Луи Буссенар

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЗНАМЕНИТЫХ ПЕРВОПРОХОДЦЕВ

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС.

ГЛАВА 1

Первые открытия в Арктике. — Пифей. — Скандинавы. — Эйрик Рыжий. — Братья Дзено. — Баренц. — Ченслер. — Гудзон.

Наши далекие предки имели весьма смутные представления о северных районах Европы, или гиперборейских странах, как они именовали их. Тем более поразительны подробные знания некоторых из этих мест, добытые отдельными мореплавателями.

Ошибочно полагать, что жители солнечных земель — финикийцы, греки, карфагеняне, — испуганные туманами, холодом и снегом, поворачивали назад, лишь завидев первые плавучие льдины в северных водах. Если бы античных мореходов влекло только желание выгодно обменять товары на сырье, а не героизм, они и тогда решились бы пройти за Геркулесовы Столбы[1], где их поджидало полное опасностей неведомое.

Судя по всему, они посещали острова к северу от Великобритании, побережье Швеции и берега Балтийского моря. Эти страны, несомненно, изумляли их, а порой и ужасали, не говоря уж о трудностях подобных переходов на кораблях того времени.

Среди предшественников современных мореплавателей с большим почтением отметим одного грека, а точнее колониста — Массалиота Пифея, жившего в четвертом столетии до Рождества Христова. Во-первых, он значительно опередил свою эпоху по части научных познаний, во-вторых, снаряженный в далекий путь греками, жившими на территории современного Марселя, действовал и в интересах чистой науки, и в коммерческих интересах благосклонных кредиторов.

Пифей являлся не только искусным и бесстрашным мореходом, но и настолько выдающимся астрономом, что смог определить широту родного города с точностью, отличающейся всего на несколько секунд[2] от вычислений современных географов.

Он прошел вдоль средиземноморских берегов Испании, миновал пролив, обогнул, вероятно, Галлию, затем Англию, обследовал острова Касситериды и достиг острова Туле, то есть, как считают, Исландии. Одним из доказательств реальности столь дальних путешествий служит его описание полярного дня, когда солнце не заходит за горизонт. Трудно выдумать подобное явление тому, кто никогда его не видел. «В этих краях, — писал он среди прочего, — уже нет ни собственно земли, ни воздуха, ни моря; только что-то вроде загустевшей кипени из всех элементов, похожей на мягкую и пористую субстанцию, называемую морскими легкими и почти непреодолимую». Отдав должное воображению уроженца средних широт и естественному для предка современных марсельцев пафосу, нетрудно распознать в этой странной картине смешение туманов, снегов и полурастаявших льдов, дрейфующих в сумрачных арктических морях.

Естественно, Пифей не заслужил признания современников, относившихся к его рассказам, как к фантазиям. Но что более серьезно, Полибий[3], а после него Страбон[4] и много лет спустя испытывали к описаниям марсельского первопроходца непонятное для таких умов презрение. Это пренебрежение непостижимо и несправедливо, поскольку далекие потомки подтвердили точность наблюдений древнего мореплавателя и почтили его память. Пифей заслуживал лучшего хотя бы потому, что, возможно, именно он первым предположил связь морских приливов и отливов с движениями Луны. Кроме того, Пифей знаменит своими скрупулезно точными наблюдениями за высотой нашего светила во время летнего солнцестояния, сделанными при помощи гномона[5] значительной величины. Эти наблюдения легли в основу учения о вековом уменьшении наклона эклиптики[6], которое в наши дни окончательно подтверждено. По словам Гиппарха[7], он первым из греков понял, что Полярная звезда находится вовсе не на полюсе; Плиний и Плутарх[8] писали о том, что Пифей заметил связь, существующую между приливами и временем прохождения Луны через меридиан.

Как бы то ни было, Пифей не заслужил признания при жизни, и эра открытий замкнулась более чем на четыре века. И когда наконец люди снова решились выйти на просторы Атлантики, то не без опаски и чрезмерной осторожности, чего нельзя сказать об отважном первооткрывателе античной Туле. Знания древнего ученого, дошедшие до нас в основном благодаря трудам Полибия и Страбона, были утеряны для его соотечественников, которые могли бы извлечь из них немалую пользу. Оттого же, что Пифей не высаживался на арктических землях, он не становится менее знаменитым ученым и неустрашимым пионером; под таким титулом он, несомненно, заслуживает особого упоминания во главе славного списка героев и жертв полярных экспедиций.

Миновала долгая череда веков, прежде чем стали заметны серьезные, реальные усилия, направленные к расширению обитаемых земель на Крайнем Севере. Оставив без внимания старинные легенды, лишенные какой бы то ни было достоверности, а потому недостойные изложения в солидном труде, мы начнем повествование с IX века, то есть перенесемся через тринадцать веков от Пифея в эпоху переселений и открытий скандинавов, или, если угодно, норманнов.

Благодаря совокупным исследованиям датских ученых, объединенным и блестяще представленным господином Габриэлем Гравье, секретарем Руанского географического общества, мы достаточно хорошо знаем этот в каком-то смысле героический период арктических путешествий, и не остается ничего лучшего, как проследить за событиями по труду господина Габриэля Гравье, из которого мы сделаем немалые заимствования[9].

Первым отважным мореходом, который бросил вызов наводящему ужас Ледовитому океану, был норвежец Отер; описание его походов сохранилось в летописях времен царствования короля англосаксов Альфреда Великого. Отер, или Оттар, владел богатым княжеством на крайнем севере Норвегии. Нам известно, что он обладал бесчисленными стадами оленей, не чурался охоты на тюленей и китобойного промысла и обожал мореходное дело. Особенно интересной деталью является тот факт, что он предпринял свое великое путешествие из чистой любознательности, вне всяких меркантильных соображений. Он прошел вдоль берегов Норвегии, Финмарка[10], Лапландии, пересек Белое море до устья Северной Двины, то есть обогнул Европу по маршруту, который Ричард Ченслер[11] повторил только шесть веков спустя.

В то время как Альфред Великий внимал из уст самого Отера рассказ о его приключениях в стране льдов, началась колонизация Исландии норвежцами. Смутно известную во времена Плиния, а затем забытую Исландию вновь открыл в 861 году норманнский пират Наддод[12], обследовавший вулканическую поверхность новой земли и назвавший ее Снёланд, то есть страна снегов. Несколько лет спустя еще три норвежца — Флуки-Рафна, Херьольф и Турольф — прибыли с Фарерских островов, чтобы обосноваться на острове Наддода вместе с домашней живностью. Естественно, они пережили здесь очень суровую зиму, и скот пал из-за недостатка кормов. В 873 году Ингольф, также норвежец, невзирая на мрачные описания Флуки-Рафны, вернувшегося на родину после неудачной попытки, окончательно обосновался на острове, названном Флуки-Рафной Исланд, или Землей Льдов. Вскоре сюда переправились многочисленные его последователи, и новую территорию быстро колонизовали. К 930 году вся пригодная к обитанию часть страны была заселена, и Исландия превратилась в довольно процветающую республику.

Так норвежцы преодолели самый трудный этап на пути в Гренландию. Хотя первооткрыватели Исландии и видели мельком берега этой американской земли, но по доброй воле никто не отваживался к ней даже приблизиться. Только трагические обстоятельства заставили Эйрика Рыжего, опасавшегося мести за убийство, покинуть Исландию, что и послужило началом массового переселения на таинственные берега. Случилось это в 983 году. Эйрик направился на запад, обнаружил на 64° северной широты восточный берег Гренландии, проследовал вдоль него к югу, обогнул мыс Фарвель и остановился в заливе, который он назвал Эйриксфьорд; позднее на западном берегу, признанном им куда более гостеприимным, он основал поселение Братталид. Он набрал колонистов, и в 985 году тридцать пять кораблей взяли курс на Гренландию. К несчастью, две трети эмигрантов не увидели новую родину, расписанную Эйриком как землю обетованную. Ужасная буря пустила ко дну двадцать одно судно из тридцати пяти. Тем не менее освоение продолжилось, и западное побережье Гренландии до 73-й параллели усеяли датские и норвежские укрепления; по крайней мере, так гласит руническая надпись на камне, откопанном на этой широте и датированном 1135 годом.

