Стефан Кларк

Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII

Посвящается Парижу, который непременно обратит вас в парижанина… если в вас есть хоть капля ума

Stephen Clarke

DIRTY BERTIE

САМЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ АНГЛИЙСКИЙ КОРОЛЬ

Жизнь и приключения Эдуарда VII

«Книга, в которой сочетаются блестящее чувство юмора и познавательность исторического рассказа».

The Spectator

«Стефан Кларк рисует захватывающую картину, интересную как для тех, кто любит читать о прошлом, так и для тех, кто считает себя настоящим “историком”».

Amazon.com

Перевод с английского И. Литвиновой

© Stephen Clarke, 2014

Вступление

Эдуард VII царствует в Лондоне, но правит в Париже.

Эмиль Флуранс, французский министр иностранных дел

Если бы в начале XX века существовали тесты ДНК, они бы, конечно, подтвердили, что король Эдуард VII был представителем англо-германской породы. Его отец Альберт – чистый тевтон, с моралью такой же жесткой, как усы кайзера. Мать, Виктория, пусть и наполовину, но тоже немка. А родился он в то время, когда в лексиконе англичан слово «француз» было синонимом «дьявола», «смертельного врага», «неудачника» и «грубияна».

Тем более странно, что Эдуард – или Берти, как называли его в семье, – вырос французом по духу. С такой-то родословной и воспитанием ему впору было стать образцовым викторианцем – со всеми моральными ограничениями, к которым обязывало это звание, – но из Берти получился бонвиван и жизнелюб, сладкоречивый соблазнитель, который был не прочь смотаться через Ла-Манш на ужин с шампанским и канканом в поисках amour[1].

Исследуя эскапады Берти в процессе работы над книгой «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга», я с удивлением обнаружил, что историческая литература несправедливо обошла вниманием эту наиболее яркую, «французскую» часть его жизни. Целые недели, проведенные в Париже, уместились в две-три строчки, а ведь мы с вами знаем, как можно накуролесить в этом городе и за неделю.

Я нашел немало эвфемизмов о «взрослых развлечениях», часто цитируемые жалобы Виктории на «ужасный Париж» и его «испорченность»; мне попадались списки парижских знакомых Берти, пользующихся дурной репутацией, даже скабрезные анекдоты, но больше никаких подробностей. Я все не мог понять, в чем дело.

Возможно, эти писатели думали, что парижские экскурсии Берти слишком легкомысленны для серьезной истории? Или что его невинные сексуальные подвиги во Франции были всего лишь ширмой, скрывающей длительные любовные отношения со знаменитыми соотечественницами – Лили Лангтри и Алисой Кеппел (прабабушкой Камиллы Паркер-Боулз)?

Я счел позорным такое невнимание к французским эпизодам жизни монарха, поскольку Берти был полноправным участником парижских событий – пожалуй, самого увлекательного, творческого периода в истории города. На вторую половину XIX века пришлись зарождение канкана, расцвет импрессионизма и появление Больших бульваров; это было время, когда формировалась культура Монмартра, Елисейских Полей и парижских café[2]; когда проститутки были повсюду, а адюльтер стал непременным атрибутом жизни высшего света.

Берти с удовольствием вращался в этом мире, который и сделал его тем дружелюбным весельчаком, каким его знали современники. Он танцевал при дворе императора Наполеона ш, испытывал страдания во время осады Парижа и был первым гостем, поднявшимся на Эйфелеву башню. Он умел находить общий язык с самыми радикальными французскими роялистами и республиканцами, и они относились к нему с восхищением, уважением и любовью – как и все, почти без исключения, кто встречался с ним, независимо от пола и национальности. Даже полубезумный кайзер Германии Вильгельм становился сговорчивым, когда рядом с ним был Берти.

Этой книгой я попытался рассказать – впервые – полную, без купюр и прикрас, историю о том, как французы научили будущего короля Англии очаровать весь мир.

Стефан Кларк, Париж

Глава 1

1855: Любовь с первого взгляда

У вас очень красивая страна.

Я бы хотел быть вашим сыном.

Тринадцатилетний Берти Наполеону III, императору Франции

I

Старший сын королевы Виктории, Альберт-Эдуард, был человеком новой формации. Его предки, как и многие современники, видели в континентальной Европе лишь гигантское поле битвы. На протяжении тысячи лет в европейских турне их обычно сопровождал багаж, состоящий из доспехов, стрел и пушек.

Он жил в то время, когда большинство его соотечественников призывали Англию к «гордому одиночеству», а многие европейцы жаждали революции в собственной стране и/или войны с соседями.

Но Альберт-Эдуард – Берти для близких – думал иначе. Как и нас сегодня, будущего короля Эдуарда VII гораздо больше интересовал туризм, а не военные прогулки. Он знал, что война с любой европейской страной разом отлучит его от любимых ресторанов, театров, châteaux[3] друзей. Ему нравилось в континентальной Европе то же, что и нам, – курорты, еда, аромат экзотического секса. Он даже мог изъясняться на европейских языках.

Альберт-Эдуард был таким пламенным поклонником континентальных удовольствий, что заработал себе прозвище Грязный Берти в английской прессе, и, пока не стал королем, он старался держаться подальше от общественного внимания. Но мы не должны забывать, что именно Грязный Берти – первый претендент на обладание платиновой картой постоянного клиента самых престижных парижских cafés и борделей (если бы в XIX веке знали о картах лояльности) – со временем вырос в блестящего дипломата, возможно, величайшего в британской истории.

Именно Берти практически в одиночку удержал Европу от большой войны на пороге XX века. Можно даже поспорить (и эта книга тоже подкинет аргументов), что, если бы он курил намного меньше и прожил на несколько лет дольше, Европа не скатилась бы к войне в 1914 году.

Чаще всего не военные угрозы и официальные союзы между странами, а неформальные встречи Берти со своими европейскими друзьями и родственниками[4] рассеивали тучи войны. Государственный визит Берти на королевской яхте или частном поезде, легкий треп за сигарой, несколько приятельских обедов с генералами – и потенциально взрывоопасные конфликты вокруг господства на море или приграничных маневров забывались – по крайней мере, до следующего кризиса.

И именно Франция научила Берти этому bonhomie[5], сделала его человеком легким и незлобивым, к которому тянулись все, даже мужья-рогоносцы его любовниц и вечно всем недовольный кайзер Вильгельм.

Французы сумели воспитать одного из самых успешных соблазнителей и, пожалуй, самого талантливого дипломата за всю историю Великобритании. Вопрос: как им удалось сотворить такое чудо, да не с кем-нибудь, а с сыном самой королевы Виктории?

II

Каждому из нас нужен образец для подражания, и у Берти, похоже, их было сразу два.

В европейской дипломатии (которая, как мы видели, в основном занималась поддержанием родственных отношений внутри разрастающегося семейного клана) он равнялся на свою мать, королеву Викторию, хотя на склоне лет она тяготела к затворничеству и уже не могла служить вдохновляющим примером. А вот в том, что касается личности, то тут, несомненно, кумиром Берти был француз, проживший недолгую жизнь император Наполеон III, человек, который применял боевую тактику своего дяди, Наполеона Бонапарта, по большей части в спальне и предпочитал не столько править континентом, сколько командовать под пуховым одеялом[6].

Если Наполеон III и вдохновил старшего сына Виктории пойти по его стопам, так исключительно тем, что не позволил свой приземистой фигуре, большому носу и опухшим глазам служить помехой в деле обольщения. Как раз в самом впечатлительном возрасте тринадцатилетний Берти впервые увидел Наполеона III в действии[7]. Хотя и невзрачный внешне, французский император слыл невероятно искусным любовником и неутомимо прочесывал свой дворец в поисках новых приключений с прекрасными придворными дамами. Однажды на бале-маскараде он так торопился довести до логического конца новое знакомство, что в спешке затолкал свою добычу в первую попавшуюся комнатенку, где и обнаружил, уже раздевая, что Mademoiselle[8] на самом деле – Monsieur[9].

Но Наполеон III вовсе не был дикарем и хамом. Когда замужняя англичанка, известная своей чопорностью, до восемнадцати лет делившая спальню с матерью, навестила императора в Париже, она призналась, что была «приятно удивлена» его галантностью. «Я гостила у него целых десять дней, – писала она, – проводила с ним… зачастую наедине… по двенадцать – четырнадцать часов… Не знаю никого, с кем бы я чувствовала себя так свободно, с кем бы мне хотелось говорить без всякого стеснения, кому хотелось бы довериться…»

Кажется, еще немного – и мы прочтем откровения о сорванном корсете? И, словно в подтверждение наших догадок, та же дама по возвращении в Англию написала Наполеону по-французски, признаваясь в том, как глубоко ее «тронул и покорил» его прием, и, когда они прощались, «ее сердце распирало от чувств» после столь «прекрасных и счастливых дней», проведенных вместе. «Вы крикнули с берега au revoir[10], – признается она в письме, – и эти слова до сих пор живут в моем сердце». Заканчивается послание заверениями в «нежной дружбе и глубокой симпатии».

Дышащие любовью слова страстной женщины. Тем удивительнее узнать, что они были написаны в 1855 году 36-летней королевой Викторией. Да-да, выходит, и ее смог «тронуть и покорить» француз.

История не слишком справедливо обошлась с Викторией. Старую королеву, неулыбчивую даму с плотно сжатыми губами, затянутую во вдовий траур, привычно обвиняют в ханжестве и всех прочих грехах, в которых увязла Британия XIX века. Достаточно лишь мысленно представить ее портрет, чтобы разом избавиться от фантазий даже отдаленно эротического содержания. Она предстает антиподом сексуальности.

Но, судя по «французскому письму»[11] (в прямом смысле bien sûr[12]) у Виктория была просто женщиной. И, уже будучи стареющей вдовой, она немало изумила своих детей, в том числе и Берти, когда приблизила к себе двух слуг – шотландца Джона Брауна и индуса Абдула Карима. Один из них представлял нацию, прославившуюся отсутствием нижнего белья, а другой был выходцем из страны, которая подарила нам Камасутру.

Доподлинно неизвестно, насколько близкими были отношения Виктории с этими красавцами, да и от диванной дипломатии с Наполеоном III она, скорее всего, удержалась; но, как потом доказал ее сын Берти, тугие корсеты и многослойные нижние юбки никому в XIX веке не мешали наслаждаться здоровой сексуальной жизнью, и причем не обязательно моногамной.

На самом деле общество строгой морали и сексуальных запретов, которое мы привыкли называть викторианским, во многом было альбертианским. Печально знаменитое ханжество английского высшего света того времени пошло именно от супруга королевы, Франца Альбрехта Карла Эммануила фон Саксен-Кобург-Готского, или просто Альберта.

Принц Альберт был на редкость строгим отцом и так крепко стянул рукава моральной смирительной рубашки своего старшего сына, что, когда они лопнули, чувство свободы отправило того жуировать по всей Европе (чаще всего молодой человек заглядывал во Францию). Это Альберт пытался создать ангельского принца Альберта-Эдуарда, а породил Грязного Берти.

И переломный момент наступил во время визита королевской семьи ко двору Наполеона III в Париже в 1855 году.

Ill

Будучи одновременно и снобом и монархисткой (одно другому не мешает), Виктория поначалу отнеслась к Наполеону III, мягко говоря, настороженно. Да и чему удивляться? Мало того что он был племянником злейшего врага Англии, Бонапарта, так еще и стал президентом Франции после изгнания короля Луи-Филиппа в 1848 году[13], а потом устроил государственный переворот и объявил себя императором Наполеоном III. Произошло это 2 декабря 1851 года, в 47-ю годовщину инвеституры самого Бонапарта.

В глазах Виктории Наполеон III – кем бы он ни был, императором или всего лишь президентом, – пришел к власти путем свержения короля, а потому представлял собой угрозу для стабильности Европы (и самой Виктории).

Виктория знала и о «непородистом» прошлом Наполеона III. Его мать, Гортензия де Богарне, была дочерью Жозефины, первой жены Наполеона Бонапарта. Его отец, Людовик, приходился Бонапарту младшим братом – по крайней мере, с юридической точки зрения. Когда в 1808 году родился ребенок, Людовик заподозрил Гортензию в неверности и признал отцовство только под давлением всесильного брата.

С семилетнего возраста попавший в водоворот непредсказуемой французской политики начала XIX века будущий Наполеон III был вынужден скитаться по разным странам и два года – с 1846-го по 1848-й – прожил в Лондоне. Это здесь он освоил разговорный английский язык, сожительствуя во грехе с молодой актрисой Гарриет Говард, поднявшейся по английской социальной лестнице классическим способом – сбежала из дому в пятнадцать лет с богатым любовником, родила от него ребенка, а потом унаследовала его состояние. Когда в 1848 году король Луи-Филипп бежал из Франции, а будущий Наполеон III пересекал Ла-Манш в противоположном направлении, именно деньги Гарриет Говард стали финансовым подспорьем для президентской кампании ее любовника и последующего государственного переворота. Она переехала в Париж и оставалась с Наполеоном III до тех пор, пока он не нашел подходящую жену; в память о Гарриет Наполеон III на всю жизнь сохранил чувство благодарности и любовь ко всему английскому.

Как ни печально для него, но это чувство не было взаимным. Когда он стал императором, спустя тридцать шесть лет после Ватерлоо, англо-французская вражда не то что никуда не делась, она даже процветала в Британии. В августе 1853 года Виктория взяла с собой одиннадцатилетнего Берти на Королевский военно-морской парад в Соленте[14], задуманный как демонстрация силы, чтобы напомнить Наполеону III о Трафальгаре и предостеречь от провокаций в отношении соседей. В последний раз такой смотр проводился в 1814 году, за год до Ватерлоо, зато теперь британский флот был оснащен самым современным 131-пушечным военным кораблем «Герцог Веллингтон», который был спешно переименован после смерти национального героя, поставившего крест на карьере Наполеона Бонапарта. Даже старенькая «Виктория», флагман Нельсона при Трафальгаре, присутствовала на параде 1853 года и салютовала своим молодым преемникам. Пожалуй, единственным диссонансом на этом параде мощи была яхта «Фея», с которой Виктория и королевская семья наблюдали за происходящим.

Но бритты были не одиноки в своих попытках поставить новоиспеченного императора на место. Высшие слои французского общества тоже были настроены крайне недружелюбно. «Настоящая» аристократия – та, что была титулована королем, а не императором, – видела в Наполеоне III и его испанской жене, императрице Евгении, самых что ни на есть parvenus[15]. Между тем другие ветви семьи Бонапарта завидовали своему кузену и отказывались присоединяться к его двору.

В стремлении придать легитимность Второй империи Наполеон III обратил свой взор за пределы Франции и попытался завязать личные отношения с европейскими собратьями-суверенами. Но когда в 1854 году он закинул удочку в сторону Виктории, то получил предсказуемый отказ, несмотря на то что с октября 1853 года две страны – впервые за многие столетия – сражались на одной стороне – в Крымской войне [16].

Англофобы в Париже поспешили заметить, что неприветливость Виктории была вполне в духе британцев, которые не прочь принять помощь Франции в защите своих интересов на востоке, но из-за врожденного снобизма не могут им пригласить нового союзника на ужин. Ближайший сподвижник Наполеона III, Орас де Вьель-Кастель, презрительно заметил в своих мемуарах, что Виктория отказала в «личном приглашении императору и императрице французов», как будто их титулов достаточно для того, чтобы заполучить билет на проезд через Ла-Манш.

Но хитрый Наполеон не сдавался. Он вскользь упомянул о том, что хотел бы приехать в Лондон и доставить персональное приглашение Виктории и Альберту для участия в Exposition Universelle[17] 1855 года, которая должна была состояться в Париже. По-видимому, он знал, что Альберт живо интересуется новинками науки и техники и даже был одним из инициаторов Всемирной выставки 1851 года в Лондоне, на которой, к великому недовольству Наполеона, среди почетных гостей были и члены свергнутой французской королевской семьи.

Уловка сработала, и официальное приглашение посетить Лондон было направлено.

В апреле 1855 года корабль с французской императорской четой пришвартовался в Дувре (в густом английском тумане, который они, возможно, приняли за дурное предзнаменование), но на берегу гостей встречала не Виктория, а ее супруг. Другие суверены, быть может, восприняли бы это как оскорбление, но Наполеон и Евгения не обратили на это внимания и немедленно принялись обольщать сурового Альберта. У обоих мужчин было что-то общее, потому что Наполеон III говорил с сильным швейцарско-немецким акцентом, чему поспособствовала одна из его иностранных ссылок после падения Бонапарта. Так что беседа протекала в тевтонской манере, неспешно – это было под стать английским железным дорогам того времени, – и путешествие на поезде до вокзала Паддингтон, видимо, прошло очень гладко.

В Виндзоре их поджидала – без сомнения, тщательно продумав степень снисходительности, с которой подобает встретить французских выскочек, – королева Виктория, чье отношение к императорскому визиту ясно выражено в ее письме к статс-секретарю по иностранным делам графу Кларендону в октябре 1854 года: «Его [Наполеона] прием здесь должен быть благом для него, а не благом для нас». Она собиралась встретить его как бедного родственника с протянутой рукой.

Но если Виктория и была поначалу слегка холодна со своими французскими гостями, то лед недоверия очень скоро растаял. Низкорослый Наполеон был далеко не красавец в сравнении со статным Альбертом – чего стоили его клочка-стая бородка и нелепые вощеные усы, которые торчали длинными острыми иглами, – но зато он был прирожденным сердцеедом. Как отмечал Жак Дебюсси, биограф императрицы Евгении, Наполеон «без промедления завоевал симпатии королевы [Виктории], как это бывало со всеми, кого он хотел обольстить»[18].

Наполеон, возможно, и не пытался затащить Викторию в постель, но, читая между строк ее описания государственного визита, нетрудно заметить, что француз применил все свои галльские приемы обольщения. Как признавалась Виктория своему другу, сэру Теодору Мартину, император был «так прост, даже наивен, и так радовался, когда ему рассказывали что-то новое, чего он не знает» (прямо слышится, как Наполеон говорит королеве: «О, мадам, вы меня околдовать, прошу, расскажите еще что-нибудь об идеаль диет для корги»), и «так великодушен, тактичен» («Не волновайтесь, Ваше Majesté[19], ваша тайная ненависть к ваш премьер-Ministaire[20] умирать во мне»), и «настолько внимателен по отношению к нам, не сказал и не сделал ничего, что могло бы вывести меня из терпения» («Да, майн дорогая Виктория, я просто adoré[21]отварной фазан»). Это был французский séducteur[22] во всем блеске своего таланта, терпеливо и любовно обхаживающий свою добычу, словно рыбак, подцепивший на крючок призовую форель.

И апофеозом этого действа, пропитанного пьянящей атмосферой эротики, стало вручение Наполеону высшей награды Британии – ордена Подвязки, учрежденного еще в XIV веке королем Эдуардом III, так энергично кружившего в танце даму, что та обронила подвязку. Король поднял ее, повязал на свою ногу выше колена и объявил (на французском языке): «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает», вероятно, при этом подразумевая: «Если вы полагаете, что я собираюсь и дальше ее раздевать, это все ваши грязные домыслы». Как и следовало ожидать, слова короля и стали девизом ордена: «Honi soit qui mal y pense»[23]. Орден Подвязки был вручен Наполеону по праву как прибывшему с визитом главе государства, но его наэлектризованные отношения с Викторией, должно быть, добавили церемонии французской frisson[24].

После недельной череды публичных и приватных мероприятий, когда еще не окончательно рассеялся дурман английского высокомерия, Виктория писала своему дяде Леопольду, что «наши высокие гости… ведут себя с большим тактом», как будто удивленная тем, что глава французского государства и его супруга правильно держат нож и вилку и не вытирают рты о скатерть. Но обе супружеские пары преодолели все разногласия и стали хорошими друзьями, так что ответный визит был согласован.

IV

До того как тринадцатилетний Берти узнал, к своему великому восторгу, что будет сопровождать родителей во Францию, его детство было, без сомнения, унылым. В попытке вылепить из мальчика идеального англо-немецкого принца, отец воспитывал Берти в режиме строжайшей дисциплины и принуждения.

Репетиторы были обязаны – с согласия Виктории – заниматься с мальчиком по шесть часов в день шесть дней в неделю немецким, французским языками, латынью, арифметикой, историей, с упором на германскую, прежде всего рассказывая об истории королевских домов. Чтобы избежать дурного влияния, Берти держали подальше от других детей – за исключением его ближайших родственников, – и после отмеченного преподавателями отставания в учебе от младшего брата, Альфреда, Берти был объявлен недоумком и переведен на индивидуальное обучение в полном одиночестве, изредка оживляемом коротким натянутым общением с мальчиками из Итона, считавшимися достойной компанией для принца.

Юный Берти был вынужден писать тематические эссе для своего отца, каждое из которых подвергалось жесткой критике, а вердиктом был наказ учиться еще усерднее. Когда расстроенный мальчик бунтовал, топая ногами и швыряя разные предметы, Альберт устраивал ему показательную порку. Короче говоря, тело и душа юного Берти сполна хлебнули унижений и страха неудач[25].

Даже учитель-француз десятилетнего принца, некий доктор Вуазен, заметил, что мальчика перегружают интеллектуальной работой, и это отчасти напоминало жалобу военного инструктора викингов на то, что учебный план предусматривает слишком много мародерства.

«Заставляй его лазать на деревья! Бегать! Прыгать! Грести! Скакать верхом!» – призывал Вуазен главного наставника юного Берти, наискучнейшего двадцатилетнего барристера Фредерика Веймаута Гиббса. Но эти и другие просьбы доктора Вуазена позволить мальчику хоть что-то из детских забав были проигнорированы его родителями.

Однако не стоит возлагать на Викторию и Альберта всю вину за излишнюю жесткость. Альберт и сам пережил трудное детство: когда ему исполнилось пять лет, его мать ушла из дому, вышла замуж за своего любовника и больше никогда не видела своих детей, скончавшись от рака в возрасте всего лишь тридцати лет. Отец Альберта, известный распутник, вскоре женился на родной племяннице и отвернулся от своего потомства. Надо полагать, естественно, что эти печальные события разожгли в Альберте горячее желание добиваться стабильности любой ценой.

Викторию тем временем преследовал страх, что ее сыновья могут унаследовать дурные гены ганноверской ветви ее семьи. Дядей Виктории был «сумасшедший» король Георг III, первый из королей, любивший разговаривать с деревьями, а кузеном ей приходился сластолюбец Георг IV, кончину которого газета «Таймс» отметила таким издевательским пассажем: «Еще никогда о потере какой-либо персоны соотечественники не сожалели меньше, чем о смерти этого короля». Нет, такая ДНК явно не способствовала сохранению британской монархии. А Виктория с детства была убежденной роялисткой, и, как замечает в едкой биографии королевы Литтон Стрейчи, ее любимой мелодией в молодости была «Боже, храни короля».

Когда малышу Берти было всего несколько дней от роду, Виктория писала своему дяде, королю Бельгии Леопольду: «Я надеюсь и молюсь, что он будет таким же, как его дражайший отец». Месяц спустя она написала снова, более решительно повторяя: «Вы поймете, как отчаянно я молюсь… чтобы увидеть в нем отражение его ангельски доброго отца, его тела и души». Как видим, Виктория молила Бога о том, чтобы Берти вырос настоящим немецким ханжой, который ненавидит забавы и ни черта не смыслит в крикете.

И конечно, целиком и полностью благодаря столь деспотичному воспитанию, Берти взбунтуется и станет обаятельным плейбоем, любителем азартных игр и флирта – воплощением всего, что внушало ужас его родителям. Собственно, через такую палочную систему воспитания прошли большинство мальчишек – отпрысков британских аристократических семей того времени, так что Виктория и Альберт ничем не выделялись среди других родителей – последователей современной английской педагогической мысли.

До первого визита во Францию у Берти была единственная отдушина в жизни: время от времени Альберт брал его с собой на охоту в Виндзор и Балморал, – и эта страсть останется с ним до конца жизни. Изредка ему выпадало счастье сопровождать одного или обоих родителей на официальные мероприятия, такие как торжественные похороны герцога Веллингтона в 1852 году, военно-морской парад 1853 года, а также присутствовать на долгих церемониях, на которых его мать награждала солдат, вернувшихся из Крыма, Крестами Виктории. А в целом его детство нельзя было назвать богатым на события.

Поэтому, когда Берти сказали, что он едет с Викторией, Альбертом и сестрой Вики в Париж, он, должно быть, ликовал, как школьник, узнавший о предстоящей долгой экскурсии с классом, – никаких уроков целых десять дней! Даже новость о том, что ему придется надеть военную форму – килт, – наверное, не огорчила его, поскольку у него не было одноклассников, которые могли предупредить Берти, что французы обязательно посмеются над подростком в юбке.

Но, вероятно, самой захватывающей в этой поездке в Париж была перспектива снова увидеть императрицу Евгению.

Как и Наполеон III, императрица поднималась на вершину французского общества, эксплуатируя свои природные данные. В то время как большинство избранниц Наполеона, учитывая его статус, немедленно сдавались под напором его шарма, Евгения заставила его ухаживать за ней в течение двух с лишним лет и в конце концов жениться. Писатель Проспер Мериме, автор оригинальной истории Кармен и старинный друг Евгении, написал не совсем приличный куплет об императорской чете: «Император на троне из-за элекции, а Евгения – из-за эрекции». Она не была классической красавицей, но все, кажется, были согласны с тем, что от нее исходит мощное сексуальное притяжение.

Берти успел пообщаться с ней во время визита французской четы в Англию и написал в своем дневнике, что она «очень мила» – смелое признание, если учесть, что ведение дневника было одним из заданий, придуманных отцом Берти, так что личным его никак нельзя было назвать. Во время своего недолгого пребывания в Виндзорском замке Евгения, мечтавшая о детях после нескольких неудачных беременностей, расточала на мальчика всю свою нежность и заботу, чего никогда не делали ни Виктория, ни Альберт, и легко представить себе, какое впечатление произвела чувственная француженка на обделенного любовью подростка.

Короче, если бы 18 августа 1855 года, в день переправы через Ла-Манш британского королевского семейства, вдруг заглох пароход, лихорадочный жар предвкушения, исходивший от Берти, смог бы запустить паровой двигатель на полную катушку и дотянуть пароход вверх по Сене до самого Парижа.

V

Государственный визит Виктории и Альберта во Францию можно назвать самыми удачными семейными каникулами в истории.

По всеобщим отзывам, в том числе и самой королевы Виктории, мать и дети пребывали в исступленном восторге, и даже степенный Альберт несколько раскрепостился. Те восемь славных летних дней во Франции были наполнены такими острыми ощущениями, каких юный Берти еще не знал в своей жизни.

Хотя подростку доводилось и прежде бывать в обществе вместе с родителями, прием, оказанный им в Булонь-сюр-Мер, стал для него откровением. Живописное полотно работы современника, Луи Армана, ныне хранящееся в Компьенском дворце под Парижем, дает представление о том, как все происходило и что мог чувствовать при этом впечатлительный подросток.

Бухта забита яхтами, вышедшими в море, чтобы поприветствовать королевскую семью. В заливе им салютует из пушек флотилия военных кораблей (если только французские и английские капитаны не устроили реконструкцию Трафальгара в честь полувекового юбилея битвы).

Новенькая, с иголочки, королевская яхта «Виктория и Альберт» – величавая, сияющая золочеными поручнями – только что причалила к берегу, и на ее палубе толпятся французские сановники, снимающие шляпы-цилиндры в знак приветствия. Евгения, снова беременная и опасающаяся очередного выкидыша, осталась дома, и Наполеон III прибыл в Булонь в одиночестве; вот он с гордостью сопровождает Викторию вниз по широким, застеленным красным ковром сходням к веренице конных экипажей, которые должны доставить гостей на вокзал.

Куда ни посмотри, повсюду толпы восторженных людей, пытающихся хотя бы одним глазком увидеть Берти и его семью. Много элегантных женщин в шелках и турнюрах, под зонтиками скрывающих от солнца бледную по моде того времени кожу. Целая армия императорских гвардейцев и кавалеристов сдерживает натиск экзальтированных дам.

В этом приеме не было и намека на фальшь или какую-то снисходительность. Если бы Наполеон хотел продемонстрировать свое высокое положение, он бы, как того требует обычай, дождался, пока Виктория ступит на его землю. Чуть в стороне раскинулся небольшой шатер с двумя тронами, и это наводит на мысль, что первоначальный план предусматривал церемонию встречи на суше. Но Наполеон поднялся на борт, чтобы взять Викторию за руку и лично пригласить ее сойти на берег. Это был дружеский и, видимо, спонтанный жест.

После своей успешной поездки в Англию Наполеон III явно хотел доказать две вещи. Во-первых, что он полноправный европейский суверен и понимает историческое значение этого события. Ни один правящий британский монарх не был с государственным визитом во Франции со времен Генриха VI (1431 год), да и тот визит был не особенно счастливым для французов, потому что Генрих приезжал в Париж, чтобы короноваться на французский престол. Теперь у Наполеона появился шанс стереть тот эпизод из памяти своего народа.

Во-вторых, он был полон решимости показать себя гостеприимным хозяином. Наполеон хотел, чтобы все – ив Англии, и во Франции – увидели, что он умеет закатывать роскошные приемы.

Пока Берти везли сквозь ликующие толпы, он, должно быть, уже подозревал, что его ждет нечто совсем не похожее ни на одно из официальных государственных мероприятий, которые устраивали его мать и отец. Дома, в Англии, он привык к тому, что люди на улицах выказывают должное уважение к его (или, точнее, его матери) королевскому статусу. Приветствуя монарха, они восхваляли и себя как нацию. Здесь, во Франции, все было по-другому: французы были ничем не обязаны британской королевской семье, но все равно кричали: «Добро пожаловать chez nous,[26] уверяем, скучать не будете».

Вокзал был украшен так же пышно, как и гавань, и гравюры того времени изображают процессию в момент прохода через огромную арку, задрапированную флагами и цветами, с гигантской буквой V. На перроне люди приветственно размахивают платками и шляпами. Толпа была настолько плотной, что королевская компания часа на два опоздала с посадкой на императорский поезд, и он прибыл на Страсбургскую платформу в Париже[27] лишь в сумерках, ровно в 7 часов 12 минут вечера.

В Париже градус возбуждения поднялся еще выше, когда королевские гости отъезжали от железнодорожного вокзала под залпы салюта из ста одной пушки. Вдоль новых городских бульваров (о них подробнее в следующих главах) выстроились тысячи зрителей, наблюдавших за процессией из-за спин солдат, вытянувшихся по стойке «смирно», насколько это возможно для французского солдата.

Британские учебники истории в основном описывают, как восторженно принимали французы королевскую семью, как парижане кричали «Vive la Reine!»[28], но французские источники – в частности, историк Андре Кастело – не столь сентиментальны, а потому рисуют более достоверную картину. На парижскую модную сцену королева Виктория вышла в голубом платье и сером шелковом жакете, Альберт щеголял в фельдмаршальском мундире, но, как пишет Кастело, смена нарядов осталась почти незамеченной. Быстро смеркалось, и парижане – очевидцы процессии с трудом могли что-либо разобрать. Одни устали от долгого ожидания, другие выражали справедливое недовольство. Так что, по отзывам французских комментаторов, толпа не отличалась особым воодушевлением – пожалуй, любопытства было больше, чем восторгов.

Но для Берти эта поездка в запряженной лошадьми карете по широким улицам ночного Парижа, где по такому случаю перекрыли движение, с лихвой компенсировала отсутствие восторгов со стороны недовольных горожан. Елисейские Поля переживали финальную стадию реконструкции, и некогда ухабистая дорога через болота приобретала лоск центральной городской авеню, по обе стороны которой тянулись выставочные павильоны стран – участниц Exposition Universelle 1855 года. Все эти здания впоследствии были снесены, но на месте нынешнего Гран-Пале (Большого дворца) и Пти-Пале (Малого дворца) стоял огромный Palais de l'Industrie (Дворец индустрии), каменная постройка длиной 200 метров и высотой 35 метров, с гигантским куполом из стекла и железа. Центр его фасада был оформлен в виде триумфальной арки, увенчанной скульптурой со «скромным» названием: «Франция коронует Торговлю и Промышленность». В тот летний вечер, когда мимо проезжал Берти, дворец с его прозрачной крышей и четырьмя сотнями окон, сверкающих огнями газовых ламп, наверное, был одной из самых ярких достопримечательностей на планете, уступая лишь лондонскому Хрустальному дворцу[29].

Королевский кортеж проследовал мимо Триумфальной арки, воздвигнутой в центре новой Place de l'Etoile[30]. и далее по роскошной авеню прямо в темноту Bois de Boulogne[31], который тоже переживал грандиозные перемены.

Старый лес для королевской охоты на западной окраине Парижа, некогда настолько густой, что аристократы скрывались там во время революции, был опустошен после наполеоновских войн оккупационными британскими и русскими войсками и нуждался в восстановлении и массовой посадке деревьев. Однако после посещения лондонского Гайд-парка Наполеон III решил, что обычный лес был бы слишком примитивным для его витринного Парижа, и заказал преобразование лесного массива в городской парк с широкими аллеями для прогулок в экипажах и даже искусственной речкой, «слизанной» с английской Серпентайн. Тут он наверняка польстил своим английским гостям, рассказав, что на ремонт и благоустройство французской столицы его вдохновил именно Лондон.

Более того, отдавая дань уважения «спорту королей», завезенному во Францию бриттами, Наполеон – в дополнение к парку – заказал и строительство ипподрома, который в будущем сулил Берти массу острых ощущений.

Когда процессия пересекла Сену, Наполеон, должно быть, пожалел, что не удалось доставить королевскую семью в Château de Saint-Cloud[32] до наступления темноты. Это была жемчужина французской архитектуры, образец классицизма, построенный по заказу брата Людовика XIV, герцога Орлеанского, а затем приобретенный Людовиком XVI в подарок своей невесте Марии-Антуанетте. Из замка с его обширным парком и террасами открывался прекрасный вид на Сену и город, и именно его Наполеон I и Наполеон III выбрали в качестве места проведения своих инвеститур. Это был высший французский символ королевского статуса, но в сумерках Виктория, Альберт, Вики и Берти могли получить лишь частичное представление о грандиозном сооружении.

Прием, который ожидал их в императорской резиденции, был роскошным и в то же время по-домашнему уютным. Его атмосферу передает картина одного из любимых художников Наполеона, Шарля Мюллера.

Созданная по эскизам, которые Мюллер сделал в ту ночь, она изображает бальный зал, до отказа заполненный изысканно одетыми придворными, и это самая шикарная тусовка, которую могла предложить Франция. Среди приглашенных гостей – друзья императорской четы, союзники и конфиденты, в том числе и Матильда, кузина Наполеона и его бывшая fiancée[33], которая жила открыто со своим голландским любовником-аристократом.

Вдоль парадной лестницы стоят, как растения в кадках, солдаты в золотых шлемах с плюмажем, которые полыхают в свете увесистых люстр. И в центре этого ослепительного действа сияют королевские и императорские звезды. Среди них выделяется – как и положено заказчику полотна – Наполеон, на удивление изящный, в голубом военном мундире и узких красных брюках; его усы торчат, как стрелки часов, которые замерли на без четверти три. Рядом с ним элегантная, в платье с высоким воротником, Евгения доброжелательно смотрит на несколько старомодную Викторию, которая единственная из всех женщин в шляпке, чем-то напоминающей белый ночной чепец. Королева как будто кланяется французской паре (в конце концов, Мюллер был французом), словно выражая благодарность за приглашение в такой красивый дом. Альберт, блистающий в алой тунике, стоит с краю – видимо, чтобы не затмевать Наполеона своим высоким ростом. Альберт придерживает рукой свою саблю, и в его задумчивом взгляде читается вопрос: «Этот французик, кажется, клеит мою жену?»

Мюллер тщательно поработал и над портретами принцессы Вики – миниатюрной копии своей матери, вплоть до чепца, – и Берти, которые стоят между родителями. Молодой принц в нарядной белой рубашке и темном пиджаке, его светлые волосы зализаны назад, как будто мать все-таки заставила его взяться за гребень. Странно, но из всех присутствующих только Берти смотрит на художника. И на него будто нисходит озарение. Он в центре композиции – безусловно, самого гламурного события той ночи во всем западном мире[34] – и, видимо, думает: «Среди всех этих королевских и императорских взрослых особ, шикарных придворных художник выбрал и рисует меня. Mich. Moi[35]. Неужели я действительно столь важная персона? Вот это да!..»

VI

В течение следующих нескольких дней Берти пришлось испытать на себе все тяготы постоянного внимания. Мало того что он находился под прицелом критического ока общественности, неотрывно следившей за передвижениями королевского семейства по городу, так еще и родители контролировали каждый его шаг, словно выискивая повод усомниться в правильности идеи взять его с собой в эту поездку. Для них

Берти по-прежнему оставался умственно отсталым мальчиком, нуждающимся в издевательской опеке со стороны высоконравственных репетиторов. Здесь, во Франции, он был спущен с поводка, а посему за ним был нужен глаз да глаз.

Некоторые официальные мероприятия, наверное, были утомительны для подростка, не отличавшегося усидчивостью и вниманием, – чего стоил только трехчасовой обзор экспозиции искусства в рамках Exposition[36], где было выставлено 5000 работ двух тысяч художников из 28 стран мира (хотя половина их них были, конечно, французскими). Выставка вдохновила эстетов вроде знаменитого поэта-наркомана Бодлера, который писал, что «работы английских художников… достойны долгого и упорного изучения». Судя по таким отзывам, тринадцатилетнего мальчика она могла довести до слез.

Один холст почти наверняка привлек внимание Берти – портрет «Императрица Евгения в окружении фрейлин» работы немецкого художника Франца Ксавера Винтерхальтера. В глазах современного зрителя бледные, томные женщины с осиными талиями, игривыми локонами, в непомерно пышных платьях выглядят декоративными живыми подушками, но для Берти (как и для всех остальных, кроме разве что самых упертых парижских революционеров) эти восемь женщин, позирующие на идиллической лесной поляне, были воплощением божественного очарования, притом что за безупречной бледностью их кожи и нарочитой изнеженностью скрывалась бесконечная уверенность в себе. И давайте не забывать о женских плечах – каждое платье, в том числе императрицы, – скроено так, что соблазнительно обнажены предплечья, а глубокие декольте буквально завораживают. Если бы кто-то из прелестниц сложил на груди руки, платье попросту свалилось бы.

Эротический подтекст картины служит своеобразной рекламой империализма.

Еще несколько десятков лет назад высокомерная заносчивость этих аристократок отправила бы их прямиком на гильотину, но теперь они бесстыдно демонстрировали свои роскошные наряды, намекая: «Держитесь Наполеона III – и тоже будете в шоколаде». В случае с Берти это пророчество сбылось уже через несколько лет.

За экскурсией по художественной выставке последовал обед, который, по-видимому, вызвал некоторое замешательство в Париже. Трапеза была обозначена в официальной программе государственного визита английским словом lunch (ланч), и мало кто из французов его когда-либо слышал. Один журналист сообщил, что подслушал разговор двух парижан, которые решили, что это, должно быть, опечатка и на самом деле имеется в вид у punch (пунш) – английские гости собирались дегустировать коктейли с ромом.

Берти наверняка получил гораздо большее удовольствие от посещения Palais de l'Industrie, поскольку здесь была развернута экспозиция, где было много шума, пара и возбуждения. Посетители «Экспо-1855» могли увидеть суперсовременные или недавние изобретения, такие как газонокосилка, стиральная машина (не то чтобы членам королевской семьи она была необходима для личного пользования), саксофон, шестизарядный револьвер «Кольт», телеграфный аппарат, электрические часы, кофеварка мощностью 2000 чашек в час, весельная лодка из железобетона, крупнейшее в мире зеркало (высотой 5,37 метра и шириной 3,36 метра) и все виды машин, которые резали, измельчали все подряд, собирали урожай, подогревали, охлаждали или транспортировали любые промышленные и сельскохозяйственные продукты. Одной из самых популярных достопримечательностей выставки был стенд, на котором раздавали бесплатные образцы табака свежей обжарки.

Такими же яркими событиями стали и некоторые официальные приемы. В четверг, 23 августа, члены британской королевской семьи были почетными гостями на балу, устроенном властями Парижа в Hôtel de Ville[37]. Среди приглашенных были и заезжие шейхи, один из которых поклонился Виктории и, прежде чем его успели остановить, приподнял подол платья королевы и поцеловал ее лодыжку, показав себя истинным знатоком английской истории, потому что тотчас провозгласил: «Honi soit qui mal y pense»[38]. За такую шутку он мог бы схлопотать от принца Альберта, если бы Виктория не отреагировала сдержанным смехом. Несмотря на свой чопорный нрав, королева, по-видимому, уже подпала под обаяние парижской жизни.

Следующий день после эпизода с поцелуем лодыжки, 24 августа, удостоился повышенного внимания со стороны биографов Берти[39]. Уже в сумерках, по окончании военного смотра с участием 45 000 солдат на Champ-de-Mars[40] (где впоследствии будет построена Эйфелева башня), Виктория настояла на том, чтобы отвести Берти в Дом инвалидов, к могиле Наполеона Бонапарта.

Это был спонтанный визит, поэтому, когда небольшая группа именитых гостей прибыла на место, где уже тогда был устроен музей в богадельне для увечных и состарившихся солдат, их встретил скромный, но почетный эскорт из группы вооруженных факелами ветеранов, в числе которых были и старожилы Дома инвалидов, сражавшиеся под командованием самого Бонапарта.

Была темная, ветреная ночь, и в зловещих отблесках факелов гости в сопровождении прихрамывающих ветеранов двинулись в часовню. Тело бывшего императора при полном параде покоилось в небольшой Chapelle de Saint Jérôme[41], пока для него строился огромный мавзолей[42]. Гроб был накрыт лиловой императорской мантией, расшитой золотыми пчелами (эмблемой Бонапарта). Когда Виктория вошла в полумрак холодной часовни вместе с Наполеоном III и старыми солдатами, ее переполнило чувство торжественности момента, о чем она позже написала в своем дневнике: «Я стояла рука об руку с Наполеоном III, его племянником, перед гробом заклятого врага Англии, – я, внучка короля, который ненавидел его больше всех на свете, решительнее всех выступал против него; и вот его родной племянник, который носит его имя, оказывается моим ближайшим и любимым союзником!.. Как это странно и замечательно в одно и то же время, и кажется, что, отдавая дань уважения покойному врагу, мы тем самым устраняем последние остатки вражды и соперничества, а новый союз между двумя великими и могущественными странами скреплен самими небесами!»

Виктория, должно быть, догадывалась, что такая декларация одобренной свыше дружбы между Англией и Францией не встретит понимания у британских политиков, несмотря на временный англо-французский союз в Крымской войне, но решила увековечить столь знаковый момент в истории. Повернувшись к Берти, наследнику своего трона и этой новой дружбы, она приказала ему преклонить колено перед Бонапартом. Юный принц, одетый в костюм шотландского горца, включая и спорран[43] (или «волосатый мешок», как назвал его Андре Кастело в своем отчете об этом визите), повиновался, и в этот миг небо расколола ослепительная молния, и от раскатов грома сотряслись стены часовни. Некоторые ветераны расценили это как знамение свыше и залились слезами.

А для молодого Берти это, вероятно, было лишним подтверждением того, что он оказался в самой гуще событий. И действительно, это была церемония, которая официально оформила его связь с Францией длиною в жизнь. Канонадой грома как будто дух самого Наполеона Бонапарта говорил мальчику: «Bienvenue chez nous»[44].

А еще через день, 25 августа, Берти снова позировал художнику. Картина Жозефа Луи Ипполита Белланже «Королевский визит к Наполеону III: встреча императорской охоты в Шато де ла Мюетт в Сен-Жерменском лесу 25 августа 1855 года»[45] изображает светское собрание с участием семей французского императора и британской королевы. И как же все это не похоже на ту охоту, которую до сих пор только и знал Берти, с долгими и утомительными пешими переходами по унылым шотландским угодьям.

В картине Белланже стаю гончих, построенных в боевом порядке, сдерживают охотники в зеленых мундирах, расшитых золотом, и красных рейтузах, в то время как вездесущие толпы разодетых зевак пытаются прорваться сквозь кордоны конных гвардейцев, чтобы увидеть важных персон.

Королевская и императорская семьи стоят на лужайке перед шато – Альберт и Наполеон в явно не деревенских сюртуках и цилиндрах, а Виктория в ярко-розовом платье на удивление элегантна. На самом деле она выглядит точно так же, как и французские dames[46], что наблюдают из окон замка, так что можно лишь догадываться – то ли королева искренне приняла la vieparisienne[47] , то ли Белланже несколько вольно обошелся с истиной. Пожалуй, в этой картине все-таки больше дипломатии, чем реализма, поскольку Наполеон и Виктория не уступают в росте Альберту. Берти между тем, в длинных брюках и шапке горца, смотрит вверх, на своего отца, будто спрашивая: «Эти люди здесь для того, чтобы посмотреть и на moi aussé[48], правда?» С каждым днем он словно прибавлял в росте.

Королевский визит достиг своей кульминации в тот же вечер, когда Евгения и Наполеон давали роскошный бал в Версале. Даже по высоким стандартам того времени это было грандиозное событие. Французский обозреватель, фотограф Карон де Лаланд, писал, что soirée[49] «мог бы показаться волшебной сказкой, если бы счастливые свидетели этих чудес не подтвердили, что они действительно видели и трогали все эти невообразимые somptuosité[50], вдыхали ароматы изысканных цветов, отражавшихся в ослепительном сиянии бесконечной галереи зеркал».

Наполеон III, как и Альберт, был поборником современных технологий, и его стараниями дворец Людовика XIV был оборудован новейшим газовым освещением, да так, что свет лился рекой. В парадных залах было светло как днем – поистине волшебство для людей, привыкших к тусклому мерцанию свечей. Повсюду были цветы и растения – в напольных вазах вдоль стен и свисающие с потолка, как разноцветные люстры. Гости не уступали в блеске декору – море шелка, белые бриджи, оголенные плечи, вощеные усы. Больше тысячи привилегированных завсегдатаев светских раутов танцевали под музыку в исполнении четырех оркестров, одним из которых дирижировал австрийский маэстро вальса, сам Иоганн Штраус.

Беременная Евгения, все реже появлявшаяся на публике, вышла лишь встретить английских гостей, когда они прибыли в экипаже из Сен-Клу. Императрица ожидала их на вершине лестницы, что, возможно, было неведомо Виктории, но на самом деле означало протокольную победу и подтверждало статус Евгении – королева была вынуждена подняться, чтобы поприветствовать ее[51].

Виктория с гордостью отметила в своем дневнике, что «в Версале не было балов со времен Людовика XVI». И это тоже был важный шаг для Евгении, которая отныне возвысила себя до статуса Марии-Антуанетты.

Ночные торжества открылись вальсом с участием королевских особ, включая Берти, который присоединился к взрослым и оправдал все ожидания. За танцами последовал ужин в Opéra Royal[52], приватном театре во дворце Людовика XIV.

Сохранились фотографии этого soirée, как и многих других событий государственного визита Виктории, хотя, как и следует ожидать, они черно-белые и статичные. Но положение спасает живописное полотно, которое передает все очарование этого празднества. Картина Эжена Лами «Ужин в Версале в честь королевы Англии 25 августа 1855 года» изображает сцену, которая скорее напоминает не государственный банкет (локти плотно прижаты к корпусу, не дай бог обрызгать супом бельгийского посла), а пышный, почти разгульный свадебный прием. Вместо формальных разговоров о Крымской войне и дефиците торгового баланса под легкий перезвон серебряных приборов и фарфора так и слышатся оживленные голоса и громкий смех.

Императорская чета и их почетные гости, включая Берти и его сестру, сидят за длинным столом в королевской ложе. Внизу, в зоне партера, еще четыреста гостей, но они не просто едят – половина из них на ногах, они переходят от столика к столику, говорят bonsoir[53] друзьям и знакомым, демонстрируют свои новые наряды. А из амфитеатра и с балконов наблюдают за происходящим менее именитые гости, которые приглашены танцевать, но не ужинать. Они склоняются над парапетами, показывают пальцами на знаменитостей, любуются ослепительными нарядами.

Берти наверняка не видел ничего подобного в своей жизни, как, собственно, и Виктория, которая написала в своем дневнике, что это было «одно из самых великолепных зрелищ, которые нам когда-либо доводилось наблюдать».

После ужина состоялся фейерверк с пиротехнической картиной Виндзорского замка, а потом опять были танцы, которые продолжались до трех часов ночи, хотя, судя по записям в дневнике, Виктория и ее семья уехали в два ночи, и «дети были в полном восторге».

Восторг Берти как раз очень легко понять. У Наполеона был не королевский двор в английском понимании этого слова – он жил в атмосфере французского карнавала, в императорском тематическом лагере отдыха. Должно быть, Берти уже догадался, что жизнь суверена не ограничивается управлением своими подданными и изучением грамматики немецкого языка. Суверен может жить в свое удовольствие, и, если у него достаточно слуг, денег, дворцов и красивых придворных дам, это сулит величайшее наслаждение.

Поэтому неудивительно, что на следующее утро, в последний день визита, Берти и Вики пошли упрашивать Евгению, чтобы та убедила их родителей позволить им остаться. Когда Евгения дипломатично ответила, что Виктория и Альберт не смогут обойтись без них, Берти, говорят, парировал: «Не смогут обойтись без нас! Даже не думайте. Мы им не нужны, да и к тому же дома таких, как мы, еще шестеро».

Когда позже в тот день королевское семейство, в сопровождении Наполеона, отбывало со Страсбургской платформы, одна из провожающих, графиня д’Армай, заметила, что Берти «все оглядывался в отчаянии по сторонам, словно не хотел упустить этих последних мгновений в Париже».

После очередного смотра войск в Булони, который Виктория описывала как «лес штыков» (возможно, Наполеон намекал ожидающим ее офицерам Королевского военноморского флота, что его побережье надежно защищено), состоялся прощальный ужин, за которым последовали эмоциональные прощания. Дети плакали, пока их яхта отчаливала от берегов Франции, и во многом по тем же причинам, что и юная королева Мария Шотландская (наполовину француженка[54]) тремя столетиями ранее, когда ее вырвали из уютной жизни при французском дворе, чтобы отправить властвовать над непокорной Шотландией.

Берти, возможно, был потрясен тем, что его французские каникулы неожиданно закончились, но наверняка в нем проснулось твердое желание любой ценой вернуться во Францию и возобновить веселье с того момента, на котором оно оборвалось. Словно диккенсовский бродяга, впервые вкусивший торта, он осознал, что где-то существует лучшая жизнь. И, благодаря Наполеону и Евгении, Берти уже не сомневался, что Франция и есть то место, где его всегда примут с распростертыми объятиями.

Да, именно с распростертыми объятиями, иначе не скажешь. Потому что не только торжественные церемонии оставили след в его душе. Куда важнее то, что он получил огромный заряд самооценки. После долгих лет унизительного существования в окружении сухарей-репетиторов и вечно недовольных родителей, образования, которое состояло из постоянных напоминаний о том, что он только зря изводил чернила, во Франции на него обрушился настоящий успех. Здесь его любили, хотели писать его портреты, им искренне восхищались. Он не только вел себя по-королевски на публике, заслуживая даже материнское одобрение, стирая воспоминания о домашних скандалах и истериках, он отлично танцевал, вел разговоры с императором, императрицей и их придворными и добился того, о чем в Англии не мог и мечтать: он пришелся ко двору. Он оказался хорошим собеседником. Он был своим в этой компании.

Более того, никто в Париже не косился на него из-за его немецкого акцента. Всю свою жизнь он будет неправильно произносить английскую букву R (грассируя по-тевтонски), но это только помогло ему лучше говорить по-французски.

К нему относились скорее как к достойному взрослому другу, чем как к незадачливому наследнику. Наполеон взял Берти на персональную экскурсию по столице и сам управлял экипажем. Потом они вдвоем прогуливались по террасам дворца Тюильри[55], болтая по-мужски. Как и все остальное в парижской поездке, это был совершенно новый опыт для Берти – этот всемирно известный француз нашел время, чтобы показать ему город, поговорить о чем-то другом, только не об учебе и безумных предках по материнской линии.

Нетрудно догадаться, о чем мог рассказать Наполеон своему юном у protégé[56], сыну, о котором он давно мечтал и пытался обрести с тех пор, как женился на Евгении. Наполеон был оппортунистом, который добился императорского трона коварством и решимостью, не без помощи своей бонапартистской крови, подавив жесткую оппозицию со стороны как роялистов, так и республиканцев. Как и все, кто сделал себя сам, он наслаждался честно заработанными дивидендами. Так что невозможно представить, чтобы он не поделился некоторыми из своих секретов с английским принцем, который слушал его с благоговением и выражал восторженное восхищение всем, что видел и делал в Париже.

– Придет день, – возможно, говорил император юному Берти, – ну тебя будут собственные придворные. И поверь мне, petit Prince[57], у тебя отбоя не будет от женщин. Разве ты не видел, как все они хотят говорить и танцевать с тобой? Через десять – да даже пять лет – они будут падать к твоим ногам. Ты будешь выбирать из самых красивых девушек в своей стране… нет, во всей Европе. Посмотри на меня, я невысок, не так уж хорош собой, но я могу получить любую женщину, лишь щелкнув пальцами. Конечно, Евгению это не слишком-то радует, но я сделал ее императрицей, и она благодарна мне за это. Твоя принцесса будет так же терпима к тебе.

Произнося такие речи, покоритель мира наверняка беспечно попыхивал сигарой, что тоже было в новинку для Берти, поскольку оба его родителя испытывали отвращение к табаку. Как и распутный нрав Наполеона, курение сигары было знаком отличия, которому Берти соответствовал всю свою жизнь, пока болезнь легких не сгубила его.

Если Берти и был для Наполеона сыном, о котором тот всегда мечтал, то Наполеон был для Берти отцом, которого ему так не хватало, и неудивительно, что мальчик сказал императору: «У вас очень красивая страна. Я бы хотел быть вашим сыном».

Евгения тоже расточала Берти знаки внимания и ласки, и, пожалуй, даже больше, чем во время визита в Лондон. Теперь, когда она была беременна и пропускала большинство публичных мероприятий, Берти чаще общался с ней наедине, в интимной обстановке ее boudoirs[58]. Красивая женщина в положении, да еще в компании впечатлительного, изголодавшегося по нежности подростка – это прямо-таки гремучая смесь.

И внимание Евгении усиливалось интересом со стороны ее вездесущих компаньонок, восхитительных dames d'honneur[59], которыми Берти любовался на групповом портрете во время посещения «Экспо». В отличие от его матери, императрица выбирала фрейлин за их красоту и остроумие, а вовсе не за «голубую кровь» и любовь к собакам.

И не то чтобы Евгения или ее эротический антураж намеренно возбуждали тринадцатилетнего мальчика. Вокруг них увивалось немало воздыхателей, на которых можно было обратить свои чары. Но они были болтливы и очаровательны, соблазнительны в своем кокетстве и со стороны больше напоминали компанию подружек, чем суверена и служанок. И когда в Версале, блистательные в своих бальных платьях, эти аристократические французские femmes fatales [60] нежно обнимали Берти или позволяли ему кружить их в вальсе, их обнаженные плечи и ободряющие улыбки пьянили юношу похлеще Champagne[61].

Французский биограф Эдуарда VII, Филипп Жулиан, среди работ которого и альбом фотографий ню XIX века, представляет сугубо французский взгляд на внезапное сексуальное пробуждение Берти. В Париже, пишет Жулиан, юный принц «впервые вдохнул odor difemina[62]. и по его следу он будет идти до конца своей жизни. Благоухающие красавицы не только целовали его (в конце концов, он был еще ребенок), но и делали перед ним реверанс, и, когда подавались вперед, их décolleté[63] обнажали прелести, которые были завуалированы в Виндзоре».

Откровенничая в своем дневнике, Виктория и сама невольно отметила этот романтический флер, который сопровождал Берти в его первой поездке в Париж: «Красота французской столицы, живость французского народа, bonhomie[64] французского императора, элегантность французской императрицы произвели неизгладимое впечатление на его [Берти] жаждущую удовольствий натуру».

Конечно, королева еще не догадывалась, какого рода удовольствий жаждет ее сын и насколько сильно разыграется его аппетит в очень скором времени…

Глава 2

С королевской невинностью обходятся не по-королевски

Женщины, которых он целовал мальчиком, теперь были готовы отдаться ему, молодому мужчине.

Филипп Жулиан, биография Эдуарда VII

I

До сих пор Берти видел шампанское только пузырящимся в чужих бокалах и наблюдал со стороны, как оно ударяет в голову. Сам он еще, можно сказать, и пробки не нюхал. И долгое время после семейной поездки в Париж не было и намека на то, что Берти может вернуться во Францию, чтобы еще раз вкусить земных удовольствий, доступных только там. Если не считать короткой вылазки вместе с родителями в августе 1858 года для встречи с Наполеоном и Евгенией в Шербуре, деликатесы французского императорского двора в британском королевском меню не значились.

Проблема была в политике. Наполеон III, видимо, взял урок у своего воинственного дядюшки и решил, что лучший способ удержать власть – это склонить на свою сторону французских патриотов, докучая соседям. После окончания Крымской войны в 1856 году он начал вмешиваться в итальянские дела, помогая «освобождению» районов страны, оккупированных Австрией, чем вызывал немалое беспокойство Англии и Пруссии, которые опасались общеевропейской войны. И всего через пару лет после разгрома русских в Крыму Наполеон вступил в якобы тайные, но на самом деле с тщательно организованной «утечкой» переговоры с царем о создании восточно-западного альянса, который угрожал разрезать Пруссию, как толстую сосиску, отвалив Франции западный берег Рейна.

Все это огорчало и приводило в ярость Викторию. Она по-прежнему отправляла Наполеону теплые письма от его «преданной сестры», но перед своими министрами и дядей Леопольдом, королем Бельгии, клеймила французов почем зря.

Когда в мае 1860 года Наполеон вторгся в Неаполь, она сокрушалась в письме к Леопольду: «Ни одна страна, ни одно живое существо никогда и не помышляли о том, чтобы беспокоить или атаковать Францию[65], каждый был бы рад видеть ее процветающей, но она, должно быть, считает своим долгом нарушать покой во всех уголках земного шара и нести зло… и, конечно, когда-нибудь это закончится очередным крестовым походом против первого в мире возмутителя спокойствиях Это чудовищно!»

Леопольд предупредил Викторию о французском лицемерии и посоветовал «делать все возможное, чтобы оставаться в хороших личных отношениях с императором», но не забывать о том, что «французы не любят англичан как нацию, хотя могут быть добры к тебе лично».

Одним словом, в течение лет пяти после незабываемых парижских каникул Берти любой его намек родителям на повторный визит, должно быть, встречал гневную отповедь и обвинения в неспособности понять основы мировой политики. В какой-то степени это объясняет, почему Берти так преуспел в дипломатии – после достижения совершеннолетия он задался целью не допустить, чтобы политика вставала между ним и его прогулками по Парижу.

Ну а пока Берти приходилось слушаться маму и папу, и истерики случались все чаще, пока его не сослали в резиденцию Ричмонд-парк вместе с капелланом, преподавателем латыни и тремя молодыми людьми лет двадцати с небольшим (двумя майорами и лордом), чьей коллективной миссией было сформировать его характер. Принц Альберт написал подробную программу, требуя от новых наставников Берти следить за тем, чтобы мальчик воздерживался от «потворства собственным слабостям, не разваливался в креслах и на диванах, не сутулился на стуле, не держал руки в карманах». Кроме того, было крайне важно, чтобы молодой принц Уэльский избегал «легкомыслия и глупого тщеславия дендизма». С таким же успехом Альберт мог бы просто сказать: «Сделайте так, чтобы из Берти не получился француз».

II

Отлученный от Наполеона и parisiennes[66], Берти занялся поисками других источников éducation sentimentale[67], В июле 1857 года, в возрасте 15 лет, он был отправлен в образовательный тур по Европе в сопровождении четырех тщательно проверенных ровесников – трех молодых аристократов и Уильяма Гладстона, старшего сына канцлера казначейства с таким же именем. По плану Берти должен был на три месяца обосноваться в Германии, в Кёнигсвинтере на Рейне, откуда он мог ненадолго выбираться за границу, в Швейцарию и Францию, чтобы совершать оздоровительные пешие прогулки и дышать свежим воздухом. Париж был категорически исключен из списка маршрутов.

Однако в первую же ночь в Кёнигсвинтере свобода и местное вино вскружили Берти голову, и он поцеловал девушку. Событие считалось настолько серьезным, что взрослые наставники Берти решили не упоминать о нем в своих докладах принцу Альберту, резонно опасаясь, что поездка будет тотчас прервана, а лето безнадежно испорчено.

На самом деле это было очень символично, что сын Альберта поддался искушению именно здесь. Ведь, по народной легенде, чуть выше по течению от Кёнигсвинтера самая известная рейнская дева, русалка Лорелей, усевшись на скале с видом на реку, своим пением заманивала доверчивых мужчин на погибель. В то время она была героиней известной песни, ставшей декорацией к стихотворению Генриха Гейне Lied von der Loreley («Лорелей»), в котором описывается, как «прекрасная девушка сидит над обрывом крутым… расчесывает свои золотые волосы и поет песню, полную власти и силы волшебной». Пловец в челноке «с тоскою глядит в вышину… и несется к скалам гранитным». Бедняга тонет в пучине злых волн.

Конечно, в случае с Берти все было не так трагично, но по реакции на его первый поцелуй можно было подумать, что он только что нырнул с головой в бурный поток разврата. Молодой Гладстон в письме к своей матери сообщил шокирующую новость о том, что Берти вступил в добрачный оральный контакт с девушкой. Миссис Гладстон, разумеется, передала информацию своему мужу, который впал в ярость, заявив, что «принц Уэльский не получает воспитания, достойного его положения». Он назвал прилюдный поцелуй «непозволительной шалостью» и выказал уверенность в том, что Берти становится «распутником».

И это заявлял политик, который, как известно, сам рыскал по лондонским улицам в поисках проституток, с которыми вел душеспасительные беседы, после чего возвращался домой и порол себя плеткой. Уж в распущенности Гладстон определенно знал толк.

В 1858 году, в свой семнадцатый день рождения, Берти, возможно, решил, что свобода уже не за горами. Он получил письмо от родителей, которые объявили, что выделяют ему ежегодное персональное содержание в размере 500 фунтов стерлингов – немалые деньги по тем временам. Кроме того, ему было позволено вступить в армию в звании подполковника, о чем он давно мечтал.

Конечно, подобная новость была слишком хороша, чтобы оказаться правдой. Берти по-прежнему должен был находиться под постоянным присмотром блюстителя нравов, некоего полковника Роберта Брюса, болезненно серьезного солдафона, даже внешне похожего на Альберта, с такой же лысой макушкой и густыми усами. Брюс получил от Альберта инструкцию «следить за всеми передвижениями принца, контролировать распорядок дня и все, чем он занимается в повседневной жизни». Но прежде всего, как было указано, Берти надлежало практиковать «рефлексию и самоограничение».

Казалось, родители уже смирились с тем, что толку от старшего сына не будет. Принц Альберт в письме к своей старшей дочери Вики, которая незадолго до этого вышла замуж за наследного принца Пруссии Фридриха (отца будущего кайзера Вильгельма II, который вступит в войну с Англией в 1914 году), прошелся по интеллекту Берти тевтонской шуткой, заметив, что «пользы от него не больше, чем от пистолета, лежащего на дне чемодана, когда на тебя нападают грабители в разбойных Апеннинах».

Если Альберту вспомнились итальянские Апеннины, так это потому, что, прежде чем отпустить Берти в армию, он планировал отправить его в Рим, чтобы изучать древности по первоисточникам. Все попытки научить сына латыни по книгам с треском провалились. Находясь в Риме в начале 1859 года, Берти получил разрешение посетить папу Римского, но только под бдительным оком полковника Брюса, из опасения, что молодой принц, оставшись с понтификом наедине, может пообещать разгромить англиканскую церковь. Все кончилось тем, что полковник Брюс спешно выпроводил Берти из Ватикана, как только в разговоре был поднят вопрос об английском католицизме.

В Риме Берти действительно изучал искусство, хотя и не только древнее. Он побывал в студии известного английского художника Фредерика Лейтона, где его привел в восхищение портрет знойной итальянской красавицы Нанны Ризи. Заряженная эротикой картина была уже продана, но Лейтон убедил покупателя отменить сделку и уступил портрет своему именитому английскому визитеру. Пожалуй, впервые Берти увидел, что его положение позволяет ему получить любую женщину, какую он только пожелает.

Находясь в Италии, Берти познакомился с Эдвардом Лиром[68], создателем поэтической тарабарщины, который высоко отозвался о принце, отметив, что «таких изысканных манер еще ни у кого не встречал». Берти довелось встретиться и с поэтом Робертом Браунингом[69], который нашел его «вежливым, утонченным юношей». Так же, как и в Париже, Берти доказал, что он легко вписывается в любое общество.

Несмотря на то что в Италии Берти успешно противостоял соблазнам плоти, Виктория по-прежнему опасалась за его нравственное здоровье. В письме к своей дочери Вики она признавалась, как тревожна ей мысль о том, что мальчик вскоре повзрослеет и «мы не сможем его удержать».

В октябре 1858 года Берти отправили на учебу в Оксфорд, но даже это не ослабило вожжи. Вместо того чтобы со своими знатными однокашниками праздновать освобождение от смирительной рубашки государственной школы, Берти был вынужден жить за пределами колледжа и посещать частные лекции. Единственная возможность отступить от докучливой морали представилась, когда Берти удалось улизнуть от вездесущего полковника Брюса, чтобы выкурить запретную сигаретку.

В январе 1861 года Берти переехал в Кембридж, однако там его ожидал такой же жесткий режим. Правда, французский биограф Филипп Жулиан подвергает сомнению это утверждение, полагая, что, находясь в Кембридже, Берти «уже дегустировал удовольствия, которые должны были стать наградой за мудрый брак». Жулиан приводит слухи о том, что кембриджская девушка оказалась в «деликатном положении». Но мы не можем сказать с уверенностью, так ли это было. В конце концов, Жулиан – француз, а потому ему трудно представить, чтобы молодому человеку кто-то мог запретить заниматься сексом.

Чуть позже, в тот же год, но уже в Ирландии, девятнадцатилетний Берти наконец преуспел в этом деле и убедил свою мать, что дальнейшие попытки его перевоспитания совершенно бесполезны. Ей ничего не оставалось, кроме как женить его.

III

К 1861 году у Виктории появился повод для оптимизма в отношении своего старшего сына. Берти вернулся из триумфального тура по Канаде и США, где снова испытал острые ощущения – всюду его встречали восторженные толпы людей. Даже американцы, известные своими антимонархическими настроениями, высыпали на улицы en masse[70], чтобы приветствовать наследного принца и, по умолчанию, его отсутствующую мать. В Нью-Йорке толпа из трехсот тысяч человек заполонила улицы и осыпала цветами маршрут королевской процессии. Где бы ни появлялся Берти, он вызывал неизменный восторг и у хозяев, и у своего наставника, теперь уже генерала Брюса. Все восхищались его врожденной дипломатичностью, нескончаемым обаянием и ловкостью танцора. Принц жаловался, что ему приходится вальсировать со стареющими женами местных сановников, но послушно приглашал на танец дам, записанных в его танцевальной карточке, и не совершил ни одного публичного faux pas[71], даже когда в поле зрения возникала симпатичная девушка, которую пытались ему подсунуть честолюбивые родители.

После заокеанского турне было единодушно решено, что Берти великолепно справился со своей задачей, достойно представляя монархию за рубежом, и даже заставил американцев распевать «Боже, храни королеву».

Как и следовало ожидать, Виктория и Альберт не хотели, чтобы этот международный успех вскружил сыну голову. Королева отметила, что после Америки Берти стал «чрезмерно разговорчив» и пристрастился к курению сигар. Скрепя сердце она разрешила Берти курить в Англии, «но только при условии, что не в обществе и не дома»[72]. А сама тем временем приступила к лихорадочному поиску жены, которая могла бы взять на себя заботу о моральном облике принца Уэльского.

Альберт между тем решил, что у «мальчика» растет самомнение и пора избавить его от эйфории всеобщего обожания. Именно по этой причине он и отправил Берти в Кембридж. И вот, спустя всего пару месяцев после начала учебы в этом университете, получив новую порцию доказательств того, что его сын не создан для науки, Альберт пришел к выводу, что Берти не помешает доза армейской дисциплины. Так возникла идея отправить принца в Гренадерский гвардейский полк в Ирландии, и никто не думал, что это окажется роковой ошибкой.

Хоть все это и происходило за полвека до того, как британская армия начала сражаться за сохранение своих владений в Ирландии, во время службы в полку молодого принца приходилось защищать так, как если бы он находился на вражеской территории, но врагом в этом случае были развратные британские военные. Предупреждения генерала Брюса о «соблазнах и дурном влиянии» молодых офицеров возымели действие, и Берти отправили на частную квартиру, подальше от других вояк, так что его социальная жизнь была ограничена строго регламентированными полковыми обедами четыре-пять раз в неделю. В остальные вечера ему было разрешено «читать и спокойно ужинать у себя».

Альберт хотел, чтобы его сын прошел все ступени воинского мастерства, начиная с прапорщика – низшего офицерского звания. Одним словом, десять недель в лагере Кара в графстве Килдэр обещали быть такими же унизительными, как и все этапы обучения, через которые прошел Берти.

К счастью для него, другие военнослужащие приняли как вызов тюремные условия жизни Берти и организовали рейд коммандос на крепость его целомудрия.

Источники расходятся в том, что произошло в ночь на 6 сентября 1861 года. Наиболее правдоподобной представляется такая версия: однажды, после того как полковник Брюс ушел спать, офицеры тайком запустили в квартиру Берти женщину по имени Нелли Клифден. Нелли была девицей легкого поведения из Лондона, которая последовала за офицерами, своими постоянными клиентами, в Ирландию. И вот в ту ночь, месяца за два до своего двадцатого дня рождения, молодой принц вернулся в свою спальню, его ожидал там теплый прием. Вероятно, догадываясь, что такая возможность не падает с неба каждый вечер, Берти воспользовался ситуацией на полную катушку. Спустя три дня он повторил этот опыт и заказал третье свидание, предложив девушке встретиться или у него, или где-то на стороне.

