был хронически несчастлив, и ему было все сложнее и сложнее вставать по утрам и ходить на работу.

Папа слабо выдохнул и попросил воды. Я принес ему. Он спрашивает, как мои дела. Я говорю, что он – все, что у меня осталось. Он улыбается и говорит, что я ошибаюсь, но он ничего не знает.

XV

ПОЛИЦЕСКИЙ ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ

Сэм достает телефон и показывает заголовки последних статей газеты «Экспрессен». Я перевожу взгляд с экрана ее мобильного на свой.

Думаю, тебе нужно посмотреть новости.

Заметка Анники Юнгмарк короткая, но очень содержательная. Вчера, около десяти часов вечера несколько источников, близких к городской полиции, подтвердили, что в деле Ребекки Саломонссон наметились определенные сдвиги. Полиция подозревает, что к преступлению причастен сотрудник правоохранительных органов. «Полицейский был на месте происшествия во время, примерно совпадающее с временем убийства», – заявляет источник.

Установление личности полицейского не займет много времени. Так происходит всегда. Я облокачиваюсь на стойку бара и отрываю взгляд от телефона. Голова начинает кружиться. Сэм смотрит на меня с непонятным выражением лица.

– Лео, это…

– Это не я, – выдавливаю я из себя.

– Знаю.

Не знаю, поняла ли она меня правильно.

– Хорошо.

Сэм смотрит на экран моего мобильного.

– Что это?

– Кто-то отправляет мне сообщения.

– Кто?

– Без понятия.

То, что происходит следом, – неожиданно, но вместе с тем очень знакомо и естественно: Сэм накрывает своей ладонью мою. Боковым зрением я замечаю, как Анна изучает нас.

– Будь осторожен, – произносит Сэм.

– Буду стараться, – отвечаю я.

– Ты всегда так говоришь. – Она не отпускает мою руку. – Но ты никогда не соблюдаешь меры предосторожности.

Внезапно Сэм словно осознает, что делает, и убирает ладонь. В ее глазах я вижу отражение собственных чувств: между нами опять легла тень воспоминаний о Викторе.

– Если обсуждать больше нечего, то я пойду, – заявляет Сэм.

Я провожаю ее до двери. На улице все еще идет дождь. Улицы блестят оттенками черного, а над нами по небу проносятся облака. Уходя, Сэм не произносит ни слова, но бросает взгляд через плечо. Я прикуриваю сигарету и провожаю ее взглядом до тех пор, пока она не сворачивает за угол и не исчезает.

Я возвращаюсь в бар, усаживаюсь рядом со стойкой и прошу абсент.

– Что это было? – спрашивает Анна.

– Что – это?

Девушка ставит передо мной стакан, наливает абсент.

– Вот это все. Она, вы…

– Мы когда-то встречались.

– Ты уже говорил.

– У нас должен был родиться сын. Мы даже выбрали ему имя.

– Что случилось?

Я делаю глоток. Боль в висках начинает отступать.

– Автомобильная катастрофа.

– Он погиб?

– Да.

Анна облокачивается на стойку. Край стойки давит на ее грудь, делая вырез блузки глубже, чем он есть на самом деле.

– Ты психолог, – говорю я.

– Только учусь, – отвечает она.

– Что твои книги говорят о таких, как я?

– Без понятия. – Анна смотрит на часы. – Я могу закрыть бар, если хочешь.

– Почему?

– Ты выглядишь так… Словно тебе нужно расслабиться.

Она слегка улыбается. Я допиваю содержимое стакана слишком быстро. Абсент уже ударил мне в голову, и мир вокруг стал понемногу расплываться.

– Думаю, что ты совершенно права, – бормочу я в ответ и направляюсь к двери. – Но это не ты… Прости, но я хочу не те…

– Знаю, – говорит Анна. – Мне все равно.

Я так и не вышел наружу в этот раз.

Девушка подходит к двери и запирает ее. Направляясь ко мне, она медленно расстегивает блузку, а затем снимает ее и распускает волосы. Анна садится на соседний барный стул, и я делаю шаг вперед, оказываясь между ее ног. Она кладет руки мне на грудь, медленно проводит ладонями вниз по животу и начинает расстегивать на мне джинсы. Мне это нужно, и когда я закрываю глаза, то удивляюсь не черному, а красному, темно-красному цвету.

Внезапно начинают мелькать картины прошлого. Это похоже на те случаи, когда неожиданно в метро встречаешь человека, которого не видел сто лет. Вы перекидываетесь несколькими словами, и после краткой встречи прошлое настигает тебя.

…Мне тринадцать лет. Меня снова избили Влад и Фред, и мне нужно на ком-то отыграться. На ком-то, кто меньше меня. Его зовут Тим. Над нами висит тяжелое небо цвета мокрого снега. Я бью его в живот.

…Мне пять. Недавно я научился кататься на велосипеде. Отец пытается сфотографировать это, но каждый раз, когда он наводит объектив на меня, я падаю. И единственное, что попадает в кадр, – это мой брат, который катается где-то на заднем плане, невозмутимый и самоуверенный. У него большой велосипед с несколькими скоростями.

…Мне двадцать восемь или двадцать девять. Я недавно познакомился с Сэм. Она смеется над чем-то. Мы на корабле. Среди пассажиров я вижу одно лицо, мне кажется, что это Грим. Но это не он. Сэм спрашивает, все ли нормально. Я отвечаю, что да.

…Мне шестнадцать. Мы с Гримом стоим у подножия водонапорной башни. Он поругался с родителями. На дворе – конец весны, и Клас Гримберг недавно получил письмо от классного руководителя сына. Учительница сообщает, что безуспешно пыталась дозвониться до родителей. Грим ударил одноклассника, и, если это произойдет снова, она будет вынуждена сообщить в полицию. Клас сильно злится и напивается, пока ждет сына из школы. Когда Йон возвращается, они ругаются, и все заканчивается тем, что отец кричит на Грима, чтобы тот нормально вел себя в школе и не брал с него пример. А если тот не будет держать себя в руках, то получит по первое число. По крайней мере, Грим утверждает, что дело было именно так. Мы забираемся на башню и стреляем по птицам. Мой друг смеется, когда я говорю, что одна из туч напоминает моего знакомого, толстяка, которого зовут Багген. Другое облако похоже на Юлию. Этого я Гриму не говорю.

…В тот же год: на улице начало весны. Мы с Гримом около Хандена, ждем того, кто продаст нам немного травы. Никто из нас раньше не пробовал пыхать. На Йоне свитер с надписью MAYHEM[19]. Мы ждем среди домов. Внезапно из темноты показываются четыре парня в тяжелых ботинках, в косухах и с длинными волосами. Они подходят к нам и спрашивают, чем мы тут занимаемся и почему носим такую одежду. Парни показывают на свитер Грима, который виден из-под расстегнутой куртки. Они валят нас на землю, и ребра у меня потом болят еще несколько недель. Через какое-то время мы слышим, что люди, связанные с группой MAYHEM, сожгли несколько церквей в Норвегии и Гетеборге. Нам становится страшно. Грим выбрасывает свой свитер, и мы никому никогда об этом не рассказываем, даже Юлии. Это остается только между нами. Вечером того же дня мы возвращаемся домой на электричке, а из наушников громилы, сидевшего неподалеку, орет песня группы «The Prodigy» «Я – поджигатель, опасный поджигатель».

Через несколько дней после провала в Хандене мы покупаем марихуану у парня из Сёдертелье. Мы совершаем сделку в Рённинге, а потом курим, сидя у водонапорной башни. Я ничего не чувствую, и Грим, судя по всему, тоже. Но мы смеемся до боли в животах, потому что слышали, что так делают все накуренные. Во второй раз меня сильно бросает в пот и становится очень плохо. Грим выглядит не лучше. Мы лежим в траве на футбольной площадке на окраине Салема. На улице вечер, и воздух довольно прохладный.

Грим не может принять тот факт, что полицейские патрулируют Салем по вечерам. Каждый раз, когда мой друг видит полицейский автомобиль, он становится мрачным. На дворе начало лета 1997 года. Мой друг, как мне кажется, очень редко говорит о своем отце. А когда и рассказывает что-то, то делает это сухо, без деталей, и выглядит это так, словно что-то скрывается за его словами, что-то не выходит наружу. Как будто он сравнивает себя с Класом. Может быть, это из-за ссоры между ними. Я собираюсь спросить об этом Юлию, изложить ей свою теорию, но так и не делаю этого.

Спустя два месяца я встретил Класа Гримберга, когда мы вынуждены были ужинать с ними. Меня просто поразило то, как Грим похож на отца. Я хочу поделиться этим и с Йоном, и с Юлией, но все же оставляю мысли при себе, потому что не знаю, к чему это приведет.

– А что если самое важное в жизни человека, – сказал Грим однажды, когда мы ехали в электричке на север, – никогда не было задумано заранее?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, подумай о судьбе, или как это, блин, назвать. Представь, что у меня никогда бы не было семьи. Что это не планировалось, а произошло чисто случайно. Я в том смысле, что… Посмотри на нас. Зная, как у нас обстоят дела дома, складывается впечатление, что все это – несчастный случай.

– Во всех семьях – бардак.

– Нет, не во всех.

…Мне семнадцать. Прошло несколько месяцев со смерти Юлии. Я улыбаюсь на камеру. Мы фотографируемся в школе, и я не знаю никого из тех, кто окружает меня.

XVI

Из «Юмкиля» Грим возвращался в одном из невзрачных белых автомобилей социальной службы. На улице было душно. Минуту назад я заметил Влада и Фреда, прошедших по соседней улице, дыханье перехватило. Мне было интересно, что они делали в Салеме. Я сидел на скамейке между домами Триады и пытался стать невидимым, пока они не скроются из вида.

Автомобиль остановился, и одна из задних дверей открылась. Показался Грим, державший сумку, ту самую – черную спортивную сумку, в которой он носил воздушное ружье в тот день, когда мы встретились. Было ощущение, что с тех пор прошло много времени, хотя на самом деле мы были знакомы менее полугода. Мужчина с густой седой бородой, в грязной кепке, с пакетом из винного магазина сидел на соседней скамейке. Он с опаской посмотрел на белую машину, а затем собрал свои вещи, с трудом поднялся и, пошатываясь, поплелся прочь.

Грим закрыл дверь машины, и шофер – мужчина, большего я рассмотреть не смог – повернул голову, развернулся и уехал так быстро, как будто у него были срочные дела в другом месте. Я встал, и Йон вздрогнул. Когда он увидел, что это я, замешательство на его лице сменилось улыбкой, и он поднял руку в знак приветствия. Я улыбнулся, но его возвращение, хоть и важное для меня, означало, что свобода, которой я сейчас обладал, была временной, а сейчас мне снова предстояло надеть смирительную рубашку.

Потом мы пошли к водонапорной башне. Казалось, что воздух застыл, а солнце светит прямо на нас. В машинах, проезжавших по улице, по большей части ехали семьи с вещами для кемпинга. На улице стоял конец июля, и до учебы было еще далеко. Грим был одет в футболку с короткими рукавами и шорты, но время от времени все равно вытирал пот со лба.

– Завтра я собираюсь в Уппсалу, – сказал он.

– Что ты будешь там делать?

– Встречусь с Джимми. Он все еще сидит в лагере.

– Ты не знаешь, как у него дела?

– Нет. Но думаю, что все нормально. В любом случае, ему лучше, чем парню, которого он ударил ножом.

Пойти к башне было идеей Грима. Лично я предпочел бы находиться там, где ничто не напоминало о Юлии. Вместо этого мы поднялись на самый верх. Мой друг уселся на выступ, на то самое место, где несколькими днями ранее сидел я, когда Юлия скинула трусики и забралась на меня. Это было как-то абсурдно, нереально.

– Над чем ты смеешься? – спросил Грим.

– Что?

– Ты смеялся.

– Ага. Да нет, ничего. Просто в голову пришла странная мысль.

– Когда мы встретились в лагере, – сказал Грим, доставая бутылку какого-то алкоголя и два стакана из своего маленького рюкзака, – мы даже не успели поговорить о тебе.

– По-моему. мы обсуждали другие, более важные вещи, – пробормотал я.

– Как проходит твое лето?

– Хорошо. Как мне кажется. Мике съехал из дома. Мы с отцом помогли ему с переездом и с тех пор не видели. – Я замолчал. Однако нужно было сказать что-то еще. – Я ужинал у вас дома.

Грим наполнил стаканы и протянул один мне. Сначала я сделал небольшой глоток, затем он.

– Чертовски крепкая. Думаю, это абсент или что-то в этом духе. – Он выпил еще. – Ты был у нас дома?

– Хотел одолжить диск, – ответил я.

– Какой?

Я пожал плечами.

– Не помню уже.

– Ага. Не до того было? – спросил Грим.

– Да.

– Отец заставил тебя поесть?

– Точно.

Где-то вдалеке раздался громкий звук, и завыли автомобильные сигнализации.

– Это, – начал Грим, – не вина Юлии, а вина мамы… Я говорил, что у нее проблемы?

Мне это было известно, но трудно было вспомнить, кто мне рассказал – он сам или Юлия. Все стало так сложно…

– Я не помню. Наверное.

– Ну, в общем, у нее есть проблемы. Они у нее столько, сколько я себя помню. Все идет какими-то волнами: то лучше, то хуже. Когда меня отправили в колонию, ей стало хуже. Если я правильно понял. И отец неосознанно – по крайней мере, я думаю, что это так – возложил вину за все на Юлию. Я толком не знаю, просто стараюсь держаться в стороне. Мне это нетрудно, даже в каком-то смысле нравится. Лучше не влезать в это, особенно когда видишь, как туго приходится Юлии. Но дома из-за этого оставаться невозможно. – Он рассмеялся. – Несмотря на все это дерьмо в колонии, было не так уж и плохо уехать из дома. Понимаешь? Мне кажется, что я вообще не понимал, насколько все было плохо, пока не взглянул на это со стороны.

– Вы можете попросить о помощи, – произнес я.

– Кого?

– Не знаю. Социальные службы…

– Социальные службы могут катиться к черту. Они уже копались в нашем белье.

– Кого-нибудь другого?

– Ну, кого? – спросил Грим. Он выглядел очень измученным. – Кого нужно просить о помощи? К кому обращаться? И это должен делать я?

– Не знаю, – ответил я.

– Хватит говорить «я не знаю». – Он прислонился затылком к башне и закрыл глаза. – Когда я сейчас пришел, чтобы оставить вещи, дома царил настоящий хаос. Думаю, что мама забыла принять таблетки, а отец напился. Он снова начал работать, а когда он работает, то пьет еще больше, чем обычно, – наверное, потому, что у него кошмарная работа.

Какое-то время мы сидели молча. Я хотел уйти, чтобы увидеть Юлию, узнать, как у нее дела. От переживаний мои ладони стали холодными и мокрыми от пота.

– Я видел Влада и Фреда.

– Что? – спросил Грим.

– Влад и Фред.

– Те идиоты, которые доставали тебя?

– Да. Я видел их сегодня. Думаешь… – После глотка из стакана в горле ужасно запершило, а в желудке разгорелся огонь. Изо всех сил я старался скрыть свой испуг. – Думаешь, они вернулись назад?

– С какой стати кому-то сюда возвращаться? Они просто были у кого-то в гостях или типа того.

Грим достал CD-плеер из рюкзака и дал мне один из наушников. Мы сидели и слушали музыку, пока батарейки не разрядились. Домой я возвращался уже в темноте и боялся столкнуться с Владом и Фредом. Но этого не случилось, и вообще я больше никогда их не видел.

– Ты какой-то невеселый, Лео. – Отец оторвался от газеты и поставил чашку с кофе на стол.

– Просто устал. – В голове шумело и, каждый раз, когда я моргал, глаза щипало. – Я поздно вчера лег.

– Поздно. – Отец задумчиво кивнул. – Я не слышал, когда ты вернулся домой.

– Не знаю, сколько было времени.

– По крайней мере, принимая во внимание то, как ты пахнешь, не трудно догадаться, чем ты занимался, – сказал он.

– От меня не пахнет.

– Да уж. Лучше сказать – воняет.

– Маме не говори, – сказал я, медленно прожевав кусок поджаренного хлеба.

– Откуда вы взяли алкоголь? Какая-нибудь контрабанда?

– Нет, пап, – ответил я и вздохнул.

– Я не могу запретить тебе пить. Мы всегда разрешали Мике. Но…

– Вообще-то запрещали, – послышался голос мамы, а вскоре и ее шаги, приближавшиеся к кухне. С очень недовольным выражением лица она посмотрела на меня. – Если еще раз выпьешь, будешь сидеть дома.

– Анни, – начал отец, – он не…

– Нет, – безапелляционно заявила мама и посмотрела на отца. – Хватит уже. Его дома-то не бывает.

– Анни, дай мне поговорить с ним.

Мама посмотрела на меня, затем – на своего мужа и снова на меня.

– Ты будешь вести себя нормально, начиная с этой секунды, – сказала она и ушла.

Отец выглядел усталым. Он сделал глоток кофе и начал рассматривать недоеденный кусок хлеба на моей тарелке.

– Ты не будешь доедать?

– Я не голоден.

– Тебе нужно поесть. – Он замолчал на секунду, словно задумавшись. – И мне, и маме было бы легче, если б ты нашел работу.

– Папа, бли…

– Да, да, да, – перебил он и поднял руки, словно извиняясь. – Я знаю. – Он облокотился на стол и нагнулся вперед. – Мама права, Лео. Но есть же еще что-то, да?

– Что ты хочешь сказать? – пробормотал я.

– Как я уже сказал, ты выглядишь грустным. – Он сделал паузу, но понял, что больше я ничего не отвечу, и продолжил: – Ты можешь поговорить со мною, если хочешь.

Я неуверенно взглянул на него.

– Как хорошо ты знаешь тех, кто живет в Триаде?

Отец удивленно поднял брови.

– Здесь никто никого не знает, даже собственных соседей. То есть, нельзя сказать, что я с кем-то тут вообще знаком.

– О’кей.

– Речь о ком-то, кто живет в нашем доме?

– Нет. – Я кивнул головой в сторону окна. – О ком-то из того дома.

Отец проследил за моим взглядом и увидел дом, в котором жила семья Гримбергов.

– Я понимаю.

– Ты знаком с кем-нибудь из того дома?

Он отрицательно покачал головой и отпил кофе.

– Это девушка.

– Почему ты так решил?

– Отцы чувствуют такие вещи.

Я сделал глубокий вдох. Отец выглядел так, словно ждал чего-то. По крайней мере, он попытался. Я встал из-за стола и, не сказав ни слова, пошел в свою комнату. Закрыл дверь и сел у окна, глядя на дом, где жили Гримберги, в надежде увидеть Юлию.

За окном ничего не происходило. Мне стало жалко себя, а отец так и не зашел ко мне. В конце концов я улегся на кровать и слушал музыку весь остаток дня. Была мысль позвонить им, но было страшно, что трубку возьмет Грим и, я уверен, почувствует подвох. А если на звонок ответит Юлия, то брат спросит, с кем она говорила и ей придется лгать. Обманывать у нее получалось не очень хорошо, и мне в ней это нравилось, но в данном случае это скорее было бы недостатком.

В конце концов, я все же набрал номер.

– Диана Гримберг.

– Я… Это Лео. А…

– Минутку, – ответила она. – Юлия. Телефон.

Невероятно тихий голос матери Грима было невозможно услышать, если не стоять рядом. Может быть, у человека развивается какая-то чувствительность или обостренное внимание, если он живет с кем-то типа Дианы Гримберг, потому что вскоре я услышал приближающиеся шаги.

– Кто это? – спросила Юлия свою маму, но та не ответила. – Алло, – наконец в трубке раздался знакомый голос.

– Привет, – сказал я.

– О. Привет. Подожди.

Шаги. Слышно, как открывается, а потом закрывается дверь. Играет музыка, затем тишина.

Мы говорили и не могли наговориться. Через несколько дней мне придется уехать на неделю на остров Эланд. Там живет мой дядя с семьей, и мы всегда проводили неделю в конце летних каникул у них в гостях. Больше мы никуда не выезжали. Мой брат всегда ездил с нами, но не в этот раз. Ему нужно было работать.

– Почему ты не сказал об этом? – спросила она. Ее голос звучал немного расстроенно.

– Я сначала… Я думал, что не поеду.

– Почему нет?

– Из-за тебя.

– Понятно, – сказала Юлия. – А теперь, значит, все же собрался.

– Да, придется.

– А что изменилось?

– Не знаю… Ничего.

– Но что-то ведь должно.

Я лежал и долго слушал ее дыхание. Интересно, вдруг Грим за стеной слышит, о чем мы разговариваем…

Время на Эланде шло ужасно медленно. Мы вернулись через неделю, и в Салеме кое-что уже успело случиться. Около Дома молодежи я встретил Грима – его глаз заплыл и светился сине-лиловым цветом. Он пытался скрыть это парой солнечных очков «Wayfarer», но безуспешно. Синева была слишком густой. Мы нашли скамейку под солнцем. Грим рассказал, что сделал идентификационную карточку одному парню, который попытался пройти по ней в клуб.

– С карточкой все было в полном порядке, – сказал Йон. – Не в порядке было что-то с этим идиотом. Он хотел пройти туда, куда вход разрешен с восемнадцати, и я устроил ему это. Не поверишь, этот придурок пошел туда, где возрастное ограничение двадцать лет. Ему, разумеется, отказали, потому что была пятница. Что же он делает тогда? Едет в Салем с парой приятелей, чтобы найти меня, потому что считает, что я надул его. Они пришли к нам домой. Когда отец узнал, что произошло, он был пьян и поэтому выгнал меня из квартиры. Ну, а на улице ждал тот парень и его дружки. Я получил в глаз быстрее, чем успел оттуда убраться. – Грим пожал плечами. – Вот такая неприятная история.

– Но почему отец-то тебя выгнал?

– Он не выгонял меня, в общем-то. Просто носился за мной. Но лучше было убраться оттуда, чем быть пойманным.

Я попытался представить, как Клас Гримберг гоняет своего сына по дому. Во время ужина у Гримов что-то во взгляде его отца говорило о том, что он действительно на такое способен, даже если сейчас спокоен. Но тогда он был трезв.

В то время как Грим доставал из кармана куртки двойной конверт, кто-то вышел из-за угла Дома молодежи. Он был примерно нашего возраста, в джинсах, широких кроссовках «Адидас», толстовке и кепке. Парень не из нашей школы, в этом я был уверен.

– Все нормально? – спросил Грим, когда незнакомец подошел к скамейке.

– Ага, – ответил тот и покосился на меня.

– Это свой.

Парень огляделся вокруг и слегка кивнул. На его толстовке, на уровне живота, был карман. Из него он достал пачку денег и передал ее Гриму в обмен на конверт. Все произошло так быстро, что если б я моргнул, то ничего и не заметил бы.

– Тебя отделали? – спросил незнакомец, глядя на моего друга.

– Один человек просто неправильно кое-что понял.

– Мне разобраться с ним?

– Нет. – Грим осмотрелся. – Увидимся.

– О’кей, – ответил парень. Затем развернулся и быстрым шагом ушел.

Мы вернулись в Триаду. Грим пересчитал деньги.

– Полторы тысячи, – сказал я.

– Становлюсь дороже и дороже, – ухмыльнулся он.

Мы во многом по-разному смотрели на мир, но дополняли друг друга. Со временем мы стали думать об одном и том же, произносить одинаковые слова. Мы переняли друг от друга фразы и выражения. Бессознательно я стал покупать похожую одежду, а некоторые его вещи выглядели так, словно были из моего гардероба.

Я полагал, что это перемены, которые происходят, если два человека проводят вместе много времени, понимают друг друга и делятся многим, но, наверное, между нами была и более глубокая связь. Только мне было известно о махинациях Грима с фальшивыми удостоверениями. Конечно, знали об этом и его клиенты, но большинству из них мой друг говорил, что он просто курьер. Немногие бы поверили, что у семнадцатилетнего парня есть такие навыки. Наверное, Грим был прав. Если все рассказывать, то это приведет к недоверию, что плохо скажется на бизнесе.

Я вернулся в Салем, когда лето уже близилось к концу. На улице стояли последние дни летних каникул, и после их окончания Юлия начнет учиться в гимназии Рённинге, той же, куда ходили мы с ее братом. Мы будем ходить по одним и тем же коридорам, может быть даже встречаться на переменах.

На следующий день, после того как я вернулся, раздался телефонный звонок. Отец с телефонной трубкой в руках постучался в мою комнату, улыбнулся и произнес:

– Это тебя. Юлия.

Я вытолкал отца из комнаты и закрыл дверь.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

Я скучал по ее голосу.

– Как дела? – спросил я.

– Хорошо. – Она откашлялась. – Я сегодня одна дома.

– Правда?

– Йон куда-то ушел. Мама и папа у деда.

Дедушка Грима и Юлии жил в доме престарелых недалеко от Скарпнека. Это был своего рода зал ожидания перед смертью. Раз в месяц устраивался общий ужин для стариков и их семей. Юлия однажды была на таком ужине и сказала, что это невыносимое мероприятие, с чем согласились и Грим, и ее отец. Единственный человек, которому ужин доставил удовольствие, была, по всей видимости, Диана. Казалось, она стремится сделать пребывание за столом настолько неприятным, насколько это возможно.

– Ты не хочешь зайти? – спросила Юлия.

– Хочу.

Когда я выходил из дома, у меня было чувство, что сегодня произойдет что-то важное. Так не могло больше продолжаться. Дверь в квартиру Гримов была не заперта, и я вошел в прихожую.

– Юлия? – позвал я.

– Заходи.

Она сидела на краю кровати и смотрела на меня.

– Ты что-то сделала с волосами, – произнес я.

– Завивку сделала. Тебе не нравится? – засомневалась она.

– Я…

– Нет, не говори ничего. Это ведь не важно. Понимаешь? Не важно, что тупой друг моего тупого брата думает о моих волосах. Мне безразлично. Поэтому ничего не говори.

Я уселся на край кровати и сказал:

– Красиво.

– Что?

– Я думаю, что тебе так очень идет.

Юлия тяжело вздохнула. В ее комнате царил беспорядок. Казалось, что в ней не убирались со времени моего последнего визита.

– Это была просто игра, – сказала она. – По крайней мере, для меня. – Она пыталась не смотреть на меня. – То, что мне хотелось сделать, потому что это запрещено. Типа, лучший друг моего брата. Такое показывают только в плохих комедиях. – Юлия рассмеялась, но в смехе не было радости. – Меня всегда влекло к таким вещам. То есть, к тому, что очень сомнительно в плане морали. Как тот случай с курткой и марихуаной, которую я украла в школе. Помнишь, я рассказывала?

Я помнил.

– Я не думала об этом до того, как ты уехал на неделю. Наверное, это моя вина. Я никогда не хотела особой серьезности в наших отношениях.

– Но ведь они стали такими? – Я не знал, как мне на все это реагировать.

– Думаю, да.

Потом она поцеловала меня и потянулась за пультом, чтобы включить музыкальный центр.

– Юлия. Нам нужно поговорить. Необходимо все выяснить.

Она прибавила звук. Через пару секунд я понял, что играет песня «Танцуя босиком»[20]. Эта мелодия была мне знакома, потому что Юлия однажды, не помню уже когда, сказала, что она одна из ее любимых.

На такой громкости было трудно различить слова – все слилось в пульсирующую звуковую волну, которая словно повторяла ритм моего сердца. Цепочка Юлии прыгала у меня перед глазами, и в один момент я поднял голову и поцеловал ее шею, взял украшение в рот и ощутил его холод на языке. Я закрыл глаза.

Что-то заставило Юлию остановиться. Открыв глаза, я увидел, что она вытянула руку с пультом, и внезапно стало очень тихо. В замке повернулся ключ, и кто-то открыл дверь в квартиру.

– Это Йон, – прошептала Юлия мне в ухо и быстро слезла с кровати. – Лежи тихо.

Когда она вставала, то выглядела весьма раздраженно. Надев пару джинсовых шорт, девушка открыла окно.

Я остался лежать в кровати, не зная, что делать. Через мгновение раздался стук в дверь. Юлия натянула одеяло мне на голову и прошептала:

– Не шевелись.

– Ты дома? – услышал я удивленный голос Грима, открывающего дверь.

– А у тебя самого разве не каникулы? – спросила Юлия.

– Да, но…

Мне было интересно, на что он сейчас смотрит.

– Все хорошо? – поинтересовался Йон.

– Да.

Я был уверен, что слышал, как он вдохнул воздух, пытаясь что-то унюхать.

– Тебе нужно прибраться. И заправить кровать.

– Да, папочка.

Грим вышел из комнаты. Юлия закрыла дверь и села рядом с глубоким вздохом.

– Черт, – прошептала она. Я осторожно стянул одеяло с головы. – Почти заметил.

– Да.

– Шшш, тихо.

– Я же говорю шепотом.

– Слишком громко.

– Как он мож…

– Хватит!

За окном послышались хлопки на счет два, три, четыре. Похоже на петарды. Слабый ветерок закачал занавески в комнате. Лето в том году тянулось очень долго. Юлия повернулась и посмотрела на меня. Рукой она теребила подвеску на шее.

– Так дальше нельзя, – тихо произнесла она, и я был с ней полностью согласен.

– Я пойду в душ, – послышался голос Грима из-за двери. – Чем ты там занимаешься?

– Отстань от меня, – ответила Юлия.

– Ты там одна?

– Конечно, одна.

Было слышно, что Грим стоит за дверью, но он ничего больше не сказал. Юлия посмотрела на свои руки, и тут до меня дошло, что все это время я не дышал. Вскоре раздался звук закрывшейся двери, и девушка кивнула мне.

– Он в ванной. Двигай отсюда.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но не знал что. Юлия отвела взгляд, и стало понятно, что лучше просто промолчать. Осторожно встав, я вышел из ее комнаты. За дверью в ванную было слышно, как Грим открывает воду.

XVII

Наступает утро, город просыпается. Я стою на балконе и наблюдаю, как молодой полицейский-помощник убирает заградительную ленту. Кажется, что он со всей серьезностью подходит к порученному ему делу – тщательно наматывает бело-синюю ленту на руку. Глаза жжет. Внезапно на меня нападает голод; я захожу в квартиру и съедаю бутерброд из остатков мяса и овощей, безучастно глядя в одну точку перед собой.

Фальсификаторы. На самом деле это слово не совсем корректно, но в полиции их все равно так называют, потому что практически все начинают так же, как Грим когда-то, – с подделывания идентификационных карт шестнадцатилетним подросткам, которые хотят пройти в клубы и бары. Все знают, что фальсификаторы существуют. Их дело трудное, и если не соблюдать золотую середину, то можно просто исчезнуть тем или иным образом. Но они как-то живут, и те, кто этим занимается, имеют в своих руках большие ресурсы, потому что берут дорого. В этом городе все покупается за деньги, и когда невозможно исчезнуть, мало что может сравниться по значимости с покупкой нового имени.

Так как Йон Гримберг еще десять лет назад пропал из официальных баз данных, но, по всей вероятности, продолжает жить тем, что изготовляет людям новые паспорта, у него самого, скорее всего, новые имя и фамилия. Возможно, даже несколько. Могу побиться об заклад, что так и есть. Очевидно, он не использует свои оригинальные данные, и не в характере Грима иметь только одно имя.

Звонит телефон. Высвечивается номер Левина.