Лейв, один из сыновей Эйрика Рыжего, узнав о том, что Бьёрн Херьюлфсон, унесенный течением, обнаружил сушу на юге, отправился в экспедицию вместе с самим Бьёрном и тридцатью пятью матросами. Он нашел вышеупомянутые земли и назвал их Хеллюланд[13] и Маркланд: то были Лабрадор, Ньюфаундленд и Новая Шотландия. Проследовав вдоль побережья, он дошел до территорий современных штатов Массачусетс и Род-Айленд, поднялся вверх по реке, называемой сегодня Покассет-Ривер, и построил на ее берегах жилище, где путешественники перезимовали. Обнаружив по соседству дикие виноградники, он окрестил этот край Винланд, а весной вернулся в Братталид на корабле, груженном плодами благодатной земли.

На следующий год брат Лейва, Турвальд, продолжил его дело; он пережил зиму в том же, никем не тронутом убежище и продвинулся летом 1003 года до Лонг-Айленда, то есть до того места, где сегодня гордо возвышается Нью-Йорк. Но жестокое обращение с местными эскимосами стоило ему жизни. Он погиб в бою и был похоронен на полуострове Кейп-Код. Его спутники вернулись в Гренландию в 1005 году.

Третий сын Эйрика, Торстейн, отправился в путь вместе с женой, прославленной старинными исландскими легендами красавицей по имени Гудрид, с целью привезти домой останки брата. Двадцать пять моряков составляли его экипаж. Встречные ветры отнесли корабль почти к Полярному кругу; Торстейн вскорости умер, а команда, лишившись капитана, сочла за лучшее вернуться в Гренландию.

Его вдова вышла некоторое время спустя замуж за норманна по имени Турфинн Карлсэвн, который решил повторить героический путь сыновей Эйрика. Экспедиция состояла на этот раз из трех кораблей с экипажем в сто шестьдесят человек и пятью женщинами, включая Гудрид. Турфинн прибыл в Винланд и в течение четырех лет тщательно изучал этот край. Следуя вдоль берега на юг, он достиг устья Потомака и познакомился со страной, названной Ибритраманноланд, или Землей Белых Людей (видимо, людей в белых одеяниях). Скорее всего, это современная Каролина, Джорджия или даже Флорида, где находились, как говорят, ирландские колонисты.

В общем, не вызывает никаких сомнений, что в XI веке, за пятьсот лет до Колумба и Кабота, норманнские пионеры побывали на северо-восточном побережье Америки. Как говорит господин Вивьен де Сен-Мартен, для них это было всего-навсего несколькими островами дальше в огромном северном море, где они в течение многих веков обживали архипелаг за архипелагом — Оркнейский, Шетландский, Фарерский, затем Исландию и Гренландию — и не находили ничего особенного в открытии пары, тройки новых земель; они не сознавали ни важности, ни последствий этого события, и познания, которые подарил им случай, утратились так же, как и появились, не оставив после себя ничего, кроме легенд. В общем, эти нечаянные открытия скандинавов никоим образом не умаляют славы Колумба, не имевшего никаких сведений о них, и не наносят ни малейшего ущерба гению великого генуэзца. Они не имели никакого отношения к космографическим исчислениям, послужившим отправной точкой для экспедиции Христофора и открытия Нового Света.

Колонизация Гренландии, начатая Эйриком Рыжим, успешно развивалась, что подтверждают многочисленные развалины от мыса Фарвель до Упернавика. Но, к сожалению, не так уж долго. В 1261 году гренландские поселения вместе с Исландией отошли к Норвегии, и вскоре новые власти довели их до разорения, раздавив колонистов непосильными налогами. Правда, упадок происходил достаточно постепенно, настолько выносливы и живучи оказались наследники непобедимых викингов. Агония, вызванная нелепым управлением новой метрополии, продолжалась почти три века, примерно до 1340 года. Именно в это время исчезли последние представители гренландцев скандинавского происхождения. Теперешние обитатели древней «Зеленой земли» Эйрика Рыжего пришли гораздо позже, во времена датского правления, и никакого родства с норманнами не имеют.

Интереснейший документ, относящийся к концу XIV века, описание и карта путешествия братьев Никколо и Антонио Дзено[14], проясняет многое в норвежском наследии и проливает новый свет на разведанные тогда северные районы.

Братья Дзено, выходцы из влиятельной и благородной венецианской семьи, внесли в историю имя своей родины. Их старший брат, Карло, великий адмирал, несколько раз выручал Республику в критических ситуациях. Никколо, средний брат, превзошедший старшего в завоевании почестей, обожал, как и многие другие его соотечественники, дальние плавания. Он снарядил корабль и отправился на север от Гибралтара. В водах Англии его настиг сильнейший шторм, который отнес судно далеко на север. Никколо пришлось пристать к одному из Оркнейских островов, где был ласково принят местным князем, которого он называет Дзикми; этот Дзикми доверил ему сначала командование кораблем, а через два года и всем своим флотом.

Тогда Никколо вызвал своего младшего брата Антонио, и они вместе помогли Дзикми в завоевании «Фрисланда», вероятно — Фарерских островов. Продолжая плыть на север, венецианцы посетили Исландию и восточный берег Гренландии. Здесь неподалеку от 69-й параллели они обнаружили рядом с источником теплой воды колонию, основанную скандинавскими монахами. Хотя в наше время не найдено и следов этого монастыря, любопытно сопоставить с этим фактом, указанным в донесении Антонио Дзено, встречу капитана Гро[15] с несколькими сотнями кочевников определенно европейского типа в тех же широтах, но уже в 1828 году. Кто эти кочевники? Далекие потомки колонистов Эйрика, ставшие постепенно такими же дикими, как эскимосы, с которыми они делят жалкое существование? Вполне правдоподобное предположение, тем более что так происходило и во многих других точках земного шара, где белые люди жили среди первобытных народов, переняв их образ жизни, но не смешиваясь с ними.

За этой плодотворной на результаты экспедицией последовала другая. Толчком послужили рассказы старого финского моряка, который взялся проводить братьев Дзено к неведомым землям. Путешественники потерпели неудачу, и Антонио, после того как с большим трудом привел обратно остатки флотилии, скончался подле князя Дзикми.

Никколо еще четырнадцать лет оставался во владениях князя — благодетеля и друга братьев. За это время он написал множество писем Карло, великому венецианскому адмиралу. Несколько этих писем, найденных позднее в архивах семьи, а также карта, где рукой Никколо очерчены морские берега к северу от Шотландии и к западу от Норвегии, были опубликованы[16]. Несмотря на неточности в месторасположении указанных на карте земель, они легко узнаваемы. Так, на северо-западе от Шотландии отмечен большой остров — Фрисланд, давший пищу многим ошибочным предположениям и спорам. На самом деле это Фарерский архипелаг, многие местные названия совпадают с картой венецианца. Эстланд, между Фрисландом и Норвегией, — это Шетландские острова. К северу от Фрисланда расположена Исландия, а над ней на севере и на западе нависает Гренландия, ясно обозначенная в форме гористого полуострова, с названиями по обеим сторонам водных потоков и мысов, и под двойным именованием Гроландия и Энгронеланд. И наконец, к югу от оконечности Гренландии — два острова, выходящих за рамки карты, Эстотиланд и Дросео, описываемых иногда под именами Хеллуланд и Винланд.

Однако, несмотря на то что труд братьев Дзено представляет огромный интерес, было бы не совсем правильно представлять эти экспедиции, особенно вторую, как еще одно открытие Америки в XIV веке.

После братьев Дзено и до настоящего времени скандинавы уже не предпринимали более попыток, направленных на завоевание Арктики.

Зато эстафету полярных исследований подхватили англичане, снискав на этом поприще немалую славу.