Нелли, судя по рассказам, была девушкой веселой и забавной, и не только в постели, так что Берти договорился встречаться с ней и по возвращении в Англию. Вскоре она уже вовсю хвасталась своей знаменитой добычей и представлялась принцессой Уэльской в танцевальных залах Лондона.

Прошло несколько месяцев, и слухи о Нелли все-таки прорвались сквозь классовые барьеры и достигли ушей отца Берти. 12 ноября принц Альберт узнал катастрофическую новость о том, что его сын потерял невинность без родительского разрешения. Хуже того, он, видимо, курил после этого, да еще и в квартире.

Альберт уже подхватил болезнь, которая неумолимо приближала его смерть, и страдал от хронической бессонницы и приступов лихорадки, но он все-таки взялся за перо, чтобы выразить Берти «величайшую боль, какой еще не знал в этой жизни». Изъясняясь в своей привычной – альбертианской – манере, он укорял сына в том, что тот позволил себе преждевременно «погрузиться в сакральные тайны сотворения, которые должны быть окутаны священным трепетом, пока их не тронут чистые и непорочные руки», добавляя, что, если бы только Берти признался отцу в своей «сексуальной страсти» (не очень хорошая идея), Альберт объяснил бы ему «особый способ, которым эти желания должны быть удовлетворены». Нет, не холодным душем, не пешими прогулками по горам и не охотой на дичь, но «святыми узами брака»[73].

Альберт и Виктория были уверены, что это библейское грехопадение с Нелли – не что иное, как злая шутка ганноверских генов. Несмотря на все их усилия, Берти превращался в печально известного Георга IV. Они опасались, что вскоре он начнет проматывать деньги в казино, заведет гарем из любовниц и окончательно погубит международную репутацию королевской семьи. И разумеется, они были совершенно правы.

Впрочем, еще не поздно было все исправить. Альберт приказал сыну дать полный отчет полковнику Брюсу. Берти это сделал (хотя отказался назвать имена офицеров, которые затащили к нему Нелли) и послал отцу письмо, в котором искренне раскаивался в содеянном. Альберт согласился простить сына, но при условии, что Берти сделает шаг, который спасет его от погибели.

Он должен был жениться, и как можно скорее.

Потенциальная принцесса уже была выбрана – шестнадцатилетняя Александра Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургская, дочь наследника датского престола. Берти встретился с Александрой, но не потерял от нее голову. Его сестра Вики, свидетель той встречи, сообщила родителям, что «он был разочарован ее внешностью» и посетовал, что «нос у нее слишком длинный, а лоб слишком низкий». Печально, что, только вступив в брак, Берти мог искупить свою вину. Слишком много было в его юности безрассудства, и вот теперь юность закончилась.

Как, к несчастью, закончилась и жизнь Альберта. 25 ноября 1861 года он неожиданно нагрянул в Кембридж, чтобы поговорить с сыном по душам. Он выслушал от Берти извинения во время долгой изнурительной прогулки, когда их застала свирепая восточно-английская буря, а вдобавок они еще и заблудились. Вернувшись в Виндзор, Альберт слег и 14 декабря умер – правда, перед смертью дал своему старшему сыну шанс опозориться в последний раз.

Получив 13 декабря телеграмму, вызывающую его в Виндзор, Берти по привычке отнесся к ней легкомысленно, не осознав серьезности ситуации (в его защиту следует сказать, что телеграмма была сформулирована двусмысленно), и прибыл к смертному одру своего отца лишь в три часа утра, после веселого ужина в Лондоне, в приподнятом настроении.

Королева Виктория, девять месяцев назад похоронившая свою мать, едва не обезумела от горя. И обвинила Берти в смерти отца. Для нее Альберт всегда был ангелом, пророком, гуру и святым в одном лице, и она не сомневалась, что «та ужасная история в Каре» погубила ее идеального мужа. В залитых слезами глазах Виктории Берти стал исчадием ада. Она писала своей дочери Вики: «Я никогда не смогу и не стану смотреть на него [Берти] без содрогания… [он] не знает, что мне все известно – любимый папа сказал ему, что меня следует оградить от этих отвратительных подробностей».

Принц Альберт постановил, что Берти должен жениться, и это уже не обсуждалось. Королева писала своему дяде Леопольду: «Я… хочу повторить только одно, и это мое твердое решение, мое бесповоротное решение, а именно, что абсолютно во всем его желания, его планы, его взгляды должны быть для меня законом\ И никакая сила в мире не сможет заставить меня отказаться от того, что он решил или пожелал!» Скорая свадьба должна была стать для Берти наказанием, наложенным его отцом из преисподней.

Виктория считала своим моральным долгом сообщить датской королевской семье, что жених не девственник, и, наверное, была крайне удивлена, когда будущие родственники отреагировали очень по-скандинавски – оказывается, они уже всё знали. Началась подготовка к свадьбе.

Между тем королеве предстояло исполнить еще одну волю мужа, которая совпадала и с ее целями. Незадолго до своей смерти Альберт планировал образовательный тур для Берти, охватывающий Вену, Венецию, Грецию, Египет и Ближний Восток. Скорбящая Виктория хотела спровадить сына с глаз долой, и не прошло и восьми недель после кончины Альберта, как Берти был отправлен за границу в сопровождении и под неусыпным контролем генерала Брюса и капеллана.

В течение следующих четырех месяцев Берти встречался с австрийским императором Францем-Иосифом и вицекоролем Египта, путешествовал на пароходе вверх по Нилу, охотился (среди прочего) на крокодилов, грифов, сов и ящериц; он отрастил клочкастую бороду.

Как и следовало ожидать, образовательный аспект поездки навевал на Берти скуку. Пока остальные члены экспедиции исследовали гробницы фараонов, он оставался в лагере, курил и читал захватывающий бестселлер под названием «Ист-Лин»[74] о замужней даме, которая сбегает с любовником, вынашивает внебрачного ребенка, а потом возвращается инкогнито, чтобы стать гувернанткой в новой семье своего мужа. Это было куда заманчивее, чем старые египетские камни. Когда замаячила перспектива посещения храма в Фивах, Берти возразил: «Зачем нам ехать в этот полуразрушенный храм? Пока мы доберемся туда, он развалится окончательно, и смотреть будет не на что». Но Альберт считал, что тур должен сформировать характер его сына, поэтому на руины тому все-таки пришлось тащиться.

Правда, за это Берти была положена щедрая компенсация. Ему повезло: его мать была настолько ослеплена желанием исполнить «план дорогого папы» от первой до последней буквы, что, вопреки собственным предубеждениям, утвердила конечным пунктом программы путешествия краткий визит вежливости ко двору Наполеона III. Берти должен был переночевать в британском посольстве в Париже, а на следующий день навестить французского императора и императрицу в одной из их летних резиденций, Chateau de Fontainebleau[75]. Но королева поставила одно условие: избавить ее от подробностей пребывания в Париже – «содоме и гоморре», как она выразилась. В письме к генералу Брюсу она предупреждала, что принц не должен вернуться домой с «фривольными разговорами и сплетнями», поскольку она до сих пор в трауре. Впрочем, вряд ли Берти захотел бы поделиться с матерью впечатлениями о тех удовольствиях, которые ожидали его при дворе Наполеона.

Так что после высадки в Марселе 10 июня 1862 года Берти на всех парах помчался на север, в Париж, в уверенности, что наконец-то, после всех эмоциональных потрясений предыдущих месяцев, пришло время для настоящих наслаждений. У него были планы глубже погрузиться в мир соблазна, который открыла ему Нелли Клифден.

Как и в случае с первым французским визитом маленького Берти, большинство его биографов уделяют этой короткой остановке всего несколько строк, вуалируя эвфемизмами «более изощренные удовольствия», которым принц предавался на этот раз. Наверное, все дело в том, что мимолетное пребывание Берти в Париже практически нигде не освещалось – в конце концов, это был не официальный королевский визит, – а потому не было никаких групповых портретов, смотров войск, посещения императорской могилы.

Но время, проведенное Берти в Париже в 1862 году, было настолько важным для его становления как мужчины, что было бы недопустимым упущением оставить его без внимания. Несколько дней с Наполеоном и Евгенией стали для принца воплощением мечты, выплеском эмоций, скрытых за фасадом примерного поведения, которое Берти был вынужден демонстрировать на протяжении всей своей кабальной юности и тем более после смерти отца.

Сидя в поезде, который мчал его на север, Берти, должно быть, вспоминал первую поездку из Булони семь лет назад и улыбался своей мальчишеской влюбленности в Евгению, годящуюся ему в матери. Теперь он рассчитывал оказаться в куда менее добродетельной женской компании.

Глава 3

Берти и придворные дамы

Этот никчемный двор, такой соблазнительный на поверхности… думает только об удовольствиях и наслаждениях.

Маркиза Ирен де Тези-Шантенуа, мемуары «При дворе Наполеона III»

I

Берти посчастливилось посетить замок Фонтенбло в 70 километрах к югу от Парижа в период его расцвета, который пришелся на десятилетие, пока он служил одной из résidences secondaires[76] Наполеона III.

К началу XIX века Фонтенбло уже почти 700 лет был королевской и императорской резиденцией. Первый замок был построен здесь в XII веке, и сюда приезжал Томас Бекет[77], когда находился во французской ссылке, прежде чем вернулся в Англию, где ему вышибли мозги в Кентерберийском соборе. Будущий король Карл II провел здесь некоторое время в 1646 году, пока его отец и Оливер Кромвель воевали друг с другом, выбирая форму правления Англией. Людовик XVI и Мария-Антуанетта облюбовали Фонтенбло в качестве места проведения спектаклей и концертов; они только что закончили отделку роскошного будуара Марии-Антуанетты, когда Французская революция положила конец их увеселениям.

Только первый Наполеон, Бонапарт, превратил Фонтенбло в нечто большее, чем охотничий домик, и, наведываясь сюда часто, хотя и ненадолго, вершил политику, заключая европейские договоры о переустройстве континентальных границ. Именно здесь он подписал документ об отречении от престола в 1814 году[78] и во дворе официально попрощался со своими ближайшими сторонниками перед отъездом в ссылку на остров Эльба.

Племянник Бонапарта, Наполеон III, строил более легкомысленные планы на Фонтенбло, и даже сегодня на официальном сайте дворца проскальзывают неодобрительные комментарии по этому поводу. В разделе Histoire[79] можно прочитать, что Фонтенбло привлек новую императорскую чету только «с началом развития идеи туризма». Их наезды в замок «стали более регулярными и продолжительными», а «окружение чувствовало себя гораздо более раскованно, чем при предыдущих суверенах». Можно подумать, что Наполеон и Евгения были праздными скваттерами[80].

Однако Наполеон III придал замку впечатляющий вид, декорировал его в «своем излюбленном эклектичном стиле», как с презрением сообщает все тот же сайт. Он приобрел новую мебель для частных и публичных помещений, заказал строительство императорских апартаментов с видом на сады и потрясающий 450-местный театр по образцу зрительного зала в Версале. Это был настоящий барочный храм искусств, с расписным потолком в виде лазурного неба, населенного ангелами, и полукруглым ансамблем из колонн и арок, инкрустированных сусальным золотом. Chateau, возможно, и был загородным домом, но при Наполеоне III его возможности в смысле отдыха и развлечений были достойны центра Парижа.

Каждый год, обычно в мае и июне, императорская чета с эскортом из нескольких сот придворных, ближайших друзей и членов семьи выдвигалась в Фонтенбло на четыре – шесть недель для ритуала так называемых séries[81]. Это были еженедельные домашние праздники с участием пяти-шести десятков родственников, друзей, придворных, послов, высокопоставленных иностранных гостей и корифеев литературы и науки. Каждую неделю на смену предыдущей группе приезжали новые гости, удостоенные императорского приглашения.

Чтобы попасть в Фонтенбло, гости ехали на поезде из Парижа, а на станции их встречал кортеж из императорских экипажей, которые везли их вдоль 1,2-километрового Grand Canal[82] как группу отдыхающих по классу люкс. Когда гости въезжали в огромный внутренний двор, их встречали у подножия подковообразной лестницы XVI века и провожали в номера – или, вернее, апартаменты.

Каждому гостю, в том числе и Берти в июне 1862 года, отводили один из двухсот многокомнатных номеров в соответствии с социальным статусом. Самых близких к императорской семье и важных гостей размещали в центральной части замка. Таков был хитроумный прием «бытового обустройства», как называют его составители сайта, прикрывая этим эвфемизмом сексуальный круговорот дворцовой жизни.

Для тех, кто не принадлежал к разряду особо почитаемых invités[83], условия размещения были гораздо скромнее. Как правило, это были апартаменты trois-pièces[84] – с салоном, спальней и cabinet de toilette (ванной комнатой и гардеробной). Евгения, которая лично занималась оформлением гостевых комнат, предпочитала уют, а не пышность, поэтому заказала простую, но со вкусом, мебель, без всякой позолоты, которую так любил ее муж. Типичные гостевые апартаменты сегодня открыты для посещения, и самый шик в них – это открывающийся из окон вид на сад. В гостиной можно увидеть круглый ореховый стол, четыре небольших кресла, обтянутых сияющей бело-голубой тканью с цветочным узором в тон обоям, простой письменный стол и мягкий диван. Это соответствовало английской моде – обивка честерфилд только-только появилась и была на пике популярности, как и стиль английского загородного дома.

В спальне установлены две односпальные кровати, которые по желанию можно было сдвинуть вместе, высокое зеркало с подсвечниками – гости должны были выглядеть безупречно, отправляясь на одну из бесконечных вечеринок по приглашению хозяев. Кроме того, было крайне важно, чтобы они не опаздывали, поэтому в каждой спальне на каминной полке стояли часы. Опоздание наказывалось символическим штрафом.

Все это скорее напоминает не дворцовый интерьер, а просторный номер в шикарном современном загородном отеле (если только вы сможете обойтись без плазменной панели); пожалуй, только cabinet de toilette режет глаз отсутствием сантехники. На мраморной столешнице table de toilette[85] – кувшин и таз. Помимо этого, есть фарфоровое биде на деревянной подставке и переносной стульчак для ночного горшка, а в углу – низкая круглая металлическая ванна, наподобие тех, что изобразил Дега в сценах купания обнаженных моделей. Если гости желали воспользоваться туалетом, они могли выйти в коридор, где за потайной межкомнатнои дверью находился примитивный унитаз со сливным бачком (еще один образец style à /'anglaise)[86].

Такие же санитарные удобства были и в более роскошных апартаментах на нижнем этаже, где, вероятно, останавливался молодой Берти, но вряд ли его это беспокоило, поскольку недавние путешествия приучили его к казарменной жизни.

Нововведением в этих тщательно организованных séries в Фонтенбло было то, что все апартаменты были пронумерованы, как в гостинице, и на каждой двери значились имена постояльцев, собственноручно написанные на карточках императрицей. Евгения взяла на себя обязанность распределять комнаты, стараясь сделать так, чтобы у каждого гостя соседство было приятным. Это была очень продуманная стратегия, идеальная для свиданий и позволяющая порхать от двери к двери.

Так что теперь, вместо того чтобы тайком водить к себе женщин, как он это делал в военном лагере и, вероятно, в Виндзоре, Берти мог просто отправить приглашение и ждать, пока дама постучится в его дверь. Или он мог быть приглашен на tête-à-tête[87] chez elle.[88] И, как отмечал один из французских биографов Берти, Филипп Жулиан, опекуны его нравственности не могли вмешиваться – в конце концов, Берти был личным гостем императора Франции, так что в надзоре не было необходимости, n'est-ecpas?[89] Но вот о чем не упоминает Жулиан, так это о том, что опекун Берти, полковник Брюс, страдал от лихорадки, которой заразился в иорданских болотах во время их путешествия на Восток. Охранник был нездоров, а потому не слишком бдителен, и его молодой подопечный мог чувствовать себя свободнее, чем обычно, и наслаждаться жизнью.

В любом случае, у Берти наверняка было такое ощущение, будто он вырвался из Саудовской Аравии и прибыл в Бангкок – или Париж!

II

По мнению Филиппа Жулиана, главное преимущество Франции эпохи Наполеона III заключалось в том, что это была не Англия.

В стране Виктории и Альберта правило лицемерие. Английский высший свет погряз в адюльтере и гомосексуализме, молодые люди удовлетворяли свое либидо с проститутками, но, если отзвук скандала просачивался сквозь лондонский смог, виновных ожидала кара, и зачастую они были вынуждены бежать – во Францию!

Как замечает Жулиан, в Лондоне «порок – об удовольствиях и речи нет – был доступным и жестоким, лишенным веселости нашей Второй империи». Он описывает лондонских «шестнадцатилетних проституток в рваных кружевах», разоблачает мир «за великолепными фасадами Риджент-стрит и Стрэнд, скрытый ад зловонных улиц, дворов и конюшен, ставших приютом для торговцев детьми и школой для воров». Даже Диккенс, утверждает он, не решался раскрыть истинный ужас того, что там творилось.

Богатые лондонцы были вынуждены либо спускаться в этот ад, либо прятаться за плотно задернутыми шторами Мэйфейра, если хотели утолить свой сексуальный голод. Между тем их парижские собратья были свободны в самовыражении.

Берти и сам уже прошелся инкогнито по лондонским оздоровительным мюзик-холлам и царствам джина вместе со своими армейскими приятелями и Нелли Клифден, но в 1862 году, когда он прибыл в летнюю резиденцию Наполеона III в Фонтенбло, ему предстояло впервые почувствовать вкус настоящей сексуальной свободы. В словах Жулиана угадывается намек: «При таком любезном дворе принц [Берти] мог дышать, и его свита не вмешивалась… Женщины, которых он целовал мальчиком, теперь были готовы отдаться ему, молодому мужчине».

Наверное, куда важнее то, что Берти теперь мог поговорить о сексе с человеком, обладающим авторитетом отца, – Наполеоном, который не стал бы призывать его сдерживать свои желания до женитьбы. Для Наполеона, в отличие от Альберта, внебрачный или добрачный секс был восхитительной шалостью, а не позорным секретом. Жулиан свидетельствует, что с императором «можно было говорить свободно обо всем», он «всегда предпочитал обольщать, а не запугивать». Да, все-таки он был полной противоположностью биологического отца Берти.

Приехав в Фонтенбло, Берти, возможно, испытал невероятное облегчение. Большинство французских писателей, рассказывая о событиях в наполеоновских загородных резиденциях, в один голос говорят о том, насколько свободно гости себя там чувствовали. Мы уже знаем, что император и императрица, при всей своей любви к официозу, обладали редким даром гостеприимства, чем впоследствии прославился (даже печально) и сам Берти.

К 1862 году Наполеон и Евгения уже настолько освоились во французском обществе, что даже отъявленные снобы и заядлые роялисты отчаянно хотели приблизиться к их двору. Наполеона окружали высокопоставленные армейские офицеры и аристократы с помпезными титулами, такими как Grand Maître du Palais (главный распорядитель двора), Grand Maître des Cérémonies (обер-церемониймейстер) и Grand Veneur (обер-егермейстер). Евгения, хоть и обманутая жена, к тому же иностранка, сумела переломить предубеждение французов и ловко управляла собственным вышколенным двором, при котором были и Grande Maîtresse (главная распорядительница), и Dame d'Honneur (первая фрейлина), и двенадцать dames du palais (фрейлин), и две lectrices (лектрисы), которые развлекали императрицу и ее клику новостями и чтением романов.

Рядом с низкорослым, слегка сутулым Наполеоном Евгения была воплощением парижской элегантности – не красавица в классическом смысле, но изящная, стильная и, по нынешним меркам, очень сексуальная. Когда Берти снова встретился с Евгенией в июне 1862 года, она была на пике своей славы. Подарив Наполеону долгожданного наследника мужского пола, теперь Евгения вела себя как полноправная императрица. Она прославилась своим фирменным жестом, которым приветствовала расступавшуюся перед ней толпу, слегка склоняя голову вправо и влево и одаривая улыбкой счастливых зрителей.

Стихотворение 1861 года дает представление о сложившемся в обществе культе Евгении. Поэт Эдуард д’Эскола сочинил оду красоте императрицы, и сиропа в ней не меньше, чем в creme caramel[90]. Вот характерный стих:

В переводе это звучит примерно так:

Она чарует своей красотой

Бедных, богатых, слабых и сильных

И, пролетая над всею страной,

Благословляет подданных любвеобильных.

Следует признать, что д’Эскола был подобострастным подданным и ярым патриотом, в свое время написавшим и поэму о Ватерлоо, предварив ее эпиграфом, который может служить замечательным примером французской непоколебимости: «Поражения – это всего лишь победы, которым фортуна решила не давать крыльев». Но при дворе все безоговорочно признавали превосходство Евгении. И вот теперь Берти был вознесен на ту же высоту и купался в лучах ее славы. В возрасте всего лишь двадцати лет он оказался на вершине французского общества.

Для молодого человека в поисках развлечений визит оказался как нельзя более своевременным. Несмотря на всю пышность наполеоновского двора в Париже, летние резиденции в Фонтенбло и Сен-Клу и зимняя резиденция в Компьене были особенно привлекательными, поскольку здесь гости чувствовали себя на редкость раскованно.

Гости получали приглашение окунуться в повседневную жизнь императорской четы. Конечно, не с полным погружением, как это было при Людовике XIV, который заставлял своих придворных наблюдать за тем, как он ест, одевается и даже исполняет свой утренний ритуал на стульчаке[91], но с активным участием в пышных ужинах, танцах, верховой езде, игровых вечерах и занимательных шоу.

Евгения обставила собственную гостиную так, что получилось нечто среднее между буддийским храмом и английским клубом джентльменов. Среди китайских ваз, восточной резьбы по дереву и статуй дракона, под сенью императрицы и ее ослепительных фрейлин на групповом портрете работы Франца Ксавера Винтерхальтера, были расставлены уютные кресла и диваны, располагающие к непринужденному общению. Здесь были и карточные столики – большие и маленькие, – покрытый сукном стол для пинбола, рояль с механизмом музыкальной шкатулки – на случай, если не сыщется опытный пианист. Летом в течение всего дня подавали сорбе, а ровно в пять пополудни – непременный thé anglais[92].

Непринужденные разговоры, карты и постоянные освежительные напитки – для Берти это было то, что нужно.

На сцене нового театра Наполеона иногда давали классику, но вкусы эпохи требовали легких жанров, и император с удовольствием приглашал старлеток парижской сцены, многие из которых прославились своей красотой и свободными нравами, а вовсе не декламацией строф Мольера. Этот французский литературный опыт, как мы увидим в следующей главе, оказался самым полезным для Берти.

В своих мемуарах «Воспоминания о Второй империи» граф де Мони, служивший при Наполеоне III в Министерстве иностранных дел, пишет, что забавы и игры в загородных châteaux[93] включали и такие исконно французские развлечения, как диктант. Участники должны были по возможности без ошибок написать сложный текст. Мони описывает случай в Компьене, когда, несмотря на присутствие знаменитого литературного критика Шарля Огюстена Сент-Бёва и писателя Проспера Мериме, конкурс выиграл австрийский посол Рихард фон Меттерних. Весьма сомнительно, что Берти, который и в двадцать лет по-прежнему слагал английские предложения на уровне школьника, рискнул бы поучаствовать в таком состязании. К тому же существовало множество других, более заманчивых игр.

Наполеон, как и Берти, предпочитал красноречие тестам на орфографию и проводил много времени в беседах с самыми остроумными красавицами. «Он [Наполеон] подходил и присаживался рядом с каждой по очереди, – вспоминает Мони, – и во время разговора успевал проследить взглядом за всеми дамами, что оказывались в поле зрения».

За ужином Наполеон садился между двумя своими фаворитками, которые менялись с каждым заездом, а Евгения всегда сидела напротив него, в окружении двух самых влиятельных мужчин. Молодой Берти, во время своего первого сольного посещения Фонтенбло, несомненно, был одним из них. Остальные гости рассаживались, где хотели или где могли найти свободное местечко. В необычайно современном духе равенства дамы, не оказавшиеся в числе фавориток императора или какого-нибудь важного гостя, могли сами выбирать, рядом с кем из мужчин садиться, и избранник становился ее beau[94] на вечер, а иногда и на ночь.

Мужчины, по словам графа де Мони, могли не сомневаться, что найдут себе поклонниц из числа тех, «чьей профессией было соблазнять и сводить с ума». В загородных резиденциях роль придворных дам была четко обозначена.

Как пишет Филипп Жулиан, во время своего посещения Фонтенбло в 1862 году Берти «завязал долгую дружбу» с некоторыми особо гламурными дамами. Среди них была Мелани де Бюсьер, одна из ближайших подруг Евгении. Мелани, или графиня Эдмон де Пурталес по мужу, была ослепительной красавицей лет двадцати пяти с рыжевато-каштановой шевелюрой. Она была матерью двоих сыновей, а молодые замужние дамы, исполнившие свой долг, становились основной мишенью для адюльтера. И, словно мало ей было прочих достоинств, Мелани слыла остроумной собеседницей. Короче говоря, девушка мечты для Берти.

Во время этого визита он познакомился и с внучкой сестры Наполеона Бонапарта, Кэролайн; и с Леонорой, женой банкира барона Альфонса де Ротшильда, еще одной гламурной молодой матерью.

Вполне возможно, что Берти возобновил знакомство с принцессой Матильдой, кузиной и бывшей невестой Наполеона III. У нее были персональные покои в Фонтенбло – кстати, бывшие апартаменты мадам де Ментенон, любовницы, а затем и тайной жены Людовика XIV.

Матильда по-прежнему жила со своим любовником в Париже и содержала литературные салоны во вкусе Гюстава Флобера (автора романа об адюльтере «Мадам Бовари», опубликованного в 1857 году). Сексуальная, скандально известная divorcée[95], Матильда была бы бесценным гидом для молодого английского принца, стремящегося познать все ходы и выходы (в буквальном смысле) наполеоновского двора.

Трудно сказать, сразу ли Берти напросился на приглашение в гостевые апартаменты кого-либо из этих французских аристократок. Но в то лето он был вторым по ранжиру среди гостей Фонтенбло и мог не скромничать в выборе.

Атмосфера сексуальной вседозволенности при дворе Наполеона III ярко описана в любовных мемуарах некой маркизы Ирен де Тези-Шантенуа, одной из многочисленных отвергнутых любовниц императора. Понятно, что ее слова источают желчь. Пытаясь лягнуть Наполеона и Евгению, маркиза пишет, что «этот никчемный двор, такой соблазнительный на поверхности… думает только об удовольствиях и наслаждениях»[96].

Потомок старинного французского аристократического рода, Ирен де Тези-Шантенуа считала себя выше Евгении, «испанки, которую взяли в жены из-за рыжей гривы». Но даже при этом маркиза (которая тоже была замужем) отчаянно стремилась «засветиться» при дворе и была счастлива, когда однажды Наполеон соизволил заговорить с ней, прибегнув к банальной фразе для завязывания знакомства.

– Разве вы не мадам… э-э? – спрашивает он. – Я уверен, мы с вами уже встречались. Где это было? – Переходя к делу, Наполеон говорит, какая она séduisante[97], на что Ирен отвечает, что «он не первый, кто это заметил».

Как только юную красавицу оценил зоркий глаз Наполеона, место Ирен при дворе было обеспечено. Она вливается в стайку caillettes[98] Евгении – название вроде бы созвучно слову canaille (каналья), но вполне возможно, что оно пошло от жаргонного прозвища проститутки того времени – caille (перепелка). Все они были дамы богатые («Так что Евгения могла не опасаться, что мы станем клянчить у нее деньги», – отмечает Ирен), но прозвища им давали довольно неприличные. Взять хотя бы Salopette (буквально «маленькая шлюшка», но также означает «комбинезон») или Cochonette (от слова cochon – «поросенок», но как прилагательное означает «похабный»).

Эти dames du palais[99] проводили время, обсуждая то, что Ирен саркастически называет «глупостями важности великой» – вроде того, что Наполеон не выпил свой утренний кофе, – и обмениваясь свежими сплетнями о парижском высшем обществе. Так, она рассказывает историю балерины, которая явилась на встречу с заместителем министра изящных искусств, чтобы попросить о содействии в ее продвижении на роль примы. Заместитель, пообщавшись с ней в своем кабинете, устраивает ей аудиенцию у министра. Однако, когда настает очередь министра задирать танцовщице юбки, он видит застрявший в этом ворохе меморандум со стола своего заместителя. Человек бывалый, министр просто перекладывает бумагу в свой лоток и приступает к делу. Балерина тем временем обеспечивает свое продвижение.

Эта история наверняка пришлась бы по душе новоиспеченному сластолюбцу Берти, а вот его недавно умершего отца заставила бы потянуться за затычками для ушей и Библией.

Читая мемуары Ирен, можно себе представить степень свободы, предоставленной замужним великосветским Parisiennes[100] того времени. Чтобы узнать, как работают девушки по вызову, они с подругой сняли приватный кабинет в прославленном Café Anglais[101] (о нем подробнее в главе 4) и притворились бельгийскими дамами легкого поведения. Однако их планы пошли наперекосяк, когда заявились две проститутки, сразу учуявшие подвох. Вечер закончился тем, что подруга напилась в стельку, а сама Ирен получила непристойное предложение от барона.

Императрица Евгения тоже прославилась своими вылазками «в народ», хотя больше из желания подражать Марии-Антуанетте, любившей переодеваться пастушкой. Ирен не без злорадства рассказывает такую историю. Находясь в летней резиденции в Фонтенбло, Евгения с подругой нарядились селянками и отправились на деревенские танцы. Там на них сразу положили глаз двое каменщиков, которые быстро и с крестьянской прямотой обозначили свои амурные намерения. Тут вмешались переодетые телохранители Евгении, и завязалась драка, только вот каменщики оказались придворными – они узнали о планах Евгении и пришли разыграть ее. Ирен пишет, что Евгения была в ярости. Из авантюры с двумя вонючими работягами мог бы получиться отличный анекдот, который повеселил бы двор, и вот теперь затея рухнула, а она сама стала объектом насмешек.

Учитывая, что в розыгрыше участвовала Евгения, вполне возможно, что сам Наполеон послал самозванцев. Он просто обожал такие шутки.

Чего стоит его хитроумная проделка, которую описывает Ирен: визит короля несуществующего государства Уд и его свиты, которыми на самом деле выступали переодетые в азиатов друзья Наполеона. Наполеон объявляет, что не может явиться на прием, и просит Евгению принять главу государства вместо него.

Польщенная доверием, она встречает гостей во всем своем блеске и медленно, на понятном французском, просит их по возвращении на родину сообщить своему народу о великой любви императора к их стране. Тут с хохотом врывается Наполеон, маски сорваны, и Евгения, понятное дело, «кипит от гнева».

Наполеон наверняка привил Берти вкус к розыгрышам на домашних вечеринках, хотя шутки Берти не отличались особой тонкостью – его любимой забавой было вылить бренди на голову своего друга Кристофера Сайкса, на что бедняга мог лишь пробормотать: «Как угодно Вашему Королевскому Высочеству». А еще его забавляло, когда гостям подавали пирожки, которые на поверку оказывались начиненными горчицей.

Самых подробных описаний в мемуарах Ирен удостоились сексуальные нравы Наполеона. Он «не знал никаких препятствий или запретов в своих удовольствиях, – говорит она. – Все его капризы должны были исполняться». Она рассказывает, как однажды Евгения застукала мужа с актрисой, знаменитой тем, что «показывала ноги на сцене, а остальное – везде».

Девушка была приглашена во дворец Тюильри, где Евгения и увидела, как Наполеон ласкает вышеназванное тело, и напомнила ему о том, что «щекотать ноги хорошенькой девушке не входит в обязанности главы государства».

Хотя у многострадальной императрицы был явный талант к хлестким отповедям, Ирен пренебрежительно замечает, что своим неодобрительным отношением к шалостям мужа Евгения «выражает самые буржуазные настроения». При дворе Наполеона, так же как потом и при дворе Берти, великосветским супругам не положено было открыто выступать против адюльтера своих партнеров.

Ирен цитирует одного рогоносца, который находчивостью сумел скрыть свое смущение. На одном из приемов у Наполеона и Евгении он был замечен рыскающим по дворцу в поисках своей жены, и кто-то из придворных спросил, не ревнует ли он.

– О нет, – нашелся обманутый муж, – жена-то всегда вернется, но сегодня у нее на шее бриллиантов на 538 000 франков.

Взлет Ирен, как и ее падение, случились в тот день, когда подошла ее очередь делить ложе с Наполеоном. Дело было в Château de Compïègne[102], императорской зимней резиденции к северу от Парижа, где Наполеон установил карусель, чтобы смотреть, как кружатся женщины и как «взлетают их юбки, оголяя ноги».

В саду после долгих маневров Ирен наконец попадается на глаза Наполеону, и он увлекает ее на прогулку, где осыпает комплиментами, восхищаясь ее красотой и элегантностью, и подкрепляет свои слова поцелуем. (После чего, жалуется она, ей пришлось стирать с губ «вонючую смазку, от которой чуть не стошнило» – масло для усов Наполеона.) Он помогает ей забраться на сиденье карусели и смотрит на нее, пока она крутится, сверкая икрами.

Они расстаются, шепча друг другу à ce soir[103], и мужа Ирен, на глазах которого и происходит это открытое ухаживание, отправляют в Париж со срочным – разумеется, выдуманным – поручением.

Слуга сообщает Ирен, что ей предстоит провести ночь в la chambre bleue[104] по соседству со спальней Наполеона. Она идет туда, ложится в постель и ждет его визита. Нервно поеживаясь в темноте, Ирен думает, что, если бы она испугалась и сбежала из этой комнаты, «даже мой собственный муж назвал бы меня глупой кокеткой и полной идиоткой». Наполеон в конце концов заходит крадучись через потайную дверь, и, как описывает Ирен, «моя судьба была решена».

Она признается, что рассчитывала надолго остаться любовницей, как Диана де Пуатье Генриха II или мадам де Ментенон Людовика XIV, и была совершенно раздавлена, когда Наполеон не пришел к ней в комнату на следующую ночь. Хуже того, на другой день он увлекает другую даму на такую же прогулку по саду, усаживает ее на то же сиденье карусели. Ирен понимает, что ее просто-напросто использовали как одноразовую императорскую подстилку. И вот она тайком пробирается к карусели, отвинчивает крепежный винт на сиденье и упивается от восторга, когда на следующий день новая фаворитка (которая продержалась дольше, чем одну ночь) падает с карусели прямо лицом в грязь. Все, включая Наполеона, смеются, и это означает конец нового любовного романа, потому что, как комментирует Ирен с типично французским остроумием, «человек выздоравливает, когда он болен, но умирает, когда он смешон».

Эта трагикомедия заканчивается, когда Ирен в гневе покидает Компьень, но она оставляет за собой последнее слово. Несколько месяцев спустя она случайно сталкивается с Наполеоном, который узнает ее и интересуется, вернется ли она ко двору.

– Ни в коем случае, – отвечает Ирен.

– Даже если я попрошу вас? – спрашивает Наполеон.

– Тем более если попросите вы, – парирует она. Touché[105].

III

Краткий визит Берти в Фонтенбло в июне 1862 года окончательно раскрепостил его и подарил невероятный опыт. Он только недавно стал мужчиной, а уже самые красивые, самые остроумные женщины Европы были готовы упасть в его объятия.

Это объясняет, почему Берти, как только перестал зависеть от матери, начал копировать образ жизни Наполеона и Евгении, с такой же легкостью переходя от официоза к неформальному общению (разумеется, в рамках приличий); объединяя при дворе людей самых разнородных – не только надутых сановников, но и успешных представителей других слоев общества (хотя сам Берти был не так подкован в литературе, как Наполеон); и, конечно, сохраняя негласное обязательство предаваться прелюбодеянию на любой домашней вечеринке, которое распространялось прежде всего на альфа-самцов.

Не будет преувеличением сказать, что, покидая Фонтенбло, Берти был готов мутировать в молодого Наполеона III, и этот процесс превращения впоследствии оттачивал, стараясь как можно чаще посещать Францию и создавая свой двор по образцу французского.

Когда Берти вернулся домой после ближневосточного вояжа с французским финалом, совсем не удивительно, что Виктория нашла его «сияющим и здоровым». Мало того, ее грешный сын теперь был готов, как она с удовлетворением отметила, «исполнить все пожелания матери и отца». Берти, явно очень довольный собой, проявлял такую дипломатичность, что впечатлил даже Альберта на небесах.

Чего больше всего желали родители Берти – живые и мертвые, – так это его женитьбы. Еще несколько месяцев назад он прохладно относился к этой идее, но неделя в Фонтенбло, должно быть, развеяла некоторые иллюзии двадцатилетнего принца в отношении брака.

Он убедился воочию, да и в теплых беседах с Наполеоном наверняка получил отеческие заверения в том, что брак не помеха забавам и развлечениям.

Наоборот, для человека статуса Берти свидетельство о браке должно было стать пропуском в мир сексуальной свободы.

Глава 4

Англо-датская свадьба и брак по-французски

Торжественный священный акт, не совместимый с развлечениями.

Представление Виктории о достойной свадебной церемонии

I

В браке, как и во всем остальном, Берти было практически невозможно угодить Виктории, которая, как всякая уважающая себя мать, вмешивающаяся в жизнь взрослых детей, посылала множество противоречивых сигналов по поводу свадьбы своего сына. Королева была последовательна лишь в том, что движущим мотивом всех ее действий было соблюдение собственных интересов.

С одной стороны, она выступала в защиту Берти, оправдывая его перед будущими родственниками. В письме к матери принцессы Александры она оценивала «проступок» Берти как «(единственную) печальную ошибку» и уверяла, что «безнравственные негодяи довели нашего бедного невинного мальчика до греха». Во всех своих записях Виктория очень любила подчеркивать слова (в печатных текстах, как здесь, они обычно выделены курсивом), но в этом послании к предполагаемой теще Берти она прибегла к заглавным буквам, настаивая на том, что видит в будущей жене «ЕГО СПАСЕНИЕ». Виктория пошла еще дальше, убеждая датчан, что

Берти был «очень домашним и всегда любил дом», что можно толковать как ложь во спасение или поразительное заблуждение.

Вместе с тем в глубине души Виктория была решительно настроена против Александры – она хотела невестку-немку, а не датчанку. Старшая сестра Берти, Вики, вышла замуж за наследника прусской короны, тем самым скрепив дружбу Англии с Германией в обозримом будущем (во всяком случае, Виктория на это рассчитывала). В идеале Берти мог бы добавить второе звено в эту англо-прусскую семейную цепочку. Датчане, напротив, находились в прямом конфликте с Пруссией за право обладания крошечными приграничными землями – Шлезвиг и Гольштейн, – которые в то время были как две раздражающие песчинки в бутерброде с колбасой североевропейской политики.

В пользу Александры было то, что в ней текла немецкая кровь – ее мать была родом из Гессен-Касселя, крошечного княжества, которое поставляло Британии солдат (не безвозмездно) во время американской Войны за независимость. Но эта родословная не устраивала Викторию главным образом потому, что двор Гессен-Касселя был печально известен своей распущенностью и фривольностью, иначе говоря, был слишком французским. В точности, как Берти, если уж на то пошло.

Выходит, с точки зрения политики Александра была полной катастрофой. Однако англо-прусская принцесса Вики была обеими руками за этот брак, поскольку с присущей ей проницательностью чувствовала, что единственная надежда заставить Берти остепениться – это найти ему красивую жену, а все породистые немецкие девушки, которых она встречала, слишком уж походили на кайзера. Александра, конечно, не была такой ослепительной, как некоторые из французских знакомых Берти, но в ней сочетались природная стать и нежная красота, и Вики казалось, что это может заинтересовать ее капризного братца.

Моральный наставник Виктории, дядя Леопольд, король бельгийцев, тоже поддерживал кандидатуру Александры, но у него были свои, мужские доводы. Как объяснял он в письме к Виктории, «есть что-то искреннее и веселое в характере Алике, что поможет ей легче относиться к происходящему, не испытывая потрясений и страха». Смысл был понятен – Берти всегда будет бабником, а в Алике есть все необходимое, чтобы пережить унижение. В этом Леопольд уж точно разбирался – у него была официальная любовница, на тридцать пять лет моложе его, которая родила ему двух внебрачных сыновей. Однако мать Александры совсем не убедили заступнические речи Виктории. Королева Датская была наслышана о непростых отношениях между Викторией и Берти и опасалась, что это погубит надежды Александры на счастливый брак.

Слишком много противоречивых мнений сложилось вокруг англо-датской партии, поэтому семнадцатилетней Александре предоставили право самой принять решение. Сначала состоялось краткое знакомство с Викторией в Бельгии в сентябре 1862 года, и после этой встречи королева объявила, что Александра выглядит «достойной и изысканной», не в пример родителям.

Чуть позже, в ноябре, Виктория пригласила Александру в Англию, чтобы познакомиться с ней поближе и посмотреть, как она ведет себя без поддержки матери. Сопровождающий дочь отец был сослан в соседний отель. Что бы ни пришлось ей пережить перед встречей тет-а-тет с горгоной-свекровью, Александре все-таки хватило ума предстать перед носящей траур Викторией в простом черном платье, без всяких украшений, и терпеливо выслушать многочасовую лекцию об Альберте. Она была образцом рассудительности, благочестия и здоровой меланхолии.

Уловка сработала. Виктория писала Вики: «Как бы любил ее драгоценный Альберт». Видимо, из могилы отец прислал

Берти свое одобрение. «Она такая хорошая, такая скромная, естественная», – продолжала Виктория, словно растолковывая, что бедная Александра была полной противоположностью французским красавицам, которых обожал Берти.

Он между тем изо всех сил старался убедить мать в том, что с честью исполнит свой супружеский долг. После того как Александра приняла его предложение, что было лишь формальностью, Берти написал Виктории письмо в своем привычном путаном стиле – то ли немец сочинял, то ли Иода из «Звездных войн»[106], – обещая: «Любить и беречь ее, вы можете быть уверены, я буду до конца своей жизни».

Радовало то, что Александра была в восторге от своего веселого, безупречно воспитанного английского жениха. Она говорила Вики: «Ты, наверное, думаешь, что я хочу стать женой твоего брата только из-за его положения, но, даже если бы он был ковбоем, я бы любила его так же и не променяла ни на кого другого». Следует заметить, что в те времена ковбои мало чем напоминали лихих парней, скачущих по прериям в поисках буйволов, виски и разбитных девиц; так называли обычных пастухов.

Виктория, впрочем, опасалась, что в Берти есть что-то от кочующего пастуха, и настаивала на том, чтобы даже после помолвки молодые ни в коем случае не оставались наедине; кто-то обязательно должен был находиться рядом с открытой дверью их комнаты. Так что под бдительным оком Виктории и речи быть не могло о добрачном родео.

Пока шли последние приготовления к свадьбе, Берти был сослан в короткий круиз по Средиземноморью на королевской яхте «Осборн» (некогда «Виктория и Альберт»). Дело было в ноябре, море штормило, и почти все на борту страдали от морской болезни. Из-за повреждения гребного колеса яхту пришлось пришвартовать в бухте Неаполя, где Берти скромно отметил свой двадцать первый день рождения. Это совершеннолетие в ссылке очень похоже на коварный умысел Виктории – наказание Берти за преждевременное вступление во взрослую жизнь с Нелли Клифден.

Но, кажется, Виктория слишком увлеклась политическими и психологическими расчетами и допустила серьезную ошибку, планируя кратковременную средиземноморскую ссылку для своего сына. По дороге домой Берти пришлось остановиться на ночь в Париже, чтобы пересесть на другой поезд.

Бедный генерал Брюс умер от лихорадки всего через пару недель после ближневосточного турне, и теперь у Берти был новый моральный наставник – старый ветеран наполеоновских войн, генерал сэр Уильям Ноллис. Формально он был «контролером и казначеем» Берти, призванным следить за тем, чтобы финансовые ресурсы принца Уэльского сдерживали его безудержный аппетит. Но Ноллис, не в пример Брюсу, был человеком снисходительным, к тому же он был более предан принцу, чем королеве, так что Берти смог улизнуть из британского посольства и навестить Евгению, которая в это время была в Париже.

Евгению, как обычно, окружала стая чаровниц, и Берти был представлен еще одной молодой замужней красавице, смуглянке по имени Анна Александрин Жанна Маргарита Сейер де Саган, которая тотчас доверила ему свой секрет о том, что муж ее обманывает (quelle surprise).[107] Пока Берти мог лишь словами утешить несчастную в браке француженку, но, похоже, взял этот печальный факт на заметку для дальнейшего использования.

Когда наконец это свершилось, дело дошло до скандала с иском об установлении отцовства.

Свадьба принца, как и его помолвка, сочетала в себе восторженность Берти и уныние, давно охватившее его мать. Дата была выбрана Викторией – 10 марта, в Великий пост, период самоотречения. Когда архиепископ Кентерберийский пожаловался на неподходящее время, королева возразила ему, напомнив, что брак – это «торжественный священный акт, не совместимый с развлечениями». Берти еще повезло, что он женился не в Страстную пятницу – день распятия.

Впрочем, у британской публики не было никаких суеверных мыслей. Народ от души приветствовал королевскую свадьбу, не обращая внимания на скорбную дату. Как и в 1982 году, когда принц Чарльз женился на своей тщательно отобранной девственной невесте, нация зашлась в приступе любви к буржуазной монархии. Улицы были украшены флагами и гирляндами, витрины магазинов ломились от сувениров. Это были фотографии, свадебные медали, даже памятные щипцы для завивки волос с именем принцессы Александры. Были написаны и опубликованы новые праздничные песни, чтобы в каждом доме, где есть пианино (а таких было много), звучали эти патриотические мелодии.

Одна из таких песен называлась «О, возьми ее, но сохрани ей верность», и, судя по тому, как сложился королевский брак, именно ее Берти так и не удалось послушать.

Официальные торжества начинались за три дня до свадьбы, когда Берти должен был сопровождать Александру в пути следования через Лондон после ее прибытия в Англию на королевской яхте. Как только объявили маршрут процессии, стратегически важные окна и балконы были сданы в аренду по заоблачным ценам. Американский биограф, Стэнли Вейнтрауб, цитирует одно из множества объявлений, напечатанных в газете «Таймс», с предложением аренды комнаты с замечательным видом из окон, в котором явно преднамеренная орфографическая ошибка допускает двусмысленное толкование:

«Королевская процессия: сдается в аренду комната на первом этаже, с двумя большими widows[108], в лучшей части Кокспер-стрит, возможен вход со двора».

Если бы Берти увидел объявление – а о нем вскоре узнали все, – он бы, наверное, рассмеялся. И изъявил желание встретиться с этими двумя вдовами.

Свадебная процессия привлекла огромные толпы людей – говорят, таких Лондон еще не видывал, – но газета «Таймс» отмечала, что королевские экипажи были «старые и ветхие, лошади полудохлые, без всяких украшений и даже свадебных розочек». Виктория постаралась приглушить праздничную атмосферу. Но это не помешало толпе в течение долгих четырех часов бурно приветствовать Александру, очень красивую, держащуюся поистине с королевским достоинством, в открытой коляске, несмотря на холодный мартовский ветер и свое первое появление на публике, охваченной массовым психозом.

Почти сразу после того, как счастливая молодая пара прибыла в Виндзор, где должна была состояться свадьба, Виктория увлекла их в мавзолей Альберта, полностью достроенный только накануне. Королева привела Берти и Александру в усыпальницу и соединила их руки перед могилой усопшего принца-консорта. «Он дает вам свое благословение», – объявила Виктория. Простим Александру, если в то мгновение она подумала, что входит в семью Дракулы.

Виктория настояла на проведении свадебной церемонии в часовне Святого Георгия в Виндзоре, которая до этого была больше известна как королевская усыпальница[109]. В ее стенах покоился прах августейших особ: королей Эдуарда IV, Генриха VI, Генриха VIII, Карла I, Георгов III и IV, Вильгельма IV, – а восточный хор был перестроен в часовню памяти отца Берти. Назвать часовню обителью безудержной радости язык не повернется.

Виктория позаботилась о том, чтобы часовню заполнили ее собственные гости, так что для семьи Александры места не нашлось. Даже король Дании не был приглашен. Правда, и сама Виктория не была замечена в толпе и на протяжении всей церемонии оставалась в тени. Она наблюдала за происходящим в прямом смысле свысока, из эркера Екатерины Арагонской. Это была укромная ниша на балконе над алтарем, построенная специально для Екатерины, чтобы она могла оттуда наблюдать церемонии вручения ордена Подвязки, проходившие в часовне Святого Георгия. (После того как ее разлучили с Генрихом VIII, развлечений в ее жизни было немного.)

И вот теперь из этого эркера Виктория, в черном платье с белой вуалью и брошью с миниатюрным портретом Альберта, смотрела вниз, словно ангел мщения. Первым музыкальным произведением, открывающим церемонию, была – разумеется, по выбору Виктории – оратория, написанная ее мужем, и королева, как было замечено, вздохнула и подняла лицо к небу, когда запел хор. Хорошо еще, что она не распорядилась поднести Александру и Берти к алтарю в гробах.

Гости и молодожены изо всех сил старались создать атмосферу праздника – мужчины надели яркие мундиры, женщины сияли драгоценностями и шелками. Александра приехала (с опозданием на двадцать минут) в расшитом гроздьями омелы[110] серебристо-белом атласном платье, с флёрдоранжем, словно напоминая всем присутствующим, что невеста ожидает поцелуя в этот траурный день. Берти выглядел элегантно, разве что казался полноватым в генеральском мундире с бархатным плащом ордена Подвязки, накинутым на плечи. На фотографии, сделанной сразу после церемонии, свисающие луковицеобразные кисточки плаща прикрывают область паха как исторический символ плодородия.

Когда дело дошло до супружеской клятвы, Берти оконфузился. Ему предстояло произнести все шесть имен Александры (Александра Каролина Мария Шарлотта Луиза Джулия), так что пришлось зачитывать их по бумажке – видимо, воспроизвести их по памяти было сложновато.

Впрочем, не обошлось и без шалостей – племянник Берти, четырехлетний Вильгельм, будущий кайзер Германии, наряженный в костюм шотландского горца, выковырял большой драгоценный камень из рукоятки своего кинжала, и проказника чудом удержали, прежде чем он успел швырнуть его через проход.

Внимание многих гостей привлекло и глубокое декольте шестидесятишестилетней герцогини Кембриджской, правнучки Георга II, нынешней принцессы легкомысленного гессен-кассельского двора. И когда оркестр посчитал, что архиепископская проповедь слишком затянулась, музыканты начали громко настраивать свои инструменты.

После церемонии, на свадебном банкете (который королева не почтила своим присутствием) будущий кайзер снова схулиганил – он заполз под стол и тяпнул за ногу своего дядю, принца Артура, одетого как шотландский солдат – в тунику и килт. Это было, конечно, не последнее нападение Вильгельма на британского военного.

Во время обеда счастливых молодоженов отвлекли от праздничного стола и заставили позировать для семейного фотоальбома, что, должно быть, укрепило невесту во мнении, что она вступила в некую секту, поклоняющуюся духам. На семейном портрете – четыре персонажа. Слева стоит Александра в белой фате, и она единственная, кто по-честному смотрит прямо в объектив. Чуть сзади Берти; угрюмо надувшись, он смотрит в сторону. Перед ним сидит застывшая Виктория, привычно закутанная в черный балахон, что делает ее похожей на нечто среднее между монахиней и катафалком. Она не обращает внимания на молодую пару, ее взгляд обращен к бюсту Альберта в натуральную величину, установленному на постаменте. Если фотограф и попросил «улыбочку», то его вряд ли кто-то услышал.

Ближе к вечеру Берти и Александра были отправлены в свадебное путешествие. Их экипаж под радостные возгласы толпы и звон колоколов держал путь на железнодорожный вокзал, где молодожены должны были пересесть на поезд до Саутгемптона, а оттуда на королевской яхте отправиться на остров Уайт и провести неделю в Осборне – резиденции, преобразованной в еще один храм Альберта.

Виктория, покончив с тем, что она называла «печальной и тягостной церемонией», поспешила обратно в мавзолей – общаться с умершим мужем.

Не слишком обнадеживающее начало семейной жизни.

III

И все-таки у принцессы Александры имелась причина быть благодарной Виктории за назойливое вмешательство в их семейную жизнь – на какое-то время это сблизило их с Берти. Когда в ноябре 1863 года шлезвиг-гольштейнская проблема переросла в короткую и неравную войну между маленькой Данией и могучей Пруссией[111], Берти поддержал жену, а не мать.

«О! Если бы только у Берти жена была хорошей немкой, а не датчанкой!» – стонала Виктория, в то время как Берти защищал Александру, и в нем уже зрело чувство (которое с годами становилось все сильнее), что пруссаки те еще хулиганы, и в этом тоже он был солидарен с французами.

Виктория сплотила молодоженов и тем, что изводила их, постоянно вмешиваясь во все дела. Она возражала, по моральным соображениям, против поздних ужинов и веселых вечеринок, пыталась отговорить Александру от верховой езды – одного из самых любимых хобби принцессы – на том основании, что это может препятствовать деторождению. Королева даже отдала распоряжение, чтобы в критические дни Александры не устраивалось никаких увеселений.

Странно, что Виктория с таким нетерпением ждала появления на свет наследника престола, если не видела в Александре и Берти достойных племенных производителей.

«Ты в курсе, что у Алике [так называли Александру в семье] самая маленькая голова из всех, что я когда-либо видела? – писала она своей дочери Вики. – Я ужасно боюсь… с его-то [Берти] пустыми мозгами… за будущих детей».

Собственно, в значительной степени это была вина Виктории, если Берти нечем было занять мозги, ведь мать не допускала его к государственным делам. Она не доверяла ему читать бумаги кабинета министров, опасаясь, что он будет не согласен с ее политикой или окажется несдержан на язык, и в обоих случаях ее страхи были совершенно обоснованными.

Виктория не хотела, чтобы Берти представлял ее на официальных мероприятиях, несмотря на то что в Америке он успешно с этим справился, хотя и был тогда совсем молод. Вот что она писала своему министру внутренних дел, говоря о себе в третьем лице, как обычно это делала, общаясь с политиками: «Ее Величество думает, что было бы крайне нежелательно назначать наследника короны Ее генеральным представителем и слишком часто предъявлять его подданным. Это неизбежно создаст впечатление, будто принц Уэльский соперничает в популярности с королевой».

Что еще оставалось двадцатиоднолетнему Берти и его восемнадцатилетней жене, кроме как игнорировать Викторию и наслаждаться жизнью?

Незадолго до их свадьбы Берти вступил во владение двумя особняками, которые до конца его жизни останутся главным местом проведения его английских вечеринок. Мальборо-хаус на Пэлл-Мэлл, построенный Крисом Реном в 1710 году, принадлежал английской короне, и 60 000 фунтов стерлингов[112] из государственной казны было потрачено на его переоборудование в лондонский дом Берти. К этому принц добавил 100 000 фунтов собственных денег (главным образом доходов от земельных владений в герцогстве Корнуолл, и поныне принадлежащем принцу Уэльскому), которые потратил на новую мебель и экипажи, а также на драгоценности для Александры и себя, любимого.

Как и всё в частной жизни Берти, Мальборо-хаус был устроен по образцу того, что он видел во Франции. Особняк был отделан во французском стиле, с большим количеством позолоты по дереву, и перестроен так, что в нем появились бальный зал и анфилада просторных комнат, наподобие тех, в которых Наполеон и Евгения устраивали свои парижские вечеринки. В декоре было много гобеленов с парижской фабрики, подаренных Берти Наполеоном; полотен Франца Ксавера Винтерхальтера, немецкого художника, писавшего портреты французской императорской четы и красавиц фрейлин их двора. Теперь Винтерхальтер писал портреты Берти и Александры, на которых принц выглядел упитанным мальчиком-гусаром, а Александра – женщиной-вамп с непотребно глубоким декольте.

Сознательным вызовом королеве-матери стала курительная комната, оборудованная Берти в Мальборо-хаус. Правда, он сам до смерти боялся, что Виктория ее обнаружит, поэтому, когда она пришла осматривать новый дом, курительную комнату замаскировали, написав на двери мелом: «Туалет. Идет ремонт». Это был единственный способ помешать Виктории сунуть свой нос туда, куда не следовало.

Другой игровой площадкой молодоженов стал Сандрин-гемский дворец в Норфолке – что очень важно, вдали от матери Берти. Это поместье он приобрел на собственные деньги, заплатив 220 000 фунтов стерлингов (хотя 7000 акров фермерских угодий приносили ежегодную ренту в 6000 фунтов стерлингов, так что, помимо всего прочего, это еще была выгодная инвестиция). Берти вовремя подсуетился и купил дом у собственника, который большую часть времени проживал в Париже, а потом и вовсе уехал за границу навсегда, шокировав норфолкское джентри женитьбой на своей любовнице.

Как и Мальборо-хаус, Сандрингем был отделан в стиле Наполеона III. Берти видел, как император перестраивает Париж, и по его примеру принялся строить новые дороги в графстве, разбивать сады для развлечений на свежем воздухе, открывать школы и больницы для местных жителей. Берти сам соорудил пристройку к дому, в которой разместились бильярдная и кегельбан. Наверстывая упущенное в детстве, он устраивал в бальном зале гонки на трехколесном велосипеде и скатывался с главной лестницы на серебряном подносе.

Любовь к дурачествам определила и выбор декора – наряду с предсказуемыми для загородного дома сельскими пейзажами появилось и настоящее чучело бабуина, которое встречало гостей в дверях, протягивая лапы за визитными карточками.

Александра была счастлива в Сандрингеме – равнинный Норфолк, говорила она, напоминал ей Данию, и здесь, на природе, она могла держать большую псарню с собаками самых разных пород. Александра любила кататься на коньках на замерзших прудах и – во всяком случае, поначалу – охотно включилась в общую атмосферу беззаботного веселья. Однажды, когда миссис Гладстон (мать того самого мальчика, который «настучал» на Берти, поцеловавшего немку) приехала по приглашению в Сандрингем, Александра пришла уложить ее в кровать, как ребенка.

Супруги устраивали домашние вечеринки, своей раскованностью и свободой нравов почти не уступающие посиделкам у Наполеона и Евгении. Развлечения в доме обычно проходили вне спален – это были шумные застолья, долгие карточные игры и музыкальные вечера, во время которых гостям иногда приходилось слушать игру на скрипке младшего брата Берти, Альфреда, – по описанию личного секретаря Виктории, Генри Понсонби, «отвратительный писк». Похоже, вывод Альфреда на сцену был одним из розыгрышей, придуманных Берти.

Но в чем наиболее очевидно проявилось влияние Наполеона ш на светскую жизнь Берти, так это в разношерстной компании гостей, которых он принимал как в Лондоне, так и за городом. Столкнувшись с неприкрытым снобизмом потомственных французских аристократов, парвеню Наполеон был вынужден изобрести новую социальную модель поведения для своих придворных. В силу необходимости это была в большей степени меритократия[113], а не аристократия. Теперь и Берти начал принимать в своем доме не только лордов и леди, но и людей, добившихся успеха в разных сферах жизни, и его единственным требованием было, чтобы приглашенные умели остроумно рассказывать о своих достижениях.

Вот как описывает состав гостей Наполеона в Фонтенбло бельгийский дипломат, барон де Бейанс (эта компания прямо-таки во вкусе Берти): «Официальные лица – военные и гражданские, государственные деятели и иностранные дипломаты, аристократы всех стран, художники, ученые, писатели и писательницы, а также частные лица, хорошо известные в силу их особого социального положения». Барон продолжает: «Разделять вместе с ними удовольствие от роскоши и изысканных развлечений – это ли не доказательство социальных настроений, свободных от гордости и высокомерия, простоты общения, совершенно не похожего на холодность тех суверенов, чье устаревшее понимание этикета отгораживает их от простых смертных?» Можно подумать, что он описывает мать Берти.

Сегодня мы, вероятно, поспорили бы с бароном насчет отсутствия у Берти высокомерия, да и усомнились бы в изысканности некоторых развлечений (выливать бренди на голову слуге, кажется, не комильфо). Но, если сравнивать с Викторией, Берти действительно сделал более демократичным свой круг общения, в связи с чем получал настойчивые «советы» от снобов, призывавших его держать марку.

Граф Спенсер[114] предостерегал принца Уэльского от посещения бала у Лионеля и Шарлотты де Ротшильд, потому что «они… обязаны своим положением богатству и, возможно, случайной красоте первой дочери, которую вывели в свет». Но Берти игнорировал этот тонко завуалированный английский антисемитизм. Он впервые встретился с Ротшильдами в Париже и всегда с удовольствием принимал их приглашения на домашние вечеринки в Англии, где, по словам французского биографа Филиппа Жулиана, «его ожидала невиданная роскошь Второй империи, с ее высокой кухней и космополитичной атмосферой». Ни один английский сноб не смог бы убедить Берти отказаться от французских удовольствий.

Еще одним новшеством, завезенным Берти из Франции, как утверждает Жулиан, было толерантное отношение к женщинам с небезупречной репутацией. Пожалуй, только на лондонских ужинах у принца английские дамы высшего света соглашались садиться за стол с актрисами.

Долг обязывал принца приглашать и пафосных гостей, которые не очень-то вписывались в компанию, но обычно растворялись в толпе. Главы европейских государств быстро смекнули, что в Лондон следует посылать дипломатов двух сортов – замшелых стариков, чтобы угождать королеве, и их молодых веселых помощников, которые налаживали бы связи с наследником престола.

Виктория знала, что происходит, и наблюдала за растущей независимостью Берти со смесью страха и отвращения. Она была уверена, что после ее смерти Англию ждет «жалкая участь» и что новый король «проживет свою жизнь в водовороте развлечений».

Единственным утешением Виктории было то, что молодая пара, по крайней мере, щедро снабжала ее наследниками. Первый сын Берти и Александры родился месяцев через десять после свадьбы, и его дипломатично назвали Альберт-Виктор, как того желала бабушка. Всего через полтора года на свет появился второй сын, будущий король Георг V. В течение семи лет Александра выносила семерых детей, хотя последний из них, Александр, прожил только сутки.

Такая плодовитость пагубно сказалась на здоровье принцессы. Понятно, что, постоянно беременной, ей было трудно выдерживать заданный Берти темп социальной жизни, которая напоминала вечный двигатель. Александра старалась как могла: ее второй сын родился в Мальборо-хаус в полночь, после того как они с Берти вернулись с симфонического концерта в городе, а потом ужинали с гостями. Довольно лихое soirée для женщины на сносях.

Александра все чаще пропускала светские мероприятия по причине интересного положения и родов; в 1866 году у нее случился серьезный приступ ревматизма, в результате которого развилась хромота. Всего в двадцать один год ей пришлось навсегда распрощаться с танцами. Все более очевидным становилось и то, что она страдает наследственным заболеванием, вызывающим прогрессирующую глухоту, – отосклерозом, аномальным ростом костей внутреннего уха. Проблема усугублялась беременностями, поэтому Александра была обречена оставаться в стороне от оживленного трепа, который был высшим raison d'être[115] светских раутов Берти (во всяком случае, тех, на которых присутствовала его жена). Остроумие привлекало Берти в женщинах даже больше, чем физическая красота, а Александра превращалась в молчаливую скромницу; позже Оскар Уайльд сравнит ее с обыкновенным скучным обедом. Да уж, явно не подходящая собеседница для общительного молодого принца.

Поначалу сестра Берти, Вики, выражала трогательную веру в целительную силу брака, которая сможет изменить ее распутного братца: «Он слишком слаб, чтобы удержаться от греха ради добродетели, тут нужны другие мотивы, и, конечно, жена будет самым сильным из них».

Видимо, этим пороком страдали многие мужчины Викторианской эпохи, даже представители высшего света, которые гонялись за горничными и выставляли себя дураками, путаясь с актрисами. В середине XIX века для богатых английских джентльменов грешить с проститутками и прислугой (и чаще, чем в этом признавались, с друзьями мужского пола тоже) было обычным делом, и беспорядочная сексуальная жизнь тянулась лет до сорока. В довольно позднем возрасте мужчины вступали в брак, обзаводились потомством, и все заканчивалось относительной моногамией.

Однако Берти был вынужден жениться молодым, и теперь, когда Александра проводила все больше и больше времени с детьми и собаками, поглядывал по сторонам в поисках развлечений. И не то чтобы он ждал, пока Александра станет глухой и хромой. В 1864 году, когда их браку было менее двух лет, Виктория, видимо, знала, что Берти все еще ведет холостяцкую жизнь. «Я часто думаю, что ее [Александры] доля совсем не счастливая, – писала Виктория. – Она очень любит Берти, хотя и не слепая». Хочется верить, что это не был намек на глухоту невестки.

Принц Альберт женился на Виктории, когда ему было двадцать лет, и никогда не отклонялся от пути святости, но Берти, кажется, унаследовал совершенно иное отношение к брачному союзу. Его стараниями Александра стала самой «учтиво, но жестоко обманутой королевской женой своего времени», как пишет один из его биографов, Гордон Брук-Шеферд. Странно, что он забыл про императрицу Евгению.

Отношение Берти к браку, как и ко многому в его жизни, было, прямо скажем, наполеоновским. В письме к своему другу, сэру Эдварду Филмеру, он назвал себя (по-французски) homme marié[116], которому позволительно «отклоняться от курса»[117]. В то время никто даже и не ставил под сомнение право респектабельного парижского мужа на едва скрываемый адюльтер. Как мы видели, императорский двор был организован так, что недозволенные связи с одинокими дамами или чужими женами становились почти неизбежными.

Конечно, ни о каком гендерном равенстве в этом вопросе и речи не было, и от жен альфа-самцов требовали безупречного поведения. Императрица Евгения слыла образцом добродетели, и Берти, несомненно, предполагал, что его жена будет такой же. Но женитьба на образце добродетели лишь облегчала адюльтер.

Когда поползли слухи о его частых ночных похождениях по лондонским театрам, клубам (где в основном можно было выпить и покурить, развалившись в уютных креслах) и скачкам, в то время как бедная Александра ждала возвращения блудного мужа домой, один из друзей Берти, Джон Вудхауз, серьезно обеспокоился образом жизни принца: «Он стремительно губит свое здоровье – ест безмерно… беспрестанно курит, постоянно пьет „по глотку бренди“; ему остается лишь добавить к этому – что, боюсь, и случится, – азартные игры и распутство с проститутками, и он будет соперничать с „первым джентльменом Европы“».

Этим «джентльменом» был, разумеется, monsieur – Наполеон III.

Глава 5

Секс и Город Света

От парижан он просил лишь одного – чтобы его представили парижанкам.

Филипп Жулиан, биография Эдуарда VII

Похоже, сама Виктория отправила Берти в следующий французский вояж сексуальных открытий.

Осенью 1864 года, когда Берти и Александра были в Стокгольме, совершая скандинавское турне, Виктория прислала им резкое письмо, отругав сына за проживание в замке шведского короля Карла XV. Она переживала, что Берти создаст прецедент и отныне все «мелкие королевские сошки», прибывающие в Англию на каникулы, будут рассчитывать на бесплатный В&В[118] в Виндзоре.

«Я была весьма удивлена и раздосадована тем, что ты принял приглашение остановиться во дворце в Стокгольме, – писала Виктория, – и это после того, как было согласовано и решено… что ваш визит будет исключительно частным и вы будете жить в миссии [британском посольстве] или в гостинице, тем более что король не приходится родственником ни тебе, ни Алике».

Перед отъездом в Скандинавию Берти в очередной раз попросил королеву втиснуть в программу тура короткую остановку во Франции, но теперь Виктория ухватилась за эту возможность, чтобы расстроить его планы. «Я сомневаюсь в целесообразности вашего визита в Париж, – продолжала она. – Если он все-таки произойдет, то при условии полного понимания необходимости соблюдения инкогнито, чего нельзя сказать о твоих прошлых визитах, и твердого обещания, что вы остановитесь в гостинице, а не поселитесь у императора и императрицы, и откажетесь от приглашений в Компьень и Фонтенбло, на чем, как и я, настаивают все министры. Все, что там происходит, совершенно неприемлемо для молодых респектабельных принца и принцессы, каковыми вы являетесь. Разумеется, вы можете принять приглашение на дневную охоту в Компьене и нанести визит вежливости императору и императрице, но не более того».

К концу письма Виктория распалилась не на шутку и приказала Берти возвращаться домой из Скандинавии, остановившись у родственников в Германии и Бельгии, но семена уже легли на благодатную почву. Merci[119] за отличную идею, мама, мог бы сказать Берти. Теперь можно было не придумывать оправданий вроде пересадки на поезд при возвращении из официального зарубежного вояжа, а проскользнуть через Ла-Манш как частное лицо – Виктория сама это предложила, n’est-ce pas?? [120] – зарегистрироваться в отеле под своим старым псевдонимом барона Ренфрю и наслаждаться парижской жизнью. Виктория возражала против «того, что происходит» в императорских дворцах, но ведь перед Берти лежал целый город, который можно было исследовать.

В любом случае, несмотря на то что мать еще имела возможность диктовать Берти свою волю, он, должно быть, чувствовал себя намного свободнее. Берти исполнил свой династический долг, и даже если Виктория постоянно напоминала о том, что морально развращенный принц не может быть хорошим королем, его вступление на престол казалось слишком далекой перспективой. Королеве не было еще и пятидесяти, она вела затворническую жизнь, которая практически не оставляла надежд на то, что ее скосят лихорадка или нервное истощение, как это случилось с ее мужем. Вдовство как будто лишило ее возраста, законсервировав в трауре.

Но если Виктория отказывалась подпускать Берти к политике и не разделяла его мнений о Дании и Пруссии, то что мешало ему развлекаться в нейтральной стране – Франции?

Большинство источников указывает на то, что первый шанс выйти на полнометражную французскую прогулку в качестве холостяка представился Берти весной 1867 года, когда он был приглашен Наполеоном III на Exposition Universelle[121].

Берти отправился в Париж со своим братом Альфредом, герцогом Эдинбургским, который был на два с половиной года моложе Берти и еще более безвольным. Альфред (Аффи для домашних) был без памяти влюблен в Александру, и вполне вероятно, что Берти мог взять брата во Францию с целью показать, что там к его услугам полно роскошных женщин и пора уже отстать от принцессы.