– Алло?

– Лео. Доброе утро.

– Доброе утро.

– Я так понимаю, ты искал Йона Гримберга.

– Откуда ты знаешь?

– Секретарь сказала.

– О… – Про это я и забыл. – Да, все верно.

– Информации не так много, – сказал Левин, – но я расскажу все, что знаю.

– Мы можем встретиться?

– За тем и звоню. Поторопись. Я скоро уеду отсюда.

Возле подъезда на Чапмансгатан в лицо бьет резкий свет, ненадолго ослепляя меня. Вокруг гудит свора журналистов. В подбородок мне утыкается черный микрофон телевизионной компании «ТВ4»; я несколько раз моргаю, чтобы белые точки перед глазами исчезли.

– Полиция может предъявить вам обвинение в убийстве Ребекки Саломонссон; как вы прокомментируете это?

– Вы ведь находились дома, когда она умерла?

– Это месть за ваше отстранение?

Вопросы сыплются градом. Я высматриваю молодого полицейского, который мог бы мне помочь, но его гораздо больше занимает заградительная лента. Последний вопрос привлекает мое внимание, и я ищу лицо, его задавшее.

– Я вас знаю, – произношу я.

– Анника Юнгмарк, газета «Экспрессен». Что вы можете сказать об этих данных?

– Я ничего не сделал.

Снова начинают сыпаться вопросы, но они смешиваются в один неразборчивый рокот, мой пульс учащается, и я делаю то, чего нельзя делать ни в коем случае: протискиваюсь между двумя журналистами и бегу.

Они следуют за мной какое-то время со своими камерами, сумками и маленькими диктофонами в руках, но быстро сдаются. Тяжело дыша, я добегаю до Хантверкаргатан и спускаюсь в темноту метро.

Я стою возле Щепмангатан, 8 в Старом городе. Никаких репортеров. Все еще раннее утро.

Нажимаю ладонью на тяжелые скрипучие двери и вхожу в прохладный подъезд, где замечаю, насколько мне жарко. Возможно, у меня температура. Скорее всего. В лифте перед глазами начинает все кружиться, мне плохо, и я складываюсь пополам, убежденный в том, что весь мой завтрак сейчас будет на полу. Но ничего не происходит – я просто стою там, задыхаясь, лифт открывает двери и ожидает, пока я покину его. Со мной что-то не в порядке.

– Лео, – говорит Левин, и за маленькими очками его глаза расширяются, когда он видит меня у двери. – Что случилось?

Он берет меня под руку – видимо, я выгляжу так, будто мне это действительно нужно, и еще потому, что меня так шатает у двери, что я вынужден прислониться к вешалке, пока пытаюсь снять ботинки.

– Всё в порядке. У меня голова в лифте закружилась.

Я снимаю ботинки и отмахиваюсь от протянутой руки Левина. Он просит меня сесть на кухне, и я падаю на один из стульев вокруг маленького круглого стола. Стул трещит, но мне удобно и сразу начинает хотеться спать. Левин достает стакан из кухонного шкафа, достает тубу с неизвестной мне маркировкой, вытряхивает оттуда быстрорастворимую таблетку и опускает ее в стакан, в который наливает воды. Таблетка начинает приятно шипеть.

– Я мало спал, – мямлю я, уставившись в стакан. – Что это?

– От усталости.

– Но что это? – настаиваю я.

– Действует как двадцать чашек кофе. Для военных. Мне дал один хороший друг, майор. Я никогда не принимал сам.

Я придвигаю к себе стакан. Левин поправляет очки и смотрит на него.

– Пей.

Я делаю глоток напитка, который оказывается ядренее, чем я думал, – как лимонад со слишком большим содержанием газа. Жжет язык, десны, весь рот.

– Вкусно? – спрашивает Левин, и уголки его губ слегка ползут вверх.

– Не особо.

– Йон Гримберг, – говорит Левин. – Зачем, если мне будет позволено спросить, ты ищешь его?

Я делаю глубокий вдох, и одновременно неприятные ощущения во рту исчезают, а тело начинает расслабляться. Ощущение слабое, но довольно заметное.

Тепло зарождается в животе, потом поднимается в грудную клетку и под конец доходит до кончиков пальцев. Взгляд становится более сфокусированным, движения – более точными. Возможно, мне стоит приобрести такое лекарство, чем бы это ни было.

– Ну? – вопрошает Левин.

Я рассказываю о Юлии и ее смерти, но не все. Я не могу раскрыться полностью. Снова говорю о Ребекке Саломонссон, о цепочке, которую она держала в руке. Как Грим приходил однажды к Сэм. В каждом моем слове – боль. Взгляд Левина перемещается с меня на стакан в моей руке, блуждает между окном, узором на кухонном столе и наручными часами. Он решает перевести часы на минуту назад и рассматривает свои руки. Можно подумать, что Левин устал от моего рассказа, но на самом деле он слушает очень внимательно. Я отхлебываю еще из стакана, и чувство тревоги слегка приглушается, но не проходит полностью.

– Итак, – говорю я под конец. – Поэтому мне и надо узнать то, что знаешь ты.

– Понимаю, – говорит Левин. – Боюсь, тебе придется проследовать со мною на Кунгсольмсгатан.

На мгновение я убежден, что совершил грубейшую ошибку.

– Нет, нет, – быстро добавляет он. – Не то, что ты думаешь. Не по той причине. Я опаздываю. Такси ждет внизу у Слоттсбакен. Расскажешь по дороге.

Я смотрю в стакан.

– Что это такое на самом деле?

– Если не ошибаюсь, амфетамины.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

– Ты накачал меня.

– Совсем чуть-чуть. – Он поднялся. – Пойдем.

XVIII

Мы двигаемся по направлению к улице Слоттсбакен, Левин кажется высоким в мрачном сером пиджаке и черных джинсах, его круглая лысина поблескивает. Откуда ни возьмись налетает ветер, и на углу улицы, наполовину скрытый контейнерами, сидит, возможно, бомж (но, может, и нет) – и одной рукой гремит банкой с монетами, держа мобильный телефон в другой.

– Сеньор, пожалуйста…

Левин отрицательно мотает головой, и я тоже отмахиваюсь, не останавливаясь.

– Долбаный город, – бормочет Левин.

– Такое происходит и в менее крупных городах.

– Не так, как здесь.

Такси ждет нас, работая на холостом ходу. За машиной высится королевский дворец. Мальчик-турист стоит рядом со своими родителями и безучастно разглядывает его. Дворец так же безразлично смотрит на него в ответ. На мгновение мы замолкаем, и взгляд Левина становится тяжелым.

– Когда-то я подрабатывал, – говорит он, пока такси медленно спускается по Мюнтгатан, по направлению к мосту Васабрун.

На отдалении высятся здание риксдага[21] и городская ратуша, на которой отсвечивают три бледно-желтые короны.

– Они хотели, чтобы я работал в отделе набора кадров. Разъезжать по школам и знакомить всех желающих с функциями полиции, рассказывать о выдвигаемых требованиях и так далее. Довольно приятное занятие, смена обстановки… Я согласился – и занимался этим, когда график позволял. Потом меня попросили посещать детей и подростков в центрах для трудной молодежи, но не для того, чтобы агитировать их, а просто информировать и показывать другую сторону жизни властей, а не ту, с которой они обычно сталкиваются. Работа, конечно, была крайне неблагодарной, но пацанов нельзя упрекать в негативном отношении к полиции. Большинство полицейских тоже имеют зуб на подростков, на них охотятся как на ведьм из-за мелких краж и всего такого. Почему бы и пацанам не ответить полиции тем же?

– Я родом из Салема, – сообщаю я. – Я знаю эту кухню.

– Конечно, – говорит Левин. – Разумеется. Как бы то ни было, однажды осенью лет одиннадцать или двенадцать назад, я посетил центр «Юмкиль». Место знаменито, например тем, что один парень там пытался убить другого сушильным шкафом. Наученный опытом персонал хорошенько закрепил шкаф на стене во избежание попытки его повалить. Но это не возымело действия. Случай повторился в еще более вызывающей форме всего за неделю до того, как я должен был туда поехать, и, поэтому, сам понимаешь, даже я чувствовал себя не в своей тарелке. Я не боялся, но подозревал, что они могут расценить мое появление как своего рода угрозу. На их месте я бы так и рассуждал. Я постарался перенести дату на более позднее время, но Бенни, ты знаешь этого старого начальника Скаке, отказал. Он сказал, что именно сейчас полиции следует присутствовать там. Возможно, он был прав, я не знаю. Особого выбора у меня не было. И я поехал.

Такси сворачивает на мост Васабрун, где трафик плотнее, чем до этого. Еще так рано, что можно наблюдать дымку вокруг тяжелого белого здания Центрального вокзала. Тепло от волшебного напитка до сих пор распространяется по моему телу, и я чувствую себя бодрым и энергичным. Я думаю о том временном промежутке, о котором рассказывал Левин. Гриму тогда должно быть было около двадцати.

– Я начал с приветственного слова и презентации и после этого провел пару часов среди них. Эта часть не была запланирована, и я не думаю, что Скаке одобрил бы подобное, но директор «Юмкиля» пригласил меня, и я чувствовал, что это самое меньшее, что я мог сделать для сокращения дистанции между мной и подростками «Юмкиля». Я предложил всем желающим задавать вопросы. Враждебность, конечно, присутствовала, но не в той степени, которой я боялся. Некоторые даже заинтересовались профессией полицейского. Один из них, молчавший как до презентации, так и после нее, был Йон Гримберг. Во время моего выступления он сидел далеко и днем тоже держался особняком. Я обратил на него внимание, но сильно не размышлял о нем. Перед обедом у меня состоялась короткая встреча с руководителем центра, Пэром Вестином, в его офисе в главном здании. Мы должны были провести ее еще утром, но не хватило времени. Руководители продолжали анализировать причины бунта. Мы сидели и разговаривали какое-то время, и Вестин рассказывал о проблемах «Юмкиля», о клиентах – так он их называл – и преступлениях, которые они совершали в центре. Естественно, его беспокоило насилие и кражи. Никто точно не знал масштабов этого бедствия, но то, что доходило до персонала, было совершенно точно лишь верхушкой айсберга.

Такси переезжает мост Васабрун, и я рассматриваю квартал Русенбад и улицу Фредсгатан, которая убегает направо, подсвеченные окна немых зданий. Помню, как однажды преследовал там мужчину, который подозревался в ограблении валютного обменника. Но он был невиновен. Грабителем оказался его пятнадцатилетний сын. Мужчина, которого я преследовал, только снабдил своего сына оружием.

– На письменном столе Вестина стоял ящичек, – продолжал Левин. – Я заглянул внутрь и обнаружил, что там какие-то бумаги, карточки… «Что это?» – спросил я. «То, что мы конфисковали». «Ага, – сказал я, – а у кого?» Я взял ящик и просмотрел содержимое. «У Йона Гримберга», – ответил Вестин. По его словам, Гримберг утверждал, что он не собирался ничего с ними делать, что он их сделал от скуки и для тренировки. Они были… – Левин замолкает. – Они были уникальными. Действительно выдающимися. Там были не просто идентификационные карты, но и счета, справки и заявки о социальной поддержке в Страховую кассу, эскизы документов из налоговой службы по получению и потере гражданства, списки регистров, куда автоматически заносятся все данные при рождении, другие базы данных и условия занесения личных данных туда. У него даже имелись копии оригиналов из отдела предварительных расследований, и он делал неразборчивые пометки на полях, пытаясь определить, какие данные входные, а какие – внутреннего характера. Большая часть пометок касалась Интернета, который тогда был в новинку, не забывай. В глобальной сети он видел угрозу, это было очевидно. Он пытался определить тип данных, выложенных в свободный доступ, а также количество подобных сайтов. И я клянусь тебе, Лео, судя по тому, что я видел, у него было достаточно знаний, чтобы получить место в отделе по борьбе с мошенничеством. Я спросил Вестина, в чем еще обвинялся Грим за время своего пребывания в лагере. Но он ответил, что это был его единственный проступок. Я не смог сдержать улыбки, о чем впоследствии несколько пожалел. Я лишь сказал, что ему надо беспокоиться не о тех идиотах, которые избивают друг друга и крадут плееры. Подавляющее большинство из них найдут себе честную работу и даже возможно станут родителями к тридцати годам. А с такими персонами, как Йон Гримберг, следует держать ухо востро. Всем своим видом Вестин показывал крайнее удивление и явно не понимал, о чем я толкую. Что, в принципе, можно понять, хотя именно такое отношение к вещам и порождает раз за разом происшествия, которые можно было бы предотвратить.

Такси заворачивает на Хантверкаргатан, проезжает мимо улиц, где я всего час назад спасался бегством от журналистов, ждущих меня под дверью. Глазами я продолжаю искать их, ожидая, что они до сих пор на углу, но вижу лишь сонных стокгольмцев, стоящих у пешеходных переходов. Они лениво рассматривают красные огни светофоров, землю, смотрят куда-то невидящими глазами. Открываются первые кафе. Город медленно оживает.

– Я спросил, можно ли встретиться с Йоном с глазу на глаз. Вестин пришел в некоторое замешательство, но кивнул и попросил меня проследовать в его комнату. Длинный коридор с закрытыми дверьми подозрительно напоминал тюремное учреждение, и когда Вестин отпер дверь, Йона там не было. Он попросил меня войти и подождать, и я спросил, насколько приемлемо было заходить в комнату клиента – я использовал это слово – без его ведома. Вестин ответил, что это в порядке вещей. – Левин покачал головой. – В этом учреждении не существовало никакого уважения к частной жизни. Думаю, сейчас там еще хуже; слышал, там даже есть камеры наблюдения в некоторых комнатах. Как бы то ни было, я зашел внутрь и сел на стул спиной к письменному столу, а Вестин пошел за Йоном.

– Как выглядела его комната? – спросил я.

– По-спартански. Конечно, в подобных заведениях комната любого молодого человека выглядит по-спартански, но даже в сравнении с другими комната Йона была необыкновенно простой. У него было мало одежды. Кровать не застелена, что противоречит правилам. Мое внимание привлек письменный стол, но изучать его в отсутствие Йона казалось нарушением личного пространства. Краем глаза я заметил, что на нем лежат какие-то вещи, но догадывался, что они не представляли никакой ценности ни для Йона, ни для кого-то вроде меня. Он был слишком умен. Если б он продолжал заниматься тем, чем раньше, то наверняка спрятал бы улики. Ящик с документами, который мне показывал Вестин, они нашли в выемке за шкафом, как он утверждал, по чистой случайности. И я верил, что так и было. Официально Йон отбывал срок в «Юмкиле» за причинение тяжких телесных повреждений. Но дополнительно, по тому же судебному разбирательству, он также осуждался за угрозы, нарушение закона о ношении холодного оружия, подделку документов и попытку крупного мошенничества. Насколько я понял, парень пытался продать кому-то документы, удостоверяющие личность. Произошла драка, и Йон стал угрожать покупателю ножом. Судебное разбирательство вышло простым: в наличии было много вещественных доказательств и несколько свидетелей. Как я понял, в Салеме он больше не жил. Его сестра Юлия, которую ты упоминал, умерла несколькими годами ранее, и ее гибель расколола их и так некрепкую семью полностью. По прописке он значился проживающим у кого-то в Хагсетре. Само происшествие там и произошло, на улице возле дома.

Левин ненадолго замолкает, пока такси стоит на перекрестке улиц Бергсгатан и Пульхемгатан. Большой парк Крунубергспаркен утопает в зелени, но я подозреваю, что напиток, которым меня накачал Левин, придает всем цветам особую яркость. Мир вокруг сверкает и вселяет надежду на светлое будущее.

– Йон зашел в комнату, сопровождаемый одним из работников лагеря. Было заметно, что он сильно удивился, увидев меня, но быстро спрятал эмоции и еле заметно кивнул мне. «Мне можно здесь посидеть?» – спросил я. «Да, конечно», – ответил он и присел на край кровати, готовый в любом момент снова вскочить. Парень был напряжен и встревожен. «Сколько ты здесь уже находишься?» – задал я вопрос, но Йон ответил, что не знает. «Время здесь течет незаметно», – лишь сказал он. Однако высказал предположение, что около полутора лет. На самом деле, он и правда пребывал там ровно полтора года, и дата как раз выпала на мое посещение. Способность все просчитывать он хорошо скрывал. Одно это уже заслуживало внимания, ведь в его возрасте большинство подростков, замешанных в криминальных делах, вели себя с точностью до наоборот – они пытались показаться умнее и осведомленнее, чем были на самом деле. Я спросил его, за что он здесь сидит, но Йон ответил вопросом на вопрос: «А вы разве еще не знаете?» Я извинился за такой дурацкий вопрос, достал полицейское удостоверение и показал ему. «Ты когда-нибудь видел его вблизи?» – спросил я. «Только помощника полицейского, – ответил он. – Но не комиссара полиции». Затем взял его из моих рук и стал внимательно рассматривать обратную сторону, края, рисунок на пластмассе, маленький чип. Поднял к свету. Казалось, он точно знал, как исследовать каждую деталь. «Ты сможешь изготовить такое же?» – спросил я. «Полицейские удостоверения сложно подделать, – ответил он. – На них сложный узор, и чип в данном случае – лишь бесполезный кусочек металла. На нем невозможно хранить информацию». «Как ты научился этому?» «Я тренировался», – просто ответил он. «И что ты намерен делать с этими знаниями?» «Кто знает», – сказал он.

Такси останавливается у входа в здание на улице Кунгсхольмсгатан.

– Простите, – говорит водитель, ища взглядом Левина в зеркале заднего вида. – Приехали.

– Хмм, – протягивает Чарльз и поднимает глаза.

– Мы приехали, – говорю я.

– Ага.

Левин открывает дверь и выходит, а таксист отдает мне чек, который, в свою очередь, я передаю Чарльзу, а тот лишь рассеянно глядит на меня.

– Ага, точно. Спасибо, – он на пару ступенек поднимается по лестнице и садится на нее, почесывает лысую голову и поправляет очки, которые слегка сползли. – Йон отлично знал, что будет делать со своими знаниями. Это было видно. Я спросил, откуда у него документы из отдела предварительных расследований. Могла произойти утечка информации, подумал я, и, черт побери, так оно и было. Но я так и не узнал, кто был осведомителем. Йон, разумеется, хранил молчание. «Тебе интересна работа в полиции?» – спросил я тогда. «Да», – ответил он. «Ты когда-нибудь думал сам стать полицейским?» И тогда он в первый раз показал хоть какие-то чувства. Мой вопрос просто рассмешил его. Я проигнорировал это и сказал, что с его прошлым, прежде всего криминальным, обязательно потребуется сдавать тесты и экзамены, но я мог бы потянуть за нужные ниточки в Сульне, и нет ничего невозможного. «И вы готовы сделать это ради меня?» Я сказал, что содержимое коробки, которую я нашел в кабинете Вестина, указывало на явную ловкость. И намекнул на место в отделе по борьбе с мошенничеством. К сожалению, ему пришлось бы продвигаться по службе медленно, как и всем остальным, но у него были большие перспективы. В течение шести-семи лет он смог бы совершенствоваться в своем направлении и работать с тем, чем он сейчас и занимается. Я даже предложил ему параллельно с обучением продолжать заниматься базами данных. С наступлением нового тысячелетия в Швеции изменились многие базы по учету персональных данных, и его работа имела большую важность.

Один из служащих группы NOVA, секции Городской полиции, которая работала с организованной преступностью, выходит из черной машины с тонированными стеклами и поднимается мимо нас по ступенькам. Он кивает Левину и вопросительно смотрит на меня, но ничего не говорит.

– Думаешь, у меня был шанс?.. Я думаю, был. Это было видно по Йону. Он все взвешивал. Он должен был выйти как раз ко времени подачи заявления, и смог бы хорошо подготовиться, и отправить заявление. «Но, – добавил я, – проследи за тем, чтобы все данные в заявлении были верными». Он снова засмеялся. Таких как Йон Гримберг… нет, я встречал несколько подобных личностей прежде. Пять-шесть человек за сорок лет работы в полиции. И причина моего предложения была на самом деле двояка. Прежде всего жалко видеть, как талант используется во зло. В криминальном мире он, скорее всего, долго не протянет. Я хотел дать ему еще один шанс. Это всегда было моей слабостью, но, думаю, и сильной стороной как полицейского. С другой стороны, сколько преступлений могло быть предотвращено… Такой человек, как Йон Гримберг, мог причинить большой вред.

– Ты ему про это рассказал?

– Назвал только первую причину. Не вторую.

– И как он отреагировал?

– Никак. Он ничего не сказал. Мне было пора идти, и я протянул ему свою визитку и попросил позвонить, когда он определится. Но он так и не позвонил.

Пожилая пара прогуливается по другой стороне улицы, и Левин следит за ними взглядом. Они выглядят уставшими, но преданными друг другу и счастливыми.

– Годом позже, – продолжил он, – его имя мелькнуло в расследовании. Неудачная попытка ограбления. Преступники были в масках, и мы не могли установить их личности. Но, конечно, у нас были подозреваемые, и мы установили за ними слежку. Один из парней как-то раз оказался в компании с неизвестным нам человеком. По фотографии я понял, что он очень похож на Йона Гримберга. Но подозрение растаяло в воздухе, как сигаретный дым. Мы допросили Йона, но это не дало никаких результатов. Его отпустили, и после этого случая я не слышал о нем ничего до того момента, пока Алиса не упомянула, что ты его ищешь.

– Он сменил имя и фамилию, – говорю я. – Он уже десять лет как в базе неустановленных личностей.

– Хмм, – бормочет Левин.

– Я гляжу, ты не особо удивлен.

– Нет, – отвечает он. – Такое случается с некоторыми людьми, как будто они начинают исчезать прямо на глазах. Как будто они вечно играют какую-то роль, носят маску – не только перед другими, но и для самих себя. С человеком без определенной личности что-то происходит. Без сомнения, это опасно, но тот, кто кардинально меняет себя, часто поступает так с целью обезопасить себя от чего-то еще более опасного. Что конкретно случилось с Йоном Гримбергом, мне трудно сказать, об этом ты наверняка знаешь больше. В лицедействе нет ничего особенного – это просто вопрос тренировок и умений, и большинство людей в состоянии этому научиться. Для нас с тобой это даже является частью работы. Но в отличие от нас, от полиции, которая иногда выдает себя за других, или от случайного мошенника, который предъявляет липовую идентификационную карту и может вернуться к своему обычному «я» позже, у Йона Гримберга нет такой возможности, – да он ее и не хочет. Меня раздражает эта пустота, в которой можно раствориться. Оглядываясь назад, хочется сказать, что я был прав тогда, но я этого не знаю. Это была не более чем догадка, попытка предсказать его дальнейший жизненный путь. И в то самое мгновение, когда мы с ним вели разговор, он как будто начал таять в воздухе. Его лицо и взгляд ничего не выражали, это были просто чужое лицо и чужой взгляд, не более фальшивые или настоящие, чем другие. – Левин затихает и на секунду присаживается на ступеньку, потом трясет головой, встает и чистит свои брюки ладонью. – Извини за этот вздор, Лео, – говорит он, донельзя смущенный. – Я старею.

– Ты видел что-то такое в ящике в кабинете Вестина, что могло бы нам подсказать, за кого он себя сейчас выдает?

Чарльз качает головой.

– Не уверен, память может меня подвести, Лео. Сомневаюсь.

– Никаких имен или инициалов, совсем ничего?

– Ничего. Насколько я помню. – Он откашливается. – Я помню его манеру говорить.

– Манеру говорить?

– Помню, что он формулировал мысли очень четко. Необычно для подростков из пригорода. – Левин сверкает глазами. – Да, точно. Еще одна вещь, но, возможно, она не имеет отношения к Йону Гримбергу. Я упоминал неудачное ограбление банка, благодаря которому всплыло его имя…

– Да?

– Следователи подозревали, что оно было связано с наркотиками, широко распространенными в этом городе. Предполагалось, что причиной ограбления стала пропажа пары килограммов героина у людей, которые должны были заплатить долги своим поставщикам. Они были в отчаянии, что, в принципе, не так уж и странно. А когда отчаявшиеся люди остро нуждаются в деньгах, то часто все заканчивается преступлением. Героин позже нашли в доме у женщины, которую, как я помню, звали Аня. Она не блистала красотой, но у нее была должная хватка, а также она имела контакт с одним из тех, кто был осужден за ограбление. Через их связь мы и вышли на нее. Каким-то образом ей удалось сохранить часть партии для себя, а остальное – продать, и тем самым продвинуться по криминальной карьерной лестнице. Ее схватили по обвинению в торговле наркотиками и приговорили к – не помню точно – двум или трем годам в тюрьме «Хинсан».

– Когда это случилось? Ты упоминал – годом позже…

– О, – говорит Левин, – должно быть, в две тысячи втором или две тысячи третьем, точно не помню. Как бы то ни было, следователи строили догадки, что был кто-то еще, возможно, еще один соучастник в этом деле, который поддерживал ее и был выходцем из того же подпольного мира. У Ани никого больше не было, родители умерли, а своей семьи она не создала. И когда они проверили ее телефон, то нашли номер, который не смогли отследить.

– Думаешь, это был он?

– Точно. В телефонном списке контактов Ани значились инициалы ЙГ. Это мог быть кто угодно, и мужчина и женщина. Йохан Гранберг, Йуно Гомез, Йаннике Гретчен. Но у меня было ощущение, что это Гримберг.

– Что заставило тебя так думать?

– Мне сложно ответить. Может, интуиция.

– И где Аня сейчас?

– На кладбище Скугсчюркогорден. – Чарльз опускает глаза. – Она повесилась в своей камере в тюрьме «Хинсан». В газетах писали об этом.

– Я не читал газет до своего тридцатилетия.

В ответ на такое заявление Левин смеется. Смотрит на меня.

– Тебе надо все рассказать Габриэлю.

– Бирку?

– Да.

– Возможно.

– Лео. – Левин принимает серьезный вид. – Тебе угрожает опасность. И даже с нескольких сторон.

– Возможно.

Чарльз поднимает глаза и изучает рекламную афишу на стене дома «БЕСПОКОИШЬСЯ, ЧЕМ ЗАНЯТА ТВОЯ СОБАКА СЕЙЧАС? ПРОСЛЕДИ ЗА НЕЮ С ПОМОЩЬЮ МОБИЛЬНОГО!»

– Проследи, – задумчиво протягивает Левин. – Ничего удивительного, что люди хотят исчезнуть. Ничего удивительного, что люди в нашем обществе ненавидят и не доверяют полиции. Десять или двадцать тысяч полицейских – не важно. Эта работа – неправильная, и время – неправильное. В неправильной системе, в неправильном месте. – Тяжело дыша, он тихо говорит: – Итак, его сестра умерла совсем молодой… Вы ведь с нею общались?

– Да. Она умерла из-за меня.

– Действительно? – спрашивает Левин, не слишком сильно тронутый этими словами. Его интересует лишь профессиональная сторона дела.

XIX

Незадолго до конца лета на одном из подъездов Салема появилась сделанная черной краской надпись «ДОЛБАНЫЕ ЧУРКИ ВАЛИТЕ ДОМОЙ». Текст был написан кривыми, неровными прописными буквами, а поверх надписи нарисована свастика. Буквально на следующий день неподалеку от гимназии Рённинге был жестоко избит известный скинхед. Ни один из нападавших не был шведом. Я знал об этом, потому что информация распространялась быстро. Об этом нападении даже рассказывали в новостях, но недолго. Никто не говорил о том, что избитый скинхед был причастен к появлению надписи, да это и не имело большого значения. Через три дня по лицу получил другой парень. Его звали Микаэль Перссон, он родился в Швеции, но его отец был из Египта. А еще несколько дней спустя был избит другой бритоголовый, неподалеку от водонапорной башни Салема. Парень был выбрит налысо, одет в джинсовую куртку и военные брюки. Он был членом молодежного отделения «Левой партии» и к тому же состоял в нескольких антифашистских организациях. Однако преступники этого не знали. Они думали, что избивают нациста, судя только по внешнему виду.

Все эти события привнесли оживление в последние дни лета, но меня они мало волновали. Мы с Юлией расстались после того дня, когда Грим неожиданно вернулся домой. Мы ничего не обсуждали, не принимали никакого решения. Разрыв отношений словно произошел сам по себе, невысказанный, но то, что это конец, не вызывало никаких сомнений.

Я старался избегать общения с Гримом. Стоило только подумать о друге, как на ум сразу приходила Юлия. Воспоминания о ней причиняли мне боль. Я никогда раньше не переживал подобных страданий и четыре дня ни с кем не разговаривал, даже с родителями. Они начали волноваться и пригласили домой моего брата, но от этого стало только хуже. На пятый день стало понятно, что одному мне с этим не справиться. Мне нужен был кто-то, и единственным, к кому я мог обратиться, был Грим. Ему я не мог ничего рассказать, но, по крайней мере, мой друг мог бы меня отвлечь. Когда Йон ответил на мой звонок, мне показалось, что он чем-то расстроен.

– Я пытался дозвониться до тебя, – сказал он. – Почему ты не отвечал? Что-то случилось?

– Прости. Ничего не случилось. Я болел.

– Болел?

– Какая-то простуда, ничего серьезного. Но сегодня первый день, когда у меня нет температуры. Увидимся?

Грим заметил, что со мной творится неладное, я знал это. Мне не нужно было от него ничего особенного, только его присутствие. Чтобы не быть одному. Он понимал это. Мы проводили много времени в запущенных парках или на забытых скамейках. Я читал или слушал музыку, а Грим занимался своими идентификационными картами. Он постоянно тренировался, но после колонии его отец стал контролировать то, чем он занимался у себя в комнате, поэтому моему другу приходилось практиковаться в другом месте. Несколько раз мы сидели у меня дома, и какое-то время мой письменный стол был больше столом Грима, нежели моим. Так длилось до тех пор, пока отец это не заметил и не поинтересовался, чем мы занимаемся. Мы воспользовались нашими поддельными удостоверениями личности и однажды в среду прошли в клуб в Сёдермальме. Там мы напились, и когда бармен не обращал на нас внимания, посмеивались над теми, кого внутрь не пустили.

Мне было интересно, как поживает Юлия. Переживала ли она хоть сколько-нибудь по этому поводу. Спустя какое-то время я убедил сам себя, что наш разрыв дался ей легко. Но моя дружба с Гримом была спасена. Все, что ни делается – к лучшему, наверное… Мне пришли на память слова Юлии о том, что если бы она могла путешествовать во времени, то отправилась бы в будущее, чтобы увидеть к чему все приведет в конце концов. Сейчас я начинал понимать, что она имела в виду. Чувство неопределенности после потери, причем напрасной, было ужасно.

Однажды в моей комнате было открыто окно. У кого-то по соседству тоже было распахнуто окно, потому что я слышал, как из колонки надрывается солист N.W.A[22]: «Я хочу праздновать! Я просто хочу праздновать!» Я подошел к окну и ощутил тепло солнечных лучей. Внизу прогуливалась Юлия с подругой, блондинкой по имени Белла. Я встречал ее пару раз летом, вместе с Юлией. Девушки над чем-то смеялись, и Юлия выглядела счастливой.

Я попытался подумать, что у меня же есть Грим, но единственное, что я чувствовал, так это то, что я потерял ее.

Что-то внутри меня начинало закипать.

Именно тогда, в один из последних дней лета, я узнал, что в Салем вернулся Тим.