Первое путешествие Христофора Колумба в 1492 году приковало внимание всей Европы. Лихорадочное возбуждение вызвали чудесные открытия великого мореплавателя. Венецианский торговец, обосновавшийся в Англии, Джованни Кабот[17], или Джон Кабот, как его называют британцы, задумал отыскать на севере или северо-западе путь в Катай (Китай) и в «Индию», найденную Колумбом в тропических широтах.

Кабот легко добился от Генриха Седьмого высочайшего дозволения отправиться от имени короля Англии на открытие «всех земель, морей и заливов на западе, востоке и севере». Четыре корабля, оснащенных богатейшими купцами Бристоля, вышли в море весной 1497 года. Джон Кабот привлек к участию в своем предприятии сына Себастьяна[18]. Следуя на запад-северо-запад между пятидесятой и шестидесятой параллелями, 24 июня того же года он достиг, по всей видимости, побережья Лабрадора между 56 и 57° северной широты. Судовые журналы и карта Кабота, к несчастью, утрачены, и нам так недостает сведений об этой первой экспедиции!

На следующий же год Себастьян Кабот, не откладывая, вновь отправился в путь. Он значительно продвинулся к северу по сравнению с предыдущим путешествием, пройдя до точки, расположенной на шестьдесят седьмом с половиной градусе, то есть на северной оконечности Девисова пролива. Возвращаясь на юг, он открыл Ньюфаундленд, названный им «Терра ди Бакалауш», или Тресковой землей, и спустился вдоль побережья до 35° северной широты, то есть оказался всего в пяти градусах от Флориды. Недостаток провианта заставил его повернуть назад. Таким образом, пока Колумб совершал свое третье путешествие, честь открытия восточных берегов Америки от Девисова пролива до Флориды завоевали отец и сын Каботы.

Почти полвека спустя, а точнее через сорок восемь лет, в 1546 году, семидесятилетний Себастьян Кабот на регентском совете Эдуарда VI предложил снова начать поиски пресловутого прохода в Китай, но не на северо-западе, а на северо-востоке. Карта Птолемея, единственная, из которой в то время черпали сведения об этих районах мореходы, подсказывала эту идею. Проект Кабота получил пылкое одобрение, и два корабля под командованием Хью Уиллоуби и Ричарда Ченслера вышли из Лондона в 1553 году и повторили маршрут Отера, осуществленный шестьюстами годами ранее. Судно сэра Хью затерялось у берегов Лапландии, возможно, экипаж погиб от холодов и недоедания вместе с капитаном. Более удачливый Ченслер продолжил свой поход на север, прошел в Белое море и высадился в Архангельском (Архангелогородском) порту. Узнав, что эти края подвластны Великому князю Московскому, чья резиденция находилась довольно далеко от Архангельска, в большом городе внутри страны, он пожелал ему представиться. Ченслер прибыл в Москву, был обласкан Иваном Васильевичем и заключил с великим князем, первым удостоившимся царского титула[19], торговый договор от имени своего правительства и Лондонской торговой компании.

Сразу после возвращения Ченслера Лондонская торговая компания снарядила еще один корабль, чтобы дополнить открытия предыдущей экспедиции. Получив новое задание, братья Барроу[20] в 1556 году прошли дальше на восток от Белого моря и обследовали всю часть Ледовитого океана, что омывает Самоедский берег к западу от Урала. От дельты Печоры они повернули к острову Вайгач и южной оконечности Новой Земли, и только жестокие морозы помешали им пройти через Карский пролив[21].

Честь обойти вокруг Новой Земли принадлежит нидерландским мореходам; сбросив испанское ярмо, голландцы всеми силами стремились развить собственную торговлю. Поскольку амстердамские купцы жестко соперничали с лондонскими негоциантами, они также задумали найти пресловутый северный путь в Китай и Индию. Командование первой экспедицией вверили Корнелису Корнелисзону Наю, но настоящим главой предприятия явился Виллем Баренц, уже известный по нескольким путешествиям в Арктику. Отважный и опытный мореплаватель стал капитаном одного из четырех судов исследовательской эскадры, которая вышла в море в 1594 году.

Обогнув Нордкап и Лапландию, разведчики вышли к Белому морю. Затем два корабля под предводительством Корнелисзона направились к острову Вайгач, в то время как Баренц, также на двух судах, взял курс на Новую Землю. Он первым обследовал весь западный берег острова на протяжении в шесть географических градусов, вплоть до мыса Нассау на широте в 76°25′[22]. Непогода заставила его повернуть на юг, и он воссоединился с Корнелисзоном, прошедшим обратно через Вайгачский пролив[23], после разведки берега, поворачивающего на юго-восток. На самом деле, в этой части побережья образуется Карский залив[24], предшествующий устью Оби. Но, введенные в заблуждение очертаниями берегов северной Азии на карте Птолемея, голландцы решили, что они дошли до начала прямой дороги на Катай. Они поспешили вернуться, чтобы принести в Голландию радостную новость. Баренц встретился с ними в Белом море, и эскадра взяла курс на родину.

Вторую, еще более значительную экспедицию возглавил Баренц. Но поскольку опыта плавания в арктических водах тогда явно не хватало, флотилия слишком поздно отошла от острова Тессела — 2 июля 1595 года. В результате Баренц в районе острова Вайгач увидел непроходимые льды. Он пытался бороться со снегом, туманами и яростными северными ветрами, но тщетно; пришлось вернуться в Европу.

Неласковый климат едва знакомого нового региона несколько охладил пыл трезвомыслящих практичных голландцев. И все-таки на следующий, 1596 год, на этот раз уже в мае, вновь два корабля под командованием Баренца вышли в путь с твердым намерением попытаться пройти по более высоким широтам.

Это необыкновенно отважное путешествие внушает восхищение. Корабли одним броском преодолели огромное расстояние до восьмидесятой параллели, почти не отклоняясь от меридиана Амстердама! Они обнаружили скопление островов, покрытых остриями пиков и ледниками, — то был Шпицберген![25]

Капитан второго судна Ян Рип предложил идти на восток прямо по этой высокой широте, но Баренц нашел более надежным спуститься на юго-восток к Новой Земле. Эта часть пути также прошла благополучно, и голландцы вскоре опознали мыс Нассау и пошли дальше на восток. Но тут поднялись ледяные восточные и северо-восточные ветры, которые несли целые горы льда и не позволили идти дальше. Окруженная со всех сторон льдами, угрожавшими раздавить корабль, экспедиция не смогла даже повернуть обратно. Пришлось решиться на зимовку в этом унылом краю, самую жестокую, какую только можно представить. Что Баренц и его экипаж претерпели от мороза и различных болезней в течение следующих десяти с половиной месяцев, превосходит всякое воображение, а история навигации не знает ничего более мрачного. На берегах Новой Земли, в заливе, названном голландцами Ледяной Гаванью, они провели ужасную зиму; нельзя не восхититься веселым нравом, дисциплиной и самообладанием неунывавших моряков, построивших дом из плавника, принесенного течениями, и корабельных досок. Койки расположили вдоль внутренних стен жилища, а бочку превратили в ванну. Снег нисколько не мешал зимовщикам; наоборот, сугробы, наметенные бешеными метелями даже поверх крыши, защищали от потери тепла.

Когда появление солнца обозначило наконец измученным морякам час освобождения, оказалось, что судно наполовину разломано давлением льдов и не подлежит ремонту. Пришлось его бросить и на двух беспалубных баркасах пуститься по волнам бурного моря, покрытого плавучими льдинами. Баренц не дожил до счастливого дня возвращения на любимую родину. Он слабел с каждым днем, но при этом нисколько не берегся, и ничто не говорило о близости фатальной развязки. Только сам Баренц чувствовал приближение смерти. Некоторое время спустя после начала скорбного пути по морю, получившему впоследствии его имя, Баренц, услышав, что один из матросов очень плох, сказал: «Кажется, и я долго не протяну». Один из его товарищей, историограф путешествия, Геррит Де Фер[26], добавляет: «Никто и не думал, что Виллем Баренц настолько болен; мы беседовали, рассматривая нарисованную мной небольшую карту нашего путешествия, и высказывали различные предложения. Затем Баренц сложил карту и сказал: “Геррит, дай мне попить!” Он выпил и вдруг почувствовал дикую слабость; глаза его закатились, и он умер настолько внезапно, что мы даже не успели позвать капитана, находившегося в другой шлюпке».