Это не был государственный визит, но на выставке Берти и Аффи появились на VIP-трибуне и принимали участие в разнообразных официальных мероприятиях наряду с другими королевскими особами. Среди именитых гостей были муж их сестры Вики, Фридрих Прусский, шведский принц Оскар, итальянский принц Умберто, турецкий султан и многие другие. В перерывах между официальными встречами и экскурсиями по павильонам «Экспо» братья времени зря не теряли и изучали город. Поездка Берти в Париж чем-то напоминала зарубежную командировку мужа на конференцию. «Ах, дорогая, эти бесконечные банкеты и пати[122] – такая скука, и мне будет ужасно не хватать тебя, но ты же понимаешь, это часть моей работы».

Пати там конечно же были. Берти и Аффи получали приглашения не на все императорские приемы, поскольку некоторые из них предполагали участие только глав государств и коронованных особ. Но они были почетными хозяевами бала в британском посольстве, куда были приглашены 1100 гостей и который почтили своим присутствием Наполеон и Евгения. Берти открывал бал танцами с императрицей и, как передавал один лондонский журналист, «был чрезвычайно разговорчивым, галантным и настолько обаятельным, что можно было подумать, будто он стремится завоевать сердца всех присутствующих дам». Наблюдательный репортер продолжал: «После ужина был cotillon[123], и принц танцевал со знаменитой красавицей, маркизой Джорджиной де Галифе[124], с которой встретился в саду и после долгой беседы пригласил на танец. Котильон длился почти два часа, все это время принц болтал без умолку, и было замечено, что он едва мог устоять перед чарами признанной парижской обольстительницы». Тон поездке Берти был задан.

Аффи был менее успешным. Тот же журналист отметил, что «он был очень застенчив, не сравнить с братом; и в то время как принц Уэльский заставлял многих женщин вспыхивать румянцем под огнем его горящих глаз, герцог Эдинбургский, встречая пристальный взгляд дамы, сам тотчас краснел от смущения». Аффи манкировал танцами и был позже замечен за столом, где «уплетал сытную дичь, запивая ее шерри». Что ж, простительно, ведь это была его первая вылазка, и, в конце концов, молодой герцог приехал в Париж, чтобы учиться.

К сожалению, Наполеон в этот раз уже не мог в полной мере исполнять свои обязанности наставника Берти, потому что начинал страдать от проблем со здоровьем. В 1864 году у него случился весьма серьезный сердечный приступ во время свидания со своей любовницей, молодой «актрисой» Маргаритой Беланже. Помимо этого его мучили приступы подагры, острого геморроя и мочекаменной болезни. Период ремиссии совпал с приездом Берти на «Экспо», но даже при этом Берти нашел Наполеона сильно исхудавшим и писал своей матери, что он «болен и измотан».

Если Виктория испытала облегчение, узнав эту новость, она ошиблась, потому что Берти собирался доказать, что способен справиться и в одиночку.

II

Впрочем, Exposition состояла не сплошь из светских раутов. По совету матери, Берти отказался от приглашения провести воскресенье на скачках в Шантийи к северу от Парижа, хотя во время одного из заездов его видели «случайно» оказавшимся на балконе Château de Chantilly[125] за завтраком. И он, кажется, серьезно отнесся к своей официальной миссии и провел много времени на огромной выставочной площадке, где спустя несколько десятилетий будет построена Эйфелева башня.

Со времен первой поездки Берти на Парижскую выставку в 1855 году технологии значительно продвинулись вперед, и в этот раз действительно было на что посмотреть. В экспозиции 1867 года были представлены промышленные зубные протезы, машины для плетения рыболовных сетей, холодильники, сушилки, механизированные хлебопечи и гидрокостюмы для глубоководного погружения, которые демонстрировались в «публичном аквариуме».

В своей книге Les Souverains a Laris («Суверены в Париже»), подробно описывающей визиты всех королевских особ на Всемирную выставку 1867 года, писатель Адриан Маркс отметил рекорд посещаемости, который установил Берти: «он чаще всех появлялся на Champs de Mars»[126] и терпеливо обходил все стенды и павильоны в сопровождении экскурсоводов.

Корреспондент австралийской[127] газеты «Мельбурн Ааргус» был настроен более скептически, но выразил не меньшее восхищение: «Принц Уэльский и герцог Эдинбургский очень тщательно осмотрели выставку, и если они после этих пеших подвигов увезут с собой хоть какую-то идею, помимо невыразимой скуки, значит, они толковые ребята». Репортер ничуть не удивился, когда случайно заметил, как Берти отдыхает после осмотра машин и национальных костюмов, раскуривая сигару на крыше китайского павильона.

И не только огромное количество экспонатов могло утомить Берти – судя по всему, он сам превращался в одну из главных достопримечательностей выставки. Австралиец пишет, что другие королевские особы не были знакомы французской публике и он видел, как король Бельгии одиноко бродил по павильонам, в то время как Берти зачастую окружали толпы: «На днях, когда принцы обедали в русском ресторане, окна и двери облепили иностранные дамы и, с усердием уткнувшись носами в стекло, ловили каждый их жест, следили за каждым кусочком, отправляемым в рот».

А съедено было, конечно, немало. Оба, и австралийский репортер, и Адриан Маркс, раскрывают меню[128] приватного обеда на «Экспо»:

Hors d’œuvre[129] и креветки Тюрбо sauce hollandaise[130]

Филе говядины под соусом мадера с фаршированными помидорами

Котлета из баранины с зеленым горошком

Соте из курицы

Жареная утка

Салаты

Спаржа

Суп

Клубника, черешня, абрикосы

Вина: Haut Sauterne, Saint Julien[131]

* * *

Хоть Берти и торчал часами на «Экспо», инновации в зубных протезах очаровали его не до такой степени, как огромные изменения, которые любимый город претерпел с момента его предыдущего визита. К 1867 году проект реконструкции столицы, затеянной Наполеоном III, близился к завершению, и Берти, должно быть, показалось, что новый Париж будто нарочно задуман для флирта и сексуальных утех.

Как бы ни приятно было так думать, но не это было изначальной целью капитальной городской перестройки, которая началась при Наполеоне III и продолжилась уже после его низложения. К началу 1850-х годов Париж стал перенаселенным, грязным городом. Представьте себе сегодняшний Маре[132] или Латинский квартал с их узкими, извилистыми улочками и средневековыми покосившимися зданиями, а теперь мысленно уберите оттуда дворников, сборщиков мусора, водопровод, канализационные трубы, фонарные столбы – и законы. И добавьте толпы голодных парижан и крыс.

Прямо посреди всего этого убожества стоял королевский дворец, Palais des Tuileries[133], с его костюмированными балами, гала-представлениями и бесценной коллекцией произведений искусства. Какому императору-жизнелюбу захочется, чтобы его обитель развлечений окружали больные, озлобленные нищие, те самые парижане, которые всего несколько десятилетий назад рубили на куски[134] aristos[135] – или всех, в ком подозревали aristo?

Стоит ли удивляться, что Наполеон, как только пришел к власти, подверг Париж тому, что сделал с Лондоном Великий пожар 1666 года, – полной зачистке. Он восхищался английскими городскими парками и зелеными проспектами, еще когда находился там в ссылке в 1830-1840-х годах, в первый постбонапартистский период. Чтобы добиться подобного результата в своей столице, он принялся экспроприировать городские окрестности и прокладывать через них новую дорожную систему – бульвары. Самые большие из них расходились крыльями пропеллера от Place de l'Opéra[136]; южная петля бульвара Сен-Жермен пересекала Латинский квартал; с севера на юг протянулась почти прямая ось бульваров между Восточным вокзалом и Монпарнасом, для строительства которой потребовалось снести большинство зданий île de la Cité[137]. Уцелел лишь клочок вокруг Notre-Dame[138] (даже Наполеон опасался гнева сил, более могущественных, чем он сам).

Grands boulevards[139] с их театрами, cafés и бутиками тотчас стали самым модным местом города. В своей книге «Воспоминания о счастливой жизни Второй империи» Гастон Жоливе, бывший парижский плейбой, рассказывает, что он редко покидал этот район, разве что иногда прогуливался на запад, вдоль Елисейских Полей, в новые жилые кварталы за Триумфальной аркой. Он признается, что «почти ничего не знал о других районах города, как если бы они были в Центральной Африке». Да и для Берти Большие бульвары времен Наполеона III стали основным местом охоты.

Для осуществления своих планов Наполеон привлек Жоржа Эжена Османа, парижского политика, настолько беспристрастного, что во время градостроительных работ он, как известно, не пощадил даже дом, в котором сам родился. Наполеон доверил Осману миссию «наполнить воздухом, единообразие и украсить город». Требование единообразия вылилось в то, что сегодня и составляет изюминку Парижа – шести– или семиэтажные жилые дома с покатыми оцинкованными крышами, балконами на пятом этаже и поразительно похожими фасадами с почти одинаковыми рядами окон. Под строгим руководством Османа архитекторам ничего не оставалось, кроме как взяться за работу.

Добиваться социального единства – это тоже было одной из целей градостроительной реформы. В свое время состоятельные и хорошо одетые парижане массово покидали зловонные улицы города, и теперь Наполеон хотел вернуть их на прежние места. Во всех новых haussmannien[140] зданиях внизу разместились торговые помещения, над ними располагались просторные апартаменты, и целый этаж под крышей занимали специально построенные chambres de bonne – комнаты для прислуги. В более дорогих домах зачастую было по два этажа для прислуги, а также escalier de service – черная лестница, – чтобы состоятельные жильцы не видели, как доставляют продукты и заказы или таскают ведра. В наполеоновском новом Париже даже средний класс должен был чувствовать себя так, будто живет во дворце. Никто из его парижан не стал бы призывать рубить ему голову.

И наконец, реновация нужна была из санитарно-гигиенических соображений. Прокладка подземной канализации позволила навсегда распрощаться с эпидемиями холеры. Но изменения к лучшему коснулись не только разрастающейся и все хорошеющей столицы. В 1840 году, за восемь лет до того, как Наполеон пришел к власти, во Франции было 500 километров железных дорог. К концу его правления, в 1870 году, их стало 17 000 километров, включая новое парижское Petite Ceinture («малое кольцо»), предшественника Métro[141], которое перевозило грузы и пассажиров по внутреннему периметру города, освобождая центр от заторов. И уж, конечно, никак не назовешь простой случайностью то, что железнодорожные ветки были протянуты до загородных резиденций Наполеона в Фонтенбло и Компьене и модного ипподрома в Шантийи.

Наполеон был подлинным реформатором, поставившим задачу модернизировать страну и достойно конкурировать с экономическими достижениями Англии. Но при этом он оставался и беззастенчивым гедонистом, который использовал промышленный прогресс и новации градостроительства, чтобы подарить своей любимой Франции высшее art de vivre[142] – с элегантными людьми, удобными средствами передвижения, вкусной, свежей едой и красивыми домами. Это была французская версия Vorsprung durch Technik[143], с высокими технологиями, направленными на создание повсеместной атмосферы соблазна.

Часто говорят о том, что наполеоновские бульвары были призваны наполнить город воздухом и светом, а еще – облегчить передвижение войск при подавлении восстаний. Но это не вся правда – бульвары стали местом, где парижане могли неспешно прогуливаться, бросая по сторонам заинтересованные взгляды.

В дневное время широкие, чистые тротуары наводняли дамы, занятые невинным шопингом, – идеальная добыча для мужчин-охотников. Парижский monsieur, городской летописец Гастон Жоливе вспоминал, что, завидев хорошенькую женщину на прогулке по бульвару, он обгонял ее, а потом неожиданно оборачивался и спрашивал: «Вы следите за мной, мадам?» Если дама останавливалась, изъявляя желание продолжить разговор, он мог пригласить ее в café или предложить купить ей носовой платок или пару перчаток в одном из модных бутиков. Если дама не клевала на наживку, Гастон не расстраивался – выбор был большой, и долго ждать следующего объекта не приходилось.

Новые театры и cafés открывали большие возможности для продолжения знакомств, свиданий с любовницами или дамочками на одну ночь, и вокруг было много парковочных мест для экипажей, которые могли незаметно увезти парочку прочь.

Борделям больше не нужно было прятаться по темным средневековым переулкам, но даже и в такие укромные уголки стало легче пробираться по просторным авеню, пересекающим город. Кеб мог высадить мужскую компанию гуляк неподалеку от грязных трущоб, и любители удовольствий пешком добирались до мест развлечений, не опасаясь конфискации кошельков и одежды. Наполеон создавал свой Город Света[144], но оставалось еще много мрачных закоулков, где развратные мужчины могли утолить свои темные инстинкты.

На окраинах города новые парки с их широкими аллеями, обсаженными деревьями – Bois de Boulogne и Bois de Vincennes[145], – стали излюбленными местами для прогулок. Парижские аристократы разъезжали в открытых экипажах, обменивались приветствиями, снимая шляпы, или, как мадам Бовари в одноименном романе Гюстава Флобера, вышедшем в свет в 1857 году, выбирали закрытые транспортные средства и занимались любовью в движении. Гастон Жоливе любил кататься вокруг искусственного озера в Булонском лесу и наблюдать за публикой в «головокружительном разнообразии экипажей, больших и малых; замечать, кто с кем, кто в одиночестве, а кто осмелился показаться с любовницей или – того хуже – рискнул явиться с собственной супругой».

Мемуарист граф де Мони емко описал новый Париж Наполеона ш в своих «Воспоминаниях о Второй империи»: «Никогда еще он не был таким элегантным, не вызывал такого желания развлекаться и не видел таких зажигательных вечеринок и красивых людей». Для молодого Берти, приехавшего в Париж в 1867 году, это был город бесконечных возможностей.

Рабочие, создавшие этот потрясающий город рабским трудом на опасных и крайне вредных для окружающей среды производствах, вряд ли разделяли энтузиазм Берти, особенно если оказывались выброшенными из своих лачуг, и только потому что Осман решил превратить их кварталы в парк или бульвар. Но две категории граждан выступали за перемены в парижском обществе, задуманные Наполеоном III. Прежде всего, это был формирующийся класс bourgeois[146], заселяющих османовские районы, где они открывали новые магазины и были заняты в быстрорастущей сфере обслуживания. И конечно же верхний эшелон, haute bourgeoisie[147]. Наполеон использовал типично английскую систему финансирования общественных работ за счет частных средств, тем самым помогая банкирам, строителям и промышленникам сколачивать огромные состояния. И поскольку сам он, в силу своего происхождения, был лишен снобизма, эти nouveaux riches[148] поднялись на самый верх la bonne société[149], так что аристократы уже не смотрели на них свысока. Они могли купить или построить себе замок или hôtel particulier (особняк в Париже), устраивать блестящие приемы, на которые стекались crème de la crème[150] города, в том числе и заезжие королевские особы, такие как Берти.

Во времена Second Empire[151] Наполеона III Париж был наводнен шикарной публикой – аристократами или просто людьми с хорошими манерами, – у которой были и деньги, и куча свободного времени, чтобы их тратить. Берти крупно повезло – он сразу же стал членом этого «клуба», с положенными ему по рангу привилегиями. Но он пользовался и заслуженной популярностью, поскольку был не только наследным принцем, но еще и общительным, дружелюбным молодым человеком, который с удовольствием включался в общее веселье, забрасывая все вокруг деньгами и заливая шампанским. Берти повезло вдвойне, потому что у этого поколения бонвиванов был только один интерес – секс.

III

Таковым, по крайней мере, было мнение писателя Эмиля Золя, летописца своего времени, автора целой серии романов, в которых представлена развернутая (пусть иногда и перегруженная деталями) картина Франции середины и конца XIX века. Золя проник в самые разные миры – искусства («Творчество»), гастрономии («Чрево Парижа»), криминала («Человек-зверь»), пролетариата («Жерминаль») и даже шопинга (действие романа «Дамское счастье» разворачивается в декорациях одного из новых парижских универмагов).

Но есть у Золя и роман о сексе – «Нана». Это уменьшительно-ласкательное производное от имени Анна, вероятно, отсылка к печально известной актрисе/куртизанке того времени, Анне Дельон, прозванной светской львицей бульваров. Она прославилась своим романом с Наполеоном III, черными, как смоль, волосами и тем, что один французский комментатор тактично назвал «определенными талантами». Но в названии романа кроется нечто большее, чем просто имя. На современном французском сленге (арго) une nana – это всего лишь «девушка», хотя в эпоху Золя так называли куртизанок[152]. Собственно, об этом и роман – о жизни обычной парижской труженицы сексуального фронта, пусть и высокого класса, которая удовлетворяет запросы представителей новой haute bourgeoisie Наполеона III. И вот в таком вымышленном мире Нана встречает вполне реального принца Берти.

Мнение Золя о Париже Наполеона было предельно жестким. В предисловии к «Нана» он сформулировал темы романа: «целое общество, ринувшееся на самку», «свора, преследующая суку, которая не охвачена похотью и издевается над бегущими за ней псами»[153]. История эта, по словам писателя, «поэма вожделения самца, великий рычаг, приводящий в движение мир».

Когда заходит разговор о сексуальных похождениях в Париже середины XIX века, важно не слишком романтизировать то, что, по сути, было секс-туризмом, скрывающим за своим гламурным фасадом пошлость и убожество. Но в то время Берти, должно быть, казалось, что именно так «отрывается» Париж. Город был наводнен легальными проститутками, и не счесть было insoumises[154] – так называли тех, кто не желал подчиняться законам, как будто женщины боролись за право торговать своим телом.

В своих «Признаниях» Маргарита Беланже, любовница Наполеона III, рассказывала, что во времена Второй империи «от insoumises было не протолкнуться на Больших бульварах, Елисейских Полях, в Булонском лесу. Их было полно в театрах, и не только в ложах, но и на сцене, где они выступали за деньги. Это был один большой прилавок, рынок человеческой плоти разной свежести».

И эти незарегистрированные, нелегальные проститутки зачастую были гораздо богаче, чем мы думаем. Красивая, честолюбивая женщина могла в считаные месяцы заработать целое состояние, поскольку состоятельные мужчины боролись за право обладать ею по принципу «кто заплатит больше». Продажных женщин, которые, как и Нана, соблазняли мужчин, умело обращая их слабости в свою пользу, называли cocottes[155]. Обычно провинциалки бедного происхождения, они, подобно Маргарите Беланже, красотой и чарами прокладывали себе путь наверх по социально-экономической лестнице, на каждой ступеньке предусмотрительно обнажая натренированную ножку. Самые обольстительные – певицы, танцовщицы и актрисы – своей сценической игрой привлекали особо именитых и богатых любовников. Та же Маргарита Беланже начинала с армейского лейтенанта, а дошла до самого Наполеона III.

В своих мемуарах Гастон Жоливе описывает нелегкую жизнь cocotte. У нее был основной любовник, известный служанкам как Monsieur, и это он оплачивал квартиру cocotte. Непременно был еще один страстный любовный роман – с молодым, бесшабашным дворянином, amant de cœur (возлюбленным). Кокотка всегда четко давала понять, что amant должен уступить Monsieur, когда тот захочет воспользоваться своим правом. И это не считая череды любовников на одну ночь и случайных связей. Претенденты на тело соревновались друг с другом в своей щедрости, чтобы завоевать даму.

Письмо одной из знаменитых cocottes, Огюстины Броант, дает представление о том, как работала система. Вот что она рассказывает своему любовнику: «Дорогой друг, вчера я была очень тронута вашей нежностью, а ваш сегодняшний подарок привел меня в восхищение. Трудно выразить мою благодарность за ваше внимание к моему самоуважению. Я не могу любить вас больше, но мои чувства стали полнее». По крайней мере, она была честна.

А вот еще один смешной случай: знаменитая cocotte отдыхала в компании мужчин в café, и один из них послал официанта купить метр шелка, чтобы написать на нем стихотворение, посвященное красавице. На следующий день дама, скорее всего, отстирала дорогостоящий материал, чтобы сшить из него блузку, – для кокоток жизнь была борьбой за выживание, и они любой ценой старались поддерживать роскошный образ жизни, чтобы оправдать свои высокие расценки.

Служанкам кокоток тоже доставался кусок от этого пирога. Хорошая горничная могла заработать щедрые чаевые от мужчин, которые желали знать, когда ее хозяйка будет дома, или передать ей записку. Она могла выхлопотать себе и порядочную комиссию от торговцев, поставляющих продукты для частых вечеринок и модную одежду, без которой хозяйке было не обойтись. Одним словом, умная горничная прилично зарабатывала на успешной карьере кокотки, и для этого ей совсем не нужно было спать с мужчинами.

Самые искусные cocottes, как вымышленная Нана, которых прозвали grandes horizontales («гранд-горизонталки»), заламывали такие высокие цены на свои услуги и требовали так много «подарков» в виде денег, драгоценностей и недвижимости, что нередко доводили ухажеров до банкротства. Маргарита Беланже рассказывает: «Чтобы осыпать нас золотом – не подумайте, что я ставлю себя выше стада, будучи одной из наиболее высокооплачиваемых овец, – сыновья крали деньги у своих отцов или влезали в разорительные долги, а кассиры опустошали закрома наличности». Пользуясь своим статусом императорской фаворитки, она привлекала бесчисленное множество любовников, заработала себе château, пожизненную пенсию и безбедное будущее для своего внебрачного сына. Маргарита была настолько знаменита, что даже удостоилась упоминания в истории Золя как знаковый персонаж эпохи.

Роман «Нана» впервые появился в виде фельетонов, которые печатались в журнале «Вольтер» начиная с 1879 года, а в 1880 году вышел отдельной книгой, но действие начинается еще в апреле 1867 года, и персонажи списаны с реальных людей, в том числе с Берти и актрис, которых он посещал в Париже в тот год. Говорят, что прообразом героини стала самая знаменитая кокотка, Гортензия Шнайдер, у которой перебывало в любовниках столько королевских особ, что ее прозвали le Passage des Princes[156]. Это было в высшей степени меткое прозвище: настоящим Passage des Princes считалась одна из торговых галерей, построенных в районе новых бульваров. И если француз говорит, что побывал где-то de passage, то имеется в виду, что это было проездом, мимоходом. Судя по всему, Гортензия была довольно энергичной особой[157].

Из полицейского досье на Гортензию: «Она прибыла в Париж с парой башмаков и в платье из грубого полотна. Женщины Мартен и Дефонтен взяли ее в оборот и познакомили с мужчинами, ставшими ее первыми любовниками». Типичное начало карьеры кокотки. В романе Золя мы видим, с каким трудом девушка из низших слоев пробивается наверх и какая награда ждет ее за это. Нана, как и все кокотки, имеет полный комплект сексуальных партнеров – официальный друг-джентльмен, который обеспечивает ее шикарной квартирой, многочисленные претенденты на его трон и совсем уж случайные знакомства. Золя описывает, как она проводит ночь с хозяином магазина, которому утром надо рано вставать, чтобы успеть домой к восьми часам. Молодой дворянин уже поджидает за дверью и, как только соперник уходит, ныряет в теплую постель Нана, где остается до десяти часов, когда и ему пора заниматься делами. В другой раз пожилая сводница предлагает Нана заработать 20 louis[158] в три часа пополудни. Ош[159], соглашается Нана и просит дать ей адрес мужчины. По вечерам Нана выходит на сцену, играет в сомнительных постановках и зачастую приводит домой мужчин, которые после спектакля ломятся к ней за кулисы с непристойными предложениями. Мечта всей ее жизни, как признается она, это провести ночь, всего одну ночь, в одинокой постели. Хотя, конечно, для английского принца время она выкроит.

Золя получает удовольствие от сатирического изображения извращенной морали того времени. Развлекая орды женатых клиентов, Нана приходит в ужас, когда узнает, что один из них соси – в смысле, рогоносец. Она не может в это поверить: «Отвратительно! Мне всегда были противны эти рогоносцы». В ее лицемерии вроде бы кроется ирония, но, как ни странно, подобное отношение к обманутым мужьям разделяли все ее любовники.

Самыми яркими получились те сцены романа, в которых Золя описывает атмосферу животной сексуальности на спектаклях с участием Нана. Разумеется, в этой среде варился и Берти. Актерская игра Нана ограничена парой-тройкой простеньких фраз и нелепой арией, но зато она мастерски дефилирует по сцене в прозрачной тунике, и вид ее тела приводит мужчин в дикий восторг. Золя описывает сцену у дверей театра перед спектаклем, где «теснилась публика, шум нарастал, гудели голоса, призывали Нана, требовали Нана; в толпе, как это порой бывает, проснулась потребность к низменной потехе и грубая чувственность».

А в театральном зале собралась типичная для Второй империи тусовка. Как пишет Золя: «Весь Париж был здесь, Париж литературный, коммерческий и веселящийся, – множество журналистов, несколько писателей, биржевиков и больше filles (проституток), чем порядочных женщин. То была странная смесь различных слоев общества, представленного всеми талантами, снедаемая всеми пороками». И в скором времени среди них окажется и Берти.

Нана выходит на сцену, излучая откровенную сексуальность. Она не умеет ни петь, ни танцевать, но это не имеет значения. Понимая, что уже не возьмет высокую ноту, «она преспокойно сделала движение, обрисовавшее ее пышные формы, и, перегнувшись всем станом, запрокинув голову, протянула руки, вызвав целую бурю аплодисментов». Когда Венера, персонаж Нана в пьесе, начала соблазнять Марса, «она целиком завладела публикой, и теперь каждый мужчина был в ее власти. Призыв плоти, исходивший от нее, как от обезумевшего зверя, звучал все громче, заражая зал. В эту минуту малейшее ее движение пробуждало страсть, и ей достаточно было пошевелить мизинцем, чтобы пробудить вожделение».

Рассказы о сексуальной силе Нана неизбежно достигают ушей Берти, и он бронирует лучшие места в зале – в те времена ложи находились по обе стороны сцены, чуть возвышаясь над нею, так что самые богатые зрители сидели чуть ли не вплотную к актрисам, заглядывая им в глаза во время действия. И Берти не единственный вельможа, которого ожидают в тот вечер, директор надеется увидеть персидского шаха и, может быть, даже германского канцлера Отто фон Бисмарка. Но именно англичанин вызывает наивысший интерес.

Золя, прежде чем садиться за роман, всегда проводил тщательное исследование описываемого материала, и в случае с «Нана» эта подготовительная работа вылилась в долгие беседы с людьми, которые видели Гортензию Шнайдер на сцене, а Берти – на ее спектаклях. Поэтому, когда «принц Шотландии» (маскировка такая же прозрачная, как сценический костюм Нана) наконец приходит в театр посмотреть выступление актрисы, мы можем быть уверены в том, что это вполне достоверный портрет настоящего Берти, каким его воспринимали парижане.

Самое примечательное в образе Берти в романе – то, как комфортно он чувствует себя в роли вожака парижской стаи сексуальных хищников. Он приходит на спектакль Нана три раза за неделю, и на третий вечер, в компании французских аристократов, в том числе графа де Мюффа – в прошлом моралиста и праведника, а ныне воздыхателя Нана, – попадает в ее уборную. Полуголая, она прячется за портьеру, хотя успевает поддразнить нежданных гостей своими прелестями. Директор театра упрашивает ее выйти: «Да чего вы прячетесь, душа моя, что тут такого? Это же его высочество. Ну, нечего ребячиться. Mon Dieu[160], эти господа прекрасно знают, как сложена женщина. Они вас не съедят».

«Ну, в этом я еще не уверен», – шутливо произносит Берти по-французски, и все преувеличенно громко смеются, заискивая перед ним, а директор спешит заметить, что «прекрасно сказано, с истинно парижским остроумием».

И тут Нана выходит из-за портьеры, в лифчике, наполовину скрывающем ее груди. Ей всего восемнадцать, но она знает, как вертеть мужчинами, и просит прощения за такой прием, появляясь перед ними «с голыми руками, голыми плечами и грудью, сияя очаровательной молодостью».

Берти находит еще один галантный ответ: «Это мне следует просить прощения, сударыня. Но я не мог устоять перед желанием выразить вам свое восхищение…»

Вламываются актеры с шампанским (а ведь это всего лишь антракт – через несколько минут Нана должна вернуться на сцену), так что в уборной скоро становится слишком тесно от мужчин, столпившихся вокруг полуголой девахи. Золя так комментирует эту сцену: «И никто не смеялся над этим странным смешением, когда подлинный принц, наследник престола, пил шампанское с дешевой актрисой – и прекрасно чувствовал себя на этом… маскараде королевской власти… в обществе театральной горничной, падших женщин, фигляров и торговцев живым товаром».

Берти поддразнивает влюбленного графа де Мюффа англо-французской шуткой: «Да, видите ли, дорогой граф, у вас здесь недостаточно ценят красивых женщин. Мы всех их переманим». В этом как раз и состояла цель его визита в театр, да и вообще в Париж.

Берти остается в уборной, пока костюмерша помогает Нана надеть тонкую прозрачную тунику, и, как отмечает Золя, «полузакрыв глаза, следил взглядом знатока за волнистыми линиями ее груди». Принц выразил желание прослушать третий акт за кулисами, и там, пока Нана стоит, кутаясь в меха, в ожидании своего выхода, начинает действовать. Он отводит ее в сторонку и говорит с ней, «не спуская с нее своих полузакрытых глаз», и Нана, «не глядя на него и улыбаясь, утвердительно кивает головой». Дело сделано. Она сбрасывает с себя меха и, обнаженная, выходит на сцену.

После спектакля поклонники рвутся проводить Нана из театра, толпятся у служебного выхода, но тут один из них, рассерженный граф, вдруг замечает, что она исчезла. Его высочество преспокойно усадил Нана в свою карету. Остальные мужчины раздосадованы, но они не ревнуют к Берти. Это естественный порядок вещей. Нана была женщиной для всех, и теперь она досталась тому, кто заплатил больше всех или стоял выше всех в социальной иерархии, в данном случае – английскому принцу.

В игре обольщения Берти легко одержал победу даже над искушенными парижанами.

IV

Золя, возможно, и нарисовал точный портрет Берти (во всяком случае, по воспоминаниям очевидцев), но немного несправедливо обошелся с настоящей Гортензией Шнайдер. Начать с того, что ей было далеко за тридцать, когда она познакомилась с Берти, а Нана все еще в девическом возрасте. Как певица Гортензия была на голову выше Нана; ее сопрано стало голосом (не говоря уже о пышном теле) парижских оперетт Жака Оффенбаха, уроженца Германии[161]. В описании любительских спектаклей Золя, кажется, больше вдохновляла кокотка Мери Лоран, которой, как и Нана, в 1867 году было восемнадцать лет, и она прославилась как Венера в хите Оффенбаха, оперетте «Прекрасная Елена», где появилась – обнаженная – в раскрытой золотой раковине, прямо-таки пухлая версия картины Боттичелли на ту же тему[162].

Гортензия Шнайдер была профессиональной певицей. Кто-то из журналистов писал, что у нее был голос, который Обер (модный композитор) «приходил слушать всякий раз, когда чувствовал необходимость устроить восхитительное промывание ушей». Звучит как название французского метода лечения, но задумано определенно как комплимент.

В 1867 году Гортензия блистала в сатирической опере-буфф Оффенбаха «Великая герцогиня Герольштейнская», где остро высмеивается придворная политика. Великая герцогиня, хозяйка мелкого германского герцогства, бредит мужчинами в военной форме и влюбляется в простого солдата по имени Фриц. Она назначает его главнокомандующим своей армией, отправляя в отставку прежнего генерала с говорящим именем Бум. Пьеса, с ее очевидным антипрусским посылом, стала хитом сезона, и 15 мая 1867 года Берти пришел увидеть ее в Théâtre des Variétés[163] на бульваре Монмартр. Как и весь Париж, он тотчас подпал под чары Гортензии.

В описании сладострастной Нана Золя, конечно, не преувеличивал магическое воздействие Гортензии на мужчин. Все тот же парижский журналист, нахваливающий ее голос, говорил, что она обладала «рубенсовскими формами, обезоруживающей улыбкой и кокетливым взглядом – сочетанием, которое довело бы до греха и архиепископа».

Молодой певец кабаре, Паулюс, вспоминал Гортензию как «триумфальную фигуру Второй империи. Ее двор был так же популярен, как и Тюильри [парижский дворец Наполеона и Евгении], только еще веселее. Любой суверен, прибывающий в Париж, едва покончив с официальными приветствиями, спешил к ней, чтобы вымолить у красавицы улыбку и… все остальное. А ее сердце было открыто для гостей так же, как и ее дом».

Среди воздыхателей и предполагаемых любовников Гортензии были Наполеон III, русский царь Александр II, принц Людвиг Баварский, португальский король Луиш I, император Австрии Франц-Иосиф и Берти. Если бы Гортензия Шнайдер была дипломатом, она могла бы играючи остановить все войны в Европе XIX века.

Одним словом, в 1867 году Гортензия была непревзойденной звездой парижской сцены, и заполучить ее в качестве «зарубки» на ножке кровати было большой удачей для Берти. В современных реалиях это было бы равнозначно тому, что молодой английский принц приехал в Голливуд и соблазнил Скарлетт Иохансон или (если уж совсем в духе времени) Брэда Питта.

Во время своего визита на «Экспо-1867» Берти, судя по всему, пошел по проторенной дорожке: за bonjour[164] в императорском дворце последовал сладострастный bonsoir[165] у Гортензии, и, видимо, какое-то время он поддерживал с ней отношения. Биограф Берти, Кристофер Хибберт, называет Гортензию «любимой компаньонкой принца» в 1868 году, и это на фоне ее длительного романа с вице-королем Египта

Исмаилом Великолепным (имечко, несомненно, сам себе выбирал), который начался во время его визита в Париж на Exposition, а продолжился уже в Египте, куда приехала Гортензия. Как и вымышленная Нана, Гортензия Шнайдер вела свои любовные дела с мастерством театрального агента, и это объясняет, как ей удалось, на пятом десятке уйдя на покой, прожить долгую счастливую жизнь на пенсии, заработанной сценическим и иным трудом.

V

В 1867 году Берти нашел время и на то, чтобы насладиться обществом другой известной Джулии Бенени Баруччи, которая сама себя называла «парижской шлюхой номер один». Известная как Ла Баруччи, эта знойная итальянка, не стесняясь, плохо говорила по-французски, но это не помешало ей стать одной из самых известных куртизанок топ-уровня, grandes horizontales, и к тридцати годам она уже заработала своими услугами достаточно, чтобы купить себе особняк на Елисейских Полях. А в доме напротив жила ее коллега по цеху, знаменитая Ла Пайва, которая начинала свою карьеру в 1840-х годах в Лондоне, где спала с английскими лордами, а теперь устраивала шикарные светские суаре, на один из которых наверняка заглянул и Берти во время своей поездки на выставку.

Сегодня, разглядывая фотографии этих женщин, можно подумать, что они безвкусно одеты и непривлекательны, и это простительно. В самом деле, трудно заподозрить красавицу в женщине с тусклыми, давно не мытыми волосами, разделенными на прямой пробор, в платье, скрывающем нижнюю часть тела каскадом ниспадающих юбок. Есть фото Ла Баруччи, на котором у нее даже не обнажены плечи, и кажется, будто она оделась на похороны. Но в середине XIX века вкусы были совсем не нынешние, да и мужчины, если угодно, с их зализанными прическами, козлиными бородками и сигарным амбре были не такими уж притягательными.

Современник Ла Баруччи, плейбой, граф де Мони, дает описание, которое объясняет, почему Берти так стремился с ней познакомиться: «Взгляд ее больших темных глаз был тяжелым и пронзительным, но в то же время томным; широкие ноздри подрагивали, как у породистого скакуна; у нее был похотливый рот, выпуклые груди, длинная тонкая шея, пышное тело, статное, с гибкой талией; и, выше среднего роста, она обладала грацией королевы…» Такое впечатление, что Мони отшвырнул перо в сторону и бросился на женщину.

Есть известный анекдот про первую встречу Берти с Ла Баруччи в 1867 году. Представить ей Берти и его брата Аффи взялся французский герцог Аженор Грамон, любимчик Наполеона III, печально известный донжуан и – как бы невероятно это ни прозвучало – бывший французский посол в Ватикане.

Видимо, Грамон вызвал Ла Баруччи на встречу с английскими принцами и был очень раздосадован, когда она явилась с опозданием на сорок пять минут (хотя Берти, наверное, привык ждать женщин, если вспомнить пресловутую непунктуальность его жены). В свое оправдание Ла Баруччи задрала платье, показывая всем, что не потратила эти сорок пять минут впустую, выбирая нижнее белье. Под слоями юбок она была совершенно голой.

Странно, но Грамон, кажется, решил, что встреча не удалась; впрочем, сам Берти наверняка был в восторге от такой раскованности. Когда французский герцог сделал Ла Баруччи выговор, она лихо ответила: «Но вы велели вести себя правильно с Его Высочеством. Я показала ему лучшее, что есть у меня, и это было бесплатно». Эти слова, должно быть, эхом пронеслись по парижским театральным коридорам и кафе, и репутация итальянки взлетела до небес, что привлекло к ней еще больше богатых клиентов. Что же до Берти, то он уже был в ее списке.

По глупости эта история не закончилась грубоватым анекдотом, потому что Берти оставил письменное свидетельство своей связи с итальянской проституткой. После того как Ла Баруччи умерла от туберкулеза в 1871 году, ее обедневший брат пригрозил, что продаст интимные письма Берти на аукционе в Париже или перешлет их в Лондон, чтобы вызвать там скандал. Берти отправил во Францию переговорщика и поначалу подумывал о том, чтобы упечь строптивого братца за решетку, но в конце концов заплатил 6000 франков (пяти-или шестилетний заработок парижского рабочего) за двадцать писем, бездумно подписанных «А. Э.». Относительно новый игрок в мире прелюбодеяния, Берти, видимо, не знал в ту пору, что парижские тайны не должны выходить за пределы Парижа.

В его защиту следует сказать, что для Берти это была первая полноценная экскурсия по топким заводям парижского адюльтера. Неудивительно, что он наткнулся на островки зыбучих песков. Многие французы, как и несчастные любовники Нана, забывали об осторожности и нередко попадались в ловушку дам demi-monde, «полусвета», мягкого, но коварного подбрюшья Парижа.

Однако, помимо дурной привычки подписывать письма к проституткам, Берти, кажется, усвоил много чего другого, приобретая первый парижский опыт. По свидетельству французских писателей того времени, в конце 1860-х он стал почти завсегдатаем парижского полусвета, создавая каталог часто посещаемых мест, многие из которых были модными просто потому, что туда ходил он.

Француз по имени Джеймс де Шамбрие, оглядываясь в старости на Париж Наполеона III, назвал Берти ce Parisien de Londres – «этот парижанин из Лондона». «Мы видели, как он мелькает тут и там, – вспоминает Шамбрие в своей книге

La Cour et la Société du Second Empire[166], – живой и веселый… все в Париже знали его рукопожатие, его открытый взгляд, его красивую улыбку… Умело обращаясь со словом, пером[167] и картами, он завязал прочную дружбу с людьми из всех слоев общества». По словам Шамбрие, лучшим качеством Берти в глазах парижан было то, что он был «совершенно лишен строгости и пуританства своей матери». И это было весьма кстати с учетом репутации парижских мест, куда Берти частенько наведывался в эти последние пьянящие годы империи Наполеона III.

Глава 6

Пора удариться в загул

Пока парижане веселятся, правительство может спать спокойно.

Уильям Реймон, французский театральный критик

I

Когда Берти приезжал в Париж весной 1867 года, они с братом жили в британском посольстве, но в последующие свои приезды он вел себя так же, как любой состоятельный турист. В сопровождении всего лишь конюшего или кого-то из своих распутных лондонских дружков, вроде итонского однокашника Чарльза Уинн-Каррингтона, он останавливался в своем любимом отеле «Бристоль»[168] на Вандомской площади и сразу же просил показать ему список гостей, на случай, если среди них окажется кто-то из знакомых. Особенно его интересовали особы женского пола.

Устроившись в отеле, принц первым делом просматривал театральную афишу Courrier des Théâtres, выбирая спектакль, оперу или оперетту, на вечер. Разумеется, он без труда мог попасть даже на самую громкую премьеру, чего нельзя сказать о сегодняшних парижанах, которым приходится бронировать билеты на любой популярный спектакль за несколько месяцев вперед.

Театр на самом деле был тем местом, куда стоило сходить в Париже Наполеона III. Новая архитектура с ее шикарными многоквартирными домами, вытеснявшими старые, полуразрушенные средневековые постройки, привлекала в город полчища мигрантов – представителей среднего класса, и все они жаждали развлечений.

Вокруг театров были построены просторные городские площади – взять, к примеру, Шатле, где друг на друга смотрели Théâtre Lyrique и Théâtre Impérial[169], строительство которых было завершено в 1862 году; ныне прекративший свое существование Théâtre de la Gaité[170], построенный в том же году к северу от Шатле; и, величайший из всех, наполеоновский новый оперный театр, Opéra Garnie[171], с лестницами, достойными королевского замка, и grand foyer[172], более похожим на дворцовую бальную залу.

Проект новой Оперы, которая и поныне доминирует над всем городом, был настолько ошеломляющим, что даже императрица Евгения смутилась, когда увидела планы.

– Что это за стиль? – спросила она. – Это не греческий, не Людовика XV и определенно не Людовика XVI.

– Стиль Наполеона III, – ничуть не смутившись, ответил молодой архитектор Шарль Гарнье.

Наполеон был в восторге.

– Не волнуйся, – как говорят, шепнул он Гарнье, – она сама не знает, о чем говорит.

Главная задача состояла в том, чтобы здание выделялось, что и было достигнуто, огромными буквами «N» (Наполеон), высеченными на фасаде.

Более десятка театров выстроились вдоль бульваров, большинство из них в роскошном убранстве. Фойе и коридоры, украшенные фресками, скульптурами и громадными зеркалами, были таким же постановочным пространством, как и сама сцена. Театр стал местом, где парижане могли увидеть игру актеров и показать себя как актеров.

Берти был частым гостем в новых заведениях города, хотя, со слов ирландского журналиста того времени, Джастина Маккарти, имел очень смутное представление о том, что должно и не должно происходить на сцене: не обладая вкусом к «высокому искусству», он предпочитал «маленькие театры, где жизнерадостные блондинки демонстрировали свои нескрываемые прелести». Поэтический диалог, похоже, не значился в списке приоритетов Берти.

Самой модной театральной формой тех дней был водевиль. Мы считаем его изобретением XIX века, но на самом деле этот жанр был популярен во Франции на протяжении веков, прежде чем вступил в свои права в Париже Наполеона III. Изначально водевилем называли веселые, нередко сатирические песенки, как те, что сочинял нормандский поэт XV века Оливье Басселен, родом из Во-де-Вир, долины Вира. К началу эпохи правления Наполеона III они эволюционировали в музыкальные комедии с хлесткими куплетами и фарсовыми сюжетами, основанными на недоразумениях и нелепых совпадениях.

Французский драматург Этьенн Жуй, который написал либретто для оперы Россини «Вильгельм Телль», презирал водевиль за его «чрезмерное увлечение каламбурами», хотя, наверное, это идеальное развлечение для тех, у кого язык хорошо подвешен, но хромает концентрация внимания. Одним словом, для таких, как Берти.

Наряду с чуть более высоколобыми opéras comiques[173] водевили были прекрасным средством скрасить вечерний досуг, песенки из этих незатейливых постановок можно было насвистывать себе под нос, прогуливаясь по бульвару после спектакля. И не следует забывать, что удовольствием для Берти был не только сам спектакль, но и мысль о том, что впереди ночь со звездой сцены или очаровательной зрительницей. Как выразился один французский обозреватель, Берти «понимал, что такое театр». Если ему не нравилась постановка, он мог просто прохаживаться по театральным коридорам, «не отвлекаясь на то, что происходило на сцене».

Берти был не одинок в этом – парижские модники не считали спектакли и оперы, рекламируемые на афишах, raison d'être[174] театра. Гастон Жоливе рассказывает, что «ранним вечером мужчины начинали подтягиваться к оперному театру на улице Лё Пелетье, откуда после репетиций выходили танцовщицы». И позже, во время спектакля, «многие пропускали второй акт, если у них была назначена встреча с любовницей». Только какая-нибудь гениальная постановка могла удержать внимание мужчин.

Мы уже видели Берти в действии с Гортензией Шнайдер в Théâtre des Variétés, и точно так же он выступал в других парижских театрах. Одним из его любимых был Théâtre du Gymnase[175] на бульваре Бон Нувель, который, к счастью для Берти, сделал разворот в выборе репертуара, чтобы вписаться в нравственную среду режима Наполеона III. Прежде известный своей назидательной драмой, театр переключился на популистские пьесы, сотканные, по словам одного критика, «из сомнительных ситуаций, распущенности и нарочитой наглости». Для Берти – то, что надо. И это был небольшой театр, со зрительскими ложами на уровне сцены. Берти даже не нужно было тащиться в гримерки – актрисы могли запрыгивать прямо к нему на колени.

Среди его вечерних пристанищ был и Théâtre du Vaudeville[176] , который сменил место жительства в 1860-х годах, переехав на километр в сторону от place de La Bourse[177] в новое здание на boulevard des Capucines[178] возле Оперы[179]. Труппа «Водевиля» прославилась первой сценической постановкой романа Александра Дюма-младшего «Дама с камелиями», весьма актуальной сказкой о богатой кокотке, которая влюбляется в молодого буржуа и ради него отказывается от аморального образа жизни (и всех своих щедрых клиентов). Это искренняя история любви, но чтобы лишний раз напомнить аудитории, состоящей из представителей среднего класса, что женщине с запятнанной репутацией никогда не отмыться, бывшая кокотка Маргарита чахнет от туберкулеза, и ее кружевные платочки становятся все более окровавленными.

В середине 1860-х годов история могла стать очень актуальной, поскольку так совпало, что Маргаритой звали официальную любовницу Наполеона III, практикующую cocotte. В любом случае, премьера «Дамы с камелиями» в 1852 году имела оглушительный успех, и говорят, что это первый спектакль в истории Парижа, сыгранный более ста раз. Берти наверняка видел очередную версию постановки, тем более что позже роль Маргариты сыграла одна из его любовниц, Сара Бернар (о которой речь впереди).

Все, что происходило в парижских театрах, ярко описано отставным, но не раскаявшимся плейбоем, графом де Мони, в его мемуарах «Воспоминания о Второй империи». С нежностью и тоской он вспоминает разгульные вечера конца 1860-х годов в театре «Одеон», где регулярно выступала итальянская оперная труппа Les Italiens[180] и где часто появлялся Берти. Мони рассказывает, что в «Одеоне» были просторные, красиво обставленные актерские уборные, где можно было посидеть и пообщаться (в том смысле, что договориться о свидании с актрисами), и что иногда певицы спрыгивали со сцены и выбирали себе приглянувшегося ухажера из первых рядов.

По словам Мони, если состав исполнительниц был особенно хорош, первые ряды партера заранее бронировали en masse[181] члены мужских клубов, которые потом закидывали актрис предложениями поужинать после спектакля. Балерины были в числе любимых мишеней. Однажды, отмечает Мони, около полусотни членов жокей-клуба (один из нескольких клубов Парижа, членом которого был и Берти) «оккупировали первые семь рядов партера и заслоняли собой танцовщиц». По-видимому, молодые артистки балета нуждались в защите хищных самцов от других, еще более свирепых хищников.

Жокей-клуб был настолько влиятельным в мире парижского театра, что режиссеры оперы порой намеренно не ставили балетные сцены в первый акт – члены клуба были известны своими опозданиями на спектакли и не хотели пропустить феерическое зрелище девиц в коротких юбок. Поэтому в Париже Наполеона III считалось обязательным выводить полный состав танцовщиц только во втором акте.

Рассказывают, что одна опера провалилась, потому что режиссер бросил вызов жокей-клубу и поставил балетный номер в первый акт, чем спровоцировал бойкот со стороны сообщества плейбоев. Все это звучит несерьезно, но убежденность богатых парижских аристократов в том, что город принадлежит им и должен подстраиваться под их расписание, имела самые тяжелые последствия, когда в конце правления Наполеона III разразилась анархия.

Порой аристократы и вовсе позволяли себе вторгаться на сцену. Один из французских биографов Берти, Андре Моруа, описывает, как во время исполнения пьесы «Федора» – мелодрамы, написанной Викторьеном Сарду для Сары Бернар, – актриса позволяла своим поклонникам принимать участие в действии. «В конце акта [она] рыдала на смертном одре убитого жениха. Многие парижане с удовольствием играли эту молчаливую роль невидимки. Принц тоже дождался своей очереди». Кажется, все средства были хороши, лишь бы оживить чересчур серьезную пьесу.

Казалось, ничто не может помешать Берти провести вечер в любимом театре. Андре Моруа рассказывает, что «однажды в Париже он с друзьями уже собирался уходить в театр, когда пришло известие о смерти дальнего королевского родственника. Его друзья переглянулись, явно разочарованные тем, что вечер испорчен.

Один из них осмелился спросить: „Что будем делать?“

Принц задумался на мгновение и ответил: „Вставьте черные запонки, и идем в театр“».

II

Даже самая легкая опера или водевиль казались тяжеловесными в сравнении с развлечениями в других бастионах парижской ночной жизни – cafe-concerts[182]. Они появились в середине 1850-х годов как площадки, на которых классические актрисы декламировали монологи из пьес Расина или Корнеля. Но классика быстро растворилась в смешанном литературном репертуаре, который один французский критик описал как «короткие комические зарисовки, водевильные сценки, импрессии, отрывки из оперетт, а также популярные песенки – наивные, провокационные, эротические или откровенно похабные».

Ныне знаменитым кабаре, таким как «Мулен Руж» и «Фоли Бержер», еще только предстояло добиться признания; это случилось позже, после того как художники и поэты Монмартра сделали свои тусовки в северной части Парижа более светскими[183]. Но в наполеоновском Париже 1860-х café-concerts в «безопасных» районах вокруг Елисейских Полей, Оперы и Больших бульваров уже пользовались популярностью у полуночников в роскошных плащах, таких как Берти.

Среди них выделялись Café des Ambassadeurs («Кафе дез Амбассадор») и его брат-близнец Alcazar d’Eté («Альказар д’Эте»), модные ночные заведения, где молодых буржуа развлекали сомнительные певички и кокетливые танцовщицы. Эти два café-concerts расположились в одинаковых зданиях, напоминавших нечто среднее между охотничьим домиком и греческим храмом, в садах вдоль Елисейских Полей. Берти выделял «Амбассадор», удобно расположенный всего в двух шагах от его отеля. Картина Эдгара Дега «Кафешантан в „Амбассадор“» дает яркое представление об атмосфере, которой наслаждался здесь Берти. На фоне греческих колонн и зеленой листвы на сцене четыре женщины в ярких платьях с глубоким декольте. Одна из них, певица в алом, подалась вперед, соблазнительно подбоченившись и показывая на кого-то в зале – возможно, уже подобрав себе поклонника. Другая артистка, в нежно-голубом, сидит, поглядывая поверх веера, пытаясь установить зрительный контакт с тем, кто побогаче и не прочь продолжить знакомство. Дега показывает и публику крупным планом – мужчина с вислыми усами в шляпе-котелке, очевидно, пришел в сопровождении трех женщин, и по крайней мере две из них больше заинтересованы в нем, чем в шоу, явно напоминая ему, что он уже занят. Во всяком случае, на сегодняшний вечер.

В 1860-х годах Берти наверняка «познакомился поближе» со звездой Alcazar d'Eté, певицей Терезой. И если Берти «знакомился поближе» с парижской артисткой, то явно не для того, чтобы встретиться после шоу и обменяться рецептами boeuf bourguignon[184]. Тереза, чье настоящее имя было Эмма Балладой, славилась своими песенками, в которых непристойности сочетались с откровенной чепухой. Известные в те времена как tyroliennes[185], они были настолько популярными, что Терезу пригласили выступить перед самим Наполеоном III в приватной обстановке. Легко понять, почему императору ласкали слух такие строчки:

Бастьен говорит о браке, но брак требует размышления,

Один и тот же мужчина каждую ночь в постели —

Очень странное изобретение.

Хотя, если вспомнить вольную интерпретацию свадебной клятвы Наполеоном, императрице Евгении эта песенка показалась бы не такой уж забавной.

Восхождение Терезы к славе было довольно типичным. Простая деревенская девчонка из Нормандии, она приехала в Париж работать в магазине одежды, когда ей было всего двенадцать лет, и была уволена, поскольку слишком часто пропадала в барах и театрах, где пела куплеты и исполняла эпизодические роли в постановках. После удачного дебюта в café-concerts в 1863 году она нащупала свою «золотую жилу» – tyroliennes, – ив одночасье продюсеры вдруг стали биться за нее. Она даже опубликовала автобиографию – Mémoires de Thérèsa, Ecrits par Elle-même («Мемуары Терезы, написанные собственноручно»), – хотя, к нашему сожалению, она вышла в 1865 году, еще до первой вылазки Берти в café-concert. К тому времени как Берти познакомился с Терезой в конце 1860-х, она стала еще более успешной и зарабатывала 1500 франков в месяц, что раз в пятьсот превышало ее заработок в магазине.

В своей автобиографии, довольно складно написанной – по-видимому, Терезе кто-то помог с грамматикой и правописанием (не в пример современным знаменитостям, конечно), – она рассказывает совсем не оригинальную историю о том, как пробивалась к наверх. Тереза намекает на то, что другие певицы прибегали к аморальным уловкам, сокращая путь к славе и богатству, но заверяет своих уважаемых читателей, что сама предпочитала бороться честно. Она даже описывает сцену, в которой судебный пристав соглашается простить ей долги в обмен на песенку. Возможно, лишь современный цинизм заставляет нас воспринимать это как вопиющий эвфемизм.

В любом случае, продавщица косметики говорит Терезе, что она «идиотка». Ей следовало бы брать пример с «малышки Л****», которая «за последние полгода обработала барона и двух виконтов, а теперь нацелилась на герцога!». Тереза настаивает на том, что будет и дальше пробиваться только с помощью своего голоса, хотя, если верить слухам, через несколько лет она уже и сама лакомилась французским императором и английским принцем.

Судя по ее фотографиям, Терезу нельзя назвать красавицей даже по меркам того времени, когда в моде были пышные формы. Дега изобразил ее на выступающей сцене в картине «В кафешантане. Песня собаки» и даже не потрудился романтизировать ее образ. Собственно, и сама Тереза не стремилась к этому, поскольку секрет ее популярности как раз и заключался в том, что она представала перед своей аристократической аудиторией карикатурой на грубую парижанку из низов, сочетающую сильный голос с бесстыдными жестами и многозначительным подмигиванием. Один французский журналист, видевший выступления Терезы, говорил, что «восхитительная откровенность и заразительное остроумие делали ее неподражаемой». Защищая певицу от обвинений в том, что она воплощала все пороки наполеоновского Парижа, он отметил, что выбор у нее был невелик: она была вынуждена потакать «дурному вкусу нездоровой эпохи, когда общество было гнилое сверху донизу».

III

До и после театра шикарные парижане, в том числе Берти и его друзья, толпой направлялись в cafés на бульварах. При Наполеоне III обедать и ужинать в ресторанах стало модно, как никогда, и новые заведения открывались тут и там.

Одним из новшеств, вызванных появлением бульваров, стало café terrace[186]. Теперь на улице было достаточно места, чтобы расставить столики, и к тому же имелось множество причин понаблюдать за прохожими. Мужчины занимали стратегически важные точки, такие как Café de la Paix («Кафе де ля Пэ») на углу площади Оперы, и любовались, как поэтично выразился очевидец, «маленькими ножками, спешащими мимо… цок-цок-цок». Вряд ли он имел в виду шотландских пони.

Как это ни странно звучит, но еще одним изобретением новых бульварных закусочных было меню. Только теперь для парижских ресторанов и кафе стало обычной практикой распечатывать список блюд, так что клиенты с улицы могли зайти и выбрать все что угодно. Старомодные рестораны, как те, что окружали Palais Royal[187], всегда настаивали на том, чтобы клиенты заказывали ужин накануне. И для парижан это была еще одна причина, чтобы переместиться из старого центра города на бульвары, где вскоре во всю мощь развернулись шикарные новые заведения, такие как Café Anglais («Кафе Англэ») и Maison d'Or («Мезон д’Ор»), где так любил бывать Берти.

Правда, меню было не столь разнообразным, как сегодня. В 1860-х годах «Кафе Англэ» предлагало только суп, одно рыбное блюдо, одно мясное, овощной салат и шоколадный мусс. Впрочем, туда приходили не столько для того, чтобы поесть, сколько ради общения и новых знакомств.

«Кафе Англэ», на углу Boulevard des Italiens (Итальянского бульвара), уже было легендарным местом встреч, когда туда начал захаживать и Берти. В 1866 году он заслужил упоминания в оперетте Оффенбаха «Парижская жизнь». Как описывают его авторы либретто Анри Мельяк и Людовик Галеви, это было:

Место, которое вселяет страх в матерей,

Гиблое место для их младых сыновей,

Которые спускают там деньги отцов,

Лишая приданого несчастных сестер.

И вот какая здесь царила атмосфера:

Взрывы смеха, шампанского бутылей ряды,

Драки и стычки тут, танцы там,

А скрипучее пианино все наигрывает песенки,

Аккомпанируя этим странным кутежам.

Кутежи, в которых, по-видимому, с энтузиазмом участвовал и Берти, проходили в основном на верхних этажах. В отличие от нынешних cafés на парижских бульварах, «Кафе Англэ» занимало все пятиэтажное здание целиком. Внизу был общий зал, salle commune. Это было место для деловых обедов, и здесь замужние дамы могли не опасаться косых взглядов. На верхние этажи поднимались через боковой вход по потайной лестнице. Респектабельные дамы никогда туда не заглядывали, дабы не наткнуться на проституток или своих мужей. Там, наверху, находились cabinets privés – приватные кабинеты, – где и устраивали разгульные застолья, которые обслуживали вышколенные официанты, умеющие держать язык за зубами.

Хотя не всем официантам можно было доверять. В «Кафе Англэ» хорошая взятка в нужные руки гарантировала, что общая дверь останется чуть приоткрытой, так что из salle commune можно будет увидеть, кто заходит через черный ход.

Самым известным в «Кафе Англэ» был le Grand Seize – большой кабинет номер шестнадцать. Это был роскошный приватный салон с плюшевыми красными диванами, обтянутыми бархатом стенами, и Берти здесь был habitué[188]. А из женщин чаще всего бывала знаменитая cocotte Анна Дельон[189]. Именно в этой комнате, хотя, очевидно, и не в присутствии Берти, одна из его любимых grandes horizontales показала трюк, превративший ее в легенду.

Кора Перл (ее настоящее имя Эмма Крауч) была англичанкой, и родилась она то ли в 1835 году, то ли в 1842-м, в зависимости от того, какой истории вы больше поверите. Дочь виолончелиста и композитора, она обладала хорошими музыкальными способностями – может быть, не столь впечатляющими, как у Гортензии Шнайдер, но вполне достаточными для того, чтобы получить роль в постановке оперетты Оффенбаха «Орфей в аду» в 1867 году. Помимо соблазнительной фигуры и красивой мордашки, ее отличало упорное стремление разбогатеть, причем быстро. Говорят, что в проституцию она подалась после изнасилования и что любовников своих обдирала как липку, а потом еще и унижала.

Светский репортер под псевдонимом Зед ярко обрисовал, как работал ум Коры: «Однажды у нее дома мы увидели огромный гроссбух, разделенный на три колонки. В одной были перечислены имена ее клиентов, в большинстве своем людей публичных или наших друзей. Во второй она фиксировала даты их… визитов. В третьей колонке значились суммы, пожертвованные каждым паломником за оказанное ему гостеприимство. И здесь же содержались – да простит меня Бог – ремарки, не всегда лестные».

Мстительное остроумие Коры не пощадило даже Берти. Когда он послал ей огромную корзину редких орхидей, она выказала презрение к этому жесту (несомненно, потому, что ему это обошлось недешево, а ей не принесло ощутимой выгоды) – пригласила к себе друзей и, разбросав цветы по полу, станцевала на них хорнпайп[190].

Возможно, Берти был чересчур романтичным. Большинство мужчин слишком хорошо знали, что купить (временную) любовь Коры можно только за наличные – один любовник добился ее расположения, отправив ей коробку marrons glacés, глазированных каштанов, каждый из которых был завернут в 1000-франковую банкноту.

Кора – вполне в духе времени – не стеснялась выставлять напоказ свое растущее богатство. Она купила роскошные апартаменты недалеко от Елисейских Полей и украсила розовую мраморную ванну своими инициалами, инкрустированными золотом. И, чтобы поддерживать такой образ жизни, она устроила скандал. Отчасти благодаря ее широко известному роману с Наполеоном III она стала первой cocotte, удостоенной титула grande horizontale. У нее было и другое прозвище – Plat du Jour, что переводится как «блюдо дня», – которое она заработала однажды вечером в кабинете Grand Seize «Кафе Англэ».

Там проходил званый ужин, и Кора заключила пари, что никто из присутствующих мужчин не сможет разрезать на куски блюдо, которое подадут следующим. Мужчины сделали ставки, и Кора покинула комнату. Спустя несколько минут официанты внесли огромное блюдо. Сверху, украшенная веточками петрушки, размещенными на стратегически важных частях тела, лежала обнаженная Кора Перл. Это блюдо дня Париж помнит и поныне[191].

Во время Exposition Universelle 1867 года аморальные развлечения в «Кафе Англэ» перестали быть прерогативой верхних этажей. В городе было так много богатых туристов, что даже в salle commune залетали на промысел профессиональные «ночные бабочки». Совсем как хостес в стриптиз-клубах, они раскручивали клиентов на выпивку и угощение, зарабатывая при этом нехилые чаевые, и надеялись найти мужчину, который сможет заплатить чуть больше, чем стоимость суточной аренды комнаты в их пансионе. Далеко не все было гламурным в Париже Наполеона III.

* * *

Другим излюбленным местом отдыха Берти в Париже конца 1860-х годов – и самым дорогим – было café с подходящим названием Maison dé От («Золотой дом»), которое позже сменило вывеску и стало называться Maison Dorée («Позолоченный дом»), видимо признавая, что его прелести были наносными.

Café занимало большое здание на Итальянском бульваре, через дорогу от «Кафе Англэ». Как писал Courrier Français («Французский курьер»), еженедельный журнал того времени, «Мезон д’Ор» был первопроходцем в своем жанре: «С него началась эпоха café splendide[192], где от картин, зеркал, золота и роскошной мебели слепит глаза. Повсюду медальоны, подвески, светильники, скульптурные панели и богатая лепнина на потолках». Говорили, что его винный погреб насчитывает 80 000 бутылок.

Днем «Мезон д’Ор» посещали в основном банкиры, которые устраивали здесь деловые обеды и старались произвести впечатление на клиентов, подобно тому, как это делают нынешние шикарные отели Парижа. А вечером café зажигало огни, заманивая jeunesse dorée[193] и мужчин постарше, умеющих сорить деньгами. Берти начинал в первом качестве и вырос до последнего, так что ему сам бог велел стать здесь завсегдатаем.

«Мезон д’Ор» привлекал и известных писателей: Александр Дюма-отец, автор «Трех мушкетеров», учредил газету в этом здании; один из персонажей Бальзака закатил здесь разорительный ужин; café упоминается и в романах Пруста из цикла «В поисках утраченного времени» – главный герой, Сван, приходит сюда искать свою любимую, Одетту, и, не находя, влюбляется в нее еще сильнее[194].

Café притягивало настолько богатую, модную и влиятельную клиентуру, что вскоре прославилось как «сердце, разум и желудок бульвара». Хотя, присвоив ему такое прозвище, парижане обошли вниманием другие части тела, которые тоже трудились в приватных кабинетах наверху.

Внутреннее устройство «Мезон д’Ор» мало чем отличалось от «Кафе Англэ». Ресторан был разделен на две части: одна – с парадной дверью и выходом на бульвар, а в другую можно было попасть только со стороны боковой улицы Лаффит. Здесь, в приватных кабинетах, женатые мужчины могли вновь почувствовать себя холостяками, уверенные в том, что Madame[195] ничего не узнает, если только сама не развлекается в одном из соседних кабинетов, что повышает риск столкнуться с ней на лестнице, спускаясь к выходу на улицу Лаффит.

Даже и без женского общества, богатые мужчины встречались здесь для незаконных азартных игр, поэтому конфиденциальность была необходимым условием. Популярный анекдот тех времен: двое незнакомцев приходят поздно вечером на верхний этаж «Мезон д’Ор» и пытаются попасть в кабинет. Путь им преграждает человек, спрашивая, зачем пожаловали.

– Поиграть в карты, – говорят они.

– Не соблаговолите ли вы назвать свои имена? – просит завсегдатай.

– Ни за что! – отвечают они.

– Très bien[196], проходите.

Самым престижным в «Мезон д’Ор» был кабинет номер шесть, хотя в какой-то момент его репутация приватного места оказалась под угрозой. Клиенты стали жаловаться, что официанты отказываются наглухо закрывать портьеры, лишая посетителей полного уединения. Только позже обнаружилось, что напротив поселился богатый англичанин, который приплачивал персоналу за возможность наслаждаться вуайеризмом.

Для Гастона Жоливе и его друзей был зарезервирован отдельный кабинет, и их любимым развлечением стала игра с приглашением soupeuses sensationnelles – сенсационных сотрапезниц. Тот, кто приводил самую скандальную даму, не платил за ужин. Гастон рассказывает историю своей минуты славы. Как-то вечером в театре он бродил по коридорам в поисках женского общества. Прямо перед ним прогуливалась странная пара – одна женщина «весьма упитанная», а ее подруга «тощая, как маринованная селедка». И тут он узнал голос «толстушки» – это же певица Тереза, которую он слушал в «Алька-заре» прошлым вечером. Гастон подходит к дамам и приглашает Терезу – конечно же вместе с ее худющей подругой – на ужин после спектакля. Она колеблется, но Гастон намеренно роняет шляпу, чем вызывает у нее смех, и это решает все.

После спектакля Гастон сопровождает Терезу и ее компаньонку в «Мезон д’Ор». С торжествующим видом он заходит в кабинет, заказывает самые дорогие блюда, зная, что расплачиваться будут его друзья. Тереза тоже уплетает за обе щеки, так что за десертом ей приходится расшнуровать корсет, и ее пышные телеса вырываются на волю.

Все идет как по маслу, пока один из приятелей Гастона не начинает слизывать десерт с пальцев Терезы, предлагая проводить ее домой. На улице его поджидает карета. Бедный Гастон остается не у дел. Уже Берти такого точно не случилось бы.

IV

Прогулки по ночному Парижу Берти совершал не в одиночку.

Его жена, разумеется, крайне редко получала приглашения, даже в респектабельный театр на приличную пьесу.

Бедная глухая Александра все равно бы не расслышала театральный диалог, так какой был смысл тащить ее с собой? Только один раз за все время правления Наполеона III Берти на несколько дней привозил Александру в отель «Бристоль». Это было в мае 1869 года, когда они возвращались домой из семимесячного путешествия по Египту, Турции и полям крымских сражений (можно себе представить, каково было Александре хромать по русским степям и слушать описания кровавой резни). Как раз в это время она была беременна и отдала последние силы балу в Компьенском дворце, куда их пригласили Наполеон и Евгения, так что вряд ли Берти пришлось долго уговаривать утомленную принцессу отдохнуть в «Бристоле», пока он прогуляется по городу.

В ночных похождениях его обычно сопровождали кто-нибудь из английских братьев по оружию или французские приятели. Общительный, постоянно стремящийся к развлечениям, Берти чувствовал себя как рыба в воде в заряженной тестостероном компании молодых самцов, которую так ярко описывают Гастон Жоливе и граф де Мони. Элитные парижские клубы были конечно же рады принять английского принца в свои ряды, и очень скоро Берти уже был членом привилегированных жокей-клуба, яхт-клуба, Клуба Елисейских Полей и Артистического союза, где регулярно собирались богачи, жаждавшие безудержного веселья.

Аристократы и миллионеры-нувориши, по выражению Мони, сходились для «азартных игр, курения и бахвальства». Мужчины по вечерам отправлялись на спектакль или в ресторан и далеко за полночь, когда шампанское еще бурлило в крови, возвращались в клуб, занимавший обычно шикарный особняк или просторные апартаменты. Там, по словам того же Мони, «до рассвета – в узком кругу – мужчины вели самые непристойные разговоры, дурачились, как школьники, и если бы все это видел священник – его хватил бы удар». За закрытыми дверями элитные французские «жеребцы» притворялись ослами и устраивали родео, пока не валились на пол от усталости. Все это, конечно, после похожих скачек с актрисами в приватных кабинетах cafés.

Берти взял Наполеона III за пример для подражания и, приехав в Париж, был основательно подкован теоретически. Он легко влился в веселую компанию отвязных парижских самцов и охотно болтался вместе с ними по ночным улицам Города Света. Это легко объясняет тот факт, что вскоре Берти был знаком со всеми самыми порочными парижанками. Он совершал и самостоятельные выходы, правда, в более изысканное общество – salon[197].

К тому времени как Берти впервые посетил salon, эти великосветские тусовки были частью парижской жизни уже на протяжении веков. Здесь собирались самые богатые и модные парижане и вели интеллектуальные беседы; часто приглашались ставшие известными люди искусства.

Статус и степень влиятельности хозяина (или чаще хозяйки) салона определял калибр гостей. Самой «крутой» была, естественно, императрица Евгения, которая могла позвать любого на свои «понедельники», так называемые Lundis de VImpératrice[198]. Евгения, восседая в своем кресле, в окружении прекрасных dames du palais, задавала тон разговорам, развлекала гостей ужином и танцами.

Все эти soirées[199] были в высшей степени стилизованными. Мужчины, в черных сюртуках, бриджах ниже колена и чулках, играли роль галантных кавалеров, обольщая самых изысканных женщин Парижа. По первому зову Евгении в Тюильри стекались иностранные королевские особы (частым гостем был и Берти), самые успешные дипломаты (прежде всего, конечно, те, у кого были очаровательные жены), да и вообще, все те, кто стал фаворитом недели. Ученый Луи Пастер, известный как изобретатель технологии пастеризации[200], был приглашен, чтобы продемонстрировать императрице и ее друзьям один из своих новых микроскопов. Видимо, он демонстрировал собравшимся разницу между кровью человека и лягушки. Хочется думать, что Евгении хватило остроумия заказать в тот вечер на ужин cuisses de grenouille[201].