Тим Нордин был на год младше меня. Когда я увидел его в первый раз, тот сидел на детской площадке на окраине Салема. Мне тогда было тринадцать, и я почти плакал от злости. Вскоре злость переросла в стыд, и я не хотел идти домой. От Влада и Фреда мне досталось гораздо сильнее, чем обычно. Это был один из тех случаев, когда я попытался дать сдачи, а закончилось все тем, что один из них ударил меня коленом в живот. Это унижение от неудавшейся попытки что-то сделать было хуже, чем полное бездействие. Меня переполняло чувство безнадежности. Эта драка была подтверждением того, что я слабее. Когда я не оказывал сопротивления, то представлял, что мог дать сдачи в любой момент, какой бы наивной эта мысль ни была.

Я ушел подальше от места избиения и, после того как отдышался, стал бесцельно бродить по округе. Когда мне на глаза попался Тим, внутри у меня все горело. Что-то хотело вырваться из меня наружу, необходимость побороть бессилие, недостаток уверенности в себе.

Тим не слышал, как я подошел. Это был худенький, маленький мальчик в кепке козырьком назад и одежде слишком большого размера, надетой специально, чтобы он казался сильнее, чем был на самом деле.

– Здорово, – сказал я, стоя в паре шагов от него.

Он не ответил.

– Здорово.

Тим все еще не смотрел на меня. Во мне закипела злость. Осмотревшись вокруг, я увидел, что вокруг никого не было, и, сделав последний шаг, ударом сбил с него кепку. Тим вздрогнул и вынул наушники.

– Почему ты не отвечаешь, когда с тобой разговаривают?

– Извини, – ответил он и показал на наушники, – я не слышал.

Он был напуган. Это было видно по его глазам темно-карего цвета. Круглые глаза выглядели чрезмерно большими на маленьком лице с острым подбородком и тонкими губами.

У меня мелькнула мысль, что он и правда меня боится.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– Ничего, – ответил он.

– Чем ты тут занимаешься?

Тим поднялся.

– Моя кепка…

Я улыбнулся.

– Это не твоя кепка.

– Мне ее подарила… – начал было он, но не закончил предложение.

– Мамочка? – издевался я. – Тебе ее подарила мамочка?

Он молча смотрел на меня.

– Отвечай! – закричал я.

Тим молча кивнул и опустил глаза. Я поднял кепку, смял ее и засунул в задний карман джинсов. На скамейке рядом с Тимом лежала ярко-желтая кожура. Стоя рядом с ним, можно было почувствовать запах мандарина или апельсина от его пальцев.

– Кепочка, – сказал я. – Сиреневая. Ты голубой, что ли?

– Что?

– Я спросил – ты голубой? Плохо слышишь?

Он отрицательно покачал головой.

– Ты чего головой трясешь?

– Я хорошо слышу, – тихо произнес Тим.

– Отвечай тогда. Ты – голубой или нет?

Он снова начал трясти головой.

– Что? – спросил я и наклонился вперед. – Говори громче.

– Мне двенадцать, – прошептал он. – Я не знаю, какой я.

Я рассмеялся ему в лицо.

Я не ударил его тогда. Это случится в другой раз. На обратном пути, проходя мимо стройки, я закинул сиреневую кепку в открытый контейнер, проследив, чтобы она оказалась в самом низу. Тиму ни за что ее не достать, даже если он ее увидит.

Чувствовалось облегчение, некое внутреннее обновление – и, наверное, поэтому моя совесть молчала.

В течение двух лет я использовал Тима Нордина в качестве мальчика для битья, чтобы ощутить себя сильнее кого-то. Думаю, что точно так же относились ко мне Влад и Фред. Возможно, запустилась цепная реакция на то, что произошло раньше. Одни всегда попадали под раздачу, другие нападали, и я не был ни хуже, ни лучше. Такова была система.

Затем что-то произошло, и Том Нордин переехал из Салема. Может быть, из-за семьи, не знаю. Он пропал, и я не очень переживал по этому поводу. Я никому не говорил о том, что сделал. Думаю, что Тим тоже молчал. Несколько лет я не слышал о нем ничего, до тех пор, пока Юлия не произнесла его имя, когда мы сидели на водонапорной башне.

А теперь он вернулся, подросший, но такой же худой. Я сидел на кухне и завтракал, когда он прошел мимо Триады. На таком расстоянии я его сначала не узнал, но когда пригляделся, стало ясно, что я увидел того, кого видеть не хотел. Походка Тима не изменилась. Когда пытаешься быть незаметным, есть одна проблема – эти попытки заметны. Они очевидны.

– Лео, все нормально? – спросил отец, перед тем как уйти на работу. – Ты… сам не свой всю последнюю неделю.

– Да, – ответил я. – Все хорошо.

– Уверен?

– Абсолютно.

Отец разочарованно кивнул, взял ключи и закрыл за собой дверь. Час спустя все повторилось, только уже с мамой. Я сидел у окна на кухне в ожидании звонка Грима. В этот раз мне хотелось узнать, как дела у Юлии. Мне нужно было знать, как она себя чувствовала. Люди могут смеяться по разным причинам. Я видел, как улыбалась Юлия, но это вовсе не означало, что у нее все хорошо.

Час спустя наконец-то позвонил Грим. Мы взяли футбольный мяч и пинали его по дороге к спортплощадке. Мой друг не очень любил спорт – единственное, к чему у него был интерес, так это к просмотру соревнований по стрельбе, – но сейчас он утверждал, что пинать мяч изо всех сил – это здорово. Я был с ним согласен.

Спортплощадка была пустой и словно ждала нас. Я достал мяч, который Грим только что забил в ворота.

– Ты знаешь, кто такой Тим Нордин, а? – спросил я.

– Тим… – ответил Грим и поднял брови. – Да. Он друг детства Юлии, но я вроде слышал, что он переехал отсюда. Никто не знает, почему, даже Юлия. – Он отпустил мяч на землю. – А что?

– Думаю, что видел его сегодня.

– А ты его знаешь?

– Нет. Но мой знакомый ходил вместе с ним в садик, поэтому я знаю, кто он такой.

Я никогда не спрашивал о Юлии, просто не мог. Начиная с завтрашнего дня она будет ходить в ту же школу, что и я.

В первый день мне не встретились ни Юлия, ни Грим. Я общался с одноклассниками, это было необычное чувство. Не то чтобы они мне нравились, я почти никого из них не встречал во время каникул. В течение долгих месяцев я жил в другом измерении.

На второй день у меня было занятие по математике в одном из классов в самом конце школьного здания, больше напоминавшего завод. Я свернул за угол, и передо мной оказался длинный и пустой коридор. Я опаздывал на несколько минут, занятия уже начались. Вдоль стен тянулись ряды шкафчиков, а на некоторых из них уже появились граффити. Бросалась в глаза большая, черная свастика.

Открылась дверь одного из туалетов, и я увидел Юлию, направлявшуюся ко мне. У нее в руках были папка и несколько книг. Она смотрела на лист бумаги, качавшийся в такт ее шагам. Юлия подняла глаза и, увидев меня, застыла. Ее взгляд… Мир вокруг закачался.

– Привет, – сказала она, не останавливаясь.

– Привет, – ответил я и остановился. – Как дела?

– Сложно. – Юлия посмотрела на свое расписание и пошла дальше.

Глядя ей вслед, я надеялся, что она обернется, но напрасно. Я почувствовал себя обманутым идиотом. Уничтоженным. Мне хотелось плакать, потому что теперь отношения между нами будут именно такими. И конца этому не предвидится.

В тот же день я услышал от кого-то, что Тим Нордин вернулся в Салем, потому что его родители развелись, а его отец был не из тех, кто способен воспитать ребенка. Поэтому Тим стал жить с матерью, а она скучала по Салему и захотела переехать обратно. «Вот как оно бывает», – подумал я. Ему следовало хотя бы возразить.

На тех выходных состоялся большой праздник под открытым небом. Его проводили на той площадке, где мы с Гримом были неделей раньше. Информация о празднике распространялась на листах бумаги, которые расклеивали на шкафчиках и раздавали на уроках. Мы с Гримом пришли с пластиковыми бутылками, в которых был отлитый из запасов наших родителей алкоголь. Мне удалось раздобыть только граммов двести водки, поэтому пришлось смешать ее с лимонадом. Из-за газа вкус был даже хуже, чем обычно.

– Не знаешь, Юлия придет? – спросил я.

– Без понятия, – ответил Грим. – Я ничего ей не сказал, поэтому надеюсь, что она не появится. Не хочу весь вечер за нею приглядывать.

– Зачем тебе это?

– Это же, блин, моя сестра. И в последнее время она кажется какой-то странной…

– С чего бы это? – сказал я и почувствовал, как учащается мой пульс. Открутив пробку с бутылки, я сделал большой, обжигающий глоток. – Ты же не можешь опекать ее постоянно. Ей, черт побери, скоро шестнадцать. Она может сама о себе позаботиться. Хватит относиться к ней, как к ребенку.

Грим не смотрел на меня.

– Ты не понимаешь, что ли? – спросил он.

– Что я должен понять?

– Только Юлия не дает нашей семье развалиться, только благодаря ей мы живем вместе. А родители не могут ее защитить.

– А от чего ее нужно защищать? И почему защищать должен ты? Социальные службы мог…

– Это из-за них я оказался в «Юмкиле». Если они заберут меня или Юлию, то все кончено.

Я выпил еще. Помню, что подумал тогда о том, что проблема была не в ком-то из них, а она формировалась, так сказать, между ними, в самом устройстве семьи. Они прикладывали слишком много усилий, чтобы быть семьей. Мне было трудно дать определение этой мысли.

– А это так важно? Что, ну, вы должны быть вместе? Я имею в виду, что в этом, наверное, есть и свои минусы.

Я не знал, как выразить свою идею.

– У человека может быть только одна семья, – произнес Грим. – Только кто-то из благополучной семьи может подумать, что ему будет лучше без остальных. – Он поднял глаза и посмотрел на меня. – Поэтому заткнись. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

Первый раз я испугался Грима, сам не зная почему. Может быть, потому, что уже изрядно выпил, но, скорее всего, причиной стал его взгляд. Это был страх, такой же, как когда представляешь себе сильную боль, тот испуг, который заставляет дрожать и чувствовать себя неуверенно без причины.

На спортплощадке было полно людей, стоявших компаниями, выпивающих и смеющихся. Из тяжелых больших колонок звучала музыка. Несколько человек залезли на ворота. Мы с Гримом подсели к кому-то из его знакомых. Они спросили о колонии и о парне, которого ударили ножом. В ответ мой друг только пожал плечами, не желая об этом говорить. Они спросили, что он сделал со своими волосами, и Грим ответил, что они казались ему слишком длинными, поэтому он их и обрезал. Именно в тот момент я увидел Юлию. На ней были темные джинсы и белая футболка с надписью JUMPER на груди. В руке у нее была пластиковая бутылка, и, казалось, что она кого-то ищет.

Я посмотрел на свою бутылку. Уже наступили сумерки, и, чтобы понять, сколько я уже выпил, пришлось поднять ее над головой. Заметив движение, Юлия повернула голову. Она осторожно подняла свою бутылку, словно в приветствии. Я немного смутился. Юлия, похоже, подумала, что я с ней здоровался. На ее лице была та улыбка, которая появлялась, когда она была немного пьяна.

Грим увидел сестру и вздохнул.

– Так и знал.

Он махнул ей, приглашая подойти и сесть с нами.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Если она все-таки сюда пришла, то лучше будет, если она останется тут с нами, – пробормотал Грим.

Юлия подошла и уселась на корточки.

– О чем болтаете?

Позади нас закричала девушка, когда один из парней, сидевших на перекладине, оттуда свалился. На секунду повисла тишина, а затем мы услышали, как упавший парень смеется, лежа на спине, с зажатой в руке банкой пива. Мы тоже рассмеялись, все вместе.

Колени Юлии были совсем рядом с моими, и мне было нелегко контролировать свои руки. Воспоминания о лете, хорошие воспоминания, проносились перед глазами, и мне хотелось вернуться назад. Она сделала глоток из своей бутылки и сморщилась. Неподалеку от нас, из колонок звучал чей-то голос, певший «всего на минуту я перестал быть собой». На площадку прибывало все больше людей. Большая часть поля была заполнена народом из школы. Подошли ребята постарше, но испарились довольно скоро. Они просто хотели получить деньги за алкоголь, который для кого-то купили. Какие-то парни начали драться, но быстро успокоились. Мне было интересно, о чем думает Юлия, знала ли она о том, что Тим Нордин переехал в город. Обрадует ли ее эта новость? Жалела ли она о том, что мы расстались? У меня закружилась голова от безостановочных мыслей.

– Мне нужно отлить, – сказал Грим и поднялся. – Пойдешь со мной?

– Нет, – ответил я.

Он посмотрел на меня, затем на Юлию, произнес: «Ладно» – и направился в сторону кустов.

Я заметил, что Юлия нервничала. Она быстро пила и смеялась чересчур много над тем, о чем говорили те ребята, рядом с которыми мы сидели.

– Хороший праздник, – проговорил я.

– Угу.

– Ты с кем-то сюда пришла?

– Да. – Она осмотрелась вокруг. – Но я не знаю, где они.

– Мне нравится твоя кофта.

– Правда?

– Всем ведь нравится «Jumper»?

Юлия не ответила, потому что пила. И я продолжил вместо нее:

– В школе, когда мы прошли мимо друг друга… Ты сказала, что у тебя все сложно. Ты подразумевала, что все сложно в школе? – Я посмотрел на нее. – Или как?

– Точно, – ответила она и слабо улыбнулась. – Если ты так говоришь, конечно.

– Я этого не говорю, а спрашиваю.

– А я отвечаю.

Я наклонился к ней, чтобы что-то сказать, но меня перебил Грим. Подойдя сзади, он уселся рядом с нами.

Мигом позже, когда я поднялся, чтобы дойти до кустов, вся спортивная площадка закачалась. Тени, что сидели вокруг с бутылками и банками в руках, стали расплываться по краям. Я споткнулся обо что-то, но продолжил идти вперед.

Когда я проснулся, то обнаружил, что лежу поперек кровати. В одежде. Чтобы посмотреть, который час, я повернул голову, и это движение отозвалось сильной болью. Как бы то ни было, я был дома.

Моя рука искала бутылку с водой, но она стояла слишком далеко на столике рядом с кроватью. Я потянулся и взял ее. Бутылка была пуста. Именно в тот момент, когда взял пустую бутылку, я обратил внимание на свою руку. Она была покрыта красными пятнами.

Я помню, как поднялся, чтобы дойти до кустов и отлить. Помню страх, который ощущал без какой-либо видимой причины. То, что было «до» и «после», я помнил смутно. Посмотрев на свою руку, я попытался вспомнить, ел ли я что-нибудь, перед тем как пойти домой. Может, красные пятна – это засохший кетчуп или томатный соус? Я поднес руку к носу и понюхал ее, но не почувствовал ничего кроме слабого запаха табачного дыма, въевшегося в кожу. Поднявшись с кровати, я попробовал понять, болело ли у меня что-то кроме головы. Не болело.

Когда я вернулся из кустов, Грима и Юлии уже не было на месте. Точно. Я спросил одного из тех, с кем мы сидели, куда они ушли. Он пробормотал что-то о том, что Гримберги начали ругаться.

– Почему они начали ругаться? – поинтересовался я.

– А я почем знаю? – прозвучал ответ.

Я, нервничая, пошел их искать. Хорошо помню, что опять играла песня «Я просто хочу праздновать! Я просто хочу праздновать!», и что у меня было ужасное самочувствие. Со спортивной площадки я, ковыляя, ушел с мелькающими перед глазами пятнами света. Последнее, о чем я подумал – не подмешал ли кто-то чего-нибудь в мою бутылку.

Я только что принял душ и открыл окно в своей комнате, чтобы проветрить. Задумавшись о том, где родители, вспомнил о бумажке, которая лежала на кухонном столе. Там было написано что-то об августовской ярмарке в Рённинге. Дома не было никого, и я начал оттирать руки, чтобы избавиться от красноты. До меня медленно доходило: это, похоже, кровь. Она быстро смывалась, и струи красного цвета становились розовыми, смешиваясь с водой в раковине. Когда я умывал лицо, то почувствовал боль на верхней губе. Она болела и немного припухла. И тут память вернулась.

Я прервал поиски Юлии и Грима и вместо этого решил найти кого-нибудь другого, кого угодно. Мне на глаза попалась одна девушка, которая стояла, прислонившись к фонарному столбу, неподалеку от спортивной площадки. Я направился прямо к ней. Не помню, что спрашивал у нее, но до сих пор ощущал, как я ее обнимал. Она была невысокого роста и худенькая, как Юлия. Я, наверное, к ней прижимался. Девушка меня оттолкнула; я попытался снова, но в этот раз получил удар в лицо. Может, ударила она, может, кто-то другой, это было не ясно. Я упал на землю – думаю, что не от удара, а от плохой координации. Затем – чей-то издевательский смех. Унижение, как оно кипело во мне!

Я не поднимался, пока они не ушли, а затем встал и поплелся домой. Где-то по дороге мне встретился Тим. Он, похоже, тоже шел домой. Он, что, был на спортивной площадке? Там я его не видел.

Я остановил его.

– Так ты, значит, вернулся, – сказал я.

Мы стояли на тротуаре, в сумерках, куда падало меньше всего света от двух соседних фонарей. Тим, кажется, был трезв. Он пах свежестью, как ополаскиватель.

– Да.

– А куда идешь?

– Домой. – Он прищурился и спросил: – А что с твоей губой?

– Ничего.

– Кажется, что тебя ударили.

– Да ничего! – закричал я. Тим посмотрел на меня. – Ты знал Юлию, или как? Юлию Гримберг?

Услышав это имя, он удивился. Что-то проскользнуло в его взгляде.

– Да, а что?

Я не знал, что на это ответить. Вместо этого со всей силы ударил его кулаком в плечо. Он пошатнулся и сделал шаг назад.

– Дай мне пройти, – сказал он. И добавил: – Ты пожалеешь, если не сделаешь этого.

– Не сделаю что?

– Если не дашь мне пройти.

Помню, что засмеялся. Не над его словами, а над всем остальным. Над тем, как все было абсурдно, и над тем, как все стало сложно. Я смеялся над страхом, который испытывал, смеялся над Гримом. Над Юлией. И я начал бить Тима. Один удар в лицо, второй – в живот, между ног. Он не сопротивлялся, просто лежал и смотрел пустым взглядом. Это бесило меня еще больше. Его взгляд напоминал мне Грима, и было в этом что-то неприятное.

Может из-за похмелья или из-за Юлии и Грима, а может, из-за пустого взгляда Тима и таких же пустых, бессмысленных угроз, или всего вместе, я согнулся пополам в душе и начал жадно хватать ртом воздух.

На дворе двухтысячный год. Мама умерла год назад. Мне двадцать один. Я вышел из колонии «Юмкиль» и живу в туннелях под городом, вместе с другими. Они мне не доверяют, а я не доверяю им. Я не сплю, потому что боюсь, что они украдут мои вещи. Чтобы не спать, пользуюсь наркотой, так же как и остальные. Я редко бываю на солнечном свете, и это плохо влияет на мои глаза. Зрение мутнеет. На жизнь приходится зарабатывать кражей мобильных телефонов, бегать с полным рюкзаком. Когда я в конце концов засыпаю, то, проснувшись, вижу, что остался без вещей, без телефонов. Приходится начинать все сначала, в то время как я все больше подсаживаюсь на порошок. Дела идут не очень хорошо. Мужчина отказывается отпустить свою сумку, и я почти забиваю его до смерти. После этого ничего не помню, воспоминания возвращаются гораздо позднее.

Я выбираюсь из туннелей и селюсь у одного друга в Албю. Его зовут Франк, он сидит на героине и дает мне иногда уколоться. Мне нравятся уколы, и я завязываю с порошком. Сплю теперь на матрасе. У Франка есть девушка, она симпатичная и к тому же добра ко мне. Когда Франка нет дома, мы занимаемся сексом. По какой-то причине ей нужно покинуть страну через несколько месяцев. Я помогаю ей – делаю идентификационную карту, которой она может пользоваться.

Она садится в поезд, и больше мы никогда не встречаемся.

За день до ее отъезда я под кайфом, лежу на полу, прислонившись к одному из шкафов. Меня накрыло, я не могу сфокусировать взгляд; замечаю только, что Франк что-то держит в руке. Он садится на корточки передо мной и спрашивает, делал ли я это прежде.

– Что делал?

– Такие штуки. – Он машет у меня перед носом одной из идентификационных карточек.

– Несколько раз.

Франк говорит, что у меня хорошо получается. Спрашивает, могу ли я сделать еще, в обмен на героин. Я соглашаюсь, но говорю, что мне нужны материалы и инструменты, к тому же меня разыскивают за грабеж, и я не могу выйти. Франк достает все необходимое – крадет со склада. Несколько раз он приносит не те материалы, и ему приходится относить все назад.

Позднее он знакомит меня с типом, которого называют Человек без голоса. Его зовут Йозеф Абель. Он, в свою очередь, сводит меня с парнем, которого ты наверняка знаешь. С Сильвером. Он одного со мной возраста, но имеет намного больше власти. Сильвер просит меня помочь одному знакомому, которому нужно ненадолго залечь на дно. Я соглашаюсь в обмен на героин. Вскоре Сильвер рассказывает мне, что у него есть друг, владелец предприятия, которое вскоре должно обанкротиться. Он интересуется, не хочется ли мне стать подставным директором в обмен на определенную сумму денег. Цифра довольно большая, на эти деньги можно купить кучу наркотиков. И я соглашаюсь – и на деньги, и на предприятие. Ко мне, как сказал Сильвер, по всей видимости, придут несколько человек и зададут пару вопросов.

Вся ответственность легла на меня, а я не понимал, что это значит. Акционерное общество устроено так, что тот, кто владеет акциями, за них и отвечает. Будучи совершенно ни к чему не причастным, я становлюсь крайним, когда фирма через несколько месяцев становится банкротом. Долг – полмиллиона, к тому же наркотики закончились. Первый раз в жизни меня посещает мысль о самоубийстве. И именно тогда я начинаю подумывать о том, что можно показать замечательный фокус, классную иллюзию – взять и исчезнуть.

XX

Время, у меня нет времени. Это чувство почти осязаемое, но я не знаю, что делать с ним. Левин пропадает в Доме, а я брожу по Кунгсхольмену, засунув руки в карманы. Пытаюсь думать.

Утренние воспоминания – репортеры у моей двери – возвращаются, и по какой-то причине мне трудно от них отделаться. Во мне растет чувство, что за мной наблюдают, идет слежка, и я снова и снова оборачиваюсь, убежденный в том, что так оно и есть. Я перехожу улицу к площади Кунгсхольмен и захожу в кафе, дверь в которое – дыра в стене, сажусь так, чтобы держать в поле зрения дверь и окно. По улице пожилая дама тащит за собой не менее пожилого мужчину, как будто они куда-то опаздывают. Мужчина сопротивляется, потому что просто не способен передвигаться так быстро.

Телефон звонит. Номер мне знаком. Это из Салема. Я подношу телефон к уху.

– Алло?

– Лео, это мама. Я… как дела?

– Хорошо. Что-то с отцом?

– Нет, нет. – Она откашливается. – Нет, все как обычно. Нам просто интересно, мы прочитали о том, что случилось… всё ли в порядке?

Я закрываю глаза.

– Все хорошо.

– Правда? Потому что…

– Всё в порядке. Просто возникло недопонимание.

– Просто я подумала, что после событий весной и прочего…

Я не рассказывал им всех деталей в моменты редких побывок в Салеме. На самом деле я держался как можно дальше оттуда, чтобы этого не делать.

– Мике тоже волнуется.

– Передавай ему привет и скажи, что все хорошо.

Она вздыхает.

– Мама, все нормально. Правда.

– Да, конечно, если ты так говоришь. Было бы хорошо, если б ты приехал на днях, – говорит она, меняя тему.

Я стараюсь продолжить разговор, но вновь ощущаю, как на мои плечи давит чувство тревоги, и я заканчиваю разговор. Делаю глоток воды, но она попадает не в то горло, и я кашляю.

Ребекку Саломонссон ограбили. Она отправилась в «Чапмансгорден» переночевать, а там кто-то отнял у нее жизнь, пробравшись внутрь и застрелив ее. В руке у нее была цепочка Юлии. Я пытаюсь соединить факты ограбления и ее смерти, но у меня ничего не получается. Грим в качестве преступника никак не представляется. Он никогда не проявил бы такую неосторожность.

Мой телефон вибрирует.

Ты уже начал что-то понимать?

Я колеблюсь.

Грим?

Да?

Мой пульс учащается.

Нам нужно встретиться, – пишу я.

Да.

Где ты?

Скоро.

Что это значит?

Я сверлю взглядом телефон. Экран сперва черный и немой, но потом включается подсветка и вибрация. Это Бирк. Я не отвечаю, продолжая ждать. Ничего не происходит, и я снова пишу.

Алло?

По-прежнему ничего, но снова звонит Бирк. Я снова игнорирую звонок и пью воду. На остановке тормозит автобус. На одной его стороне нарисована наружная реклама с фотографией женщины и мужчины средних лет, оба красивые, без пигментных пятен на лицах, и текст «ТО, ЗА ЧТО ТЕБЯ ХВАЛИЛИ ВЧЕРА, НЕ БУДЕТ ВАЖНЫМ ЗАВТРА – СТАРАЙСЯ РАЗВИВАТЬСЯ». В углу кафе сидит отец со своим сыном. Мальчик что-то говорит ему, а тот смеется. Я опускаю взгляд. Ему примерно столько же лет, сколько могло быть Виктору.

Телефон звонит в третий раз, и я сдаюсь и отвечаю.

– Что такое?

– Какого черта ты не отвечаешь? – говорит Бирк. – Я в трех секундах от того, чтобы объявить тебя в розыск.

– Что ты хочешь?

О смерти Ребекки Саломонссон в полицию поступило и было зарегистрировано пятьсот тридцать шесть сообщений. По вполне понятным причинам рассортировать всю информацию требует довольно долго времени. Люди – ненадежные источники. Их рассказы должны быть проверены путем перекрестного допроса или холодными, объективными фактами, прежде чем приниматься за доказательство. В конце моей учебы я сам немного работал с этим. Когда дело касается смерти, показания рассматриваются в первую очередь, но работа все равно отнимает много времени. Главная цель – разобрать показания свидетелей в первые критические семьдесят два часа.

И только через шестьдесят часов после преступления они что-то получили по делу Ребекки Саломонссон, какая-то информация оказалась важной.

– Более конкретные показания свидетелей описывают мужчину, который похож… на тебя.

Бирк откашлялся.

– Кто-то старается меня подставить, – говорю я. – Думаю, что начинаю понимать, кто.

– Успокойся.

– В смысле?

– В этот раз нам повезло. Один из свидетелей даже знает его лично. Свидетель – бывшая проститутка и наркоманка, которая в последнее время работает барменом, и по случайности она работает как раз в том баре, где некий Петер Колл любит выпивать дорогой испанский ликер.

– Колл? И пишется как?

– Как Коллберг. Но это разные фамилии. – Бирк снова откашливается. – Мы почти уверены, что это он. У нас только одна загвоздка.

– Какая?

– Он не идет на контакт.

– Как необычно.

– Ты не понимаешь, что я имею в виду. Я… черт, погоди. – Слышу, как Бирк возится с чем-то, как он нажимает на клавиши компьютера. – Итак. Сейчас поставлю. Слушай. Записано час назад.

Что-то скрипнуло, и пошел слабый звук микрофонной записи. Я крепче прижимаю трубку к уху.

Голос со слабым и трудно определимым акцентом:

– Я не хочу с тобой базарить.

Голос Бирка:

– А с кем ты хочешь базарить?

– …

Бирк снова, уже жестче:

– С кем ты хочешь говорить?

– У меня инструкции. Я буду говорить только с одним.

– И кто это?

– …

– Мне нужно задавать каждый вопрос два раза?

– Юнкер.

– Лео Юнкер?

– Да.

– И кто тебя проинструктировал?

– …

Бирк нажимает на кнопку мыши, и шипение прекращается.

– Нам с тобой нужно побеседовать, – говорит он.

До Дома вполне можно дойти пешком за пару минут, но когда я выхожу на улицу, то на перекрестке таксист отпускает пассажира, и я сажусь в свободную машину, подозвав ее рукой. Целых две минуты этой долгой поездки я стараюсь привести мысли в порядок.

Сейчас я больше привык отвечать на вопросы, нежели задавать их, но в хорошо проведенном допросе есть особая тонкая элегантность. Почти во всех случаях допрос является бюрократическим кусочком пазла для следователя перед судебным процессом. Протокол будет соблюден, все данные – записаны на пленку, распечатаны и подписаны свидетелем. На документах будет поставлена печать, их прикрепят к другим бумагам и отправят в архив. В электронном архиве собраны звукозаписи людей, которые только говорят. Целой жизни не хватит, чтобы прослушать их все.

– Петер Зоран Колл, – говорит Бирк, идя на полшага впереди меня по Дому, после того, как встретил меня на улице. – Тридцать шесть лет, родился в бывшей Югославии, но вырос в Германии – его родители бежали туда во время войны. В Швецию приехал в две тысячи третьем, был осужден в первый раз за незаконное хранение оружия в мае две тысячи четвертого. После этого подозревался примерно в двадцати преступлениях – все касались насилия и государственной измены, – но по факту был осужден только за мелкие преступления, получил условный срок и электронные кандалы. Он…

Бирк останавливается и рассеянно меня рассматривает. Его лицо настолько близко к моему, что я могу чувствовать запахи мяты и кофе в его дыхании.

– Ты под чем-то, Лео?

– Я… больше нет. – Моргаю. – Я думаю, нет.

Бирк со свистом выпускает воздух сквозь сжатые челюсти.

– Я не могу проводить допрос с человеком в неадекватном состоянии.

– Говорю же, я уже в порядке.

Бирк с сомнением осматривает меня.

– Тебе нельзя допрашивать и отстраненного полицейского, – напоминаю я. – Если уж быть совсем принципиальным.

– Ты остаешься, – холодно отвечает он. – Ты остаешься, но закроешь рот.

Я пожимаю плечами. Он продолжает идти, а я следую за ним.

– Ты его знаешь? – спрашивает Бирк, не оборачиваясь.

– Напрямую – нет.

– Колл относится к тем преступникам, которые всегда делают то, о чем их просят. Предполагается, что им за это платят.

– Так он… консультант?

– Что-то в этом духе.

Бирк вызывает лифт и ждет. Он выглядит уставшим и бледным, вокруг обычно ясных глаз – красные круги.

– Итак, – говорит он. – Если ты не знаешь, кто этот тип, то почему он хочет говорить только с тобою?

– У него же инструкции.

– Да, – нетерпеливо продолжает Бирк, – но от кого?

Приезжает лифт, оттуда выходит секретарь полицмейстера, с серьезным и ничего не выражающим лицом.

– Думаю, я знаю, почему она умерла, – говорю я.

Бирк смотрит на меня, пока закрываются двери лифта, и холодный металлический ящик начинает подниматься.

– Слушаю. Почему?

– Из-за меня.

Бирк не отрывает от меня взгляда. Думаю, он пытается понять, не шутка ли это.