Экспедиция продолжила свой путь вдоль берегов России. Наконец, голландцы повстречали поморских рыбаков, оказавших им всяческую помощь; затем они сделали остановку в Коле и вернулись в устье Мааса только 26 октября 1597 года.

Три путешествия голландцев, завершившиеся столь несчастливо, долго не находили последователей. Но они оставили значительный след в истории навигации. Мы обязаны Баренцу открытием двух самых крупных островов арктических морей: Новой Земли и Шпицбергена[27]. Кроме того, выйдя на северную оконечность последнего, Баренц достиг широты в 80°11′, к которой до него ни разу не приблизился ни один навигатор, да и в наши дни это достижение ненамного превзойдено исследователями полюса.

Еще несколько слов об этой экспедиции: недавнее открытие как бы придало ей вторую жизнь. В 1871 году капитану Карлсену, норвежцу, посчастливилось найти в Ледяной Гавани домик зимовщиков, в точности такой, как его описал Геррит Де Фер; все осталось на местах — кастрюли над очагом, старинные часы, утварь, оружие, чарки, музыкальные инструменты и книги, убивавшие скуку долгими зимними вечерами и скрашивавшие двести семьдесят лет назад жуткую полярную ночь. Трогательные реликвии перевезли в Голландию, и теперь они выставлены в музее Гааги.

После славных походов голландца Баренца самыми значительными путешествиями, предпринятыми в нехоженых приполярных районах, можно считать плавания Генри Гудзона[28]. Чтобы отыскать проход через Северный полюс, он снарядил за счет Лондонской торговой компании, ставшей вскоре Московской, небольшое судно водоизмещением в восемьдесят тонн, названное «Хоупвелл» («Добрая Надежда»), Его экипаж состоял из двенадцати матросов и одного юнги![29]

Дрожь охватывает, как только подумаешь об отважном безумце, который всерьез вознамерился пуститься в Японию прямым курсом через полюс, тем более что он и в самом деле осуществил эту затею; впрочем, Гудзон организовал свое предприятие с тщательностью и здравым смыслом, присущим современным, куда лучше экипированным экспедициям.

«Хоупвелл» вышел из Грейвзенда в мае 1607 года, 26 числа прошел в виду Шетландских островов, обогнул Шпицберген, достигнув 81° широты, и после тысячи всяческих опасностей и перипетий 13 июня оказался у берегов Гренландии. Далее Гудзон намеревался вернуться в Англию, обогнув северную оконечность Гренландии через пролив Девиса, но по сильному сверканию льдов на северном горизонте понял, что здесь ему не пройти. На обратном пути он обнаружил до тех пор неизвестный остров, который окрестил Tushes de Hudson[30]. Несомненно, это остров, незаслуженно названный позднее по имени голландского капитана Яна Майена, якобы заметившего его некоторое время спустя, в 1611 году[31].

В 1608 году Генри Гудзон организовал еще одну экспедицию, чтобы попытаться пройти между Шпицбергеном и Новой Землей. Теперь он отправился в неизвестное вместе с сыном Джоном и экипажем из четырнадцати человек. 22 апреля он покинул берега Темзы, и уже 9 июня его маленький корабль достиг паковых льдов[32] на широте 73°29′. Он надеялся обнаружить проход, но льды повсюду были плотными и крепкими, как скала, и ему пришлось отказаться от своего проекта. Он взял курс на восток вдоль ледового барьера, возвышавшегося по левому борту наподобие крепостной стены, и выискивал в нем хоть малейший просвет, пока не оказался у берега Новой Земли на широте 72°25′. Таким образом он убедился, что ледовая преграда между Новой Землей и Шпицбергеном непроходима, так же как та, что остановила его в предыдущем путешествии между Гренландией и Шпицбергеном.

Гудзон сделал все, что только может сделать самый смелый мореход на таком хрупком суденышке, как миниатюрный «Хоупвелл», и ни один исследователь не превзошел его в этом направлении с тех пор, как отважный англичанин повернул вспять от неприветливых берегов северных земель. Он возвратился в Грейвзенд 26 августа.

Дерзкие плавания Гудзона принесли открытия, которыми не преминула воспользоваться Московская компания, а впоследствии английские и голландские судовладельцы. Гудзон обнаружил необыкновенное скопление китов в обследованных им районах, и китобои ринулись на промысел в окрестности Шпицбергена.

Так завершились полярные исследования Гудзона.

Позже, уже прославившийся и почти великий благодаря своим первым блестящим плаваниям, свершив немало гидрографических и физических открытий, в том числе отклонение магнитной стрелки, он обнаружил на восточном берегу Америки большую реку, названную в его честь.

Это произошло в 1610 году, когда, по-прежнему неутомимый, он предпринял еще одну значительную морскую экспедицию на север Нового Света. Первым делом Гудзон обогнул Лабрадор, назвав его северо-западную оконечность мысом Вулстенхолм, затем через широкий пролив, принявший впоследствии его имя, вышел на обширную водную гладь, которую окрестили Гудзоновым заливом, хотя он вполне заслуживает называться морем. Вскоре судно Гудзона сковали льды, вынудив его зазимовать уже 10 ноября. Поначалу экипаж кормился перелетными птицами, но вскоре наступил изнуряющий голод, который едва удавалось утолить мхом и лягушками. Когда наконец начался весенний ледоход, какое-то время выручала рыбалка, но, к несчастью, недолго. В первых числах июня Гудзон разделил между членами команды остаток провианта. Его можно было растянуть от силы на пятнадцать дней! Лишения, болезни и голод — плохие советчики — возбудили безумную взаимную ненависть. Большая часть членов экипажа винила во всех бедах мужественного капитана, стоически переносившего страдания и служившего примером остальным. 21 июня разразился бунт. Особенно удручало, что главным подстрекателем заговора оказался Грин, секретарь капитана — своего благодетеля! Несчастного Гудзона связали, а затем вместе с больными и немощными спустили в шлюпку среди моря, покрытого льдинами. Им оставили охотничье ружье, несколько зарядов и минимум продуктов. Больше никто никогда не видел и не слышал о беднягах, чей конец наверняка был ужасным.

Прощелыга Грин занял место капитана, но вскоре погиб в стычке с туземцами. Уцелевшие варили шкуры животных, поедали порошок из дробленых костей и даже свечи! Многие умерли от голода, а те, кто выжил, превратившись в неузнаваемые скелеты, добрались в конце концов до Голуэя в Ирландии.

В 1615 году Байлот и Баффин[33] обследовали берега Гудзонова пролива, на следующий год прошли вдоль берегов Гренландии, затем через Девисов пролив и намеревались идти дальше на запад. Они разыскали вход в пролив Ланкастер, но не смогли в него проникнуть. Экспедиция продолжила путь на север и обнаружила залив, названный ими заливом Джонса;[34] но пройти его опять не удалось из-за льдов. Надежда постепенно испарилась, команда ослабела, и корабль вернулся в Англию. Именем капитана Баффина нарекли море, которое он обследовал[35].

Это путешествие оказалось последним сколько-нибудь значительным в XVII веке. Поиски северо-западного прохода приостановились на целых шестьдесят лет. Было предпринято, правда, несколько попыток прорваться сквозь льды со стороны Гудзонова пролива, но они оказались напрасными, по крайней мере с точки зрения поставленной цели.

ГЛАВА 2

Джон Росс. — Эдвард Парри и его экспедиции. — На восемьдесят втором градусе широты. — Сэр Джон Франклин.

Какими бы интересными и героическими ни были последующие плавания бесстрашных моряков по гибельному пути в ледяной ад, мы поспешим обратиться к современному периоду, весьма плодотворному, но — увы! — омраченному длинным скорбным мартирологом.