За пределами императорского двора успех салона во многом зависел от умения хозяйки привлечь не только людей, носящих звучные аристократические имена, но и знаменитостей, в числе которых были – это же Франция – писатели, художники и философы. Еще в XVII–XVIII веках хозяйки салонов обычно сами были grandes dames[202], но все изменилось при Наполеоне III, и теперь cocotte могла конкурировать с герцогиней на равных за место на социальной лестнице.

Salon звучит, конечно, солидно, хотя это слово означает всего лишь гостиную. Гости располагались в продуманно расставленных креслах с угощением, подавали прохладительные напитки. Именно гости были призваны оживить декор гостиной своими блистательными нарядами или речами, так чтобы на следующий день le tout Paris[203] услышал о потрясающей вечеринке. Светские рауты в Лондоне, которые устраивал Берти, можно было бы назвать salons, если бы уровень интеллектуальной беседы был чуть повыше и все не сводилось бы к подсчету куропаток, подстреленных в Норфолке, и рассказу о чьей-то голове, облитой виски. Парижские salons стремились к иным забавам, даже если его хозяйка была куртизанкой.

Берти, как известно, частенько посещал salons австрийского посла Рихарда фон Меттерниха, очень популярного в Париже не только по причине политической важности Австрийской империи во франко-прусской игре мускулами, но еще и потому, что был женат на своей ослепительно красивой племяннице Паулине. Супруги проживали в Париже с 1859 года, и Паулина была хозяйкой самого блистательного салона Европы. В конце 1860-х ей только что исполнилось тридцать лет, и она была на пике своей красоты. С портрета, написанного придворным художником Францем Ксавером Винтерхальтером, на нас смотрит сладострастная молодая брюнетка, уверенная в том, что ей подвластен весь мир. Неудивительно, что она стала «близким другом» Наполеона. Трудно сказать, насколько эта дружба была бескорыстной, но, учитывая то, что Паулина была еще и близкой подругой Евгении, а император вел безостановочную кампанию обольщения все то время, пока Меттернихи находились в Париже, можно с уверенностью утверждать, что молодая красавица не поддалась на его ухаживания.

Красота Паулины не ограничивалась внешностью. Она отличалась безграничным энтузиазмом и жизнелюбием, что, несомненно, тотчас привлекло к ней Берти. Говорят, что это она научила парижан кататься на коньках (Евгения сама стала большой поклонницей этого вида спорта), убедила женщин в том, что они могут курить сигары, не утратив женственности, что было особенно близко сердцу Берти.

Берти посещал и salon Матильды, скандальной кузины Наполеона, в ее особняке на улице Курсель, в шикарном квартале недалеко от Оперы. Это были собрания для избранных, но все-таки с уклоном в demi-monde[204], где встречались Париж респектабельный и порочный. Единственное, что смущало Берти, так это то, что Матильда культивировала образ хозяйки литературного салона и привечала людей творческих, таких как Гюстав Флобер, русский писатель Иван Тургенев и поэт-романтик Теофиль Готье. Картина Себастьена Шарля Жиро «Салон принцессы Матильды на улице Курсель» изображает модных, хотя и несколько скованных, людей в интерьере роскошной гостиной. На фоне ослепительных люстр, канделябров, золоченых панелей и мягких ковров мужчины и женщины в вечерних нарядах ведут светскую беседу. Мужчины в сюртуках и белых рубашках с высокими воротниками, женщины – в платьях с открытыми плечами. Их всего восемь, и выделяется одна престарелая матрона в кружевном чепце. Имеется пианино, но оно простаивает без дела. Нет, определенно, это не то веселье и не те шалости, которых искал Берти, находясь в Париже.

Вероятно, поэтому его чаще видели в салонах кокоток, где атмосфера располагала к флирту и было меньше шансов, что какой-нибудь писатель начнет бубнить о необходимости перехода к реализму и современном романе. Во время одной (по крайней мере) из своих поездок в Париж в период между 1867 и 1870 годами Берти отправился с визитом к grande horizontale Ла Пайве на Елисейские поля, дом 25. Это великолепное здание сохранилось до наших дней, и сейчас на первом этаже находится ресторан. В конце XIX века двор этого дома, да и сама центральная улица Парижа были забиты богатыми экипажами.

Картина «Суаре у Ла Пайвы» кисти Адольфа Монтичелли передает царящее здесь более зажигательное настроение, чем в салоне у Матильды, и Берти это было, конечно, ближе. Декор – настоящий китч: стены как будто из чистого золота, —

и гости отрываются на полную катушку. Их одиннадцать, восемь из них – женщины, и три соблазнительницы стоят на столе. Шалун в белом цилиндре держит под мышками по девушке и, кажется, распевает непристойные куплеты, если судить по ошеломленному выражению на лицах слушателей. На переднем плане женщина в алом платье лихо опрокидывает в себя бокал шампанского, и можно предположить, что впереди долгая, насыщенная событиями ночь. Шампанское рекой, легкомысленные песенки, показная роскошь и распутные женщины. Вот ради чего приезжал в Париж английский принц.

Но какими бы ни были развлечения – изысканными или грубоватыми, – парижский salon был идеальной средой обитания для Берти, искушенного светского хищника. Его французский телохранитель Ксавье Паоли, который был рядом с ним в течение многих лет, выразил это предельно точно: «Неважно, в каком кругу, будь то в политическом салоне или театре, в клубе, на скачках или в ресторане, его любопытству не было предела. Он заинтересованно слушал мнения других людей, наблюдал за их отношениями. Сам он говорил немного, но его талант слушателя был достоин восхищения. Своей приветливой открытостью он сразу располагал к себе, а его громкий заразительный смех внушал доверие».

Одним словом, Париж Наполеона III превратил молодого Берти во французского плейбоя-искусителя.

V

Все это было слишком хорошо, чтобы длиться долго, и финал был совсем близок – по крайней мере, для Наполеона. Еще в 1861 году литературный критик Уильям Реймон указал на роковую ошибку Второй империи. В парижских театрах, говорил он, костюмы актрис могли быть вызывающе откровенными, но текст пьесы не должен был содержать никаких политических аллюзий. Режим стремился держать французов – во всяком случае, парижан – в постоянном эротическом дурмане, потому что, как выразился Реймон, «пока парижане веселятся, правительство может спать спокойно». Но за ослепительным фасадом роскоши и безудержных сексуальных удовольствий уже слышалось раздраженное ворчание менее привилегированных классов наполеоновской Франции, и вскоре оно переросло в убийственный рев.

Берти на себе почувствовал ранние симптомы грядущей катастрофы, и это лишний раз доказывает, насколько глубоко распространилось недовольство во французском обществе. В 1869 году он попытался организовать вечеринку в версальском Малом Трианоне – дворце, который Евгения незадолго до этого превратила в музей, посвященный памяти его самой знаменитой хозяйки, Марии-Антуанетты. Наполеон и Евгения одобрили идею Берти и предложили ему своих шеф-поваров и персонал для мероприятия, как и императорский сервиз, чтобы стол выглядел по-королевски.

Однако Берти затевал вечеринку совместно с парочкой своих парижских друзей, которые никогда не бывали на приемах в Тюильри, да и в других загородных резиденциях Наполеона тоже. Когда эти повесы услышали, что гостей будут угощать блюдами, приготовленными императорскими поварами и поданными на тарелках, украшенных золотым вензелем N, они тут же отказались от этой затеи. Чтобы богатые парижане упустили возможность повеселиться? Для Берти это было потрясением. Оказывается, Франция была далеко не так беззаботна, как он всегда думал.

Лето 1869 года было последним в истории Второй империи. В Фонтенбло продолжали по привычке съезжаться богатые, остроумные гости, но атмосфера больше напоминала Берлин конца 1920-х или Нью-Йорк перед нашествием СПИДа – безудержное, как в последний раз, веселье не могло длиться дальше. Придворная знать, грубо говоря, слишком долго тискала друг друга, пока полыхал Рим.

В самом деле, после Всемирной выставки 1867 года все ухудшающееся здоровье императора в каком-то смысле отражало состояние французского общества. Французы все отчетливее понимали, что король-то голый.

Наполеон, возможно, добился значительных успехов в модернизации своей страны, но его внешняя политика была полной катастрофой. Так, например, он поддержал Южную Конфедерацию во время Гражданской войны, что, понятное дело, вызвало недовольство американского правительства. Эта ошибка привела к débâcle[205] в Мексике, которую Наполеон пытался превратить в подобие французской колонии. Еще в 1864 году, в попытке заключить союз с австрийцами – соперниками опасной Пруссии, он помог возвести на мексиканский трон брата австрийского императора, Максимилиана, который и стал Empemdor[206]. Когда в апреле 1867 года революция грозила смести франко-австрийской режим, вмешались все те же недовольные американцы, выступившие на стороне революционеров. Наполеон видел, как раскачивается маятник народного гнева, и приказал французским войскам немедленно отплыть домой, оставив Максимилиана без поддержки. Неизбежное случилось, и в тот миг, когда тело Максимилиана изрешетили пулями, рухнули надежды Наполеона на франко-австрийский альянс.

В то же время соперничество Франции с Пруссией в корне изменило судьбу Люксембурга. Чтобы досадить пруссакам, в марте 1867 года Наполеон предложил выкупить герцогство Люксембург у его хозяина, короля Голландии. Люксембург был сильно укрепленной буферной зоной между Францией и ее воинственным германским соседом, так что это было равносильно тому, чтобы приобрести готовую линию Мажино. Хитроумный план Наполеона удался вдвойне – во-первых, его предложение, стоившее Франции пять миллионов гульденов, было принято, и, во-вторых, он здорово разозлил Бисмарка, канцлера Пруссии. Разозлил настолько, что Бисмарк приказал королю Голландии не продавать Люксембург французам. Учитывая то, что в то время почти все европейские нации были связаны друг с другом противоречивыми договорами, голландский король сослался на соглашение с Пруссией, по которому он должен был получить одобрение Бисмарка на продажу Люксембурга, и – неожиданно для всех – сделка с Францией была сорвана. Наполеон не попался на удочку и попытался силой завладеть Люксембургом, и это обернулось для него окончательным унижением.

Наполеон был подавлен, и не потому, что уже мысленно представлял себе, как будет наслаждаться очарованием Люксембурга без необходимости предъявлять паспорт; гораздо больше он переживал из-за реакции французов – националистов до мозга костей, – которые не простили ему эту публичную пощечину. Даже помпезная «Экспо-1867» не могла полностью отвлечь от этих печальных событий его патриотически настроенных граждан.

Несмотря на внешние признаки уверенности в себе, Наполеон ш все отчетливее сознавал, что нельзя удержать régime[207] только балами и парадами, и принял некоторые меры, чтобы успокоить своих граждан. В январе 1870 года он убедил умеренного республиканца, Эмиля Оливье, стать chef du gouvernement (премьер-министром). Оливье смягчил цензуру в прессе, убрал непопулярных политиков и сместил Османа, который по-прежнему залихватски сносил бедные парижские кварталы, обогащая спекулянтов недвижимостью. Оливье так стремился скомпрометировать этого человека, что даже послал армию на подавление забастовки на заводе металлоконструкций в Лё Крезо в Центральной Франции, в результате чего погибли шестеро рабочих.

Если подумать, на протяжении почти всей истории Второй империи республиканские и революционные идеи витали в воздухе, даже если их глушили пьянящие ароматы духов и вин наполеоновского двора.

Эмиль Золя отражает эту атмосферу политической нестабильности и уязвленной национальной гордости в своем романе «Нана». Пока Вторая империя катится к закату, Нана – олицетворение своего времени – задает тон. После встречи с Берти она меняет любовников как перчатки, унижая мужчин, разрушая их судьбы, доводя одних до самоубийства, а других – до криминала. В мае 1869 году она попадает на скачки в Лонгшам, новый ипподром в западной части Парижа. Здесь присутствуют Наполеон и Евгения, но все взгляды прикованы к Нана, которая окружена собственным двором поклонников, и дамы из высшего общества едва скрывают свою зависть.

Берти сидит в императорской ложе, и Нана разглядывает его в бинокль. Она находит, что он пополнел и обрюзг за те полтора года, что они не виделись. Нана отпускает язвительные замечания по адресу придворных прихлебателей.

«К тому же, знаете ли, эти люди меня больше не поражают!.. – говорит она своим друзьям. – Я слишком хорошо их знаю… Нет к ним моего уважения, конец уважению! Внизу ли грязь, вверху ли, грязью она и останется…» Про Берти она высказывается тоже не слишком лестно: «Взять хотя бы его. Даром что принц, та же сволочь». Похоже, что начала рушиться англо-французская дружба, которая крепла со времен Крымской войны и первого визита юного Берти в Париж.

В заезде участвует и кобыла по кличке Нана, аутсайдер, принадлежащая одному из ее любовников. Однако фаворитом считается английская лошадь, и друзьям Нана невыносима мысль о ее возможной победе. «Это будет возмутительно, если выиграет англичанин!» – огорченно воскликнул Филипп, охваченный патриотическим пылом. Мучительное беспокойство овладело задыхавшейся в тесноте толпой. Снова поражение!

Но в финале захватывающего заезда побеждает французский аутсайдер, и Нана слышит, как весь ипподром ликует, выкрикивая ее имя: «Да здравствует Нана! Да здравствует Франция! Долой Англию!»

Если бы нечто подобное произошло на самом деле, бедный Берти, наверное, почувствовал бы, как рушится мир грез. Неужели французские возлюбленные отвернулись от него? Неужели они настолько непостоянны?

В случае Наполеона III ответ был громким «oui»[208]. Он слетел с властного Олимпа так же внезапно и стремительно, как это произошло в недавнем прошлом с куда более жесткими диктаторами вроде Николае Чаушеску в Румынии и Муаммара Каддафи в Ливии.

И очередной спор между правящими европейскими династиями положил конец затянувшемуся празднику правления Наполеона III. Когда в июне 1870 года королева Испании Изабелла отреклась от престола, испанское правительство предложило трон немцу, Леопольду из рода Гоген-цоллернов, католику, женатому на португальской принцессе. Наполеон выразил недовольство смыкающимся вокруг него кольцом немцев, и Леопольд отказался от предложения, но французский император закусил удила и потребовал официального письменного отречения, подтвержденного прусским королем, заявив, что отказ будет трактоваться как casus belli.[209] Канцлер Пруссии Бисмарк встал в позу, несмотря на (или, что более вероятно, в ответ на) угрозы Франции, и 19 июля 1870 года, вместо того чтобы устраивать пикник в Фонтенбло, Наполеон объявил войну. Сам он считал, что военный конфликт обречен на провал, но был вынужден пойти на этот шаг, поскольку французский народ и его политики жаждали прусской крови.

Вскоре стало очевидно, что французские офицеры слишком долго щеголяли в парадной форме, соблазняя дам, а тяжелая промышленность бросила все силы на производство поездов и прогулочных яхт, напрочь забыв о вооружении. Собрав армию, вдвое превосходящую силы противника, под командованием неопытных офицеров, уступающую в боевой мощи новейшей прусской артиллерии, Наполеон натянул походные сапоги и поплелся на восток, объявив, что готов принять «смерть на поле боя».

Первого сентября, после нескольких безрезультатных сражений, больше напоминающих стычки, войска Наполеона были окончательно разбиты при Седане, близ Меца. Когда Наполеон попытался начать мирные переговоры лично с Вильгельмом I[210] – в конце концов, кайзер был одним из его почетных гостей на выставке 1867 года, – Бисмарк предотвратил встречу и тянул время до полной капитуляции. Наполеон был взят в плен вместе с 92 000 своих солдат, и его власти пришел конец. 4 сентября была провозглашена Третья республика.

Вероятно, из всех европейских монархов самое сильное облегчение испытала королева Виктория. Годом ранее она писала к Берти, когда тот был в Париже с Александрой, жалуясь на «роскошества, расточительность и легкомыслие» Наполеона и добавляя: «… это напоминает мне аристократию перед Французской революцией». Поистине ясновидящая королева.

Теперь, когда Франция скатилась (или вознеслась, как вам больше нравится) к республиканизму, Виктория вернулась к своей излюбленной теме в письме к старшей дочери Вики, заявив, что Берти «был увлечен этим ужасным Парижем… легкомысленным и безнравственным двором», который отличался «полным отсутствием серьезности и принципов во всем», и эта «гнилость… должна была осыпаться и рухнуть»[211]. Похоже, королева имела в виду то, что во Франции было очень весело, когда они с Альбертом наслаждались гостеприимством Наполеона и Евгении в 1855 году, но все оказалось не таким безобидным, когда она ощутила французское влияние на своего сына, будущего короля.

Берти воспринял поражение Франции как личную беду. Когда Наполеон был взят в плен при Седане и Евгении пришлось бежать от парижской толпы, в чем ей помог ее американский дантист, Берти написал удивительно проницательное письмо своему другу Чарльзу Уинн-Каррингтону.

«Я боюсь, что в Париже начнется страшная резня, если мир не будет заключен, – предсказывал Берти, добавляя, что «революция будет окончательным и неизбежным результатом. Это печальная и совсем ненужная затея. Франция еще долго не оправится от такого шока и унижения».

Сочувствуя своим «бездомным» французским друзьям, Берти, конечно, переживал и за себя. Если бы Франция погрузилась в насильственную революционную бездну, о вечеринках с шампанским пришлось бы забыть. И английский принц уже не смог бы прогуливаться по бульварам, попыхивая сигарой и пожимая руки восхищенным прохожим. В опереттах стали бы высмеиваться богатеи и императорские прихвостни, а не прусские герцогини, как раньше. И cocottes переметнулись бы от солидных английских джентльменов к пламенным революционерам. Quel désastre![212]

Но даже Берти не мог предвидеть, насколько «печальной» станет эта страница в истории Франции.

Глава 7

В разлуке с любовью всей жизни…

«Вашему Высочеству следует вернуться и жить здесь, чтобы сделать монархию более популярной».

«О, нет! Вы слишком быстро расправляетесь со своими королями».

Разговор между Берти и французской актрисой Анной Жюдик

I

Много шуму наделала история о том, как Берти попался на адюльтере с английской аристократкой. Как-то летом некий сэр Чарльз Мордаунт вернулся домой в свой загородный особняк и застал свою жену, Гарриет, демонстрирующей навыки управления экипажем, запряженным двумя белыми пони. Единственным зрителем этого действа был принц Уэльский, который стоял на пороге дома, словно был его хозяином. На самом деле молодые люди не совершали ничего противозаконного, но было очевидно, что Гарриет «развлекала» Берти, оставаясь с ним наедине, и все понимали, что это означало. Ситуация была очень неловкой, потому что английские мужья, как правило, проявляли достаточно такта, чтобы уступить дорогу принцу, когда тот выходил на «охоту». Желая избежать любого намека на конфронтацию, Берти быстро простился и оставил семейную пару выяснять отношения. Что сэр Чарльз и сделал, сняв упряжь с белых пони, которых подарил Гарриет на день рождения, вывел лошадок на лужайку перед домом и застрелил их прямо на глазах у жены. Посыл был ясен – в викторианской Англии случались времена, когда мужская гордость становилась даже более важным атрибутом, чем аккуратный газон.

Душевный дискомфорт, который ощутил Берти, услышав эту историю, был таким же нестерпимым, как и его переживания о судьбах Франции в 1870–1871 годах. Его «иностранная любовница» стала жертвой вооруженных до зубов пруссаков, и Берти бы рад был вмешаться и осадить ее врагов, но приличия требовали, чтобы он оставался в стороне и смиренно наблюдал за происходящим насилием.

Не встречая сколь-нибудь серьезного международного неодобрения, пруссаки устроили хорошую взбучку сладострастной Франции, второй родине Берти. А вскоре, что еще хуже, не дожидаясь, пока Пруссия прекратит боевые действия, сами французы устроили себе жестокое изнасилование.

Самое страшное в истории XIX–XX веков групповое нападение на Париж началось почти сразу после того, как Наполеон III сдался при Седане 1 сентября 1870 года. Пруссаки ринулись на запад, в сторону Парижа, почти не встречая сопротивления плохо подготовленной французской армии. Все это в точности повторится в 1914 и 1940 годах[213]. Уже к 19 сентября столица Франции была взята в кольцо, и началась четырехмесячная осада.

В 1870 году защитить Париж было легче, чем в 1940 году, поскольку город был окружен укреплениями и более чем десятком крепостей; большинство из них представляли собой типично французские бастионы в форме звезды, которые с воздуха похожи на черепах из красного кирпича. К сожалению, когда Франция вступила в войну с Пруссией, большинство фортов осталось без вооружений, поэтому в конце лета 1870 года пушки пришлось перетаскивать из стратегически менее важных регионов или поспешно отливать в кустарных оружейных мастерских, наспех сооруженных в Париже, в том числе и в Лувре, где под рукой всегда был запас бронзы – в дворцовых залах было много скульптуры.

Тем временем в отсутствие регулярных войск, сдавшихся врагу, Париж был вынужден создавать необученные полки из гражданских лиц, которым – по законам новой республики – было разрешено избирать офицеров. Пожалуй, не лучший способ назначения командиров в условиях организации городской самообороны.

Идея равенства полов уже начинала просачиваться во французское общество, поэтому была сформирована и женская бригада, так называемые Amazones de la Seine[214]. У них была своя униформа: черные брюки с оранжевыми полосками, черная куртка с капюшоном и черная шляпа с оранжевой отделкой. Все это было в высшей степени эгалитарно, но в официальном постановлении (очевидно, написанном мужчинами) было заявлено, что наряду с защитой городских бастионов «легкими ружьями» женщины должны «оказывать комбатантам… все необходимые домашние и сестринские услуги, если только они совместимы с военной дисциплиной». Городские власти сочли необходимым указать, что дамы призваны не для того, чтобы сделать караульную службу веселым развлечением.

Когда обо всем этом услышали в модернизированной, высокообученной прусской армии, их генералы, должно быть, захихикали под своими остроконечными шлемами. Тем не менее к тому времени, как немцы расположились на постой в комфортабельном дворце Версаля и заняли многочисленные деревеньки в окрестностях Парижа, в городе насчитывалось около 400 000 официально зачисленных в ряды самообороны гражданских лиц, три четверти из них были совершенно необученными.

Берти одним из первых услышал тревожную новость – 13 октября замок Сен-Клу, где его с родителями так по-королевски развлекали Наполеон и Евгения в 1855 году, был уничтожен артиллерийским огнем. Только не прусским, а французским. Замок стоял на холме с видом на Сену и использовался противником как наблюдательный пункт, поэтому лишенные сентиментальности парижане, для которых дворец (где еще оставалась бесценная мебель) был не более чем напоминанием о легкомыслии Наполеона, нещадно его бомбардировали. Спустя несколько часов он превратился в тлеющие руины. Должно быть, для Берти – ив еще большей степени для сбежавшей Евгении – это было недвусмысленным намеком на то, что их безмятежная парижская жизнь осталась в прошлом[215].

Всю следующую осень и безжалостно суровую зиму никто в Париже уже не наслаждался разгульной жизнью, которой славился город в предыдущие два десятилетия наполеоновского правления. Все, кто смог, отправились в изгнание на юг и запад, подальше от пруссаков, в то время как оставшиеся в городе парижане медленно погружались в пучину болезней и голода. Конечно, как и при многих осадах, болезни и голод тоже распределялись по классовому признаку. Те, у кого были деньги или влиятельные друзья, могли найти еду и дрова. Почти у всех парижан были родственники, служившие в войсках, которые предпринимали отчаянные попытки выбить оккупантов, и все жили в страхе постоянных бомбежек с прусской стороны.

Город превратился в огромную военную базу – ополченцы стояли лагерями в парках, проходили военную подготовку на бульварах, проститутки исчезли с улиц и засели за шитьем военной формы в мастерских, кафе закрывались в десять часов вечера, плейбои выходили на боевые дежурства или отсиживались дома.

Почти полгода завоеватели, подтягивая свежие силы и пополняя запасы оружия и продовольствия, все туже сдавливали кольцо осады, оставляя парижан без помощи извне. Поначалу жители питались почти нормально, благодаря множеству мелких хозяйств внутри кольца укреплений, но вскоре запасы истощились, и потребовались новые источники белка. Все четвероногие существа стали потенциальной добычей. Из тысяч быков и лошадей, что тянули телеги и кареты, забоя избежали только использовавшиеся для военных нужд.

Домашние животные были съедены, и в заметке от ноября 1870 года сообщалось о том, что в мясной лавке на бульваре Рошешуар, в бедняцком квартале на севере Парижа, открыта торговля мясом собак, кошек, крыс и даже воробьями на палочке. На площади перед Отель-де-Виль (мэрией) открылся крысиный рынок. Покупатели могли выбрать грызуна из битком набитой клетки, которого затем душил (видимо, сытый) бульдог, – и, вуаля, готовый ужин.

Между тем из пернатых в городе остались только голуби. Почтовые голуби были жизненно необходимы для связи с внешним миром, поэтому их убийство было приравнено к особо тяжкому преступлению – подумать только, ведь эта птица на вашей тарелке могла бы служить курьером, доставляя новости о передвижениях прусских войск[216]. По той же причине в оккупированной зоне пруссаки ввели смертную казнь для всех, кто держал голубей, – в XIX веке это было равносильно нацистскому запрету на владение радиотехникой.

Чтобы помочь парижанам приспособиться к новой кухне, газета Le Quotidien des Nouvelles («Котидьен де Нувель») публиковала рецепты.

Среди наиболее аппетитных (или наименее несъедобных) были котлеты из собаки с горохом, собачья печень на шпажках, филе кошатины с майонезом, жареная собака с соусом из крысенышей, крысиная салями, а на десерт – сливовый пудинг с соком из лошадиного мозга вместо крема. Одним словом, bon appétit[217].

Между тем, по мере того как запасы муки сходили на нет, хлеб стали строго нормировать, и он все меньше напоминал знакомый продукт. К концу осады это было уже не более чем пюре из соломы.

С другой стороны, если у вас были деньги и взыскательный вкус, ничто не мешало вам довольно хорошо питаться на протяжении всей осады. В конце октября 1870 года зоопарк в Jardin des Plantes[218] начал жертвовать свои экспонаты. Некоторые из них были источниками привычного мяса – олени, утки, лебеди, буйволы. Да и яки, зебры и антилопы на вкус мало чем отличались от конины или говядины, особенно в руках французских поваров, хотя и им не сразу покорились слоновьи хоботы, которые шли на продажу по 40 франков за фунт (в то время как жалованье солдата составляло полтора франка в день, а за крысу давали два франка).

Многие из этих экзотических животных продавались как «диковинное мясо» в Boucherie Anglaise (английская мясная лавка) на бульваре Осман, где когда-то промышлял Берти. И, учитывая его любовь ко всему экзотическому, стоит сказать, что он бы наверняка не отказался тайком проникнуть в Париж, чтобы присутствовать на рождественском ужине 1870 года в Café Voisin («Кафе Вуазен»), куда можно было дойти пешком, нагуляв аппетит, из его любимого отеля. Среди деликатесов в тот вечер были консоме из слона, верблюд, «жаренный в английском стиле», кенгуру в собственном соку, вырезка из волка и паштет из антилопы с трюфелями. Все это запивали изысканными винами вроде Mouton Rothschild («Мутон Ротшильд») урожая 1846 года. И Берти, несомненно, принес бы с собой виски и сигары для достойного завершения вечера.

То, что Берти хотел бы поехать в Париж и оказать моральную поддержку Франции, вовсе не праздные фантазии. Он нанес краткий визит в любимую страну летом 1870 года, когда в воздухе уже витала угроза войны, хотя, вполне возможно, это было продиктовано желанием приобщиться напоследок к наполеоновской роскоши, пока все не рухнуло. И что Берти успел за это короткое время, так это уговорить grande horizontale Кору Перл приехать в Лондон, что она и сделала, и как раз вовремя.

На самом деле на протяжении всей Франко-прусской войны Берти у себя на родине в одиночку сражался со своим прогерманским семейством. В то время как его сестра Вики лоббировала перед королевой интересы свекра, а Виктория вела собственный моральный крестовый поход в надежде, что пуританская Пруссия выбьет из Франции дурь легкомыслия[219], Берти призывал австрийцев (которые воевали с Пруссией в 1866 году за Шлезвиг-Гольштейн) объединить силы с французами. По крайней мере, об этом шла речь в отчете, отправленном Бисмарку графом Бернсторфом, прусским послом в Лондоне. По его словам, Берти громко публично выразил уверенность в том, что Австрия «собирается вступить в союз с французами, и он надеется, что нам [пруссакам] не поздоровится».

Виктория была вынуждена написать Вики, защищая Берти и отрицая эту историю, хотя можно предположить, что она не стеснялась в выражениях в личной беседе со своим недипломатичным сыном.

И это еще не всё. Один из французских друзей-плейбоев Берти, офицер Гастон Жоливе, был захвачен в плен, когда возглавлял кавалерийскую атаку в битве при Седане. Берти пытался ходатайствовать об его освобождении, но прусский посол в Лондоне отказался переслать его письмо.

Берти пошел еще дальше, предложив императрице Евгении убежище в Англии без консультации с матерью или британским правительством. В своем письме, написанном по-французски, всего с одной незначительной грамматической ошибкой[220],

Берти пригласил Евгению поселиться в «нашем загородном доме в Чизвике», имея в виду просторный особняк в неоклассическом стиле, который он арендовал у герцога Девонширского. Это было неслучайное предложение – история дома хранила глубокий французский след, и когда-то под этой крышей проживал еще один французский изгнанник, Вольтер, как и философ Жан-Жак Руссо и первый американский посол во Франции Томас Джефферсон.

Евгения отказалась от гостеприимства Берти, потому что уже договорилась арендовать дом в Чизлхёрсте, в графстве Кент, но такую заботу о свергнутом французском правителе вряд ли можно было назвать мудрым дипломатическим ходом, и парламент обвинил Берти во вмешательстве в международные дела. Ему пришлось каяться перед Викторией, пытаясь убедить ее в том, что он вовсе не настроен «профранцузски», ведь у него так много немецких родственников. «Вряд ли я пошел бы против них», – уверял он. Возможно, но невероятно.

В стремлении подчеркнуть свой нейтралитет Берти заявил, что готов выступить в качестве посредника между воюющими сторонами.

В письме к своей матери он объяснил: «Мне невыносимо сидеть здесь, ничего не делая, в то время как продолжается это кровопролитие. Как бы мне хотелось, чтобы Вы отправили меня с письмами к императору [Наполеону] и королю Пруссии… я бы с радостью проехал любые расстояния». Особенно до Парижа, мог бы он добавить. И ведь Берти мог бы отлично справиться с этой миссией – в конце концов, у него были друзья в одном лагере, родственники – в другом, – но его предложение было категорически отвергнуто Викторией, полагавшей, что «в силу своих личных качеств он не годится для решения столь сложной задачи»; еще более жестко высказался премьер-министр Гладстон, который счел эту идею «королевским пустословием».

Если бы Берти захотел поехать в Париж, чтобы отведать мяса питомцев зоопарка, это была бы трапеза с риском для жизни. Пруссаки расстреливали каждого (в том числе и четвероногих), кто пытался прорваться сквозь линию оцепления, даже безоружных парижан, которые порой забредали слишком далеко в поисках пищи. Никто не мог войти в город, а выбраться из него можно было только на воздушном шаре, наполненном горячим воздухом. Почти каждый день в небо поднимались воздушные шары, перевозя людей и почту, хотя пассажиры никогда не могли быть уверены в том, где приземлятся. Некоторые падали почти сразу и оказывались в плену у пруссаков, один воздушный шар отнесло аж в Норвегию, другой рухнул в море у берегов Плимута, и однажды произошел совсем уж унизительный прецедент, когда жизненно важный груз опустился в Баварии. Этот воздушный шар перевозил водолазов и их снаряжение (если помните, гидрокостюмы были новинкой Exposition 1867 года). По плану водолазы должны были тайно доставить продукты в Париж по руслу реки Сены, но все закончилось тем, что ценный груз занял место в другой экспозиции – военных трофеев Пруссии.

Париж был надежно лишен как практической, так и моральной поддержки. Но еще труднее, чем населению центра Парижа, приходилось жителям окраин, ныне пригородов, и не только потому, что они были оккупированы пруссаками, их еще регулярно обстреливали парижане. У художника-импрессиониста Камиля Писсарро был дом в Лувесьене, небольшом городке на Сене к западу от Парижа, и ему пришлось бежать в Лондон, оставив в мастерской сотни картин. Вернувшись год спустя, он нашел свой дом целым, но частично преобразованным в прусский сортир. Некоторые из его полотен было изрезаны для использования в качестве (достаточно жесткой) туалетной бумаги, в то время как другие служили подстилками для разделки туш животных. Даже соседи художника поучаствовали в мародерстве, и местные женщины расхаживали в фартуках[221], скроенных из того, что сегодня могло быть бесценными полотнами.

Всю самую холодную на памяти живущих зиму Париж сопротивлялся, наконец у пруссаков лопнуло терпение, и в январе 1871 года начался убийственный трехнедельный артобстрел города.

День и ночь прусские военные беспорядочно палили по городу, разрушая дома, школы, больницы и церкви. По нынешним меркам артиллерийская техника все еще была примитивной, поэтому ущерб оказался незначительным, особенно если сравнивать его с бомбардировками в ходе мировых войн, стерших с лица земли многие французские города, но и тех снарядов, что сыпались на Латинский квартал, Люксембургский сад, Монпарнас и Дом инвалидов (последнее пристанище Наполеона Бонапарта), было достаточно, чтобы убедить парижан в бессмысленности дальнейшего сопротивления.

Достигнутое перемирие позволило пруссакам занять Париж. Но только частично – оккупанты захватили небольшой участок города, по обе стороны Елисейских Полей. И очень ненадолго – через пару дней они снова покинули Париж. Такое впечатление, что для пруссаков главной целью этой бутафорской оккупации была возможность пройтись победным кавалерийским маршем через Триумфальную арку вниз по Елисейским Полям.

Парижане выказали вражеским солдатам полное презрение: окна были наглухо закрыты ставнями, магазины не работали, и кордон солдат местной гвардии строго следил за тем, чтобы оккупанты не выходили за пределы своего сектора. Когда группа безоружных пруссаков направилась в Лувр, это вызвало гневный протест общественности, и предполагаемый визит победоносных генералов в Дом инвалидов был отменен.

В результате ненавистные захватчики ушли из города несолоно хлебавши, и французский министр внутренних дел, Эрнест Пикар, поблагодарил население. В присутствии врага, сказал он, «поведение парижан было выше всяческих похвал. Повсеместно и в одночасье захлопнулись двери всех общественных зданий, фабрик и магазинов». Как же это не похоже на то, что произойдет в 1940 году, когда многие cafés, кабаре и бордели Парижа приветливо распахнут двери перед правнуками этих пруссаков.

II

Если франкофилы вроде Берти надеялись на скорое возвращение к привычной жизни в Париже, то их ожидало сильное разочарование. Еще до того как пруссаки вывели все свои войска из Франции, в стране были проведены парламентские выборы, и подавляющее большинство населения проголосовало за депутатов-роялистов. Это было типично французское противоречие – новую, Третью республику возглавили те, кто хотел вернуть на трон короля.

Президентом был избран Адольф Тьер, семидесятитрехлетний государственный деятель, женатый на старшей дочери своей любовницы, что позволило ему влиться в богатую банкирскую семью и обзавестись роскошным парижским особняком. Тьер служил министром внутренних дел при короле Луи-Филиппе, так что нынешнее вхождение во власть стало для него «возвращением в будущее», и парижане, считавшие, что они, пережив осаду, защитили свои республиканские завоевания, отказались принять этот политический выбор, презрительно называя новое правительство «сельским парламентом».

Депутаты Национального собрания намек поняли и переехали в Версаль, что лишь накалило обстановку – это что же, парламент республиканский, а заседает в логове королевской власти? Парижские пролетарии знали (а если кто не знал, тому напомнили левые радикалы), что предыдущие три революции – 1789, 1830 и 1848 годов – закончились империей или монархией, и на этот раз не собирались повторять прошлых ошибок. В марте 1871 года город избрал Коммунальный совет[222] и перешел на самоуправление. Началась La Commune[223].

К сожалению, город по-прежнему оставался во вражеском кольце. Пруссаки, выступавшие против идеи Французской республики, немедленно освободили 60 000 пленных и передали их вместе с артиллерией президенту Тьеру. Совершенно неожиданно у роялистов появилась большая, хорошо вооруженная армия.

Военные действия между правительством Франции и жителями столицы начались 17 марта 1871 года, когда Тьер послал отряд солдат, чтобы забрать парижские пушки с холма Монмартр. Миссия провалилась главным образом потому, что военные устроили братание с парижанами, которые возражали против захвата пушек на том основании, что это из их налогов было оплачено производство орудий во время прусской осады, и непонятно, с какой стати они должны отдавать свое добро. Генералы, возглавившие миссию, были взяты в плен и расстреляны. Это стало фактически объявлением гражданской войны.

В течение следующих двух месяцев продолжалась вторая осада Парижа, и правительственные войска вместе с Communards[224] снова пережили все ужасы прошлой зимы. Правда, на этот раз около половины населения покинуло город, предоставив пролетариату самому разбираться с обороной.

Состоятельные жители Больших бульваров не собирались участвовать в популистском восстании. Чиновники бежали, решив, что лучше держаться людей из Версаля, которые хотя бы выплачивают зарплату. Покинули город и другие представители среднего класса – юристы, учителя, хозяева мелких предприятий. Париж остался во власти рабочих, мелких лавочников, политиков левого толка и антироялистов обоего пола, которые еще недавно с оружием в руках защищали город от пруссаков. Они начали выковыривать булыжники из мостовых наполеоновских бульваров и возводить уличные баррикады. На фотографиях того времени мужчины и женщины позируют рядом с пушками, что выстроились вдоль улиц, по которым сегодня прогуливаются парижане, совершая излюбленный шопинг. Бросаются в глаза чистенькая униформа коммунаров и аккуратно сложенные груды булыжников. Но эта благостная картинка сохранится ненадолго.

Парижане, бежавшие из города во время Коммуны, вероятно, поступили мудро, поскольку все указывало на то, что безумие классовой паранойи распространялось стремительно – всех подозреваемых в антикоммунаровских настроениях революционный суд приговаривал к смертной казни. Художник Огюст Ренуар, известный своими портретами пухлых дамочек и солнечными пейзажами, едва не стал жертвой этой карательной юстиции. Он поначалу покинул Париж, но вернулся в мае 1871 года; и вот, когда художник безмятежно зарисовывал прибрежный пейзаж, его арестовали солдаты Commune, заподозрив в том, что он составляет карту местности для врага. Ренуар чудом избежал расстрела – вовремя вмешался другой коммунар, которому импрессионист спас жизнь, отдав свой рабочий халат и кисть, чтобы тот мог притвориться безобидным художником, когда за ним гнались солдаты Тьера.

Впрочем, коммунары занимались не только выявлением предателей и их казнями. Понимая, что долго не продержатся у власти, члены революционного Совета быстро откликнулись на требования времени и проголосовали за насущные реформы, такие как равная оплата труда для женщин, бесплатное светское образование для всех, абсолютно свободная пресса.

Одна из новых газет называлась Le Vengeur («Мститель»), и этот дух возмездия выражался не только в словах, но и в делах. Кто-то скажет, что политические демонстрации в сегодняшнем Париже выходят из-под контроля, но весной 1871 года коммунары атаковали и сожгли Министерство финансов, часть Пале-Рояль, мэрию, где хранился весь городской архив, в том числе свидетельства о рождении, и императорскую библиотеку в Лувре (сам Лувр был спасен от гибели одним из коммунаров – любителем искусства).

Не обошлось и без личной мести. Был разрушен дом друга Евгении, писателя Проспера Мериме, так же как и hôtel particulier (городской особняк) Адольфа Тьера[225]. Помещения жокей-клуба возле Оперы были разгромлены в знак протеста против праздных богачей, которые, как мы видели в предыдущей главе, на протяжении последних двадцати лет вели себя как настоящие хозяева города.

Но худшим проявлением классовой мести, задевшим Берти даже больнее, чем разрушение замка Сен-Клу, стало сожжение Тюильри – дворца, где Наполеон и Евгения устраивали роскошные приемы и где Берти впервые столкнулся с красотой и свободными нравами женской части парижского общества. В течение двух дней коммунары набивали дворец взрывчаткой, канистрами с маслом, дегтем и скипидаром. Они прошлись по всему дворцу, заливая полы, мебель и шторы горючими веществами, и 23 мая чудовищный костер был зажжен. Дворец взорвался, взметнув в воздух огромные листы кровли; зарево полыхало три дня, оставив после себя лишь груды почерневшего камня, расплавленной бронзы и осколков мраморных статуй. Место фривольных сборищ Второй империи Наполеона III обратилось в развалины.

Сам низложенный император был освобожден пруссаками в марте 1871 года и вслед за Евгенией оказался в Англии. Он уже планировал свое возвращение в Париж, когда получил известие о том, что горожане сожгли его дворец и почти все имущество. Это был верный сигнал того, что дома Наполеона ш не ждут.

Наполеону не суждено было вернуться на родину, да и, должно быть, в Англии он чувствовал себя в большей безопасности, когда слышал о том, как француз идет войной на француза (и француженку). Поджог Тюильри был последним отчаянным актом неповиновения, перед тем как правительственные войска наконец ворвались в Париж. Пропущенные в город предателем через западные ворота Porte de Saint-Cloud[226] 21 мая 70 000 пехотинцев пробивались на север, штурмуя баррикады, почти никого не захватывая в плен, но расстреливая на месте каждого со следами (или подозрением на следы) пороха на руках. Около 500 человек было расстреляно на Монмартре, в Люксембургском саду и роскошном парке Монсо, где так любил прогуливаться Берти. В отместку коммунары расстреляли около полусотни заложников, в том числе десятерых священников и архиепископа Парижа.

Одна за другой рушились баррикады, по мере того как отряды правительственных войск пробивались в бедные северовосточные quartiers[227]. Сопротивление закончилось 28 мая на кладбище Пер-Лашез, где после ночного противостояния среди надгробий последние 147 бойцов – мужчины и женщины – были выстроены в шеренгу и расстреляны.

Но это был еще не конец резни. Когда колонны пленных выводили из города, приятель Берти, маркиз Галифе, начал свою кампанию террора, выдергивая из толпы отдельных пленников и устраивая экзекуции. Некоторые из его жертв были ранены и двигались медленно, другие просто вызывали у него отвращение своим внешним видом. Как-то в воскресенье в Пасси, юго-западном пригороде Парижа, он объявил очередной партии заключенных: «Всем, у кого седые волосы, выйти вперед»; и 111 мужчин выполнили его приказ. «Вы, – закричал он, – виноваты больше других. Вы участвовали и в революции 1848 года». Все они были расстреляны. По оценкам одного французского историка, Галифе несет личную ответственность за 3000 смертей. Возмездие тем, кто осмеливается замахнуться на аристократические привычки может быть быстрым и суровым.

Некоторые источники приводят данные о 30 000 убитых коммунаров, в то время как другие говорят о «всего» шести тысячах (у французов всегда в запасе две сметы для любых спорных событий – официальная и оппозиционная). Тысячи пленных были перевезены в тюремные лагеря в колониях – гнить от тропических болезней и умирать в кандалах. Англичане часто жалуются на жестокое неравенство между рабочими и богачами в викторианской Англии, но во Франции классовая война вылилась в настоящую кровавую бойню.

Спустя несколько лет, чтобы увековечить память о муках, на которые обрекли себя французы, было начато строительство собора – Sacré-Coeur[228] на Монмартре. Но далеко не многие знают, что эта церковь изначально задумывалась духовенством во искупление грехов «преступлений коммунаров». Выходит, что сегодняшние туристы, фотографируясь с улыбочками на фоне Сакре-Кёр, в каком-то смысле прославляют жестокую резню 1871 года.

III

Пока в Париже крушили брусчатку и расстреливали людей, Берти не сидел сложа руки. Не сумев пробиться в миротворцы, он регулярно устраивал встречи с французскими эмигрантами в Лондоне, проводя собственный опрос общественного мнения о будущем своей любимой туристической дестинации… ну и заодно, конечно, наслаждался французским обществом на родной земле.

Он сблизился с графом Парижским, претендентом на французский престол, освобожденный Луи-Филиппом в 1848 году, а потому соперником Наполеона III и республиканцев. Граф Парижский, внук короля Луи-Филиппа, был почти ровесником Берти и вот уже десять лет находился в изгнании в Англии, но теперь, когда французский политический ландшафт изменился и замаячила возможность восстановления настоящей монархии, а не наполеоновской империи, он всерьез рассчитывал вернуться в Париж.

Несмотря на свою дружбу с Наполеоном и Евгенией, Берти был по понятным причинам роялистом в душе, как и многие из его парижских друзей. И в 1870 году у графа Парижского появился реальный шанс взять власть – в отличие от Луи-Филиппа, он был человеком действия. Так, в начале 1860-х годов, когда ему наскучило отсиживаться в ссылке, он отправился в Америку сражаться в Гражданской войне, и не на стороне конфедератов, чего можно было ожидать от французского консерватора, а в рядах антирабовладельческого Союза. Он даже видел настоящий бой, у Гейнз-Милл в июне 1862 года, хотя это, конечно, чистое совпадение, что присутствие французского аристократа в армии Союза привело ее к единственному за всю войну поражению.

Странно, что Берти вообще выбрал его своим другом – граф был известен как мыслитель и философ, современники находили его чопорным и холодным, что, наверное, и объясняет, почему он так и не стал правителем Франции. А вот его жена (и кузина), наполовину испанка, Мари-Изабель как раз была во вкусе Берти и, возможно, напоминала ему молодую Евгению. Она была заядлой курильщицей, любила не только сигары (которые частенько подворовывала у Берти), но и трубку, и говорят, что Берти она очень «нравилась», хоть вряд ли он зашел так далеко, чтобы переспать с потенциальной французской королевой.

Даже после того как республика установилась в Париже всерьез и надолго, Берти настолько болел душой за этих претендентов на престол, что даже попытался объединить английскую и французскую королевские семьи. В 1891 году его сын, принц Эдди, решил (хотя и мимолетно), что он влюблен в Элен, дочь графа Парижского, и Берти старался убедить королеву Викторию в возможности такого брака, несмотря на то что французская королевская семья была крепко связана духовными и политическими узами с католической церковью. Однако правительство ответило отказом, и Эдди оставался холостяком, неразборчивым в связях, до своей безвременной смерти от гриппа в 1892 году.

В 1871 году Берти поддерживал отношения и с друзьями из окружения Наполеона, устраивая для них приемы в своей лондонской резиденции, Мальборо-хаус. «Звездой» этих вечеринок была наполовину американка Бланш, герцогиня Караччоло, скандальная дама, которая открыто изменяла своему мужу с одним из конюших Наполеона III. Она тоже курила как сапожник – эта черта всегда привлекала Берти в женщинах – и славилась своей привычкой подражать Александре – правда, в слегка извращенной форме. Хотя у нее почти наверняка был роман с Берти, Бланш одевалась, как Александра, в платья с высокими воротниками и жесткими корсетами, что зачастую проделывали фаворитки, дабы подчеркнуть свой высокий статус королевской избранницы. Ходили упорные слухи, что дочь Бланш, родившаяся в 1871 году, была ребенком Берти; при крещении девочке дали имя Альберта в его честь, и позже он поселил мать и дочь в Дьепе, куда любил наведываться на яхте. Биограф Берти, Джейн Ридли, утверждает, что Альберта не могла быть ребенком Берти, поскольку муж Бланш записал ее на себя, но это звучит несколько наивно – мужчина того времени, особенно дворянин, ни за что бы не отказался признать себя отцом ребенка законной супруги, если только не хотел выставить себя на посмешище и опозорить фамилию. Законными бастардами были усыпаны все ветви генеалогических древ благородных семейств.

Одним словом, в конце 1870-го и начале 1871 года Берти оставался верным другом французских изгнанников, пусть даже отчасти из-за своего повышенного интереса к женской половине этих семей. Но такая близость к роялистам и сторонникам императора с той стороны Ла-Манша не добавляла ему друзей на родине. Ободренные стремительным падением Наполеона III и восстанием в Париже, британские республиканцы поднимали голову, все громче заявляя о себе, и новые шокирующие откровения о личной жизни Берти только подливали масла в огонь, которым они надеялись спалить трон Виктории.

Глава 8

Под огнем прессы

Даже самые ярые сторонники монархии качают головой и выражают беспокойство, достанет ли преемнику королевы ума и такта, чтобы удержать монархию на ногах и не посадить в лужу.

«Рейнольдс Ньюспейпер», февраль 1870 года, после того как Берти появился в зале суда в связи с бракоразводным процессом

I

В Англии уже давно были слышны раскаты республиканского грома (французы обычно забывают, когда хвастаются своей революцией 1789 года, что Британия обезглавила короля на 150 лет раньше), и в 1871 году уровень децибелов резко возрос. Овдовевшая Виктория играла роль Греты Гарбо – с ее легким немецким акцентом это была бы хорошая имитация, – в то время как Берти делал все возможное, чтобы спровоцировать недовольство в обществе, и не только своим отношением к Франции.

Впрочем, нельзя сваливать всю вину на Берти. Весной, пока Париж проводил свою кампанию самоуничтожения, они с Александрой тоже пережили утрату. Их шестой ребенок, Александр Джон, родился преждевременно и прожил всего сутки. На скромных частных похоронах Берти плакал – несмотря на его постоянные внебрачные приключения, он был по-настоящему любящим отцом, в отличие от своего собственного. Последняя беременность принесла Александре много страданий, как физических, так и душевных, и врачи предупредили супругов, что следующая может быть опасной для жизни. Отныне, хотя им обоим еще не было и тридцати, спать в одной постели они уже не могли.

И не то чтобы они систематически рвали друг на друге королевские пижамы. Сексуальные интересы Берти, как мы уже видели, выходили далеко за пределы супружеской спальни, да и Александра, как единодушно отмечают ее современники, не была шлюхой в постели. Да, она была привлекательна и на некоторых фото до жути похожа на принцессу Диану. Александра всегда была моложава – первые морщинки появились на ее лице лишь в очень зрелом возрасте. И еще она заразительно смеялась, даже во время официальных церемоний. Но беда в том, что она не была соблазнительной. Именно по этой причине, хотя Берти очень нежно относился к Александре, секс всегда был частью его внебрачной жизни, так же как азартные игры и курение. Вот почему его пленяли француженки, которые были полной противоположностью Александре: если она была милым, игривым котенком, то изощренные parisien были остроумными, бесстыжими тигрицами.

Но даже если и так, суровый врачебный вердикт, должно быть, стал тяжелым ударом для Берти. Сегодня мы бы тотчас задумались о контрацепции, но в 1871 году не было иного средства предотвращения беременности, кроме как воздержание. В Англии супружеским парам был доступен только coitus interruptus[229]. Резиновые презервативы появились в начале 1850-х годов, но ранние модели были толстыми, как кухонные перчатки, и мужчины прибегали к ним, когда занимались сексом с проститутками. Кстати, это была одна из причин, почему «ходоки» вроде Берти предпочитали замужних любовниц. Досадную оплошность можно было списать на мужа (хотя Берти эта политика выйдет боком, как мы очень скоро узнаем).

Французские cocottes высокого класса беременели довольно часто, поскольку в деле предохранения их единственным помощником оставалось биде. Презервативами они не пользовались. Неудивительно, что реальной проблемой становились нехорошие болезни, и если Наполеон Бонапарт первым делом легализовал проституцию во Франции, то исключительно ради того, чтобы женщины находились под постоянным медицинским наблюдением. И гарантия безопасного секса стала еще одним стимулом для плейбоев-туристов, хлынувших в Париж.

Хотя Александра была не слишком искушенной в вопросах секса, о похождениях своего мужа она знала и, должно быть, догадывалась об опасности подхватить от него сифилис. Ловеласу Берти повезло с такой терпеливой и кроткой женой. Но теперь, по предписанию врачей, его везению пришел конец.

Конечно, Берти был не из тех, кто стал бы убиваться по поводу обета безбрачия. К сожалению, отсутствие контрацепции почти сразу сказалось на нем самом. Одна из его любовниц, Сьюзен Вэйн-Темпест, близкий друг их семьи – она была подружкой невесты на свадьбе сестры Берти, Вики, – в течение нескольких лет числилась в донжуанском списке принца, когда в сентябре 1871 года объявила ему о том, что беременна. Она была молода – тридцать два года, – но уже вдова, и это означало, что виноват любовник, если только викторианское общество не верило в возможности непорочного зачатия среди высшего сословия.

Берти договорился о визите к врачу, который, как известно, делал аборты. Но беременность Сьюзен зашла слишком далеко, и врач отказался. Тогда Берти решил, что надоедливую любовницу необходимо сослать куда-нибудь подальше. Не во Францию, куда он отправил Бланш де Караччоло (чтобы снова навещать ее тайком), но в более прозаическое местечко, Рамсгейт, где Сьюзен и поселилась вместе со своей горничной, которая тоже была беременна (quelle côncidence)[230]. Сьюзен посылала Берти душераздирающие письма, умоляя лишь о единственной прощальной встрече, но он их игнорировал, и о ребенке, если он родился (есть подозрения, что доктор все-таки сделал аборт, несмотря на опасность), так никто и не слышал. Возможно, горничная объявила младенца своим, не догадываясь о его королевском происхождении. Не исключено, что он умер в младенчестве, как это часто бывало. В любом случае, вся эта история продемонстрировала безжалостность Берти, которую можно объяснить лишь его ужасом перед тем, что правда выйдет наружу. В 1871 году его репутация (как, впрочем, и британской монархии) висела на волоске.

Годом ранее имя Берти фигурировало в бракоразводном процессе. Это скандальное событие было спровоцировано сэром Чарльзом Мордаунтом (тем самым, который застрелил пони на лужайке) после того, как его жена призналась, что родила ребенка не от него. Она сделала это в приступе паники, опасаясь, что у новорожденного проявятся признаки сифилиса. Нарушая главное правило высшего света, которое предписывало решать семейные проблемы тайным расставанием, зубовным скрежетом или убийством домашних питомцев, сэр Чарльз подал на развод по причине неверности жены, передав суду целый список имен возможных виновников. Вызванный повесткой, Берти был вынужден предстать перед судом, чтобы отрицать – в стиле Клинтона – связь с этой женщиной. Судья ему поверил, но пресса, как и следовало ожидать, принялась смаковать подробности.

Примерно в то же время, как Сьюзен Вэйн-Темпест отправилась в изгнание, Берти пришлось разбираться и с письмами Баруччи[231] – записками, адресованными парижской кокотке. Тот факт, что он заплатил шантажисту огромные деньги, подтверждает его горячее желание избежать огласки в газетах.

Берти находился под огнем прессы и из-за своих безумных трат на приятные роскошества. Отлученный от Франции, в то лето он развлекался в казино на немецком спа-курорте Бад-Хомбург (с симпатиями во франко-прусском конфликте было покончено), и ходили слухи, что он здорово проигрался. «Рейнольдс Ньюспейпер», охочий до скандалов английский еженедельник, принадлежащий борцу с привилегиями по имени Рейнольдс (ожидаемо), пригвоздил Берти к позорному столбу за то, что он швырял на ветер золото, «добытое потом и кровью британского рабочего человека, в то время как сам не наработал и на полпенса». Заголовки о «королевских особах, проматывающих наши деньги, пока мы голодаем» – сильные аргументы в пользу республиканизма в любое время, и XIX век не был исключением.

Кампанию, призывающую к созданию в Британии республики по образцу французской, возглавляли активист радикального либерального движения Джозеф Чемберлен (отец будущего премьер-министра, Невилла, который в 1938 году подпишет с Гитлером печально известный документ[232]) и депутат-либерал парламента Чарльз Дилк, из уст которого звучали настойчивые призывы положить конец «политической коррупции, которая царит в нынешней монархии». Эти воинственные молодые политики и их партии были решительно настроены реформировать консервативную Англию, и публичная порка была эффективным инструментом в их арсенале, особенно когда мишенью оказывался Берти.

Пока слухи о амурных похождениях принца и его азартных играх в Германии ширились и обрастали красочными подробностями, Берти навлек на себя еще больше неприятностей, пригласив к себе в Сандрингем боксера. Нас, живущих в век селебритократии[233], этим не удивишь, но в 1871 году профессиональный бокс в Англии был под запретом. Хотя поговаривали, что принц Уэльский и его дружки-аристократы были частыми зрителями этих кровавых боев без правил и перчаток и спускали там немалые деньги, делая ставки. Приглашением боксера, солдата по имени Чарли Буллер, в свою загородную резиденцию Берти лишь подтвердил слухи и доказал – по крайней мере, в глазах республиканцев, – что он выше законов своей страны.

Возможно, вся эта бравада была вызвана тем, что принца лишили Франции, которая с юношеских лет служила ему отдушиной. А может, так он пытался заглушить боль от потери ребенка и сознания того, что и Александра отныне потеряна для него как женщина. Как бы то ни было, Берти шел по канату над Ниагарой общественного мнения и осенью 1871 года был, как никогда, близок к тому, чтобы сорваться вниз.

II

Канализация – как саундтрек в фильме: если все идет гладко, на нее не обращаешь внимания; когда она становится проблемой, жизнь делается невыносимой. Именно это и произошло в ноябре 1871 года, когда Берти, Александра и десятка два их друзей отправились в Скарборо, на север Йоркшира, чтобы помочь егерям графства справиться с разросшейся популяцией глухарей. Внося свою лепту в восстановление природного баланса, гости морщили носы, ощущая зловонный запах нечистот, что витал вокруг Лондесборо Лодж[234] – поместья лорда Лондесборо, у которого они гостили. Устаревшая канализация, видимо, не справлялась с наплывом гостей, и стоки попадали в питьевую воду, потому что сразу после того, как компания охотников покинула гостеприимный дом, некоторые из них почувствовали серьезное недомогание. Берти слег с лихорадкой, покрылся розовой сыпью и был прикован к постели, откуда швырял в докторов подушками и в бреду бранился так непристойно, что женщины затыкали уши и бросались вон из комнаты.

Когда один из других гостей Скарборо, лорд Честерфилд, умер от тифа, все семейство Берти содрогнулось – почти десять лет назад эта же болезнь унесла жизнь принца Альберта. Впервые за все время Виктория приехала в Сандрингем, и загородный дом Берти превратился в огромную больничную палату XIX века со всеми ее ужасами. Окна были запечатаны, чтобы не пропускать холод, воздух стал спертым, и все монаршее семейство – королева, принц и принцесса Уэльские и прочие королевские отпрыски – едва не отправилось к праотцам из-за утечки газа. Если бы не дядя Джордж, герцог Кембриджский, который извел всех своими жалобами на зловещий запах, никто бы и не подумал вызвать газовую службу.

Тринадцатого декабря, накануне очередной годовщины смерти принца Альберта, казалось, что Берти умрет, тем самым последовав по стопам отца в первый и последний раз в жизни. Из-за сильного приступа кашля он едва не задохнулся. Прогнозы врачей были неутешительными, и они, повинуясь логике того времени, попросили Александру покинуть комнату, опасаясь, что ее присутствие «возбудит» больного. Ей пришлось на четвереньках ползти обратно, чтобы находиться рядом с умирающим мужем.

Но призрак Альберта, видимо, решил, что ему еще рано воссоединяться с непутевым сыном, потому что на следующий день Берти пришел в себя. Он попросил о встрече с матерью и поприветствовал ее не брошенной подушкой, но вежливым «как хорошо, что вы пришли». Температура спала, и кашель – как популяцию глухарей в Скарборо – удалось взять под контроль. Если Виктория и прошептала благодарственную молитву, нетрудно догадаться, чье имя в ней звучало.

Пока Берти был здоров, пресса выказывала чрезвычайную жестокость по отношению к нему. Чего стоила статейка в «Рейнольдс Ньюспейпер», которая встретила смерть королевского младенца Джона нездоровым ликованием: «Мы с большим удовлетворением объявляем о том, что новорожденный ребенок принца и принцессы Уэльских умер, едва появившись на свет, тем самым освободив рабочего человека Англии от необходимости содержать еще одного государственного попрошайку, которых нам и без того хватает». Что ж, политика в ее худшем проявлении!

Затворнице-королеве тоже доставалось – в основном за то, что не смогла воспитать сына в строгости. В биографии Берти Джейн Ридли цитирует убийственные нападки на Викторию прежде лояльного еженедельника «Экономист»: «Самоустранением от всякой общественной жизни королева нанесла почти столько же вреда популярности монархии, сколько ее самые недостойные предшественники своей расточительностью и легкомыслием». Это был намек на предыдущего принца Уэльского, впоследствии короля Георга IV, который запомнился викторианцам моральным вырождением. Вывод напрашивался сам собой – Берти катится в ту же пропасть. Одним словом, атака на монархию шла по всем фронтам.

Болезнь Берти все изменила. Пока он находился между жизнью и смертью, пессимистичные бюллетени врачей держали читателей газет в постоянном напряжении, особенно после того, как агентство «Ассошиэйтед Пресс» опубликовало ложное сообщение о его кончине. Реальная перспектива потерять наследного принца стерла из памяти прошлые обиды, и общественное мнение качнулось в сторону принца, да и монархии в целом. Газеты призывали к общественной молитве, и, когда она была услышана, наступило огромное облегчение. Ловкий премьер-министр Гладстон предложил Берти организовать шествие через город и отстоять благодарственный молебен в соборе Святого Павла. Виктория возражала (кто бы сомневался), но вопрос был решен, и 27 февраля 1872 улицы Лондона были заполнены ликующими толпами, которые настолько сплотились в своем энтузиазме, что в давке задохнулся бедный ребенок и дерево рухнуло под тяжестью облепивших его зрителей. Королева передумала и явила себя народу, помахивая рукой из открытого экипажа, в то время как Берти – еще слабый после болезни, но счастливый – размахивал шляпой, приветствуя своих новых поклонников.

Все заметили, что он сильно облысел, лицо стало одутловатым – это в тридцать-то лет! – и от юношеской стройности, если она когда-то и была, не осталось и следа. Когда Берти шел по проходу собора, опираясь на руку Виктории, все присутствующие увидели, что он прихрамывает. Совсем как его жена. Но вид его страданий, его трогательная близость к своей жене и семье, его благочестивая решимость поблагодарить небеса за свое спасение растопили лед в сердцах сограждан. С призывами к лондонской Commune определенно было покончено.

Еще одной хорошей новостью для Берти было то, что Франция тоже постепенно вставала на ноги после недавних потрясений.

Возможно, пришла пора нанести короткий визит?

В период выздоровления Берти стал ближе к Александре, которая была счастлива, что муж наконец дома. Она делала ему массажи и обтирания, чтобы облегчить боли, лечила женским теплом, лаской и в какой-то момент даже испугалась, что опять беременна: Берти явно был не из тех, кто станет воздерживаться от секса по предписанию врача.

Уже после того, как опасность рецидива миновала, принц все равно страдал от болезненной опухоли в левой ноге, как и эпизодических приступов лихорадки. Но вскоре он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы снова отправиться во Францию, хотя и с женой. Супруги собирались совершить весенний круиз по Средиземноморью, который, как всегда, был поводом для остановки в Париже на пути туда и обратно. Когда поезд въехал на парижский вокзал, Берти, должно быть, почувствовал ностальгию с примесью страха. Его «возлюбленная» перенесла тяжелые побои. Не утратила ли она своего очарования? Не забыла ли о нем? И узнает ли его, вмиг постаревшего?

О первых впечатлениях Берти от «посткоммунального» Парижа можно судить по рассказу Роберта Литтона, секретаря британского посольства, который, приехав туда в 1872 году, обнаружил, что город заполонили «мелкие буржуа», «амуры Второй империи бесследно исчезли» и Париж стал «неряшливым и почти респектабельным… как потрепанный и уставший от жизни денди в стесненных обстоятельствах». То же самое, наверное, сказал бы и сам Берти.

Силенок на то, чтобы рыскать по городу, было еще маловато, и Берти воспользовался возможностью, чтобы размяться на ниве политики – видимо, желая прощупать, как отнесется Третья республика к визитам наследника британской короны. Должно быть, он получил заверения в том, что президентом по-прежнему является Адольф Тьер – человек, который подавил Коммуну и в глазах роялистов был удобной временной фигурой, пока не вернется король, чтобы вновь править Францией.

Однако Берти не хотел дожидаться возвращения следующего французского монарха. Ему не терпелось прогуляться до Palais de l’Elysée[235], который находился в двух шагах от британского посольства, и выразить свое глубокое сочувствие Франции, кто бы ее ни возглавлял. Его встреча с Тьером должна была остаться в тайне – Берти все еще было запрещено публично выражать поддержку Франции, – и, по-видимому, она прошла успешно, несмотря на то что, по словам очевидца, жена президента наблюдала за происходящим с видом «дракона, охраняющего новую Республику».

Берти удалось встретиться и со старыми друзьями по жокей-клубу, и, хотя он еще недостаточно окреп, чтобы присоединиться к их эскападам, ему было приятно увидеть восстановленные помещения клуба и услышать заверения друзей в том, что веселая жизнь не за горами. В конце концов, какие бы перемены ни готовило будущее, можно было надеяться на то, что они будут мирными – все революционные смутьяны были перебиты или отправлены в тропики.

Персональная шпионская миссия Берти имела бы полный успех, если бы вскоре он снова не наткнулся на семейство Тьера, уже в Трувиле, на побережье Нормандии, где был замечен братающимся с les Français[236] германским агентом. Шпион тотчас сообщил об этом Бисмарку, тот пожаловался Виктории, и Берти в очередной раз впал в немилость за свои политические промахи.

Тучи над головой Берти сгустились еще сильнее, когда бедный Наполеон III пал жертвой английского врача[237]. Конечно, это не было хладнокровным удушением шнуром стетоскопа, но по тому, как оно аукнулось Берти, можно было вообразить и такое.

Наполеон и Евгения счастливо жили в поместье Камден-Плейс в Чизлхёрсте, в нескольких милях к юго-востоку от Лондона, и строили планы на возвращение императора к власти во Франции (в то время почти каждый француз, осевший в Англии, планировал свое возвращение к власти во Франции). Наполеон хотел последовать примеру своего дяди, который в 1814 году вернулся из итальянской ссылки на Эльбе и был с восторгом встречен собственным народом. Но здоровье императора явно не улучшилось за время прусского плена, да и Чизлхёрст не был итальянским островом, так что старые болячки все сильнее давали о себе знать. С диагнозом «камни в мочевом пузыре» он был прооперирован британским хирургом, лучшим специалистом в этой области, неким Генри Томпсоном, но умер на операционном столе 9 января 1873 года из-за осложнений, которые Томпсон и его анестезиолог тотчас списали на почечную недостаточность.

Берти был полон решимости пойти на похороны, но королева и Гладстон категорически возражали, хотя в прошлом изъявляли желание тайно навестить императорскую чету в Чизлхёрсте. Берти до сих пор так и не усвоил разницу между частными визитами и публичными мероприятиями, если только речь не шла о любовницах.

Однако он был верным другом, и Наполеон оставался его наставником «по жизни», что было особенно важно для Берти, поэтому он демонстративно явился на церемонию прощания, подошел к гробу и провел некоторое время, утешая Евгению, которая теперь уж точно знала, что не вернется во Францию в качестве императрицы. После похорон Берти пригласил некоторых друзей и соратников Наполеона в Сан-дрингем, чтобы предаться воспоминаниям о старых добрых временах, – одним словом, сделал все, что только мог сделать принц Уэльский, дабы поставить в неловкое положение британское правительство, пытавшееся поддерживать хорошие дипломатические отношения с республиканской Францией. Разве что не надел парик и не отправился на костюмированную вечеринку в образе Марии-Антуанетты.

Гладстон устало заявил, что «мастер ляпов» Берти обладает «добродушием и состраданием», но начисто лишен «политической мудрости, врожденной или приобретенной». В связи с этим Гладстон запоздало предложил заняться политическим образованием принца – по его мнению, Берти было необходимо «перенять привычку к чтению». Виктория не питала никаких иллюзий в отношении своего старшего сына, хотя и ответила, что Берти «никогда не увлекался чтением… с самых ранних лет его невозможно было заставить сесть за книгу. Газеты и, крайне редко, романы – это все, что он когда-либо читал». Что было несправедливо. Как мы видели, Берти просто проглатывал парижские театральные путеводители.

По мере того как, в силу его политической некомпетентности, меркли надежды на получение сколь-нибудь важной и полезной работы на благо отечества, Берти старался занять себя лучшим, что мог придумать в Англии. Он завел романы с замужней канадкой, миссис Слоун-Стэнли, и совсем юной ирландской красавицей Мэри (Пэтси) Корнваллис-Уэст, которой было всего шестнадцать, когда она стала его любовницей. Как только ее семья узнала об этой рискованной связи, девушку спешно выдали замуж. Впрочем, брак только облегчил Берти задачу, и их отношения с Пэтси длились так долго, что он успел помочь ее дочери выйти замуж за английского аристократа, и это, в свою очередь, убедило сплетников в том, что, по крайней мере, один из ее троих детей был королевского происхождения.

Здоровье Берти быстро улучшалось, и он начал «видеться» с одной французской кокоткой. На самом деле она была родом из Ливерпуля, и звали ее Кэтрин Уолтерс. В 1860-х годах она открыла магазин в Париже, но вернулась в Англию, когда Коммуна подпортила ей бизнес. У Кэтрин было прозвище Кегля – то ли из-за ее таланта сбивать мужчин наповал, то ли из-за особенностей фигуры. Сохранилась фотография, где она позирует верхом на лошади в таком обтягивающем жакете, что кажется, будто он подпоясан собачьим ошейником[238]. Но стройность ее талии лишь подчеркивает пышность тех частей тела, что разместились в седле.

Встречи с бывшей парижской проституткой, должно быть, вызывали у Берти нежные воспоминания о недавнем прошлом и острое желание вернуться в любимый город, потому в 1874 году он засобирался в очередной поход через Ла-Манш. Он был приглашен во Францию в высшей степени порядочным джентльменом, герцогом де Ларошфуко-Бизач-чия (о респектабельности француза зачастую судили по невозможности уместить его полное имя на конверте), до недавнего времени бывшим французским послом в Лондоне. Тот факт, что Ларошфуко был отозван в Париж (другими словами, уволен) из-за его откровенных роялистских заявлений, ничуть не умалил его респектабельности в глазах Берти, хотя любому человеку, мало-мальски осведомленному в политике, было ясно, что герцог – тот еще «фрукт».