– Более тщательный анализ отпечатков пальцев на цепочке, – медленно проговаривает Бирк, – показал, что твои отпечатки довольно старые…

Я помню своего учителя по криминалистике во время обучения. Он начинал свои лекции с истории Вавилона и Китая, где отпечатки пальцев использовались вместо подписи за несколько сотен лет до нашего летоисчисления. Отпечатки пальцев – довольно старая и обширная наука, но в полиции этот опыт стали использовать не сразу. Шотландский врач по имени Фаулдс, или с похожей фамилией, напечатал об этом статью в конце девятнадцатого века и обратился к лондонской полиции, предположив, что они могут как-то использовать эту информацию. Но полиция подумала, что этот метод – идиотский, и прогнала его. Я помню эту историю только из-за этой детали, которая наглядно показывала консерватизм и скептицизм исполнительной власти уже в те времена.

Вследствие этих событий Фаулдс был вынужден обратиться к Чарльзу Дарвину, но тот был слишком стар и знаменит, чтобы продолжать научные разработки молодого врача. Однако Дарвин понял, что тот стоит на пороге открытия, и передал информацию своему кузену, Гальтону, который был антропологом, но, по-видимому, не слишком занятым, так как он занимался изучением отпечатков пальцев в течение десяти лет, после чего опубликовал свой шедевр. Отпечатки пальцев были повсюду, и Гальтон высчитал, что они были совершенно уникальными для каждого человека. Мир криминалистики перевернулся. Во время моей учебы мы читали короткие выдержки из его труда «Отпечатки пальцев».

Я помню, что отпечатки – коварная вещь. Их сохранность зависит от множества факторов: типа материала поверхности, нагрева, количества соли, масла и жира на самом отпечатке, и так далее. Но не существует точного срока, когда отпечаток исчезает. Он может даже пережить нас при некоторых обстоятельствах.

Я смотрю на Бирка.

– Отвечай, – говорит он.

Этому отпечатку, должно быть, более пятнадцати лет. Если он и вправду там, то цепочку хранили очень бережно. Я не знаю, что сказать.

– Не уверен, что я прав, – говорю я. – Колл, возможно, может нам пом…

Двери лифта открываются. Я выхожу вперед Бирка. Он вздыхает.

Петер Зоран Колл сидит в комнате для допросов номер три, в той же комнате и на том же стуле, где сидел я всего сутки назад. Он не такой высокий, как я ожидал, у него квадратное лицо и темные волосы, подстриженные на манер американских военных из фильмов. Широкие плечи и грудная клетка. Он одет в светлые джинсы, футболку и застегнутую рубашку с короткими рукавами. Помощница в светло-голубой рубашке и галстуке стоит у двери и приглядывает за ним. В глазах Колла прыгает веселый огонек. На запястьях – наручники, которые царапают поверхность стола, когда он двигается.

Бирк забрал папку и диктофон из своей комнаты и коротко кивает помощнице, которая покидает комнату, не удостаивая меня даже взглядом. Колл провожает ее глазами.

– Тебя что-то интересует, Колл? – спрашивает Бирк и вытаскивает стул, садится на него.

– Я обычно не спускаю глаз с людей. – Он смотрит на меня. – Лео Юнкер.

– Точно, – говорит Бирк и открывает папку, пока я неуверенно подставляю свой стул ближе к Бирку. – Теперь Лео здесь. Поговорим.

Колл коротко и желчно хохочет.

– Ты меня неправильно понял.

– Что я понял неправильно?

– С тобой я говорить не буду. Только с ним.

– Здесь не ты решаешь, – спокойно говорит Бирк.

– Нет, я.

– И что заставило тебя так думать?

– Я знаю то, чего не знаете вы.

– И что это может быть?

Колл улыбается. У него белые, ровные зубы.

– У меня инструкции говорить только с ним. Вдвоем. – Он пытается сложить руки на груди, но у него не получается. Мешают наручники. Он несколько удивляется этому обстоятельству, как будто забыл. – И никакой звукозаписи.

– От кого ты получил инструкции? – пробует Бирк.

– Я буду говорить только с ним.

Бирк долго смотрит на него, прежде чем перевести взгляд на меня.

Мы выходим, и в комнату снова заходит помощница, чтобы продолжить наблюдение. Бирк прислоняется к стене, перехватывает переносицу большим и указательным пальцами и потирает ее, закрывает глаза. Снова открывает их, несколько раз моргает и проводит рукой по волосам.

– Хорошо, – говорит он. – Вперед. Но в обмен мы требуем повторного допроса с тобою после завершения разговора с ним.

– Я же не участвую в расследовании.

– Вот поэтому все останется строго между нами. Ты никому не расскажешь о том, что произошло, понятно?

– Да.

Он выглядит собранно и серьезно.

– Договорились.

– Итак, – говорю я. – Рассказывай.

– Что я должен рассказать?

– Тебя снабдили инструкциями вести разговор только со мною. Кто дал тебе их?

– Ты нервничаешь, – раздраженно говорит Колл. – Успокойся.

– Хорошо, – говорю я. – Начнем с чего-нибудь другого. Мне не до конца понятно, чем ты занимаешься. Чем зарабатываешь на жизнь.

– Я делаю то, о чем меня просят, ты знаешь.

– И это тоже?

– Все, что угодно.

– Например, убивать людей за деньги?

– На самом деле, нет, – отвечает Колл. – Мне не нравится это.

– Но в этот раз ты так и сделал?

– Да.

– Почему?

– Моя семья живет в Турции. У меня там есть знакомый начальник полиции. Он может отправить их в Швецию, за деньги.

– Ты подкупил турецкого полицейского? Ты это хочешь сказать? Я тебя правильно понял?

Взгляд Колла подернулся пеленой.

– Не совсем. Несколько лет назад я созвонился с ним и спросил, что требуется для их вывоза в Швецию. – Он откашлялся. – Четыре миллиона. За человека.

– А ты разве не из Югославии?

– А какое это имеет отношение к делу?

– Меня интересует, каким образом твои родственники оказались в Турции.

– Они сами туда уехали. К друзьям. Но мой брат совершил преступление и угодил в тюрьму.

– А остальные? Они тоже сидят в тюрьме?

– Нет.

– А они не могут помочь твоему брату?

– Они не могут сделать того, что требуется. У них нет… как это поточнее… ресурсов.

– То есть, ты сейчас собираешь деньги?

– Да.

– Преступным путем.

– Да.

– В Швеции есть и другие пути получения финансов.

– Правда? – спрашивает Колл, поднимая брови. – Например?

Я понимаю, что у меня нет никакого вразумительного ответа.

– Сколько у тебя уже есть? – спрашиваю я вместо этого.

– Теперь достаточно. Поэтому я и согласился.

– А твой заказчик был в курсе твоей ситуации?

– Думаю, да, но точно не уверен.

– Что заставило тебя так думать? – спрашиваю я.

– Странно, когда к тебе кто-то приходит и предлагает именно то, что тебе необходимо.

Безусловно, так оно и есть.

– Итак, давай еще раз. Ты получил от кого-то задание, и ты получаешь точно ту сумму денег, которая тебе необходима для переправки твоей семьи в Швецию. Все правильно?

– Все верно.

– И тебя снабдили инструкциями выходить на контакт только со мной.

– Верно.

– И, согласно инструкции, тебя должны были поймать?

Колл саркастически смеется.

– Нет. Но в таком случае я получаю больше денег и выдвигаю требование о переговорах только с тобою.

– Это входило в вашу сделку?

– Да.

– Ты не выглядишь особо встревоженным тем, что тебя вычислили.

– Я волнуюсь, но при этом знаю, что мне все возместят. – Он, колеблясь, поднимает взгляд, его квадратное лицо – абсолютно честное. – На самом деле, я не люблю убивать людей.

Сейчас он смягчился, я чувствую это, но еще слишком рано спрашивать о заказчике. Как тихая договоренность, это витает в воздухе между нами.

– Тебе поручили убить Ребекку Саломонссон в «Чапмансгордене».

Колл смотрит на меня пустым взглядом.

– Я не слышу вопроса.

– Так и есть? – говорю я.

– В тот вечер умерло больше народу? – спрашивает он.

– В тот вечер в «Чапмансгордене» больше никто не погиб.

– Тогда это была она.

Это признание. Давно я не устраивал допрос преступника, слишком давно, но чувство, когда получаешь правду, – удивительно умиротворяющее и знакомое.

– Расскажи об этом, – говорю я.

– Что мне рассказать?

– Ребекка Саломонссон умерла сразу после полуночи, верно?

– Я не проверял факт ее смерти, если тебе угодно. Я не люблю убивать людей, но я знаю, как это сделать.

Он улыбается. У меня появляется желание ударить его в лицо.

– Расскажи, что ты делал в тот вечер, – говорю я.

– Я поехал в квартиру на противоположной стороне улицы, примерно в одиннадцать вечера. Я знал, что она обычно приходит одной из первых, поэтому старался быть там вовремя. Квартира находилась на втором этаже, два окна выходили на улицу, занавесок не было. Я сидел там и ждал, наблюдая за окнами «Чапмансгордена». Мне было видно спальню и кусочек других комнат. Я выжидал, пока она придет и ляжет в одну из кроватей.

– Чья была квартира?

– Я не знаю. Мебели не было – кто-то, видимо, недавно переехал. Но на двери по-прежнему висела табличка с именем.

– Какое имя?

Колл прищурился, изучая стол между нами.

– Уигрен. С. Уигрен.

– Пишется через У или В?

– Через У.

– Как ты нашел эту квартиру?

– Это входило в условия договора. Я получил ключи и деньги.

– Каким образом ты получил их?

– Кинули в абонентский ящик. Я всегда пользуюсь абонентскими ящиками.

– Как долго ты там сидел?

– Пока не увидел, что она зашла и легла в кровать.

– У нее с собою что-нибудь было? Сумка или что-то в этом роде?

Он покачал головой.

– Я следил за людьми, входящими в подъезд. Было довольно просто вычислить тех, кто следовал в нужное место. Эти люди выделялись из толпы, ведь обычно это… проститутки и наркоманы. За несколько дней я прощупал почву и знал, что она обычно ночевала там, и дверь оставалась незапертой, что окна запирались только на… как она называется?.. защелку изнутри. И тетка-уборщица начинала работу с мытья посуды, что помогло бы заглушить звуки. Она пришла намного раньше предполагаемого, знаешь, было не больше полуночи. Пьяная в стельку, едва на ногах держалась. Я подумал, что ее тошнит, потому что она дергалась как в позывах на рвоту и прикрывала рот рукой. Она зашла и легла в кровать. Я выждал немного, но за временем следил, потому что боялся, что придет больше народу, понимаешь?

– Понимаю.

– Нужно было просто выйти из квартиры, пересечь улицу и зайти в здание. Тетка стояла на кухне и мыла посуду. Я проскользнул внутрь в зал, выстрелил ей в висок, вложил цепочку в руку, выбрался через окно на улицу.

– Украшение, – говорю я. – Расскажи про него.

– Меня раздражало, что я ничего про него не знал заранее. В тот же день мне положили его в мой абонентский ящик, в конверте с желтым клеящимся листочком. На нем было написано, что я должен вложить его в руку девушки.

– Конверт сохранился?

– Естественно, нет.

– Опиши украшение.

– Что-то наподобие бус. Я не сильно рассматривал.

– Когда ты уходил из «Чапмансгордена», – говорю я, – ты кого-нибудь встретил по дороге?

– Это же Стокгольм. Конечно, встретил.

– Кого?

– Без понятия. Я шел, опустив глаза.

– Во что ты был одет?

– А что?

– Отвечай на вопрос.

– В черные джинсы. Черную куртку. Темно-серую рубашку.

Его слова совпадают с показаниями свидетелей. Чувствую, что не переставая киваю, а Колл отмечает это. Я останавливаю себя.

– Что ты делал после того, как покинул Чапмансгатан?

– Вернулся домой.

– А где твой дом?

– Я живу в однушке в Вэстра Скугене.

– Итак, ты был в Кунгсхольмене, а живешь в Вэстра Скугене… Ты возвращался на корпоративном транспорте? На метро?

– Да.

– А какой дорогой ты шел с Чапмансгатан?

– Это важно?

– Да.

– Я спустился на Норр Мэларстранд, свернул на первом перекрестке налево. Думаю, это была Пульхемсгатан?

– Верно.

– Потом я свернул на улицу, названия которой не помню, и потом еще на одну, Пилгатан, по которой я шел вплоть до Бергсгатан. Потом свернул направо к метро «Родхюсет».

Главный свидетель Бирка видел Колла как раз на перекрестке между Бергсгатан и Пилгатан. Слова совпадали.

– Бар «Маркус» на Пилгатан. Ты часто его посещаешь?

– В этом месте отличный испанский ликер. В моем родном городе мы с отцом всегда пили испанский ликер в баре, где его было много, и отец всегда забирал порцию домой. Мне до сих пор он нравится.

– Это было «да»?

– Да.

– А бармен? Ты знаешь ее?

– Нет.

– Она, во всяком случае, знает тебя. Интересно, почему?

– А ты как думаешь? Возможно, потому что я посещаю это место.

– Она знала твое имя.

Он пожимает плечами.

– Я всегда плачу наличными. Но как-то раз я назвался.

Это то, что нужно Бирку. Строго говоря, на вопрос о том, кто убил Ребекку Саломонссон, найден ответ. Остается лишь понять, кто заказчик. Обычно я чувствую прилив адреналина и облегчение внутри в таких случаях. Но сейчас я в замешательстве.

– Тот, кто дал тебе инструкции об украшении, являлся тем же человеком, который приказал убить Ребекку Саломонссон?

– Верно.

– Зачем?

– Что ты хочешь сказать?

– Зачем ты должен был убить ее?

Колл поднимает брови, и его глаза бегают, как будто в сомнении.

– Обычно я не задаю таких вопросов, знаешь ли, потому ко мне и обращаются люди. Но на этот раз… подозрительно все это. Думаю, она увидела или услышала что-то, чего не должна была.

– С чего ты так решил?

– Я немного поспрашивал народ в округе. Но слухов мало. Практически никто ничего не слышал.

– По твоему мнению, она что-то знала. О чем?

– Без понятия.

– Мы не на рынке. Думаю, ты знаешь. Почему утаиваешь?

– О таком не говорят вслух, неужели не втыкаешь?

– Нет.

Колл вздыхает и трясет головой.

– Думаю, она каким-то образом узнала… кто он на самом деле.

– Твой заказчик?

– Да. Прошел слух, и я практически уверен в том, что так и есть, что ее знакомый просил его помощи не так давно. И в связи с этим – не спрашивай меня каким образом – она узнала об этом. Ты знаешь этих шлюх из «Чапмансгордена», у них ничего нет. Я думаю, она пыталась давить на него, угрожала разоблачением.

– Она угрожала заявить в полицию?

– А куда же, черт, еще можно пойти? – Колл машет рукой. – Я слишком много болтаю, слишком много… больше ничего не скажу.

– Еще одна вещь, – говорю я. – Прежде чем мы закончим. Почему тебе дали инструкции разговаривать только со мной?

– Он сказал, что ты поймешь, – говорит Колл.

– Я не понимаю, – отвечаю я, но чувствую при этом облегчение: если Колл прав, то она умерла не из-за меня.

– Тогда это твои проблемы.

– Как он сказал его зовут?

– Даниэль Берггрен.

– И Саломонссон узнала это имя?

– Нет, нет. Берггрен – это только, как сказать, прозвище. Насколько я понял, она узнала его настоящее имя.

Даниэль Берггрен. Достаточно распространенное имя, чтобы затеряться в толпе, но вполне уникальное для умышленного сокрытия личности. Хорошо продумано, почти элегантно. Визитная карточка Грима.

– Его настоящее имя? – спрашиваю я.

– Да.

– И ты сам не знаешь?

– Без понятия.

Имя Йон Гримберг не могло быть использовано. Оно хранилось нетронутым довольно долгое время. Должно быть, он пользуется третьим именем, о котором я еще не слышал.

– Что ты знаешь о нем?

– Не так много. Он неуловим. Помогает людям с новыми идентификационными данными.

– Тебе он тоже должен был изготовить?

– Нет. Он предлагал, но мне нужны были деньги, ведь из-за них я и пошел на это. – Колл подался вперед. – Мне он в целом не понравился. И у тебя в глазах тот же страх. Знаешь, я хорошо в этом разбираюсь. Не люблю, когда планы рушатся, когда нет предварительной подготовки. Непрофессионально. Я за минуту понял это. И эти чертовы бусы, не вписывающиеся в общую картину… они меня задерживали. Если б не они, то меня бы не поймали. И я хочу дать тебе совет.

Колл выдерживает театральную паузу.

– Так, так? – говорю я.

– Ты никогда не найдешь его. Слишком много таких даниэлей берггренов. Поэтому, – он почти шепчет, – тебе нужно найти старика Йозефа Абеля. Он может помочь. – Колл взглядом ищет закрытую дверь за моей спиной. – Но твоему коллеге я этого не скажу. Не для записи.

– Йозеф Абель, – говорю я. – Как мне найти его?

– Езжай в Албю. Поспрашивай. Там только один Йозеф Абель. Человек без голоса. – Колл колеблется. – Я рассказываю это только потому, что он мне не нравится. Понимаешь?

Я внимательно его изучаю.

– И тебе не давали никаких указаний, Берггрен не велел сказать все это мне? – спрашиваю я. – Твой рассказ не является частью плана?

Колл слабо улыбается.

– А ты не тупица.

– Так я прав?

– Знаешь, можно быть умным и ошибаться.

– Я ошибаюсь в данном случае?

– А это важно?

Да, думаю я про себя. Как будто все сфабриковано, как будто он постоянно наблюдает и преследует меня. Как будто я следую кривой тропинкой прямо в подготовленную ловушку. Колл прав. Я напуган.

– Я ошибаюсь? – делаю я новый заход, пытаясь скрыть дрожь в руках. – Ты выдаешь его, или это часть плана?

– Кто знает…

Это единственное, что отвечает мне Колл, после отказывается продолжать разговор, несмотря на давление с моей стороны. Под конец я хватаю Колла за рубашку и подношу сжатый кулак к его лицу, чтобы заставить его заговорить, но дальше не иду. Позади меня хлопает дверь, и в комнату врывается Бирк; он сильнее и оттаскивает меня.

XXI

Я стоял у ворот гимназии Рённинге в конце августа. Был погожий день, как я помню. Я ждал Грима, который сказал, что подойдет к первому уроку.

– Лео, – услышал я голос за спиной и, повернув голову, увидел Юлию.

– Привет, – сказал я.

– Я пыталась позвонить тебе вчера.

– Правда? – удивился я.

– Никто не ответил.

Не помню, чтобы звонил телефон, но, с другой стороны, выходные прошли как в белом, тягучем тумане.

– Как странно, – вот и все, что я выдал.

В тишине мы продолжили путь. По дороге меня охватило чувство, что я держу все под контролем и все прекрасно.

– Ты помнишь Тима? – сказала Юлия. – Я рассказывала о нем раньше. Думаю, я видела его в пятницу.

– Где?

– В Салеме, по дороге домой. Но с расстояния, и, к тому же, я тогда напилась.

– Я… и что ты чувствовала? Когда увидела? Я имею в виду, спустя столько времени.

– Было хорошо, – сказала она. – Наверное. Здорово, что он вернулся, несмотря на то, что мы перед его отъездом не ладили. Я все равно рада, что он тут.

– Как хорошо, – выдавил я.

– Нам нужно поговорить, – сказала она и остановилась, сделав шаг мне навстречу. – Я… С одной стороны, я думаю, что Йон знает о нас. Именно знает, а не подозревает. С другой… – Она смотрит на свои наручные часы. – У меня сейчас английский.

– А у меня религиоведение. – Я поколебался. – Мы ведь можем зайти вместе?

Мы продолжили идти, и уголком глаза я заметил, как Тим заходил перед нами через входные двери. Должно быть, это был его первый школьный день после возвращения сюда. Он нервничал и суетился, но, может, он просто опаздывал. Его внешний вид болью отозвался во мне. Вокруг глаза, как отпечаток, угадывался синяк. Но я знал, что, помимо этого, от ударов у него болели мышцы живота, стреляло в ребрах и чувствовалась ноющая боль между ног. И то, чего совсем не было видно. Как страдало сердце.

Юлия его не заметила. Мы шли через школьный двор, и она вложила свою руку в мою и держалась за меня, пока мы не расстались в коридоре. Многие нас видели, но Грима там не было; однако тогда меня не очень заботило, что он мог быть там.

Обед иногда мог продолжаться сорок пять минут, но чаще занимал все девяносто. Полтора часа. Мы не ели в школе, чаще в уличных закусочных в квартале от нее, где можно было курить и слушать музыку. Этот обед мы с Юлией провели вместе в закусочной. Мы разговаривали о вечеринке на спортивной площадке, и она рассказала, что почувствовала тошноту, когда меня не было. Она хотела остаться и подождать меня, но Грим заставил ее вернуться в Триаду. Ее рвало всю дорогу домой.

– Ты быстро напилась, – сказал я.

– Я нервничала, – пробормотала она. – Что случилось после того, как мы ушли?

– Ничего, – сказал я и отпил свой лимонад. – Я тоже пошел домой.

Наши шкафчики находились в разных концах школы, и Юлия до сих пор не знала, какой именно принадлежал мне. А я не имел понятия, какой был – ее. Сначала мы направились к моему.

Я помню, как все произошло: в коридоре было мало народу. Снаружи ярко светило солнце, и от перерыва оставалось еще двадцать минут. Некоторые стояли у своих шкафчиков, другие сидели на потертых скамейках. Телевизор в комнате отдыха не работал. Стекло разбили еще весной во время драки. Я показал Юлии свой шкафчик, и она, записав номер, попросила открыть.

– Зачем? – спросил я.

– Мне интересно, что там внутри.

– Там не прибрано.

– Это не имеет никакого значения.

Я стал открывать ящик, снял замок. Как только я открыл его и заглянул внутрь, чтобы оценить всю степень загрязнения, кто-то вскрикнул, и одновременно я услышал голос Юлии:

– Лео, берегись!

Она так сильно схватила меня за плечо, что развернула, оказавшись впереди меня; я успел поймать ее ясный и теплый взгляд. В тот же момент что-то выстрелило, и ее рука на моем плече сначала сжалась, а потом ослабла и упала.

– Ай, – прошептала она.

Несколько человек вскрикнули. Что-то металлическое и тяжелое упало на пол, и я поднял взгляд. Тим Нордин стоял на расстоянии пяти-шести шкафчиков от меня, его руки висели по бокам, а на полу перед ним валялся казавшийся игрушечным пистолет. Он уставился на меня – на лице отчетливо выделялся синяк, – потом развернулся и побежал прочь по коридору и вниз по лестнице. Я огляделся по сторонам, пытаясь определить, что случилось, откуда раздался резкий звук. Я не мог связать лежащий на полу пистолетик с тем, как прямо передо мной упала Юлия. Еще несколько человек закричали. Все остановилось. Запахло чем-то жженым.

Я не мог ничего сказать и даже не знал, что мне делать. Я поднял ее и обнял, прижал к себе, и так крепко, как только мог, зажал рану на ее спине. Я пытался остановить кровотечение, но чувствовал, как кровь рекой текла между пальцев. Я грудью чувствовал, как билось ее сердце, сначала очень сильно и быстро, но потом все медленнее и слабее. Не думаю, что я плакал.

Не помню, что происходило после этого. Не помню даже, как добрался до больницы в Сёдертелье. На «Скорой» я не поехал. Пуля попала ей в левую сторону спины, в область сердца. По крайней мере, так все выглядело, но из-за сильного кровотечения было сложно определить, куда точно. Как я понял позже, «Скорая» приехала буквально через несколько минут. И это давало надежду. По крайней мере, так говорила школьная медсестра Ульрика, которая поспешила к нам еще до приезда медиков.

Она подошла и отняла у меня Юлию, и сразу после этого раздался звук сирен. Лоб Юлии блестел, она была бледна и дышала с трудом, как будто на грудь ее легла невидимая тяжесть. Мои джинсы были заляпаны кровью.

Потом я оказался в больнице. Грим уже был там. Клас и Диана тоже. Юлию оперировали. Пуля не попала в сердце, но повредила несколько центральных артерий, доставляющих кровь к другим жизненно важным органам. Врачи старались зашить их, но Юлия потеряла так много крови, что было непонятно, выдержит ли она операцию.

Со мной хотела поговорить полиция, точнее, криминальный инспектор по имени Дженнифер Давидссон. Она спросила, можно ли задать мне несколько вопросов. Я помню только отрывки из разговора, как отвечал, и что полиция приехала довольно быстро. Инспектор сказала, что Тим Нордин пошел из школы в полицию Рённинге и написал заявление. Он признался, что застрелил человека. Но не того, в которого хотел попасть.

– Он сказал, что хотел застрелить… – начала она и засомневалась. – Тебя. Ты знаешь, почему?

– Я обычно… Он был… Я травил его.

Внутри себя я знал, что сделал кое-что похуже, но в тот момент не был готов развивать эту мысль.

– Это совершенно его не оправдывает. – Она положила руку на мое плечо, на то же место, где держала меня Юлия, и я отбросил ее. – Я постараюсь найти для тебя новую одежду, – тихо сказала она.

На мне по-прежнему были заляпанные кровью джинсы и рубашка. Я кивнул. Инспектор посмотрела на меня долгим взглядом.

– Она, возможно, спасла тебе жизнь. А ты мог спасти ее.

Больше она ничего не сказала.

После того дня я так и не смог привыкнуть к звукам и свету больницы, ощущениям внутри нее. Я сидел там в приемной и ждал моих родителей, и казалось абсурдным, что это место для кого-то было обычной работой. Народ приходил сюда, переодевался, делал свое дело, снова переодевался и уходил домой к своим семьям, ужинал и смотрел телевизор. Как на фабрике. Абсурдно, что у них в руках находилась человеческая жизнь.

Я получил новую одежду: мягкие брюки фирмы «Адидас» и слишком большую для меня рубашку, которую нашла инспектор. Школу закрыли. Люди беспокоились, что Тим Нордин совершил это преступление не в одиночку, что у него был подельник и что кто-то еще мог погибнуть. Полиция уверяла, что ничто на это не указывает, но школу все равно закрыли.

Медсестра провела меня в приемную, измерила давление и пульс, оценила общее физическое состояние. Потом добавила, что скоро придет человек, который будет разговаривать со мной.

– О чем?

– Он расскажет о том, как оправиться после такого… что случилось с тобой.

– Понятно, хорошо.

Я остался сидеть на кушетке, а она ушла и оставила меня одного. Юлия лежала на операционном столе более двух часов. Через мгновение дверь открылась, и ворвались мои родители с братом. Я много не говорил. Они спрашивали, что произошло, но тут дверь снова открылась, и зашел седой мужчина. Он просил их временно побеседовать с полицией, а не со мной. После того, как родители убедились в том, что со мной все в порядке, они кивнули и вышли.

Мужчина оказался психологом, и он стал задавать мне осторожные вопросы. Я отвечал как можно лучше, потому что он мне нравился. Психолог вручил мне информационные листовки и брошюры и сказал, что вернется.

– Вы знаете, как у нее дела? – спросил я.

– Нет.

Я задумался, спрашивал ли я об этом раньше. Я спрашивал всех, кого видел.

Снова в комнате ожидания. Операция началась три часа назад, и по-прежнему нет известий ни от кого. Перед глазами снова и снова разыгрывался сценарий в коридоре. В висках раздавался звук выстрела. Тепло ее крови на моих руках.

Кто-то беззвучно опустился на стул рядом со мной. Я повернул голову.

– Привет, – поздоровался Грим.

Его голос звучал отстраненно, почти механически.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил я.

– О Юлии? Нет, – он поднял глаза и посмотрел на часы. – Ее оперируют. Но я слышал другое. – Он старался не смотреть на меня. – Что на самом деле его целью был ты.

Я покосился на его пальцы. Они были крепко переплетены, как будто он сдерживал себя.

– Про Тима. Это правда?

– Думаю, да.

– Почему?

Я не ответил.

– Если он действительно преследовал тебя и если она умрет… я никогда не прощу тебя.

– Я понимаю, – сказал я, рассматривая свои руки.

– Вы были… вы встречались? – спросил он.

– Да.

Он медленно кивнул.

Спустя полтора часа объявили, что Юлия Гримберг умерла на операционном столе. Время смерти – 17.27.

XXII

Так как Тим Нордин пытался попасть в меня, но промахнулся, он был осужден за покушение на убийство, повлекшее смерть другого лица, и нарушение закона о хранении оружия. Обвинение требовало заключения его в тюрьму, с учетом умышленного характера преступления, но суд приговорил Тима к наблюдению со стороны социальных служб.

Дни в суде прошли для меня словно в глухом тумане. Как потерпевший, я попал под обстрел защиты и под конец слушания был уверен, что упаду в обморок. Так как мы были несовершеннолетними, а преступление – столь серьезным, то суд, где разбирали причины произошедшего, проходил за закрытыми дверями.

Стало известно, что в течение двух лет я травил Тима Нордина.

Это стало известно всем, за исключением Юлии Гримберг. Она умерла.

А я потерял лучшего друга.

Грим запретил мне присутствовать на ее похоронах. Во время церемонии прощания не делали фотографий, поэтому я так и не увидел, как все происходило. Только через несколько недель – когда прошел шок, – я впервые осознал, что больше никогда ее не увижу.

Я не мог больше оставаться в школе. Это было невозможно.

Я перешел в школу в Худдинге. Грим тоже сменил школу, но в другом городе – в Фиттье. Вскоре после этого семья Гримбергов покинула Триаду и Салем. Не знаю, куда они переехали. Возможно, в Хагсетру. До их переезда я безуспешно пытался выйти на связь с Гримом. Единственная, кто разговаривал со мной, когда я звонил, была Диана.

– Понимаешь, – говорила она, – его ненависть к тебе чрезвычайно сильна сейчас.

Ее голос звучал на удивление тепло и дружелюбно, насколько я помню. Возможно, именно это и требовалось, чтобы она смогла выбраться из своей депрессии и продолжила жить. Мысль эта вызывала ужас.

К тому же, она была неверной. Позже я слышал от кого-то в Триаде, что Диана Гримберг совершила неудачную попытку самоубийства, и ее поместили в психиатрическую больницу в Сёдертелье. Там она, по всей видимости, останется надолго. Отец Грима стал пить больше прежнего, и его уволили.

Потом пришла злоба. Я хотел отомстить Тиму Нордину. Я хотел отомстить Владу и Фреду, которые избивали меня и вынудили меня совершить нечто похожее с Тимом. Я хотел отомстить тем, кто избивал их. Какое-то время спустя я понял, что никакого смысла в этом не было, цепочка казалась бесконечной. Я бы никогда не смог найти ни начальной, ни конечной ее точки. Возможно, не существовало даже той изначальной силы, которая приводила все в движение. Я осознал, что у меня не было конкретной жертвы, я хотел отомстить всем сразу.

Я попытался выяснить, где живут Влад и Фред сейчас. Несколько вечеров я гулял с ножом, спрятанным в куртке, и искал их. Я бродил в пригородах и искал. Мои чувства метались от невыносимого стыда до осознания полной несправедливости по отношению ко мне. Была ли это моя ошибка? Действительно ли я нес ответственность за все? Ведь оружие держал Тим. И Юлия загородила меня собой сама… Я ничего не сделал, но был ли я невиновен? Я первым начал задирать Тима; если бы не это, он никогда не зашел бы так далеко. И это в меня была влюблена Юлия, это меня она хотела защитить. Именно я был точкой схода всех линий. Но если бы не было Влада и Фреда… Тут я взял себя в руки, пресек свои мысли. Это никогда не кончится.