С самого начала XIX века полярные экспедиции организовывались с исключительной планомерностью, тщательностью и целенаправленностью.

Цели путешественников не изменились, по крайней мере в первой половине столетия. Все они стремились к открытию пресловутого прохода сквозь льды на Дальний Восток. Мореплаватели, знаменитые как научными познаниями и искусством навигации, так и личным мужеством, считали за честь испытать свои силы на пути к открытию, которое навеки прославило бы и их самих, и их отчизну.

К тому же условия исследований намного улучшились. Увеличился тоннаж кораблей, которые оборудовались согласно предназначению; чтобы сделать более сносной страшную арктическую зимовку, много внимания уделялось гигиене и заготовке продуктов.

И наконец, по-прежнему отдавая предпочтение коммерческим интересам, покорители северных путей не пренебрегали, как ранее, научными изысканиями, ставшими во второй половине века единственной целью труднейших и великолепных походов. Мореплавателей теперь сопровождали естествоиспытатели, геологи и астрономы, которые серьезно исследовали районы вдоль пути следования и привозили точные и полезные отчеты. Кроме того, теперь не только открывали новые края и местности, но также изучали обычаи и достижения неизвестных народов, тщательно наблюдали за вращением земного шара, а также углубляли познания о природе и дарах земель и омывающих их морей.

В 1818 году, после продолжительных войн, отвлекавших все силы европейских народов, начался новый виток путешествий в неведомые земли, в частности, в северном направлении. Англия, самая могущественная морская держава, возглавила движение. Сэр Джон Росс[36], офицер, отличившийся в военно-морских сражениях, получил приказ разыскать пресловутый северный проход, который сделал бы короче путь на Дальний Восток. Экспедиция состояла из двух кораблей: «Изабеллы» под командованием Джона Росса и «Александра» под началом капитан-лейтенанта Эдварда Парри[37]. Росс пустился в плавание по великому северо-западному пути, который столько раз пытались одолеть его предшественники! Пройдя Девисовым проливом в виду острова Диско, он вышел на простор неизвестного залива, который назвал заливом Мелвилл. Естественно, суда с большим трудом продирались через плавучие льды, но вскоре показались заснеженные берега. Против всяких ожиданий, путешественники встретили здесь немалочисленные группы первобытных северян, передвигавшихся на санях, запряженных собаками; при виде европейцев туземцы испытали безграничное удивление. Несчастные никогда не видели морских кораблей! Благодаря дружеским приветствиям находившегося на борту гренландского эскимоса, служившего переводчиком, они вскоре пришли в себя, и любопытство взяло верх над испугом.

Вот первые вопросы, с которыми они обратились к толмачу:

— Что это за громадина? Она свалилась с солнца? Или с луны?

Подойдя поближе, туземцы с недоверием щупали обшивку судна, видимо считая, что это какое-нибудь морское чудовище неизвестной им породы, наделенное душой и разумом. Паруса, хлопавшие на ветру, напоминали им огромных размеров крылья гигантской птицы. Наивное недоумение детей природы забавляло команду.

Несколько пустячных подарков и полных до краев стаканов вина окончательно покорили гостей. При виде такой щедрости они странным образом выразили свою благодарность, несколько раз потянув себя за кончик носа, что, должно быть, означало верх удовольствия. Полностью успокоенные, туземцы поднялись на борт «Изабеллы», в то время как судно Парри маячило в далекой дымке. Гости с бесподобным восторгом изучали необычные и многочисленные предметы на палубе, как бы образовывавшие новый, незнакомый для них мир. Планшир из меди, ввергнувшей их в глубокое изумление; топор, простой гвоздь, да еще металлическая цепь! Они никогда раньше не видели железа! А такелаж, реи! Они не ведали, что такое дерево, и тем более не представляли, как получаются текстильные изделия. Глядя на мачты, они принимали их, без сомнения, за части скелета какого-то морского великана:

— Ого! Неужели на свете есть звери с такими костями?

Вскоре капитан Росс снялся с якоря и дошел до 76-й параллели. Море было пока свободно ото льдов, но на горизонте появилось нагромождение торосов, преграждавшее дорогу. Он решил, что дальше пройти невозможно, и повернул обратно.

В последующие несколько лет состоялись еще несколько значительных экспедиций, в том числе и под командованием капитан-лейтенанта Парри, к которому мы еще вскоре вернемся.

Росс десять лет провел в бездействии, а затем, опасаясь, видимо, что Парри, чья слава неизмеримо возросла, без его участия откроет великий северо-западный проход, он стал добиваться от английского правительства новой милости — командования еще одной экспедицией. Но, увидев, что лорды адмиралтейства не расположены в его пользу, он обратился к одному из своих друзей, богатому купцу Феликсу Буту. Коммерсант с полным доверием отнесся к проектам сэра Джона и взял на себя все расходы по оснащению экспедиции. Он истратил на это предприятие огромную по тем временам сумму — восемнадцать тысяч фунтов стерлингов, то есть четыреста пятьдесят тысяч франков, что почти равнялось вознаграждению, обещанному правительством за открытие северо-западного пути. Поскольку на судне с паровым двигателем намного легче передвигаться в арктических морях, чем на паруснике, Росс подготовил к плаванию «Виктори» («Викторию»), пароход водоизмещением в восемьдесят пять тонн с небольшой осадкой, показавшийся сэру Джону подходящим для такой цели. «Виктори» вышла из Вулиджа 23 мая 1829 года, 13 июля вошла в Девисов пролив, а 23 числа того же месяца пристала к берегу у датского поселения Хольстейнсборг на широте 66°58′. 27 июля она покинула гренландский берег, пересекла Баффинов залив и 6 августа вошла в пролив Ланкастер. Десятого числа капитан Росс обогнул мыс Йорк и мыс Уоррендер, а тринадцатого открыл залив, который назвал заливом Аделаида.

Четырьмя годами ранее именно в этом месте Эдвард Парри покинул один из своих кораблей, «Фьюри» («Фурия»), при обстоятельствах, о которых мы узнаем позднее. Провиант Парри был заботливо складирован на суше, с тем чтобы им при надобности воспользовалась другая экспедиция. Часть продуктов осталась в приемлемом состоянии, особенно мясо и овощи в герметично запаянных ящиках, а также вино, спирт, сахар, сухари и мука. Росс приказал погрузить все, что могло позволить ему продлить пребывание в Арктике, после чего «Виктори» вошла в пролив Принс-Риджент (Принца-Регента), достигнув, таким образом, точки, где были сделаны последние открытия. Росс прошел вдоль берегов неизвестной ранее земли, объявив ее владением английской короны, и названной им Бутия, по имени щедрого судовладельца. Плавание продолжалось до 30 сентября 1829 года; в этот день «Виктори» была затерта льдами. Пришлось зимовать, к чему, впрочем, команда Росса была готова. В начале нового, 1830 года появились эскимосы, предоставившие капитану драгоценные географические сведения, а также продукты, великолепно выдрессированных собак и сани — то есть наилучший транспорт для этих краев, который позволял осуществить новые открытия. Несмотря на свирепые морозы, Росс, точно определив местонахождение судна, в сопровождении своего племянника Джеймса[38] отправился в путь. К северо-западу от Порт-Феликса, места зимовки, они обнаружили реку Стенли, озеро Оуэн и перешеек, отделяющий пролив Принс-Риджент от западного океана, затем срезали северо-восточную оконечность Америки и вернулись на корабль, собрав богатейший урожай наблюдений.