Берти был ободрен тем, что моралист Гладстон проиграл общие выборы и ему на смену пришел более светский Бенджамин Дизраэли, так что, похоже, его мать потеряла союзника в борьбе против французского влияния на собственного сына. И когда Виктория обратилась к Дизраэли с просьбой запретить поездку в Париж, оптимизм Берти нашел подтверждение – в ответном письме новый премьер-министр лишь выразил сомнение в том, что «визит во Францию в настоящий момент был бы желателен». С таким же успехом можно выставить на стол шоколадный торт и сказать ребенку, что, наверное, лучше его не пробовать. Дизраэли показал себя либо слабым психологом, либо прозорливым политиком, который видел в Берти будущего монарха, потому что принцу Уэльскому он сказал следующее: «Нет никого более компетентного в том, чтобы сформировать правильное суждение… чем Ваше Королевское Высочество».

Решено! Торт надо было умять, причем без промедления.

И более того, Берти хотел съесть его в одиночку, втайне от жены. Он снова воспользовался старой проверенной отговоркой и объявил, что намерен остановиться в Париже на обратном пути из Германии, с церемонии конфирмации своего племянника, будущего кайзера Вильгельма II.

Все знали, чем это чревато, и заявление Берти было встречено в штыки. Его контролер и казначей, сэр Уильям Ноллис, обратился к Виктории с письмом, определяя Париж как «самое опасное место в Европе» и добавляя, что «лучше бы туда не возвращаться. На самом деле поездки на континент, если они предполагают разлучение принца и принцессы Уэльских, следует рассматривать не иначе как нежелательные».

Но если Берти и знал о письме, то прислушался к советам Ноллиса так же, как к мольбам глухаря о пощаде. Париж? Без жены? Считайте, что он уже там.

IV

После короткой остановки в Бадене, слегка облегчившей его кошелек, что вызвало еще один шквал обвинений в чрезмерном увлечении азартными играми, в октябре Берти прибыл в Париж. Лондон был вынужден убеждать мир через газету «Таймс» в том, что это не государственный визит и Берти не только не выказывает антигерманских настроений, но и не пытается вернуть короля на французский престол.

Наверное, проще было бы сказать, «если честно, он едет туда только за сексом». Хотя, если быть честным по отношению к Берти, это было не совсем так. По настоянию Дизраэли он нанес визит новому президенту Франции, Патрису де Мак-Магону, боевому маршалу, который воевал в Крыму и удачно провел осаду Севастополя. Он сражался вместе с Наполеоном III в битве при Седане, где был ранен и взят в плен, а затем отпущен пруссаками, чтобы возглавить «версальскую» армию и разгромить коммунаров. Новый президент был убежденным роялистом, еще более ярым антиреспубликанцем, нежели Адольф Тьер.

Мак-Магоны, считавшие себя потомками ирландских королей, владели превосходным замком в Бургундии, и Берти был приглашен на охоту – вот уж где сложилась крепкая связь, замешанная на роялистских симпатиях. По словам биографа Берти, Андре Моруа, когда двое мужчин сели ужинать, в центре стола была ваза с папоротниками, и Берти интерпретировал это как знак французского возрождения. Возможно, к диким животным он относился не так трепетно, но растения пробуждали в нем поэта.

Берти принял и приглашение бывшего посла в Лондоне, герцога де Ларошфуко-Бизаччия, остановиться в знаменитом замке Эсклимон, в 70 километрах к юго-западу от Парижа. Ярчайший образец архитектуры эпохи Возрождения – с коническими остроконечными башнями, рвом и лесными охотничьими угодьями, – это было идеальное место для того, чтобы забыть о кошмарах Коммуны. Здесь герцог собрал целую толпу монархистов с целью приветствовать Берти и сделать его возвращение к французской красивой жизни незабываемым.

Самым яркимя впечатлением стала Элен Стэндиш, гламурная двадцатисемилетняя супруга Генриха Стэндиша, французского аристократа, несмотря на фамилию – его отец был англичанином, который переехал во Францию и женился на француженке голубых кровей. Элен Стэндиш сочетала в себе шик и сексуальность – одним словом, была женщиной того типа, который и притягивал Берти к Франции. Берти чувствовал, что ему необходимо некоторое подсознательное оправдание своих измен, а Элен часто одевалась, как и Александра, в платья с высоким воротником и жестким корсетом, она даже внешне была похожа на жену принца. Берти познакомился с ней в Лондоне годом раньше и теперь не собирался упускать счастливую возможность продолжить знакомство.

По возвращении в Париж Берти был замечен входящим в дом Элен (вернее, дом ее мужа) на шикарной Авеню Иена, возле Триумфальной арки, где он, видимо, провел «не один час». Нам это известно, потому что за принцем постоянно следила парижская полиция, которая, в отличие от французских политиков-роялистов, искренне стремилась защитить новую Республику и не желала, чтобы английский принц строил заговоры с целью ее свержения.

Полицейские были правы в своих подозрениях, поскольку существовала реальная угроза государственного переворота. Парижские друзья Берти, сплошь роялисты, намеренно устраивали банкеты в своих особняках в средневековых кварталах, вдали от модных новых бульваров, словно желая показать городу, что они – подлинная аристократия, не то что порожденные Наполеоном III нувориши.

Берти посетил некоторые из этих собраний, прежде чем совершил поездку в Шантийи, к северу от Парижа, где получил еще больше доказательств растущей активности роялистов. Он нанес визит своему старому другу, Генриху Орлеанскому, герцогу Омальскому, третьему выжившему сыну бывшего короля Луи-Филиппа. Берти познакомился с Генрихом, когда тот после отречения своего отца от престола жил в Твикенхеме, и был впечатлен. Берти признавался своему приятелю, что ему очень нравится беседовать с Генрихом, которого он называл «цветком изысканной французской вежливости», и добавлял: «Каждый раз, когда я говорю с ним, у меня такое чувство, будто я получаю урок по истории Франции. Его знания настолько обширны, а воспоминания на удивление точны». Генрих вернулся во Францию, как только с Коммуной было покончено, и стал генералом с целой армией сторонников. Приготовления к новому роялистскому перевороту во Франции шли полным ходом.

Загородное поместье Генриха, замок Шантийи, избежал экспроприации как Наполеоном III, так и новой французской Республикой, поскольку находился в полном упадке. Теперь, когда Генрих вернулся на родную землю и перестроил замок, он превратился в настоящий дворец, каким и сохранился до наших дней. Намерения герцога были предельно понятны – замок должен стать домом, достойным короля.

В обширных частных лесах Генриха Берти устроил охоту с собаками, якобы на оленей, но на самом деле его больше интересовала одна из наездниц, скандальная Анна-Александ-рина-Жанна-Маргарита Сейер де Саган, известная своими бальными платьями, которые, по словам одного из очевидцев, «ни у кого не оставляли сомнений в симметричности и стройности ее фигуры». Еще в момент знакомства, в 1867 году, она сразу призналась Берти в своем несчастливом браке, и на охоте в Шантийи он вспомнил об этом. Молодые люди стали любовниками, и их роман послужил основанием для непристойного французского каламбура. О них говорили: Sagan est son gant, что в переводе звучит как «Саган – его перчатка».

Преследуя отважную наездницу, Берти доскакал до дома мадам де Саган в Мелло, к северу от Шантийи, где тоже недавно побывали строители. На месте замка эпохи Людовика XV, который мадам находила слишком простеньким, появился еще один шедевр в стиле Ренессанса. Его внутреннее убранство было признано одним из самых богатых в стране. Анна-Александрина-Жанна-Маргарита была дочерью финансиста и знала, как потратить деньги.

Возможно, от названия замка (Мелло) Берти и сам разомлел, потому что извинился перед гостями и удалился с хозяйкой в ее будуар для приватной беседы. Слишком самоуверенный, он оставил свою одежду там, где ее смог увидеть сын мадам де Саган. Ревнивый подросток собрал вещи и выбросил их в фонтан. Когда мать узнала, она была в такой ярости, что отослала сына в религиозную школу-интернат. В ее доме действовало жесткое правило: детей не должно быть ни видно, ни слышно, особенно когда она проводит время с кем-то из своих любовников.

Похоже, в столь изысканной компании ревность оставалась уделом юных, потому что среди гостей Мелло была и Элен Стэндиш, еще один трофей Берти, завоеванный в той поездке. Выходит, он спал с хозяйкой дома, ничуть не смущаясь от присутствия другой любовницы.

По-видимому, только одна женщина отвергла ухаживания Берти, да и то как-то игриво, в духе Александры, что, должно быть, вызвало у него смешок. Весь вечер он оттачивал французское сослагательное наклонение, нашептывая глаголы на ушко некоей маркизе д’Аркур, которая наконец сдалась и сказала, что положит розу у дверей своей спальни, чтобы он без труда ее нашел. Но когда в ту ночь Берти забрался в вожделенную постель, то обнаружил, что она занята самой уродливой кухаркой из всех, что были в доме. Такова была невинная шутка маркизы. Возникает вопрос: это как-то помешало Берти? Тут стоит вспомнить французскую пословицу: «В темноте все кошки серые». И осенью 1874 года он не просто развлекался, а выполнял великую миссию: после того как Наполеон III вышел из игры, Берти должен был доказать самому себе, что он достоин мантии своего наставника и может стать альфа-самцом Парижа.

И кажется, даже небеса благоволили этому. Берти справился с тифом, точно так же как Париж пережил насилие, уничтожившее Тюильри. Он приехал во Францию, преодолев сопротивление своей тевтонской матери, так же как Париж стряхнул с себя воспоминания о прусских оккупантах. Его обаяние снова работало, и француженки были желанными и доступными, как никогда. Париж принадлежал ему, и он мог вкушать его прелести, к своему удовольствию.

И что с того, если какая-то маркиза не проявила к нему интереса? Bof[239], кухарка оказалась старательной и, без сомнения, была в полном восторге от знатного ночного посетителя…

Свершилось наконец: и Берти, и Париж вернулись на сцену.

Глава 9

Французы пытаются стать англичанами

Покрой его пальто, фасон его шляпы, цвет его перчаток стали законом.

Джеймс де Шамбрье, французский писатель, об одежде Берти

I

Даже в своем новом формате – округлившийся и облысевший, – Берти по-прежнему был популярной достопримечательностью Парижа. Местные жители все как один приветствовали его возвращение. Как отмечает французский биограф Берти, Филипп Жулиан, поведение английского принца в трудный период, который они только что пережили, «доказало его преданность Франции». Хотя Жулиан не скрывает причину этой преданности: «Для людей неглубоких самые крепкие узы – это узы удовольствия. И он показал, что умеет быть благодарным тем, кто развлекал его все эти годы».

Берти был очень узнаваемой фигурой даже во времена, когда еще не появилась вездесущая фотография. Поскольку заняться ему было нечем, кроме как собственными слабостями, он стал заправским щеголем. Куда бы принц ни шел, он всегда был одет в высшей степени comme il faut[240]. Парижане следили за ним не только для того, чтобы выяснить, что у него на уме, но и для того, чтобы уловить намеки на то, как им следует одеваться. Это кажется невероятным, но в то время Париж смотрел на пухлого лондонца как на законодателя мод.

Но Берти не назовешь заурядной жертвой моды. У него было достаточно и денег, чтобы воплотить в реальность любой каприз в одежде, и уверенности в себе, чтобы носить то, что ему нравилось. Одним словом, как икона стиля, он был своего рода мужской версией принцессы Дианы XIX века. Тут впору усмехнуться, поскольку изначально он перенял чувство моды от тех самых людей, которые теперь восхищались его тонким вкусом.

Берти впервые оценил французский шик, когда приехал в Париж с родителями в 1855 году. Однако великий смысл изысканной одежды он постиг, только когда начал посещать Наполеона и Евгению; уже будучи молодым человеком, он оценил в полной мере, насколько высоко поднята во Франции планка моды.

Императорская чета, со всей строгостью надсмотрщика, требовала правильного платья для каждого случая. Это была настоящая диктатура моды. На каждом из шести ежегодных балов в приглашении было указано, что мужчины должны быть en uniforme[241], так что все офицеры приходили в мундирах своих полков, щеголяя в обшитых галуном кителях, которые «Битлз» и Джимми Хендрикс спустя столетие позаимствуют для своего психоделического рока. Между тем на всех официальных приемах иностранные сановники были увешаны лентами и медалями, наряжены в некую «национальную военную форму», даже если и ни разу в порыве гнева не размахивали саблей. Гражданские лица должны были соблюдать строгий дресс-код, который имел тонкие различия в зависимости от повода и обычно предполагал черный фрак, плотный белый жилет и рубашку с высоким воротником, черные бриджи и гольфы. Все это породило весьма выгодную индустрию проката костюмов в Париже. Берти был почетным гостем почти на каждом парижском приеме и заранее получал подробный инструктаж, что позволяло ему выглядеть безупречно. Мужчинам при императорском дворе не оставляли простора для импровизации.

Стандарты платья были не менее строгими и для женщин, хотя у них было больше свободы в выражении индивидуальности, поскольку основная роль женщины при наполеоновском дворе заключалась в том, чтобы выглядеть сногсшибательно (разумеется, не до такой степени, как Евгения). Одно лишь бальное платье могло создать или погубить репутацию своей владелице. В мемуарах о жизни во времена Второй империи граф де Мони описывает графиню, которая блистала при дворе исключительно из-за «совершенства своего лица, академической чистоты изгибов фигуры… и блестящего выбора любовников». Однажды эта дама приехала на бал-маскарад в два часа ночи (дождавшись отъезда императорской четы, чтобы не затмить императрицу), одетая как древнеримская богиня. Ее откровенное платье поражало своим боковым разрезом по всей длине, обнажавшим эротические просторы бедра и то, что де Мони называет «стопой нереального совершенства» в открытой сандалии. Да-да, женщина показала пальцы ног в общественном месте. Трудно представить что-либо подобное на угрюмых посиделках у Виктории.

Когда молодой Берти совершил свою первую вылазку за пределы императорского дворца, он, наверное, обратил внимание на то, что и обычные парижане одеты так же стильно. Днем мужчины того времени ходили в длинных, наглухо застегнутых сюртуках с жестким высоким воротником, очень высоких цилиндрах и перчатках настолько тонких что сразу была понятна их практическая бесполезность. Примерно так же одевались и богатые молодые мужчины Лондона, но в Париже этот плейбойский стиль царил практически повсеместно, и щеголи расхаживали по бульварам, словно это была территория их шато. И, как мы видели, многие из этих парижан действительно владели шато – hôtel particuliers – в городе.

Как только Берти оценил эти высокие парижские стандарты, он перевез их в Лондон и адаптировал к своей жизни, поручив своему портному, Генри Пулу с Сэвил-Роу, добавить то, что французы сейчас любят называть британским штрихом, и создать его собственный стиль, который он затем реэкспортирует в Париж. Французам это пришлось по вкусу, и самым распространенным эпитетом для Берти стало «безупречный». Вот что говорил Ксавье Паоли, французский комиссар полиции, позже ставший официальным телохранителем Берти, когда увидел его впервые в 1870-х годах: «Под безупречным кроем темно-синего твидового костюма его походка была легкой и удивительно расслабленной. Все в нем – от умело завязанного узла галстука и до тонкого шелкового платка, выглядывающего из нагрудного кармана; от бамбуковой трости с золотым набалдашником, зажатой под мышкой, до ароматной гаванской сигары в зубах; от светло-серой фетровой шляпы, которую он носил слегка набок, до желтых замшевых перчаток с черной отстрочкой – выражало спокойную элегантность и утонченную изысканность». Французский полицейский, слуга Республики, мгновенно подпал под чары английского принца.

Берти приписывают сразу несколько изобретений в портняжном деле. Если верить некоторым источникам, он первым в мире стал носить брюки с отворотами, придумав это во время прогулки по сельской местности, когда ему пришлось подвернуть штанины, чтобы они не намокли. Говорят, что с него началась мода на расстегнутую нижнюю пуговицу жилета, когда он стал приспосабливать одежду к своей расползающейся талии. Эта полнота впоследствии привела к тому, что он и вовсе перестал застегивать пиджак, что с радостью переняли парижане всех сословий. И в доказательство того, что он всегда был открыт для новых идей, Берти стал зачинателем повального увлечения брюками без стрелок, хотя инициатором следовало бы считать слугу, который случайно загладил стрелки, вместо того чтобы их отутюжить.

Но его величайшим изобретением был смокинг. По легенде, именно Берти первым заказал у своего портного Генри Пула короткий пиджак для вечерних выходов. Конечно, открытие может показаться не столь революционным, как изобретение пенициллина или парового двигателя, но, безусловно, это совсем не плохо, что у британской королевской особы однажды зародилась идея более универсальная, чем шесть браков или вторжение во Францию.

Как гласит история, длинный сюртук с фалдами как неформальная одежда становился все менее и менее популярным в Лондоне 1850-1860-х. «Хвосты» сначала убрали – по практическим соображениям – для облегчения верховой езды в Гайд-парке, а затем и во всей повседневной одежде. Хотя по вечерам фраки оставались обязательными для тех, кто хотел выглядеть шикарно. У мужчин вошло в привычку надевать бархатный пиджак поверх вечернего костюма, когда они выходили курить после обеда, – чтобы одежда не впитывала запах сигар, – и постепенно этот «курительный пиджак»[242] становился все короче. Очевидно, это Берти попросил Генри Пула сшить курительный пиджак из черной шерсти и с шелковыми лацканами, чтобы его можно было не снимать весь вечер, принимая друзей в неформальной обстановке (как у Наполеона и Евгении, вечеринки в его резиденциях различались по степени формальности). Возможно, Берти было лень все время снимать и надевать курительный пиджак, или – что более вероятно – он хотел, чтобы курение стало постоянным элементом вечера, а не ограничивалось короткими перерывами после еды. Так или иначе, смокинг Джеймса Бонда появился на свет и жив по сей день.

Кстати, Берти повинен и в том, что смокинг, или динне-джекет (как называют его англичане), получил и другое название – таксидо. Летом 1886 года богатый американский торговец кофе по имени Джеймс Браун Поттер и его жена Кора приехали в Лондон и были приглашены на бал с участием Берти. Красавица Кора попалась ему на глаза, и он пригласил супружескую пару на ужин. Когда Джеймс спросил, что он должен надеть по такому случаю, Берти посоветовал ему обратиться к его личному портному.

Возможно, Берти втайне надеялся на то, что мужу-рогонос-цу выдадут костюм в комплекте с затычками для ушей и повязкой для глаз, но вышло так, что Генри Пул экипировал американца одним из укороченных пиджаков Берти. Мистер Браун Поттер привез смокинг домой и однажды явился в нем в свой нью-йоркский загородный клуб «Таксидо-Парк», откуда эта мода и распространилась по всей Америке, а пиджак получил новое имя. Если бы только Берти догадался запатентовать свое изобретение, его карточные долги остались бы в прошлом.

II

Берти оказал влияние и на женскую моду Парижа – главным образом через своих любовниц. Как мы видели в предыдущей главе, его избранницы зачастую начинали подражать в одежде принцессе Александре, подчеркивая свой особый статус. И поскольку самые стильные парижанки оказывались любовницами английского принца, другие женщины начинали брать с них пример.

Сдержанный стиль Александры привел к отказу от кринолина, который превратил женщин середины XIX века в ходячие абажуры. Эта мода на ультраширокую юбку, форму которой придавали многочисленные нижние юбки, началась в 1830-х годах и к 1850-м достигла экстремальных размеров, когда модницы уже еле передвигались под тяжестью своих поддевок, что вдохновило американца на изобретение изогнутой рамы, которая и придавала платью форму, избавляя женщин от необходимости носить столько нижних юбок. Кринолин достиг пика (или ширины) своей популярности при дворе Евгении; глубокий вырез лифа оставлял верхнюю половину женского торса заманчиво открытой, в то время как куполообразная юбка держала мужчин на расстоянии вытянутой руки – по крайней мере, до тех пор, пока женщина не вылезала из своего вечернего платья, чтобы подпустить мужчину ближе.

После краха двора Евгении вместе с его кринолинами все изменилось. Принцесса Александра была среди лидеров новой моды на платье, облегающее фигуру спереди, с объемной драпировкой сзади в виде турнюра. Поскольку у Александры остался на шее шрам после перенесенной в детстве операции, на публике она обычно появлялась в колье-ошейнике, которое тоже стало очень модным. По мере того как отношения в браке теряли свою пылкость, а сама она становилась все менее чувственной, ее декольте все чаще пряталось за высокими воротниками, и, как ни странно, сексуальные парижанки переняли и эту моду. В 1880-х годах Александра даже вдохновила парижских кокоток на то, чтобы копировать ее застывшее выражение лица, которое художник того времени, Поль Эллё, описывал как «серебряное зеркало».

Такие крайности были частью французской англомании, во многом порожденной Берти. Вечно появляясь в забавных, но стильных, ультрамодных обновках, он показывал Франции, что осада или резня не повод для того, чтобы отказываться от удовольствий этой жизни. Отныне для многих парижан он стал кумиром, несмотря на то (или как раз из-за того) что лондонские газеты по-прежнему жаловались на его расточительность, политическую неразборчивость и чрезмерное увлечение чужими женами.

Это благодаря Берти французы перешли на английский стиль коллективной охоты – с загоном дичи на линию стрелков. Осенью 1874 года друг Берти, герцог де Ларошфуко-Бизаччия, организовал охоту на фазана в Эсклимоне, своем лесном поместье недалеко от Парижа. Журналисты из газеты «Фигаро», приглашенные для освещения новаторского метода охоты, сообщили, что герцог и его друзья-роялисты все больше промахивались, в то время как Берти показал себя метким стрелком, лично уложив восемьдесят птиц. Они были слишком дипломатичны, а может, просто плохо информированы и не знали, что мудрый герцог предусмотрительно заказал у торговца птицей несколько сотен дохлых фазанов, чтобы порадовать гостей удачной охотой.

Когда Берти снова приехал во Францию в марте 1875 года, он снова был приглашен на chasse à l'anglaise[243], на этот раз в замок Серран на Луаре, где проживал еще один его французский друг-роялист, герцог де ла Тремуйль. Здесь, как говорят, Берти настрелял триста фазанов за одно утро понедельника. Сколько из них были мертвы задолго до того, как он вскинул ружье, теперь уже никто не скажет.

Дробовики конечно же были идеальным аксессуаром твидового стиля Берти, и порой это слепое копирование стиля английского помещика приводило к конфузам. Рассказывают смешную историю про французского аристократа, который у себя в замке взял моду наряжаться как английский сельский джентльмен. Однажды он показывал каким-то англичанам свои конюшни, и в конце экскурсии один из них дал ему совет. По тому, как был одет хозяин, гости решили, что он конюх или грум (которого французы тоже называют по-английски – un groom). Аристократу показалось это настолько забавным, что он поместил совет в рамку и повесил в своей семейной галерее рядом с портретами благородных предков.

В шикарных кварталах Парижа стало модным и говорить, как Берти, приправляя свой французский английскими словами. Биограф Филипп Жулиан пишет о парижском снобе, которому в ресторане подали плохое вино, и он во всеуслышание заявил, что отныне будет питаться только в «Кафе Англэ», где уж наверняка нальют «un hon claret» («хороший кларет»), ввернув исключительно английское слово «кларет», означающее то, что французы назвали бы Bordeaux rouge (красное вино бордо).

Появления Берти в Париже стали важным событием в культурной жизни города. Тут можно вспомнить комическую оперу Жака Оффенбаха и либреттиста Альбера Мильо, написанную в 1874 году, когда они снова оказались на пике популярности после падения Коммуны. Опера под названием «Мадам д’Аршидюк» рассказывает незатейливую историю эрцгерцога, который влюбляется в служанку, и Мильо умудрился (очень своевременно) вставить туда дуэт на франгле[244]. Два героя в гостинице притворяются англичанами и поют песенку, в которой есть такие строчки: «О, да! Давайте, давайте, boivez[245] вино, о, как прекрасно и божественно оно» и Very well, I tank[246] yew, oh my dear («Очень хорошо, спасибо, о, моя дорогая»). Сознательное нагромождение ошибок должно было развеселить парижского зрителя.

Когда Берти посетил Париж в марте 1875 года, он отправился на «Мадам д’Аршидюк» и, можно сказать, помог этой опере стать хитом сезона после довольно вялой премьеры. Вероятно, он испытал особое удовольствие от дуэта на франгле. Если в нем была хоть толика литературного чутья (что спорно), он, возможно, заметил и весьма красноречивую строчку в песенке: «О! Ce rosbeef очень хорош». В контексте сценки это могло быть воспринято буквально: в том смысле, что ростбиф в гостинице очень хорош, но rosbif (в современной орфографии) – это еще и жаргонное название англичанина. В тот вечер все в театре знали, что le prince anglais[247] в зале, и легко себе представить, как певец отвешивает поклон в сторону Берти, когда поет эту песенку. Наверное, не будет слишком смело предположить, что Оффенбах и Мильо придумали эту сценку с франгле, чтобы привлечь внимание Берти. Если так, то их стратегия сработала идеально, потому что Берти стал постоянным зрителем этой оперетты.

Разумеется, во время действия Берти больше глазел по сторонам, разглядывая в лорнет красивых женщин в зале, но, в конце концов, большинство из них только за тем и ходили в театр, чтобы себя показать. Но и на Берти было нацелено множество биноклей – все пытались рассмотреть, как он был одет в тот вечер. В 1870-1880-е годы Париж хоть и был республиканским, но его стиль определял наследный принц.

III

Было бы преувеличением сказать, что только Берти и Александра оказали большое влияние на парижскую моду – по крайней мере, в женской одежде. Не будем умалять заслуг другого англичанина, Чарльза Ворта.

Амбициозный 20-летний торговец тканями, Ворт впервые приехал в Париж в 1845 году и устроился на работу в дом моды «Мезон Гаглен», популярный магазин по продаже тканей и готовой одежды. Ворт начал придумывать новые модели платья и вскоре получил повышение по службе и долю в бизнесе, возглавив отдел. Когда «Мезон Гаглен» пригласили к участию в конкурсе на изготовление свадебного наряда императрицы Евгении в 1853 году, Ворт предложил некоторые свои платья, которые были замечены новой первой леди Парижа. Получив приз на Парижской выставке 1855 года (разумеется, он участвовал во французской экспозиции, представляя «Мезон Гаглен»), англичанин подыскал себе и спонсора – шведа по имени Отто Боберг – и открыл собственный магазин на шикарной улице де ла Пэ, между Оперой и площадью Согласия.

Это был хитроумный ход – самое время влиться в парижскую индустрию моды: в столице Франции эпохи Наполеона и Евгении платье, поражающее воображение, стало ключом к успеху любой женщины. Более того, в числе постоянных клиенток магазина Ворта вскоре оказалась и maîtresse стиля[248], сама Евгения. Как только стало известно, что императрица покупает платья chez Worth[249], каждая уважающая себя парижанка готова была расшибиться в лепешку, только чтобы попасть в клиентский список, и рвать на себе волосы в случае отказа по причине ее недостаточно высокого статуса. Интересно, что среди элитной клиентуры Ворта были и знаменитые кокотки, в частности две английские «звезды» парижской сцены «секс за деньги» Кора Перл и Кэтрин (Кегля) Уолтерс. И это ничуть не смущало более респектабельных дам – во Второй империи куртизанки высокого класса формировали параллельную «аристократию».

Обладающий острым чутьем бизнесмена, непревзойденным чувством стиля, Ворт прошел и все ступени профессионального мастерства, а потому прекрасно разбирался в новых тканях на рынке и знал, как они ведут себя при крое. Его успех был неслучаен – клиентки не сомневались в том, что платье идеально сядет по фигуре, а мы уже знали, какое значение придавалось удачному декольте при дворе Евгении. Любая промашка в крое могла дорого стоить хозяйке платья.

Ворт был настоящим мастером-художником. Его талант и конечно же бесконечный список клиенток позволяли ему устанавливать свои правила. Он превратился в настоящего диктатора. Даже самые именитые парижские аристократки уже не могли требовать от портного выполнять их желания, они надевали то, что предлагал им Ворт. Дамам приходилось покупать платья для утренних, дневных и вечерних выходов, а также более удобные чайные платья и домашнюю одежду. Гардероб надлежало обновлять каждый сезон, потому что мода быстро менялась – опять-таки по капризу Ворта, – хотя клиентка, приобретая туалет, была уверена в том, что фасон ее платья не устареет долго. Дамы были вынуждены следовать рекомендациям Ворта и в выборе аксессуаров: сумок, шляпок, шарфиков, изготовленных его компаньонами. Одним словом, Ворт создал то, что французы называют le total look[250], изобретя бизнес-модель, которой и по сей день пользуются все лучшие дома haute couture [251].

Понятное дело, что Ворт закрыл свой магазин во время Франко-прусской войны, когда большинство его клиенток покинули город, но вернулся после разгрома Коммуны – правда, без шведского бизнес-партнера, зато с новыми идеями в голове. И именно его возвращение в Париж положило конец эпохе кринолина.

Повторное открытие магазина Ворта было воспринято как верный симптом возрождения Парижа. В дневниковых записях за январь 1872 года писатель Эдмон де Гонкур отмечает невиданные заторы на улице де ла Пэ, вызванные скоплением экипажей, пытающихся пробиться во двор здания. Подойдя ближе, «прямо над входом во двор, я читаю вывеску: „Ворт. Париж снова тот же, что и во времена Империи“». Это означало, что богатые модницы вернулись в город и первым делом бросились за платьями из последней английской коллекции.

Разумеется, было бы странным, если бы все в Париже одобряли сильное английское влияние. В дневнике Гонкура за 1875 год можно прочитать забавное описание английских туристов за обедом в шикарном кафе «Вуазен», одном из любимых заведений Берти. «Радость, с которой англичане набивают свои желудки, – пишет Гонкур, – поистине отвратительное зрелище, недостойное цивилизованного общества. Когда они едят, весь их мозг сосредоточен на пережевывании и заглатывании. Мужчины изрыгают животное удовлетворение, в то время как бело-розовые лица их женщин светятся от тупого опьянения. Сыновья и сорванцы-дочери с вожделением смотрят на мясо. Все они – мужчины, женщины и дети – являют собой апофеоз животной одержимости, немой сытости и полоумного экстаза».

На самом деле Гонкур наблюдал обычную семью английских туристов, которые пришли в модное парижское café, чтобы вкусно поесть, а не глазеть по сторонам и обмениваться сплетнями. В этом смысле Берти никогда бы не вызвал «отвращения» у Гонкура – в Париже он был англичанином, который всегда вел себя как истинный парижанин.

Глава 10

Берти снова на выставке… теперь своих личных достижений

Он любит Францию и беззаботно, и всерьез.

Леон Гамбетта, французский политик, о Берти

I

В парижских приключениях Берти наступил перерыв, когда он отправился в длительное путешествие по Индии и Шри-Ланке. Семимесячное турне, которое, по сути, вылилось в большую охоту за государственный счет, было его идеей, и Виктория одобрила ее как удачный дипломатический ход, хотя и возражала, когда Берти сообщил, что хочет ехать без Александры. Императрица Индии, возможно, и не читала Камасутру, но хорошо знала, какое влияние на ее сына оказывают знойные иностранки.

Берти удалось не только убедить мать в том, что здоровье его жены не годится для тропиков (хотя сама Александра была горько разочарована тем, что ее оставляют дома), но и сколотить команду путешественников в основном из своих друзей, в числе которых, разумеется, был и его верный кореш Чарльз Уинн-Каррингтон. Однако Виктория, должно быть, не пустила дело на самотек, потому что перед самым отъездом Берти с друзьями на восточную прогулку настоятель Вестминстерского аббатства, Артур Стэнли, произнес проповедь, вымаливая у Бога, чтобы «везде, где бы они ни оказались, да увидят они, что имя Англии и английского христианского мира не может быть обесчещено, что мораль не должна быть попрана, а флаг сладострастия[252] не должен быть поднят и что национальные стандарты нравственности должны остаться на высоте». Такую молитву не грех было читать всякий раз, когда Берти отправлялся в Париж.

Разумеется, перед отъездом Берти нашел время, чтобы заскочить в Париж и проведать друзей-роялистов, а также убедиться в том, что обе мадам – Стэндиш и де Саган – не скучают в одиночестве. Его видели и в жокей-клубе, и в обществе пары кокоток. Короче говоря, Берти успех хватить глоток свежего парижского воздуха перед визитом на Восток.

Находясь en voyage[253] с октября 1875-го по май 1876 года, Берти, по-видимому, держался в стороне от местных дам, но зато он вовсю оторвался на охоте, перестреляв всю живность от мала до велика, и внес личный вклад в превращение тигров Индостана в вымирающий вид.

К чести Берти, следует сказать, что под огонь его выстрелов (правда, словесных) попали и некоторые расисты-англичане из местной администрации. Из Индии Берти посылал бесчисленные жалобы министру иностранных дел на плохое обращение с индийцами со стороны британских военных, предлагая относиться к местным «с добротой и твердостью, но не с жестокостью и презрением». Казалось, он даже противоречил всему духу колониализма, когда добавил, что «нельзя обращаться с человеком как со скотиной только потому, что у него черное лицо, а его религия отличается от нашей». Да, Берти был снобом, но гуманистом. И все это были не пустые слова – в результате его жалоб британский губернатор южного города Хайдарабад, так называемый Резидент, был с позором отправлен домой. В колониальных клубах по всему полуострову, должно быть, многие плевали в джин с тоником, возмущаясь тем, что какой-то беспутный щенок вздумал учить их морали.

Берти еще не успел вернуться в Англию, а его уже обвинили там в безнравственности. Один из близких друзей принца, сопровождавший его в индийском походе, лорд Эйлсфорд, был вынужден сорваться домой после того, как получил письмо от жены, сообщавшей ему, что собирается сбежать с любовником, лордом Блендфордом (она явно не понимала смысла слова «сбежать»). В 1870-х годах это было чревато скандалом, поскольку означало развод, который, как мы видели, в те времена считался более чудовищным общественным преступлением, чем публичный расстрел пони. Когда стало известно, что симпатии Берти на стороне Эйлсфорда, старший брат Блендфорда, Рэндольф Черчилль (отец Уинстона), пришел в ярость и заявил, что у него имеются письма леди Эйлсфорд, доказывающие, что Берти и сам был одним из ее любовников. Скандал развивался как сюжет пьесы Оскара Уайльда, и Берти приправил его мелодраматической нотой, вызвав Черчилля на дуэль с пистолетами на северном побережье Франции. Черчилль поднял Берти на смех, назвав этот вызов бредом.

В конце концов, крышку абсурдного ящика Пандоры вернули на место – Эйлсфорды просто-напросто решили не разводиться, – но вражда между семьями Берти и Черчилля продолжалась до середины 1880-х. Одним словом, возвращение домой оказалось совсем не радостным для Берти.

II

По счастью, Франция пришла к нему на помощь. Несмотря на продолжающуюся борьбу за власть в Париже между республиканцами и различными фракциями роялистов, к 1876 году все стороны сошлись во мнении, что нет лучшего способа отпраздновать послевоенное возрождение Франции, чем принять у себя Всемирную выставку 1878 года. Это было колоссальное предприятие с огромным выставочным пространством, от Трокадеро на правом берегу Сены и через Марсово поле до Военной школы, где когда-то учился Наполеон Бонапарт. И в доказательство того, что, несмотря на великие потрясения, Франция не забыла своего самого верного английского друга, французский президент Патрис де Мак-Магон предложил Берти стать почетным президентом британского раздела экспозиции, как это уже было в 1867 году.

Мак-Магона, должно быть, едва не хватил удар, когда Берти отказался от такой чести. Что?! Неужели индийский вояж стер из его памяти все теплые воспоминания о Франции? Разве он плохо провел время на выставках 1855 и 1867 годов? Да как такое возможно, чтобы Берти не захотел приехать в Париж, полюбоваться новыми автомобилями, пройтись по бульварам, а потом улизнуть в театр?

Но у Берти были веские причины для того, чтобы отказаться от роли почетного президента: он предпочел быть президентом с широкими исполнительными полномочиями, тем более что в Лондоне уже был назначен председателем Королевской комиссии по подготовке к Парижской выставке 1878 года. Другими словами, он собирался войти в команду, контролирующую подготовку этой выставки, при этом оставаясь главой британской делегации. В таком качестве Берти должен был не только присутствовать на церемониях открытия и закрытия, как и на всех других, но и регулярно наведываться в Париж, чтобы следить за ходом строительства британского павильона и обустройством выставочных площадок.

Иначе говоря, ему предстояло торчать в Париже безвылазно. Для Берти это было воплощением мечты.

Вместе с тем это был важный поворотный момент в его жизни. У него впервые появился шанс заняться серьезным делом, официально исполнить дипломатическую миссию, к чему он так долго стремился. Но это была вовсе не синекура – выставочная площадка британцев была второй по величине после французской. Берти предстояло инспектировать строительство британского павильона, а также участвовать в подборе всех участников экспозиции, и не только с Британских островов, но и из колоний, в том числе Канады и Австралии. Это была огромная работа, которой Берти собирался посвятить себя в ближайшие два года.

Любопытно, что рвение, с которым Берти взялся за дело, и успехи, которых он добился – можно сказать, его личные достижения, – практически оставлены без внимания его биографами. Возможно, всех их увлекла другая страсть, которая вошла в жизнь Берти в то время: его самая известная и самая красивая любовница, Лили Лангтри.

История Лили и подробности ее романа с Берти очень хорошо задокументированы. Дочь священника из Джерси, в двадцатитрехлетнем возрасте девушка приехала в Лондон, где вдруг обнаружилось, что она красавица. После одного светского суаре в мае 1877 года, во время которого к ее ногам пали чуть ли не все модные художники Англии, Лили проснулась знаменитостью. В современном Лондоне она вряд ли бы произвела такой фурор, но прерафаэлиты превозносили ее до небес, она никого не оставила равнодушным. Вскоре Лилия Джерси попалась на глаза главному английскому скаута, Берти, и, как только поползли слухи о новой парочке, статус девушки был определен. После королевы Виктории и принцессы Александры Лили неожиданно стала самой знаменитой женщиной Англии.

Лили идеально подходила на роль королевской фаворитки. Она была молода, замужем, и ее невзрачный супруг, похоже, очень быстро смирился с внезапной независимостью жены. Но дело даже не в этом. Лили принадлежала к тому типу женщин, который так любил Берти: пылкая и остроумная, с пониманием и уважением относящаяся к его статусу, но всегда готовая высказать свое мнение. Она вполне могла бы быть француженкой.

В Париже Лили, вероятно, стала бы cocotte, но в Англии перед бедной девушкой, выбравшей гламурную лондонскую жизнь, открывались другие возможности. Она становилась «профессиональной красавицей». Репродукции портретов Лили и почтовые открытки с ее фотографиями стали раскупаться как горячие пирожки, принося, должно быть, ощутимую прибыль. И в этом смысле Лили оказалась вполне во вкусе Берти, уважавшего тех, кто сделал себя сам. Точно так же, как он помогал банкирам и промышленникам, Берти поддерживал амбиции Лили знакомствами с нужными людьми, приглашениями на правильные вечеринки (с единственным условием, что присутствие Лили не должно смущать принцессу Александру) и эксцентричными подарками. Он зашел так далеко, что построил для них любовное гнездышко в городке Борнмут на южном побережье Англии, который в те времена был тихим курортным местечком, а не пляжным мегаполисом, как сегодня. Однако, как выяснили некоторые биографы Берти, принц был не таким уж щедрым, потому что домик-то оказался не на первой береговой линии, как можно было подумать, а в десяти минутах ходьбы от моря, на улице, которая как раз застраивалась типовыми коттеджами.

Биографы указывают на то, что в это время визиты Берти в Париж перестали напоминать холостяцкие вечеринки. Он не так активно охотился за новенькими cocottes и все реже появлялся в приватных кабинетах на верхних этажах знаменитых кафе. Но отнюдь не потому, что его блудная душа успокоилась любовью к Лили. Все дело в том, что отныне Берти стал государственным человеком, принцем – наконец-то! – облеченным полномочиями. Он работал над своей Exposition.

III

Bibliothèque Nationale (Национальная библиотека Франции) владеет полной подшивкой журнала L'Exposition Universelle de 1878 Illustrée («Всемирная выставка 1878 года в иллюстрациях»). Он был создан в 1876 году, как только началось планирование выставки, и существовал до самого закрытия экспозиции в конце октября 1878 года. Журнал был призван подогревать настроения и ожидания публики и сообщать важную информацию о технических новинках. На его страницах публиковались эскизы павильонов, статьи, объясняющие, кто есть кто, и пропагандировалась идею правительства о том, что выставка символизирует торжество новой Франции. Журнал был еженедельным, и Берти фигурировал почти в каждом номере. Статьи о нем дают представление о том, насколько принц был предан проекту в целом и каким важным был его личный вклад в формирование положительного образа Франции в неспокойной Европе.

Один из первых выпусков журнала от мая 1876 года, рассказывая о предстоящей выставке, демонстрирует явно про-английский крен – несомненно, в чем-то благодаря Берти. Один из авторов описывает кафе и рестораны, которые будут построены на территории выставки, и добавляет, что, «перенимая опыт наших английских и американских друзей, мы готовим и столы для закусок а-ля фуршет. On у lunchera», – подытоживает он (в смысле, будем устраивать ланчи). Был придуман даже новый глагол, luncher[254]. Это изобретение до сих пор бесит борцов за чистоту французского языка, но красноречиво свидетельствует о том, что в те времена английское влияние широко приветствовалось в различных кругах французского общества и вызывало лишь добрые шутки.

В октябре 1876 года журнал с очевидным удовольствием объявляет о том, что Берти назначен le Président Executif и что он сформировал Королевскую комиссию по подготовке участия Британии в «Экспо». Как выразился автор статьи, он «окунется в самую гущу» – наверное, имеется в виду, что уж точно вымажется.

Просматривая выпуски журнала, можно получить представление о том, с каким энтузиазмом Берти трудился на протяжении этих двух лет. Вот он председательствует на заседании комиссии в Лондоне и ходатайствует об увеличении втрое площадей, выделенных для британских участников. Он приезжает в Париж и тратит полдня на посещение выставочной площадки вместе с членами Королевской комиссии, французскими политиками и архитекторами, работающими над проектом павильона. Он объявляет, что представит персональную выставку своих подарков, привезенных из Индии: ковров, кашемировых изделий и драгоценностей, – и инспектирует строительство нового зала для собственной экспозиции.

В журналах немало подобных заметок, рассказывающих о напряженной деятельности принца. Далеко не все VIP-персоны удостоились такого внимания. В то время как Берти постоянно хвалят за то, что он вдохновляет архитектора на создание нового фасада разросшегося британского павильона, другие европейские страны довольствуются одной-двумя строками. Журналисты сообщают, что эшелон с австрийской техникой уже в пути, а датчане собираются прислать партию маринованной селедки. И это все. [255]

В феврале 1878 года появляются сообщения о том, что британский проект «продвинулся дальше всех», и французский пресс-секретарь «Экспо» заявляет: «Мы должны отдать дань уважения деятельности Королевской комиссии под мощным руководством Его Королевского Высочества принца Уэльского». Конечно, во всем этом есть доля угодничества, но из множества фактов, ссылок, отчетов о бесконечных визитах складывается история реального участия Берти в этом масштабном мероприятии.

И он был больше чем глава рабочей комиссии. Впервые в своей жизни он выполнял серьезную дипломатическую миссию. Когда Россия вступила в войну с Турцией и европейские страны заявили о своих противоречивых политических интересах, Берти, как цитирует журнал L'Exposition Universelle de 1878 Illustrée, заверяет французских читателей в том, что «несмотря на серьезность политических событий на Востоке, Англия ни за что не станет отвлекаться от того великого дела мира, к которому ее призвала Франция».

На банкете по случаю открытия Всемирной выставки 3 мая 1878 года Берти пошел еще дальше. Он уже неделю находился в Париже, лично наблюдая за тем, как в британскую экспозицию вносятся последние изменения, и вот теперь перед членами Королевской комиссии, французским министром торговли и представителями британской прессы он сделал дипломатический жест, о котором журнал пишет, захлебываясь от восторга: «Недолгое пребывание [принца] в Париже было отмечено событием, которое во Франции никто и никогда не забудет». Речь Берти (которую он произнес на французском языке, без бумажки) была перепечатана полностью, и стоит привести довольно объемный фрагмент, потому что это было одним из его самых ярких публичных выступлений за всю историю. Оно звучит настолько проникновенно – и так не по-английски, – что может быть только его собственной импровизацией.

Поблагодарив организаторов за помощь, Берти напоминает присутствующим, что банкет проходит в стране, «которая всегда гостеприимно принимала англичан. Много лет назад был, правда, момент, когда два народа не слишком дружелюбно относились друг к другу, но эти времена давно прошли и забыты. Зависть, которая порождала вражду, теперь, я уверен, исчезла, уступив место сердечности и радушию – чувствам, которые уже не изменятся. Сегодня мы можем утверждать, что Всемирная выставка 1878 года будет иметь огромный успех. Поэтому позвольте мне сказать всем французам, что здесь и сейчас процветание вашей страны переплетается с процветанием Великобритании, и наш совместный вклад в триумф промышленности и искусства на этом мирном форуме имеет наивысшее значение для наших народов и для всего мира. Наше участие в выставке – лучшее доказательство дружбы, которое мы можем передать французскому народу, народу, которому мы столь многим обязаны, народу, который я люблю всем сердцем; и я надеюсь, что эта выставка останется в нашей памяти как символ труда, согласия и мира».

Да, пожалуй, получился чересчур многословный тост, и, когда Берти говорил, что «мы столь многим обязаны» Франции (наверное, это все-таки королевское «мы»), он, должно быть, думал о том, чему научился от Наполеона III и парижских кокоток. В речи угадываются и знакомые нотки самодовольства и облегчения, которые скрашивают любой инаугурационный обед. Даже если и так, Берти впервые в жизни выступает как министр иностранных дел, он же министр развития и – да! – король.

Биографы подчеркивают некоторую наивность принца и незнание сути русско-турецкого конфликта. Говорят, что его снабжал информацией бывший полковник 10-го гусарского полка, уволенный из армии после изнасилования турчанки. Но статьи, публикуемые в международной прессе во время выставки, рисуют совсем другую картину. Корреспондент австралийской газеты сообщал, что Берти единолично изменил взгляды французского правительства на европейскую политику. Ранее оно могло бы выступить на стороне России, передает репортер, но после речи Берти французы «признали историческую общность интересов Англии и Франции, и популярность принца в Париже скрепила ее. В этом смысле выставка может оказаться важным фактором сглаживания восточных осложнений. На конгрессе [в Берлине, где проходили международные переговоры с целью положить конец русско-турецкой войне] мы[256] теперь практически уверены в поддержке Франции, а также Германии и Италии…» Современники уже начинают видеть в Берти международного миротворца.

Берти в какой-то степени повлиял и на внутреннюю политику Франции, что не преминул отметить корреспондент британской газеты Броудбрим в одном из своих «Писем из Франции»: «Всего за несколько дней до открытия [выставки] жандармами была арестована банда мятежников, которые выкрикивали лозунги в поддержку Наполеона и Империи. Было очевидно, что многие с нетерпением ожидали и надеялись на очередной coup d'état[257]… Все эти ожидания были обречены на жестокое разочарование». Спасибо Берти.

А что же можно сказать о самой «Экспо»? Французы могли по праву гордиться собой – на выставке они представили такие инновации, как первая солнечная печь и аппарат для производства газированных напитков (золотой медалист), однако британская пресса не оставляла сомнений в том, кто устроил лучшее шоу. Один из корреспондентов писал, что «экспозиция Англии поражает королевской роскошью, которая затмевает всех конкурентов и заглушает даже голос зависти». Берти и его Королевская комиссия обустроили около 35 000 квадратных метров выставочной площади, и список британских экспонентов занял более 120 страниц 400-страничного каталога с перечнем всех иностранных участников. Британский павильон представлял собой ряд из пяти небольших зданий, включая макет коттеджа в тюдоровском стиле и неоготический городской особняк, украшенный дултоновской керамикой. В экспозицию входили и британский ресторан самообслуживания, теплица, персональная выставка принца Уэльского и множество галерей с промышленными, сельскохозяйственными и торговыми экспонатами.

Британские коммерсанты являли собой групповой портрет викторианской Британии, смягченный вкусами Берти: здесь были поставщики и производители охотничьих ружей, удочек, серебряных контейнеров для сэндвичей, водонепроницаемых пальто, обогревателей для яхт, приверженность Берти к твиду привлекла на выставку десятки торговцев тканями. Приехали и производители фильтров для воды – возможно, по рекомендации недавней жертвы тифа.

Если посмотреть шире, не ограничиваясь пристрастиями Берти, то стоит сказать, что британские фирмы предложили миру поезда «скорой помощи», школьную мебель, английскую Библию, витражи, оборудование для крикета, полицейские шлемы, шлюзовые ворота и впечатляющее устройство для защиты подводных телеграфных кабелей от повреждений морскими обитателями. Приехали даже представители компании по производству гобеленов с портретами королевы Виктории, а среди множества фотографий на стендах, несомненно, были и фотопортреты Лили Лангтри.

Но хотя Британии и было чем гордиться, «Экспо-1878» больше всего запомнилось французским экспонатом. Незадолго до этого Франция подписала контракт с американцами на строительство монументальной статуи «Свобода, озаряющая мир», и работы шли полным ходом. Рука, держащая факел, была представлена на Столетней выставке в Филадельфии в 1876 году; теперь парижане выставили огромную голову римской богини Либертас. Зрители могли получить представление о том, как будет выглядеть 140-метровая статуя Свободы, которую возведут в один прекрасный день в Нью-Йорке. В эти дни было заказано множество твидовых костюмов в стиле Берти, однако именно статуя стала самым значительным коммерческим проектом «Экспо», символизируя французский триумф на международной арене.

Даже если и так, французские роялисты, друзья Берти, рассматривали этот памятник как провокацию. Дело в том, что после периода неопределенности, вызванной франко-прусской войной, совместный франко-американский проект свидетельствовал о том, что республиканцы крепко взяли в свои руки управление страной. И, несмотря на свои прежние предпочтения, Берти находился в полном согласии с республиканской идеей и крепил дружбу с одним из самых непривлекательных персонажей на парижской политической сцене.

IV

Берти описал свою первую встречу с Леоном Гамбеттой своему телохранителю Ксавье Паоли, который позже процитировал его: «Он [Гамбетта] казался таким вульгарным и был так небрежно одет, что я подумал: действительно ли это человек, который обладает такой непреодолимой властью над людьми?» Берти судил обо всех по внешности – так, ему казалось, судили и о нем самом, – и отношения с Гамбеттой сложились не с первого взгляда.

Леон Гамбетта был членом парламента от двадцатого округа Парижа (одного из беднейших в городе). Сын бакалейщика, он одевался, как бывший студент-интеллектуал, кем, собственно, и являлся. Обладая врожденной неряшливостью, Гамбетта выделялся и весьма заметным физическим недостатком – в детстве он лишился глаза в результате поражения металлическим осколком, когда наблюдал за работой точильщика ножей.

Но, несмотря на свою внешность, Гамбетта был признан самым влиятельным человеком во Франции. В разгар осады 1870–1871 годов он покинул Париж на воздушном шаре, чтобы представлять город в парламенте, находящемся в изгнании. Убежденный республиканец, теперь он стал неутомимым политическим брокером, определявшим курс развития Франции в сложный постимперский период. Разъезжая по стране со своими зажигательными речами, он сумел сплотить республиканский электорат и победить на парламентских выборах в начале 1876 года, фактически лишив президента Мак-Магона и его союзников любых надежд на возвращение к монархии. После того как Мак-Магон попытался использовать свои президентские полномочия и распустить новый парламент, Гамбетта снова вышел на трибуну, и республиканцы одержали еще более убедительную победу в октябре 1877 года, максимально ослабив позиции роялистов. Этот одноглазый, одетый как пугало политик стал великим архитектором мирного перехода к стабильной Третьей республике, и Берти изъявил желание встретиться с ним.

6 мая 1878 года, через три дня после выступления Берти на банкете, эти люди были представлены друг другу, и их беседа продолжалась, как отметил британский репортер, «довольно долго», хотя «Парижский курьер» четко обозначил «три четверти часа». Они согласились с тем, что Британия и Франция должны объединиться в своем недоверии к немцам. «Гамбетта объяснил свои идеи и проекты, – рассказывал Берти Ксавье Паоли, – и ясность его ума, широта его взглядов и обезоруживающее красноречие заставили меня забыть разочарование от его физического облика. Я был покорен, как и все остальные».

Гамбетта тоже, казалось, подпал под обаяние английского принца, и это лишний раз доказывало, что Берти действительно был единственным человеком в Британии, если не во всем мире, кто мог находиться в дружеских отношениях со всеми актерами на нестабильной, конфликтной политической сцене Франции. Лишь немногочисленные ультранационалисты, которые до сих пор таили обиду на англичан за сожжение Жанны д’Арк и высылку Наполеона Бонапарта на остров Святой Елены, оставались невосприимчивы к чарам Берти.

В июле 1878 года, на Берлинском конгрессе, Британия заключила мирное соглашение с Турцией, по которому получила Кипр в обмен на союз с турками. Это, в свою очередь, разозлило французов, увидевших в строительстве новой британской военно-морской базы угрозу своему господству в восточной части Средиземного моря. Англо-французские отношения были настолько напряженными, что лорд Лайонс, британский посол в Париже, предостерег Берти от возвращения в Париж. Прежде Берти игнорировал бы эти советы только потому, что негоже лишать себя праздника, но теперь его решимость приехать и продемонстрировать свою поддержку Exposition – «великому делу мира» – можно было рассматривать как политическое решение. Похоже, он пришел к осознанию того, что самые достойные правители Франции – это не обязательно хозяева роскошных замков.

Берти выразил желание снова встретиться с Гамбеттой в июле, на этот раз в одном из его излюбленных «притонов», «Кафе Англэ». Там у них состоялась еще одна дружеская беседа, и они обсудили среди прочего вечную идею entente cordiale[258] и задумали строительство туннеля под Ла-Маншем[259]. После этого лорд Лайонс направил доклад в Лондон, заявив, что Берти «показал себя на высоте». Другими словами, Берти оказался главным переговорщиком Британии, вступившим в тесный контакт с самым влиятельным политиком Франции.

Берти продолжал диалог с Гамбеттой и даже приглашал обтрепанного республиканца в шикарные дома своих друзей-роялистов. В марте 1881 года они встретились на обеде у маркиза де Бретейля, депутата-роялиста, который позже поделился своими впечатлениями, объявив, что у Гамбетты была «тяжелая, вульгарная походка» и казалось, что он «растекается на сверкающем полу нашей гостиной, как нефтяное пятно на куске шелка». (Никакого снобизма, в самом деле!) На этот раз речь снова зашла о необходимости дальнейшего сближения с Англией, хотя основное участие Берти в разговоре свелось к возвращению его в русло привычных поверхностных тем – так, он сказал Гамбетте, что Франции следовало бы избавиться от своего посла в Лондоне, потому что тот «живет со своим поваром».

Но только в октябре 1882 года, всего за два месяца до преждевременной смерти Гамбетты в возрасте 44 лет[260], состоялась знаменитая и самая душевная встреча английского принца и выдающегося парижанина. Бывший британский республиканец, сэр Чарльз Дилк, теперь заместитель министра иностранных дел, был в прекрасных отношениях с Берти, и это он организовал обед в ресторане «Мулен Руж» на Шоссе д’Антен (не путать со знаменитым одноименным кабаре). Обед прошел в приятной атмосфере, и Берти решил, что Гамбетте стоит познакомиться с одним из его ближайших друзей, роялистом и солдатом Гастоном де Галифе, который до сих пор был известен в Париже как «убийца» коммунаров. Берти пригласил Гамбетту в «Кафе Англэ», где обычно ужинал Галифе.

По понятным причинам Галифе и Гамбетта не стали закадычными друзьями, но Галифе оставил нам восхитительную в своей беспристрастности запись беседы между Берти и Гамбеттой.

Берти спросил, почему французские республиканцы с таким упорством отстраняют от политики роялистов-аристо-кратов, таких как Галифе. Гамбетта ответил, что «нет больше никакой аристократии во Франции. Есть только герцоги, у которых нет армии, чтобы вести за собой». (Звучит как насмешка в адрес Галифе.) Гамбетта добавил, что у французской элиты «нет желания трудиться. Они просто дуются. Это их любимое занятие». Тут Берти, должно быть, вспомнил своих брюзжащих друзей вроде Генриха Орлеанского, которые все эти годы смиренно наблюдали за тем, как рушатся их надежды на возвращение к власти.

Гамбетта продолжал иронизировать, и Галифе, надо отдать ему должное, старательно записал все остроты своего оппонента. «Вы можете увидеть их [аристократов] в нашей армии и на флоте, – заметил Гамбетта, – или на дипломатической службе. Признаю, в этих профессиях они выглядят очень достойно».

Тогда Берти спросил: «А почему бы вам не сделать, как в моей стране, где мы жалуем звание пэров самым уважаемым промышленникам, ученым, литераторам, коммерсантам?» Берти оставался верен себе и поддерживал тех, кто добивался всего своим трудом. На глазах окружающих рождался по-настоящему современный король.

Гамбетте хватало житейской мудрости, чтобы понимать, что английская система не будет работать во Франции: потомственный французский дворянин никогда не станет, как он выразился, «говорить с герцогом от промышленности, герцогом от науки или искусства… Как Республика, мы можем иметь только одну аристократию – знаний и заслуг. И ей не нужны титулы».

Берти великодушно согласился с этой точкой зрения: «Вы настоящий республиканец, месье Гамбетта», на что человек, стоявший на противоположном конце социальной и политической лестницы, ответил: «И я считаю, это логично, что вы остаетесь роялистом».

Никогда еще со времен короткого правления Наполеона III Англия и Франция не выражали такой готовности признать политическую позицию друг друга, ведь даже к скитальцу-императору британцы относились с подозрением. В прошлом идея существования республики по ту сторону канала всегда воспринималась как прямая угроза британской монархии. И вдруг этот страх, казалось, рассеялся, и семена многолетней дружбы, которая в дальнейшем объединит традиционных врагов в двух мировых войнах, были посеяны именно Берти, который до сих пор, как все думали, не способен сеять ничего, кроме разврата.

Гамбетта оценил духовную близость Берти к Франции, когда позже рассказывал своим друзьям: «Поболтать с ним за веселым ужином в „Кафе Англэсс – это вовсе не пустая трата времени. Он любит Францию и беззаботно, и всерьез, и его мечта в будущем – это entente[261] с нами».

Описывая любовь Берти к Франции, Гамбетта на самом деле произнес слова gaîment et sérieusement. В переводе с французского gai означает «веселый и беззаботный», в то время как sérieux подразумевает откровенность, доверие и настоящую преданность. Скажем, меньше всего нам хочется, чтобы сантехник оказался pas sérieux (несерьезным), иначе трубы обречены на постоянную протечку. Гамбетта очень метко подобрал слова – действительно, отношения Берти с Францией из подростковой влюбленности выросли в глубокое, серьезное чувство, основанное на взаимном доверии, понимании и восхищении.

К счастью, эта серьезность не означала, что та первая искра любви погасла. Наоборот, Берти по-прежнему находил Францию невероятно сексуальной, что и собирался доказать…

Глава 11

Французы находят занятие богатым бездельникам

Мадемуазель Ля Гулю, у вас лучшие ножки Парижа.

Берти делает комплимент знаменитой танцовщице канкана

I

С началом 1880-х, когда Берти, не в меру полным и не слишком здоровым, подошел к своему сорокалетию, в его жизни появились новые заботы. Одну из них подкинули журналисты солидных британских изданий, которые до сих пор отличались сдержанностью (в отличие от своих республиканских коллег), но постепенно стали все больше походить на современных папарацци – любопытных и въедливых. В Британии всегда был заметен повышенный интерес к дворцовым сплетням, но теперь, с ростом грамотности населения, можно было заработать еще больше денег, торгуя пикантными историями из жизни представителей высшего света. Позже, в июне 1891 года, газета «Таймс» напишет черным по белому, что Берти не имеет права на частную жизнь, поскольку является «зримым воплощением принципа монархии», проще говоря, будет исключительно в интересах общества, если принца застукают со спущенными штанами в гостиной замужней дамы. Впрочем, в 1880-х идею самооправдания еще не научились толком формулировать, и британская читающая публика просто наслаждалась скандалами в высшем обществе, особенно если в них был замешан главный светский лев, Берти.

Гораздо безопаснее было жить в Париже, где личная жизнь мужчины принадлежала только ему… ну, и тем дамам и проституткам, которые принимали в ней участие. Стоит ли удивляться тому, что, как только дома над головой принца сгустились тучи, парижские эскапады Берти поднялись до новых высот (или упали на самое дно – в зависимости от шкалы нравственности).

Что еще тяготило Берти в этот период, так это возросшая социальная ответственность. Несмотря на его дипломатический успех в англо-французских переговорах, мать по-прежнему отказывалась доверить Берти хоть что-нибудь стоящее из того, что действительно его интересовало. А интересовала его, например, внешняя, в частности европейская, политика. Но Берти все яснее осознавал, что его окружали люди, которым не хватало денег на новые запонки для выхода в свет; те, кто топил свое горе в дешевом джине, в то время как он купался в шампанском; кому не нужно было каждый год ездить на спа-курорты, чтобы сбросить лишний вес, накопленный усиленным питанием.

В 1884 году Берти стал главой Королевской комиссии по жилищному обеспечению рабочего класса и едва не спровоцировал беспорядки, раздавая деньги в трущобах, где ему частенько приходилось бывать. В то же время в его ежедневнике, как, впрочем, и в ежедневнике принцессы Александры, стало появляться все больше записей об открытии новых больниц, большинство из которых строились для бедных. Берти зачастую буквально выкручивал руки своим друзьям, вынуждая их заниматься благотворительностью, и богатые лондонцы знали, что если они пожертвовали на один из проектов принца, то непременно будут зачислены в круг его друзей и, возможно, даже заработают себе привилегию стать его кредитором, чтобы он мог погасить свои карточные долги.

Эти публичные проявления заботы о нуждающихся добавили Берти популярности среди будущих подданных, и англичане стали забывать о его неблаговидных поступках, проявляя все меньше интереса к подробностям его личной жизни, которые могли просочиться в прессу. Когда Берти взошел на трон в 1901 году, он продолжал проводить публичные акции в пользу бедных, заслужив репутацию настоящего народного монарха – ну, прямо-таки пухленькая, бородатая принцесса Диана с сигарой в зубах.

И, как это часто бывало в жизни Берти, именно Париж, на этот раз открывшийся ему бедными кварталами конца 1870-х и начала 1880-х годов, пробудил в нем новый интерес к социальным вопросам. Это было время, когда рабочие районы Монмартр и Пигаль набирали силу, а знатные господа в цилиндрах, и Берти в их числе, совершали свои первые вылазки за пределы королевства оперных театров и дорогих кафе, проникая в темный мир уличных певцов и бесстыжих танцовщиц канкана.

II

К концу 1870-х годов стало ясно, что молодая Французская Республика устоит. Окончательное осознание этого пришло в июне 1879 года, когда последний достойный соперник из бонапартистского клана встретил свой ужасный конец – британцы постарались.

Двадцатитрехлетний Луи-Наполеон был единственным ребенком Евгении и Наполеона III; с момента смерти отца в 1873 году он готовился вернуться во Францию и захватить власть. Как Генрих Орлеанский, который уехал в Америку набираться боевого опыта, участвуя в Гражданской войне, Луи-Наполеон решил, что тренироваться в подготовке государственного переворота лучше всего в военной форме и на полях сражений.

Если бы все совершеннолетние французы королевских кровей, да и с политическими амбициями, оседлали своих коней и рванули в Париж, у них, возможно, и появился бы шанс завоевать свою страну; но, будучи истинными французами, они, как водится, больше говорили, чем действовали, и это объясняет, почему все их планы были обречены на провал. Луи-Наполеон хотя бы впечатлил всех своим поступком[262].

Предвкушая день, когда он сойдет с парома на том берегу Ла-Манша и вступит во владение замками своего отца (во всяком случае, теми из них, что не были разрушены парижанами), Луи-Наполеон стал уговаривать свою мать и королеву Викторию позволить ему вступить в британскую армию. После долгого сопротивления они сдались и посадили молодого человека на борт десантного судна, направлявшегося в Южную Африку, где Британия изо всех сил пыталась убедить зулусов в том, что не они хозяева своей родной земли.

Командиры Луи-Наполеона были проинструктированы, что высокопоставленный вояка должен прибыть обратно в целости и сохранности, но молодой человек был истинный парижанин и, понятное дело, умел уболтать (или, по крайней мере, утомить своей болтовней) кого угодно, так что в итоге он добился разрешения поучаствовать в разведывательной миссии на вражеской территории. Небольшой британский отряд сильно удивился ловкости зулусских воинов, которые семнадцатью ударами копья лишили Францию шанса получить молодого императора.

Тело было отправлено в Англию, где Берти скорбел вместе со своим другом и духовной матерью Евгенией и даже выносил (вместе с братьями) гроб на католических похоронах – неслыханное нарушение англиканского королевского протокола!

Две семьи были ближе, чем многие думали: когда Луи-Наполеон отплыл в Африку, строились планы сделать его в будущем родственником Берти. Виктория и Евгения договорились поженить Луи-Наполеона и младшую дочь королевы, Беатрис. Это была интригующая перспектива – Британия связывала себя семейными узами со своим злейшим врагом, Наполеоном Бонапартом. Свадьба так и не состоялась, но, если бы герцог Веллингтон не скончался двадцатью семью годами ранее, его бы убила одна только мысль об этом.

Берти помог решить сложные протокольные вопросы, связанные с похоронами Луи-Наполеона, – скажем, когда и где королеве Виктории следует отдать дань уважения сыну-католику бывшего французского императора. Но Виктория по-прежнему была непреклонна в том, чтобы доверить сыну более серьезные государственные дела. После общих выборов в марте 1880 года, когда Берти посмел выразить свое мнение о том, кто должен стать новым английским премьер-министром, Виктория гневно ответила, что он «не вправе вмешиваться».

Берти было почти сорок лет, а к нему все еще относились как к подростку. Должно быть, теперь стало более чем когда-либо ясно, что единственным местом, где принца могут воспринимать всерьез, остается Франция, и на самом деле это было так. Неудивительно, что в перерывах между исполнением домашних обязанностей вроде проведения ужинов для иностранных сановников и общественными мероприятиями Берти с еще большим энтузиазмом продолжал исследовать волшебный мир парижской жизни.

III

Когда Берти не мог находиться по ту сторону канала, он привозил французские забавы в Лондон. Главной среди таковых летом 1879 года была 34-летняя актриса Сара Бернар. Она была cocotte в великих традициях Гортензии Шнайдер и вымышленной Нана. В 1874 году, когда Сара блистала на сцене театра Комеди Франсез в классической трагедии Расина «Федра», она уже числилась в официальном полицейском регистре парижских куртизанок, и все знали, что в списке ее клиентов исключительно creme de la crème[263]. В полицейском досье на нее хранилась жалоба одного из ее клиентов, политика Шарля де Ремюза, который был недоволен тем, что «когда он приезжал к Саре в дом номер четыре по улице де Ром, ему иногда приходилось ждать в прихожей, пока другой джентльмен покинет помещение». La divine (божественная) Сара была очень популярна. Ей нравилось шокировать людей, рассказывая, что она так и не знает, кто отец ее незаконнорожденного сына, зачатого, когда ей было девятнадцать лет, то ли писатель Виктор Гюго (автор романа «Отверженные»), то ли левый политик Леон Гамбетта, а может, и генерал-роялист Жорж Буланже.

Сара провоцировала скандалы и своим внешним видом. Отказываясь угождать вкусам толпы, ценившей пышногрудые, затянутые в корсеты женственные тела, она появлялась на публике в платьях без талии, которые подчеркивали ее мальчишескую фигуру. Британская пресса даже сфотографировала ее в брюках и куртке, хотя на самом деле это был комбинезон, в котором она занималась живописью. Ее макияж тоже был решительно не похож на нежный естественный румянец Лили Лангтри и тех, кто ей подражал. Мадам Бернар предпочитала белый грим, яркую помаду и черную подводку на веках, как если бы она постоянно была на сцене.

Когда она выступала, ее игра пленяла всех. Даже Лили Лангтри, главная соперница в борьбе за любовь Берти, признавала это, вспоминая в своих мемуарах, что «превосходная дикция Бернар, ее хрустальный голос, естественные движения, ее страстный темперамент, ее огонь – словом, гении перевоплощения – вызывали удивление со смесью восхищения».

Как и многие из любовниц Берти, Бернар была дамой с характером – она оставалась в Париже во время осады и помогла переоборудовать театр в военный госпиталь. Ее уволили из престижной труппы Комеди Франсез за пощечину, которую она отвесила звездной актрисе, но опять пригласили на сцену как великую исполнительницу, когда театры вновь распахнули свои двери после разгрома.

Стоит ли удивляться тому, что Берти присутствовал на премьере каждой из постановок, которые давал театр Комеди Франсез в Лондоне летом 1879 года, и посетил выставку картин Сары Бернар на Пикадилли. И не только это – он объявил, что экстравагантная мисс Бернар вхожа в лондонское высшее общество, включая его собственную резиденцию Мальборо-хаус, где, как известно, он «развлекал» актрису. Однажды она прислала записку директору Комеди Франсез с извинениями за пропущенную репетицию: «П. держал меня с одиннадцати». Трудно сказать, кроется ли здесь эвфемизм.

Однако далеко не все в Лондоне разделяли парижские пристрастия Берти. Люси Кавендиш, близкий друг королевской семьи и одна из фрейлин королевы до своего замужества, не скрывала своего возмущения. 30 июня 1879 года она записала в своем дневнике: «Лондон сошел с ума от примы Комеди Франсез, которая находится здесь. Сара Бернар – женщина печально известной репутации, женщина без стыда… Мало того что за ней гоняются на сцене, так ее еще приглашают играть в дома уважаемых людей и даже на ланч и ужин, и все туда тянутся. Это вопиющий скандал!»