Именно тогда я осознал, что нуждаюсь в помощи. Я разыскал седовласого мужчину, который говорил со мной в больнице Сёдертелье. Как оказалось, его звали Марк Левин – он, очевидно, называл свое имя при нашей первой встрече, – и он считал, что мне немедленно следует пройти курс терапии и лечения. Левин сам взялся помочь. Спустя полгода после смерти Юлии я начал чувствовать себя лучше, но все еще не ходил на ее могилу. По его мнению, мне следовало сделать именно это, чтобы продолжать жить дальше.

Я видел ее во сне практически каждую ночь. И так продолжалось несколько лет подряд. Я сам удивлялся своей внутренней силе, которая помогала мне вынести все это и идти дальше. Мысль о том, что мы способны справиться с большими трудностями и продолжать жить, пугала меня. Возможно, когда все вокруг становится невыносимым, мозг отключается, и горе выходит во сне. Там, где стены тоньше и ниже. Потеря Юлии ощущалась невосполнимой утратой чего-то жизненно необходимого. Как будто исчез воздух, и теперь я бессмысленно хватал ртом то, чего больше нет.

В первый раз я пришел на кладбище в конце холодного февраля, когда каждый день мороз ставил новые рекорды. Повсюду в Стокгольме умирали бездомные животные и люди, которые не справились с такими температурами или не успели вовремя спрятаться в домах. Несмотря на это, снег покрывал землю тонким слоем, когда я зашел через ворота и стал искать ту часть кладбища, где была похоронена Юлия. На снегу виднелись свежие следы ботинок, и я с облегчением понимал, что находился там не один. В середине дня небо было белым и матовым, как бумага. В отдалении над одной из могил нависла чья-то тень. Женщина с волосами цвета стали была одета в коричневое пальто. Я прошел дальше в глубь кладбища, где стоял еще один человек. Когда я опустил взгляд на землю, то увидел одинокий след от ботинок, тянущийся к нему, и тень от его бритой головы и толстой, черной куртки с капюшоном, опушенным мехом.

Он стоял, засунув руки в карманы, и рассматривал могилу. Я слышал, как он всхлипывал. Это был первый и единственный раз, когда я видел Грима плачущим.

Я свернул с гравиевой дорожки и спрятался за деревом, одновременно пытаясь определить, что делать дальше. Спине было жарко, и я расстегнул куртку, чувствуя, как под нее проникает прохлада. Руки дрожали. Я не ожидал, что так отреагирую. Я стоял там и наблюдал, как он уходит прочь. Глаза у него были опухшие, но он держал себя в руках.

Я сделал глубокий вдох, подождал, пока он не исчез из поля зрения, и пошел по дорожке к могиле, наступая на следы Грима на снегу. Она была меньше, чем я ожидал, но, стоя там, я осознал, что в принципе ничего и не воображал себе раньше.

На памятнике была надпись: «Юлия Марика Гримберг, 1981–1997». Вокруг могилы стояли замерзшие цветы и погасшая свеча. На арке лежал слой снега, и я осторожно наклонился вперед, преодолевая кажущееся сопротивление камня, и, наконец, смахнул с нее снег.

Думаю, я что-то прошептал. Чувствовал, как мои губы шевелятся, но не мог понять, что именно произношу. Казалось непостижимым, что ее больше не было, что она ушла. Кто-то жестоко и плохо пошутил над всеми нами. На самом деле она должна была где-то существовать, просто вне пределов досягаемости. Я чувствовал это.

Я постоял там какое-то время. Думаю, я просил прощения за свою ошибку. После этого развернулся, застегнул куртку и ушел оттуда. За деревьями и крышами домов высилась водонапорная башня, темная и безмолвная.

Он стоял там и смотрел на нее, засунув руки в карманы куртки. Возможно, он искал именно ту площадку, где мы впервые встретились менее года назад.

– Ты теперь шпионишь за людьми? – спросил он, не глядя на меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Церковное кладбище.

– Понял. Прости.

– Всё в порядке.

Его голос звучал спокойно и тихо.

– Ты часто посещаешь ее? – спросил я.

– Могилу?

– Да.

– Так часто, как могу. Из Хагсетры тут недалеко. А ты?

– Это был первый раз.

– Для меня этот раз будет последним на какое-то время.

– Почему?

– Я осужден за побои. И за хранение. Меня завтра отправляют в центр для трудных подростков в Хаммаргорден, в Экере.

«Хаммаргорден» хотя и не был таким «знаменитым», как «Юмкиль», но тоже являлся одним из исправительных лагерей с порядками, напоминавшими тюремное заключение. Ходили слухи, что наставниками там подрабатывали криминальные лица, и через них за деньги можно было достать наркотики и оружие.

Побои и хранение. Это не было похоже на Грима.

– На чем тебя поймали?

– На таблетках ЛСД. Мне нужно было продать их, чтобы заработать денег для покупки материалов.

– Каких материалов?

– Для изготовления идентификационных карт и прочего.

– Но они не знают, чем ты занимаешься?

– Нет. – Он опустил глаза. – Об этом они и понятия не имеют.

– Как жизнь в Хагсетре?

– После того, как отсижу в Хаммаргордене, перееду.

– Куда?

– Албю. У меня там живет друг, иногда разрешает ночевать у него. И теперь он позволил мне жить у себя, так что мне есть куда идти. Я не могу оставаться дома. Папа пьет большую часть времени. Я пытался разобраться со счетами, но деньги кончились. Я даже платил какую-то часть расходов сам. И мама… дома не живет. – Он снова поднял взгляд на башню. – Ты все разрушил. Не Тим. Это ты заставил его вести себя так. Ты, долбаный травильщик. После всего того, о чем мы говорили, именно про это дерьмо, выясняется, что ты в точности такой же. И это ты принудил Юлию… она была умная, Лео, она никогда бы не зашла так далеко.

– К чему я ее принуждал? Встречаться со мной?

– И ты ничего не сказал, – продолжал Грим, как будто не слушая меня. – Ни о Тиме, ни о Юлии. Ты вообще ничего не сказал. – Он хохотнул. – Господи, как же ты заврался… Я даже не могу вспомнить, сколько раз, потому что их было слишком много.

– Она тоже ничего не рассказала.

Я почувствовал удар в грудь, как он схватил меня за куртку, и земля ушла из-под ног. Я ударился затылком о замерзшую землю, и голову пронзила резкая боль. Грим грубо прижал локоть к моему горлу, почти прижался лицом к моему лицу, и я глядел в его потемневшие глаза. Я не мог пошевелиться.

– Не сваливай все на нее, – сказал он, повышая голос и уже практически крича. – Тебе ясно? Ты понял?

– Прости, – выдавил я треснувшим голосом.

Рука Грима затрудняла дыхание. Он не сводил с меня глаз. Потом моргнул, отпустил меня и выпрямился. Я поднялся с земли. В затылке ломило. Грим уже отвернулся и удалялся от меня. Он остановился, обернулся, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не смог и просто выдохнул. Я переводил дыхание и разглядывал его.

– Возможно, увидимся еще, Лео, – сказал он под конец.

Тогда я последний раз видел Грима. Больше я ничего про него не слышал и никогда не встречал. Наступило лето, и на этот раз мне удалось получить подработку уборщиком на частной фирме в Салеме. Мои родители были довольны, но ничего не говорили. Я продолжал проходить терапию с Марком Левином. Я стал больше доверять людям. Это заняло какое-то время, но оно отнюдь не было бесполезным, и, когда я осознал, что могу в целом продолжать жить, то глубоко поразился. Юлия по-прежнему снилась мне, я часто посещал ее могилу. Каждый раз, когда проходил сквозь ворота церковного кладбища, я ждал, что встречу там Грима, но этого так и не произошло. Окольными путями я выяснил, что его исключили из «Хаммаргордена» и перевели в «Юмкиль». Уже не в лагерь, а в тюрьму. Причиной послужило то, что он ударил кого-то ножом во время ссоры с другим парнем, во время которой тот выкрикнул, что Грим может трахнуть свою сестру.

Я уехал из Салема, когда мне было двадцать. Следующей зимой кто-то зарезал Даниэля Вретстрема, молодого скинхеда, который выбрался в столицу погулять. Помню, мне было интересно, был ли совпадением тот факт, что все произошло в Салеме. Что-то наталкивало меня на такие мысли. Несколько имен преступников мне были знакомы. То были младшие братья моих старых знакомых.

Тима я тоже больше никогда не встречал, несмотря на то, что несколько раз планировал навестить его. Я слышал, что он пытался покончить с собой. Первая попытка случилась в ночь после суда. Тогда он использовал таблетки. Через несколько недель поранил себя бритвенным лезвием, которое ухитрился пронести с собой. Третья попытка через месяц или около того также закончилась провалом. Тим умер от передозировки примерно через год.

Я размышляю обо всех тех, кто исчез, как Влад и Фред. Не представляю, где они сегодня и живы ли вообще. То же самое произошло с некоторыми другими моими знакомыми: они просто исчезли со временем, как будто земля разверзлась и поглотила их.

Иногда я вижу парочки, гуляющие рука об руку. Они выглядят счастливыми, смеются, как будто их жизнь безоблачна, как будто они никогда не теряли никого раньше, и, конечно же, не потеряют друг друга. Если б они только знали, как быстро это может случиться… Я знаю. И ты знаешь, правда? Ты помнишь. Но речь сейчас на самом деле не о тебе.

Временами при виде их я хочу совершить что-то решительное – например, растащить их в разные стороны. Может, потому что завидую, а может, для того, чтобы они поняли, что ничто не может продолжаться вечно. Есть ли у меня право сделать это? Ведь я знаю, что что-нибудь обязательно случится с ними раньше или позже. Есть ли у меня право рассказать им об этом?

Я тоже любил когда-то. Ее звали Аня. Мы познакомились на тусовке у одного друга, предварительно поссорившись. Мы с нею не поделили последний грамм героина нашего общего знакомого. Все закончилось тем, что она ударила меня в лицо и забрала пакетик, но потом ей стало так стыдно, что она захотела поделиться. Я подумал, что это было здорово, и довольно скоро заметил, что никогда раньше не испытывал таких чувств. Аня умела смотреть прямо внутрь меня. Я безумно влюбился, до такой степени, что мы скрывали нашу любовь ото всех, чтобы никто не мог помешать нам. Ты узнаешь это чувство? Думаю, да.

Однажды я приехал к ней в гости, а ее не было. Остались только мебель и следы обыска. Ее посадили в «Кроноберг» и приговорили к двум годам лишения свободы в «Хинсеберге» за наркотики. Я не осмелился навестить ее, потому что боялся, что они выследят меня. Мы пытались поговорить по телефону, но это было сложно – частично из-за моих страхов, частично потому, что Аня все больше отдалялась от меня. Она и на свободе была переменчивой, но не так, как в тюрьме. Заточение сломало ее.

Я слышал, что она повесилась в своей камере. Она пыталась послать мне письмо, но его, по какой-то причине, изъяли по дороге в тюрьме. Изъяли и сожгли. Это случилось в 2002 году, и я так и не узнал, что она хотела сказать мне. В конечном итоге, это и подтолкнуло меня сделать так – рискнуть и исчезнуть.

Те счастливые прогуливающиеся парочки… В определенный момент я хочу сделать им больно, потому что они есть друг у друга, потому что мир – несправедлив. Мне интересно, сколько я смогу еще пройти. А тебе?

XXIII

Над высотными зданиями Албю простираются низкие облака, будто бы усердно пытаясь не задеть крыши и не упасть на землю. Поздний вечер, повсюду горят маленькие квадратные огоньки-окна квартир и домов. Пройдя через турникет, я оглядываюсь, будто бы Йозеф Абель должен появиться где-то здесь по моему желанию.

После допроса Колла, после того, как Бирк выпустил меня из комнаты, я схлестнулся с ним. Бирк попросил меня разъяснить, какого черта там происходило. Я ответил лишь, что времени объяснять нет, нужно идти.

– Останешься здесь, – сказал Бирк, крепко вцепившись в мое плечо.

– Ты много услышал?

– Много чего?

– Из того, что он сказал.

– Не очень, но достаточно, чтобы понять, что ты ему угрожал. – Он смотрел на меня. – Зачем ты пытался ударить его?

– Не знаю, – промямлил я. – Потерял самообладание.

– Это очень плохо, Лео. Это и другое… – Он помотал головой. – Не знаю, что делать дальше.

– А позднее мы не можем это решить?

Взгляд Бирка был прохладным.

– Отпечаток на украшении, Лео. Нужно узнать, как он там оказался.

– Смогу рассказать завтра. Тебе нужно найти некоего Даниэля Берггрена. Тебе нужно пообщаться с представителями NOVA.

– Не говори мне, что я должен делать. – Он глубоко вздохнул. – Подождем до завтра.

– Зачем?

– Если NOVA вмешается, по-быстрому закончить не удастся. Да и нет дополнительных ресурсов. Все задействованы на краже дорогих машин в Лэнне.

– Завтра может быть слишком поздно, – сказал я и пошел прочь.

– Лео, – грозно позвал Бирк. – Ты пойдешь домой и будешь ждать там, пока я снова не поговорю с Коллом. Я должен заставить говорить этого ублюдка. Вообще, хотелось бы, чтобы ты остался здесь, но я и так уже слишком много правил нарушил. Завтра придешь сюда и расскажешь, что знаешь. – Он взглянул на свои часы. – Я приставлю патрульный автомобиль к твоему дому. Мне нужно знать, где ты находишься.

– Не надо этого делать. Люди с Чапмансгатан уже достаточно полицейских автомобилей насмотрелись.

– И трупов тоже, – без какой-либо интонации подтвердил Бирк. – Я действительно не хочу, чтобы они опять увидели труп. В особенности твой.

С кружащейся головой я направился домой. Впервые я осознавал, что это, должно быть, именно он. Я пытался понять, что чувствую. Печаль? Что-то подобное. Я был расстроен тем, что ему пришлось зайти так далеко, чтобы защитить себя. Но это все еще не объясняло, почему он велел Коллу положить ей в руку цепочку. Я было собрался отправить ему смс-сообщение, но внезапно почувствовал неуверенность. Казалось, теперь он был еще более непредсказуем, чем когда-либо.

Затем я заметил проезжающий патрульный автомобиль, который остановился на улице. Половина его пассажиров покинула машину и пересекла улицу, зашла в дом. Подойдя к раковине, я выпил стакан воды, проглотил «Собрил» и стал ждать, когда постучат в дверь.

За дверью стоял человек с серьезным лицом и дружелюбными голубыми глазами.

– Всё в порядке? – спросил он.

Я посмотрел на знак отличия, нашитый у него на плече.

– Вы инспектор?

– Уже два года. А что?

– Меня это заставляет почувствовать себя важной персоной. – Мне удалось улыбнуться. – Всё в порядке.

Он кивнул и ушел. Я подождал какое-то время, поел, затем, оставив свет включенным, вышел через боковой вход – так же, как я выходил тогда, когда Ребекка Саломонссон была найдена мертвой. Похоже, что за мной никто не последовал. Я отправился в Сёдермальм и прошел мимо студии Сэм. Свет горел, она была внутри. Я огляделся, но ничего необычного не увидел. Улица погружалась в сон, с Сэм было все в порядке. Я развернулся и еще раз прошел мимо студии. Сэм не видела меня. Она сидела с татуировочной машинкой в руке, склонившись над девушкой, которая сидела к ней спиной. Я часто так делал – прогуливался мимо ее студии, все чаще после развода и Виктора. Об этом я никому не рассказывал, даже моему психологу. В любом случае я размышлял над тем, знает ли Сэм об этом. Может быть.

Невдалеке сверкает неоновая вывеска ALBY LIVS 24-7. Похоже, что магазин закрыт, но, возможно, именно так и было задумано.

Это небольшой магазинчик, переполненный разными товарами. В нем чувствуется резкий запах – смесь специй и чистящих средств. Откуда-то я слышу смех и разговоры на языке, которого не понимаю. Похоже на испанский, думаю я, но вперемешку еще с каким-то диалектом. Этот магазин кажется больше, чем на самом деле, поскольку его полки расставлены сложно, приходится пройти через этот лабиринт, чтобы попасть к кассе. Ленты для продуктов на кассе нет, только прилавок, как в обычном киоске. Два парня и две девушки стоят полукругом перед прилавком, словно зачарованные действиями кассира. Похоже, они не замечают меня.

Он кажется слишком старым, чтобы быть их отцом, глаза у него большие, карие, а брови широкие. Кудрявые волосы взлохмачены, когда-то они были черными, сейчас – седые. Борода пышная, острижена аккуратно.

– Не нашли то, что искали? – спрашивает он, видя, что в руках у меня ничего нет.

– Еще нет, – отвечаю я.

Он переводит взгляд на меня, затем на двух мужчин, затем опять на меня.

– Вы из полиции?

– Не совсем.

– Что это значит? – спрашивает один из парней.

Он и его приятель – высокие и худощавые. На одном черная кожаная куртка, на другом – толстовка с надписью RATW[23] на груди. Я задумываюсь о том, что значат эти буквы.

– Не уверен, что отстраненный полицейский считается полицейским…

Парень постарше пристально буравит меня взглядом перед тем, как что-то быстро и резко сказать остальным. Одна из девушек носит ярко-зеленую короткую юбку, дырявые колготки, тяжелые ботинки и короткую джинсовую куртку, всю утыканную булавками, цепями и заклепками. Ее руки скрещены, а когда куртка сползает с груди, один из парней пялится на ее декольте.

– Эй, может, хватит? – говорит она.

В ее рту что-то щелкает при разговоре – похоже на звук пирсинга, ударяющегося о зубы.

Парень смеется над нею.

– Мне нужен Йозеф Абель, – произношу я.

Я не ожидаю такой тишины.

– Зачем он вам нужен, мой дорогой друг? – спрашивает кассир, с виду невозмутимый. – Вы его ищете? И с чего вы взяли, что мы знаем, где он?

– Мне просто рассказали про Йозефа Абеля, которого здешние могут знать.

– Могут? – Кассир вопрошающе смотрит на девушку в джинсовой куртке, которая повторяет мое слово по-испански. – Ага, примерно так же, – говорит он. – Да. Вообще-то… люди здесь кое-что о нем знают. – Он улыбается, возможно, радуясь тому, что выучил новое слово. – К Йозефу приходят только тогда, когда требуется помощь.

– Мне нужна помощь.

Он щурится, глядя на меня, будто бы пытаясь понять, не вру ли я.

– У вас есть оружие?

Я мотаю головой.

Парень в кожаной куртке подходит ко мне и начинает меня обыскивать, плечи, спину, бедра, живот, ноги. Он делает это тщательно, будто это для него привычное занятие, а когда он двигается, я чувствую запах дешевой туалетной воды. Завершив обыск, он поворачивается к кассиру.

– Он чист, Папочка.

– Неприятно беспокоить старика так поздно, – говорит Папочка и проводит рукой по бороде. – У вас должно быть важное дело.

– Да. Все, что мне нужно, – одно имя. Не более.

– Вы из диалоговой полиции[24], да?

– Вовсе нет.

– Откуда вы знаете, что Йозеф может вам дать необходимую информацию?

– Так сказал Петер Колл.

Он опускает голову, рассматривая прилавок, покрытый наклейками и рекламой сигарет и нюхательного табака, и, казалось, обдумывает несколько секунд ответ, после чего кивает девушке в джинсовой куртке.

– Карин, проводи его.

Она смотрит на меня, потом – на своего приятеля, который так ничего и не говорит. Ее карие глаза ничего не выражают, будто она видела слишком многое и ее невозможно ничем удивить.

– О’кей, – отвечает девушка и что-то вынимает из кармана.

– Тебе не стоит с этим разгуливать, – пытаюсь убедить ее я, глядя на нож.

– Вообще-то, – отвечает она, – стоит.

Выйдя из магазина и направившись к высокому зданию, Карин сопровождает меня, вплотную шагая рядом со мной и держа нож в одной руке; другая ее рука засунута в карман джинсовой куртки. Нож – хорошего качества, именно такие люди покупают в охотничьих магазинах. Рукоятка изготовлена по форме ладони и имеет небольшое закругление на гарде у лезвия. Я думаю о том, использовала ли она его когда-нибудь. Что-то подсказывает, что использовала. Потом пытаюсь угадать ее возраст. Определенно ей не более двадцати, а может и не больше восемнадцати. Она – высокая, а возраст высоких девушек мне всегда было определить сложнее. Ботинки Карин тяжело стучат по асфальту. Пока она шагает, ее одежда слегка позвякивает.

– Откуда ты знаешь Йозефа? – спрашиваю я.

– Он – тот, кого на самом деле зовут Папочка. Только Дино и Леель зовут Йорана Папочка, потому как они его настоящие родственники.

– А почему Папочка?

– Потому что Йозеф – он как папа. Или даже как дедушка. Он стар, но все еще тот самый Папочка. Наши отцы – ну, ты понимаешь, наши собственные – рассказывают истории о нем.

– Его действительно называют Человеком без голоса?

– Да.

– Почему?

– Он не может говорить.

– Почему?

– Ох. Ты задаешь слишком много вопросов.

– Позвоним в звонок?

Карин мотает головой. Мы находимся на верхнем этаже одного из этих домов.

– Он уже знает, – говорит она и открывает обычную деревянную дверь с прорезью для писем и черной надписью АБЕЛЬ на полоске, которая когда-то была белой.

Прихожая – большая и аккуратная, красно-коричневый ковер с путаным узором на полу приглушает звук наших шагов. Впереди коридор разветвляется и ведет в две комнаты. Справа – помещение, похожее на большую кухню, там стоят стол и стулья. Левая комната напоминает гостиную. Карин снимает ботинки и указывает мне сделать то же самое. Она заходит в левую комнату и шепчет что-то по-испански двум парням, сидящим в креслах с джойстиками от игровой приставки в руках. Перед ними стоит телевизор, на котором видна картина борьбы двух футбольных команд. На небольшом столе между ними лежат два черных пистолета. Один из парней ставит игру на паузу, смотрит вверх, называет имя Карин, затем Папочки и добавляет что-то еще.

– Что он сказал? – спрашиваю я.

– Что ты можешь пройти, – отвечает она. – Но только со мной.

За их спинами – две запертые двери. Один из парней указывает жестом на дверь и провожает нас взглядом.

Еще один парень возраста Карин открывает нам дверь. У него – густые темные волосы и бледная кожа, яркие голубые глаза и острый нос, сильно выступающий над верхней губой. Он смотрит на девушку и говорит:

– Уже поздно.

– Мы в курсе, спасибо, – отвечает Карин.

Интерьер комнаты включает односпальную кровать, кресло, телевизор и книжную полку. На полу лежит ковер. В кресле кто-то сидит – человек с желтоватой кожей и белым нимбом волос, его взгляд устремлен в книгу. Он одет в белую рубашку и серые брюки от костюма, держащиеся на подтяжках. Рубашка расстегнута, под нею виднеются майка и густые белые волосы на груди. Нос – костлявый и низкий, брови – прямые и широкие. Плечи расслаблены и склонены над книгой. Когда-то это были плечи борца или грузчика.

– Йозеф Абель? – спрашиваю я, стоя в метре перед ним.

Абель смотрит вверх, вытаскивает черную записную книжку в кожаном чехле из нагрудного кармана и выуживает откуда-то ручку. Шум его дыхания усиливается. Пока он пишет, я разглядываю шрам, обвивающий его шею – светло-розовый, неровный и грубый, с одной стороны и до другой, прямо над ключицами. Он передает мне записную книжку.

Знаю ли я тебя?

Затем он смотрит на меня и слегка склоняет голову набок, окидывает взглядом мои ноги, руки и плечи. Затем добавляет два слова:

Знаю ли я тебя, господин полицейский?

– Лео Юнкер, – отвечаю я, и на лице старика появляется удивление.

Ты был замешан в то дерьмо, которое произошло на Готланде.

– Да, к сожалению. Мне нужна помощь. Говорит ли вам что-нибудь имя Даниэль Берггрен?

Старик поднимает палец и поворачивается. Он оглядывается, поднимает книгу, лежащую на полу перед ним, вытаскивает из нее конверт и показывает мне. Он большой и белый, как открытка, мягкий, будто бы в нем было несколько листов. На конверте только одна надпись «Лео», написанная почерком, обладателя которого я не знаю.

– Это ведь от него? От Даниэля?

Абель кивает и передает конверт мне.

– Когда он его оставил?

Пришел человек, больше ничего не знаю.

– Я не очень в это верю.

Подозрительно, да?

Старик смеется, издевательски шипя.

– Вы поддерживаете связь с Даниэлем Берггреном?

Что случилось?

– Насколько хорошо вы его знаете?

Мышцы его лица напрягаются, он мрачнеет.

Достаточно хорошо. Прошу, скажи, что ты принес добрые вести.

– Нет, к сожалению, – отвечаю я.

Старик моргает. Если он шокирован или удивлен, то на его лице это никак не проявляется; может, что-то похожее на потрясение, после которого он пишет в своей записной книжке:

Самоубийство?

– Почти, – отвечаю я. – Убийство.

Жертва или преступник?

– Преступник, – говорю я и оглядываюсь, затем пододвигаю к себе стул и сажусь на него.

Врешь, это не может быть правдой.

– К сожалению, может.

Абель вздыхает; звук такой, будто бы его прокололи, и из него выходил воздух. Перевернув страницу своей записной книжки, он обнаруживает, что это была последняя. Старик открывает рот и произносит слова, смешанные с шипением, голос – надтреснутый, будто бы говорит призрак. Звук выходит настолько страшным, будто бы кто-то говорит с осколками стекла в голосовых связках. Мгновение спустя после того, как он умолкает, я слышу:

– Новую записную книжку.

Стоящий рядом с Карин человек покидает комнату и возвращается с новой записной книжкой. Через некоторое время подходит Карин, садится на корточки и начинает что-то шептать Абелю. Он рад ее видеть. Его глаза сверкают, и он улыбается, легонько похлопывая ее по щеке, пока она что-то рассказывает. Одну его руку девушка держит в своих. В моей руке остается взмокший от потных ладоней конверт.

Д не убийца, – пишет он.

– Возможно, что не основной исполнитель, – отвечаю я. – Но косвенно причастен. Мне нужно знать то, что вы знаете. Когда-то он был моим другом. Теперь я боюсь, что он может причинить людям вред.

Что ты хочешь знать?

– Как вы с ним познакомились?

Он пришел ко мне.

Перед тем как продолжить, Абель напрягает память:

После Юмкиля.

Он вопрошающе смотрит на меня.

– Я знаю, что такое «Юмкиль», – говорю я.

Нас познакомил его друг.

– Это был друг, у которого он тогда жил здесь в Албю?

– Хм, – кивая, сипит Абель. Пустой и хриплый звук напоминает издаваемое рептилиями шипение.

Д обладал кое-какими навыками.

– Я знаю.

Я следил за тем, чтобы он использовал их для помощи многим людям.

– Он помогал многим исчезнуть?

И приехать сюда со своей родины.

Абель колеблется, затем добавляет:

За деньги.

– А у вас деньги были, – говорю я.

Эти слова заставляют старика расплыться в улыбке, за которой виднеется рот почти без зубов, а те, что остались, – косые, неровные и болезненно желтые.

Слабо сказано, – пишет старик.

– Понимаю. Наркотики?

Абель замирает в кресле и долго меня рассматривает, будто решая что-то для себя.

Среди прочего. Но это было давно, теперь я стар.

– Вряд ли вы были молоды двенадцать лет назад.

Я был моложе, господин полицейский.

– Вы знали, что у Даниэля было другое имя? Что его звали Йон?

Не помню.

– Йон Гримберг.

Абель стучит по записи, которую только что сделал, чтобы убедить меня, а затем добавляет:

Мы называли его Невидимкой.

– Почему?

Старик пишет длинный ответ.

У него начались проблемы после одного дела с С, тогда он исчез, какое-то время от него не было вестей, затем он вернулся, будто бы это было видение.

– Когда вы последний раз видели Даниэля?

Пару месяцев назад.

– При каких обстоятельствах?

– Эй, – слышу я голос Карин за спиной, рука хватает меня за плечо. – Это допрос, что ли?

– Нет.

– Тогда полегче, улавливаешь? – отвечает девушка. – Отклонись назад. – Она ослабляет хватку. – Он начинает плохо себя чувствовать, если его торопят.

– Я не тороплю.

– Не ты это решаешь.

Абель примирительно улыбается и подмигивает Карин. По телевизору, работающему фоном, играет какой-то музыкальный клип. Огромный кит плывет в космосе и будто бы собирается поглотить землю. Выглядит забавно.

– Пару месяцев назад вы встретились с Даниэлем, – говорю я. – По какому вопросу?

Он пришел по делу.

– Кто-то должен был исчезнуть?

Абель кивает.

– Он по-прежнему использует имя Даниэль Берггрен?

Этим именем он всегда назывался при встрече со мной.

– Как вы связываетесь с Даниэлем, если он вам нужен?

Шлю письмо.

– На какой адрес?

Он что-то пишет, затем отрывает клочок бумаги и передает мне адрес почтового ящика.

– Это ведь не настоящий адрес.

У меня есть только этот.

– Что происходит после того, как вы отправляете ему письмо?

Он приходит сюда.

– Через сколько времени?

2–4 дня.

Я бросаю взгляд на полученный адрес и встаю со стула. Затем задумываюсь над тем, где может находиться абонентский ящик. Возможно, он расположен недалеко от места проживания Грима. Этот почтовый ящик, должно быть, представляет для него большую ценность.

– Спасибо, – благодарю я его.

Ты не хочешь говорить мне спасибо, ты просто хочешь засадить меня за наркотики и насилие, потому что думаешь, что именно я сделал это с детьми в Албю.

– Да, – отвечаю я.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать что-то, но не очень понимаю, что же именно. Я гляжу на Абеля, пытаясь понять, есть ли у меня что-то, чем я могу пригрозить ему. Похоже, что нет. Я отхожу от него и направляюсь к выходу. Он черкает что-то еще в своей записной книжке и снова машет мне.

Думаешь, что делаешь мир лучше?

– Когда-то я так и думал, – отвечаю я. – Но это было давно. Я изменился.

Люди не меняются, господин полицейский, – пишет он, – они приспосабливаются.

XXIV

Сидя в метро, я открываю конверт. Вагон почти пустой, всего несколько пассажиров тут и там, сидящих, прислонившись к окнам. В бледно-желтом свете моя кожа принимает болезненный вид.

Похоже на какой-то дневник, несколько страниц, исписанные тем почерком, который Грим, скорее всего, больше не использует. При других обстоятельствах он пишет иначе, изменяет и искажает почерк, чтобы спрятаться от самого себя. Такое ощущение, будто бы он впервые за долгое время примеряет старую одежду и не уверен в том, как ее стоит носить, не понимая толком, для какой ситуации она предназначена.