Зима никак не кончалась, 1 июня еще не было ни малейших признаков потепления. Тем временем Росс определил местонахождение магнитного полюса в точке на широте 70°7′ и на долготе 45°;[39] он отметил свое открытие возведением «керна», или пирамиды из камней, прикрывавшей ящичек с меморандумом о своем достижении. Плен «Виктори» длился одиннадцать месяцев, после чего льды на время отступили. Росс отдал приказ сниматься с якоря, и корабль тотчас взял курс на родину. Пятнадцать дней спустя ударила еще более жестокая стужа, которая вновь сковала корабль, приговорив несчастный экипаж к еще одному зимнему заключению почти на том же месте! 1831 год встретили в унынии и грусти, но, в сущности, в относительном изобилии, благодаря продуктам, найденным возле «Фьюри». Наступил август, вот-вот море очистится от льда… Удастся ли на этот раз выскользнуть из цепких лап пролива Принс-Риджент? Наконец команда дождалась вскрытия льдов. «Виктори» медленно покидает гавань. Все полны надежд, пьяны от счастья, бьющего через край. «Виктори» проходит… четыре мили, после чего внезапная снежная буря бросает ее в глубину небольшой бухты, где льдины в мгновение ока окружают судно и замуровывают его наглухо в проклятой, видимо, гавани. Освободиться невозможно. А вскоре вновь наступает зима, третья по счету! Морозы 1832 года с особенной яростью набросились на несчастных путешественников. Почти никого не миновала цинга, а в кубрике температура опускалась до минус сорока семи градусов!

Запасы продуктов и горючего подходили к концу, и под угрозой голодной смерти капитан Росс принял болезненное решение — покинуть корабль. Любой ценой следовало добраться по льду до берега, где команда еще как-то сможет прокормиться остатками провизии «Фьюри». Моряки подняли на клотик флаг и выпили по стаканчику, прощаясь с родным кораблем. Горе сэра Джона Росса нельзя передать словами. «Виктори» стала первым судном, которое он был вынужден покинуть после сорокадвухлетней службы на тридцати шести кораблях!

Наперекор судьбе бесстрашные англичане с удивительной энергией преодолевали ледяную пустыню. Они использовали пилы и взрывчатку, чтобы расчистить себе дорогу, и продвигались вперед, несмотря на препятствия. Во что бы то ни стало, надо идти, чтобы достигнуть широт с более милосердным климатом.

…Меж тем день за днем проходил в страшных лишениях и изнурительном, тяжком труде. Только душевные силы поддерживали несчастных; они тащились, несмотря на слабость и отчаяние. Продукты таяли, ежедневный рацион сократили до минимума, который едва позволял не умереть с голоду. Количество больных росло с каждым днем, увеличивая нагрузку, возложенную на плечи трудоспособных, если можно так выразиться, людей.

Еще несколько дней, и наступит жестокая агония!

И как в душераздирающей концовке драмы, вышедшей из-под плодовитого пера богатого на выдумку автора, в тот момент, когда чувство безысходности охватило всю команду, раздался крик наблюдателя:

— Парус!

В мгновение ока шлюпки спустили на воду, и, казалось бы, изможденные моряки с невероятной энергией налегли на весла.

А может, это только иллюзия голодного воображения? А парус… и не парус вовсе, а только айсберг, плывущий по воле волн? Но они гребли в последнем отчаянном усилии, которое должно было бы полностью обессилить истощенных, но мужественных моряков.

Нет никаких сомнений, это корабль!

Вдруг поднимается ветер, а с судна не видят лодки, затерявшейся среди льдин! Оно удаляется и вот-вот исчезнет, оставив бедняг на краю могилы! И начинается яростная погоня, со слезами, проклятиями и молитвами… Судно все дальше и дальше… как внезапно ветер стихает!

Шлюпки Росса продолжают движение; наконец их заметили — спасение!

По вдвойне счастливому, поистине чудесному стечению обстоятельств судно, принявшее на борт умиравших от голода, измученных болезнями и тяжким трудом путешественников, — это та самая «Изабелла», которой в 1818 году командовал Джон Росс во время своей первой экспедиции; британское правительство послало корабль на поиски пропавших моряков.

В конце октября 1833 года Джон Росс и его мужественная команда вернулись наконец на родину. Правительство произвело капитана в контр-адмиральское звание, а его племянник Джеймс получил чин капитана первого ранга.

Вернемся теперь на несколько лет назад, в те уже далекие времена, когда сэр Джон Росс, сорвавший теперь единодушную овацию нежданным возвращением, был весьма холодно принят своими согражданами после первого арктического путешествия. Результаты этой экспедиции, предпринятой в 1818 году и преждевременно законченной через шесть месяцев, оказались довольно посредственными, и Парри, заместитель Росса, обрисовал ее в весьма резком тоне. С другой стороны, Эдвард Парри, тогда еще молодой офицер двадцати девяти лет от роду, утверждая, что его командир ошибся и слишком быстро отступил из боязни быть затертым льдами, привлек внимание лордов адмиралтейства к своей особе. Правительство решило организовать еще одну экспедицию, а командование доверило Парри. Назначенный капитаном «Хеклы», которую сопровождал «Грайпер» («Схватывающий»), он вышел в море 11 мая 1819 года и 21 июля углубился в пролив Ланкастер, загроможденный плавучими льдинами. Не обращая внимания на препятствия, Парри упорно шел на северо-запад. 4 сентября он пересек 110° западной долготы и стал претендентом на получение двух тысяч фунтов стерлингов (пятисот тысяч франков), обещанных адмиралтейством английским мореплавателям, которые смогут продвинуться до этого меридиана.

Парри обследовал весь пролив Ланкастер и, пройдя до отметки в 113°54′ западной долготы, открыл остров Мелвилл и пролив Веллингтон. 24 сентября ему пришлось искать место для зимовки; он выбрал на юге острова Мелвилл местечко Уинтер-Харбор, что означает «Зимняя бухта». Экспедиция провела десять месяцев во льдах, страдая от жуткой стужи; ртуть в градусниках неизменно замерзала в течение нескольких недель, то есть температура опускалась ниже минус сорока пяти градусов. Половина матросов обморозили носы и ноги. Но через десять месяцев Парри возобновил свой маршрут. Он хотел пробраться еще дальше на запад, лишь полное изнеможение команды вынудило его вернуться в Англию, куда он прибыл в 1820 году.

Британское адмиралтейство вполне удовлетворилось достигнутыми результатами, горячо поздравило Парри и охотно предоставило ему два корабля для продолжения открытий. Он отправился в путь 8 мая 1821 года; но его суда два раза подряд попадали в ледовый плен, с 8 октября по 2 июля следующего года и с 31 октября 1822 года по август 1823 года, а потому Парри вернулся, ничего не прибавив к итогам своей первой экспедиции.

Никто не посмел упрекнуть его в относительной неудаче и двух зимовках подряд, и бесстрашный мореплаватель вновь устремился на поиски неведомого. 8 мая 1824 года «Хекла» в сопровождении «Фьюри» вышла в море. Прибыв в пролив Ланкастер, Парри продолжил его исследование, но и на этот раз не смог избежать ледовой ловушки и зазимовал в Порт-Боуэне — бухте в районе пролива Принс-Риджент, где оставался с 28 сентября 1824 года до 20 июля 1825 года. В довершение всех бед во время вскрытия льдов «Фьюри» раздавило торосами. Экипаж, к счастью, спасся. Запасы с пострадавшего корабля аккуратно сложили на берегу, и благодаря удивительной предусмотрительности Парри они здорово пригодились четыре года спустя сэру Джону Россу. Практически Парри спас будущего адмирала и его экипаж от голодной смерти во время зимовки, растянувшейся на три года.

В октябре Парри вернулся в Англию, убежденный в невозможности пройти северо-западным путем. И тогда у него возникла идея экспедиции к Северному полюсу.

Таким образом, вопрос арктической навигации стал уже не коммерческим, а чисто научным.

ПАРРИ

Долголетний опыт многочисленных мореплавателей убедительно доказал невозможность достичь Северного полюса морским путем, и в светлые головы двух наиболее видных исследователей Арктики, сэра Джона Франклина и сэра Эдварда Парри, пришла мысль, что самым верным способом осуществления интереснейших и важнейших исследований в этом направлении является путешествие на санях, запряженных собаками. Этот оригинальный для своего времени проект не замедлил реализоваться.

Парри, как будет видно позднее, ошибся в выборе маршрута и времени года для такой экспедиции, но он заложил фундамент глубоко продуманной системы полярных исследований с помощью саней, давшей позднее великолепные результаты и доведенной до совершенства гением сэра Леопольда Мак-Клинтока[40].