Леди Кавендиш сходила на спектакль французского театра, но не преминула уколоть его приму. 8 июля она пишет в своем дневнике: «Имела удовольствие в первый и последний раз сходить на Комеди Франсез в Гейти[264]; N.B. без пресловутой женщины». И это говорит привлекательная 37-летняя особа, а не какая-то престарелая вдова.

Берти игнорировал неодобрение общества и попросил своего французского друга Генриха Орлеанского, он же герцог Омальский, устроить ужин в Лондоне, чтобы представить Сару Бернар некоторым английским леди, отобранным лично принцем. Однако все пошло не по плану. Вот как описывал Чарльз Дилк этот суаре: «Поскольку они [дамы из высшего общества] не стали разговаривать с Сарой Бернар, да и она не хотела с ними говорить, а герцог Омальский был глухой и не собирался сам заводить разговор, все так и молчали…»

Берти, светский лев, должно быть, подозревал, что это случится, и, вероятно, потом они с Сарой от души посмеялись над чудовищным контрастом между чопорными посиделками в Лондоне и их разгульными ночами в Париже. Как и игра Сары на сцене, этот немой ужин, наверное, лишний раз напомнил Берти о том, почему его так влечет Франция. И в тот период он наслаждался ею больше, чем когда-либо…

IV

Как доказал сам Берти, Париж и Лондон настолько по-разному относились к сексу, что доходило до смешного. Если в Лондоне Сару Бернар окатили презрением, в Париже, когда Берти пришел в варьете, чтобы увидеть Жанну Гранье, звезду оперетты и свою любовницу, французский зритель аплодировал и актрисе, и Берти, одобряя его хороший вкус. Лондонские газеты не преминули бы выплеснуть этот скандал на первые полосы, заставив герцогинь падать в обморок, но в Париже Берти получил признание публики за адюльтер с певичкой.

Возможно, очевидная банальность внебрачных отношений заставляла парижских аристократов вроде Берти отправляться на поиски все более острых ощущений. По мере того как крепла Третья республика, дух демократии просачивался и в ночную жизнь города. Удовольствия теперь принадлежали не только богатым monsieurs, которые могли себе позволить ежевечерние походы в театр и кутежи в приватных кабинетах «Кафе Англэ». Да, ночные рестораны на бульварах были по-прежнему очень востребованы, как и элитные заведения вроде жокей-клуба, но искушенные парижане потянулись вверх по холму, в сторону площади Пигаль и Монмартра, где богемное сообщество художников, музыкантов и поэтов формировало новую элиту.

Два писателя того времени, Жорж Рено и Анри Шато, объединили истории из жизни Монмартра 1870-1880-х годов в совместные мемуары. Их книга с лаконичным названием «Монмартр» связывает внезапную популярность этого квартала с наполеоновской реконструкцией центра города. Когда по узким средневековым улочкам Латинского квартала прошлись бульдозерами, студенты и богема переместились в деревеньку на холме, где еще витал дух Коммуны. Жилье здесь было дешевое, но тесное и плохо отапливаемое, поэтому все собирались в местных барах и кафе. На Монмартре селились и проститутки – те, что победнее. В результате постоянное сочетание нужды и гедонизма породило совершенно новую субкультуру – субкультуру сомнительных кабаре и так называемых bals populaires[265] с вознаграждением за приватный танец.

Почти в каждом доме появились заведения с интригующими названиями: U Enfer («Ад»), Le Ciel («Небо»), La Truie qui Chante («Поющая свинья») и Cabaret des Assassins («Кабаре убийц»), интерьер которого был украшен фотографиями

настоящих преступников. И очень скоро эта сумасшедшая ночная жизнь привлекла внимание богатеньких любителей «клубнички», так что к началу 1880-х годов, со слов Рено и Шато, «высшее общество и demi-monde[266] [кокотки и их клиенты], буржуа и все остальные встретились на Монмартре в поисках веселья».

Берти и высокопоставленные господа в шелковых галстуках поднимались на холм в сопровождении телохранителей. Полицейские, которые прежде присматривали за английским принцем на случай, если он вздумает свергнуть республиканский режим, теперь выступали в качестве его неофициальных проводников по закоулкам парижского дна. Охрана была жизненно необходима для тех, кто отправлялся на «трущобные прогулки» с дорогими часами в кармане и тростью с золотым набалдашником. Рено и Шато свидетельствуют, что таверна «Мулен де ла Галетт»[267], запечатленная в 1876 году Ренуаром и Ван Гогом в 1886 году, была «самым посещаемым заведением, где подавали только танцы и выпивку, и кто знает, сколько мимолетных браков, когда быстро сходятся и так же быстро расходятся, было заключено в перерыве между двумя кадрилями в этой духоте и давке». Одним словом, шикарному парижанину было небезопасно соваться сюда без охраны.

Берти был замечен и в «Ша Нуар» («Черный кот») – ночном клубе, открытом в 1881 году на бульваре Рошешуар, у подножия Монмартра, с первоначальной целью, по словам Рено и Шато, «поить дешевым вином поэтов и художников». Декорации задумывались в художественно-историческом стиле, но получилось нечто более похожее на антикварный магазин или музей с чучелами птиц и непристойными ню на фоне витражей с религиозной тематикой. Чтобы сохранить эту иконоборческую атмосферу, вышибала, одетый в золотой костюм, отпугивал «подлых священников и солдат». Владелец клуба Родольф Салис основал и художественное движение, Les Incohérents («Отвязные») – подходящее название для группы художников и писателей, одурманенных абсентом.

Впрочем, Салис был прирожденным коммерсантом и быстренько превратил «Черного кота» в место, где «дворяне, буржуа и простолюдины могли распивать любимый абсент Виктора Гюго из золотых кубков». Вскоре джентльмены вроде Берти уже подъезжали к кабачку в конных экипажах, чаще всего в сопровождении телохранителя и дамы, которую подцепили в театре или в кафе на бульварах. Они проплывали мимо вышибалы и протискивались в дымную берлогу, где под аккомпанемент дребезжащего пианино бузили осипшие художники, не выпускавшие сигарету изо рта, со своими натурщицами. Нарядных клиентов, среди которых были по большей части принцы и заезжие главы государств, встречал сам Родольф Салис, демонстрируя, по описанию Рено и Шато, «почтение, не совсем лишенное дерзости». Говорят, однажды Салис, приветствуя Берти, поинтересовался здоровьем королевы Виктории: Et cette maman? («А как там маменька?»)

Певички на сцене проявляли непочтительность, встречая знатных новичков репликами вроде «Когда ты вышел из тюрьмы?» или «Где та шлюха, с которой ты был вчера?». Берти и сам стал мишенью этих шуток в «Черном коте». Как-то ночью, когда его усадили за лучший столик, танцовщица бросила со сцены: «Посмотрите на него. Вылитый принц Уэльский». По-французски это звучало более грубо: On dirait le Prince de Galles tout pissé', в буквальном смысле: «Так похож, уписаться можно». Хотя Берти наверняка понравился этот знак внимания, свидетельствующий о том, что его здесь принимают за своего, так же как и во дворцах и лучших ресторанах Парижа.

Песни, что исполнялись в таких местах, были куда более смелыми, чем фарсы и двусмысленности, звучавшие в водевилях и опереттах. Певцы Монмартра рассказывали правдивые истории из жизни парижского дна. Один из самых популярных исполнителей, Аристид Брюан, чьи красный шарф и широкополую шляпу прославила афиша Тулуз-Лотрека, написанная специально для его шоу, сочинил песню о реальной уличной проститутке по имени Нини Собачья Шкура[268], «милой, доброй» девушке, которая промышляла в поисках клиентов вокруг Бастилии «с искрой любви в мышиных глазках». Другая песня Брюана начиналась плачем о том, что в Париже стало невозможно найти проститутку, которая бы не превратилась в un débris (развалину) из-за своей тяжелой работы. Осталось лишь одно райское местечко, продолжал он, это Булонский лес, где «даже королевские пташки» охотятся на «старых богатых козлов». Берти, возможно, и не оценил эту шутку.

Одной из любимых моделей Тулуз-Лотрека была танцовщица канкана Ля Гулю. Сохранилась подробная запись об ее встрече с Берти. Она была одной из очень многих девушек, которых нелегкая судьба привела на площадь Пигаль. Урожденная Луиза Вебер, она росла в предместье Парижа, где ее воспитывала старшая сестра, прачка. Юная Луиза впервые стала героиней скандала в двенадцатилетнем возрасте, когда принимала причастие, одетая в пачку и балетные туфли. В пятнадцать лет она ушла из дому и стала жить со своим парнем, солдатом. Затем перешла к богатому любовнику, имевшему дом возле Триумфальной арки. Вскоре девушка бросила его (или оказалась брошенной) и стала зарабатывать на жизнь, танцуя в кабаре, позируя художникам и фотографам, работавшим в стиле ню. Тулуз-Лотрек изобразил Ля Гулю у входа в «Мулен Руж» в платье с вырезом до пупа. Ренуар выбрал более романтичный образ для своей картины «Танец в городе», изобразив Ля Гулю в объятиях джентльмена в белых перчатках.

На фотографиях она чаще всего совсем без одежды, в одних чулках, прозрачных панталонах или – странная фантазия фетишиста – в неком подобии древнеримского шлема. Зарабатывать деньги на порнографических фотографиях было обычным делом для танцовщиц канкана, которые и по месту основной работы позировали фотографам в момент исполнения шпагата, рекламируя свою сексуальную раскрепощенность.

Танцовщицы канкана были призваны chaufferies messieurs – распалять мужчин. И Ля Гулю была мастерицей в этом деле. Как современные футболисты, она переходила от одного работодателя к другому, постоянно повышая расценки на свои услуги, и, наконец, стала самой высокооплачиваемой танцовщицей, оставаясь главной звездой «Мулен Руж» на протяжении шести лет подряд. Она получила свое прозвище (которое означает что-то вроде «обжоры») за то, что во время танца выпрыгивала в первые ряды, выхватывала у мужчин бокалы с вином и залпом их осушала. Но коньком Ля Гулю был другой трюк, приводивший в восторг ее поклонников-мужчин: взмахивая ногой прямо у них над головой, танцовщица сбивала с них шляпы. Поскольку ее наряд обычно состоял из юбки в пышных оборках, свободных панталон и чулок до колена, открывавших голые бедра, – и это в то время, когда женщинам было непозволительно показывать ничего из того, что находилось ниже талии, за исключением обуви, – нетрудно представить, какой эффект это производило на разогретых зрителей, в том числе Берти.

Берти, по-видимому, встретился с Ля Гулю в 1893 году в кафешантане «Жарден де Пари», и она тотчас доказала, что знает, как привлечь внимание мужчины, даже если он слишком статусный для того, чтобы сбивать с него шляпу на первом свидании. Как гласит история, едва завидев Берти, Ля Гулю выкрикнула с акцентом, который можно было бы назвать парижским эквивалентом самого вульгарного кокни[269]:

– Эй, Уэльс, ты за шампанское платишь? Угостишь меня или твоей мамочке придется раскошеливаться? – Танцовщица обращалась к принцу на «ты», как если бы они были лучшими друзьями или любовниками.

Берти парировал репликой, которая стала образцом французского остроумия:

– Мадемуазель Ля Гулю, у вас лучшие ножки в Париже.

После шоу принц пригласил танцовщицу на ужин, за которым, скорее всего, последовало то, что французы живописно называют une partie de jambes en Vair (короче, в постели, a в буквальном переводе – вечеринка «ноги вверх»). Для танцовщицы канкана – то, что надо.

Примерно в это же время открылось и другое знаменитое кабаре, «Диван Жапоне» («Японский диван»), на улочке, что поднимается от площади Пигаль к Монмартру. Это был первый в истории стриптиз-клуб, и сегодня он известен по авторской афише Тулуз-Лотрека. На ней певица Джейн Авриль, вся в черном, смотрит спектакль, а белобородый денди с вожделением заглядывает ей через плечо. Лотрек создал эту афишу в 1892 году, но прежде Кабаре использовало более привычные рекламные формы – скажем, листовки с изображением мужчины в вечернем костюме с перекинутой через плечо красавицей топлес.

Кстати, «Японский диван» получил свое название из-за декораций в восточном стиле, которые уже были в этом помещении, когда в 1873 году его купил предприниматель Теофиль Лефор, хотя изначально предполагалось, что мебель будет китайская.

Да это было и не важно, ведь мужчины ходили туда вовсе не для того, чтобы спорить об интерьере.

«Фоли Бержер» («Безумные пастушки») – знаменитое кабаре, которое конечно же работает и в наши дни, находилось совсем не на Монмартре. Оно открылось в районе Больших бульваров девятого округа как оперный театр и только в конце 1880-х годов переключилось на модные музыкальнотанцевальные шоу. Но во времена Берти там не было никаких полуголых танцовщиц – они появились только ближе к началу Первой мировой войны.

Точно так же и кабаре «Мулен Руж» припозднилось с открытием. Оно появилось у подножия холма в 1889 году, и это был хитроумный ход его владельцев с целью привлечь в округ богатых парижан, так что цены на еду и напитки здесь были гораздо выше, чем у соседей-старожилов. На самом деле кабаре было стилизацией того, что происходило в настоящих ветряных мельницах, таких как «Мулен де ла Галетт», и это был верный признак того, что Монмартр становился мейнстримом. Идея «Мулен Руж» принадлежала предпринимателю испанского происхождения Жозефу Оллеру и его компаньону Шарлю Зидлеру, которые открыли еще один кафешантан, тот самый «Жарден де Пари», на Елисейских Полях. Все эти заведения, наряду с «Фоли Бержер», замыкали круг – к концу 1880-х годов самые крутые парижские кабаре ушли с холма и спустились к богатым бульварам, чтобы такие ребята, как Берти, уже не нуждались в телохранителях, если хотели послушать лирические баллады об уличных проститутках.

Берти не только присутствовал при рождении этого феномена, который и поныне остается в центре культурной жизни Парижа, но и наблюдал за его укрощением. Как опытный ловец жемчуга, он знал, что делать, когда оскудевает улов, – нырять еще глубже…

V

Еще в 1860-е годы, когда двор Наполеона III находился на пике своей славы, одной из самых ярких звезд в его окружении была Паулина фон Меттерних, гламурная жена австрийского посла. Она была известна своими роскошными плечами, превосходным художественным вкусом и свободолюбивым нравом. Как мы уже знаем, это Паулина открыла парижанкам два хобби, прежде исключительно мужских: курение и катание на коньках. Дама находилась в постоянном поиске острых ощущений и стала родоначальницей модного тренда, так называемого la tournée des grands-ducs, что в буквальном переводе звучит как «турне великих герцогов» и предполагает экскурсии по роскошным дворцам друзей, а на самом деле означает ночные вылазки в бедняцкие кварталы Парижа с целью прошвырнуться по злачным местам. Аристократы уже участвовали в таких маскарадах – вспомним, как знатные дамы пробирались на верхние этажи небогатых кафе на бульварах, как сама Евгения переодевалась крестьянкой, отправляясь на деревенский праздник, – и «турне» Паулины мало чем от всего этого отличалось. Сюжет был не нов: «сливки общества» спускались на дно, чтобы завтра было о чем посплетничать.

Однако после падения Наполеона, когда Монмартр уже предоставил всем, у кого были телохранители и тяга к приключениям, возможность лицезреть простой люд крупным планом, лазеек для настоящего экстрима оставалось все меньше. Чтобы увидеть, как живется по ту сторону богатства, приходилось выискивать оазисы порока, уцелевшие после ратных подвигов подрывников барона Османа.

И известно, что Берти захаживал по крайней мере в одно из самых злачных мест Парижа.

Это было печально известное убогое кабаре под названием «Ле Пер Люнет», приютившееся в доме номер четыре по улице дез Англэ (очень символично), узкой извилистой улочке старого Латинского квартала, названной в честь английских студентов, которые колонизировали ее в XIII веке, когда приехали учиться в Парижский университет. Во времена Берти как раз проходила расчистка окрестных кварталов, и сегодня улица дез Англэ пролегает между двумя широкими постосмановскими улицами, но в начале 1880-х годов богатые экскурсанты были вынуждены оставлять свои экипажи на новом бульваре Сен-Жермен и оттуда топать пешком, а телохранители расчищали им дорогу, отпихивая еле державшихся на ногах пьяниц и потенциальных грабителей. Писатель Оскар Метенье описывал эту улицу в 1882 году как «грязную, вонючую и черную, как смоль». Начищенные дорогие туфли Берти, определенно, ступали в нечистоты, для которых были совсем не предназначены.

Метенье, бывший полицейский, работал над статьей о «Ле Пер Люнет» и его богатых покровителях для журнала «Панург», названного в честь доктора-шарлатана из сатирического романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Описание улицы дез Англэ, представленное Метенье, казалось, должно было отпугнуть от нее всех, кроме самых любопытных. «Когда наступает ночь, – пишет он, – это место кишит грязными оборванцами… они размахивают руками, кричат, орут, бранятся, свистят, визжат. В тусклом свете фонарей на обшарпанных фасадах гостиниц… проступают их бледные, зловещие лица. Вот и дом номер четыре, дверь усилена решетками, над нею вывеска в виде гигантских очков. Это место встречи аристократов, криминальных элементов и нищих. Когда вы заходите внутрь, от горячей духоты, пропитанной зловонным дыханием пьяниц и парами дешевой водки, хочется блевать». Да, пожалуй, местечко не для Берти.

Женщины в «Ле Пер Люнет» тоже не напоминали Лили Лангтри и Сару Бернар. На их фоне даже Ля Гулю выглядела стильной штучкой. «Вокруг подковообразного стола, – продолжает Метенье, – сидят безымянные существа – местные труженицы. Здесь все разрешено. Все они, молодые и старые – старые те же молодые, только беззубые и преждевременно морщинистые, – выпрашивают утешительный глоток пойла у незнакомых любовников, которых им подбрасывает судьба, и, пьяные, расплывшиеся, с пустыми глазами, сквернословящие, они вознаграждают своих благодетелей отвратительными ласками и гнилыми поцелуями».

В задней части café, за грубой деревянной перегородкой, находился так называемый сенат – комната со скамейками, расставленными амфитеатром, где располагались проститутки в ожидании клиентов. Забредали сюда лишь самые отчаянные – либо уже заразившиеся дурной болезнью, либо желающие ее подхватить. Эти бедные женщины были в прямом смысле отбросами общества, вышвырнутые из легальных борделей за слишком явные симптомы того же сифилиса.

Невозможно поверить, чтобы Берти поддался искушению в этих стенах. Про сифилис он знал все – некоторые его приятели из лондонского высшего общества превратились в буйнопомешанных и умерли в страшных муках. На улице дез Англэ не было никакой романтики. Здесь был только секс в его самых гнусных, извращенных формах. Привлекательность этого места для вуайеристов-аристократов, приходивших сюда, усиливалась сознанием того, что всего в нескольких шагах от такой помойки переливается огнями обновленный Париж. Здесь же было гнездо порока, доживающее свои последние дни, пока Осман не сровнял его с землей вместе со зданиями и людьми. Самые жестокосердные посетители, должно быть, видели в этом убогом кабаре доказательство того, что необразованные низшие слои общества были не лучше животных. Пожалуй, даже хуже, потому что животные хотя бы не напивались и не цепляли «аморальные» болезни.

Впрочем, для Берти этот жесткий секс-туризм, кажется, имел несколько иной смысл. Парижская беднота заставляла его всерьез задумываться о том, что подобное существует и у него дома. В молодости он достаточно нагулялся по лондонским трущобам, но то были мюзик-холлы, которые в сравнении с «Ле Пер Люнет» казались дворцами. Не могло быть и речи о том, чтобы Берти совершил тур по низкопробным борделям Лондона, даже в качестве наблюдателя, но он понимал, что должен что-то сделать, чтобы покончить с такой отчаянной нищетой. И Берти посетил грязные, переполненные улицы Холборн и Сент-Панкрас в 1884 году, когда возглавил Королевскую комиссию по жилищному обеспечению рабочих. Условия жизни там были почище парижских. Берти надел, как ему казалось, самую простую одежду (большинство лондонцев о такой и мечтать не могли) и, в сопровождении детектива, отправился на экскурсию. Местные, должно быть, догадывались, что эти тщательно выбритые, раскормленные джентльмены – благодетели, но Берти нашел этот визит очень полезным.

Хозяин ночлежки повел его посмотреть на истощенную женщину, валявшуюся в комнате с тремя голыми детьми. Она рассказала, что был и четвертый ребенок, но он вышел несколько дней назад и не вернулся. Берти с трудом отговорили от затеи раздавать несчастным деньги, что могло бы закончиться беспорядками. К его чести, он пришел в палату лордов и выступил с речью о «позорных» условиях жизни бедняков.

Конечно, Берти не собирался снимать номер в одном из отелей на улице дез Англэ, чтобы изучать жизнь парижского дна изнутри. В конце концов, в Париж он приезжал, чтобы отдохнуть от удушающей моральной атмосферы Лондона, а не для того, чтобы заниматься социальной проблематикой. После посещения такой парижской клоаки, как «Ле Пер Люнет», он наверняка поспешил в свой «Бристоль», чтобы помыться и переодеться, а потом заглянул к друзьям-аристократам в покерный клуб «Серкль» перекинуться в картишки и повеселить их историями о беззубых ведьмах из вонючей дыры.

Он бы вряд ли признался в том, что, так или иначе, тоже испытал острые ощущения от вида этих потасканных проституток, готовых отдаться ему за стакан разбавленной бурды. Хотя, разменяв пятый десяток, Берти уже, возможно, нуждался в некоторой дополнительной стимуляции.

VI

Биографы Берти порой ведут себя «неспортивно». Принц Уэльский подарил им богатейший материал для исследований – свою интересную, яркую жизнь, в которой серьезные намерения чередовались с абсурдными ляпами, а семейные кризисы – с фривольными развлечениями. Поэтому кажется не совсем справедливым, хотя и исторически оправданным, что некоторые биографы начинают сомневаться в мужской силе Берти, вступившего в опасный средний возраст (для тучного принца действительно опасный). В описаниях его жизни с момента появления в ней Лили Лангтри зачастую проскальзывают самомнения, а имел ли Берти сексуальные отношения со своими фаворитками, и если да, то как часто.

Рассказывают историю, которая произошла с принцем на яхте, когда он отдыхал в каюте с любовницей и вдруг услышал шаги за дверью. «Кажется, кто-то поднимается?» – спросил Берти. «Ну, это уж точно не у вас», – ответила остроумная дама, которая, должно быть, сама и поделилась этой хохмой, если только Берти не отточил свой английский юмор до совершенства.

Однако, если либидо ослабевало, Париж был идеальным местом, где можно было его реанимировать, и не обязательно с больными нищими проститутками. В конце 1870-х годов город взялся за облагораживание сексуальной сферы. Если мужчина вроде Берти хотел получить по-настоящему изысканный эротический опыт, ему больше не нужно было гоняться за актрисой или кокоткой в надежде на то, что его имя будет втиснуто в переполненный ежедневник доступной красавицы. Теперь бордели и легальные проститутки становились très chic[270], расширяя ассортимент предлагаемых удовольствий. Даже совсем вялое либидо могло получить мощный заряд энергии. Широчайший выбор сексуальных развлечений был представлен в борделе под названием «Ле Шабанэ».

Открытый в 1878 году предприимчивой дамой ирландского происхождения, некой мадам Келли – разумеется, при поддержке ее финансовых покровителей, – «Ле Шабанэ» был рассчитан на солидных клиентов, таких как Берти, которым хватало денег для того, чтобы воплотить в жизнь свои самые смелые фантазии. И конечно же бордель был легальным – все девушки зарегистрированы в полиции, дважды в месяц они проходили медосмотр и платили (в теории, по крайней мере) налоги со своих заработков.

Бордель занимал целый дом под номером двенадцать по улице Шабанэ, в довольно элегантном квартале старого города, между Оперой и Пале-Рояль. Сегодня это самое обычное здание на самой обычной парижской улице, а в те времена оно выглядело еще более неприметно, во всяком случае, снаружи – даже самые дорогие заведения были обязаны держать двери и ставни закрытыми от любопытных глаз, отсюда и французское название борделя, maison close[271]. Помимо без конца хлопающей двери, пропускающей внутрь клиентов, единственным намеком на то, что происходило в здании, служила вывеска на стене ресторана на другой стороне улицы: «Здесь вам будет так же комфортно, как и в доме напротив».

Это было смелое заявление, потому что «Ле Шабанэ», который обошелся своим инвесторам в кругленькую сумму 1,7 млн франков – около 3,5 млн фунтов стерлингов по нынешним ценам, – был crème de la crème (взбитыми сливками) среди борделей Парижа. Писатель Поль Ребу, автор Le Guide Galant (что-то вроде «Проводника в мире любви»), сожалея об ушедших временах, окрестил его «Шато д’Икем винной карты»[272]; за винтажную бутылку этого сладкого золотистого сотерна сегодня можно выручить несколько тысяч евро на аукционе.

Новый бордель гордился тем, что мог удовлетворить любые запросы своих клиентов, предлагая не только красивых женщин, но и роскошные интерьеры. Обнаженные или полураздетые проститутки могли пообщаться с клиентами и угостить их прохладительными напитками в гостиной, а после бокала или двух шампанского, игривых ласк и невинного трёпа денежный гость провожал выбранную девушку в одну из сказочных спален на верхнем этаже.

Там были и знойный арабский гарем, и помпейская спальня с картинами совокупляющихся кентавров кисти Тулуз-Лотрека, и пиратская пещера, и средневековая опочивальня для мужчин, желающих порезвиться со служанкой, и классические французские будуары с подлинной антикварной мебелью и зеркалами во всю стену. О высоком классе интерьеров «Ле Шабанэ» говорит хотя бы тот факт, что его японская комната была представлена в экспозиции Всемирной парижской выставки 1900 года и получила приз за лучшую обстановку[273].

Берти был постоянным гостем индийской комнаты – возможно, потому, что, как и его мать, был искренне привязан к этой части своей империи. Chambre hindoue[274] славилась своей золотой ванной, хотя на самом деле это была посеребренная медь. Здесь Берти, по слухам, купался в шампанском с девушками легкого поведения, хотя трудно представить, что за эротическое удовольствие можно получить, сидя в холодной луже быстро выдыхающегося вина. А уж стоимость нескольких десятков бутылок шампанского вообще может довести до импотенции. Но все тот же Поль Ребу предлагает решение этой загадки – возможно, Берти и не вытворял ничего подобного. Со слов писателя, который, похоже, лично оценил качество и разнообразие услуг во множестве заведений, описанных в его книге, ванны в «Ле Шабанэ» все-таки чаще использовались клиентами по прямому назначению, чтобы смыть с себя ароматы борделя перед возвращением в респектабельный внешний мир. Горячая пенная ванна с губкой в руках опытной профессиональной парижанки – это, пожалуй, больше во вкусе Берти, чем отмокание в холодном вине.

Индийская комната хорошо известна и благодаря личному вкладу Берти в искусство секса – «креслу любви», которое, как говорят, он сам придумал в 1890 году.

Этот уникальный предмет мебели был достоин лучших экспонатов всех парижских «Экспо», на которых побывал Берти. Двухъярусное кресло в стиле Людовика XVIII, с резьбой и позолотой, своим дизайном напоминало нечто среднее между гинекологическим креслом и санями для бобслея. Верхний ярус представлял собой сиденье с поручнями наподобие толстых лыжных палок и стременами – позолоченными, чтобы уж не выглядело совсем по-медицински. Чуть ниже располагались подножки, а в самом низу – длинный узкий диван, обтянутый бледно-зеленым атласом.

Было высказано много идей о том, как использовалось кресло, но к единому мнению так и не пришли. Очевидно, что поручни и стремена верхней секции позволяли женщине сидеть, раздвинув ноги, получая удовольствие от действий мужчины, который стоял или сидел на корточках перед ней. Между тем другая женщина могла лежать внизу на диване и смотреть на происходящее или принимать участие в этом действе. Точно так же Берти сам мог сидеть наверху, получая ласки от женщины, стоящей перед ним на коленях. А может, иногда ложился внизу и наблюдал за происходящим наверху. Свободного времени и денег у него было в избытке, так что он мог себе позволить любые выкрутасы.

Говорят, что Берти заказал кресло у мебельщика по имени Луи Субрие, чья мастерская находилась в мебельном районе Парижа, возле Бастилии. Субрие был специалистом по реставрации антикварной мебели и, возможно, поучаствовал в оформлении других тематических комнат «Ле Шабанэ». Как рассказывает Поль Ребу, «кресло любви» Берти было не единственным шедевром творческой мысли в стенах борделя. В так называемой комнате Луи-Филиппа, названной в честь дородного французского короля, тоже стояло кресло, в котором клиенты с избыточным весом могли получать удовольствие, прежде чем переходить к остальным физическим нагрузкам. Тучному Берти оно тоже могло пригодиться.

Все эти образцы мебели были проданы на аукционе в 1951 году, после того как Франция приняла закон о запрете maisons closes[275]. Это было сделано вовсе не для того, чтобы защитить женщин от сексуальной эксплуатации, а потому, что бордели запятнали себя коллаборационизмом во время войны. Многие из них перешли на обслуживание исключительно немецких солдат, в то время как спекулянты черного рынка и пособники нацистов использовали их для своих подпольных встреч. Знаменитую золотую ванну приобрели какие-то фанаты Сальвадора Дали и установили в его люксе в отеле «Мёрис». «Кресло любви» досталось брату писателя Бориса Виана, и после еще двух перепродаж оно было выкуплено правнуком того самого мебельщика.

Стоит ли говорить, что Берти был не единственным принцем, который нашел дорогу к «Ле Шабанэ» в конце XIX века. Бордель стал настолько известным за рубежом, что иностранные королевские особы зачастую включали его посещение в официальную программу своих государственных визитов в Париж.

Этот пункт появлялся в повестке дня под кодовым обозначением «визит к председателю сената». Говорят, что однажды такой «визит к председателю сената» по ошибке был включен в программу пребывания королевы Испании, и смущенные парижские чиновники исправили свою оплошность, потащив несчастную королеву на бестолковый визит вежливости к означенному лицу.

VII

Комнаты, в которых проживали девушки из шикарного «Ле Шабанэ», были куда скромнее, нежели комнаты, где они оказывали услуги. Можно даже сказать, что они были самыми простыми – в конце концов, девушки чаще проводили ночи с клиентами, так что им и не нужно было много личного пространства. В клиентских спальнях стояли большие ванны, но самим девушкам предоставлялись самые примитивные удобства: неглубокая общая ванна на этаже и старое биде. Медицинские осмотры теоретически были обязательными, но врачи, обслуживающие публичные дома, охотно брали взятки. Клиентам «Ле Шабанэ» еще повезло, что заведение строго охраняло свою высокую репутацию, немедленно выгоняя любую девушку с нехорошими симптомами. Но она перекочевывала в другой, менее респектабельный бордель, где проститутки продолжали работать до тех пор, пока признаки болезни не становились очевидными.

Немало романтических историй и легенд сложено вокруг «Ле Шабанэ» и других парижских борделей, с их легкими на подъем и трудолюбивыми filles de joie[276]. Рассказывают, что, когда в 1885 году умер Виктор Гюго, все столичные проститутки в этот день работали бесплатно, в память о великом «ловеласе». Но это очень похоже на легенду, подкрепляющую ностальгические мужские фантазии о парижских проститутках XIX века, великодушных и благодарных.

Женщинам, работающим в «Ле Шабанэ», наверняка было строго предписано поддерживать этот миф, смеяться над остротами Берти, пока он попыхивал сигарой и пил свое дорогущее шампанское, и изображать великое удовольствие, когда он «приглашал» их наверх, где они могли наслаждаться видом его голых телес крупным планом. Сам он, вероятно, не усматривал никакого противоречия между своим распутством в «Ле Шабанэ» и декларируемой озабоченностью судь-бами лондонских бедняков. Ему, возможно, казалось, что эта парижская секс-терапия была частью лечебно-оздоровительной программы – витаминным коктейлем для его либидо, тренировками для стареющего сердца, энергетиком для поддержания общего тонуса, чтобы хватило сил творить добрые дела дома.

Дело в том, что с переходом в средний возраст Берти начинал видеть во Франции не столько игровую площадку, сколько фешенебельный санаторий.

Глава 12

Всем хочется к морю

Если бы король, как и солдат, проходил медицинское освидетельствование, его бы признали негодным к службе.

Эмиль Флуранс, французский министр иностранных дел, в своей книге о Берти La France Conquise («Франция покоренная»)

I

Толстые сигары и жирная пища постепенно уродовали тело Берти. Как писал французский политик Эмиль Флуранс еще при жизни Берти, чем ближе принц подходил к наследованию престола, тем заметнее «ожирение деформировало его тело… и казалось, под тяжестью непомерно разбухшей плоти парализована всякая физическая активность и интеллектуальная сила». Похоже, не все французские политики того времени были очарованы английским принцем.

Берти уже давно был завсегдатаем немецких курортов, таких как Хомбург и Баден. В то время верили, что организм можно очистить и оздоровить кратким курсом лечения минеральной водой, легкой диетой и быстрой ходьбой – было модно чуть ли не бегом передвигаться по улицам, на ходу отвешивая поклоны знакомым, не останавливаясь для разговоров. Камнем преткновения в этой лечебной программе была «легкая диета», и для Берти это означало, что он не сможет запросить, как прежде, холодную курицу в постель, когда проголодается ночью. Да и вообще он не считал вечерние излишества таким уж злом.

Берти и его врачи вскоре стали замечать, что минеральной воды и быстрой ходьбы явно недостаточно. Он совсем недавно разменял пятый десяток, а уже страдал одышкой, начались проблемы с венами. Ничего удивительного, если вспомнить, что Берти практически не расставался с сигарой, разбавляя сигаретами этот тяжелый коктейль. Обычно одна сигара и две сигареты шли до завтрака, затем он набивал портсигары запасом на день и до ужина успевал выкурить двадцать сигарет и двенадцать сигар. По вечерам его редко можно было увидеть без облака дыма над головой, и его любовницы (те, что побойчее) жаловались на то, что он провонял затхлым табаком.

В поисках дополнительного, а заодно и приятного, лекарства от своих болячек с 1883 года Берти стал проводить как можно больше времени на Французской Ривьере, сбегая от промозглой английской погоды в феврале и марте. Французской Ривьерой англичане прозвали южное побережье к востоку от Канн, на всякий случай напоминая французам о том, что до 1860 года эта область принадлежала Италии. У французов не было собственного названия для Ривьеры до 1887 года, когда писатель Стефан Льежар заметил, что «этот берег, купающийся в солнечных лучах, заслуживает того, чтобы окрестить его Лазурным». Французы тотчас подхватили это название Cote d'Azur ("Лазурный Берег) в пику англичанам.

Берти был отнюдь не первым среди королевских особ, кто завел привычку зимовать на юге Франции. Оставляя за скобками таких королей, как Ричард Львиное Сердце, наведывавшегося сюда вовсе не за тем, чтобы подлечиться, следует вспомнить, что двоюродный прапрадед Берти, герцог Йоркский, брат Георга III, первым сбежал в Ниццу зимой 1764 года. Город этот с тех пор стал так популярен у британцев, что в начале XIX века даже приобрел собственную Promenade des Anglais (Английскую набережную), строительство которой финансировал преподобный Льюис У эй, чтобы экспаты могли прогуливаться вдоль берега, не спотыкаясь о крупную гальку. В самом деле, как-то нехорошо получается – приехал человек для поправки здоровья, а уезжает со сломанной лодыжкой.

А тут и Монако с середины 1860-х годов стало предлагать коктейль из морских купаний и азартных игр, и в 1878 году курорт настолько разбогател, что заказал строительство нового казино Шарлю Гарнье, архитектору Парижской оперы. Это закрепило репутацию княжества как райского местечка, где можно потерять лишние фунты (в обоих смыслах этого слова).

Ментон, расположенный чуть дальше по побережью в сторону Италии, был еще одним курортом, обустроенным британцами. Манчестерский доктор по имени Джеймс Генри Беннет приехал сюда в 1859 году в поисках более чем приятного уголка, где можно спокойно умереть от хронического заболевания легких, и обнаружил, к своему удивлению, что ему стало значительно лучше. Он открыл собственный врачебный кабинет и написал книгу под названием «Ментона (орфография автора) и Ривьера как идеальный зимний климат». В своем трактате он отвергал города южного направления: Турин – как слишком туманный, Рим – как рассадник малярии, а Неаполь – как очаг холеры, – и расписывал достоинства Ментона с его мягкой погодой и невероятной чистотой, которую считал заслугой местных жителей, собирающих собственные экскременты для использования в качестве удобрения. «Они ревностно следят за тем, чтобы ни капля их навоза не попало в море», – писал он. Доктор Беннет мог дать Берти еще один полезный совет: «Невозможно совмещать заботу о здоровье с удовольствиями».

К успешному доктору вскоре потянулись английские пациенты, среди которых был и Роберт Луис Стивенсон, и лет через десять Ментон стал одним из самых фешенебельных зимних курортов на Средиземноморском побережье.

Канны между тем из рыбацкой деревушки тоже превратились в шумный курорт, и тоже не без участия британских иммигрантов. Этот уголок был открыт в 1834 году, когда некий лорд Генри Брум и Во (англичане произносят его имя как «Брум энд Вакс», что в переводе «метла и пылесос») зимой привез в Италию свою дочь, страдающую легочным заболеванием. Однако в Ницце граница оказалась закрыта из-за вспышки холеры, поэтому отец и дочь остановились переночевать в Каннах, где, видимо, вкусили превосходного bouillabaisse[277]. Наутро лорд Генри взглянул на залив и решил, что ему вовсе незачем ехать в Италию; он купил участок земли, построил виллу и уже вскоре приглашал своих знатных друзей присоединиться к нему и поселиться в этом славном местечке. На лесистых склонах, как грибы после дождя, стали появляться виллы, и лорд, умелый оратор (или скорее упорный – однажды он выступал в палате общин в течение шести часов подряд), убедил французское государство раскошелиться на строительство достойной пристани. Это привлекло толпы туристов на яхтах, которые потянулись на юг, где климат был не таким бодрящим, как в Каузе[278].

В 1837 году в Канны прибыл некий Джон Тейлор, агент по недвижимости, и дело пошло: городок запестрел рекламой «приморских апартаментов класса люкс», «домиков мечты под солнцем» и «потрясающих видов». Целебный климат тоже служил приманкой, и в конце 1830-х годов сюда зачастили сибариты со всей Европы, которых привлекали морской воздух, солнце круглый год и то, что один французский историк города назвал «растительными запахами»[279]. В Каннах начали открываться термальные курорты, предлагающие лечение легочных и желудочных заболеваний, подагры и болезней почек – одним словом, практически всех недугов, вызванных злоупотреблением алкоголем, беспрерывным курением и обжорством – всем, чем грешила элита, в том числе и Берти.

Он стал завсегдатаем местных курортов и, по словам его будущего телохранителя Ксавье Паоли, был хорошо известен на побережье в середине 1870-х годов. В 1878 году, когда Ксавье Паоли, тогда еще рядовой полицейский, впервые увидел Берти сходящим с поезда в Ницце, станционный смотритель кивнул на него и сказал: «Он знает каждого в Ницце, и мы его обожаем».

С 1883 года Берти избрал местом своего зимнего отдыха Канны, возможно, еще и потому, что, наслушавшись его хвалебных отзывов о Ривьере, королева Виктория повадилась ездить в Ниццу и Ментон. Лучше все-таки было держаться от нее подальше. Вряд ли бы принцу удалось повеселиться от души, если бы королева в траурных одеждах постоянно маячила перед глазами.

Но не только Берти и Виктория представляли королевскую элиту на побережье; каждую зиму местные газеты перечисляли имена заезжих монархов даже из таких далеких стран, как Россия и Бразилия, что уж говорить об ордах европейских аристократов. Ксавье Паоли считает заслугой Берти то, что Ривьера стала очень модным местом.

«Канны были его штаб-квартирой… но его королевство простиралось до Ментона и Ниццы, – говорит Паоли. – Каждый из этих курортов соревновался за честь принять его у себя, и он весьма поспособствовал их процветанию за счет привлечения огромной британской колонии». Еще до того как стать полноправным монархом, продолжает Ксавье Паоли, Берти был «королем Лазурного Берега, и в том, что касалось развлечений, все допускалось только с его согласия».

А развлечения Берти на южном побережье включали в себя (в произвольном порядке) азартные игры, рестораны, посещение театра, любовные утехи и прогулки на яхте. Когда он начал регулярно, раз в год, приезжать в Канны, город уже был блистательной столицей светской жизни – с банкетами, костюмированными балами, гала-вечерами в театре, регатой и спортивными событиями вроде скачек и стрельбы по голубям, неформальными посиделками, так называемыми le five o’clock (чаепитиями) с игрой в крокет. Хотя на самом деле, начиная с 1880-х годов, самым большим удовольствием для Берти была возможность подышать теплым морским воздухом Франции вместо лондонского смога и влажных паров Сандрингема.

Местные газеты всегда объявляли о прибытии Берти, иногда уже за несколько месяцев. В октябре 1885 года еженедельник «Каннский курьер» сообщил, что Берти приедет в январе будущего года и его пребывание продлится «по меньшей мере месяц, а то и два. Будем надеяться, что победит второе». Местные жители знали, что присутствие Берти наполнит курорт богатыми отдыхающими. В июле 1888 года та же газета напечатала о том, что, по слухам из Монако, Берти будто бы говорил своим друзьям в Лондоне, что следующей зимой собирается пробыть в Каннах дольше обычного. Газетчики потирали руки, радуясь тому, что «английское высшее общество последует за ним, как обычно».

И так оно и было. Приезд Берти всегда совпадал с длинным Liste des Etrangers Arrivés (списком прибывающих иностранцев), который печатался в колонке светской жизни с подробным указанием, кто и где остановился. Многие из знатных туристов проживали в Hôtel Prince de Galles («Принц Уэльский»), хотя Берти и не жаловал отель, названный в его честь. По информации из газет, принц Уэльский предпочитал другие гнездышки, такие как «Отель де Прованс», «Реюньон де Канн», частные виллы и, начиная с 1893 года, собственную гоночную яхту «Британия».

В каннских газетах можно было найти информацию о том, когда Берти выехал из Англии или из Парижа, направляясь на юг; и, когда принц приезжал в город – как правило, на поезде, около часу ночи, – на платформе его уже ожидала торжественная встреча. Однако, как отмечено в большинстве репортажей, Берти не очень-то этому радовался, поскольку всегда торопился на какое-нибудь увеселительное мероприятие. Так, 14 февраля 1888 года, сообщает «Каннский курьер», Берти приехал поездом люкс в час двадцать ночи и был встречен официальной делегацией из двадцати человек во главе с вице-мэром, который произнес приветственную речь.

«Коротко и учтиво, – пишет газета, – принц поблагодарил месье Милле [вице-мэра] за энтузиазм и радушный прием, который город оказывает ему каждый год», а затем поспешил в свои апартаменты. Неудивительно, что в тот день он был особенно оживлен – на той же странице напечатан список гостей, приглашенных на ночной ужин в Cercle Nautique (яхт-клуб), среди которых была и его любовница, принцесса де Саган.

Разумеется, в газете и намека не было на их связь, как и во всех прочих статьях о Берти, не то что в блудливой, но пуританской Англии. Каннская пресса была в высшей степени тактична по отношению к принцу и свято оберегала его личную жизнь, что служило гарантией его будущих визитов. Так, в 1895 году газеты писали о том, что Берти посетил великого герцога и великую герцогиню Мекленбург-Шверин-ских, но ни словом не обмолвились о том, что великой герцогиней была молодая русская красавица по имени Анастасия, несчастливая в браке с мужем, который страдал астмой и болезнью сердца и, как известно, часто оставлял жену в одиночестве в Каннах. Пищу для сплетен дает разве что небольшая заметка, напечатанная после другого визита к великой герцогине (на этот раз уже упомянутой по имени), из которой следует, что «встреча была довольно продолжительной».

Из тех же газет можно узнать, что в зимний сезон в местном театре часто выступали известные актрисы с сомнительной репутацией. Так, в феврале 1889 года Берти был в Каннах в то время, когда Сара Бернар выступала с премьерой знаменитой пьесы «Федора», трагической истории княгини, влюбленной в распутного графа. Газета не сообщает, виделись ли Берти и Сара Бернар по такому случаю, но трудно себе представить, чтобы они оба постарались избежать встречи.

В 1889 году в Монте-Карло Берти воссоединился и с другой своей бывшей возлюбленной, актрисой Жанной Гранье, и они, должно быть, приятно провели время в гостиничном номере. Рассказывали, что Жанна весь вечер развлекала принца веселыми анекдотами из парижской театральной жизни. Но, возможно, и не только этим.

В зимний период на побережье часто бывала и еще одна актриса-кокотка, Каролина Отеро, или Прекрасная Отеро[280], которая по контракту с владельцами казино Монте-Карло привлекала туда клиентов. Как известно, она развлекала и Берти как своего клиента/любовника, но местные газеты помалкивают об этом.

Если не ожидалось гастролей скандально известных актрис, Берти выписывал их из Парижа. Однажды он многозначительно намекнул своему американскому другу, что хотел бы увидеть потрясающую chanteuse[281] Иветту Гильбер, и ее за баснословные деньги привезли в Канны, чтобы она спела на приватном ужине. Выступая перед столь рафинированной компанией, Иветта несколько смягчила свой репертуар, но Берти слезно просил ее исполнить «самые парижские номера». В репертуаре Гильбер были довольно непристойные куплеты, такие как «Отель номер три» (история горничной, не очень красивой, но почему-то слишком желанной для постояльцев) или «Бельвиль-Менильмонтан» (откровения о зяте-сутенере, который гребет деньги, «подкладывая под клиентов мою сестру Терезу»). Берти был так восхищен мастерством Иветты, что пригласил ее в Лондон выступить перед леди и джентльменами королевского двора. К счастью для них, они вряд ли поняли слова ее песенок из-за ярко выраженного акцента Иветты. Не все владели французским в совершенстве, как Берти.

В Каннах Берти постоянно был на виду, и газеты подробно расписывали его ежедневный распорядок, но, читая между строк, можно уловить намеки на фривольные развлечения, которым он успевал предаваться, несмотря на свой плотный график. Скажем, 8 февраля 1883 года он присутствовал на суаре у некой леди Кэмден на ее вилле, и среди гостей были «мистресс и мисс Чемберлен». Имелась в виду мисс Джейн, дочь американского миллионера, в то время одна из фавориток Берти, которую в следующем году видели с ним в Париже, и тогда же полиция записала ее в досье как maîtresse en titre («официальная любовница» – у парижан конечно же есть разные категории любовниц).

Более интригующая заметка относится к 15 февраля 1887 года, когда принц принял участие в тематическом бале, посвященном XVII веку, у леди Мюррей. Про костюм Берти не сказано ни слова, но одна из гостей, некая мисс Таунли, была в образе Дианы де Пуатье, знаменитой любовницы французского короля Генриха II. Диана де Пуатье была настолько сексуальной, что жена Генриха, Екатерина Медичи, подглядывала за любовными играми мужа через дырку в потолке, чтобы набраться опыта. Не посылала ли эта мисс Таунли сигнал Берти? И уловил ли он его? Если да, то, возможно, он завязал с ней разговор, заметив, что ее костюм на целый век отстал от темы вечеринки, поскольку Диана де Пуатье жила в 1500–1566 годах? Газеты нам об этом не рассказывают. Им было совсем ни к чему сплетничать, отпугивая свою главную туристическую достопримечательность.

Используя современную терминологию, Берти можно назвать суперзвездой XIX века. Точно так же, как приезд всемирно известного футболиста гарантирует клубу доходы на целый сезон за счет продажи билетов и реплик футболок, регулярные визиты Берти обеспечивали безбедную жизнь Каннам и всему побережью.

Но дело было не только в экономике. Берти завершал свою программу обольщения французов. С младых лет он был желанным гостем в парижских театрах. Теперь, в зрелом возрасте, он завоевывал симпатии и бесконечную привязанность жителей Средиземноморья, и все это благодаря своему обаянию. Хоть он и был принцем, но все равно оставался командным игроком и с ходу включался в любое веселье. Он регулярно принимал участие в проходящей во время карнавала в Ницце «битве цветов», когда отдыхающие, проезжая по Английской набережной в своих экипажах, осыпали друг друга ромашками, мимозами и лилиями. Жители и гости наряжались в карнавальные костюмы, и Берти как-то раз пришел в костюме Сатаны – в красном плаще и с рогами на голове. Довольно смело для будущего главы англиканской церкви.

Увидев Берти на карнавале, французские полицейские отметили: «Он веселится как мальчишка, хохочет над самыми нелепыми шутками, а потом с большим удовольствием описывает события дня». Они как будто были удивлены тем, что принц может быть таким же, как все.

Но великая сила Берти заключалась в том, что он обладал редкой душевностью, невольно вызывавшей к нему любовь окружающих. В марте 1896 года он заскочил всего минут на сорок на цветочное шоу в Каннах. Это была очень короткая остановка, даже некогда было полюбоваться экспозицией и пообщаться со знакомыми. Но и такую скомканную ситуацию принц сумел сделать красивой. Как пишет «Каннский курьер», Берти уже покидал выставку, когда ему на глаза попался старик с медалью на груди (будучи страстным коллекционером и знатоком медалей, Берти сразу ее узнал). «А, – воскликнул Берти, – я вижу, вы были в числе храбрецов, которые сражались в Крымской кампании. Я рад пожать вашу руку». Старик был так тронут этим жестом, что лишился дара речи, и Берти приобрел еще одного друга и почитателя и заработал хвалебный отзыв в прессе.

Конкретные доказательства любви и признательности горожан пришли позже, в 1912 году, через два года после смерти Берти, когда в Каннах была возведена статуя в его честь. Он предстал не величавым монархом в роскошном мундире, а матросом в бескозырке набекрень, с подзорной трубой под мышкой. Этот мраморный Берти, которого нацистские приспешники уберут в 1943 году, с нежностью смотрел в сторону горизонта – а жаль, потому что, распростершись у его ног, лежала обнаженная девушка, и ее наготу лишь едва прикрывала охапка цветов. Она была призвана символизировать город Канны, который реагировал на присутствие Берти так же, как и многие француженки, – сбрасывая одежды и падая к его ногам.

II

В начале 1890-х годов здоровье Берти пошатнулось. Врачи поставили мудреный диагноз – подагрический мышечный ревматизм, – и ему пришлось отказаться от танцев. Зимой он по-прежнему ездил на юг Франции, но в репортажах о его визитах проскальзывают грустные нотки. Берти оставался на своей яхте «Британия» чаще, чем на суше, и гораздо реже, чем раньше, посещал светские мероприятия, хотя «Каннский курьер» старался с оптимизмом смотреть на это отшельничество, ведь «[он] хочет спокойно жить, отдыхать и наслаждаться изумительным климатом».

Меланхолия Берти была легкообъяснима: за это время ему пришлось пережить сразу несколько серьезных потрясений. В 1891 году не на шутку разыгралась подагра, и он был вынужден отменить свою поездку на Лазурный Берег. В январе 1892 года умер от гриппа его старший сын Эдди, которому едва исполнилось двадцать восемь лет. Конечно, молодой принц создавал семье проблемы своим распутным образом жизни, заставляя вспоминать о его ганноверских генах, однако его смерть была сокрушительным ударом для Берти и Александры, погрузившейся в глубочайшую депрессию. В течение года, пока в стране соблюдался траур, все развлечения были запрещены, и, по словам одной из кузин Виктории, герцогини Мекленбург-Стрелицкой, от этого бездействия Берти «еще больше располнел и страдал одышкой». В марте 1892 года он совершил поездку в Кап-Мартен, между Монако и Ниццей, но это была всего лишь печальная ссылка – он был с принцессой Александрой, – а заодно и попытка сбежать от разгулявшегося вируса гриппа, который убил их сына.

После того как в 1893 году Берти была доставлена новая яхта, он с удовольствием участвовал в регатах в Ницце и Каннах и даже выиграл несколько призов, но в нем, должно быть, крепло чувство, что он проигрывает главную гонку в своей жизни – ту, в которой надо было пережить мать. Виктория казалась бессмертной, тем более что ей явно шли на пользу оздоровительные поездки на Ривьеру.

Что еще более удивительно для такой неутешной вдовы, Виктория доставляла Берти немало хлопот своими безрассудными любовными шашнями с мужской прислугой. Сначала это был шотландец, Джон Браун, дворецкий в килте, находившийся рядом с королевой на протяжении более чем десяти лет: он помогал ей садиться в карету, терпеливо позировал для ее эскизов, ночевал под дверью ее спальни…

Для Берти было облегчением, когда пятидесятишестилетний Браун умер в 1883 году – его убил стрептококк, – но спустя несколько лет ему на смену пришел индиец Абдул Карим, также известный как Munshi (учитель), поскольку преподавал королеве хинди и урду. Карим быстро сделал карьеру, поднявшись от лакея до второго Джона Брауна. С мыслью о близости между слугой и королевой еще можно было кое-как смириться, пока это был шотландец, но теперь все придворные были в ужасе оттого, что должны относиться к туземцу как к ровне.

Начиная с 1892 года каждую весну Munshi сопровождал Викторию на Ривьеру. Для отдыхающих бывло полной неожиданностью, когда им представляли экзотического Карима в тюрбане. Как писала в 1893 году не слишком-то почтительная газета «Бирмингем пост», король Италии Умберто, видимо, решил, что индиец был пленным принцем, которого Виктория держала при себе как доказательство своей власти над заморскими колониями.

В марте 1897 года присутствие Карима на южном побережье Франции вызвало скандал в королевском семействе. У него обнаружили гонорею (эту болезнь чаще всего получали от проституток), и другие слуги пригрозили уйти в отставку, если он отправится вместе со всеми в ежегодную поездку в Симье, расположенный на вершине одного из холмов Ниццы. Виктория устроила скандал, обвинив своих слуг в расовых предрассудках, и Munshi все-таки поехал, но настроение было испорчено, поскольку на вилле царила напряженная атмосфера. Берти, зимовавший на своей яхте «Британия» в Каннах, получил от личного врача Виктории приглашение выступить в роли миротворца, но ему не хватило храбрости противостоять матери.

Она же тем временем будто наслаждалась происходящим, признавшись доктору в том, что эта интрига вносит разнообразие в ее жизнь. Munshi пробудил в Виктории давно забытое девичье озорство: в 1899 году, когда снобы из ее окружения вновь потребовали, чтобы Карим держался подальше от Ниццы, королева оставила индийца дома, но сразу по приезде на курорт телеграфировала ему, чтобы он тут же ехал следом.

Пребывание в Ницце, казалось, освободило Викторию из добровольного заточения. Теперь она могла видеться со своими зарубежными друзьями и родственниками, такими как император Австрии и датский принц, и для этого не нужно было пересекать пол-Европы. Королева сделалась очень оживленной. В течение бурного зимнего сезона 1897 года Виктория организовала импровизированную прогулку вдоль побережья до Канн, где устроила чаепитие со своей дочерью Луизой, еще одной поклонницей Ривьеры – в основном из-за азартных игр. Как писала светская колонка «Каннского курьера», «новость [о прибытии Виктории в город] была немедленно передана Его Королевскому Высочеству принцу Уэльскому». Легко представить, как Берти ворчал в бороду, недовольный тем, что придется сойти на берег и вести светскую беседу с матерью в присутствии вездесущего Карима.

Но то был год бриллиантового юбилея правления Виктории, и Берти отбросил в сторону всякие обиды, вызванные долгим ожиданием наследования престола, и сыграл ключевую роль в организации торжеств. Побуждаемый чувством социальной ответственности, он предложил использовать столь грандиозный государственный праздник, чтобы собрать деньги для больниц. Берти позаботился и о том, чтобы бедные лондонцы получили возможность занять лучшие зрительские места на торжественных мероприятиях, посвященных королеве.

Многие настаивали на проведении церемонии в соборе Святого Павла, но Берти поддержал идею о праздничном кортеже на улицах Лондона, чтобы Виктория могла спокойно сидеть в своей карете, ведь ей было тяжело ходить. В результате главным событием стало парадное шествие через весь Лондон утром во вторник, 22 июня 1897 года. Сначала Викторию, одетую в непотребное, по ее меркам, вечернее платье из черного шелка с серебряной вышивкой, провезли из Букингемского дворца в собор Святого Павла, где она оставалась сидеть в карете, пока проходил благодарственный молебен. Затем процессия двинулась по улицам Лондона, украшенным флагами и цветами, и жители толпились на тротуарах, высовывались из всех окон, а на специально возведенных трибунах яблоку негде было упасть.

По настоянию Берти королевская процессия в кои-то веки спустилась и в бедные районы города, к югу от реки, и везде, где бы ни появлялась Виктория, ее приветствовали оглушительными возгласами и исполнением гимна «Боже, храни Королеву». «Незабываемый день, – писала она в своем дневнике. – Никого и никогда, насколько мне известно, не встречали такой овацией, как меня». Если кто-то думал, что она устала править Англией, то он ошибался.

Берти по такому случаю надел алую маршальскую форму, но держался за спиной матери – в прямом смысле. В документальном фильме, посвященным этим торжествам, мы видим Викторию под зонтиком в карете, в сопровождении дочери Елены и принцессы Александры. Берти, в шляпе с плюмажем, следует за ними верхом. Пока принц гарцевал по Лондону в роли почетного караула, он, должно быть, думал о том, когда же наконец придет его черед, да и придет ли вообще. Двое его младших племянников, кайзер Вильгельм и русский царь Николай, уже унаследовали короны, в то время как он все еще пребывал в ожидании. Виктория была слаба здоровьем, однако пребывание каждую зиму в Южной Франции пошло ей на пользу. А ведь Берти и сам уже был далеко не молод.

Торжества прошли с большим успехом. Воодушевленная призывами Берти выйти из своей скорлупы, обычно нелюдимая королева была на редкость общительна и даже посетила несколько приемов, устроенных в том числе для депутатов парламента, лордов, школьников и мэров английских городов. Она провела смотр войск, поучаствовала в факельном шествии в Итоне, прошла маршем с пожарными.

Единственным крупным событием, в котором Берти пришлось заменить отсутствующую мать, стал военно-морской парад в Спитхеде, близ Портсмута. Когда принц стоял на палубе королевской яхты «Виктория и Альберт», более 150 кораблей британского флота с их 50 000 моряками встали на якоре в проливе Солент и устроили грандиозный салют из пушек, доказывая, что им под силу укротить любые волны. Это была величайшая демонстрация военно-морской силы, какой еще не видел мир, и говорят, что шеренга военных кораблей растянулась на 30 миль. Как было принято в таких случаях, военной тайны из этого никто не делал, и парад наблюдали толпы иностранных гостей – там были и журналисты, и адмиралы, – а на рейде стояли корабли из Франции, США, России, Японии и Германии. Хотя на этот раз участие Германии в торжествах обернулось огромным разочарованием.

Всякий раз, когда тридцативосьмилетний кайзер Вильгельм и, племянник Берти и внук Виктории, заходил в Солент на своей гоночной яхте с целью принять участие в регате, его сопровождал эскорт из двух огромных новеньких военных кораблей. Так он пытался напомнить своим английским родственникам, что Британия не единственная сила в мире, с которой нужно считаться на море. Однако в июне 1897 года на такой грандиозный официальный праздник, как бриллиантовый юбилей Виктории, он прислал старый, прослуживший уже более тридцати лет, отремонтированный фрегат «Король Вильгельм», названный так в честь деда.

Это была грубая издевка, задуманная в отместку британской королевской семье. Виктория отказалась пригласить Вильгельма на свои юбилейные торжества, якобы на том основании, что не хочет вводить народ в чрезмерные расходы, связанные с приемом европейских монархов, и кайзер был в ярости. В письме к Виктории он выразил свое возмущение: «Быть первым и самым старшим из Ваших внуков и при этом быть лишенным возможности принять участие в этом уникальном празднике, в то время как кузены и дальние родственники получили привилегию окружать Вас… глубоко унизительно».

Это был жестокий удар по самолюбию Вильгельма, и не исключено, что он боролся с искушением послать в Солент самый убийственный из своих новых дредноутов, чтобы оглушить Берти крупнокалиберным салютом. Однако Вильгельм, с истинно тевтонским презрением, подогнал древнее корыто, которое сразу после рейда в Англию получило «понижение по службе» и закончило свой век плавучей казармой.

Как оказалось, современный немецкий линкор не понадобился, чтобы напомнить британским адмиралам о том, что их внушительный флот, мягко говоря, устарел. На глазах у Берти и собравшихся высокопоставленных зрителей небольшой пароход внезапно появился среди британских военных кораблей и, ловко маневрируя, пресек любые попытки бравых моряков перехватить его, пока он носился туда-сюда перед удивленной публикой.

Это была «Турбиния» – самый быстрый пароход в мире, развивающий скорость 34,5 узла (64 км/час), что было почти в два раза выше, чем у большинства военных кораблей того времени. Его поразительная мощность достигалась за счет совершенно нового типа двигателя – паровой турбины, – изобретения, призванного совершить революцию в войне на море. Хотя «Турбиния» была британским судном, это был явный знак того, что XIX век подходит к концу и мир меняется. Обмен колкостями между увядающей Викторией и ее амбициозным немецким внуком, появление незваного нарушителя на торжественном военно-морском параде неумолимо свидетельствовали о том, что Европа теряла былую стабильность, символом которой были все эти зимние посиделки стареющих монархов в Каннах и Ницце.

Берти был человеком совсем не поэтического склада, но даже он, возможно, уловил намек на метафору в раскатах грома и страшной грозе, что разразилась над темным морем, когда военно-морской парад по случаю бриллиантового юбилея королевы подошел к концу.

Глава 13

Англия и Франция приходят к «Сердечному согласию»

Он [Берти] является наиболее мощной фигурой в мировой дипломатии, и, поскольку он ратует за мир, его подход будет служить, прежде всего, поддержанию гармонии между странами.

Замечание, сделанное итальянским политиком в разговоре с Камилем Баррером, французским послом в Риме в 1897–1924 годах

I

Если кто-то из членов британской королевской семьи вознамеривается произнести речь на французском языке, то в наши дни это становится крупнейшим медийным событием. Виндзоры будут щуриться, вглядываясь в тщательно подготовленный текст, и издавать булькающие звуки, пытаясь справиться с мучительными гласными и непроизносимыми согласными, восхищая французских слушателей своим британским акцентом, твердым, как десятилетний сыр стилтон[282]. Между тем Берти – и как принц Уэльский, и как король – говорил на трех языках и мог свободно общаться на любом светском мероприятии от Биаррица до Берлина и от Марселя до Москвы (где все аристократы говорили по-французски). Он чувствовал себя немного неловко, лишь выступая с импровизациями на датском или русском языке, но даже и тогда умудрялся быстро выучить короткий текст наизусть. Он был настоящим человеком мира. И, когда закатилось солнце правления Виктории, Берти оказался именно тем наследником, который был необходим и Британии, и всей остальной Европе. В том, что никто этого не понял раньше, за исключением, пожалуй, его почитателей во Франции, не было вины Берти. В Британии, в отличие от Франции, бурная личная жизнь была экзотикой и затмевала прочие личные качества, так что окружающие попросту не замечали, что человек, возможно, годится и для государственной службы. Большинство британцев по-прежнему верили тому, что сказала о Берти его собственная мать, когда он совершил свою первую вылазку на ту сторону Ла-Манша. Он «совершенно и категорически непригоден… к тому, чтобы когда-нибудь стать королем», – объявила она в 1863 году.

И не то чтобы власть монарха очень много значила для Виктории в последние годы ее жизни. Если не считать мимолетного появления на публике во время празднования бриллиантового юбилея, она оставалась затворницей, скрываясь от мира в своей резиденции Осборн-хаус на острове Уайт, где то распекала свой кабинет министров, то механически утверждала его постановления. Британская монархия стала напоминать привидение на чердаке. И почти никто не сомневался в том, что Берти станет очередным полтергейстом.

II

19 января 1901 года Берти был вызван в Осборн. Ему было пятьдесят девять лет. Он знал, что его мать на протяжении последних лет постепенно погружается в деменцию и слепоту, но его держали в неведении относительно недавнего ухудшения ее состояния – сестра Елена и один из врачей продолжали присылать ему оптимистические прогнозы. Но теперь все было слишком серьезно, и более прагматичный королевский врач, Джеймс Рид, настоял на том, чтобы Берти предупредили о том, что его мать при смерти, – в конце концов, речь шла о приготовлениях к передаче престола. И честолюбивый Рид, несомненно, надеялся, что, выставляя себя в качестве союзника принца, сможет стать личным врачом короля.

Получив телеграмму, Берти на всех парах поспешил из Лондона. И не то чтобы у него состоялся разговор с Викторией, когда он добрался до Осборна, – Берти никогда прежде не видел свою мать в постели, не решился на это и сейчас. Возможно, он отказывался верить в смерть Виктории, хоть это было единственное, что стояло между ним и кульминацией десятилетних ожиданий им своего звездного часа. Он не хотел видеть мать беспомощной и побежденной, это лишь усилило бы ощущение страшной реальности. Так что на следующий день Берти покинул остров Уайт и снова направился в Лондон, где он должен был встретиться со своим племянником, кайзером Вильгельмом.

Почти никто в Англии не хотел приезда Вильгельма именно в это время, включая его ближайших английских родственников, но все британцы знали, что кайзер едет, поскольку он сам протрубил об этом на весь мир.

Вильгельм был проинформирован о состоянии Виктории доктором Ридом, который на самом деле был человеком кайзера во дворце – его шпионом. Рид справедливо предположил, что Вильгельм ни за что не захочет пропустить семейную сцену у смертного одра Виктории. И, как человек, стремящийся привлечь к себе внимание по любому поводу, кайзер отправил королевской семье телеграмму, не зашифрованную в отличие от всех других официальных депеш (так что это наверняка было сделано по личному приказу Вильгельма), объявив о том, что будет участвовать в бдении у постели бабушки. Сообщение, которое прошло через руки нескольких телеграфистов – как и было задумано, – тотчас просочилось в прессу, так что все подданные Виктории вдруг узнали о том, что она на пороге смерти.

Вернувшись в Осборн 20 января вместе с кайзером, Берти наконец смирился с тем, что придется увидеть свою мать в ночной рубашке. Когда он вошел в ее спальню, Виктория сказала: «Поцелуй меня» – и протянула руки, чтобы обнять сына. Столкнувшись со столь редким проявлением материнской ласки, Берти заплакал навзрыд.

Весь вечер и следующий день, по мере того как прибывали остальные члены семейства, дочери Виктории, Беатрис и Елена, вновь и вновь перечисляли ей всех, кто находился в комнате, но упорно избегали произносить лишь одно имя: Вильгельм.

Доктор Рид, тайный агент Вильгельма, спросил о причине этого у Берти, и тот ответил, что боится сказать своей матери о присутствии кайзера, поскольку это «может слишком сильно взволновать ее» – разумеется, в негативном смысле этого слова. На самом деле он, скорее всего, опасался, что Вильгельм ляпнет что-нибудь неуместное, вызвав у Виктории сердечный приступ. Например: «Да, я здесь, Grossmutter[283]. Вы же не думали, что я пропущу сцену у вашего смертного одра?»

В какой-то момент всех попросили покинуть спальню Виктории. Вильгельм воспользовался возможностью, чтобы пожаловаться доктору Риду на то, что принцессы исключили его имя из списка присутствующих, и Рид обратился к Берти с просьбой позволить Вильгельму побыть у постели Виктории в одиночестве. Не без опаски Берти согласился и попросил Рида передать Вильгельму, что «принц Уэльский желает этого».

Частная аудиенция сделала свое дело, и с этой минуты Вильгельм был воплощением заботливого внука – два с половиной часа он просидел в неудобном положении, подложив здоровую руку под подушку Виктории, приподнимая ее голову, чтобы ей было легче дышать. Он был на своем месте, в самом сердце семьи.

Затянувшееся бдение, кажется, помогло Берти примириться с мыслью об уходе матери. Ему даже удалось пошутить по этому поводу. Пока Виктория металась между небом и землей, кто-то из ее секретарей спросил у Берти, как он думает, будет ли королева счастлива на небесах. Берти ответил: «Ей придется идти позади ангелов. Вряд ли ей это понравится».

Наконец, в 6 часов 30 минут вечера 22 января 1901 года, великая королева мирно скончалась в окружении своей семьи, в прямом смысле на руке кайзера Вильгельма. Когда яхта Берти отчалила от острова Уайт на материк с ее гробом на борту, Берти увидел, что королевский штандарт на мачте приспущен, и спросил почему.

– Королева скончалась, сэр, – сказали ему.

– Король Англии жив, – ответил Берти, и флаг был поднят.

Вопрос: обрадовался ли этому кто-нибудь в Европе?

III

К всеобщему удивлению, Берти сразу же выказал силу характера, которую был вынужден подавлять – по крайней мере, в Англии – на протяжении многих лет. Он объявил, что будет называться королем Эдуардом, вопреки желанию своей матери. Она хотела, чтобы он взошел на трон с именем Альберт-Эдуард, но, как сказал Берти, имя Альберт навсегда будет связано с его отцом. Намек был понят – король Эдуард собирается быть независимым правителем.

В Букингемском дворце Берти быстро стер все следы затворнического существования матери. Он выгнал Munshi, ее индийского слугу, выбросил все портреты Джона Брауна и опустошил комнаты отца, которые сохранились в неприкосновенности как место поклонения. Он занялся модернизацией дворца – заказал новые ванные комнаты и туалеты, переоборудовал старые каретные сараи в гаражи для своих автомобилей. Такую же революцию он произвел и в Виндзорском замке, где дал указание перевесить картины и немедленно установить все современные удобства.

Домашние реформы резали по живому – Берти даже попросил принцессу Беатрис, свою овдовевшую сестру, всю жизнь бывшую компаньонкой Виктории, освободить комнаты в королевских дворцах и переехать в коттедж в Осборне. Против воли Виктории главное здание тамошней резиденции Берти передал под военно-морское училище. Нетронутой осталась единственная королевская резиденция в Балморале, которую он любил за ее спартанский, суровый шотландский дух.