Перед тем как исчезнуть в последний раз, я сходил к психологу. Она становилась все более и более безразличной, я не понимал почему. Помню вторую половину дня в ее офисе; она спрашивает меня, что не так. Я говорю, что не знаю, что это, возможно, как-то связано с моей семьей или, может, с моими друзьями. Аня мертва – может, из-за этого? Может, наркотики виноваты… Теперь она постоянно спрашивает о семье. Отвечаю, что все хорошо. Остался только папа, и с ним все хорошо.

– А что насчет меня? – спрашиваю я.

– Что ты подразумеваешь под этим? – задает она встречный вопрос.

Я не знаю, что сказать, я чувствую себя настолько дезориентированным…

– Да, но как же я? – повторяю я и чувствую себя беспомощным.

– Все будет хорошо, – отвечает она. – Когда ты повзрослеешь, все станет намного лучше. Люди вырастают из таких вещей.

– Не знаю, – говорю я. – Я так не думаю.

Она склоняет голову набок. Смотрит на меня сверху вниз, ничего на это не отвечая, но я знаю, что я прав. К этому времени я уже встречал многих, как она, и все они были одинаковыми.

Мне удается исчезнуть. На это нужно время. Одно дело – дать кому-нибудь удостоверение и хлопнуть по плечу, но действительно исчезнуть – совсем другое дело. Прежде всего, сложность представляет регистрация в различных базах данных. Изо всех мне убрать данные не удается, некоторые из них слишком старые и не подлежат изменению, они захоронены где-то внутри бюрократического аппарата Швеции. Я подкупаю всех, кого могу, угрожаю чиновникам и передаю ложные адреса и номера счетов. Пытаюсь объявить себя умершим, но для доказательства требуется труп, а так далеко я не могу зайти. К 2003 году все, что мог, я сделал. Я тщательно выбираю имя, и в возрасте двадцати четырех лет Йон Гримберг растворяется в воздухе.

Я стараюсь принимать более легкие препараты, чтобы голова оставалась ясной. Не выходит, и я опять скатываюсь к героину. Чтобы восстановить здоровье, я начинаю покупать медицинские препараты на черном рынке, так как ни в одной из больниц эти лекарства не выписали бы такому, как я. Я и сейчас их принимаю, но, кроме меня, никто об этом не знает, а теперь и кроме тебя. Два раза в день, а то и чаще, я принимаю метадон. В последнее время значительно чаще.

Спустя некоторое время после того, как мне удается изменить личность, ситуация стабилизируется. Через Абеля я помогаю людям достать новые удостоверяющие документы, начинаю узнавать, действительно ли возможно целиком и полностью удалить личность из системы. Одно дело – удалить самого себя, но намного сложнее сделать это с личностью другого человека.

Вскоре я изучаю эту профессию вдоль и поперек, помогаю всем подряд и зарабатываю огромные деньги. Если я скажу, сколько, ты просто рассмеешься. Но за все это время, все эти годы, даже когда все было из рук вон плохо, даже тогда я не думал о тебе. Я не простил, но продолжил жить дальше. К тому же, я понятия не имел, как ты, где ты, жив ли ты вообще. Мне было даже лучше от этого.

И буквально три недели назад все было разрушено. Только представь, сколько все это могло бы продолжаться! С того самого момента я начал писать это для тебя, Лео.

Слушаешь меня? Слышишь меня? Я заставлю тебя слушать.

Папа заболел и через некоторое время умер. Я старался встречаться с ним чаще еще до того, как его положили в больницу.

Мы оба знали, что были на краю пропасти, но никто из нас ничего не сказал. Я думаю, что он знал, чем я занимаюсь, но и об этом он ничего не сказал. Мы играли в карты, смотрели фильмы, играли в дартс в каком-нибудь баре и всё в таком духе. Не знаю, было ли это так для него, но я чувствовал, будто у меня с ним негласная договоренность. Мы просто сохраняли связь друг с другом. Нам обоим это было нужно.

Затем его положили в больницу, и я навещал его там. Я использовал ненастоящее имя, и папа, скорее всего, это слышал, потому как он обратился ко мне по этому имени однажды и при этом улыбнулся. При нашей последней встрече он был уже достаточно слаб, а чтобы узнать меня, ему потребовалось некоторое время. Именно тогда меня что-то насторожило в его лице.

Я очень сильно отдалился от всего, что имело связь с Салемом. Мне нужно было это, чтобы продолжать жить. Поэтому, когда я увидел его, был просто потрясен. Все вернулось ко мне. За шестнадцать лет так внезапно это никогда не происходило. Отец был всем, что у меня осталось. И вскоре он умер. Я не знал, куда пойти. Мне начали сниться сны, и эти сны сводились только к одному: красный цвет, в котором я запутался и не мог выбраться. Похороны для меня прошли будто в тумане.

Теперь только я один мог организовать похороны. О прощании с Юлией и мамой позаботился мой отец. Он утверждал, что все выбросил, а меня не было рядом, поэтому, когда я все нашел, у меня случился шок. Все сохранилось. Он не выкинул даже мою старую одежду. Теперь, когда я это пишу, я просто не понимаю, почему он не сказал мне, почему утверждал, что все выкинул. Но когда я там стоял, все, о чем я думал – как все это здесь поместилось. Осталась и мебель из комнаты Юлии. Ее кровать, письменный стол, полки – всё. Кровать по-прежнему была застелена. Понимаешь? Она все еще была застелена! Постельное белье испортилось из-за влаги и заплесневело, но все еще был виден узор, маленькие разноцветные горошины. Зачем-то я снял коробки, стоявшие на кровати, и откинул одеяло. Под ним лежала какая-то ее одежда. Естественно, она наполовину заплесневела, как и постельное белье, но я все равно ее узнал.

Ты не представляешь, каково это, когда сталкиваешься с какими-то обыденными вещами, которые потом с такой силой возвращают тебя в прошлое – и становятся черной дырой, через которую засасывается все. Именно там я в первый раз принял героин. Просто пошел и купил, потом сел среди этих вещей и вколол себе дозу.

Проходя мимо ящиков, я находил одежду, которую уже очень давно не видел. Это была твоя одежда. Темно-синяя толстовка с принтом «Champion», помнишь ее? Скорее всего, уже нет. Я даже нашел блокнот Юлии, в котором вы писали свои имена. Я нашел старый мамин фотоальбом, в котором были фотографии с радостными моментами из ее жизни. Я помню, как тщательно она размещала по порядку фотографии, в продуманной последовательности. Это началось, когда они с папой стали встречаться, затем в альбом попал я, а затем и Юлия. На нескольких фотографиях на ней была ее цепочка.

Вещи создавали такое ощущение, будто перешагиваешь большими шагами в другую эпоху. Вокруг меня кружились воспоминания о маме, папе и остальных.

Все стало именно так, как я и говорил; помнишь, как я говорил это несколько раз? Если что-то случится с Юлией, мы больше не сможем держать друг с другом связь. К этому все и вело, шаг за шагом. Не думаю, что я плакал. Несколько дней я прожил там (нет смысла искать меня там, я давно уехал), ничего не делал, только ходил среди вещей. Смотрел старые снятые нами фильмы, в которых мы играли главные роли. Я начал с того, который назывался «LOVE KILLER». Помнишь его?

Я сжег все в бочке на внутреннем дворе. Все, кроме тех вещей, которые не смогли туда поместиться. То, что осталось, я отвез на свалку. Но все остальное, каждую мелочь, которая хоть что-то напоминала, я сжег. Я – никто. У меня ничего нет. На первый взгляд, после смерти отца все, вроде бы, наладилось, но если приглядеться, то я будто был уничтожен. Я чувствую себя невероятно одиноким. Невидимым. Я ощущаю себя так в первый раз.

Может, это из-за того, что я становлюсь старше. Когда мне было двадцать, я просто жил и не думал, что мне чего-то не хватает. Шло время, и я просто жил. Эти мысли не дают мне покоя ночью. Я был абсолютно изолирован от всего и всех. Я стал чувствовать себя безликим, будто все это в один момент меня настигло. У меня начались галлюцинации. Иногда мне удается заснуть, но без сна порой проходят несколько дней. Метадон больше не помогает, и я все время ощущаю тягу к героину. Что за жизнь я, в сущности, веду? Я ни с кем не общаюсь, у меня нет ничего, что связывало бы меня с кем-то.

Как я нашел тебя спустя столько времени? Это просто фантастика, будто кусочки пазла встают на свои места, несмотря на то, что все разрушилось после смерти отца. Это началось примерно за две недели до его смерти. Я заканчиваю работу для одного человека, которому не доверяю, но мне нужны деньги. У него есть знакомая девушка, которой я доверяю еще меньше. Ребекка.

Каким-то образом она узнает о личности, под именем которой я обычно живу. Носить с собой удостоверяющие документы просто необходимо, и вечером перед встречей я не успеваю заменить их на те, которыми обычно пользовался. Она, должно быть, проверяет мою куртку или что-то вроде этого, хотя я помню, что практически все время за нею приглядывал. Я не знаю точно, потому как у меня очередной приступ, и я принял большую дозу метадона. Миру нельзя доверять, и я чувствую себя в опасности. Возможно, кто-то из них успевает увидеть мое имя – может, Ребекка, а может, ее друг.

Она начинает шантажировать меня, говорит, что пойдет в полицию, если я не заплачу ей за ее молчание. Сначала я так и делаю, но со временем все становится хуже и хуже. Она требует все больше денег, даже приходит на похороны отца и устраивает сцену прямо во время погребения. Я теперь боюсь и постоянно оглядываюсь. Все, что мне удалось создать, рушится у меня на глазах. Я начинаю планировать создание новой личности, но не могу этого сделать в таком состоянии. Чувствую, что любым способом должен от нее отделаться. Я начинаю ее преследовать. Однажды вечером она заходит в какие-то ворота на Чапмансгатан, а я остаюсь снаружи и жду в машине. Несколько минут спустя из ворот выходит человек, и это – ты.

Мир вокруг меня замирает. Именно так я реагирую на твое появление, и именно тогда я понимаю, что нужно сделать.

Я знаю, о чем ты думаешь: я сошел с ума. Возможно, так и есть. Но у каждого есть что-то, что может довести его до предела и даже заставить переступить черту. Большинство не знает, что именно, а я знаю. Знаю точку, с которой все пошло вкривь и вкось.

Я слежу за тобой с тех пор, как нашел. Настал твой черед мучиться.

XXV

Выйдя из вагона метро и поднявшись на поверхность, я делаю глубокий вдох и пытаюсь собраться после прочтения дневника.

Абонентский ящик Даниэля Берггрена находится на Родмансгатан. Чтобы дойти до него, требуется некоторое время, но не так много, как мне казалось. Абонентские ящики в центре города разбросаны по нескольким адресам, и сидя перед компьютером круглосуточного магазина «Севен Илевен», я пытаюсь найти нужный адрес методом исключения через интернет-поисковики. Найдены несколько адресов – один в Накка, один в Карлберге, один в Васастане и один рядом со станцией метро «Т-Централен», – но последний сильно смахивает на адрес крупной компании.

Я покидаю «Севен Илевен», и на часах уже далеко за полночь. Ощущение того, что Стокгольм – большой столичный город, пропадает. Улицы практически пусты, ритм города затих. Руки дрожат.

Подойдя к Родмансгатан, я останавливаюсь перед входом в здание. Оно закрыто с полуночи до пяти утра. Прижимаюсь лицом к стеклянному окну двери – с обратной стороны прочная решетка, за которой видны бесконечные ряды обычных абонентских ящиков, размещенных один над другим. На одной из стен виднеется логотип почтового отделения и агентства телекоммуникаций.

На одном из углов крыши поблескивает что-то вроде камеры наблюдения. За мной останавливается автомобиль, а в отражении одной из темных витрин можно разглядеть надпись «СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ» на его капоте. Из машины выходит амбал и направляется ко мне.

– Всё в порядке? – подойдя, спрашивает он.

– Всё в порядке, – отвечаю я. – Просто интересуюсь.

Напротив улицы Чапмансгатан все еще стоит синий патрульный полицейский автомобиль. Лицо одного из патрульных освещено бледным светом мобильного телефона, второй, вроде бы, довольно крепко спит.

Пятнадцать минут шестого. Именно в это время я открываю дверь на Родмансгатан, за которой находятся абонентские ящики. Глаза слипаются от усталости; я практически полностью уверен в том, что недомогание вызвано бессонницей. Я то потею, то мерзну, пока не понимаю, что уже достаточно давно не принимал «Собрил». Возможно, так выражаются симптомы абстинентного синдрома. Стоя у двери, я роюсь во внутреннем кармане куртки в поисках таблетки, найдя. глотаю ее и, пока она проскальзывает в желудок, вынимаю записку с адресом. Абонентский ящик с номером 4746.

Почтовые ящики размещены в десять колонок. Ряды ящиков заполняют все это большое помещение. Вдоль стен располагаются более крупные ящики. Некоторые из них достаточно большие, в них уместится пара обувных коробок; другие же настолько огромные, что в них можно засунуть мебель.

Абонентский ящик 4746 располагается где-то в середине этих лабиринтов. Отыскав, я внимательно изучаю его и стараюсь не прикасаться к нему. Он выглядит так же, как и любой другой почтовый ящик. Я приоткрываю ручкой небольшую дверцу, затем аккуратно просовываю внутрь палец. Там лежат письма. Это означает, что он должен прийти сюда и забрать их. Я оглядываюсь вокруг в поисках подходящего места для наблюдения. Возможно, мне придется провести здесь какое-то время. Выбираю уголок в глубине помещения. Оттуда я могу наблюдать за почтовыми ящиками и входом. Время идет, снаружи доносится шум Родмансгатан, город просыпается и возвращается к жизни. Мимо проходят люди с сумками и детьми в руках, проезжают автобусы. Солнце поднимается все выше, освещая улицу.

Ранние посетители заходят в помещение, стремительно направляются к своим почтовым ящикам, забирают почту, кладут в сумку и исчезают. Я провожаю их взглядом. Вероятнее всего, они – индивидуальные предприниматели или что-то вроде этого, большинство забираемой ими корреспонденции похоже на деловую почту. Это прикрытие отлично подходит Гриму. Здесь он – всего лишь один из хорошо одетых посетителей, забирающих свою почту утром. Мне захотелось пить, и начали болеть ноги. Как только помещение пустеет, я немного прогуливаюсь между почтовыми ящиками, пытаясь не вызывать подозрение, будучи снимаемым камерами наблюдения.

Четверть девятого. Спустя три часа ожидания за окном кто-то проходит. Краем глаза я замечаю следующее: высокий мужчина со светло-русыми волосами в черной одежде. Лицо мне не удается разглядеть. Он пересекает улицу и направляется к входу, после чего исчезает из поля моего зрения. Я затаиваю дыхание, когда дверь открывается и он входит в помещение. Он одет в черные джинсы и такую же черную куртку. Под курткой – простая синяя футболка. Светло-русые волосы хорошо причесаны, заостренное книзу бледное лицо, впалые щеки. Сначала я сомневаюсь в том, что это он, но как только он бросает взгляд влево, а затем поворачивает голову, делая еле заметный кивок, то я убеждаюсь окончательно. Я узнаю его. Это Грим, но он так постарел, что это ошеломляет меня, я не могу в это поверить; такое ощущение, что я на один миг шагнул в потусторонний мир и встретил мертвеца.

Его лицо по-прежнему напоминает мне о Юлии. Я задумываюсь о том, как бы она выглядела сегодня.

Грим проходит вперед, спрятав руки в карманы куртки. Он мог меня заметить или услышать, но я так не думаю. Я стою за красными ящиками и разглядываю Грима сквозь щель между ними.

Он открывает почтовый ящик, вынимает что-то из него – что именно, мне разглядеть не удается, – затем направляется к выходу. Но не выходит. Вместо этого пробирается между рядами ящиков, что заставляет меня сменить положение, чтобы разглядеть, что он собирается делать. Я делаю пару стремительных шагов – в висках быстро и мощно пульсирует кровь, – наклоняю голову, приглядываюсь и не дышу. Грим останавливается перед другим ящиком, открывает его и вынимает оттуда что-то похожее на металлический портсигар. Затем извлекает небольшой черный предмет из внутреннего кармана своей куртки и кладет его туда. И наконец, закрыв ящик, направляется к выходу. Мне нужно было бы шагнуть вперед и намеренно столкнуться с ним, думаю, даже оглушить его, не знаю точно. Нужно было сделать хоть что-то, но, несмотря на это, я не могу пошевелиться. Все, что я могу делать, это смотреть на почтовый ящик, чтобы запомнить, как он выглядит, пока я достаю телефон.

Он выходит наружу и исчезает за углом дома.

Меня практически не держат ноги, пока я приближаюсь к почтовому ящику, от которого только что отошел Грим. Затем набираю номер телефона, который дал мне Левин. Номер принадлежит некоей Алисе. Она отвечает без удивления и интереса, будто бы сутками просиживает у телефона. Возможно, так оно и есть. Я обращаюсь к ней за помощью – сообщаю, что мне нужно узнать имя того, кому принадлежит абонентский ящик на Родмансгатан.

– А с вами, собственно, все в порядке? – спросила она.

– В смысле?

– Такое ощущение, что вы только что плакали.

– Вы можете просто назвать мне имя?

– Номер? – спрашивает она, и я слышу треск клавиш.

– Пятьдесят шесть сорок шесть. – Поколебавшись, я спрашиваю: – Вы сейчас проверяете по базе налогового управления?

– Да.

– Вы можете еще один ящик проверить?

– Соблюдаем очередность, Юнкер. – Она откашливается. – Что касается абонентского ящика пятьдесят шесть сорок шесть, напротив которого, я так полагаю, вы сейчас стоите…

– Да, все верно.

– Этот ящик зарегистрирован на нескольких людей. А именно – на двух. Похоже, что это какая-то контора. Тобиас Фредрикссон и Йонатан Гранлунд. – Она продолжает щелкать по клавишам. – Годы рождения семьдесят девятый и восьмидесятый. Оба не имеют судимостей. Оба холосты. Один живет в Хаммарбюхейден, один – рядом с Телефонплан. Похоже, что место их работы находится рядом с Телефонплан, но этот адрес не совпадает с адресом Гранлунда.

Алиса опять прокашливается. У меня мелькает мысль, что она курит.

– А второй ящик? – спрашивает она.

– Сорок семь сорок шесть.

– Адрес тот же?

– Да.

Короткая пауза.

– Даниэль Берггрен. Все, что могу найти, это запись в системе учета населения. Даниэль Берггрен, родился в семьдесят девятом, в декабре, пятнадцатого числа, в это время был зарегистрирован в Бандхагене. – Она продолжает щелкать по клавиатуре. – А у него, что, адрес абонентского ящика совпадает с домашним адресом? Я с таким раньше сталкивалась. Похоже, что это прикрытие.

– Кроме адреса, есть какие-нибудь контактные данные Фредрикссона и Гранлунда?

– Нет. Даже номер телефона не указан. Вам адрес нужен?

Она называет адреса, а я – изумленный – записываю их. Личность Грима покрыта мраком.

– Спасибо, Алиса, – благодарю я ее.

– Угу, – мямлит она в ответ и вешает трубку.

Бирк звонит, когда я спускаюсь в метро у Родмансгатан. Он что-то мычит по телефону и спрашивает, куда я запропастился.

– Ты должен быть здесь. Мы же договорились. Ты нужен здесь, нужны твои показания.

– Как вчера все прошло с Коллом?

– Приезжай. Сейчас же.

– Только если ты ответишь, как все прошло с Коллом.

Послышался глубокий вздох.

– По большому счету ничего не сказал; настаивает на том, что получил твои контактные данные, чтобы просто перекинуться с тобою парой слов. Нам удалось узнать детали, которые сами по себе ничего не значат, но могут подтвердить имеющиеся у нас технические сведения. Он также настаивает на том, что сделал это за деньги, по заказу. Я попытался выяснить, знает ли он что-нибудь о Даниэле Берггрене, о котором ты рассказал, но он изобразил довольное удивление и ничего не ответил. Давай, приходи уже.

– А по телефону мы это не можем обсудить?

– Ни в коем случае.

Я прохожу через тоннель под улицей Свеавэген мимо агрессивного красного портрета Августа Стриндберга[25] во всю стену.

– Он выполнил это по поручению Даниэля Берггрена, но, может быть, это имя – прикрытие для двух других? – спрашиваю я. – Один из них – Тобиас Фредрикссон из Хаммарбюхейден, другой – Йонатан Гранлунд, живущий рядом с Телефонплан. Возраст обоих подходит. Официально они руководят какой-то конторой, но я уверен, что это всего лишь прикрытие. Вообще-то, его звали Йон Гримберг, но Гримберг упоминается только в базе данных неустановленных личностей. Думаю, что Гранлунд, Фредрикссон, Берггрен – это те имена, которыми он сейчас пользуется. Он называет себя как-то по-другому. И я полагаю, что Ребекка умерла именно из-за того, что узнала это имя.

– Ей удалось узнать что-нибудь о его личности?

– Да. Мне повезло; удалось найти информацию о том самом Даниэле Берггрене, так что я…

– Как тебе это удалось? – прохладно спрашивает Бирк. – Из своей квартиры, в которой ты находишься по моему приказу?

– Мне просто повезло. И ты не можешь отдавать приказы отстраненному полицейскому.

– Не могу понять, как ты в это вляпался… Настало время поговорить, Лео, – продолжает он настаивать на встрече, теперь почти умоляюще.

– Даниэль Берггрен, или Йон Гримберг, как его звали раньше, когда-то был моим другом. – Из туннеля слышится шум приближающегося поезда и скрип тормозов. – Пока он не начал ненавидеть меня.

– За что?

– Да не важно.

– И тот кулон был для тебя предупреждением? Или угрозой?

– Понятия не имею, – отвечаю я и вспоминаю о листках из дневника, который все еще лежит в моем внутреннем кармане. Так и есть. Точно я не знаю. Сажусь в поезд, оглядываю вагон, убеждаюсь, что за мной никто не следит. – Его отец умер три недели назад. Вероятно, с этого момента уже что-то произошло, и полагаю, что сейчас он действует поразительно иррационально. Подозреваю, что он опасен.

– Когда у тебя появились эти подозрения? – спрашивает он.

– На днях.

– На днях, – повторяет Бирк и вздыхает. – Я сообщу Петтерсену, и мы примемся за Гранлунда.

– Нет, – отвечаю я. – За Фредрикссона. Я уверен, что Гранлунд – ложный путь.

– Йон Гримберг, – сказал Бирк. – Йонатан Гранлунд. Людям, занимающимся подобным, требуется что-то, что препятствует раздвоению личности и отупению. Им нужно что-то, что напоминает им о том, кем они в действительности являются. Например, инициалы.

– Я знаю, – отвечаю я. – И он это знает. Я думаю, что он достаточно тщательно обдумывал эти связи с реальным собой.

В трубке наступает удивительно долгое молчание.

– Тебе нужно будет забыть об этом, когда все закончится.

– Мне, в сущности, плевать.

– Так ты думаешь, что это Фредрикссон?

– Да.

Бирк снова делает вздох.

– Тогда проверь Фредрикссона. Я же думаю, что это Гранлунд. Если мы найдем его, то сможем установить его настоящую личность. Я попробую выделить на это дело больше ресурсов. Мы займемся Гранлундом. Позвони, когда будешь там.

– Звучит как задание для полицейского, несущего свою службу, – отвечаю я.

Он вешает трубку, ничего не ответив.

Я выхожу на станции «Хаммарбюхейден», на пару станций южнее Сёдермальма. Белые лучи солнца пригревают, в кустах и кронах деревьев свистит ветер. Пока я ищу записку с адресом Тобиаса Фредрикссона, звонит телефон, на дисплее которого высвечивается неизвестный мне номер.

– Это Лео? – раздается дрожащий голос в трубке.

– Кто это?

– Я… я… меня зовут Рики. Я говорю с Лео Юнкером?

– Успокойся. Это я.

– Я от Сэм. Сэм Фальк. Ты же ее знаешь? Мне дали этот номер на случай, если что-то произойдет.

– Что? Что именно произойдет?

– Она… она не вернулась вчера домой. Я думал, что она работает допоздна, но… когда я проснулся утром, ее по-прежнему не было. Я подумал, что она, может быть, решила переночевать в студии, такое бывает, но я сейчас стою перед дверью, там никого нет, свет нигде не горит, а студия закрыта. Там ее нет. Я позвонил ей, но ее телефон выключен, а ведь она никогда его не выключает. Я думаю… я боюсь, что с нею что-то случилось.

Голова начинает кружиться. Опираюсь на ближайшую стену. Поверхность фасада имеет множество острых неровностей, которые впиваются в мою ладонь. Я закрываю глаза. Его голос звучит тише и слабее, чем я представлял.

– Звони в полицию. Сообщи, что тебе нужно поговорить с Габриэлем Бирком.

– Ты приедешь сюда?

– Да. – Я кидаюсь назад к метро. – Уже еду.

Проехав Сёдермальм, я встаю, просто не могу сидеть. На меня бросают косые взгляды, но мне все равно. На телефон приходит смс-сообщение от Грима.

3 часа, Лео.

До чего?

До того момента, как ты должен найти меня, до ее смерти.

XXVI

Полиция Сёдермальма оказалась там раньше меня. Выйдя из метро и побежав наискосок через улицы, я разглядываю вдали автомобили. Несмотря на то, что я знаю, что Сэм там нет, такое ощущение, что одно из моих худших опасений подтверждается: надпись «S TATTOO» окаймляет синий свет, освещавший дорогу; Сэм лежит там, бледная и неподвижная… Я подхожу к студии, мне нужно всего лишь заглянуть в нее, и убеждаюсь, что это не так.

Тела нет. Вместо этого внутри аккуратно осматриваются двое полицейских. Криминалист в синем комбинезоне и фиолетовых резиновых перчатках, тот же человек, который отвечал за расследование на Чапмансгатан, сразу подходит к ним и начинает кричать, вынуждая их убраться с его места преступления. Услышанные мною слова «место преступления» всего лишь означают, что в студии Сэм совершено преступление.

За углом, прямо перед ограждением стоит полицейский в униформе и разговаривает с человеком невысокого роста с ежиком на голове и короткой бородкой. Он выглядит бледным, глаза карие, в брови, носу и нижней губе – пирсинг. Должно быть, это Рики. Завидя меня, он резко машет рукой, подзывая меня подойти, и молодая девушка-полицейский, которую я не знаю, пропускает меня.

– Это ты – Лео?

– Да.

– Я узнал тебя по фотографиям, – говорит он, но не дает понять, какие именно он имеет в виду.

Рики нервничает и, в основном, хранит молчание, несмотря на то, что по телефону уже кое-что рассказал мне. Я ощущаю растущее разочарование: я был здесь всего несколько часов назад. Проходил мимо этого места. Видел ее тогда, с нею все было в порядке. Она была в порядке. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Может, он поджидал ее где-то здесь в тот момент? Выпиваю еще одну таблетку «Собрила».

Криминалист шагает взад-вперед и что-то про себя бубнит. Некоторое время спустя появляется Бирк в гражданском автомобиле. Кажется, он не удивлен тому, что я здесь.

– Обнаружены признаки борьбы в студии и офисе, – делает заключение криминалист. – Я полагаю, что она была внутри; он зашел через парадный вход и, вероятно, нейтрализовал ее каким-то способом.

– Под «нейтрализовал» вы подразумеваете – ударил? – спрашивает Бирк и косится на меня. – Или?

– Скорее всего, использовал шокер. Есть признаки, ясно указывающие на то, что случилось это довольно быстро. Но, конечно, это всего лишь догадка, – добавляет криминалист.

– Конечно, – прохладно отвечает Бирк и поворачивается ко мне. – Сэм Фальк. Вы были…

– Да. – Я показываю ему мой мобильный телефон с сообщением. – Три часа. Точнее, – говорю я, ощущая, как мой пульс начинает ускоряться, – уже два.

– До чего?

– Судя по его словам, до ее смерти.

– Но почему? – Бирк смотрит на меня широко открытыми глазами. – Не понимаю.

Я держу телефон в руке и показываю Бирку последнее сообщение снова, как будто это ему что-то объясняет. Он непонимающим взглядом смотрит на него, затем говорит, вытаскивая свой мобильный телефон:

– Я объявляю ее в розыск. Чем больше людей узнают об этом, тем сложнее ему будет ее прятать. И тем больше шанс, что мы успе… – Он повернулся ко мне. – Алло? Это Габриэль Бирк.

Его голос растворяется в окружающем шуме. Я пытаюсь успокоиться, но это не так просто. Первый раз в жизни я представляю, как бью Йона Гримберга, чувства, вызванные этой мыслью, теплые и приятные.

Мой телефон вибрирует:

Никакой полиции.

Надо присесть, и я сажусь на капот одной из полицейских машин. Поверхность еще теплая, изнутри доносится звук работающего двигателя. Он не может писать это всерьез. Это игра. Он не может писать это всерьез.

Невозможно, – пишу я, – слишком много шума.

– Лео, – произносит кто-то у меня за спиной, и я чувствую руку на плече. – Лео.

– Да?

Я поднимаю голову и смотрю на Бирка. Он выглядит чрезвычайно обеспокоенным, что меня сильно удивляет.

– Тебе ничего не нужно? – спрашивает он.

– Мне нужно найти Тобиаса Фредрикссона.

Это все, о чем я сейчас могу думать. Если я его найду, то буду еще на один шаг ближе к Гриму. Бирк разводит руки в стороны. Его волосы зачесаны назад, а черный галстук развевается на ветру. Казалось, он пытается думать. Мне становится больно от этого.

– Займись Фредрикссоном, – говорит он. – А мы займемся Гранлундом. Иначе не успеем до… до этого момента.

– Мне нужна защита.

– Можешь поехать с кем-нибудь.

– Этого недостаточно, – настаиваю я. – Да и с кем я поеду? Все заняты. Может, с ассистентом из Вэстерберга?

Он опускает глаза и пожимает плечами.

– Не знаю.

– Мне нужна защита, – повторяю я.

– Справишься и без этого.

– Не смогу, ты это прекрасно понимаешь.

– Пойдем со мной в машину.

Это простой черный пистолет «вальтер». Полагаю, что свой «ЗИГ-Зауэр» он где-то припрятал. Я беру его в руки и обхватываю рукоять. Чувствую дрожь в коленях. Кладу палец на спусковой крючок, осторожно стараюсь нажать его, ощущая сопротивление пружины, и вдруг вокруг все темнеет, я будто бы смотрю туннельным зрением[26]. Я падаю на землю и слышу скрежет и царапание, будто бы мебель передвигают по полу. Прямо на меня движется облако.

– Лео, – зовет Бирк.

Это вовсе не облако, ползущее в мою сторону и царапающее небо. Это мое дыхание. У меня гипервентиляция[27]. Со мной это впервые. Психолог утверждал, что такое может случиться, если приступы повторятся.

– Забери, – каркаю я, протягивая пистолет, но роняю его на землю.

Бирк спокойно поднимает его и кладет на водительское сиденье своего автомобиля, после чего облокачивается на открытую дверцу автомобиля и глядит на меня.

– Да хрен ты поедешь со мною. Оставайся здесь. Я отправляю патрульную машину.

– Ладно. Просто дай мне что-нибудь другое, не пистолет. – Дыхание постепенно начинает восстанавливаться, и я ощущаю, что могу встать. Пытаюсь подняться. – Нож.

Опершись о капот, прокашливаюсь.

– Да ни за что, – говорит Бирк.

– Это уже похищение, – говорит один из молодых полицейских в униформе. – Ведь так?