Адмиралтейство полностью одобрило проект Парри добраться до полюса на лодках-санях по льду и по пространствам чистой воды, которые то и дело встречаются в арктическом море. 3 апреля 1827 года Парри вышел в море на «Хекле», намереваясь пройти по меридиану Шпицбергена. Одним броском «Хекла» достигла высокой широты в 81°5′, где встретила дрейфующие в северном направлении льдины, но не обнаружила ни малейшего признака многолетнего полярного льда. Это случилось 14 апреля. Но Парри на этот раз не стремился идти на судне к полюсу; он хотел только выбрать надежную гавань. Ему удалось найти прекрасную якорную стоянку, которую он назвал бухтой Хекла, на северном берегу Шпицбергена с координатами в 79°55′ северной широты и 16°53′ восточной долготы.

И вот началось крайне любопытное, дерзкое предприятие, которое, несмотря на неудачу, снабдило последующих исследователей драгоценными сведениями и разбудило в них дух благородного соревнования. «Хекла» беспрепятственно стала на якорь в бухте, носившей теперь ее имя, и была оставлена на капитана Крозье[41] — будущего спутника Джона Росса в антарктическом путешествии и адмирала Франклина в великом и трагическом открытии северо-западного прохода. 21 июня, после полудня, при прекрасной погоде и температуре в почти 15° ниже нуля по Цельсию, полностью подготовленные катера на полозьях, «Энтерпрайз» («Смелое предприятие») и «Тентетив» («Пробный»), взяли курс на Северный полюс.

Парри находился вместе с господином Беверли на первом судне, а Джеймс Росс и Эдвард Бэрд — на втором. Экипаж каждого составляли десять солдат морской пехоты и два моряка. Эти плоскодонки имели семь английских футов в ширину и двадцать — в длину; корпуса были изготовлены из твердых пород дерева — американского орешника и ясеня. На форштевне[42] установили обшивку, обеспечивавшую упругость при частых столкновениях со льдинами. Она состояла из нескольких слоев; с внешней стороны — оболочка из непроницаемой просмоленной парусины, затем — тонкий слой сосновых пластин, потом войлочная прослойка и, наконец, доски из дуба; все это было туго скреплено с корпусом стальными болтами. По обе стороны киля выступали мощные металлические полозья, как у саней, с помощью которых шлюп полностью вытаскивался на лед. Передние концы полозьев были связаны кожаными ремнями, к которым крепились ремни из конского волоса.

Каждое суденышко имело по две скамьи для гребцов, небольшие трюмы на носу и корме, вдоль бортов ящики для хранения провианта и сухой одежды, бамбуковую мачту и парус из дубленой холстины, четырнадцать небольших гребных весел и одно рулевое весло на корме. Ясная, тихая погода, а также течения, несшие льдины перед ними, казалось, благоприятствовали прошедшим на веслах мимо Семи островов[43] морякам. Но 23 числа они натолкнулись на ледовый массив; пришлось вытянуть суденышки на лед. Случилось это на широте 81°12′51″.

Тогда-то, собственно, и началось труднейшее путешествие. Чистый вес каждого катера на полозьях составлял 1539 английских фунтов (685 килограммов), плюс провизия — 3753 фунта (1700 килограммов), плюс, предположим, по двести восемь фунтов (94 килограмма) на человека, и кроме того, четверка легких саней по двадцать фунтов (9 килограммов). Ежедневный рацион членов экспедиции состоял из десяти унций[44] сухарей, девяти унций пеммикана[45], одной унции какао и примерно одной четверти пинты[46] рома. Все спали внутри катеров, укрываясь парусом, и продвигались вперед по ночам.

Трудно представить более трудный и обескураживающий поход, чем экспедиция Парри. Он требовал невообразимого мужества и энергии как от офицеров, так и от матросов. К тому же погода того лета выдавала исключительные сюрпризы. Дождей выпало больше, чем за предыдущие семь лет, вместе взятые, а паковый полярный лед, край которого доходит, как правило, до 81° северной широты, и не думал начинать свой обычный прирост на юг. Итак, пришлось продвигаться по разбитому крошеву осколков льдин, размягших и разрушившихся под дождем. Ледяные поля то и дело прерывались нагромождениями «хамек» (торосов); людям по три, а то и по четыре раза подряд приходилось сначала спускать лодки на воду, чтобы пересечь полынью, затем опять переоборудовать лодки в сани. Матросы проваливались по колено в образованные дождями посреди льдин лужи; во многих местах выросли заграждения из «перочинных ножиков», как говорят моряки. Эти «ножики» величиной в восемь — десять дюймов состоят из бесчисленного количества кристаллов и расположены вертикально друг подле друга, острые, как иголки, с обоих концов. Парри пишет, что издалека они смахивают на зеленоватый бархат; он считает, что они образуются под ливневыми дождями, пронизывающими лед насквозь. Только 7 июля путешественники вышли на ровную поверхность пакового льда. 11 числа они обнаружили гораздо более солидную льдину, с торосами высотой в девять — десять метров, с вершины которых они не увидели ничего, кроме бесконечной ледяной пустыни.

Двадцатого июля матросы вытащили шлюпы на льдину длиной примерно с полмили и толщиной в пять — шесть метров, ограниченную со всех сторон огромными торосами, что не исключало сжатия невероятной силы. Во всех свободных промежутках между мощными полями пакового льда образовался за прошедшую зиму молодой лед толщиной всего от восьмидесяти сантиметров до метра, порой залитый поверху водой.

Двадцать второго числа Парри увидел льдины площадью в три квадратных мили и толщиной шесть — семь метров, и здесь наконец, казалось, он приблизился к крепкому массиву полярного льда, который другие экспедиции встречали уже возле северных берегов Шпицбергена.

Но случилось это слишком поздно или слишком рано! Близился август, и ледяные поля дрейфовали все дальше на юг, сводя практически к нулю неимоверные усилия моряков, из последних сил тянувших сани на север. Скорость движения льдов на юг вскоре превысила четыре мили в сутки. Стало очевидным, что самоубийственно продолжать столь трудный, но напрасный путь, и Парри решил возвращаться, хотя это могло не лучшим образом сказаться на его репутации. Наивысшей широты — 82°45′[47] он достиг 23 июля. Здесь над северным горизонтом распростерлось желтоватое отражение льдов. Это говорило о том, что полярные льды простирались очень далеко, возможно, бесконечно далеко на север, так как желтоватый отсвет в небе выдает ледовую поверхность. Путешественники находились в тот момент в ста семидесяти двух милях от «Хеклы» (больше, чем в трехстах километрах)[48], но на самом деле они преодолели двести девяносто две мили, из них двести по воде и девяносто две по льдам. После шестидесятидневного отсутствия шлюпы вернулись в бухту Хекла; через несколько дней Парри вышел в море и 6 октября вошел в устье Темзы.

Парри не обнаружил новых земель во время санного похода, хотя и вытягивал ил из прорубей на 82-й параллели. Но, помимо того что он подошел ближе кого-либо из цивилизованных людей к Северному полюсу, его дерзкая попытка послужила уроком его последователям. Первой причиной неудачи, впрочем весьма относительной, послужила непогода и невообразимое обилие осадков, что невозможно было избежать или предвидеть. С другой стороны, его метод арктического путешествия содержал определенные ошибки, которые вполне поддавались исправлению. Первая состояла в выборе времени года. Если бы он провел зиму в бухте Хекла и отправился в путь с легкими санями и лодками на полозьях в начале февраля, то, прежде чем ополовинить провиант, проделал бы гораздо больший путь до начала летнего дрейфа льдов к югу[49], совершая ежедневные и регулярные переходы прямо на север. Еще один просчет — недостаточный дневной мясной рацион плюс чрезмерный груз, который приходился на каждого участника экспедиции…

Но все познается только опытом; сэр Эдвард Парри заслужил право называться пионером арктических исследований, ибо первым открыл эффективный способ проникновения в приполярные районы, по крайней мере, при современном развитии транспортных средств и коммуникаций.