Деятельность Берти тоже была подчинена новому режиму. С первого же дня новый король доказал, что, когда, еще будучи принцем Уэльским, умолял дать ему заняться чем-то полезным, он действительно этого хотел. Теперь он лично вскрывал по 400 писем в день и занялся исполнением 6600 ходатайств о присвоении офицерских званий, накопившихся за последние месяцы правления его матери, лично подписывая каждое повышение по службе.

Берти был полон решимости доказать, что скептики не правы. Из уважения к новому монарху британские газеты не упоминали открыто о его сомнительном прошлом, но «Таймс» выразила обеспокоенность истеблишмента в связи со вступлением на престол принца-плейбоя: «Мы не должны делать вид, будто в его длинном послужном списке нет ничего такого, что не хотели бы изменить те, кто его уважает и боготворит». Вся викторианская Англия с ее озабоченностью вопросами морали и лицемерием уместилась в одном предложении с несколькими отрицаниями.

Как-то очень символично, что первая важная церемония с участием Берти – открытие парламента – состоялась в День святого Валентина в 1901 году. И он конечно же воспользовался этой возможностью, чтобы показать нации, что многое изменилось. После смерти мужа Виктория приходила на церемонию открытия всего семь раз, да и то не при полных королевских регалиях, а в своих вдовьих балахонах. Берти же ехал в Вестминстер в роскошной королевской карете, ослепительный в своих малиновых одеждах и в императорской короне, которую не видели на публике с 1861 года. Он представил себя полной противоположностью своей матери – народным государем. Его подданные имели монархию, со всеми прилагающимися к ней дворцами, драгоценностями и костюмами, и Берти хотел, чтобы люди получали максимальную отдачу от этого богатства. Как всегда, он был готов делиться удовольствиями.

Показывая себя во всем блеске, Берти следовал принципу, впервые оцененному им в Париже, когда Наполеон III и Евгения использовали любой повод, чтобы нарядиться в лучшие императорские одежды и поразить народные массы своим блеском и величием. По их логике, как и по логике Берти, это была не показуха – они возбуждали в своих гражданах чувство национальной гордости. Пусть у людей не было возможности носить драгоценности и разъезжать в каретах, но они могли видеть своих правителей и купаться в лучах их славы. Эта идея живет и поныне, вот почему телекомпании всего мира отчаянно борются за право вести трансляцию любой британской королевской церемонии. Британцы действительно мастера по части церемоний. И Берти был первым королем современности, который привил им вкус к этому.

Циник мог бы заметить, что дух открытости, демонстрируемый Берти на официальных мероприятиях, позволял ему скрывать то, что творилось в его частной жизни: в это время он наслаждался длительным романом с Алисой Кеппел, остроумной, пышногрудой замужней английской леди тридцати двух лет, прабабушкой Камиллы Паркер-Боулз, нынешней жены и бывшей любовницы Чарльза, правнука Берти. Но вряд ли будет справедливым считать пышные церемонии примитивным камуфляжем – Берти действительно хотел быть народным королем, искренне хотел. Он был человеком во всех смыслах этого слова.

Он даже рисковал своей жизнью ради короны. Его коронация была назначена на 26 июня 1902 года, но за несколько дней до этого у него начались страшные боли в животе. Врач, сэр Фрэнсис Лейкинг, предписал постельный режим и теплое молоко, хотя уже распознал симптомы аппендицита. Возможно, доктор подумал, что все рассосется само собой и природа не осмелится помешать коронации британского монарха. Разумеется, он боялся увидеть некоронованного короля умирающим на операционном столе накануне вступления на престол – европейские державы могли увидеть в этом Божественный промысел и знак слабости Англии. В любом случае, Берти не сообщили о серьезности его состояния, и он продолжал настаивать на том, чтобы коронация состоялась в назначенный день.

Возможно, он надеялся, что молочная диета принесет ему облегчение. В последнее время у него и впрямь расстроился аппетит. То он совсем отказывался от еды, а то вдруг случались резкие приступы голода. Он даже переусердствовал с алкоголем, что бывало крайне редко, и стал засыпать во время еды, чего прежде за ним не замечалось, впрочем, как и зверского обжорства, когда он съедал все, что попадалось ему на глаза.

Прессе было объявлено, что король слег с приступом люмбаго, но врачи наконец набрались смелости сказать Берти правду – без операции он умрет. Однако даже этот приговор не повлиял на решимость монарха – сотни гостей и миллионы подданных не должны быть разочарованы, а потому коронации быть, постановил он. В конце концов был вызван один из лучших британских хирургов, сэр Фредерик Тривз, который должен был убедить Берти в том, что аппендэктомия жизненно необходима и совсем не опасна. Тривз провел первую в мире операцию такого рода в Англии в 1888 году[284].

Берти уступил давлению медиков, и на следующий день на столе в его гардеробной ему был дан хлороформ и произведено вскрытие брюшной полости. Видимо, Тривзу пришлось прорезать сантиметров десять королевской плоти, прежде чем он обнаружил причину болей, и это был не воспаленный аппендикс, а огромный абсцесс вокруг него. Хорошая, хотя и несколько неприятная, новость. Тривз откачал гной – с пол-литра – и зашил разрез, надеясь на лучшее. Не все пациенты в таком физическом состоянии, как у Берти, просыпались от примитивного наркоза и справлялись с послеоперационной инфекцией, особенно если операция проводилась в обычной гардеробной хирургом в рубашке и фартуке. Однако на следующее утро король уже сидел на кровати, болтал с медсестрами, строчил записку своей возлюбленной Алисе Кеппел и – конечно же! – дымил сигарой.

Только шесть недель спустя, 9 августа, его коронация наконец состоялась. Это была блестящая церемония, со всей помпой, какую только можно было ожидать от Берти, и даже с элементами комедии. Собственно коронацию проводил древний, полуслепой архиепископ Кентерберийский, Фредерик Темпл, который надел корону задом наперед. Берти пришлось протянуть руку и самому повернуть ее, возвращая на место. И кое-то из собравшихся отметил, что король не смог устоять перед тем, чтобы изредка не поглядывать в сторону галереи над алтарем, где, как жемчужины в нитке, сидели рядком его любовницы, бывшие и нынешние, которых, по большому счету, не следовало бы приглашать. Конечно, среди них были и Алиса Кеппел, и мать Уинстона Черчилля Дженни, и – французский штрих, без чего жизнь Берти была бы неполной! – Сара Бернар, как всегда, экстравагантная, вся в белом.

IV

Решительный настрой Берти на активное участие в повседневной работе никуда не делся и после коронации. Он быстро завоевал отличную репутацию среди своих министров, быстро и эффективно реагируя на их запросы. Он гордился тем, что лично занимался каждой министерской бумагой и отправлял ее обратно в день получения.

Характерно, что внешняя политика вызывала у Берти особый интерес. Он не только прочитывал каждое сообщение от своих послов (находясь в дружеских или родственных отношениях практически со всеми европейскими суверенами, он и их считал своими послами), но и просил предоставлять ему конфиденциальную информацию, переадавать впечатления о настроениях в стране или королевском дворце. Во время своих зарубежных визитов он непременно устраивал короткую встречу с английским послом в этой стране, обсуждая политическую ситуацию, положение в экономике и даже состояние местных железных дорог. После этого Берти, отлично осведомленный, проводил закрытые встречи с лидером страны, измеряя температуру отношений с Британией. Берти рассматривал международную политику Англии как свою личную миссию. Как выразился Бенджамин Дизраэли, «он действительно видит всё и знает каждого».

Берти весьма пригодился опыт его прошлой жизни, состоявшей из удовольствий и светского общения. Он всегда запросто общался с монархами и президентами, в серьезной беседе о политике успевая обсудить и местные скачки, и казино, и женщин, и вот теперь он, будучи королем, вел точно такие же разговоры, но уже действуя в интересах своего народа.

В какой-то момент английское правительство обратилось к Берти с просьбой отделить частные визиты иностранных суверенов от официальных, чтобы гражданам страны не приходилось оплачивать, например, развлечения кайзера Вильгельма, когда тот подгребал к яхте Берти пропустить стаканчик-другой во время регаты в Каузе. Но Берти отказался от этой идеи и со временем убедил всех в том, что был абсолютно прав, поскольку в его случае любая возможность посидеть в хорошей компании и потрепаться о европейской политике приравнивалась к государственному визиту. Как он уже показал в прошлом, для сохранения здоровых отношений между странами – а иногда и для их улучшения – бывает достаточно теплого ужина, который подчас стоит твердого договора.

О том, насколько Берти был прав, можно судить по тому, с каким искренним уважением относились к нему иностранные дипломаты. В 1907 году поверенный в делах Бельгии в Лондоне сказал: «Англичане все охотнее перекладывают международные проблемы на плечи короля Эдуарда, исключительно высоко оценивая его глубокую политическую интуицию и продуктивную дипломатию».

Берти настолько вырос как политик – кто-то скажет, заматерел, – что даже позволил себе несколько многозначительных жестов в сторону французов, напоминая им о том, что его любовный роман с ними требует взаимоуважения. Еще в 1889 году, будучи принцем Уэльским, он отклонил официальное приглашение для участия в Парижской выставке в связи с ее политической символикой. Выставку приурочили к столетию французской антироялистской революции, и, конечно, Берти не мог позволить, чтобы его имя ассоциировалось с казнью на гильотине монархов (пусть даже и французских). Многие из коронованных европейских государей и даже их послов отказались от посещения «Экспо-1899», сославшись на ранее принятые обязательства или внезапные хвори.

Однако Берти решил, что, если он не может посетить выставку как наследный принц, ничто не мешает ему приехать как частному лицу и заядлому франкофилу, поэтому он повез Александру и детей в Париж, чтобы увидеть новую Эйфелеву башню. Он даже был удостоен чести стать первым официальным посетителем, и двухчасовую частную экскурсию проводил сам Гюстав Эйфель, который поднял королевскую семью на самый верх.

Как писала газета «Ле Фигаро» 11 июня 1889 года, Берти «очень заинтересовался» английским рестораном на первом уровне, но затем «восхождение продолжилось до третьего этажа без всяких перерывов, если не считать пересадок с лифта на лифт».

Должно быть, это оказался в буквальном смысле головокружительный опыт, поскольку башня была самым высоким сооружением в мире, к тому же построена она была не из твердого камня, а из ажурных решеток, скрепленных довольно тонкими балками. Более того, лифты еще не прошли окончательную проверку на безопасность. И несмотря на это, как пишет «Фигаро», «с полным спокойствием в душе и совершенной уверенностью принц и принцесса Уэльские настояли на том, чтобы сесть в лифт со всеми своими детьми – надеждой и будущим британского трона». Это чем-то напоминало испытательный полет на новом аэроплане и еще раз доказало, что Берти был открыт для острых ощущений всякий раз, когда приезжал в Париж.

Поднявшись на самый верх башни, Берти был в восторге от открывающегося вида. Он поздравил Эйфеля с «непревзойденным достижением» и обеими руками несколько раз пожал ему руку. Когда Берти и его семья спустились на terra firma[285], толпа приветствовала их восторженными возгласами и криками «ура!». Это был еще один пиар-триумф любимого англичанина Парижа. Британская газета процитировала реплику Берти о том, что «Эйфелева башня – сущий кошмар», но, видимо, это была неудачная шутка автора статьи.

Двойные стандарты Берти, который бойкотировал «Экспо-1889», как наследный принц, но восхищался выставкой, как обычный человек, можно истолковать как слабохарактерность. Что отчасти верно. Но в то же время это знак того, что, в отличие от многих политиков, он был способен видеть долгосрочную перспективу. Французы хотели отпраздновать свою революцию? Почему бы и нет? Никто же не станет отрицать того факта, что она произошла. Зато теперь для монархической Британии важнее всего было научиться сосуществовать с республиканской Францией.

Так что, даже не будучи послом и находясь в стране как частное лицо, в 1889 году Берти все-таки нанес визит вежливости президенту Сади Карно – и получил ответный. Пять лет спустя, когда Карно был зарезан анархистом, Берти лично пришел во французское посольство в Лондоне, чтобы выразить свои соболезнования. И это тоже был жест в его духе. Именно такие знаки внимания помогли ему в дальнейшем завоевать доверие многих европейских лидеров, и не только во Франции.

Поездка Берти на парижскую «Экспо-1889» совпала с временной кульминацией в сближении Англии и Франции на почве их колонизаторских побед. Однако, по мере того как XIX век подходил к концу, дипломатическая напряженность нарастала и, наконец, вылилась в инцидент, давно забытый англичанами, но прочно застрявший занозой в исторической памяти французов.

Это противостояние было настолько серьезным, что, когда Берти вступал на престол в 1901 году, казалось немыслимым, что всего три года отделяют Британию от ее величайшего дипломатического триумфа XX века, Entente Cordiale[286]. В 1901 году все выглядело так, будто Франция и Британия снова пойдут войной друг на друга…

V

Если вы попросите любого французского патриота перечислить самые позорные моменты англо-британских отношений, он, вероятно, начнет с упреков по поводу Жанны д’Арк и Святой Елены, прежде чем процедит сквозь зубы: «Фашода». Странное словечко.

На самом деле так называется дипломатический инцидент, который по-прежнему мучает и бесит французов, и еще больше оттого, что вряд ли кто-то из британцев о нем когда-либо слышал. Даже в подробнейшей биографии Берти ее автор, Кристофер Хибберт, уделил Фашоде всего две с половиной строчки. Между тем Франция воспринимает его как один из самых серьезных дипломатических инцидентов во франко-британской истории. Это как если бы мы пришли на званый обед во французскую семью, оскорбили хозяев, раскритиковали угощение, обстановку, мебель, прошлись по интеллекту их детей – причем, будучи совершенно трезвыми, – а потом начисто забыли обо всем. Словом, в сознании француза Фашода[287] олицетворяет собой все худшее, что есть в les Anglais[288] – не только их высокомерие, но, прежде всего, пренебрежение обидой и болью французов.

Фашодский инцидент (для французов это все-таки был кризис) произошел в Восточной Африке в 1898 году. В масштабе колониальных войн это было (извини, Франция) малозначительное событие, просто выяснение отношений в эпоху, когда кровавые бои шли по всему континенту и конфликт между англичанами и бурами грозил перерасти в войну.

Фашода – название форта на реке Нил в Южном Судане, важного стратегического пункта во французских и британских планах завоевания Африки. Британия стремилась осуществить свою мечту о приобретении целой цепочки колоний от Каира до Кейптауна, связывающей Египет и Южную Африку через восточноафриканские территории, включая Судан. Франция между тем хотела открыть восточнозападный коридор от Сенегала до Джибути, и тоже через Судан. Поэтому французы и отправили три экспедиции, чтобы занять пока еще непокоренную Фашоду, – одна из них спускалась от Браззавиля по реке Конго на западе, две другие шли с востока, через Эфиопию. Браззавильскую экспедицию возглавлял двадцатичетырехлетний майор Жан-Батист Маршан, и в ее составе было 120 сенегальских солдат, десяток французских офицеров и сотни африканских носильщиков. Они шли вверх по реке на арендованном бельгийском пароходе, который небольшая флотилия гребных лодок тянула через болота к Нилу. Когда наконец спустя полтора года они прибыли на место, то обнаружили, что подкрепления не будет: две другие французские экспедиции были остановлены эфиопами. Раздробленные французские силы заняли форт 10 июля 1898 года и переименовали его в Сен-Луи, чтобы всем было ясно, кто в доме хозяин.

Однако они недолго оставались в одиночестве, поскольку шесть недель спустя подоспел генерал Горацио Китченер. Он успешно строил свою военную карьеру, пик которой пришелся на битву при Омдурмане в Судане в том же году, ну а пока ограничился тем, что попросил французов (вежливо) покинуть форт. Французы (так же вежливо) отказались. Желая избежать драчки, которая могла бы спровоцировать войну, двое вояк договорились не спорить и обратились за советом к своим правительствам.

А тем временем в Европе французы взглянули через пролив на британских шовинистов, торжествующих на волне патриотизма после бриллиантового юбилея, и решили, что попахивает колониальной войной. Они укрепились в этой мысли, когда Королевский военно-морской флот затеял довольно бесцеремонные маневры в опасной близости от портов Брест в Бретани и Бизерта во французском Тунисе. И когда министр иностранных дел Франции Теофиль Делькассе спросил у британского посла в Париже, сэра Эдмунда Монсона, не станет ли Фашода «причиной разрыва между нами»[289], то услышал в ответ грубоватое oui[290].

Бедный Жан-Батист Маршан получил от своего правительства приказ покинуть Фашоду и идти на Джибути, позволив отряду Китченера занять форт. Сам Китченер тем временем отправился на север, чтобы сражаться при Омдурмане и завоевывать себе славу национального героя.

La crise de Fachoda[291] реально изменил психику французов. Чтобы сгладить унижение, французское правительство старательно преуменьшало значимость события. Делькассе заявил, что британцы перевозбудились в своих «патриотических чувствах» и что «если бы англичане сказали хоть одно дружеское, примирительное слово, проблема могла быть решена». При этом он, наверное, пожимал плечами, намекая на то, что ажиотаж вызвали заполошные англичане, поднявшие бурю в своей tasse de thé[292]. Французы объявили, что уход отряда из Фашоды был вызван плохим состоянием здоровья: Маршан и его люди были слишком ослаблены и не смогли бы продержаться дольше. Но никто в это не поверил, и Францию захлестнула волна англофобии, которая переросла в настоящее цунами, когда в октябре 1899 года британцы начали войну против буров.

Даже относительно сдержанная французская «Ле Фигаро» цитировала выступления «Дяди Поля» Крюгера, президента бурского Трансвааля, и сообщала, что «буры отступают, маршируя под заунывные псалмы в своем эпическом походе через горы, знакомые им с детства». В этой же газете приводятся слова бурского солдата, который сказал, что Китченер «хорош против дикарей, но не против нас». Было совершенно очевидно, на чьей стороне французские симпатии.

Можно сказать, что поддержка Францией этих южноафриканских пастухов голландского происхождения была всего лишь проявлением ревности по отношению к британцам. В конце концов, если бы Франция могла оккупировать Южную Африку, она бы так и сделала, скинув тех же буров с мыса Доброй Надежды. В те времена почти все западноевропейские страны, за исключением Люксембурга, Лихтенштейна и Швейцарии, готовы были удавиться за любой клочок африканской земли.

Это нездоровое чувство из-за Фашоды и Англо-бурской войны очень беспокоило Берти, и не в последнюю очередь потому, что французы, казалось, уже забыли, как сильно они любили его, и даже позволяли себе открытые оскорбления в его адрес[293]. Антибританские статьи во французской прессе были нацелены не только в политиков и солдат. Удары сыпались и на короля. Журнал левого толка «Асьетт о Бёр» («Маслёнка») напечатал карикатуру на Британию, выставляющую напоказ свои голые ягодицы с татуировкой в виде портрета Берти. Легкий диссонанс с хвалебными статьями «Каннского курьера».

Берти столько лет прожил в любовном грехе с Францией – и теперь все пошло прахом, отчасти потому, что выросло новое поколение парижских мыслителей, чуждых духу англомании. Как пишет биограф Берти, Филипп Жулиан, они «обучались манерам в брассери Латинского квартала». Для них Берти был всего лишь удобной мишенью для атак на англичан. В одну из своих поездок в Париж в 1890-е годы он собирался сходить на ежегодное театральное ревю, но его предупредили, что лучше этого не делать, иначе из газет станет известно про его карточные долги и страсть английской королевы к слугам мужского пола.

Все это привело к тому, что Берти наотрез отказался посетить Парижскую выставку 1900 года – впервые с 1855 года. И когда в 1901 году он вступил на престол, то уже знал, что с получением королевского титула автоматически теряет любовь и уважение парижан и их политиков. Он по-прежнему был популярен в Каннах, где его присутствие благоприятно сказывалось на местной экономике, но любимый Париж отвернулся от него.

Гораздо хуже, по мнению Берти, было то, что и Британия повернулась спиной к французам, поэтому процесс примирения обещал быть трудным. В 1899 году газетный король, лорд Нортклифф, основатель «Дейли мейл» и «Дейли мирpop», писал: «Англия долгое время колебалась, выбирая между Францией и Германией, но она всегда уважала немецкий характер, в то время как французы вызывают у нее сегодня лишь презрение. Entente cordiale [ «Сердечное согласие») невозможно между Англией и ее ближайшим соседом. Хватит с нас Франции, у которой нет ни мужества, ни политического чутья».

Бедный Берти! Едва он стал королем, как на его глазах все, чего он добился, будучи принцем, пошло ко дну, как пароход в Ла-Манше, получивший пробоину. Разбираясь с бумагами Форин-офиса[294] в своем кабинете в Букингемском дворце, он, должно быть, мысленно прощался с идеей какого-либо согласия, а тем более сердечного, между Англией и Францией, с горечью сознавая, что эта миссия невыполнима.

VI

Как мы видели, Берти никогда не боялся самостоятельных миссий во Францию. Его мать вместе со своими министрами десятилетиями держала его в стороне от государственных дел. Теперь пришла его очередь, и он был готов отыграться.

В 1903 году истерика вокруг Фашоды и буров поутихла, даже если «патриотические чувства», как называли их французы, до сих пор пылали. Берти знал, что лорд Лэнсдаун, его министр иностранных дел, считает главным препятствием к установлению мира между Англией и Францией (если забыть о том, что они враждовали на протяжении тысячелетия) длительный спор из-за Марокко – стратегически важной страны на входе в Средиземное море со стороны Гибралтара, которая была ключом к военно-морскому превосходству в регионе. Многие в Британии мечтали заполучить этот южный форпост и доминировать в Средиземноморье.

Лэнсдаун полагал, что еще не время для компромисса с французами. Но у Берти, который всю свою взрослую жизнь только тем и занимался, что компрометировал себя во Франции, были другие идеи на этот счет. Поэтому, не сказав никому ни слова, в мае 1903 года он запланировал поездку с целью нанести визит президенту Франции Эмилю Лубе. Кто-то решит, что сложно королю проскользнуть через пролив незаметно, даже притом что французские монархи Людовик XVIII, Луи-Филипп и Наполеон III весьма ловко это проделывали в обратном направлении. Но у Берти был хитроумный план – он собирался плыть в Лиссабон, чтобы повидаться с португальским королем Карлосом, а оттуда, через Средиземное море, рвануть в Рим, сказать huongiorno[295] королю Италии Виктору Эммануилу. И этот маршрут был предъявлен обществу. Но вот что Берти утаил, как часто делал в юности, так это то, что он запланировал короткую остановку в Париже.

Легко себе представить, с какой радостью Берти замышлял это тайное вмешательство во внешнюю политику своей страны. В прошлом его остановки в Париже были озорными проказами, на которые хмуро поглядывали мать и ее министры. Теперь он собирался использовать ту же тактику, но для дела мира во всем мире. Возможно, он бормотал себе под нос, что настал час расплаты. Если бы в 1903 году в ходу было словечко «пейбек»[296], он бы наверняка ввернул его.

Конечно, его тайная миссия не была безопасной. Если бы что-то пошло не так – скажем, французы решили бы воспользоваться его дипломатической инициативой, чтобы набрать политические очки против немцев, допустив утечку информации, – он бы выглядел полным идиотом, и его могли снова отодвинуть от активной политики, как это было во времена принца Уэльского. Но Берти был игрок, и ему было скучно, если ставки оказывались слишком низкими. Более того, он знал, что был единственным человеком, которому французы доверяют настолько, чтобы сыграть с ним эту опасную партию. И еще он знал, что если дело выгорит, если только выгорит… победа будет такой же сладкой, как если бы он сорвал джекпот в казино Канн или Монте-Карло.

Так что Берти не сообщил о своих планах ни Лэнсдауну, ни Александре (хоть она и не вмешивалась в дела мужа во Франции), ни даже своему личному секретарю Фрэнсису Ноллису. Он оставил в неведении и надежного сэра Эдмунда Монсона, британского посла в Париже. Единственным человеком, кому Берти рассказал правду, был помощник министра иностранных дел Чарльз Хардинг, который был женат на дочери его старого друга. Опять же – в случае необходимости – Берти всегда мог задействовать свои личные связи.

Проблема была в том, что французы никогда не умели хранить секреты, и вскоре по Парижу поползли слухи о том, что le roi d'Angleterre[297] уже в пути. До Берти они тоже дошли – его друзья наверняка уже интересовались тем, кого из прекрасных парижанок он бы хотел видеть в списке приглашенных на ужин, – так что он был вынужден посвятить в свою тайну сэра Эдмунда Монсона. Монсон – по поручению Берти – нанес визит президенту Лубе и по итогам встречи доложил своему королю, что Лубе «не может придавать слишком большого значения влиянию, которое присутствие короля в Париже может оказать на дружеские отношения между двумя народами… Его Величество, еще будучи принцем Уэльским, приобрел исключительную популярность; и когда он вернется, то увидит, что это чувство такое же теплое, как всегда». Опять же, если бы это не происходило сто лет назад, Берти улыбнулся бы и пробормотал: «Играем!»

И Берти гениально разыграл передачу. Он отправился в круиз, чтобы навестить королей Португалии и Италии, и, как только яхта «Виктория и Альберт» вошла в Средиземное море, пришло сообщение, что президент Лубе находится в Алжире. В знак уважения Берти отправил маленькую флотилию канонерок, чтобы поприветствовать Лубе салютом[298], и в ответ учтивый француз, вполне естественно, пригласил короля посетить его в Париже —pourquoi pas[299] бы не сделать короткую остановку по пути из Рима в Лондон? Quelle bonne idée[300], ответил Берти и сообщил своему правительству, что принял приглашение. В самом деле, если учесть напряженность вокруг Средиземноморья, то надо сказать, что этот обмен любезностями служил намеком на то, что французы хотят вести переговоры. Что ж, король не мог упустить такую возможность, разве не так? Лэнсдаун пытался возразить, но Берти топнул ногой, и министр иностранных дел был вынужден уступить. Он еще не знал об этом, но его потеснил новый король европейской дипломатии. На смену Берти-принцу, который вечно лез куда не надо, пришел Эдуард VII.

Как оказалось, Лубе сильно преувеличил «исключительную популярность» Берти во Франции. Незадолго до его приезда антибританская газета «Ля Патри» («Родина») посвятила целых два номера жертвам англо-французских конфликтов, начиная со времен Жанны д’Арк и заканчивая конечно же Фашодой. Другое издание той же направленности, под названием «Л’оторите» («Власть»), заявило, что визит Берти «шокирует, оскорбляет и возмущает нас, патриотов». В продажу поступили открытки с изображением Наполеона Бонапарта, который грозит кулаком английскому королю и президенту Лубе, сетуя: «Ох, если бы только я дожил». Даже певички кабаре восстали против своего «звездного» клиента. Одна из них выступала с куплетами, которые вмиг стали хитом: «Edouard sept, gros et gras», что в буквальном переводе означает «Эдуард VII, жирный и жировой»; таким образом, сразу подчеркнуты и комплекция человека с избыточным весом, и объем жировой прослойки. Другой композитор написал песню с непристойным каламбуром в названии: Les Anglais Débarquent, что в буквальном переводе означает «Англичане высаживаются на берег», но в то же время это вульгарный эвфемизм, означающий начало критических дней у женщины (а все из-за красных мундиров английских солдат).

В день Первомая 1903 года, когда Берти приехал в Париж, «Ле Фигаро» признала, что людей на самом деле «беспокоит, что там на уме у монархов». Но, вынужденная гнуть официальную президентскую линию, она поспешила заверить читателей в том, что у le roi Edouard[301] «нет никаких других помыслов и желаний, кроме как обеспечить мир во всем мире. Он связан родственными узами со всеми европейскими суверенами, которые в большинстве своем моложе его, и вы можете быть уверены, что он использует авторитет своего возраста и свои семейные связи, чтобы сгладить любые конфликты, если таковые имеются, и жить в идеальном взаимопонимании со всеми. Это великая роль, прекрасная роль».

К сожалению, парижане на улицах то ли не читали «Ле Фигаро», то ли были с ней не согласны.

В два пятьдесят пять пополудни Берти, в ярко-красном генеральском мундире, прибыл на королевском поезде на железнодорожную станцию в Булонском лесу (ныне не существующую), где его встретил президент Лубе – как отметили газеты, загорелый после недавней поездки в Африку. Двое мужчин пожали друг другу руки, но, нарушив традицию, обошлись без речей. Они явно нервничали, ожидая нелестного приема со стороны горожан. Они сели в президентский экипаж и через пять минут уже въезжали в Париж, где их встречали толпы, выстроившиеся по всему маршруту следования. «Ле Фигаро» отметила, что зрители ждали «два часа»; в прошлом парижане стояли бы с рассвета, лишь бы одним глазком увидеть своего любимого монарха.

Когда король и президент ехали по Елисейским Полям, из толпы летели не только приветственные возгласы, но и лозунги: «Да здравствуют буры!», «Да здравствует Фашода!», и кто-то даже вспомнил давно забытое «Да здравствует Жанна д’Арк!». Когда один из сопровождающих Берти проворчал, что «французы нас не любят», он возразил: «А за что им нас любить?»

Хотя, в общем и целом, толпа была настроена благодушно. Много зданий вдоль пути следования были украшены британскими флагами и плакатами с надписью «Добро пожаловать» на английском языке. Так что вряд ли Берти смутили редкие крикуны и провокаторы. К тому же он, должно быть, испытывал величайшее удовлетворение от того, что его секретный план фактически претворяется в жизнь. Да и французский характер он понимал, как никто другой, – французы всегда вели себя агрессивно перед тем, как позволить себя соблазнить.

В пять часов вечера Берти нанес очень короткий визит президенту в Елисейском дворце и спустя полчаса уже был в британском посольстве по соседству, где принимал членов Британской торговой палаты. Там он произнес речь об англофранцузской дружбе, подготовленную для него Чарльзом Хардингом, которую тут же передали французской прессе для публикации на следующий день. В этой речи Берти говорил о своем желании, чтобы Британия и Франция покончили со всякой враждой и работали вместе как «чемпионы и пионеры цивилизации и мирного прогресса».

После ужина в посольстве – дипломатично составленное меню с двенадцатью сменами блюд включало среди прочего суп-пюре из спаржи по-реннски, филе говядины по-английски, зеленый горошек по-французски, персики а-ля Монтрёй – Берти отправился Театр Франсэ посмотреть пьесу с подходящим названием «Другая опасность». Впрочем, ни о какой опасности мировой войны речь не шла; это была комедия драматурга Мориса Доннэ, автора остроумных фарсов из парижской жизни. Главный герой пьесы встречается со своей старой любовью через много лет после ее замужества и заводит с ней роман только для того, чтобы влюбиться в ее дочь, – идеальный репертуар для Берти.

Перед началом спектакля в зале были слышны лишь редкие смешки. Если прежде Берти приветствовали аплодисментами, хотя бы за выбор любовницы, то теперь зрители замерли в напряженном молчании. Даже пробританская «Ле Фигаро» не отметила ничего, кроме «любопытных взглядов в его сторону и перешептывания», когда он занял свое место. Это отсутствие энтузиазма можно отчасти объяснить тем, что публика в тот вечер состояла в основном из французских бюрократов, людей не самых эмоциональных. В любом случае, Берти от души смеялся на протяжении всего первого акта, а в антракте, как он делал в прошлом, прогулялся по фойе в сопровождении полицейских, которые заметно нервничали в таком столпотворении. Неудивительно, что Берти встретил кого-то из своих знакомых (еще бы, в Париже-то!). Среди них была и бывшая звезда парижской сцены, его бывшая любовница Жанна Гранье, ныне гранд-дама чуть за пятьдесят. В последний раз они виделись в Монте-Карло, в ее гостиничном номере, и было это лет четырнадцать назад. Берти подошел и нежно поцеловал ей руку. Как было отмечено в полицейском рапорте, он обратился к ней по-французски и произнес довольно громко, так что слышно было всем, кто оказался поблизости: «Ах, мадемуазель, я помню, как аплодировал вам в Лондоне, где вы демонстрировали все изящество и остроумие Франции»[302].

На следующий день каждый уважающий себя парижанин пересказывал этот обрывок диалога в театре, а все французские газеты напечатали речь Берти перед членами Британской Торговой палаты и преподнесли ее как «великую сенсацию».

И внезапно тучи рассеялись. Париж стал таким же, как в старые добрые времена. Берти, первый в мире и самый обаятельный франкофил, вернулся. Утром в субботу, 2 мая 1903 года, британский королевский штандарт был поднят над зданием Парижской мэрии, более известным как арена антимонархических мятежей в 1789 и 1870 годах. Берти прибыл как раз перед полуднем, в красном мундире и шляпе с плюмажем, и его радостно приветствовала большая толпа. Президент Муниципального совета (мэр города) принял его как «старого друга» в зале приемов, украшенном от пола до потолка цветами, и в ответ Берти встал и произнес один из своих фирменных экспромтов. «Было бы крайне огорчительно, – обратился он к собравшимся членам совета на свободном французском, – не иметь возможности посетить Hôtel de Ville[303], когда я нахожусь в вашем прекрасном городе. Я искренне благодарю вас за теплый прием, который вы оказали мне сегодня. Я никогда не забуду мой визит в ваш очаровательный город и могу вас заверить, что я всякий раз с величайшим удовольствием возвращаюсь в Париж, где всегда чувствую себя как дома».

Если коротко, то почти полувековая история приятных возвращений в Париж уместилась в пару-тройку элегантно построенных предложений. И кульминацией тайного плана Берти по спасению англо-французских отношений стал этот момент, когда, казалось бы, легкомысленный принц превратился в истинного монарха.

«Ле Фигаро» написала, что это был «не только визит самого парижского из всех принцев… Слова короля, которые мы только что услышали, звучат для нас как обещание новой эры в отношениях между нашими двумя народами». Даже лондонская скептическая «Таймс» признала, что это был не сиюминутный успех, впервые соглашаясь с тем, что «парижский образ жизни в Париже помог ему вернуть расположение Франции».

На третий день пребывания в городе Берти уже повсюду встречали с распростертыми объятиями. На ужине с президентом он произнес благодарственную речь, напоминая всем: «Я знаю Париж с самого детства. Я бывал здесь много раз и всегда восхищался красотой этого уникального города и духом его жителей». В конце своего короткого приветствия он дипломатично предложил тост «за процветание и величие Франции».

Когда он садился в тот вечер в свой экипаж, чтобы ехать в Оперу, толпы парижан, расталкивая друг друга, чтобы хоть мельком увидеть Берти, кричали: Vive Edouard! и даже Vive notre Roi![304]. Когда 4 мая он уезжал в Англию, одетый для морского путешествия через Ла-Манш в черный адмиральский мундир, его провожали таким громким и любовным au revoir[305], какого он не слышал ни в 1855-м, ни в 1878 году, когда его роман с Францией был на пике. Толпы были «огромные» и «радостные», разносчики продавали миниатюрные статуэтки короля, взывая: «Кто еще не получил своего маленького Эдуарда?»

На вокзале Берти и Лубе попрощались как старые друзья, и, когда поезд отходил от станции, ему устроили настоящие народные проводы – как писала французская газета, «задорные, страстные и даже неистовые». Лубе выглядел усталым, отметила «Ле Фигаро», «но со счастливой улыбкой человека, который только что выполнил великий долг, и выполнил его с честью». Его приветствовали на всем обратном пути к Елисейскому дворцу, что редко бывало с французскими лидерами, если только они не выигрывали войну (да и таких было немного).

Британский посол сэр Эдмунд Монсон позже сообщил, что успех государственного визита Берти был «куда более полным, чем могли предвидеть даже самые смелые оптимисты». Имея в своем распоряжении всего несколько часов, зато правильно рассчитав место и время, придумав на ходу нужные слова и прежде всего напомнив французам о том, что британский правитель был все тем же благонамеренным человеком, которого они знали на протяжении полувека, Берти превратил французов из убежденных антибританских республиканцев в своих горячих почитателей.

В течение следующих дней политики засучили рукава и выработали текст «Сердечного согласия», которое представляет собой, если присмотреться внимательно, не такой уж дружелюбный документ. Вместо обещаний вечной amour[306] и взаимной солидарности в нем прописан довольно-таки корыстный обмен колонизаторскими гарантиями: Британия позволит Франции удержать Марокко, если Франция прекратит попытки захвата Египта. Это не был настоящий альянс, это не было заверение в дружбе; это было всего лишь вежливое согласие каждой из сторон не красть то, на что положили глаз другие. Но в то время, сразу после Фашоды и Англобурской войны, даже это было маленьким чудом, и о значимости этого «Сердечного согласия» трубят вот уже более века с того дня, как оно было подписано в апреле 1904 года, хотя никто уже толком и не помнит, о чем там, собственно, шла речь.

Конечно, нельзя приписывать одному Берти все заслуги по подписанию «Сердечного согласия». Дипломаты лорд Лэнсдаун, Поль Камбон (французский посол в Лондоне), министр иностранных дел Франции Теофиль Делькассе внесли огромный вклад в подготовку соглашения. Но самую грязную и тяжелую работу – закладку фундамента – выполнил, конечно, Берти. При всех своих недостатках, договор между величайшими историческими противниками никогда бы не был подписан, даже не существовал бы и в проекте, если бы Берти не замыслил свой тайный визит в Париж и не убедил всех французов в том, что entente с англичанами – дело стоящее. Французское правительство нуждалось в одобрении со стороны своего упрямого электората, и, используя тактику, которой его научили сами парижане, Берти соблазнил французский народ, заставив его проникнуться доверием к Британии.

Достаточно ли мудро они поступили – это другой вопрос.

Глава 14

Ни слова о войне

Мне недолго осталось, и, когда я уйду, племянник начнет войну.

Берти своей подруге Элизабет, графине де Греффюль, 1910 год

I

В капризной и непредсказуемой Европе начала XX века одной дружбы с Францией было недостаточно. По всему континенту ковались и рушились альянсы, предпринимались и проваливались попытки создания новых военных союзов – все понимали, что опасно оставаться одному на игровой площадке.

Берти был полностью в курсе происходящего и сыграл жизненно важную роль в сохранении мира между Британией и страной, которую и Франция и Германия отчаянно хотели заполучить в союзники. Этой страной была Россия.

В своих письмах к Берти молодой царь Николай называл себя «самым любящим племянником Ники» и обращался к английскому королю не иначе как «дражайший дядя Берти», но в жизни он был неуравновешенным и замкнутым человеком, так что отношения между дядей и племянником были непростыми. Берти не одобрял – зачастую открыто – диктаторского отношения Ники к своему народу (что позднее приведет к русской революции) и критиковал его за антисемитские погромы, но всегда выражал надежду на подписание официального entente между Англией и Россией, «подобно тому, что… заключено с Францией».

К этому времени Франция в отношениях с Россией уже продвинулась гораздо дальше entente – эти две страны состояли в антигерманском союзе, и Берти понимал, что для создания мощного треугольника Британии необходимо укреплять дружбу с русскими. Однако эта хрупкая стабильность зашаталась, когда в 1904 году Россия вступила в войну с одним из британских официальных союзников – Японией. Британия объявила о своем нейтралитете, но русские подозревали, что это просто уловка, а на самом деле британцы оказывают тайную помощь японцам. Подозрение закралось так глубоко (особенно когда подсуетился кайзер Вильгельм, нашептывая русским, что никогда нельзя доверять англичанину), что царь Николай позволил себе вспылить, вполне в духе Вильгельма, назвав своего дядю «самым опасным интриганом в мире».

Берти отреагировал в своем амплуа. Он попросил своего друга в Санкт-Петербурге, сурового, но сладкоречивого (во вкусе Берти) шотландца по имени Маккензи Уоллес, известного английского обозревателя, встретиться с Николаем и переубедить его относительно британских намерений. Уоллес был журналист, а не дипломат, но это было и к лучшему, потому что Николай не доверял послам. Уоллесу удалось расположить к себе Николая и разрядить обстановку. И вновь общительность Берти и бесконечная цепочка верных друзей спасли ситуацию.

Однако, обнаружив брешь в англо-российских отношениях, Вильгельм сделал все от него зависящее, чтобы подлить масла в огонь. Летом 1905 года он договорился встретиться с царем Николаем во время отдыха на яхте в Финском заливе, и кузены здорово повеселились, перемывая косточки дядюшке Берти. Вильгельм сказал Николаю, что у их дяди «страсть к созданию «маленьких соглашений» с каждой страной, по всему миру»[307], не только с Японией. Переубедить мнительного Николая ничего не стоило, и он пообещал Вильгельму, что никакого соглашения «он [Берти] от меня в жизни не получит, тем более против Германии». В этот момент, как гласит легенда, Вильгельм достал из-за пазухи заранее приготовленный русско-германский договор и подсунул Николаю на подпись.

Самодельный «договор двух кузенов» так и остался на бумаге: его в упор не замечало ни русское, ни германское правительство, но в любом случае Британия обошла Германию подписанием англо-российской Конвенции 1907 года. Николай вынужденно пошел на этот шаг под давлением Франции, которая предложила русским заём при условии, что они вступят в союз с Англией. Чтобы предотвратить возможные выпады со стороны Николая, потребовалась поддержка Берти. Зная, что скрепить формальное соглашение лучше всего личным присутствием, в июне 1908 года он совершил государственный визит в Россию, прибыв на яхте в эстонский порт Ревель (ныне Таллин) и проведя на борту «Виктории и Альберта» серию встреч.

И снова Берти показал себя искусным дипломатом, чередуя деловые переговоры с семейными ужинами. Он произвел впечатление на Александра Извольского, министра иностранных дел России, глубоким пониманием сути российских и европейских дел и не забывал тешить чувствительное эго Николая. Он произвел царя в адмиралы британского флота – такую честь сплошь и рядом оказывали иностранным сановникам, но Николай был чрезвычайно польщен. Берти поздравил его с отличными новыми железными дорогами, отметил, что ему очень идет форма шотландского грейского полка – алая туника с золотой тесьмой и медвежья шапка, – которую Николай надел на первую встречу, и старательно избегал разговоров на щекотливые темы вроде отношений с Германией. Спустя всего пару дней российские газеты трубили о «новой эре в русско-английских отношениях».

Это было приятно и уже входило в привычку – куда бы ни приехал Берти, пресса по итогам его визита начинала прославлять новую эру англо-местной дружбы. Главное, что благодаря присутствию Берти удавалось сохранять мир. Даже в господствующем климате острого международного недоверия и несмотря на происки кайзера Вильгельма трудно было представить, чтобы «любящий» Николай когда-нибудь пошел войной на своего «дражайшего дядю Берти».

II

Поддержание хороших отношений с незлобивыми французами и недоверчивым, но мягкотелым Николаем – это было самое легкое. Как и все в Европе, Берти знал, что главная угроза миру исходит от гораздо более опасного и непредсказуемого противника. Берти предстояло вспомнить и применить на практике все навыки обольщения, которые он освоил во Франции, чтобы укротить того, кто был требовательнее и капризнее самой темпераментной парижской кокотки: другого своего племянника, кайзера Вильгельма.

Конечно, проблема была не только в Вильгельме. Британцы тоже были хороши в своей антигерманской истерии, отчасти вызванной усилением германского промышленного и торгового флота, но в большей степени подогреваемым прессой страхом перед растущей военной флотилией Вильгельма. Берти и сам побаивался немецких канонерок, но он знал, что единственный способ отвадить их от британских колониальных форпостов – это держать мертвой хваткой самого кайзера.

Пожалуй, только психиатр мог бы поставить Вильгельму диагноз и указать точную причину его постоянно меняющегося отношения к своей британской семье, но, наверное, можно выделить три основные причины столь резких перепадов настроения. Во-первых, комплекс неполноценности из-за парализованной левой руки – родовой травмы. Отсюда его вечное стремление доказать, что он сильнее других. Во-вторых, детская жажда внимания: по словам Бисмарка, Вильгельм хотел, чтобы каждый день был днем рождения. И наконец, он добивался признания его равенства с Берти и – после своего восшествия на престол, пока Берти был еще принцем, – превосходства над ним. Однако больше всего на свете Вильгельм хотел стать главным членом семьи Виктории, в которой видел – совершенно справедливо – ствол европейского семейного древа.

Берти знал, что избежать европейской войны можно, если с величайшим тактом попытаться сгладить психологические изъяны кайзера, и эта задача была куда важнее и сложнее, чем любые политические переговоры.

У Вильгельма и Берти было кое-что общее. Оба они могли быть обаятельными и приятными в общении, особенно если вокруг были красивые женщины, и оба были перфекционистами, прежде всего в одежде. Но, в отличие от родного дяди, Вильгельм был человеком мелочным и не чуждым позерства. Кристофер Хибберт упоминает случай, когда ни с того ни с сего Вильгельм поинтересовался у личного секретаря Берти, Фредерика Понсонби, сколько человек входит в Совет Лондонского графства и как часто проходят выборы. Понсонби признался в своем неведении, и каково же было его удивление, когда Вильгельм привел точные цифры, чем поразил гостей, собравшихся за столом. Очевидно, он заранее заучил их, просто чтобы произвести впечатление. Вильгельм считал себя великим знайкой, но и в этом доходил до крайностей – он терпеть не мог, когда его ловили на ошибках, и всегда мстил своим обидчикам.

Как только Вильгельм взошел на престол в июне 1888 года, Берти стал главным объектом его нападок. Так, однажды Берти – в то время еще принц Уэльский – вмешался в острую перепалку между германским министром иностранных дел и британским послом о Франко-прусской войне и позволил себе оскорбительные замечания в адрес Вильгельма. Когда императору доложили об этом, Вильгельм сразу же стал продумывать план мести.

Вскоре после этого, в сентябре 1888 года, Берти оказался в Вене, где навещал австро-венгерского императора Франца-Иосифа, и ему передали, что кайзер Вильгельм собирается прибыть в город сразу после его отъезда. Движимый родственными чувствами, Берти написал Вильгельму, что дождется его в Вене и они обязательно повидаются. Однако Вильгельм ответил, что не желает видеть своего дядю и, более того, он уже заказал для себя апартаменты, которые занимал Берти, лучшие в городе, так что Берти, который всего лишь принц, в то время как он император, придется их освободить. С завидным спокойствием, хотя он и был огорчен, Берти написал Вильгельму, что испытывает к нему «величайшую нежность», но обижен его поведением. Письмо осталось без ответа, и Берти собрал вещи и уехал. Он знал, что нет смысла продолжать конфронтацию, когда его племянник в таком настроении.

Но Вильгельм, как правило, успокаивался после мелких побед и, когда он посетил Англию в следующем году, был само обаяние и кротость. Британцы встретили его на редкость гостеприимно, излив на кайзера столько любви, сколько было необходимо, чтобы визит прошел гладко. Берти произвел его в адмиралы Королевского флота (к счастью, это не означало, что Вильгельм мог отплыть на британском линкоре), министр по делам колоний Джозеф Чемберлен выступил с речью, отметив, что Британии сам бог велел состоять в альянсе с «великой Германской империей»; и Берти получил приглашение на ответный визит в следующем году, в ходе которого Вильгельм окружил дядю почестями «почти как суверена», как выразился Берти в письме к своей матери.

Но точно так же, как воспаление коленного сустава и чахоточный кашель у Берти, приступы мелочности у Вильгельма периодически обострялись на протяжении 1890-х годов. Вспомнить хотя бы соперничество дяди и племянника на регате в Каузе. Когда в 1891 году Вильгельм купил гоночную яхту, Берти приобрел «Британнию», на которой потом не раз побеждал в Каннах и Каузе. Вильгельм в ответ заказал у того же кораблестроителя новую лодку, превосходящую «Британнию» в размерах и скорости, вынудив расстроенного Берти продать свою гордость. «Когда-то Кауз был для меня местом приятного отдыха, – признался он, – но теперь, когда там хозяйничает кайзер, оно больше напоминает арену нескончаемых салютов, пушечной пальбы и прочих утомительных забав».

Вильгельм снова одержал победу, что, вероятно, объясняет, почему его государственный визит в Британию в 1899 году был отмечен еще одним шоу семейной дружбы. Он заявил о своем нейтралитете в делах Южной Африки, в то время как другие европейские страны сколачивали пробурскую коалицию, и купался в любви британцев, которые испытывали ее ко всем, кто не был французом. Англогерманскую гармонию нарушил разве что один эпизод, когда Берти пришлось одернуть Александру, которая высмеивала Вильгельма, притащившего с собой парикмахера для завивки императорских усов.

Хорошие отношения между ними сохранялись и в 1901 году, когда Вильгельм, несмотря на протесты своего правительства в Берлине, остался в Англии как частное лицо после кончины Виктории до самых похорон[308], состоявшихся десять дней спустя. Почетный гость на этой грандиозной церемонии, он наконец простил обиду за то, что его не пригласили на бриллиантовый юбилей королевы, и по возращении домой с упоением рассказывал об англо-германском альянсе (хотя и назвал его Deutsch-Englisch[309], расставив приоритеты в обратном порядке).

Как и следовало ожидать, с подписанием «Сердечного согласия» отношения в семье накалились до предела. Реакция Вильгельма, как обычно, была гремучей смесью политических угроз и мелочных обид. Находясь в круизе по Средиземноморью в марте 1905 года, он приказал командиру своего корабля встать на якорь у марокканского порта Танжер и, невзирая на опасную зыбь, на веслах отправился к берегу, когда лодку едва не накрыло волной, что, по-видимому, привело его в ужас. Он отправился во дворец к султану верхом на коне, который явно возражал против немецкого наездника и так брыкался, что кайзер чудом доехал целым и невредимым. В гостях у султана Вильгельм произнес речь, заявив, что пришел поддержать Марокко в борьбе за независимость от Франции. Должно быть, он немало смутил султана, который понимал, что этот сумасшедший на белом коне вряд ли привел с собой войска, чтобы противостоять вооруженным до зубов французам, твердо настроенным сказать свое слово в споре о будущем Марокко. Тем не менее Вильгельм был настолько рад своей скандальной выходке, что, вернувшись на свою яхту, отправил Берти послание, больше похожее на первоапрельский розыгрыш. В биографии Берти автор Джейн

Ридли приводит текст этой телеграммы: «Счастлив снова быть в Гибралтаре и послать Вам с британской земли выражение моей верной дружбы. Здесь все так добры ко мне. Восхитительный ужин и пикник с сэром Джорджем и леди Уайт, много красивых женщин». Звучит банально, но стоит вспомнить, что это было время, когда от незапланированной остановки в Гибралтаре – британской военно-морской жемчужине Средиземноморья – кайзера Вильгельма с эскортом немецких канонерок телеграфные провода в Лондоне могли раскалиться докрасна.

Почти невозможно поверить в то, что лидер такой мощной страны, как Германия, провоцирует небольшое колониальное вторжение, угрожающее европейскому миру, а потом беспечно шутит с одним из потенциальных противников в развязанной им же войне. Это как если бы Гитлер вторгся в Судеты, а потом прислал Черчиллю фотографию картофелины в форме головы Де Голля. Безумное поведение Вильгельма лишний раз показывает, насколько важно было для Берти сохранение мира. Хотя кайзер был главой государства, играющего одну из важнейших ролей на мировой сцене, все его провокации, как крупные, так и мелкие, целились в дядю Берти, и только реакция дяди имела для него значение. В начале XX века Берти действительно был гарантом мира на земле.

III

При сложившихся обстоятельствах Берти был вынужден отреагировать на высадку в Танжере и направить президенту Франции Лубе заверения в поддержке, что еще больше раззадорило Вильгельма, и он назвал дядю дьяволом, открыто обвинив его в безнравственности и не забыв упомянуть о его любовной связи с Алисой Кеппел. Берти пришел в ярость, но не стал выносить свои эмоции на публику – ограничился лишь экспромтом во время визита к президенту Лубе, опрометчиво заявив, что не прочь отправить 150-тысячное войско в Шлезвиг-Гольштейн. Пожалуй, впервые Берти был близок к тому, чтобы опуститься до уровня Вильгельма.

Международной конфронтации вокруг Марокко удалось избежать только благодаря спешно созванной конференции, на которой Британия подтвердила свою поддержку Франции, как это и было предусмотрено «Сердечным согласием». Перед лицом такой солидарности Германия могла лишь отступить, вновь оставляя Вильгельма с расквашенным носом и в еще более опасном настроении.

К счастью, Берти в очередной раз сумел разыграть семейную карту и сохранить мир. На день рождения Вильгельма в 1906 году Берти отправил ему поздравление, напоминая, что они «старые друзья и близкие родственники», и выражая надежду на то, что «нежные чувства, которые существовали всегда, непременно сохранятся». Вильгельм растаял от таких слов и в ответном письме к Берти вспоминал, как они вместе стояли у смертного одра Виктории, «этой великой женщины-суверена», и фантазировал, будто она испустила дух у него на руках. Вильгельм писал, что теперь она «смотрит на нас из своей обители Вечного Света и радуется, видя, как мы соединились в сердечной[310] и преданной дружбе». Он до того расчувствовался, что назвал письмо дяди «самым дорогим подарком» [на день рождения], хотя это, скорее всего, преувеличение – его окружение в Германии прекрасно понимало, что эгоманию Вильгельма могут удовлетворить разве что новая скаковая лошадь, меч длиннее, чем у Берти, или линкор последней модели.

Самую большую проблему в отношениях с кайзером Вильгельмом создавали его военные корабли. Несмотря на растущую обеспокоенность Британии усилением военно-морской мощи Германии и зашифрованные предупреждения о том, что англичане видят в этом провокацию, немецкие верфи продолжали спускать на воду новые канонерки. Наконец в августе 1908 года, когда стало очевидно, что политические дискуссии ведут в тупик, Берти был отправлен с визитом к Вильгельму для дружеской беседы – как моряк моряку, он должен был посоветовать ему умерить пыл в военном судостроении.

Двое мужчин заперлись в замке Фридрихсхофф, недалеко от Франкфурта, и беседовали более трех часов, не обнаружив никаких разногласий. Берти почувствовал, что бессмысленно затрагивать тему военно-морской политики, и не стал нагнетать обстановку. После этого умасленный кайзер продолжил обсуждение серьезных политических вопросов с Чарльзом Хардингом. Переговоры прошли гладко, и, когда Хардинг собрался уходить, Вильгельм заявил – «в очень экспрессивной манере», – что «будущее мира находится в руках англотевтонской расы» и что Британии необходимо «опираться на европейскую силу, и эта сила – Германия». Он говорил это как человек, вернувшийся в лоно семьи. Берти отлично справился со своей работой.

Личное вмешательство Берти срочно потребовалось 6 октября 1908 года, когда император Австро-Венгрии Франц-Иосиф, один из старейших европейских коллег Берти и прежде надежный друг, вдруг объявил о том, что он аннексирует Боснию и Герцеговину.

Эти строчки обычно пугают тех, кто читает книги по истории начала XX века, и небезосновательно. Достаточно сказать, что аннексия этой небольшой балканской территории породила цепную реакцию в европейской политике, начиная с ропота в соседней Сербии, продолжая повстанческим движением в Болгарии, раздражением в Италии, яростью в России, призывами к спокойствию со стороны всех остальных, за исключением немцев, и заканчивая Первой мировой войной. А пока Британия, Франция и Россия потребовали срочных переговоров по вопросу Боснии и Герцеговины, которые Вильгельм всячески тормозил, придираясь к дате, месту проведения и формату. В конечном итоге дотянули до апреля следующего года, когда все согласились с аннексией, к немалому огорчению большинства европейских лидеров. Запах войны витал в воздухе, и завитые усы Вильгельма подрагивали в предвкушении драчки.

К концу того же сумбурного октября 1908 года напряженность усилилась еще больше, когда английская газета «Дейли телеграф» опубликовала интервью с Вильгельмом. В нем он клялся, отказавшись от имперского тона, в дружбе с Британией, уверяя, что англичане «совсем спятили», если не верят ему. «Разве я когда-нибудь нарушал свое слово? – вопрошал он, прекрасно зная, что такое бывало, и не раз. – Ложь и увиливание чужды моей натуре. Мои поступки говорят сами за себя, но вы [британцы] слушаете не их, а тех, кто неправильно их интерпретирует или вовсе искажает. Я воспринимаю это как личное оскорбление и возмущаюсь до глубины души. Когда меня неправильно понимают, когда мои неоднократные предложения дружбы подвергают сомнению и ищут в них подвох, все это серьезно истощает мое терпение».

Он продолжил интервью угрозами, плохо завуалированными, как тело исполнительницы танца живота в портовом баре Танжера: «Германия – молодая и растущая империя. Она ведет торговлю по всему миру, которая быстро расширяется, ломая все границы, и это приветствуют патриотически настроенные немцы. Германия должна иметь мощный флот для защиты своей торговли и многообразных интересов даже в самых далеких морях. Германия ожидает, что ее интересы будут охватывать все большие территории, и она должна быть в состоянии мужественно защищать их в любых уголках земного шара. Наши горизонты простираются очень далеко». Очень похожие мечты о мировом господстве – и неискренние обещания мира – будут выражены другим немцем тридцать лет спустя.

К счастью для Англии, пробританская часть интервью Вильгельма настолько распалила немецких патриотов, что кайзер был распят собственной прессой и призван к порядку собственным правительством. Вильгельм опять получил доказательство того, что никто его не любит, и, видимо, впал в привычную детскую истерику.

Вскоре после этого все стало еще хуже как для кайзера Вильгельма, так и для его дяди. Было объявлено, что американский журнал «Сенчури» собирается публиковать очередное интервью с разговорчивым кайзером. Журналист У. Б. Хейл побеседовал с ним на борту императорской яхты и получил разрешение Министерства иностранных дел Германии на публикацию записи беседы. Однако из-за скандала с британской «Телеграф» немцы вскоре опротестовали свое разрешение. К сожалению, не обошлось без утечек, и синопсис все-таки был напечатан в британской прессе, так что всем открылся возбужденный и местами даже воинственный характер заявлений кайзера. «Если общеевропейская война, о которой так много говорят, неизбежна, чем раньше она случится, тем лучше, – процитировал Вильгельма „Обсервер“. – Германия давно готова и уже устала от неопределенности… – предупредил кайзер. – Король Эдуард унижает Его Императорское Величество в течение более чем двух лет, и он [Вильгельм] крайне раздражен… Е[еппелины дадут Германии мощное преимущество в войне, и она готова использовать его в полной мере». Вильгельм даже предложил идею антибританского альянса между Германией и США. Англию он назвал «упаднической и вероломной» нацией и в разделе интервью, не приведенном в британской прессе, позволил себе более хлесткие замечания о моральных устоях Берти.

Вильгельм открестился от приписываемых ему слов, но все это выглядело достаточно правдоподобно, и, не будь Берти столь искушенным дипломатом и политиком, он бы, вероятно, решил, что его безумный племянник перешел все границы дозволенного. Однако в тот переломный момент истории Европы Берти еще раз доказал, что он идеально подходит на роль капитана терпящего бедствие судна и что он (в отличие от Вильгельма) прожил достаточно, чтобы научиться расставлять приоритеты. Правда, это были приоритеты несколько во французском духе, с акцентом на удовольствия, но они позволили Берти пережить бурю и удержать европейский корабль на плаву.

Берти усмирил свою гордость и в феврале 1909 года, действуя исклюительно в национальных интересах, отправился на встречу с Вильгельмом, преследуя главную цель – внушить своему вспыльчивому племяннику, что пора кончать с военными угрозами.

Вильгельм оказал ему дядюшке теплый прием. Он даже распорядился украсить апартаменты Берти портретом королевы Виктории и картиной, прославляющей британские победы на море. Все выглядело так, будто он искренне хочет заслужить одобрение своего дорогого дядюшки. Но Берти уже был слишком болен, чтобы в полной мере воздействовать на племянника. Непривычно было видеть, как на официальных обедах и балах в его честь он все больше сидел, молча и неподвижно. Его мучили приступы кашля. На каком-то банкете Берти должен был произнести речь, но одышка и кашель помешали ему выступить. Он даже отказался от почетной миссии, которой прежде наслаждался, – вручения британских медалей местным сановникам. И на балете «Сарданапал» – истории ассирийского царя, прославившегося своими оргиями и несметным количеством наложниц, – Берти уснул – верный признак того, что он был нездоров.

Вмешаться в мужские дела пришлось Александре, и она это сделала в свойственной ей непринужденной манере. Она просто сказала Вильгельму, что он поступает «глупо… устраивая всю эту возню вокруг своего флота». Мягко говоря, ее тактике не хватало тонкости Берти.

Вильгельм отреагировал на это довольно предсказуемо: он связался с Джеймсом Ридом, своим осведомителем в Букингемском дворце и личным врачом Берти, и договорился с ним о шифре на случай приближения конца. Вильгельм боялся, что дядя откажется послать за ним, как это уже было с Викторией, доживавшей свои последние дни. Казалось, Вильгельм уже видел себя в главной роли у смертного одра Берти. Возможно, ему вновь удалось бы подложить руку под голову умирающего монарха и разделить с ним последние мгновения жизни. А может, даже посчастливилось бы взять реванш и подчинить своему влиянию преемника Берти – его молодого и неопытного сына Георга. В любом случае, Вильгельм явно чувствовал, что недалек тот час, когда он наконец освободится от оков власти королевской семьи. Внезапные признаки физической слабости Берти еще на шаг приблизили мир к войне.

Это прозвучит упрощенно, но стоит сказать, что, когда Вильгельм чувствовал себя любимым внуком и племянником, он как будто был в ладах с самим собой и Британией. И пока он был в мире с Британией, Франции ничего не угрожало. Положение было шаткое, но все-таки в Европе царил мир, и такое состояние дел держалось с тех самых пор, как Вильгельм вступил на германский престол в 1888 году. Берти был главным гарантом этого двадцатилетнего европейского мира, самым предсказуемым, надежным и решительным политиком, вовлеченным в мировой процесс. Если бы британскому монарху не удалось успокоить бешеного зверя, что сидел в Вильгельме, если бы он не проявил такого интереса к международным делам и такой решительности в противостоянии с ура-патриотами, не мог свободно изъясняться на иностранных языках, общаясь с французами, немцами и русскими, то, возможно, Первая мировая война случилась бы гораздо раньше. И развивалась бы совсем по другому сценарию – скажем, завершилась бы уничтожением Франции англо-германской коалицией, за которым – зная Вильгельма, можно предполагать, – могла последовать англо-германская война за господство в Европе, что привело бы к краху обеих стран.

Мы никогда этого не узнаем, но одно можно сказать наверняка. Если бы только Берти умерил свои плейбойские наклонности, если бы он не набрасывался на еду с одержимостью Гаргантюа, а в курении был так же сдержан, как в употреблении алкоголя, он вполне мог бы прожить дольше, и Европа осталась бы мирной и после 1914 года.

Глава 15

C’est la Fin… Это конец

[Благодаря Берти] европейский баланс сил стал более устойчивым, а мир не таким хрупким.

Раймон Пуанкаре, французский политик

I

Берти вступил на престол, будучи уже не очень здоровым человеком, и с тех пор его физическое состояние ухудшалось, причем скачкообразно – как будто синхронно с европейскими политическими перипетиями. И, к несчастью для Европы, едва оправившись от проблем с кишечником в 1902 году, он сразу же вернулся к прежнему нездоровому образу жизни.

Кристофер Хибберт перечисляет любимые блюда Берти-короля: дома в постели он выпивал стакан теплого молока, а затем, если собирался на охоту, съедал завтрак, состоящий из яичницы с беконом, филе пикши, курицы, гренков и сливочного масла. Обед зависел от степени официальности, но на охоте бывал довольно легким. Полдник состоял из яйца-пашот и пирожных, а вот ужин уже был серьезным мероприятием и включал до двенадцати смен блюд. Берти особенно жаловал устриц, которых проглатывал сразу десятками, яйца диких птиц, черную икру, морской язык, припущенный в соусе шабли, заливное из курицы и любую дичь – фазанов, тетеревов, куропаток, бекасов, вальдшнепов, перепелок, – обязательно в густом сливочном соусе. Перепелок он предпочитал фаршированных foie gras[311]. За ланчем и ужином он старался съесть как можно больше, пока его равлекали сплетнями друзья или красивые женщины.

Берти по-прежнему выкуривал ежедевно более двадцати сигарет и с десяток сигар, а иногда устраивал перекур даже во время официального ужина.

Неудивительно, что его сердце и легкие начали соревноваться за право прикончить его первым. Легкие представлялись самой уязвимой мишенью. После особенно тяжелого бронхита, перенесенного зимой 1905 года, Берти по предписанию врача сменил место обычного отдыха (Канны) и уехал в Биарриц. Он сразу влюбился в этот курорт: «Хотя здесь намного спокойнее, чем на Ривьере, воздух более бодрящий, и я чувствую себя гораздо лучше». Свежий воздух Атлантики облегчал дыхание, и Берти уже не терзали приступы кашля, мешавшие ему говорить.

В Биаррице Берти подчинил свой распорядок дня лечебным процедурам и заметно «облегчил» диету. Французский телохранитель Ксавье Паоли описал это «диетическое» питание: после привычного стакана молока, поданного в постель, Берти завтракал беконом, вареными яйцами, жареной форелью или корюшкой (небольшой атлантической рыбкой) и кофе. На обед он съедал яйца диких птиц с паприкой, рыбу на гриле и мясное блюдо (курицу или кусок баранины). Из фруктов и овощей больше всего любил клубнику и спаржу. Выпивал он очень умеренно (с точки зрения француза), ограничиваясь всего парой бокалов шабли или шампанского во время еды. Да, голодной эту диету не назовешь, но Берти явно прилагал некоторые усилии, стараясь поправить пошатнувшееся здоровье.

Со временем его зимовки в Биаррице становились все более продолжительными, и в качестве maîtresse en titre он приглашал с собой Алису Кеппел. Он приезжал на королевском поезде, а она, соблюдая приличия, следовала другим маршрутом. Берти занимал лучшие апартаменты в «Отель дю Пале», новой роскошной гостинице на берегу моря. Она была построена на месте уничтоженной пожаром в 1903 году летней резиденции императрицы Евгении. Между тем, словно соблюдая преемственность, Алиса и ее дочь Соня останавливались на соседней вилле «Евгения», которая когда-то принадлежала сыну императрицы.

Берти и Алиса наслаждались почти семейным отдыхом. По утрам король работал на террасе своего номера, разбирая депеши, присланные из Англии. Днем они ездили кататься на одном из бордовых автомобилей Берти, переправленных из Англии. Они мчались через Пиренеи или вдоль побережья, и Берти гудел в охотничий рожок, предупреждая отдыхающих, тянущихся в повозках и каретах, о приближении своей кавалькады (эту идею подкинул ему кайзер Вильгельм). Не исключено, что это Берти придумал британский обычай устраивать пикники на обочине. В каком-нибудь живописном местечке он приказывал своему верному водителю и механику Чарльзу Стемперу съехать с дороги, а затем слуги выносили корзинку для пикника и стулья. Эти регулярные прогулки по экологически чистым просторам, вероятно, были бы очень полезны для души и тела, если бы Берти всю дорогу не дымил как паровоз.

В марте 1907 года король приехал в Биарриц, страдая от мучительного кашля, и газета «Таймс» опубликовала короткую статейку с описанием прогулки грустного короля «вдоль берега, где он долго сидел на скамейке». Получился меланхолический портрет несчастного больного, вдыхающего морской воздух, чтобы прочистить пораженные бронхи и легкие.

Уже на следующий год все выглядело гораздо хуже. В 1908 году Берти решил остановиться на первом этаже «Отеля дю Пале», чтобы не подниматься по лестнице. Ему было всего шестьдесят шесть лет, но казалось, что он уже разуверился в целебной силе Биаррица, обещавшего избавить его от проблем с дыханием.

Впрочем, Берти не возлагал надежды исключительно на Францию. Он всегда был завсегдатаем немецких курортов и не изменил своим привычкам, даже став королем. Незадолго до своего вступления на престол он выбрал в качестве летнего курорта Мариенбад, расположенный в нынешней Чехии, которая тогда была частью Австро-Венгерской империи. Это было модное местечко, где тусовался весь европейский высший свет, к тому же весьма удобно расположенное на полпути к резиденции кайзера Вильгельма.

В Мариенбаде Берти совершал длительные пешие прогулки, принимал грязевые ванны, в большом количестве потреблял целебные воды, избегал шампанского и разумно питался (насколько это было возможно для него), выбирая легкие блюда из форели и дичи с гарниром из баклажанов и персики. В течение двух недель он смог потерять до четырех килограммов.

Конечно, король не отказывал себе и в светских удовольствиях – посещал вечеринки, играл в бридж, ходил на концерты, а однажды попал на шоу Иветты Гильбер, французской певицы, которую доставляли к нему в Канны несколько лет назад. В Мариенбаде был солидный театральный репертуар, и Берти был частым зрителем. Только однажды он был разочарован и даже не высидел до конца шоу под названием «Ад» – композицию из весьма сомнительных эротических песенок на немецком языке. Неудивительно, что он был не в восторге, ведь он был воспитан на французской эротике, а это отдельная лига. За столь высоконравственную позицию Берти получил похвалу от рипонского епископа, но ему показалось, что это лишнее, и он ответил архиерею Церкви так: «Я не хочу выставлять себя защитником морали, особенно за границей», что, несомненно, свидетельствовало о склонности Берти к самоанализу и служило доказательством того, что даже в относительно пожилом возрасте в душе он оставался французом.

II

Даже символично, что один из первых приступов неудержимого кашля случился у Берти в Германии, во время его последнего государственного визита к Вильгельму в феврале 1909 года.

Берти, как обычно, наслаждался дымком сигары, когда вдруг стал задыхаться. К нему тотчас бросились насмерть перепуганная жена Александра и представитель Форин-офиса Чарльз Хардинг, они расстегнули королю тугой воротник немецкого мундира и спасли от удушья. Вмешательство Хардинга было символичным: можно сказать, что, восстанавливая дыхание Берти, он спасал жизнь британской внешней политике. И в Германии у него раз получилось.

По трагическому стечению обстоятельств именно поездка в любимую Францию годом позже, кажется, доконала Берти. Или, мягко говоря, его тело решило попрощаться с жизнью в той стране, которая практически научила его жить.

В марте 1910 года Берти отправился в Париж. В один из вечеров он посетил Театр Порт-Сен-Мартен, любимый театр Сары Бернар, на сцене которого в 1897 году была впервые исполнена пьеса Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак». Берти пришел на новую премьеру Ростана, «Шантеклер», хотя трудно понять, зачем ему порекомендовали эту пьесу, которая уже провалилась в нескольких театрах. «Шантеклер» – это невнятный, лишенный всякого политического подтекста предшественник «Скотного двора» Оруэлла, басня о животных, в которой одноименный петушок (чье имя в переводе означает «петь чисто») хвалится тем, что каждое утро будит солнце, заставляя его подниматься. Берти – не любитель аллегорий, если только в них не участвовали полураздетые нимфы, – нашел пьесу «глупой и детской» (с ним было согласно большинство парижских театралов). К тому же в театре оказалось так душно, что он вспотел и подхватил простуду, которая быстро переросла в бронхит.