– Полагаю, да, – отвечает Бирк.

– Можно спросить, что им нужно? – интересуется полицейский.

– Им нужен я, – отвечаю я по-прежнему с дрожью в голосе. – Он хочет, чтобы вы держались подальше.

– Мы даже не представляем, где этот упырь залег и откуда печатает сообщения, – говорит Бирк. – Поддерживай с ним связь. – Он протягивает руку. – Дай мне твой телефон.

– Нет.

– Нужно написать ему одну вещь.

– Скажи какую, я сам это сделаю. Это все-таки мой телефон, – добавляю я.

Бирк вздыхает по вполне понятной причине. Я ощущаю себя ребенком.

– Попроси его прислать фотографию. Так у нас будет доказательство, что она жива. И что она действительно у него.

Я пишу Гриму просьбу прислать фотографию. Бирк заходит в студию. Я поднимаю голову вверх, яркое солнце расталкивает облака вокруг себя. Остается менее двух часов.

Мой телефон вибрирует – приходит фотография. Это не фотография Сэм. Это одна из ее татуировок, что-то вроде «медицинского колеса»[28] с тщательно прорисованными спицами и своеобразным узором на ее плече. Только у Сэм есть такая.

Наконец ко мне приставляют инспектора в униформе – Датчанин, как он сам себя называл, – который должен вызвать для меня автомобиль. В ожидании автомобиля я прохожу за полицейское ограждение в студию Сэм. Миную стол, диван и захожу в ее небольшой офис. Странно находиться здесь. Ее запах развеян по комнате, будто бы она только что на минутку вышла из помещения. Невидимая рука сжимает сердце.

Я выдвигаю один из ящиков стола и обнаруживаю его именно в том положении, в котором видел в последний раз: нож, который Сэм хранит здесь. Он напоминает тот, что я вчера видел у Карин, – небольшой, со складным лезвием, но значительно дешевле. Я кладу его в карман куртки в надежде, что этого никто не заметил.

Наконец-то появляется автомобиль, вишневый угловатый «Вольво» – именно та модель, которая двадцать лет назад была выбрана для полиции как наиболее безопасная и скучная. Из подъезжающего автомобиля, принадлежащего полицейскому управлению Сёдермальма, мне машет рукой Датчанин. Затем куда-то исчезает, автомобиль останавливается, из него выходит ассистент и озирается по сторонам. Я сажусь в автомобиль и покидаю Сёдермальм, в одиночку направившись в Хаммарбюхейден, чтобы встретиться с Тобиасом Фредрикссоном. Бирк уже покинул место преступления и направился к Телефонплан.

Хаммарбюхейден. Одинокий белый автомобиль марки БМВ проезжает через перекресток. Дорога сюда была достаточно неровной. Автомобиль мне вести намного непривычнее, чем я думал. Я думаю о том, не следит ли кто за мною – возможно, у Грима есть наблюдатель. Скорее всего, у него есть такой человек, но я не уверен в этом.

Дом в Хаммарбюхейден имеет четыре этажа и находится практически у подножия холма. Ворота выкрашены в черный цвет, окошки полностью затонированы. Светится надпись «ВВЕДИТЕ КОД 21–06». Я открываю незапертую дверь. Фредрикссон живет на третьем этаже. Нажимаю на кнопку вызова лифта; тот, возвращаясь к жизни, начинает грохотать где-то наверху и медленно спускается вниз. Я не трачу время на ожидание и поднимаюсь по лестнице.

На коричневой двери над щелью для почты висит табличка с белой надписью «ФРЕДРИКССОН» на черном фоне. Пробую открыть дверь. Заперто. Остается меньше полутора часов. Дверь в квартиру довольно старая, и мне кажется, что я могу открыть ее. Начинаю ковыряться ножом в замке, но все, что мне удается сделать, это оцарапать дерево вокруг замка. Мне даже лезвие не удается вставить в замочную скважину. Как в мелодраме, на меня накатывает паника, и я начинаю колотить и бить по двери. Звук отзывается эхом, отражающимся от прохладных и прочных стен на лестничной клетке.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться.

Сзади меня слышится звук поворачивающегося в замке ключа. Оборачиваюсь и вижу, что одна из дверей медленно и неуверенно открывается. Из-за двери появляется лицо старика.

– Не стреляйте, – говорит он.

– У меня нет оружия.

Он пристально смотрит на нож в моей руке. Я осторожно складываю лезвие и кладу нож в карман, затем оглядываю дверь. На ней висит надпись «МАЛМКВИСТ». Чувствуется запах сигаретного дыма, идущий из этой квартиры.

– Я из полиции, – говорю я так медленно, как только могу. – Мне нужно попасть в эту квартиру. Вас зовут Малмквист?

– Ларс-Петтер Малмквист. Что случилось?

– Вы знаете, кто здесь живет?

– Его никогда не бывает дома.

– Так вы знаете, кто здесь живет?

– Фредрикссон. Торбьорн, вроде бы так. – Ларс-Петтер Малмквист судорожно держится за дверную рукоять, будто бы это единственное, что предотвращает его падение на пол. – Тобиас, – говорит он. – Тобиас Фредрикссон. – Его лицо застывает, зубы стиснуты; он боится. – Что все-таки случилось?

– Знаете о нем что-нибудь еще?

– Он… он живет один. – Малмквист прищуривается. – Вы точно из полиции?

– У меня нет полицейского удостоверения, – отвечаю я. – Но я могу показать вам удостоверение личности и дать телефонный номер, по которому вы можете обратиться к тому, кто может подтвердить, что я полицейский.

Жилец квартиры снова прокашливается, на это раз глубоко и с хрипом.

– Я майор в отставке, – говорит он. – ВВС. В свое время я научился понимать, можно ли доверять человеку.

– Понимаю, – отвлеченно отвечаю я. Мне нужно что-то, чтобы выломать дверь. – У вас, случайно, нет лома?

Брови Малмквиста поднимаются. Удивительно, что он больше ничего не делает – например, не пятится назад, не хлопает дверью и не запирается. Я задумываюсь о том, действительно ли выгляжу таким безумным в его глазах.

– Нет. Но у меня есть список.

– Список?

– Это жилищный кооператив, – объясняет он таким тоном, будто я его оскорбил. – Фредрикссон отказался предоставлять какие-либо данные о себе. Это нас насторожило. Все, что есть, это личный идентификационный номер и номер телефона. Они обязательны, как вы понимаете. Но идентификационный номер недействителен, о чем ему было оставлено множество записок. Возможно, он неверно указал его в анкете. – Малмквист немного колеблется. – Может, вы…

– У вас есть номер телефона?

– Он не отвечает на звонки, – отвечает старик и возвращается в свою квартиру.

Я нерешительно следую за ним.

– Но он есть в списке, о котором я говорил. – Малмквист останавливается. – Он в чем-то подозревается?

– Да.

– Так и думал, – бормочет он.

Я останавливаюсь в прихожей, держа телефон в руке. Он звонит. Это номер Рики. Я не отвечаю ему, потому что на единственный вопрос, который он мне задаст, у меня просто нет ответа. Ларс-Петтер Малмквист проходит через прихожую и сворачивает налево; спустя некоторое время он возвращается с папкой. Его движения неуклюжи, будто бы в действительности ему нужна трость, чтобы удержаться, но он слишком горд, чтобы признать это.

– Тут, – говорит он и указывает пальцем на страницу в папке. – Ноль, семь, три, ноль, шесть, пять, два, пять, семь, три.

Я снова проверяю номер перед тем, как забить его в память мобильного телефона.

– Спасибо.

– Попросите его связаться со мной. Нужен его правильный идентификационный номер.

– Я попрошу его позвонить, – отвечаю я и выхожу на лестничную клетку.

– Да, и не стоит ходить с этим по улицам, – сказал он, глядя на карман моей куртки. – У людей могут возникнуть вопросы.

– Спасибо, – выдавливаю я из себя, после чего Ларс-Петтер Малмквист молча закрывает дверь.

Я набираю номер, затаив дыхание.

– Данный абонент недоступен или находится вне зоны действия сети, – звучит голос неопределенного пола в трубке.

Очевидно, это тот самый ложный путь. Вероятно, номер сим-карты, которая уже не используется, да и, возможно, не использовалась вообще никогда.

Звонит Бирк.

– Гранлунд – это прикрытие, – сообщает он. – У нас ничего нет.

Остается один час. Я стою перед домом, где зарегистрирован Тобиас Фредрикссон. Он – тоже ложный путь. Грим отлично замаскировался. Просто невидимка. Все кончено. Мне никогда до него не добраться, хуже всего то, что я прекрасно понимаю свою беспомощность в данной ситуации. Это меня убивает. Весь смысл в том, что я его никогда и не должен был найти, я должен был опоздать. Вот в чем состоял его замысел.

Ты победил, – отправляю я смс на защищенный номер.

Что это значит? – приходит ответ, будто бы он ждал вопроса.

Мне тебя не найти, – пишу я.

Как жаль.

Я закрываю глаза. Грим может находиться где угодно. Может и не в квартире, и даже не на земле. Он вполне способен затащить Сэм в один из бесчисленных стокгольмских туннелей. Они проходят прямо под городом, длинные и глубокие, и Грим об этом знает. Он ведь сам жил там.

Он может находиться под землей. Я открываю глаза. Или высоко над нею.

Водонапорная башня.

Одновременно на телефон приходит ммс-сообщение. Отрезанный указательный палец. Палец Сэм.

XXVII

Она находится где-то у дороги, сразу после Худдинге – вот и все, что приходит мне на ум. Когда я последний раз был там, на стенах одного из туннелей Салема была надпись крупными буквами «ШВЕЦИЯ ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ». Я задумываюсь о том, не стерли ли ее. Рисунки и граффити всегда достаточно долго остаются нетронутыми именно в Салеме.

Я еду слишком быстро, стрелка спидометра подрагивает рядом с отметкой сто сорок – сто пятьдесят. Быстрее ехать не решаюсь. Машина на это способна, но не я. Смотрю на часы. Осталось чуть более двадцати минут. Я успеваю и пробую снизить скорость.

Проехав Рённинге, я приближаюсь к Салему – месту, в котором однажды, возможно, все и началось. Несколько минут спустя проезжаю три дома Триады. Они совсем не изменились. В течении времени есть неизбежность и непрерывность, но некоторые места как будто бы подшучивают над нами, позволяя нам на мгновение задуматься о том, что ничего не изменилось. Краем глаза я обращаю внимание на окно, которое когда-то принадлежало Юлии. Оно расположено напротив моего. Помню, сколько раз я стоял у окна только ради того, чтобы мельком увидеть ее; помню, как я приседал, когда в окне появлялся Грим, чтобы он ничего не заподозрил…

В отдалении возвышается водонапорная башня, темно-серая на фоне бледного небосвода. Остается четверть часа. Я пытаюсь разглядеть что-либо необычное в башне, но ничего подобного не заметно. На секунду меня ошеломляет мысль о том, что я иду по ложному следу. Он ведь мог увести ее в любое другое место. Но в этот момент я замечаю между деревьями, огораживающими башню, отблеск темного автомобиля. Теперь я знаю, что на верном пути. Именно он стоял перед моим домом в тени.

Это обыкновенный низкий «Вольво», безобидно припаркованный на улице. Я останавливаюсь и направляюсь к нему, через тонированные стекла осматриваю внутреннее пространство автомобиля. Возможно, он совершенно новый и у него нет владельца – салон кажется слишком пустым. Тут звонит телефон. Это Бирк.

– Алло?

– Где ты?

– В Салеме, у водонапорной башни. Думаю, что он здесь.

– Ничего не делай, пока не приедет полиция.

– Хорошо.

– Я серьезно, Лео, дождись нас.

– Хорошо, я же сказал.

Я завершаю разговор. Из внутреннего кармана куртки достаю «Собрил», проглатываю таблетку, но неудачно, ребром, заставляю себя нагнуться и прокашляться. Таблетка отскакивает в зуб, затем вылетает и падает на асфальт передо мной. Подняв ее, я ощущаю пальцами скользкую слюну, затем проглатываю ее. Потом направляюсь к водонапорной башне, засунув одну руку во внутренний карман и сжимая лежащий там нож.

Гравийная площадка вокруг башни пустая и нетронутая. Я подбираюсь ближе, от дерева к дереву, так, чтобы меня никто не заметил. Слышен только шум вентилятора или чего-то подобного, что находится за башней. Я расслышал этот звук только через некоторое время. Этот звук по-прежнему кажется мне знакомым, что слегка удивляет. Я пытаюсь вспомнить обстановку наверху, что можно разглядеть, а что нельзя. Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть два уступа башни, одновременно ожидаю увидеть Грима наверху. Сейчас он уже может меня видеть. Но уступы, вроде бы, пусты. От этого вида у меня пересыхает во рту: я все-таки совершил ошибку. «Вольво», стоящий снаружи, ведет меня по ложному пути; может, он и не имеет никакого отношения к Гриму. Может, кто-то припарковал его там по чистой случайности, а Грим и Сэм где-то в другом месте… Я сильнее сжимаю нож.

В этот момент я вижу веревку.

Она свисает с последнего уступа, поднимаясь вверх, доходит до крыши и исчезает там из виду. Скорее всего, он каким-то образом закрепил ее на крыше. Я думаю о возможной причине. Вместо того, чтобы наблюдать за уступами, я устремляю взор на грибовидную крышу башни и замечаю там какое-то движение. Буквально секунду тень силуэта – головы, плеча – мелькает наверху. В один миг она исчезает, в другой – опять появляется, затем опять исчезает. Я кидаюсь к башне, вытащив нож из кармана куртки. Подбежав, останавливаюсь, прикладываю голову к стене и прислушиваюсь. Ничего.

Затем смотрю на спиралевидную лестницу, ведущую к уступам. Я помню, как громыхает и стучит эта лестница при каждом шаге, независимо от того, насколько осторожно его совершают. Чтобы я ни сделал, меня бы услышали.

Быстрыми и легкими шагами я начинаю подниматься наверх. На полпути мышцы ног начинают гореть. Я сбавляю скорость, затем останавливаюсь и прислушиваюсь. Ничего не слышно.

Сделав еще несколько шагов, я оказываюсь на первом из двух уступов. Для того чтобы добраться до второго, мне нужно залезть на лестницу и вскарабкаться по ней снаружи. Если замешкаюсь, свалюсь на землю. Я уже высоко над деревьями и вспоминаю, как осенью, когда облака ближе всего к земле, иногда воображал, что прикасаюсь к ним. Делаю шаг наружу, ступив на перила уступа, руками ухватываюсь за железные выступы лестницы. Поставив сначала одну ногу на железный выступ, затем другую, я уже свисаю на старой железной лестнице снаружи башни. Перед тем как вскарабкаться еще на пару шагов вверх, замечаю, что задерживаю дыхание, и делаю выдох. Вскарабкиваюсь на второй уступ. Оказываюсь на том же месте и в том же положении, в каком был при первой встрече с Гримом. Сейчас я отчетливо понимаю, насколько храбрее я был в шестнадцать лет.

Поднявшись, я оглядываюсь, затем пододвигаюсь к веревке, свисающей за уступ. Нагнувшись через перила и схватившись за нее, тяну на себя. Веревка черная и тонкая. В голове мелькает мысль о том, не заставил ли он Сэм карабкаться по этой веревке. И сделал ли он это, отрезав ей предварительно палец.

Для того чтобы подняться на крышу башни, необходимо лезть по веревке без какой-либо страховки. Я смотрю на руки, которые уже покраснели от судорожного карабканья по выступам лестницы. Она может и не выдержать. Грим мог надрезать веревку так, что она держалась всего на нескольких нитях. Снова дергаю за веревку. Вроде бы, привязана прочно. Сделав глубокий вдох, я смещаюсь наружу, держась на краю уступа.

Веревка начинает скрипеть, сначала один раз, затем еще и еще. Я буквально борюсь за опору под ногами в виде перил уступа, но напрасно; я уже далеко. Достать до верха не удается; я закрываю глаза, готовясь падать, но надеюсь не свалиться на землю лицом вниз.

Однако этого не происходит. Как мне кажется… Открыв глаза, я замечаю, что поднимаюсь вверх. Кто-то вытаскивает меня. Вскоре моя голова равняется с краем крыши башни, имеющей форму закругленного толстого диска. Я поднимаюсь все выше и выше до тех пор, пока не закидываю одну ногу на крышу и не вскарабкиваюсь на нее. Наверху сильный ветер обдувает прохладой мои щеки.

– Так просто ты не отделаешься, – слышится голос откуда-то сверху, и я чувствую, как его рука вцепляется в мои волосы, так сильно, что я уверен в том, что волосы будут выдраны.

Невдалеке я замечаю кого-то, лежащего в красной луже. Прямо перед моим лицом вижу две ноги. Меня тащат наверх одной рукой. Я решаю, будто он помогает мне встать. Слишком быстро, чтобы я смог как-то отреагировать, он бьет меня лицом о бетон. Что-то хрустит – похоже, мой нос, – из глаз текут слезы. Раздается звон, а наступившая темнота – враждебная и неестественно черная.

XXVIII

В ушах шумит и вибрирует. Мне кажется, что я ослеп. Глаза открыты, но я ничего не вижу. Моргаю, но чувствую лишь резь и пульсацию в висках, будто кто-то сверлил их. Кажется, боль заставляет меня вскрикнуть – точно не знаю, потому что, как только она начинает стихать, я чувствую першение в горле.

Я не ослеп. Вокруг все как в тумане, который понемногу начинает рассеиваться, и темнота уходит. Не знаю, сколько прошло времени, – должно быть не очень много. Вокруг светло, все расплывается, но картинка постепенно становится все более отчетливой. В глазах появляется резь, моргать не хочется. В конце концов, я вынужден прикрыть глаза, и их вновь пронзает вспышка боли, но уже не такая сильная.

Грим стоит невдалеке от меня и с наслаждением курит сигарету. Сделав два шага, он поворачивается ко мне, затем делает два шага в другую сторону, снова поворачивается и шагает. Прямо за ним Сэм. Она уже не лежит, а может, мне вообще показалось, что она лежала. Все произошло так быстро, что я не был в этом уверен. Она сидит, сжимая одной рукой другую, обернутую красной повязкой. Ее лицо бледное.

Мне удается сесть, что вынуждает его подойти и пристально меня осмотреть. В руке Грим держит пистолет. Он смотрит блуждающим взглядом и спрашивает:

– Где твои коллеги?

Я пытаюсь что-то сказать, но, похоже, ничего не выходит. Одной рукой Грим хватается за мое плечо, а другой приставляет пистолет к моему виску и, уже крича, повторяет вопрос. Его слюни брызгают мне на лоб; мне кажется, что я дрожу.

– Они не знают, где я.

Грим отпускает меня и отходит назад. Я мотаю головой из стороны в сторону, пытаясь понять, сломал ли что-нибудь. Похоже, что да, но боли в шее я не ощущаю. Смотрю на тонкую черную веревку, ведущую от меня к небольшому крюку в виде согнутого пальца, вкрученного в потолок. Веревка привязана непонятным сложным узлом. Невдалеке от крюка я замечаю свисающий тонкий лоскут. Оторвавшийся кусок одежды. Должно быть, он был здесь не один раз.

– Ты все-таки умеешь подчиняться…

Я пожимаю плечами, пальцы неуклюже скользят по куртке в поисках ножа.

– Я здесь. Ты получил, что хотел.

Я пытаюсь нащупать нож рукой в кармане. Его там нет. Грим оглядывает меня, но ничего не говорит. Он мог вынуть его. А может, нож выпал и валяется где-то на земле… В другом кармане лежит телефон.

Сэм поднимает взгляд и смотрит на меня. Ее взлохмаченные волосы заплетены в косу – так она обычно делает, когда работает. Коса растрепана. Грим таскал ее за косу, использовал ее как веревку. Чуть правее лежит что-то напоминающее палец Сэм – маленький обрубок в лужице темно-красного цвета. Она пытается не смотреть на него. Я ощупываю рукой лицо, пытаясь понять, не кровоточит ли оно. Так и есть, кровь идет из раны на лбу. Нос и горло опухли, я охрип. Вытираю кровь о джинсы.

– Положи палец в карман куртки, – говорю я Сэм.

– Молчать, – отзывается Грим и дает мне пощечину. Глухой удар, тупая боль. Из раны на лбу по-прежнему сочится кровь. Такое ощущение, что где-то открылось внутреннее кровотечение. Голова будто опухла, чувствительно пульсирует кровь.

– Отпусти ее.

– Нет.

Волосы Грима того же светло-русого цвета, что и сегодня утром, однако одежда уже другая. На нем голубые джинсы и темно-зеленая толстовка. Это уже не мой друг. Он выглядит каким-то полым, пустым. Сев на корточки под крюком, он регулирует положение веревки, быстро завязывает узел и заново натягивает ее.

Из кармана Грим вытаскивает небольшую цилиндрическую упаковку. Его руки сильно дрожат, шумно сотрясая содержимое упаковки. Он открывает крышку, вытаскивает таблетку, закрывает крышку и кладет упаковку в карман. Я впервые обращаю внимание на то, как он потеет, как ему жарко.

– Я пытался, – говорит Грим и извинительно улыбается. – Я действительно пытался, Лео. Но… – Он беззвучно смеется, будто бы пришедшая ему в голову мысль абсурдна; в его глазах видны отблески безумия, которые можно разглядеть только у тех, кто впадал в психоз. – …Не вышло.

– Понимаю.

– Действительно?

– Да. Я нашел дневник, – убеждаю я его.

Темный капюшон спадает с его головы, и я поражаюсь тому, насколько безумно он в действительности выглядит.

– Такое ощущение, что внутри меня есть кто-то, кто заставляет меня все это делать, – говорит Грим. – Не знаю, как это объяснить.

– Ты все можешь исправить, – пытаюсь я успокоить его. – Ты все это можешь исправить. Я видел машину, «Вольво», стоящую там внизу. Просто можешь отсюда уехать. Никто ничего не узнает.

– Прекрати. Ты прекрасно понимаешь, что произошло. Ты действительно думаешь, что я всего этого хотел? Ты не понимаешь, что ли, что я чувствую себя абсолютно… Насколько же сильно, мать твою, все ухудшилось! И все это началось из-за тебя, тогда, когда я с тобой познакомился…

Нужно тянуть время. Может, Бирк и успеет вовремя. Сэм сидит за Гримом и смотрит на свой палец. Затем, следя за его спиной, она начинает аккуратно пододвигаться к нему.

Грим оборачивается и, не смотря на нее, подходит к пальцу, нагибается и поднимает его. Оттуда, где я сижу, это выглядит так, будто на его руке на какой-то миг вырастает еще один палец, который он затем зашвыривает подальше. Сэм глубоко вздыхает.

– Успокойся, – выдавливаю я из себя, взглянув на нее. – Всё в порядке.

Сэм медленно кивает.

– Всё в порядке, – повторяет Грим и поворачивается ко мне, небрежно размахивая пистолетом. – Всё в порядке.

Он сухо смеется надо мною и смотрит на Салем, лежащий за моей спиной. Я кошусь на Сэм, которая, похоже, уже начинает терять сознание. Веки ее выглядят тяжелыми; время от времени она вздрагивает, будто бы засыпает. и сразу же просыпается.

– Ты понимаешь? – начинает он медленно с выражением важности на лице. – Ты, в конце концов, меня понимаешь? Ты понимаешь, что ты со мною сотворил? С нами?

– Да. Я же говорю, что понимаю.

– Ты понимаешь, что я должен это сделать?

– Нет.

Он взмахивает пистолетом надо мною и спускает курок.

Похоже, что я вскрикиваю, а сердце колотится так сильно, что руки дрожат. Звук выстрела врезается в слух и словно раскатывается эхом над Салемом. Пуля отскакивает от бетонной стены рядом со мной, так близко, что я чувствую вибрацию в воздухе после рикошета. Взгляд Грима медленно блуждает между мной и пистолетом. Кажется, он передумывает в последний момент, понимая, что стрелять не должен.

– Ты меня не слушаешь, – говорю я тише.

– Я тебя слушаю. Но то, о чем ты говоришь, мне не очень нравится.

Я начинаю вытаскивать мобильный телефон, одновременно проводя по экрану пальцем для того, чтобы разблокировать его.

– Положи.

– Нет.

– Положи его.

– Отпусти ее, тогда положу.

Грим непонимающе смеется надо мной.

– Не ты здесь командуешь.

– Знаю, – отвечаю я и смотрю на телефон.

– Что ты творишь? Положи телефон.

Я снова нажимаю на кнопку блокировки экрана и кладу телефон перед собой. Напрягшись, предпринимаю попытку встать, сначала опершись на одно колено, затем на другое; в конце концов, мне это удается. Голова кружится, ощущается тяжесть. Я пытаюсь подловить момент, чтобы подобраться как можно ближе и дотянуться до него, чтобы разоружить. Он все время пользуется только одной рукой, второй держа пистолет, – но времени на это слишком мало, попытаться нужно очень быстро, в успехе этой попытки нет никакой уверенности. Я боюсь, что Сэм может пострадать.

Грим неуверенно смотрит на телефон, продолжая размахивать пистолетом.

– Брось его сюда.

– Если он тебе нужен, подойди и возьми сам.

Он не решается на это. Ему пришлось бы нагнуться.

– Ты не понял, что ли?

Он подходит к Сэм, берет ее за косу и сильно дергает. Сэм молчит. Она напряженно и сипло дышит, будто бы борется с паникой.

Мы находимся в центре крыши. Грим подтаскивает ее к краю и встает за нею. Сэм сопротивляется, но он держит ее слишком крепко. Она прижимает раненую руку к груди, а другой крепко держится за косу, поэтому не может оказывать серьезное сопротивление. Блестящий пот покрывает ее лицо, она избегает моего взгляда. По мере того, как они всё ближе подбираются к краю, она старается сместить центр тяжести своего тела назад, ближе к нему, будто боится обжечься о невидимую стену огня.

Грим снова толкает ее, теперь уже так близко к краю, что подошвы ее обуви висят в воздухе. Я инстинктивно вытягиваю одну руку, будто пытаюсь предотвратить ее падение. Он пристально смотрит на меня до тех пор, пока я ее не опускаю. Я чувствую запах ее туалетной воды.

– Она ни в чем не виновата, – говорю я. – Она ничего не сделала.

– Будто это что-то меняет… А может, это вернет что-то назад? Может, это вернет мне мою жизнь, мою семью? Меня? Что это меняет? – Он пристально на меня смотрит. – Отвечай!

– Нет. Ничего из этого уже не вернешь.

– Все, что сейчас имеет значение, – последствия. И последствия будут следующими. Мы оба что-то потеряем.

– Это несправедливо, – шепчу я.

– Справедливо? – Грим выглядит удивленно. – Думаешь, мир справедлив? – Держа Сэм за косу, он толкает ее в спину, вынуждая перегнуться за край. – Назад, – говорит он и смотрит на меня.

Я шагаю назад.

Затем он выпускает косу из рук.

Время замедляется, ползет как улитка, и, словно медленно задыхаясь, я вижу, как Сэм начинает падать и как Грим отходит назад. Я кидаюсь к ней и успеваю ухватиться за ее куртку. Вытягиваю ее с такой силой, что мы оказываемся друг на друге, Сэм лежит подо мною. Я лежу на ее раненой руке, но, похоже, адреналин не дает ей ощутить боль, так как она молчит. Вместо этого, удивленно смотря на меня, начинает рыдать.

За спиной слышно, как Грим снова достает упаковку, которая вновь трясется в его руках.

XXIX

– Ты ненормальный, – выдавливает из себя Сэм после нескольких глубоких вздохов, чтобы успокоиться.

– Похоже, что так и есть, – раздается голос Грима, вытирающего пот со лба тыльной стороной ладони. – Ты бы тоже стала такой на моем месте. – Он смотрит на меня. – И в этом твоя ошибка.

– Грим, прошу тебя… – начинаю я умолять его.

– Скоро все закончится, Лео.

Может, он оставит меня в живых. Похоже, что он просто хочет, чтобы я увидел смерть Сэм. А может, он оставит в живых нас обоих. И покончит жизнь самоубийством. Он мог выбрать это место еще и потому, что здесь есть отходной путь: если что-то пойдет не так, как им задумано, он всегда может броситься вниз. Похоже, именно поэтому мы здесь. Не знаю, возможны все варианты – Грим слишком непредсказуем.

– Это точно, – говорю я. – Ты сошел с ума.

Грим смотрит на Сэм, которая по-прежнему лежит на спине и глядит на него. Переведя взгляд на Салем, чтобы взглянуть на него в последний раз – странно, подумал я, что именно этот пейзаж так важен сейчас; возможно, он значил больше, чем мне казалось, – я замечаю, как вдали мигает что-то синее. Потом исчезает. Я даже могу разглядеть дом, в котором я вырос.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

Он настораживается.

– Что?

– Даниэль Берггрен. Тобиас Фредрикссон. Йонатан Гранлунд. Насколько я помню.

– Ну да. – Грим слегка нахмуривает брови и в этот момент очень напоминает Юлию, у меня в глазах мелькает выражение ее лица. – Чтобы узнать это, не нужно много времени.

– Я поэтому и спрашиваю.

Похоже, он какое-то время обдумывает ответ перед тем, как покачать головой.

– В чем заключался смысл того, что ты вмешал меня в это дело? – спросил я вместо этого. – В убийство Ребекки?

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто не понимаю, что… – начинаю я, но не знаю, как продолжить. Все, что сейчас нужно, это завязать разговор. – Ты следил за мной. Ты слал эсэмэски. Цепочка в ее руках привела меня к тебе. Ты мог бы сделать это иным способом.

– Каким именно?

– Я не знаю, может… Выбрав что-то более безопасное. Не знаю. То, что ты сделал, никогда не навлекло бы на меня достаточно подозрений. И, похоже, что ты все это тщательно спланировал. Для меня это не имеет никакого смысла. Ты просто пытался разрушить мою жизнь? Я не понимаю.

– У меня нет ответа, – говорит Грим и смотрит на меня блуждающим взглядом. – Не могу объяснить. Для меня все предельно ясно.

– Но только для тебя.

– Насрать, больше никого это и не касается.

– Я уже действительно начинаю в это верить.

– Что ты хочешь сказать?

Я делаю глубокий вдох. Голова раскалывается.

– Помнишь праздник на спортивной площадке? – спрашиваю я.

– Что?

– Перед выходными, после которых она умерла, на спортивной площадке было какое-то празднование.

– Ааа, да…

– Все, что ты тогда сказал о Юлии и о вас… напугало меня. Я почему-то очень сильно испугался. Не помню, боялся ли я тебя до этого – по крайней мере, мне так не кажется; думаю, что это было впервые. Именно это заставило меня подойти к Тиму по дороге домой. И именно это заставило его… да, сделать то, что он сделал. Этого никогда не случилось бы, если б ты не так опекал ее, если б не предпринимал таких отчаянных попыток все сохранить, как есть. – Я напрягся, чтобы не отводить взгляда. – Ты виноват в ее смерти. Не я. Ты сам виноват в том, что твоя жизнь стала такой. Не я в этом виноват. Если забираешь чью-то жизнь, то должен отдать и свою, так ты писал.

Грим смотрит на меня пустым взглядом, а я думаю о том, сколько времени прошло, и о чем он размышляет.

– Ошибаешься, – отвечает он.

– Не понимаю, как ты смог зайти так далеко, только для… для чего? Только для того, чтобы хоть что-то сделать? Я в это не верю. Это ничего не объясняет. Ты сам подталкиваешь себя к уничтожению. Все созданное тобою отправится с тобой же в ад. От тебя ничего не останется.

– Прекрасно, – выкрикивает Грим. – Лучше так. Не понимаешь? Ну и ладно! Не имеет значения. Все, что имело хоть какое-то значение, я уже давно потерял. Моя жизнь стала такой именно из-за этого.

– Почему для тебя так важно было убийство Ребекки Саломонссон? Почему ты просто не позволил ей пойти в полицию?

– Она это заслужила.

– Думаю, что ты делаешь это назло себе, а не мне. Ты отлично знаешь, что означало бы для тебя признать себя виновным в подстрекательстве. Так тебе ни за что не удалось бы уйти. Это не касается ни ее, ни нас. Это касается только тебя; это лишь означает, что у тебя нет другого выхода. Ты прекрасно понимаешь, что сам виноват во всем этом.

– Ты не прав! – снова вскликивает он и наклоняется, чтобы схватить косу Сэм.

В момент, когда он нагибается с протянутой рукой, держа в другой пистолет, я кидаюсь на него. Грим пытается приставить дуло пистолета к ее виску, но я плечом толкаю его в ребра, что заставляет его отшатнуться. Мы падаем. Подо мной лежит тяжелое костлявое тело Грима. Я снова чувствую запах его туалетной воды. Похоже, что он всегда пользовался именно такой. И запах пота. Только сейчас я понимаю, как сильно от него воняет.

Полулежа подо мной, он пытается схватить меня за волосы, пока я пробую выбить пистолет из его руки. Он отпускает меня и резко бьет в бок так, что удар перебивает дыхание. Затем молниеносно разворачивается. Он намного сильнее меня, но я уже почти сбил его с ног и жду смертельного выстрела в любой момент.

Он раздается. Грим случайно нажимает на спуск, и пуля пролетает надо мной. Краем глаза я замечаю, как натягивается тонкая веревка. На мгновение он застывает, прежде чем вытянуть шею. Кто-то взбирается на крышу.

Все происходит стремительно: черный тяжелый ботинок упирается в крышу, затем показывается нога. Кто-то пытается вскарабкаться наверх.

Я отталкиваю Грима и падаю на спину. Ударяюсь затылком и чувствую боль, отдающую в уши и плечи.

Грим стоит надо мною; дуло его пистолета похоже на черный бесконечный тоннель, за темнотой которого скрывается только такая же темнота. Я пытаюсь держать глаза открытыми и не моргать.

Выстрел похож на удар сердца. Звук странный, и даже не один, а целых два, следующих одновременно друг за другом. Почему-то Грим промахивается. Пуля попадает в бетон, рядом с моим ухом, я ощущаю сильную боль, все вокруг затихает. Я глохну на одно ухо. Грим застывает и хватается за руку, прежде чем ноги подворачиваются под ним от еще более мощного, гремящего звука, который сбивает меня с толку, так как я слышал его всего одним ухом.

Кто-то кричит – я не понимаю, кто. В мгновение ока Грим вскакивает на ноги и хватает меня за плечо, глаза его широко открыты и блестят. Я чувствую кислую и едкую смесь запахов его туалетной воды и пота. Не понимаю, что он пытается сделать, пока до меня не доходит, что он сейчас упадет, и я судорожно пытаюсь ухватиться за воздух. Он кидает в меня пистолет, тот пролетает мимо, за площадку. Край крыши врезается мне в грудь. Растянувшись во всю длину, я пытаюсь подобраться ближе к нему. Вытягиваю руки, хватаю его под мышку и за раненое плечо. Повиснув, он пристально глядит на меня, его перекошенное лицо окрашено в лилово-красный цвет. Грим сильно вцепляется в мою куртку, стянув ее так, что она душит меня.

– Отпусти, – шипит он. – Отпусти, я сказал.

Будто бы чувствуя, что проиграл, и я уже не упаду, он разжимает руку, и все, что в тот момент удерживает его от падения, – это я. Он слишком тяжелый и выскальзывает у меня из рук.

– Отпусти сейчас же! – орет он. – Дай мне упасть…

Я пытаюсь поднять его, затащить назад, но не выходит. Руки начинает сводить от судорог, дышать становится тяжелее. Здоровой рукой он пытается разжать мои пальцы. Ему это не удается, и он открывает рот и кусает меня за запястье.

Краем глаза я замечаю промелькнувшую и присевшую рядом тень. Две руки – черные рукава форменной одежды – протянулись между мной и Гримом, послышался голос, призывающий не отпускать его.

Грим прокусывает мне кожу, но раны я не вижу, зато его рот окрашивается в размазанный глянцево-красный цвет. Я ничего не чувствую, боли нет. Две руки хватают Грима и начинают вытаскивать на крышу.

– Нет! – кричит он; голос его кажется надтреснутым и пронзительным, будто бы он превратился в подростка. Эти слова Грим выкрикивает до тех пор, пока его голос не становится совсем невнятным и неразборчивым.

На одном из черных рукавов я замечаю золотистую вышитую надпись «ПОЛИЦИЯ».

XXX

В первом патруле, достигшем водонапорной башни, были совершенно не подходящие для этого дела люди: Дан Ларссон и Пер Лейфбю. Ларссон был отправлен из Ветланда на учебу в Стокгольм своим отцом, который был комиссаром полиции на пенсии. Он более не мог терпеть проделки своего сына в Ветланде, именно поэтому Ларссон и оказался в Стокгольме. Вдобавок ко всему, он еще и боялся высоты. Его напарник Пер Лейфбю, который, в отличие от Ларссона, был уроженцем Стокгольма, жил в Хаммарбю и не был расистом, но прославился тем, что открыто выражал мнение по поводу проблемы иммиграции. К тому же он боялся выстрелов.

Боявшийся высоты Дан остался ждать у подножия водонапорной башни. Боявшийся выстрелов Пер взбирался по винтовой лестнице в то время, как прозвучал первый выстрел, сделанный Гримом для того, чтобы запугать меня. Звуки заставили его остановиться, побледнеть и вернуться назад. Они решили дождаться еще одну патрульную машину. Впоследствии они, возможно, отчитались перед Бирком о том, что вмешались в ситуацию. Их бронежилеты по-прежнему оставались в автомобиле, стоявшем чуть поодаль от неправильно припаркованного «Вольво».

Ларссон и Лейфбю прослушивали сообщения по полицейской радиосвязи, когда находились в Худдинге, и, свернув не туда, поехали в Рённинге, – и в этот момент получили сигнал тревоги. Сообщение о происшествии отправил Габриэль Бирк, заявивший о том, что на водонапорной башне Салема произошла перестрелка.

Один за другим к месту происшествия были вызваны патрульные наряды; все по приказу Бирка направились с включенными проблесковыми маячками, но выключенными сиренами, чтобы не спугнуть преступника. Готовился также и отряд спецназа, хотя, скорее всего, они не успели бы вовремя. Ларссон и Лейфбю прибыли к башне через пару минут, да так там и остались.

Состав второго патруля качественно отличался от первого – его представляли два крепких, компетентных инспектора из Сёдертелье, это были Сандквист и Родригес, оба в прошлом работали в стокгольмской полиции. Они недавно закончили смену в школе Салема, где в течение дня проходили профилактические мероприятия, касающиеся наркотиков и предупреждения преступлений учеников. Услышав сообщение, они были на месте уже через три с половиной минуты. Получив информацию от Ларссона и Лейфбю, кинулись по винтовой лестнице с оружием наготове. Первым наверх поднялся Родригес и сразу же выстрелил в Грима на поражение. Он мог бы забраться и быстрее, если б ему не потребовалось страховать себя на случай обрыва веревки. Он же помог мне втащить Грима на крышу. Выстрел Родригеса, сделанный на мгновение раньше выстрела Грима, помешал ему попасть в меня, вместо этого пуля попала в бетон. Этот звук двойного выстрела и был похож на удар сердца. Сам Бирк прибыл на место как раз в тот момент, когда с башни прозвучали выстрелы, и он не знал, кто именно стрелял.

Обо всем этом я узнал уже позднее, из рассказа Бирка. Очнувшись, вспомнил только то, что обмяк и упал на спину, затем почувствовал, как боль пронзила голову и на мои глаза упала темная пелена…

Я лежу в широкой кровати, на мне какая-то белая рубашка, ноги и бедра накрыты оранжевым одеялом. Лампы надо мной погашены, свет исходит откуда-то еще. Повернув голову, я ощущаю боль в шее. Настольная лампа включена. Я нахожусь в больнице. Я смотрю в окно. Скорее всего, Сёдертелье. Я не был здесь с того момента, как умерла Юлия. В углу комнаты на стуле сидит Бирк, глубоко погрузившийся в чтение бумаг в папке.

– Я… – Во рту у меня пересыхает.

Бирк поднимает взгляд и удивленно смотрит на меня.

– Что?

За окном страна лежит в бесконечном сером мраке синеватой темноты. Должно быть, рассвет или сумерки.

– Сколько времени?

– Половина пятого.

– Утра?

Бирк кивает. Затем откладывает папку, встает и подходит к столу у кровати. Налив воды в пластиковый стакан, передает его мне.

– «Собрил», – прошу я.

Бирк мотает головой.

– К сожалению, нет. Тебе вкололи морфин. Нельзя смешивать эти дела.

Я выпиваю воду. Она приятна на вкус и прохладна.

– Какой день недели? – неуверенно спрашиваю я.

– Не волнуйся. Ты проспал чуть больше двенадцати часов. Скоро поправишься, не волнуйся. Все пройдет, кроме твоего безрассудства.

В голосе Бирка не слышно привычной резкости, голос мягкий и низкий. А может, это мой слух меня подводит… Я снова слышу обоими ушами, но на одно из них наложена толстая повязка. Подняв руку, я ощупываю шершавые сухие бинты.

– За твои травмы, – произносит тост Бирк и забирает стакан. – Какого черта ты не подождал?

– Не успел, – выдавливаю я из себя. – Где Сэм?

– В соседней палате. Она поправится. Физически – тоже. Кроме пальца. Мы его нашли… но прошло слишком много времени. Слишком много.

– Сколько?

Бирк опустил взгляд.

– Как минимум час. Она поправится, Лео… но сейчас она в шоке. На восстановление психического здоровья потребуется какое-то время. Здесь где-то ее парень; можешь с ним поговорить, если хочешь.

Несмотря на боль, я отворачиваю голову от Бирка. Не хочу больше слушать. Бирк по-прежнему стоит возле меня, будто все понимает.

– А Грим? – спрашиваю я, по-прежнему отвернувшись от него.

– Здесь его нет.

– А где?

– В Худдинге. Под круглосуточным наблюдением. Я сам назначил патрульных, они не подведут. Его прооперировали и собираются перевезти в Крунуберг, как только выпишут. – Он откашливается. – Твои родственники были здесь. Они посидели рядом с тобой некоторое время. Левин пришел около одиннадцати, ушел совсем недавно. Все проинформированы.

– Мой… мой отец тоже?

– Он тоже, – отвечает Бирк.

Я смотрю на него и думаю, знает ли он. Понял ли он. Возможно.

– Твой психолог был здесь, – испытующе рассказывает Габриэль. – Его вызвали, так как его имя было в твоем телефоне. Я попросил его уйти.

– Спасибо.

Уголок его рта дергается, но он так ничего и не произносит.

– Устал, – говорю я.

– Тебе нужно больше спать.

– Нет, тебе. Ты выглядишь уставшим.

– Мне нужно было поговорить с несколькими репортерами. И изучить отчет о предварительном расследовании.

– Где мой телефон?

Зачем-то мне понадобился телефон. Я не знаю, что конкретно собираюсь с ним делать, но обязательно должен его найти. Казалось, я снова хочу увидеть фотографию с Ребеккой Саломонссон.

– Сейчас не могу тебе его отдать, так как Берггрен, или Гримберг, или как там его зовут, использовал его для связи с тобой, и теперь мобильный является доказательством того, какие повреждения он нанес Сэм. Это улика. И, – добавляет он, – по правде говоря, ты разве не хочешь новый?

– Сохрани фотографии, – прошу я.

– Спи. – Он окидывает меня взглядом, будто бы в чем-то сомневается. – Левин сказал, что попытается восстановить тебя в отделе. Под мое руководство.

– Под твое? – Похоже, что я скорчил гримасу. – Вот черт.

– Подозревал, что ты именно так отреагируешь. – Бирк слегка улыбается.

– Спасибо, – выдавливаю я из себя.

Габриэль выходит из палаты.

В следующий раз я просыпаюсь в обед. Медсестры убирают мою капельницу, затем я съедаю бутерброд, выпиваю сок и иду в туалет. Шаги мои достаточно неуверенные, но на удивление устойчивые. В тот же день меня навещает Петтерсен, начальник отдела предварительного следствия. Это невысокий пухлый мужчина, который постоянно жует жвачку, чтобы не думать о том, что ему хочется закурить.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – тихо произносит он. – Конечно, если вы не против.

– Было бы лучше, если б это сделал Бирк.

– Не получится. Эта задача возложена на меня. Да и Габриэлю требуется отдых.

Он ставит диктофон возле меня. Эти несколько вопросов превращаются в целый словесный поток по мере того, как я рассказываю. За время допроса Петтерсен, извиняясь, выходил в туалет и четыре раза менял свою жвачку.

Меня выписывают вечером. Я наконец-то надеваю свою одежду, которую за это время должны были выстирать. Несмотря на то, что вид ее достаточно неприятен мне. Повязка на голове заменена на большой белый пластырь на лбу, и такого же типа повязка у меня на одном ухе. Нос не сломан, но есть трещина, которая должна постепенно зажить. В первые дни мне кололи морфий.

Как-то я спросил, можно ли навестить Сэм. Медсестра сказала, что она спит.

– С ней еще есть кто-нибудь?

– Нет, она одна. Ее молодой человек ушел некоторое время назад.

Молодой человек? Они живут вместе?

Мне разрешают посидеть рядом с ней немного. Сэм лежит в такой же кровати, что и я, с таким же оранжево-желтым покрывалом, которым были накрыты мои ноги, и одета в такую же белую рубашку, что была на мне. Ее коса расплетена и волосы распущены. Она глубоко и ритмично дышит. Стул для посетителей стоит рядом с кроватью, на него я и присаживаюсь.

На поврежденную руку наложена толстая повязка. Ее здоровая рука свободно лежит ладонью вверх, пальцы слегка согнуты. Их вид заставляет все вокруг меня слегка покачнуться – я не понимаю почему, пока не осознаю.

Я сделал это. Как бы нелепо это ни звучало, как бы далеко в прошлое ни уходила цепочка событий, несмотря на череду случайностей на пути к тому, что случилось в последние дни, все это было связано со мною. Как я однажды испортил жизнь Тиму Нордину, вывел его из равновесия. Как я обманывал Грима. Может, он и был прав, может, я сам заставил Юлию влюбиться в меня… Но точно не одна она была в этом виновата. И это была не только моя ошибка. Если кто и влюбился, то это был я.

Я вытягиваю руку и аккуратно кладу свою ладонь в ладонь Сэм. Она теплая. Похоже, прикосновение заставляет ее медленно пробудиться, потому что она поворачивает голову ко мне и неуверенно и протяжно спрашивает, по-прежнему как будто бы во сне – с закрытыми глазами:

– Рики?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Лео.

– Лео, – повторяет Сэм, будто бы пробует мое имя на вкус.

Кажется, она улыбается. И аккуратно сжимает мою ладонь.

Родителей Ребекки Саломонссон заново допрашивали, теперь по поводу настоящей причины смерти их дочери. Тот, кто ее ограбил вблизи парка Кронобергспаркен, все еще был на свободе, предположительно в Стокгольме, кажется, даже в Кунгсхольмене. Этот преступник редко подолгу находится в движении.

И как я понимаю, СМИ еще не выяснили всю подоплеку примечательных событий, разыгравшихся на крыше водонапорной башни. Новостями об этой драме пестрят все газеты, но мое участие в ней нигде не упоминается. Несмотря на это, я знаю, что обо мне еще вспомнят – если, конечно, не случится что-нибудь более важное. А может, раскрутят и всю историю, начавшуюся с дружбы с Гримом и моих отношений с Юлией… Не знаю. Сейчас меня это не заботит. Я думаю об Ане, женщине, которую Грим когда-то любил. Она умерла такой же смертью, как и многие другие.

Может, однажды я и пойму его – того человека, который когда-то был моим другом, что он в действительности пытался сделать. А может, и нет. Существует множество деталей, которые могут оказаться решающими; какие именно из них – непонятно.

После выписки из больницы в Сёдертелье я направляюсь на север города общественным транспортом. Прекрасно ощущать себя одним из тысячи таких же, как и я. Чтобы скрыть пластырь, я ношу шапку. Никто не обращает на это внимание. Заметен распухший красный нос, но кажется, никто и не смотрит на меня. Электричка мчится мимо высотки, построенной по «Миллионной программе»[29]. Где-то невдалеке на перроне взрывается хлопушка. Я пугаюсь звука, застываю, чувствую, как начинает частить пульс. Мне велено не принимать «Собрил». Вместо этого они выписали «Оксасканд» для приема при особой необходимости. Не знаю, то же ли это самое, но я принимаю его. Вынув блистер с таблетками из внутреннего кармана и выдавив одну, кладу ее на язык. Она быстро растворяется.

Вместо того, чтобы поехать на автобусе из Рённинге, я решаю прогуляться пешком. Прохожу мимо афиши с изображением лица премьер-министра. Кто-то подрисовал на плакате свастику черной краской.

Вспоминаю, что когда я уже был постарше, однажды направлялся домой из города. Уже тогда я использовал эту водонапорную башню в качестве ориентира направления, указывающего на оставшееся до дома расстояние. Она видна издалека. В этот раз я не сверяюсь с водонапорной башней. Вместо этого гляжу на землю, на ботинки и задумываюсь о том, сколько раз мне приходилось прогуливаться по этому маршруту. Размышляю о том, сколько из тех людей, кого я знал, по-прежнему живут здесь. Думаю, что не так много, но точно не знаю. У многих есть привычка застревать в подобных местах. Это люди из таких пригородов, как Тумба, Салем и Албю. Люди либо уезжают отсюда и исчезают, либо что-то их здесь удерживает.

Ребекка Саломонссон. Я представляю ее такой, какой ее видел Петер Колл, – в стельку пьяную, как она неуверенно появляется из тьмы с рукой у рта, не подозревая о том, что жить ей остается всего несколько минут. Колл подумал, что ее тошнило, но, скорее всего, она рыдала из-за того, что ее сумку только что украли.

Я снова встречусь с Гримом. Я это точно знаю, но в данный момент стараюсь не думать о нем. Юлия была убита шестнадцать лет назад. Пытаюсь вспомнить, что именно я делал в тот день, именно в тот самый момент, шестнадцать лет назад. Но не выходит. Я осознаю, что больше не могу воссоздать ее образ в памяти, как она выглядела, когда смеялась. На какую-то долю секунды мне удается ощутить ее, прикосновение кожи ее тела к моей. Моя кожа помнит.

Во внутреннем кармане куртки все еще лежит страница из дневника Грима. И, зажав конверт между пальцами, я чувствую еще какой-то предмет: гладкая бумажка, сложенная пополам. Я знаю только одного человека, который обменивается сообщениями таким способом. Похоже, Левин умудрился подложить мне ее в больнице.

Я рад, что могу сидеть рядом с тобой и слышать твое дыхание. Слышать, как ты продолжаешь жить, как смог я после событий на Готланде. Эти события, несмотря на то, что о них думают люди, больше касаются меня, а не тебя.

Я получил записку. Меня проинструктировали внедрить тебя в наше подразделение: нам нужен был человек, который возьмет на себя всю ответственность при необходимости. Они сделали выборку и посчитали тебя подходящим кандидатом. Все звучало гипотетически: «если», «в худшем случае» и «в случае, если какая-либо из наших операций будет скомпрометирована».

Распоряжение поступило от какого-то параноика сверху, и выбора у меня не было. Они угрожали раскрыть компрометирующие меня факты из прошлых дел. Они и сейчас угрожают. Не могу рассказать больше. Не сейчас.

Извини, Лео.

Чарльз

Теперь, когда знаю, я пытаюсь понять, что чувствую. Понимание этого должно было принести своего рода облегчение, но сейчас это ничего не значит. Я ничего не чувствую. Все предают друг друга. И все проваливается. Я удивительно мало знаю о жизни Левина и стараюсь понять, что такого у них было на него, чтобы заставить его подчиняться.

Стою около Триады, на противоположной стороне дороги. Дома стоят так же, как стояли в тот день, когда я был здесь в последний раз, и еще раньше. Я прокручиваю время вспять до того момента, когда мне было шестнадцать и я стоял перед нашим домом, откуда-то возвратившись. Он выглядит точно так же. Некоторые вещи меняются только изнутри.

На лифте я поднимаюсь на седьмой этаж. Выйдя на лестничную площадку, по лестнице поднимаюсь на восьмой – последний – этаж. Смотрю на дверь, на надпись «ЮНКЕР», нажимаю на дверную ручку и аккуратно открываю дверь.

– Есть кто? – спрашиваю я, но слышу только свой неуверенный голос.

Ковровая дорожка сморщилась. Обувь беспорядочно наставлена, но в целом прихожая кажется нетронутой. Чувствуется все тот же вечный запах. Из кухонного дверного проема высовывает голову моя мама. В коротко подстриженных волосах виднеется седина.

– Бог ты мой, Лео!

Она что-то роняет – похоже, посуду – и даже не думает о том, чтобы вытереть руки. Вместо этого обнимает и целует меня. Я тоже аккуратно обнимаю ее, не в состоянии вспомнить, когда кто-то из моих родственников проделывал со мною такое в последний раз.

– Я… мы были в больнице, но там сказали, что ты спишь. Бог ты мой… Мы говорили с полицией, мы были так…

– Мама, всё в порядке.

Она смотрит на меня. Я всегда считал, что у меня глаза отца, но чем старше становлюсь, тем больше верю в то, что глаза, которые на меня смотрят из отражения в зеркале, больше похожи на мамины.

– Ты голоден?

– Нет. Как папа? – спрашиваю я.

– Хорошо, – отвечает она. – Сидит там.

– Он действительно приходил с тобой?

Мама кивнула.

– Ты точно не голоден?

– Нет.

– Ты выглядишь исхудавшим. Проходи.

Я вздыхаю, расстроенный тем, что она заставляет меня почувствовать себя двенадцатилетним ребенком, и снимаю ботинки и куртку. Она возвращается на кухню. Я захожу в комнату, которая когда-то была моей. Сейчас она похожа на какой-то офис. Здесь есть письменный стол, компьютер, полки и гардероб. За столом сидит мой отец, склонившийся так, как это могут делать только люди с нарушенной способностью сосредотачиваться. На нем клетчатая рубашка. Пальцы одной руки запущены в растрепанные седые волосы.

– Твою мать, – мямлит он. – Тв… Ну и где теперь, куда я полож…

– Папа, – говорю я и аккуратно кладу руку ему на плечо.

– Лео? – Он смотрит на меня снизу вверх. Его сверкающий взгляд человека, принимавшего лекарства, переполняют чувства. – Неужели это ты?

– Да, я.

– Лео, – снова проговаривает он, сам не понимая, что это значит.

– Твой сын, – говорю я.

Его взгляд мрачнеет. Он нахмуривает брови, поворачивает голову к той вещи, которая лежит на столе перед ним.

– Мне нужна помощь. Не помню, как это делается.

На столе лежал пульт дистанционного управления. Из отсека для батареек вытащены три батарейки и лежат рядом.

– Папа, ты, что, действительно не помнишь?

– Это, это где-то сзади. – Он продолжает моргать, смотря непонимающим взглядом на открытый отсек для батареек, на торчащие из него пружинки. – Я почти вспомнил. – Он смотрит вверх. Мучения позади. Он улыбается. – Слышишь? Я почти вспомнил.

– Тебе помочь?

– Пусть он сам сделает, – говорит мама, стоящая в дверном проеме. – Он помнит, просто ему нужно поднапрячься.

Я смотрю на родителей, переводя взгляд с одного на другого.

– Мам, не думаю, что ему удастся справиться с этим.

– Удастся.

Несколько лет назад отец начал забывать разное: где оставил ключи, что ел на обед, когда в последний раз разговаривал со мною или моим братом по телефону. Поначалу мы не обращали на это внимания. Нас начало раздражать, что он не мог вспомнить, варил ли кофе. А сделав это, забывал о том, выключена ли кофеварка или нет. Болезнь развивалась быстро. Вскоре кто-то позвонил в полицию – хотел подать жалобу на человека, сидевшего в автомобиле рядом со школой и рассматривающего детей в окно. Заявитель опасался за детей, и на место прибыл патруль. Вскоре они поняли, что отец говорит правду – он забыл дорогу на работу.

– Он понимает, что произошло?

– Понимает, что что-то произошло, – говорит она. – Ему нужно принять лекарства, тогда ему полегчает.

Я рассматриваю его спину. Входная дверь открывается. Это мой брат, все еще одетый в рабочую одежду. Он долго сжимает меня в объятиях, и я отвечаю ему тем же.

– Как дела? – спрашивает брат.

– Да, кажется, слышу не очень хорошо.

– Ну и славно. – Он хлопает меня по плечу. – Пропустишь ненужную болтовню.

Что-то заставляет меня рассмеяться над этой шуткой. Тем временем отец в рабочем кабинете роняет одну батарейку на пол. Она закатывается под книжную полку. Брат собирается помочь ему.

– Лео? – неуверенно спрашивает отец и смотрит на него.

– Пап, Лео в прихожей, – отвечает брат, отвлеченный поиском батарейки.

– Угу. – Он неуверенно смотрит в окно, руки его сжимают подлокотники кресла, словно это единственное, что мешает ему взлететь. – Лео в прихожей. – Он улыбается и поворачивает голову, глядя на меня. – Хорошо.

Этим же вечером я покидаю Салем. Выхожу на прохладный воздух и краем глаза замечаю, как закрывается дверь, как она безмятежно молчит в темноте. Не желая уходить сразу, немного стою за дверью, так, как делал это раньше. На улице снова лето, такое, которого уже давно не было.

Спустя некоторое время я ухожу. Иду к остановке, чтобы отправиться на юг, в Рённинге. Хочу посидеть рядом с Сэм в больнице. Дорога застлана туманом. Я прохожу по местам, где вырос и ходил по этому длинному маршруту домой, но сегодня вечером в Салеме необычайно тихо. Южный пригород Стокгольма спокоен.

От автора

Мы, писатели, позволяем себе вольности. В этой книге я позволил себе несколько: среди прочего немного видоизменил водонапорную башню Салема, ее конструкцию. Сюда я поместил бар, приют, окрестил три дома Триадой и тому подобные вещи. Не во всех строчках, но я позволил себе немного свободы!

Хочу сказать спасибо следующим людям: Меле, маме, папе, младшему брату, Карлу, Мартину, Тобиасу, Джеку, Лотте, Ерси, Туве, Фредрику и энтузиастам издательства «Пиратфорлагет»: все вы тем или иным образом способствовали публикации книги о Лео Юнкере и «невидимке из Салема».

Написать книгу всегда трудно, но быть партнером, другом, родителем или коллегой писателя еще сложнее. Вы все невероятны.

Кристоффер, Хагсетра, июнь 2013 г.

Примечания

1

Имеется в виду Салем – пригород Стокгольма, имеющий репутацию неблагополучного и криминогенного, прибежища экстремизма и неонацизма.

2

Лекарство, более известное в России как «Оксазепам» и имеющее седативное действие.

3

Р ё н н и н г е – городок, находящийся поблизости от Салема.

4

Л е н – основная территориально-административная единица Швеции (примерно соответствует области в России).

5

Шведская рок-группа, основанная в 1984 г. Наиболее известные представители жанра викинг-рок.

6

Синтетический лекарственный препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости как заместитель героина.

7

Американская альтернативная рок-группа, образованная в Чикаго в 1988 г.

8

Майкл Дж. Фокс (р. 1961) – канадо-американский актер. Наибольшую известность получил за исполнение роли Марти Макфлая в фантастической кинотрилогии Р. Земекиса «Назад в будущее».

9

Американский криминальный триллер, 1997 г.

10

Вэл Эдвард Килмер (р. 1959) – американский актер, снискавший популярность после фильма 1995 г. «Бэтмен навсегда». Снимается в основном в фантастических фильмах.

11

Японская компания, специализирующаяся на создании видеоигр и игровых консолей.

12

Увертюра из кантаты «Кармина Бурана», написанной в 1935 г. немецким композитором Карлом Орфом. Орф написал либретто по мотивам 24 средневековых стихотворений на латыни и немецком языке.

13

Подъемник со смотровой площадкой в районе Сёдермальм, одна из достопримечательностей Стокгольма.

14

«Если б у меня был шанс, я бы попросил весь мир танцевать» (англ.). Из песни Билли Айдола «Dancing With Myself».

15

Дебютный полнометражный фильм датского режиссера и сценариста Николаса Виндинга Рефна, вышел в 1996 г.

16

Идентификационная карта, или ID-карта (от англ. Identity Document), – официальный документ, удостоверяющий личность, в том числе в электронных системах разных уровней и назначений, обычно выполненный в формате пластиковой карты. ID-карта обычно содержит информацию о держателе карты в текстовом, машиносчитываемом и электронном виде, включая его фотографию, имя, личный номер, образец подписи, биометрическую информацию, записанные в электронном чипе или на магнитной полосе. Держатель карты в странах Европейского союза имеет право использовать ID-карту в качестве удостоверения личности в поездках по территории Евросоюза и для пересечения его внешних границ как на въезд, так и на выезд из стран Евросоюза.

17

Главный герой романов, фильмов, а также детективных телесериалов из цикла «Святой» (первая книга о Темпларе вышла еще в 1928 г.).

18

Имена гномов из мультфильма «Белоснежка и семь гномов» У. Диснея. В оригинальной сказке братьев Гримм у гномов нет имен.

19

Норвежская блэк-метал группа, образованная в 1983 г. Приобрела статус культовой. Участники группы были косвенно связаны с неоязыческими, сатанистскими и неонацистскими организациями.

20

Песня «Dancing Barefoot» американской рок-певицы Патти Смит (1979).

21

Однопалатный парламент Швеции.

22

Американская рэп-группа, работавшая в поджанре гангста-рэп (1986–1991).

23

Аббревиатура означает «Рок по всему миру» (англ. Rock Around the World).

24

В Швеции – полицейские, занимающиеся устным урегулированием конфликтов. Работают с агрессивно настроенными группами граждан, например во время протестных акций.

25

Август Стриндберг (1849–1912) – шведский писатель, драматург, основоположник современной шведской литературы и театра.

26

Состояние зрения, при котором человек теряет способность к периферическому обзору. Воспринимается лишь изображение, попадающее на центральную область сетчатки глаза.

27

Интенсивное дыхание, которое превышает потребности организма в кислороде.

28

Древние артефакты в Северной Америке: огромные круги, напоминающие колесо со спицами, сложенные на земле из камней.

29

Жилищная программа доступного жилья, реализованная в Швеции между 1965 и 1974 гг.

Content

Кристоффер Карлссон
Невидимка из Салема

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

От автора

Примечания