На следующий день Берти признался своей подруге, светской красавице графине де Греффюль: «Мне недолго осталось, и, когда я уйду, мой племянник начнет войну». Берти, кажется, не обольщался насчет своих, да и европейских перспектив.

Из Парижа он уехал в Биарриц, как и планировал, но уже через несколько дней чувствовал себя настолько плохо, что не встал с постели. У него поднялась температура, дышал он с трудом и все время кашлял. Миссис Кеппел написала в записке к своей подруге: «Я очень обеспокоена», что в переводе с английского аристократического, несомненно, означало: «Боже мой, он умирает, что мне делать?» Позже, когда доктор Рид обнаружил симптомы пневмонии, Алиса разошлась не на шутку, написав, что она «встревожена».

В любом случае, погода явно не способствовала скорейшему выздоровлению короля. Биарриц находится на той же широте, что и Ривьера, но климат этих мест несравним. Освежающие атлантические бризы порой превращаются в смерчи, и весна 1910 года как раз была отмечена снегом, дождем и постоянным сильным ветром. Королева Александра пригласила Берти в круиз по Средиземному морю, но, даже находясь в таком плачевном состоянии, король не хотел прерывать свой отдых с миссис Кеппел – Франция пробуждала в нем романтические чувства.

Через несколько дней Берти стало лучше, так что опасность умереть типичной смертью французского государственного деятеля – в гостиничном номере, наедине с любовницей, – по крайней мере, отступила на время. Он даже почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вновь взяться за сигару. В выпущенном бюллетене сообщалось, что «здоровье Его Величества полностью восстановлено». Хотя, строго говоря, это не соответствовало действительности уже с 1890 года.

Берти знал, что дни его сочтены, и это, возможно, объясняет один из выездов, которые он совершил, когда почувствовал себя достаточно хорошо.

Как и многие хронически больные люди, Берти был очень суеверен. Терпеть не мог, когда за столом собиралось тринадцать человек. Однажды он был приглашен на обед, где одна из дам оказалась беременной, и король утешал себя мыслью, что за столом незримо присутствует еще один гость. Он высчитывал, сколько палочек спаржи у него на тарелке, и не дай бог, если их было тринадцать. Дома к кровати короля был привязан букетик трав, которые, как он надеялся, помогут ему исцелиться или, по крайней мере, принесут удачу.

Во время своего последнего пребывания в Биаррице Берти отправился – возможно, в поисках метафизической помощи – в санктуарий Лурда, небольшого городка в предгорьях Пиренеев, куда стекались толпы паломников начиная с 1858 года, когда четырнадцатилетней девушке по имени Бернадетт впервые явилась Дева Мария и в пещере забил источник со святой водой.

20 апреля Берти, Алиса и несколько их друзей преодолели первый этап путешествия – сложный, 120-километровый переезд от Биаррица до города По, который наверняка занял не менее трех часов с учетом дорожных условий. На следующий день они проехали еще километров тридцать, поднимаясь в горы, но из-за того, что в дороге несколько раз лопались шины, добрались в Лурд только после обедни. Бедный больной Берти, должно быть, очень хотел попасть туда.

Его встретил епископ Лурда и провел в грот с купальней, куда паломники в поисках чудесного исцеления опускали больные части тела или погружались полностью. К сожалению, Берти не мог раздеться и нырнуть, чтобы окунуть свою грудную клетку, и не только потому, что вокруг собралась огромная толпа желающих увидеть короля, но еще и потому, что это было бы откровенно католическим жестом, непозволительным для англиканского монарха. К тому же вода в источнике была настолько холодной, что после такого купания Берти наверняка бы уже не оправился.

Берти оставался в Биаррице до последней недели апреля 1910 года, пока Александра совершала круиз до Корфу. Вечером накануне его отъезда состоялся парад местных моряков и пожарников, играл духовой оркестр, и фейерверки освещали грозовое небо. Это был самый грандиозный за всю историю города au revoir[312]. Хотя Берти опасался, что это все-таки adieu [313], – на следующий день, когда багаж уже был упакован, он бросил последний взгляд на залив и сказал, что ему «жалко расставаться с Биаррицем. Возможно, это навсегда».

И впервые в жизни он не сделал остановку в Париже по пути домой через Францию. Зловещее предзнаменование.

По возвращении Берти для всех в Лондоне стало очевидно, что отдых во Франции не пошел ему на пользу. Король был тихий, усталый, беспрерывно кашлял, у него пропал аппетит – ко всему, кроме сигар. Он работал так же усердно, как и прежде, подписывал многочисленные документы, но практически не разговаривал. Однажды Берти все-таки сделал над собой усилие и заговорил, только чтобы признаться своему секретарю Фредерику Понсонби: «Я чувствую, что безнадежно болен. Я не могу спать, не могу есть». Радости жизни – одна за другой – покидали его.

В понедельник, 2 мая, после тихого вечера за бриджем (в эту игру можно было играть и молча), доктор Рид нашел Берти в его гардеробной в Букингемском дворце, где король задыхался, заходясь в безудержном кашле. У него был жар. Врачи наложили королю горячие припарки на грудную клетку и спину, сделали укол морфина и прописали постельный режим. До следующего вечера Берти так ничего и не съел, и все его попытки заговорить тонули в душераздирающем кашле.

Прошли еще сутки, и Берти заставил себя провести аудиенцию, но кашель почти не давал ему говорить. Когда врач предложил ему немного отдохнуть, он произнес свою знаменитую фразу: «Я не сдамся. Я буду работать до конца. Какой смысл жить, если нельзя трудиться?»[314].

В последнее утро своей жизни, 6 мая 1910 года, Берти закурил сигару, но обнаружил, что даже это больше не доставляет ему удовольствия, и наконец бросил курить – увы, слишком поздно!

Берти настоял на том, чтобы сидеть в кресле, где ему было легче дышать, и, хотя он всасывал кислород из большой бутыли, на его лице отчетливо проступала синева. Подали обед, но есть Берти не хотелось, и он встал, чтобы пойти поиграть со своими канарейками, которых держал в клетке у окна. Это оказалось слишком тяжелым испытанием, и король рухнул на пол. Отказываясь ложиться в постель, он попросил, чтобы его опять усадили в кресло; он тяжело дышал, пока врачи вводили ему стрихнин, чтобы стимулировать сердечную мышцу, – последняя, и очень рискованная, мера спасения, поскольку передозировка могла привести к асфиксии и смерти.

К этому времени вся семья собралась вокруг Берти, не было только кайзера Вильгельма. Александра раньше срока вернулась из круиза и в порыве великодушия и смирения, столь характерном для нее, несмотря на долгие годы, прожитые в роли обманутой супруги, послала за Алисой Кеппел. Maîtresse en titre навещала Берти накануне и должна была вернуться в пять пополудни, но Александра подумала, что король к тому времени уже может быть без сознания, и попросила ее прийти как можно скорее.

Когда прибыла миссис Кеппел, Александра холодно пожала ей руку, но сказала утешительные слова: «Я уверена, что вы всегда благотворно влияли на него», после чего отошла к окну, чтобы оставить maîtresse en titre наедине с любимым. Но Берти уже был в коме и не узнал Алису, что вызвало у нее истерику, так что пришлось спешно увести ее из комнаты.

Наконец, в одиннадцать вечера, Берти уложили в постель, где он и умер через сорок пять минут; причина – эмфизема легких. Прежде чем окончательно провалиться в забытье, он успел выразить радость от того, что одна из его кобыл, двухлетняя Ведьма Воздуха, в 4.15 пополудни пришла первой на скачках в Кемптон-парке. Берти выдохнул: «Очень рад». История умалчивает, сделал ли король ставку на эту лошадь.

III

За день до похорон, пока покойный государь лежал в гробу в Вестминстер-холле, кайзер Вильгельм едва не спровоцировал бунт. Он решил, что возложит свой венок ровно в 2.45 пополудни, и уведомил об этом всего за час до назначенного времени, распорядившись, чтобы остановили непрерывный поток скорбящих, которые шли проститься со своим королем.

Старый друг Берти, Чарльз Уинн-Каррингтон, в то время лорд великий камергер Англии, отвечал за организацию похорон. Он всерьез опасался, что каприз Вильгельма вызовет народные волнения. В день объявления национального траура скорбная очередь протянулась на километр с лишним вдоль всей набережной. На следующий день она увеличилась вчетверо, люди стояли шеренгами по шесть человек, а в последний день, как раз когда Вильгельм намеревался возложить свой венок, очередь растянулась чуть ли не до самого горизонта.

Уинн-Каррингтон описывал эти толпы в своем дневнике: «Люди терпеливо ждут часами. Сотни человек простояли под дождем всю ночь. Они все идут и идут с шести утра до десяти вечера, тихо и благоговейно, нескончаемым потоком». Но скажи им, что германский император собирается остановить процессию на час, и толпа могла впасть в ярость.

Так что Уинн-Каррингтон разыскал Вильгельма, который спокойно обедал, и предложил ему войти в зал через боковую дверь, чтобы не мешать людскому потоку. Через боковую дверь? Как какой-нибудь разносчик? Вильгельм не обрадовался такому предложению. Даже из преисподней Берти заставлял племянника чувствовать себя неполноценным. Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что реакцией (с задержкой) кайзера Вильгельма на это последнее унижение стала, как и предсказывал Берти, мировая война.

День похорон, 20 мая, выдался солнечным, хотя всю ночь шел дождь, промочив до нитки скорбящих граждан, которые стекались в Лондон со всей страны. Среди VIP-гостей были короли Бельгии, Дании, Греции, Болгарии, Норвегии, Португалии и Испании, эрцгерцог Австрии, принц Османской империи, императрица России и десятки принцев и принцесс из небольших европейских государств, таких как Гессен, Ганновер, Шлезвиг-Гольштейн. Большинство из них были родственниками или близкими друзьями Берти. Францию представляли члены двух противоборствующих кланов – республиканцев и роялистов: Стефан Пишон, министр иностранных дел, впоследствии ставший одним из подписантов Версальского договора 1919 года, и Пьер Орлеанский, племянник Генриха, графа Парижского, старинного друга Берти, и внук свергнутого короля Луи-Филиппа.

Когда этот впечатляющий похоронный кортеж собрался в Вестминстере, Вильгельм в последний раз попытался затмить всех и оказаться в центре семейного круга – когда подъехала карета Александры, он, соскочив с коня, открыл перед ней дверцу, поцеловал и помог выйти.

По всему маршруту следования через Лондон к Паддингтонскому вокзалу, откуда гроб с телом должен был отправиться в Виндзор для погребения, люди стояли молча, с непокрытыми головами, почти никто не курил – то ли в знак уважения к скончавшемуся королю, то ли зная, что погубило их государя. Многие клали простые венки прямо на землю вдоль дороги, и всех поразило достойное этого скорбного события спокойствие – ни одному из 6000 полицейских не пришлось прибегать к арестам. Зрители в траурных одеждах были видны в каждом окне, на каждом балконе, они занимали все крыши, откуда открывался вид на длинную похоронную процессию. Гроб с телом Берти сопровождал эскорт моряков – возможно, как посмертное послание кайзеру Вильгельму о том, что Британия намерена властвовать на море даже после того, как ушел ее главный защитник.

Похороны в Виндзоре прошли сумбурно и неорганизованно, что привело бы в ярость Берти, перфекциониста во всем. Не было никакого плана рассадки присутствующих в часовне Святого Георгия, так что службе протокола с появлением более важных гостей приходилось сгонять скорбящих с насиженных мест. Легко представить, с каким злорадством Вильгельм занял свое место в первом ряду.

Новый король Георг V великодушно пригласил на службу Алису Кеппел, и ее тайком провели наверх, в галерею. Он еще раз нарушил протокол, когда позволил своей матери следовать за гробом вдоль прохода, в то время как должен был идти первым, как наследник престола. Но столько десятилетий Александра была вынуждена оставаться на задворках жизни своего мужа, и это был ее день, а потому Георг разрешил ей постоять в одиночестве у гроба, прежде чем тело Берти опустили на дно склепа.

В 11 часов утра Франция тоже прощалась со своим любимым Anglais похоронной службой в англиканской церкви в Париже, на улице Агюссо, всего в двух шагах от любимого отеля Берти «Бристоль». Службу посетили ведущие политики страны – министр иностранных дел Теофиль Делькассе, бывший премьер-министр и будущий военный министр Жорж Клемансо, президент Арман Фальер (с которым Берти не раз встречался), старая гвардия несгибаемых аристократов – друзья Берти, его любовницы, а также политические интриганы, мутящие воду с 1870 года, когда Франция сказала adieu собственному последнему монарху, наставнику Берти, Наполеону III. Это была скорбная церемония. Франция знала, что она потеряла своего самого близкого и самого влиятельного британского союзника за всю историю.

IV

Народное горе в Британии было глубоким и неподдельным. Англичане сожалели о Берти больше, чем о Виктории, хотя она находилась на престоле в шесть раз дольше, чем ее сын, и под ее крылом Британия стала самой мощной империей в мире.

Объяснить такую народную любовь можно лишь обаянием личности Берти. Он впервые вывел монаршью семью из затворничества и представил ее народу. Он блистал на общественных церемониях, успевая сказать доброе слово каждому из своих подданных. Гражданам Англии было очевидно, что Берти осознает свои привилегии и с удовольствием пользуется ими, но вместе с тем понимает и обязанности, которые к ним прилагаются. Проще говоря, народ чувствовал, что Берти искренен с англичанами, он любит жизнь и хочет, чтобы все его подданные наслаждались ее радостями.

Берти ненавидел тех, кто был неспособен оценить прелести жизни: расистов, религиозных фанатиков и зануд. И конечно, поджигателей воины, угрожавших разрушить мир – мир, позволяющий ему беспрепятственно путешествовать из одной страны в другую и проводить время в нескончаемой череде удовольствий.

Благодаря искренности и открытости Берти простые британцы больше не журили его за чрезмерное пристратстие к удовольствиям и простили все грехи, за которые его осуждали викторианцы. Когда король умер, даже британская пресса забыла свои прошлые нравоучения и заговорила о «глубоком национальном горе», об утрате «истинного лидера» и «миротворца», прославившегося «самым ярким и плодотворным правлением в истории». Берти прошел длинный путь за очень короткое время.

Посмертными панегириками разразилась и вся европейская пресса. Русская газета «Новое время» заявила, что Эдуард VII «вылепил судьбу своего королевства». В Австрии он был признан «самым влиятельным человеком современности» и монархом, «который сам себе был министр иностранных дел». Даже немецкие газеты по-своему хвалили Берти – «Райниш-Вестфалише цайтунг», например, называла его «победоносным антагонистом» и «великим противником, который нанес нам неоценимый ущерб», – хотя некрологом это трудно было назвать. Пожалуй, больше походило на объявление войны.

Как и следовало ожидать, высочайшую дань уважения принесли Берти во Франции. Исключительно из почтения к нему архиепископ Парижский отменил празднование дня Жанны д’Арк. Эта патриотическая церемония каждый год напоминает французам, что их традиционными врагами всегда были англичане. Париж заплатил Берти великую историческую цену – впервые в истории французы простили Англии Столетнюю войну, которую начал тезка Берти, Эдуард III[315].

И поскольку именно Франция позволила Берти забыть об обидах безрадостного детства и воспитала в нем душевного, толерантного и открытого человека, совершенно естественно, что самую искреннюю – и самую точную – оценку личности Берти дал француз.

15 апреля 1912 года, почти ровно через два года после его смерти, на набережной в Каннах был открыт памятник Берти в образе молодого яхтсмена. На церемонии, которую слегка подпортил порывистый ветер, собралась впечатляющая компания сановников, включая сенатора и будущего президента страны Раймона Пуанкаре, а также военного министра и морского министра Франции. Британский посол во Франции с весьма подходящим к ситуации именем, сэр Фрэнсис Берти, зачитал речь на французском языке, в которой передал благодарность городу от имени короля Георга V за этот неформальный памятник его отцу, «потому что еще принцем Уэльским король Эдуард узнал и полюбил Канны, а Канны приняли и оценили его. Именно благодаря частым визитам в различные регионы Франции еще до вступления на престол Его Величество смог лично увидеть и понять чувства французского народа, как и возможность установления между нашими двумя странами-соседями отношений сердечной дружбы».

Ответная речь Раймона Пуанкаре была куда более проникновенной и продолжительной. Он дал блестящую оценку Берти-человека, каким его видели французы, которые, après tout[316], знали его лучше, чем кто-либо. Это было, в сущности, любовное письмо Франции к Берти, посланное ему после смерти. И, как всякое любовное послание, оно многое говорило не только о получателе, но и об авторе.

Описывая памятник, Пуанкаре сказал: «В элегантном и крепком яхтсмене, что стоит на этом пьедестале, вы все узнаете замечательного принца, который под каннским солнцем излучал столько великодушия, остроумия и обаяния. Из всех мест, куда этого неутомимого путешественника приводило его безграничное любопытство, Средиземноморское побережье полюбилось ему больше всего. Каждый из вас будет помнить его благородную простоту, здоровую сметку, остроумное дружелюбие и интуитивную дипломатичность… все это были особенности его гения… Ничто человеческое было ему не чуждо[317]. Он поднимался или опускался до понимания как глубоких, так и пустяковых вопросов. Он чувствовал себя как дома в Каннах, Париже или Лондоне, во дворцах и в домах попроще… Он легко приспосабливался к меняющимся условиям жизни с ее радостями, печалями и земными почестями. На протяжении более чем полувека он исполнял с завидным тактом тонкую роль наследника престола, и эта долгая подготовка к монархии дала ему бесценный опыт деликатности и тактичности… Всякий раз, когда он приезжал во Францию, он проникал глубже [хм!] в изучение нашего общества, нашей морали и наших институтов. Он поддерживал дружеские отношения с нашими писателями, художниками, государственными деятелями и в общении с каждым из них оттачивал искусство обольщения, в котором он достиг вершин мастерства… Когда в возрасте шестидесяти лет он наконец взошел на трон, то превратил все свои накопленные ресурсы благоразумия, мудрости и навыков в блестящие качества политика… Он был хорошо осведомлен о финансовой, военной и морской мощи всех европейских государств и был полон решимости использовать эту информацию, свой опыт и врожденную галантность в деле провидения твердой и надежной политики мира и стабильности. Он не пытался порвать с прошлым. Он не пытался насильно вырвать Англию из ее гордого одиночества. Действуя методично и тонко, он готовил необходимую эволюцию и мягко влиял на свое правительство, с тем чтобы оно изменило британскую позицию. Сэр Эдвард Грей [министр иностранных дел Великобритании] сказал, что визиты короля ко дворам и народам Европы были чрезвычайно важны для Великобритании, потому что… он обладал неповторимым даром убеждения и вдохновения, вселяя в правительства и народы законную уверенность в доброй воле британского народа и его монарха».

Пуанкаре вспомнил подписание «Сердечного согласия» и успешную политику Берти по сохранению мира с Россией и Германией, отметив, что благодаря Берти «европейский баланс сил стал более устойчивым, а мир не таким хрупким». В продолжение своей речи сказал: «Эдуард VII был миролюбивым по натуре, но это был и его сознательный выбор, его политическое видение, и, если он называл Францию лучшим другом Англии, он конечно же не вкладывал в эту дружбу смысл, который мог бы обеспокоить другие державы. И в том же духе Франция продолжает политику согласия после смерти Эдуарда VII… Франция не планирует атаковать или провоцировать кого-либо из своих соседей, но мы знаем, что для того, чтобы самим избежать нападения или провокации, нам необходимо сохранять – как на суше, так и на море – вооруженные силы, способные защитить нашу честь и наши интересы».

Это была трогательная речь – не только плач по утраченному другу и союзнику, но и мольба политика, который надеется на мир, но вынужден готовиться к войне теперь, когда не стало Берти, единственного человека, кто мог бы ее предотвратить.

V

Не всегда можно доверять суждениям французских политиков, но в данном случае Раймон Пуанкаре, кажется, попал в самую точку. Если бы Берти был жив и здоров, когда австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд был убит в Сараеве 28 июня 1914 года, он бы почти наверняка смог «успокоить страсти», как говорят французы.

Берти собрал бы всех вместе – императора Австро-Венгрии Франца-Иосифа, германского кайзера Вильгельма и русского царя Николая – на яхте, на курорте или в Schloss[318]где-нибудь в Центральной Европе, угостил сигарами и заговорил дружелюбно, но твердо об опасности бессмысленной, разрушительной войны.

В чем, собственно, проблема? Ах да, этот девятнадцатилетний сербский студент застрелил эрцгерцога, наследника австрийского престола, и его жену Софию, и теперь союзники и противники Сербии готовы вцепиться друг другу в глотки. Это очень прискорбно, согласился бы Берти. Но неужели Франц-Фердинанд действительно стоит того, чтобы из-за него начинать войну?

Прежде чем короля забросали бы сложными политическими аргументами об альянсах и балансе сил, Берти разыграл бы козырную карту, которая всегда его выручала, – семейную.

Берти напомнил бы собравшимся джентльменам, что даже собственные родственники недолюбливали Франца-Фердинанда. Начать с того, что он был кровожадным маньяком. Каждый из нас не прочь отправить на тот свет несколько тушек (кивки и мычание в клубах сигарного дыма), но Франц-Фердинанд был психопат – он хвастался тем, что застрелил 274 889 животных. Да, он настаивал на том, чтобы все трупы были подсчитаны, и вел строгий учет. Этот парень был серийным убийцей[319].

Мало того, Франц-Фердинанд был еще и ненадежным человеком. В 1900 году, спустя одиннадцать лет после того, как его назначили наследником престола, он наплевал на традиции своей семьи и советы дорогого дяди Франца-Иосифа и женился на женщине некоролевских кровей, вступив в так называемый морганатический брак (за столом слышны неодобрительные реплики). Это привело к тому, что дети Франца-Фердинанда были автоматически лишены права престолонаследия. Суммируя все вышесказанное, спросил бы Берти, какой толк от такого горе-наследника?

Его жена тоже не велика потеря. Помимо того что всего лишь графиня, София была на редкость неулыбчивой, недалекой религиозной фанатичкой. И люди говорят, что эта несимпатичная пара стоит мировой войны? Берти поднял бы на смех (и сопроводил кашлем) такую идею.

К этому моменту его королевская мужская компания уже поглаживала бы растительность на лице. По крайней мере, высокопоставленные мужи уже дрогнули, и их можно было добить решающим аргументом Берти.

Ведь на самом деле был, хотя все об этом забыли, идеальный преемник Франца-Фердинанда – его племянник, молодой Карл Франц Иосиф Людвиг Герберт Георг Отто Мария. Правда, имечко у него неудобоваримое, но во всех других отношениях он был безупречен. В июне 1914 года ему было 27 лет, он состоял в браке с принцессой Цитой Бурбон-Пармской, внучкой португальского короля, и недавно обзавелся наследником мужского пола. Более того, поскольку его дядя запятнал себя морганатическим браком в 1900 году, юношу воспитывали как претендента на императорский престол. Одним словом, это был кандидат-мечта.

Звучит жестоко, но Берти, возможно, посчитал бы облегчением то, что Франц-Фердинанд выбыл из гонки, как это случилось с его собственным старшим сыном, неуправляемым Эдди – правда, сраженным гриппом, а не пулей. Потому что, по большому счету, главным для всех собравшихся – Франца-Иосифа, Вильгельма, Николая и самого Берти – было выживание королевского рода. И молодой Карл Франц Иосиф Людвиг и т. д. был лучшим кандидатом на эту роль. Ну, и зачем тогда идти войной друг на друга из-за какого-то Франца-Фердинанда?

И пока все задумчиво попыхивали сигарами, а кайзер Вильгельм прикидывал, что ему делать со всеми его новыми линкорами – то ли отправиться в круиз мимо Кауза, то ли устроить артподготовку у берегов Шлезвиг-Гольштейна, – Берти, подключив весь свой многолетний опыт, закрыл бы тему итоговой речью.

Дело ведь не только в Австрии. Уверены ли вы, спросил бы Берти, что война между крупными державами поспособствует выживанию ваших династий? Берти видел результаты Франко-прусской войны – один из двух императоров потерял свой трон. Готовы ли Франц-Иосиф, Вильгельм и Николай пожертвовать коронами? Уверены они в том, что, если Германия, Австро-Венгрия, Россия и Британия вместе с остальными мелкими монархиями, разбросанными по континенту, вступят в войну, все эти страны выйдут из конфликта, сохранив коронованных глав государств?

Берти обуздал волну республиканизма в Британии, пока Франция металась между двумя режимами. Он наблюдал, как Виктория своим затворничеством поставила монархию под удар, и стал поистине народным королем именно для того, чтобы отстоять стабильность, которой так дорожил. Теперь два его племянника и старейший друг грозили погубить свое будущее – и будущее Европы как сообщества переплетенных родственными связями монархий (за исключением Франции, но французы были безвредны, если их не трогать), – и все из-за паршивой овцы в коронованном стаде, сумасшедшего Франца-Фердинанда, и ссоры вокруг крошечной Сербии?

Берти, миротворец и любитель всех качественных удовольствий, какие только может предложить мирная жизнь, просто не допустил бы такой вопиющей несправедливости.

Но вот что самое печальное в панегирике Пуанкаре: всего за два года до начала конфликта, в котором погибли 16 миллионов человек и были покалечены еще 20 миллионов, он полностью игнорирует нового английского короля. Нет ощущения, что Георг V будет в состоянии следовать по стопам отца. Король умер… точка.

Если Берти и допустил серьезный промах как государственный деятель – оставим в стороне любую критику его морали, – так именно в этом. По какой-то причине он не смог подготовить своего сына к роли европейского миротворца. Георг почти не говорил по-французски, коряво изъяснялся по-немецки, да и вообще редко выезжал за пределы Англии, разве что с визитами в колонии. Для большинства европейских лидеров, в том числе и его родственников, он был чужаком. И что самое главное, в глазах кузена, кайзера Вильгельма, Георг был воплощением замкнутого шовиниста-англичанина. И слабаком. Вильгельму было абсолютно все равно, что скажет его кузен, если он объявит войну ему или кому-нибудь другому.

Но, возможно, такой пробел в воспитании наследника был предсказуем. Берти был из тех, кто сделал себя сам. Его мать почти ничему его не научила, разве что необходимости держаться ближе к семье и не превращаться в отшельника, как это случилось с ней. Еще в юности Берти начал постигать науку жизни под руководством опытных наставников-французов. И, должно быть, чувствовал, что только этот уникальный личный опыт длиной в целую жизнь сделал его единственным человеком в мире, способным выполнять миссию дяди-миротворца всей Европы.

Впрочем, есть еще одно объяснение. Вплоть до последних своих дней Берти жил так, будто чувствовал себя бессмертным – или как будто не мог себе представить, что радости жизни когда-нибудь закончатся. Вот почему он терпеть не мог скуку. Ведь где-то обязательно происходило что-нибудь забавное и интересное, и он не понимал, как можно такое упустить. Защищая мир, он просто приглашал всех присоединиться к празднику, вместо того чтобы заходиться в спорах о политике. У Берти был неуемный аппетит к тому, что происходило здесь и сейчас, а будущее – включая, к сожалению, его наследника, да и Европу – могло подождать. Его личное присутствие на европейской арене было той искрой, которая держала зажженным факел мира.

Поэтому так трудно подобрать слово, чтобы назвать то человеческое качество, которое сделало Берти столь популярным человеком и успешным дипломатом. Придется выразить это по-французски: что вело Берти по жизни с момента его первого визита в Париж в 1855 году и оставалось с ним до конца дней, так это joie de vivre[320].

FIN[321]

Послесловие

Жизнь после Берти…

Сегодня роль Берти в сдерживании Первой мировой войны, как правило, недооценивается или даже игнорируется. Большинство рассматривает этот конфликт как машину, которая набирала обороты в течение первого десятилетия XX века и все равно сорвалась бы с цепи, кто бы что ни делал. Я надеюсь, что эта книга заронила мысль о том, что все могло сложиться иначе. Берти действительно мог бы остудить горячие головы и убедить мир не воевать из-за такой ерунды, как убийство австрийского эрцгерцога, не популярного даже у собственного императора.

Берти не получил должной оценки и за Антанту, как будто этот союз сложился по мановению волшебной палочки или, по крайней мере, был создан совместными усилиями британского и французского правительств исключительно ради того, чтобы позлить немцев. На самом же деле, как мы убедились, соглашение, изменившее баланс сил в Европе, никогда бы не было достигнуто без Берти.

Справедливости ради стоит отметить, что он получил заслуженное признание за «создание собственной эпохи» у себя дома. Сегодня, когда мы вспоминаем эдвардианцев, сразу представляем себе широкие шляпы, духовые оркестры, садовые вечеринки и атмосферу мирной безмятежности, которой оставалось существовать всего несколько лет. Правление Берти было отмечено расцветом культурной жизни. Комедии Джорджа Бернарда Шоу, поэмы и баллады Редьярда Киплинга, его вдохновляющее стихотворение «Если», лучшие произведения П. Г. Вудхауса, полные сердечного английского юмора… Казалось, на всем этом лежит отпечаток личности обаятельного английского короля. В народной памяти гимном эпохи Берти остался торжественный марш Элгара «Земля надежды и славы».

Отнюдь не для всех в Британии жизнь была радужной, как это и пытались показать лондонские суфражистки. Окунувшись в книги Беатрикс Поттер и Кеннета Грэма, мы начинаем понимать, что этот всепоглощающий оптимизм был на самом деле предвоенной детской наивностью. Но если мы вспоминаем эдвардианскую эпоху как в целом счастливую, то это во многом благодаря жизнелюбию Берти.

Создание современной британской монархии – это тоже великая заслуга Берти. Народный король, он своей любовью к зрелищным мероприятиям превратил монархию в национальное достояние Британии. Производители кружек, кухонных полотенец и документальных фильмов в огромном долгу перед ним, как и его королевские потомки. Если нынешние английские принцы стали мировыми знаменитостями и их свадьбы транслируют по телевидению на всю планету, пусть скажут за это спасибо Берти.

Впрочем, есть другая страна, которая, похоже, извлекла наибольшую выгоду из его наследия. Берти был не первым и не единственным британцем, который ездил во Францию в поисках земных наслаждений, но на протяжении пятидесяти с лишним лет он оставался самым знаменитым среди своих соотечественников. Это его прогулки и забавы в Париже, Каннах и Биаррице способствовали созданию образа Франции как страны, где хорошая еда, изысканные развлечения и эротические удовольствия давно стали составляющими образа жизни. Англичанин Берти помог превратить Францию/ш de siècle[322] во Францию Belle Époque[323] и гарантировал, что ее слава распространится по всей Европе, сначала в высшем свете, а потом и среди всех сословий.

До Берти Франция была для европейцев врагом, к которому относились с презрением, недоверием или по крайней мере пренебрежением. После него она стала сексуальной, модной и манящей, каковой остается и поныне.

Более того, Берти, похоже, несет ответственность за феномен, который заставляет меня смеяться вот уже двадцать лет, что я живу здесь, во Франции. По какой-то необъяснимой причине англичанин, говорящий по-французски, даже сегодня считается носителем самой аристократической формы жизни во Вселенной. Вы можете не знать, как следует открывать бутылку шампанского, вы, возможно, никогда не читали Пруста, но, если вы умеете склонять неправильные глаголы, вас примут как равного в самых снобистских кругах Франции. Это уж точно только благодаря Берти. Освободительные войска в 1944 году популяризировали здесь английский язык, «Битлз» ввели моду на все британское, но именно Берти первым явил образ шикарного и стильного англичанина, и эта память хранится в подсознании французов.

За это и за то, что он оказался таким увлекательным – и привлекательным – персонажем, я, со своей стороны, хотел бы сказать Берти большое merci.[324]

Избранная библиография

На самом деле написанных биографий Берти не счесть, и именно то, что все они такие разные, доказывает неординарность натуры этого английского короля. Но меня в большей степени интересовали прижизненные мнения о нем, рассказы о его знакомых и близких, о местах, где он бывал, и хотелось услышать эти истории из уст французов, которые знали его, как никто другой. Роясь в газетных архивах, можно получить достаточно полное представление о том, каким видели Берти его современники и что они говорили о нем.

Ниже представлена подборка книг, которые оказались наиболее полезными для меня или просто самыми увлекательными. Большинство из них были процитированы в тексте. Непереиздающиеся французские книги можно найти на сайте Национальной библиотеки Франции, gallica.fr.

Все переводы на английский язык из французских источников выполнены автором этой книги.

Биографии Берти

Гордон Брук-Шеферд. Дядя Европы. 1975.

Вирджиния Коулз. Веселый монарх. 1956.

Эмиль Флуранс. Франция покоренная: Эдуард VII и Клемансо. 1906.

Кристофер Хибберт. Эдуард VII. 1976.

Филипп Жулиан. Эдуард VII. 1962.

Андре Моруа. Эдуард VII и его время. 1933.

Джейн Ридли. Берти, жизнь Эдуарда VII. 2012.

Джайлс Сент-Обин. Эдуард VII, принц и король. 1979. Стенли Вейнтрауб. Эдуард Обольститель. 2001.

Г. И. Уортхэм. Эдуард VII, человек и король. 1931.

Мемуары

Джеймс де Шамбрье. Двор и общество времен Второй империи. 1904.

Анри Шато и Жорж Рено. Монмартр. 1897.

Жак Дебюсси. Императрица Евгения. 1913.

Гастон Жоливе. Воспоминания о сладкой жизни времен Второй империи. 1927.

Эдриэнн Маркс. Суверены в Париже. 1868.

Граф де Мони. Воспоминания о Второй империи: закат общества. 1890.

Ксавье Паоли. Их Величества. 1911.

Ирен де Тези-Шантенуа. При дворе Наполеона III. 1891.

Эмма Валадон. Мемуары Терезы, написанные собственноручно. 1865.

Орас де Вьель-Кастель. Мемуары графа Ораса де Вьель-Кастеля времен правления Наполеона III. 1883.

Другие источники

Людовик Галеви и Анри Мельяк. Парижская жизнь (либретто). 1866.

Поль Ребу. Проводник в мире любви. 1953.

Литтон Стрейчи. Королева Виктория. 1921.

Виктория. Письма королевы Виктории, 1837–1861. 1908. Эмиль Золя. Нана. 1880.

Разные авторы. Наполеон III и Евгения принимают гостей в Фонтенбло (выставочный каталог). 2012.

Официальный каталог Всемирной промышленной выставки 1878 года в Париже (в 4-м томе содержится полная информация о британских участниках).

Примечания

1

Любовь (фр.).

2

Кафе (фр.).

3

Зaмки (фр.).

4

Кайзер Германии Вильгельм II и император России Николай II были племянниками Берти; испанский король Альфонсо XIII был женат на племяннице Берти; король Югославии Петр II, король Дании Фредерик IX и король Швеции Густав Адольф VI были женаты на его внучатых племянницах; король Греции Александр I приходился ему внучатым племянником; король Норвегии Хокон VII – зятем; Берти имел родственные связи по всей Европе, за исключением Австро-Венгрии, которой правил его старый друг император Франц-Иосиф, и Франции, где его любили как своего. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, приводятся комментарии автора.

5

Добродушие (фр). – Примеч. пер.

6

Здесь игра слов. Continental quilt (англ.) – пуховое одеяло. – Примеч. пер.

7

Первое впечатление Берти от внешности Наполеона III не назовешь многообещающим. В своем дневнике он сухо отметил, что «император невысокого роста. У него очень длинные усы, но короткие волосы».

8

Мадемуазель (фр.). – Примеч. пер.

9

Месье, господин (фр.). – Примеч. пер.

10

До свидания (фр.). – Примеч. пер.

11

French letter (англ.) – презерватив (букв.: French – французское, letter – письмо). – Примеч. пер.

12

Конечно (фр.). – Примеч. пер.

13

Более подробно о британском участии в революции 1848 года и несчастной судьбе Луи-Филиппа, к которой приложили руку его английские хозяева, см. в книге «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга».

14

Пролив в северной части Ла-Манша, отделяет остров Уайт от южного берега Великобритании. Через пролив проходят многочисленные маршруты пассажирских, грузовых судов и военных кораблей, кроме того, он является важной рекреационной зоной, особенно для парусного спорта. – Примеч. пер.

15

Парвеню, выскочка (фр.). – Примеч. пер.

16

Не все в Британии чувствовали себя комфортно в связи с этим внезапным англо-французским альянсом; сэр Джеймс Грэм, первый лорд Адмиралтейства, называл его «противоестественным».

17

Всемирная выставка (фр.). – Примеч. пер.

18

По-французски это séduire, что может означать и обольщение, и совращение.

19

Величество (фр.). – Примеч. пер.

20

Министр (фр.). – Примеч. пер.

21

Обожаю (фр.). – Примеч. пер.

22

Соблазнитель (фр.). – Примеч. пер.

23

«Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает» (фр.). – Примеч. пер.

24

Дрожь (фр.). – Примеч. пер.

25

Кстати, на страхе неудач и унижении до сих пор строится французская система образования, которая ставит перед собой задачу доказать – пусть и необоснованно, как думают некоторые, – что учителя знают больше, чем их ученики.

26

К нам (фр.). – Примеч. пер.

27

Ныне Восточный вокзал. Северный вокзал (Гар-дю-Нор) был построен в 1846 году, но эта ветка протянулась до Лилля и далее до бельгийской границы.

28

«Да здравствует королева!» (фр.). – Примеч. пер.

29

Хрустальный дворец в лондонском Гайд-парке был построен в 1850–1851 гг. из железа и стекла к Всемирной выставке 1851 года. По завершении выставки дворец был разобран и перенесен на новое место, в лондонское предместье Сиднем-Хилл. 30 ноября 1936 года Хрустальный дворец был уничтожен пожаром и не восстанавливался. – Примеч. пер.

30

Площадь Звезды (фр.). – Примеч. пер.

31

Булонский лес (фр.). – Примеч. пер.

32

Шато Сен-Клу – не дошедший до наших дней королевский дворец в 10 километрах к западу от центра Парижа, который был связан со многими знаменательными событиями в истории Франции. Примеч. пер.

33

Невеста (фр.). – Примеч. пер.

34

В тот же день было подписано соглашение между Ватиканом и австрийским правительством, которое передавало Римской католической церкви контроль над законами о браке и образованием в Австрии, но никаких пышных празднеств по этому случаю устроено не было.

35

Меня (нем., фр.). —Примеч. пер.

36

Выставка (фр.) – имеется в виду Всемирная выставка. – Прямей. пер.

37

Мэрия Парижа (фр.). —Примеч. пер.

38

Этот жест шейха мог быть остроумным намеком на то, что Виктория наградила Наполеона орденом Подвязки во время его визита в Англию.

39

Список биографий, которые я прочитал во время работы над этой книгой, приведен в Библиографии.

40

Марсово поле (фр.). – Примеч. пер.

41

Часовня Святого Жерома (<фр.). – Примеч. пер.

42

Строительство гробницы было начато в 1842 году и завершено только в 1861 году.

43

Меховая сумка (укрепляется ремешками на поясе спереди; входит в костюм шотландского горца). – Примеч. пер.

44

Добро пожаловать к нам (<фр.}. —Примеч. пер.

45

В названии картины допущена некоторая неточность: Шато де ла Мюетт (Chateau de la Muette) находится на краю Булонского, а не Сен-Жерменского леса. Замок впоследствии был снесен, и на его месте отстроен современный особняк, где ныне размещается парижская штаб-квартира Организации экономического сотрудничества и развития.

46

Дамы (фр.). – Примеч. пер.

47

Парижская жизнь (фр.), – Примеч. пер.

48

На меня тоже? (<фр.). – Примеч. пер.

49

Суаре, званый вечер (фр.). – Примеч. пер.

50

Пышность, роскошь (фр.). – Примеч. пер.

51

Наполеон, напомним, поступил иначе в Булони и сам поднялся на борт яхты, чтобы поприветствовать Викторию.

52

Королевская опера (фр.) \ – Примеч. пер.

53

Добрый вечер (фр.). – Примеч. пер.

54

В книге «Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга» подробно рассказано о том, какие проблемы доставило это двойное гражданство Марии (или Мари, как она сама себя называла).

55

Дворец Тюильри, построенный в XVI веке и впоследствии ставший парижским домом Наполеона Бонапарта, соединял два крыла Лувра. Он был разрушен коммунарами вскоре после падения Наполеона III, в мае 1871 года.

56

Протеже (фр.). – Примеч. пер.

57

Маленький принц (фр.). – Примеч. пер.

58

Будуар (фр.). – Примеч. пер.

59

Фрейлина (фр-)* – Примеч. пер.

60

Роковые женщины (фр.). – Примеч. пер.

61

Шампанское (фр.). – Примеч. пер.

62

Запах женщины (лат.). – Примеч. пер.

63

Декольте (фр.). – Примеч. пер.

64

Добродушие (фр.). – Примеч. пер.

65

Королева, очевидно, запамятовала по крайней мере о предыдущих пяти столетиях англо-французской истории.

66

Парижанки (фр.). – Примеч. пер.

67

Сентиментальное воспитание (фр.). – Примеч. пер.

68

Эдвард Лир (1812–1888) – английский художник и поэт, один из основоположников «поэзии бессмыслицы», автор многочисленных популярных абсурдистских лимериков. – Примеч. пер.

69

Роберт Браунинг (1812, Лондон – 1889, Венеция) – английский поэт и драматург. – Примеч. пер.

70

Массово (фр.). – Примеч. пер.

71

Промах (фр.), – Примеч. пер.

72

Виктория была такой ярой противницей курения, что один иностранный посол, приглашенный погостить у королевы, предусмотрительно курил сигары, лежа в камине и выпуская дым в трубу.

73

К счастью, Альберт не знал, что тремя днями ранее, 9 ноября, Берти тайком провел проститутку в Виндзорский замок на частную вечеринку.

74

Эллен Вуд (больше известна как Миссис Генри Вуд) (1814–1887) – английская писательница, автор детективов и романов, родоначальница «сериального детектива». Написала более 30 книг. Наибольшую известность ей принес роман «Ист-Лин», опубликованный в 1861 году. – Примеч. пер.

75

Замок Фонтенбло (фр.). – Примеч. пер.

76

Второстепенная резиденция (фр.). – Примеч. пер.

77

Томас Бекет – одна из ключевых фигур в английской истории XII века, первоначально канцлер Генриха II, затем архиепископ Кентерберийский с 1162 по 1170 год. – Примеч. пер.

78

Речь идет о первом отречении Наполеона. Впереди было его возвращение с Эльбы, когда он снова взял власть в свои руки только для того, чтобы окончательно потерять ее после Ватерлоо в 1815 году.

79

История (фр.). – Примеч. пер.

80

Самовольный поселенец (англ.). – Примеч. пер.

81

Серии (фр-)– —Примеч. пер.

82

Большой канал (фр.). – Примеч. пер.

83

Приглашенные (фр.). – Примеч. пер.

84

Трехкомнатные (фрМ – Примеч. пер.

85

Туалетный столик (фр.)– —Примеч. пер.

86

Английский стиль (фр.). – Примеч. пер.

87

Беседа наедине, тет-а-тет (фр.). – Примеч. пер.

88

К ней (фр.). – Примеч. пер.

89

Не так ли? (фр.). – Примеч. пер.

90

Крем-карамель (фр.). – Примеч. пер.

91

Об абсурде будничной жизни Людовика XIV, и не только, можно узнать из книги «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга».

92

Английский чай (фр.). – Примеч. пер.

93

Шато, за́мки (фр.). – Примеч. пер.

94

Кавалер (фр.). – Примеч. пер.

95

Разведенная дама (фр.). – Примеч. пер.

96

Во французском оригинале это plaisirs et jouissances. Почти синонимы, но второе слово является производным от глаголаjouir, одно из значений которого – «испытывать оргазм».

97

Обворожительная (фр.). – Примеч. пер.

98

Болтунья, легкомысленная, пустая женщина (фр.). – Примеч. пер.

99

Фрейлины (фр.). – Примеч. пер.

100

Парижанки (фр.). – Примеч. пер.

101

Ресторан «Кафе англэ» («Английское кафе»), открытый в 1802 году, был назван в честь мирного соглашения между Францией и Англией. – Примеч. пер.

102

Компьенский замок (фр.). – Примеч. пер.

103

До вечера (фр.). – Примеч. пер.

104

Голубая комната (фр.). – Примеч. пер.

105

Туше! (фр.). – Примеч. пер.

106

На галактическом основном Иода разговаривает, нарушая обычный порядок слов в предложении. – Примеч. пер.

107

Какой сюрприз (фр.). – Примеч. пер.

108

Вместо слова window (окно) в объявлении напечатано widow (вдова). – Примеч. пер.

109

Эдуард VII и сам потом будет похоронен в церкви, где когда-то женился.

110

Омела белая – цветок вечнозеленого кустарника, в Англии традиционное украшение дома на Рождество. – Примеч. пер.

111

Пограничная территория Шлезвиг-Гольштейна веками была предметом спора между двумя этими странами. – Примеч. ред.

112

Насколько велика эта сумма, можно судить по тому, что средняя зарплата домашнего повара составляла около 35 фунтов стерлингов в год, а опытный банковский клерк в год зарабатывал около 150 фунтов стерлингов.

113

Власть, основанная на заслугах. – Примеч. пер.

114

Это был пятый граф Спенсер, друг моралиста Уильяма Гладстона. Нынешний граф, брат покойной принцессы Дианы, является девятым.

115

Смысл существования чего-либо (фр.). – Примеч. пер.

116

Женатый мужчина (фр.). – Примеч. пер.

117

Вполне возможно, что Вудхауз написал это письмо из чувства вины, поскольку был замечен «воркующим с леди Филмер» (женой сэра Эдварда, Мэри) на скачках в Аскоте в июне 1867 года. В XIX веке «воркованием» называли скорее флирт, а не тисканье до или после секса.

118

Bed and breakfast (англ.) – «номер плюс завтрак» (схема обслуживания в гостинице). – Примеч. пер.

119

Спасибо (фр.). – Примеч. пер.

120

Не так ли? (фр.). – Примеч. пер.

121

Всемирная выставка (фр.) – проходила с апреля по ноябрь 1867 года в Париже на Марсовом поле, ее посетило около 9 миллионов человек, в том числе российский император Александр II. – Примеч. пер.

122

Пати (англ, party – компания; прием) – званый вечер, обед в компании; вечеринка. – Примеч. пер.

123

Бальный танец французского происхождения, котильон близок контрдансу. Особое распространение получил в середине XIX века в странах Европы и в России. – Примеч. пер.

124

Эта дама, лет тридцати пяти, была одной из фрейлин Евгении. Она была знаменита своей бисексуальной ориентацией и длинной чередой любовников и любовниц. Неудивительно, что Берти настолько увлекся беседой с ней. Кстати, она была женой одного из ближайших французских друзей Берти, Гастона де Галифе.

125

Замок Шантийи (фр.) – одна из наиболее значительных аристократических резиденций Франции эпохи старого порядка. – Примеч. пер.

126

Марсово поле (фр.). – Примеч. пер.

127

В Австралии существует бесплатный сайт оцифрованных газет, датируемых 1800-ми годами. В XIX веке международная информация в основном перепечатывалась из английских газет или поступала от корреспондентов, работающих на месте событий. Зайдите на http://trove.nla.gov.au, это замечательный ресурс. Сайт приглашает читателей участвовать в правке оцифрованных текстов – кое-где встречаются ошибки.

128

Конечно, это не значит, что каждый съедал все, что перечислено в таком длинном меню. На больших застольях гостям обычно подавали еду с подносов, что стояли ближе к ним, а важные персоны поручали официантам принести им порции любимых блюд.

129

Закуска (фр.). – Примеч. пер.

130

Рыба тюрбо под голландским соусом (фр.). – Примеч. пер.

131

«Сотерн», «Сен-Жюльен» (фр.). – Примеч. пер.

132

Старинный парижский квартал. – Примеч. пер.

133

Дворец Тюильри (фр.). – Примеч. пер.

134

См. главу о Французской революции в книге «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга». Aristos и «предатели», которым удалось избежать этой рубки и отправиться на гильотину, были счастливчиками.

135

Аристократы (фр., сокр.). – Примеч. пер.

136

Площадь Оперы (фр.). – Примеч. пер.

137

Остров Сите (фр.). – Примеч. пер.

138

Собор Парижской Богоматери, Нотр-Дам (фр.). – Примеч. пер.

139

Большие бульвары (фр.). – Примеч. пер.

140

«Османовские» (фр.). – Примеч. пер.

141

Метро (фр.). – Примеч. пер.

142

Искусство жить (фр.) « – Примеч. пер.

143

«Превосходство высоких технологий» (нем.) – рекламный лозунг немецкой автомобилестроительной компании «Ауди». – Примеч. пер.

144

Говорят, что лестное прозвище la Ville-Lumière (Город Света) Париж получил, в том числе, и за свою репутацию центра философского и научного просвещения в XVII и XVIII веках, и благодаря новому уличному освещению вкупе с расчисткой плотно застроенных средневековых кварталов в эпоху Османа.

145

Булонский лес и Венсенский лес (фр.). – Примеч. пер.

146

Буржуа (фр.). – Примеч. пер.

147

Крупная буржуазия (фр.). – Примеч. пер.

148

Нувориши (фр.). – Примеч. пер.

149

«Порядочное общество» (фр.). – Примеч. пер.

150

«Сливки общества» (фр.). – Примеч. пер.

151

Вторая империя (фр.)I – Примеч. пер.

152

Словом fille («девица» или «дочь») частенько называли и уличную девку. Чтобы собеседнику было понятно, что une fille dans la rue («девица на улице») не проститутка, добавляли une jeune file («молодая девушка»). Хотя не совсем понятно, как это могло внести ясность.

153

По-французски это звучит так: Toute une société se ruant sur le cul. Une meute derrière une chienne, qui n'est pas en chaleur et qui se moque des chiens qui la suivent. Слово cul употребляется не только в значении «задница», в просторечии это еще и «секс». Глагол se moquer тоже имеет несколько лексических значений, в том числе «насмехаться» и «не обращать никакого внимания».

154

Непокорный (фр.) – здесь речь о так называемых свободных художницах, не зарегистрированных в полиции и не имевших «желтых билетов». – Примеч. пер.

155

Кокотки (фр.). – Примеч. пер.

156

«Пассаж принцев» (фр.). – Примеч. пер.

157

В защиту Гортензии следует заметить, что прозвище, как говорят, приклеилось к ней с легкой руки ревнивой соперницы, тоже певицы, по имени Леа Силли.

158

Louis – так обычно называли napoléon, золотую монету достоинством 20 франков. Чтобы было понятно, много это или мало, представьте себе, что рабочий, укладывающий брусчатку на наполеоновских бульварах, зарабатывал около 4 франков в день, пятую часть louis у так что секс с Нана обошелся бы ему примерно в 100-дневный заработок. Впрочем, вряд ли она стала бы развлекать мужчину с грязью под ногтями.

159

Да (фр.). – Примеч. пер.

160

Бог мой! (фр.). – Примеч. пер.

161

Якоб Эберст, известный всем под именем Жак Оффенбах, родился 20 июня 1819 года в немецком городе Кёльне, в семье бедного служителя иудейской религии» – Примеч. пер.

162

«Рождение Венеры» – картина итальянского художника Сандро Боттичелли. – Примеч. пер.

163

Театр варьете (фр.). – Примеч. пер.

164

Добрый день (фр.). – Примеч. пер.

165

Добрый вечер (фр.). – Примеч. пер.

166

«Двор и общество Второй империи» (фр.). – Примеч. пер.

167

Шамбрие, вероятно, имел в виду благодарственные записки фривольного содержания, а не эссе о французском обществе.

168

Сейчас он называется Hôtel de Vendôme («Отель де Вандом»), не путать с нынешним отелем Le Bristol, что на улице Фобур Сент-Оноре (rue du Faubourg Saint-Honoré) по соседству с французским президентским дворцом.

169

Театр лирик и Императорский театральный цирк (фр.). – Примеч. пер.

170

Театр Гёте (фр.) – —Примеч. пер.

171

Опера Гарнье (фр.) – —Примеч. пер.

172

Огромное фойе (фр.)\ – Примеч. пер.

173

Комические оперы (фр.). —Примеч. пер.

174

Смысл существования (фр.). – Примеч. пер.

175

Театр «Жимназ» (фр.), открытый в 1820 году, должен был служить местом сценической практики учащихся консерватории (отсюда название: gymnase – гимназия), однако вскоре стал профессиональным театром. В репертуар входили главным образом водевили. – Примеч. пер.

176

Театр водевиля (фр.)– —Примеч. пер.

177

Площадь Биржи (фр.). – Примеч. пер.

178

Бульвар Капуцинок (фр.). – Примеч. пер.

179

Это здание до сих пор существует, и сегодня в нем располагается довольно элегантный многозальный кинотеатр.

180

«Итальянцы» (фр.). – Примеч. пер.

181

Массово (фр.). – Примеч. пер.

182

Кафешантан, кабаре (фр.). – Примеч. пер.

183

См. главу 8.

184

Говядина по-бургундски (в красном вине, с луком) (фр.). – Примеч. пер.

185

Тирольские (фр.). – Примеч. пер.

186

Площадка со столиками на тротуаре перед кафе (<фр.), – Прямей. пер.

187

Пале-Рояль (фр. Palais Royal – «королевский дворец») – площадь, дворец и парк, расположенные напротив северного крыла Лувра. – Примеч. пер.

188

Завсегдатай (фр.). – Примеч. пер.

189

См. главу 5.

190

Английский матросский танец, обычно сольный. – Примеч. пер.

191

Хотя сегодня его подают, пожалуй, только профессиональным футболистам.

192

Роскошное кафе-ресторан (фр.). – Примеч. пер.

193

«Золотая» молодежь (фр.). – Примеч. пер.

194

По скромному мнению автора, именно из-за такого щегольства Пруста невозможно воспринимать всерьез.

195

Мадам (фр.), здесь имеется в виду жена. – Примеч. пер.

196

Очень хорошо (<фр.). – Примеч. пер.

197

Салон (фр.) – литературно-артистический кружок из людей избранного круга, собирающихся в частном доме. – Примеч. пер.

198

Понедельники у императрицы (фр.). – Примеч. пер.

199

Суаре (фр.). – Примеч. пер.

200

Стоит отметить, что Пастер изначально придумал технику консервирования вовсе не с целью уберечь людей от употребления несвежего молока, а исключительно для сохранения полезных свойств и вкуса вина. Для француза XIX века это было в приоритете.

201

Лягушачьи лапки (фр.). – Примеч. пер.

202

Гранд-дамы (фр.). – Примеч. пер.

203

Весь Париж (фр.). – Примеч. пер.

204

Полусвет (фр.). – Примеч. пер.

205

Разгром (фр.) – Примеч. пер.

206

Император (исп.). – Примеч. пер.

207

Власть (фр.). – Примеч. пер.

208

Да (фр.). – Примеч. пер.

209

Казус белли, повод для объявления войны (лат.). – Примеч. пер.

210

Дед кайзера Вильгельма II, который позже приведет Германию к Первой мировой войне.

211

Виктория была немкой, так что не стоит удивляться ее Schadenfreude*.

* Злорадство(нем.). – Примеч. пер.

212

Какая катастрофа! (фр.). – Примеч. пер.

213

Франция просто умиляет тем, что, похоже, никогда не учится на собственных ошибках и продолжает верить в невозможное, пока не становится слишком поздно.

214

«Амазонки Сены» (фр.). – Примеч. пер.

215

Не слишком ли смело будет сказать, что, в отличие от французских генералов июля 1940 года, те, кто защищал город в октябре 1870-го, доказали, что они готовы уничтожить парижскую архитектуру, но не смириться с оккупацией?

216

Точно так же, как другие войны вызывали бурный рост инноваций, вынужденная необходимость отправки сообщений из Парижа голубиной почтой в 1870 году привела к изобретению микропленки французским фотографом Рене Дагроном.

217

Приятного аппетита (фр.). – Примеч. пер.

218

Сад растений (фр.) – открытый для публики ботанический сад в 5-м округе Парижа.

219

Было замечено, что Виктория одобрительно кивала, слушая в Балморале своего любимого проповедника, доктора Нормана Маклеода, который объявил, что Франция «расплачивается за греховность, тщеславие и порочность». В глазах английской королевы прусская осада была священной войной.

220

Возможно, любителям французской грамматики это будет интересно. Берти написал Евгении, что они с Александрой будут рады, если она примет их предложение: «nous serions heureux si vous raccepteriez». Однако глагол «accepteriez» употреблен в условном наклонении (выражая действие, возможное при определенном условии), а здесь следовало бы использовать имперфект, «acceptiez». Ему повезло, что Эжени была испанского происхождения, в противном случае она могла бы отказаться от предложения по грамматическим причинам.

221

Следует отметить, что в то время во Франции импрессионистов принимали за полоумных хиппи, которые и рисовать-то не умеют. В следующий раз, когда немцы оккупируют эти места, они аккуратно уложат шедевры импрессионизма в контейнеры и отправят Герингу для пополнения его частной коллекции.

222

В художественный комитет Коммунального совета (это же был французский Совет, поэтому куда же без художников?) был избран импрессионист Эдуард Мане, которому совсем не хотелось, чтобы его имя значилось в списке революционеров, и он предпочел покинуть Париж до лучших времен. Другой художник, Гюстав Курбе, был активным членом Совета и позже получил за это тюремный срок.

223

Коммуна (фр.) – имеется в виду Парижская коммуна. – Примеч. пер.

224

Коммунары (фр.). – Примеч. пер.

225

Позже Тьер добился от правительства возмещения ущерба, и его особняк был полностью восстановлен. Сегодня его можно увидеть на площади Сен-Жорж, к югу от площади Пигаль.

226

Порт-де-Сен-Клу (фр.). – ворота в оборонительной стене Парижа, охранявшие вход с дороги на Сен-Клу. – Примеч. пер.

227

Кварталы (фр.). – Примеч. пер.

228

Базилика Сакре-Кёр (фр.)\ – Примеч. пер.

229

Прерванный половой акт (лат.). – Примеч. пер.

230

Какое совпадение (фр.). – Примеч. пер.

231

См. главу 5.

232

Им. в виду Мюнхенское соглашение. – Примеч. пер.

233

Власть знаменитостей (от англ, celebrity) – социологический термин. ^^ Примеч. пер.

234

Интересно, что в период с 2009 по 2013 год Лондесборо Лодж неоднократно выставлялся на продажу его владельцем, муниципальным советом Скарборо, но так и не нашел покупателя, несмотря на то что его рекламировали как дом, в котором останавливался Эдуард VII.

235

Елисейский дворец (фрЛ – парижская резиденция главы Французской Республики. – Примеч. пер.

236

С французами (фр.) I – Примеч. пер.

237

Более подробно о кончине Наполеона III см. «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга». Кстати сказать – несомненно, в духе политической справедливости, – англичане похоронили у себя и короля Луи-Филиппа.

238

Говорят, что премьер-министр Гладстон лично снимал с Кегли мерку. Зная, что он увлекается просветительской работой среди проституток, пытаясь «перевоспитать» их, она пригласила его к себе домой, где он похвалил ее фигуру и для убедительности схватил за талию. Она решила, что визит был занятным, и рассказала о нем Берти.

239

Пф! Подумаешь! (фр.). – Примеч. пер.

240

Как должно (фр.), комильфо. – Примеч. пер.

241

В форме (фр.). – Примеч. пер.

242

Интересно, что этимология французского слова le smoking (смокинг) восходит к его истокам. Впрочем, это не только дань уважения Берти. Хотя курение до сих пор считается шиком среди французов, глагол fumer (курить) и все его производные, как правило, обозначают нечто вульгарное. Скажем, fumier – не что иное, как навоз.

243

Английская охота (фр.). – Примеч. пер.

244

Franglais (фр., upon.) – соединение слов: français – французский язык + anglais – английский язык – Примеч. пер.

245

Пейте (фр.) J —Примеч. пер.

246

Эти орфографические ошибки лишь отражают то, что французам трудно произносить шипящий звук «th». Коверкать английское «thank you» («спасибо») – излюбленная французская игра, и в числе вариантов произношения предлагаются «Saint Cloud» (Сен-Клу, пригород Парижа) или «ton cul» (что в переводе – «твоя задница»). В «Мадам д’Аршидюк» певец вполне мог исполнить и второй вариант (с задницей), чтобы сорвать аплодисменты.

247

Английский принц (фр.). – Примеч. пер.

248

Зд. икона стиля (фр.). – Примеч. пер.

249

У Ворта (фр.). – Примеч. пер.

250

Тотал-лук (англ, total look) – комплект одежды, полностью или практически полностью выполненный в одном цвете. – Примеч. пер.

251

Высокая мода (фр.). – Примеч. пер.

252

По-видимому, в случае Берти это был вымпел с изображением жемчужных сережек и дымящейся сигары на фоне зеленого сукна ломберного столика.

253

В путешествии (фр.). – Примеч. пер.

254

От английского слова lunch (ланч). – Примеч. пер.

255

Президент с широкими исполнительными полномочиями (фр.). – Примеч. пер.

256

Австралия была в то время лояльной британской колонией, так что это «мы» относится к Британии и всей Британской империи. К тому же автор статьи определенно был британцем и продавал материал для одновременной публикации в колониальных изданиях.

257

Государственный переворот (фр.). – Примеч. пер.

258

Сердечное согласие (фр.). – Примеч. пер.

259

Три года спустя, в 1881 году, начались серьезные переговоры о строительстве туннеля под Ла-Маншем. Берти, конечно, был в восторге от перспективы сократить путь до Франции и лично посетил предполагаемое место въезда в туннель возле Дувра. Но, когда противники проекта пролоббировали запрет на любые вторжения в зону береговых оборонительных сооружений Англии, он отказался от этой затеи. В любом случае, пересекать Ла-Манш на яхте было куда безопаснее с точки зрения секретности.

260

Гамбетта умер от инфекции, развившейся после случайного ранения в руку. В тот день Гамбетта был с любовницей, и ходили слухи, что он был ранен, когда пытался помешать ее самоубийству.

261

Согласие (фр.). – Примеч. пер.

262

Подробную историю несчастливой судьбы молодого Бонапарта см. в книге «Англия и Франция. Мы любим ненавидеть друг друга».

263

Сливки общества (фр.). – Примеч. пер.

264

Театр в Лондоне (англ.). – Примеч. пер.

265

Народные балы (фр.). – Примеч. пер.

266

Полусвет (фр.). – Примеч. пер.

267

Ветряная мельница и одноименный ресторан, символ Монмартра. ^^ Примеч. пер.

268

Прозвище, вероятно, относится к ее дешевому пальто, а не намекает на волосатость.

269

Один из самых известных типов лондонского просторечия, назван по пренебрежительно-насмешливому прозвищу уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения. – Примеч. пер.

270

Очень шикарный (фр.). – Примеч. пер.

271

Закрытый дом (фр.). – Примеч. пер.

272

Шато д’Икем – французское бордоское винодельческое хозяйство, расположенное в коммуне Сотерн. Согласно официальной классификации вин Бордо 1855 года хозяйство относится к высшей категории в классификации вин Бордо. Сегодня десертное вино Шато д’Икем признано самым дорогим в мире. – Примеч. пер.

273

Берти, должно быть, опечалился, потому что это было единственное «Экспо», которое он пропустил за всю свою жизнь – по причине, о которой мы узнаем в главе 13.

274

Индийская комната (фр. ). – Примеч. пер.

275

Поль Ребу рассказывает историю о том, как через несколько лет после закрытия «Ле Шабанэ» один англичанин грустно бродил возле этого дома. Антиквар из соседнего магазина спросил его, что он ищет. «Une vièrge»*, – ответил англичанин. Решив, что туристу нужна статуя Девы Марии, антиквариат уточнил: «Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый?» (Он имел в виду века.) «О, мне все равно из какого она округа», – ответил англичанин.

* Девственница (фр.). – Примеч. пер.

276

Проститутки (фр.). – Примеч. пер.

277

Буйабес (фр.) – рыбный суп, характерный для Средиземноморского побережья Франции. – Примеч. пер.

278

Кауз – приморский город на севере британского острова Уайт, центр парусного спорта. – Примеч. пер.

279

Разумеется, он имел в виду запахи сосны и лаванды, а не ароматы легких наркотиков – они наполнили город лишь с началом эпохи кинофестивалей в 1947 году.

280

По преданию, роскошные груди Прекрасной Отеро увековечены в двух куполах на крыше отеля «Карлтон» в Каннах. Верится с трудом, поскольку купола очень широко расставлены и опасно заострены.

281

Певица (фр.). – Примеч. пер.

282

Полутвердый белый сыр с синими прожилками плесени, повышенной жирности; первоначально продавался в местечке Стилтон, графство Кембриджшир. – Примеч. пер.

283

Бабушка (нем.). – Примеч. пер.

284

По иронии судьбы, Тривз сам умер от перитонита – разрыва аппендикса – в 1923 году, вскоре после публикации своих мемуаров, в которые вошла известная история его дружбы с «человеком-слоном»*.

* Знаменитый пациент Тривза, «человек-слон» Джозеф Меррик, который получил широкую известность из-за своего уродства. – Примеч. пер.

285

Твердая земля (лат.). – Примеч. пер.

286

«Сердечное согласие» (фр.). – Примеч. пер.

287

Французам вдвойне обидно, потому что британцы даже пишут это слово с ошибкой. По-французски это Fachoda, а не Fashoda. Но, в конце концов, британцы точно так же коверкают «Азенкур» и «Ватерлоо».

288

Англичане (фр.). – Примеч. пер.

289

Несомненно, под влиянием Берти Делькассе говорил на языке влюбленных, и в его вопросе прозвучало «une rupture» – слово, которым любовники обозначают разрыв отношений.

290

Да (фр.). – Примеч. пер.

291

Фашодский кризис (фр.). – Примеч. пер.

292

Чашка чаю (фр.). – Примеч. пер.

293

Кто-то высказал предположение, что изначально в известной пословице «Фурия в аду ничто в сравнении с брошенной женщиной» фигурировала не женщина, а француз.

294

Форин-офис – внешнеполитическое ведомство Великобритании. – Примеч. пер.

295

Здравствуйте (итал.). – Примеч. пер.

296

Время возврата долгов (англ. – payback time). – Примеч. пер.

297

Король Англии (фр.). – Примеч. пер.

298

Приближалась столетняя годовщина со дня гибели Нельсона при Трафальгаре, и британские пушки, вероятно, должны были пройти дополнительную проверку с целью предотвращения «случайных» боевых залпов.

299

Почему бы нет? (фр.) 1 – Примеч. пер.

300

Какая отличная идея (фр.)\ – Примеч. пер.

301

Король Эдуард (фр.). – Примеч. пер.

302

Отметим, насколько тактично он не упомянул об их частых встречах в Париже и на Ривьере.

303

Парижская мэрия, Отель-де-Виль (фр.). – Примеч. пер.

304

Да здравстувет Эдуард! Да здравствует наш король! (фр.). – Примеч. пер.

305

До свидания (фр.). – Примеч. пер.

306

Любовь (фр.). – Примеч. пер.

307

По иронии судьбы, это был единственный раз, когда Вильгельм не ошибся в своих параноидальных предположениях. Берти как раз подумывал о том, чтобы выдать замуж Викторию-Евгению, дочь своей сестры Беатрис, за короля Испании Альфонсо. А помимо этого, прочил датского принца Карла, мужа своей дочери Мод, на вакантный норвежский престол, который Карл и занял в ноябре 1905 года, создав тем самым пробританскую, антигерманскую Норвегию.

308

См. главу 13.

309

Германо-английский (нем.). – Примеч. пер.

310

Примечателен выбор прилагательного, несомненно призывающий Берти – сознательно или нет – жить в сердечном согласии с ним, а не с Францией.

311

Фуа-гра, гусиная печень ((фр.), – Примеч. пер.

312

До свидания (фр.). – Примеч. пер.

313

Прощай ((фр.), – Примеч. пер.

314

Тут он, пожалуй, впервые показал, что не всегда думает, как француз.

315

Правда, прощение было временным. Французы возобновили празднования на следующий же год, а в 1919 году канонизировали Жанну д'Арк как свою антибританскую покровительницу.

316

В конце концов (фр.). – Примеч. пер.

317

Когда француз говорит такое о государственном деятеле, это надлежит воспринимать как комплимент.

318

За́мок (нем.). – Примеч. пер.

319

Немецкий историк Эмиль Францель позже придумал жестокое, но меткое прозвище для кровожадного Франца-Фердинанда: feudale Massenschlâchterei (феодал-мясник), – тем самым предполагая, что участь несчастных животных могла постигнуть любого из политических оппонентов будущего императора.

320

Радость жизни (фр.). – Примеч. пер.

321

Конец (фр.)I – Примеч. пер.

322

Конец века (фр.) – обозначение характерных явлений периода 1890–1910 годов в истории европейской культуры. – Примеч. пер.

323

Прекрасная эпоха (фр.) – период европейской (в первую очередь французской и бельгийской) истории между последними десятилетиями XIX века и 1914 годом. – Примеч. пер.

324

Спасибо (фр.). – Примеч. пер.

Content

Стефан Кларк
Самый французский английский король. Жизнь и приключения Эдуарда VII

Вступление

Глава 1 1855: Любовь с первого взгляда

Глава 2 С королевской невинностью обходятся не по-королевски

Глава 3 Берти и придворные дамы

Глава 4 Англо-датская свадьба и брак по-французски

Глава 5 Секс и Город Света

Глава 6 Пора удариться в загул

Глава 7 В разлуке с любовью всей жизни…

Глава 8 Под огнем прессы

Глава 9 Французы пытаются стать англичанами

Глава 10 Берти снова на выставке… теперь своих личных достижений

Глава 11 Французы находят занятие богатым бездельникам

Глава 12 Всем хочется к морю

Глава 13 Англия и Франция приходят к «Сердечному согласию»

Глава 14 Ни слова о войне

Глава 15 C’est la Fin… Это конец

Послесловие Жизнь после Берти…

Избранная библиография

Примечания