ДЖОН ФРАНКЛИН

Сэру Джону Франклину принадлежит важнейшее, можно сказать, исключительное место в истории полярных исследований. Он заслужил его не столько своими собственными изысканиями в унылых заполярных краях, сколько открытиями, последовавшими за его трагическим исчезновением, когда неимоверные усилия по поискам пропавшей экспедиции поставили имя Франклина в ряд тех имен, которыми гордятся моряки всех стран.

Таинственное исчезновение на пути к полюсу Франклина, адмирала британского флота, и двух военных кораблей произвело невыразимо горестное впечатление на весь цивилизованный мир. Многие навигаторы устремились на их поиски, и, хотя после долгих и горьких лет бесстрашного прочесывания негостеприимных арктических берегов никто не обнаружил ни малейшего следа мужественного мореплавателя, они утешали себя тем, что честно исполнили свой долг, а попутно способствовали прогрессу географической науки.

Джон Франклин родился в 1786 году; в сражении под Новым Орлеаном во время англо-американской войны его тяжело ранили, после чего он получил чин капитан-лейтенанта за доблесть. В 1818 году Франклин попытался найти проход на Дальний Восток через район Шпицбергена, и, хотя его плавание потерпело неудачу, он зарекомендовал себя искусным, отважным мореходом и прекрасным наблюдателем. В 1819 году, в то время как капитан Парри отправился на поиски прохода из моря Баффина в Тихий океан, английское адмиралтейство решило организовать сухопутную экспедицию, чтобы определить действительное местонахождение Медного моря и контуры берегов к востоку от реки того же названия[50]. Франклин возглавил экспедицию, в которой приняли участие: выдающийся натуралист доктор Ричардсон, два морских офицера — господа Худ и Бак[51], а также два английских матроса. 30 августа 1819 года они прибыли в факторию Йорк на берегу Гудзонова залива и занялись приготовлениями к походу. Отправившись в путь 9 сентября, они до 22 октября прошли без остановки шестьсот девяносто две мили и, несмотря на наступление холодов, решили добраться до форта Чипевайан на озере Атабаска. Франклин и Бак пошли в авангарде и прибыли в форт 26 марта, совершив в разгар зимы переход почти в девятьсот миль при морозах, достигавших порой 50° ниже нуля по Цельсию. Экспедиция, воссоединившаяся 18 июля, продолжила исследования на пространстве в пятьсот пятьдесят миль; после наступления холодов пришлось зимовать в пункте с координатами в 64°38′ северной широты и 113° западной долготы. Застигнутые врасплох, путешественники оказались перед угрозой голодной смерти, но их выручил самоотверженный Бак, который 18 октября отправился в Чипевайан и вернулся с подмогой, пройдя пешком тысячу сто миль, то есть около двух тысяч километров! 14 июня 1821 года на Медной реке[52] начался ледоход. Франклин спустился по ней до устья, достиг мыса Возвращения на широте 68°30′, открыл залив Коронации Георга IV[53], обследовал обширный и неведомый до тех пор район, не думая возвращаться к месту предыдущей зимовки до наступления первых холодов. В тот год скоротечное приполярное лето кончилось еще быстрее, чем обычно, а потому Франклин и его спутники подверглись суровым испытаниям. Запасы провизии подошли к концу; путникам пришлось питаться сортом лишайника, который они называли «каменной вырезкой»; они вернулись наконец к Медной реке и, за неимением лодки, по очереди переправились через нее в большой корзине, обшитой парусиной. Заключительная часть пути была еще более несчастливой. 4 октября довольно мягкая погода сменилась жестокими холодами. Землю застелило покрывало снега, а до места зимовки, названного Франклином форт Энтерпрайз, оставалось еще сорок миль. Не имея ни крошки съестного, люди, ослабленные трудной дорогой, тревогами и лишениями, отказывались продолжать путь. Бак и трое канадских индейцев ушли вперед. Несколько дней спустя Франклин с семью спутниками отправился за ними, оставив на попечение доктора Ричардсона и лейтенанта Худа всех неспособных идти дальше. Четверо из тех, кого Франклин взял с собой, отстали по дороге. Только один ирокез вернулся к доктору Ричардсону, остальные пропали без вести.

Франклин, полностью истощенный, добрался до форта Энтерпрайз 11 октября; он ничего не ел целых пять суток! Вообразите его разочарование, когда он нашел место прошлогодней зимовки разоренным и пустым, без малейшего следа живых существ, похороненным под толстым слоем снега! В течение восемнадцати дней он кое-как справлялся с этой гибельной ситуацией, питаясь, чтобы не умереть с голоду, только отвратительным варевом из костей и шкур диких животных, убитых год назад!

Только 29 октября к нему присоединились доктор Ричардсон и один из английских матросов; остальные члены экспедиции остались где-то позади. Увидев друг друга, они были ошеломлены устрашающей бледностью и искаженным голосом товарища, не подозревая, что каждый из них представлял столь же жалкое зрелище! На следующий день после прибытия Ричардсона двое индейцев — спутников Франклина умерли от истощения. Последний индеец, а также сам Франклин, доктор Ричардсон и матрос-англичанин тоже были на пороге смерти, но 7 ноября наконец прибыли на помощь трое индейцев, посланные лейтенантом Баком. Еще немного, и они обнаружили бы только трупы!

Как только Франклин и его товарищи несколько окрепли, они вышли из форта Энтерпрайз в ближайшую факторию Компании Гудзонова залива, где встретили господина Бака. Теперь они были в безопасности! Результаты столь невероятно тяжелого путешествия отважных моряков протяженностью, если включить плавание вдоль берегов, в пять тысяч пятьсот миль (более десяти тысяч километров) представляли исключительную ценность для географической науки и покрыли неувядаемой славой имя Франклина.

В 1825 году заслуги Франклина содействовали его назначению одним из участников новой полярной экспедиции вместе с капитанами Парри и Бичи[54]. В то время как Парри предстояло обследовать проливы Ланкастер и Принс-Риджент, а Бичи — проникнуть в полярные моря со стороны Берингова пролива, Франклин вместе со своими верными старыми товарищами — доктором Ричардсоном и лейтенантом Баком — решил спуститься по реке Маккензи, впадающей в Ледовитый океан, а затем, разделив экспедицию на две группы, исследовать в противоположных направлениях северные берега Америки настолько далеко, насколько представится возможность.

Пушная Компания Гудзонова залива заблаговременно получила распоряжение направить к Большому Медвежьему озеру три шлюпки из красного дерева, гораздо более крепкие и легкие, чем лодки из березовой коры, которыми пользовались индейцы. Поэтому, когда участники похода прибыли 29 июня 1825 года к реке Мети в двенадцати сотнях миль от Гудзонова залива, где находились эти великолепные речные суда, их обуревали радостные чувства. Что касается трудностей, сопутствующих подобным исследованиям, то к ним относились как к неизбежной оборотной стороне тяжелых, но приносящих огромную пользу предприятий.

Первым делом Франклин занялся подготовкой зимних жилищ, поскольку жестокие морозы наступают в этих краях без всякого предупреждения. Шестьдесят человек, входивших в состав экспедиции, построили два убежища, способных разместить по двадцать человек каждое. Одно из них расположилось в четырех, другое — в семи милях от основного жилища, названного форт Франклин. За это время глава экспедиции использовал остававшиеся пять или шесть недель до конца летнего сезона и спустился по реке до ее впадения в море, разведав таким образом дорогу, запланированную на будущий год.

Началась восьмимесячная зимовка. Но как она отличалась от невообразимых мук, перенесенных в форте Энтерпрайз! Искусные рыбаки регулярно забрасывали сети и ежедневно вытягивали из озера от трехсот до восьмисот рыбин — в основном селедку, семгу, форель, карпов и белую рыбу изысканного нежного вкуса, названную листаменгом. Охоту на оленей доверили индейцам, знавшим в ней толк. С другой стороны, Франклин позаботился, чтобы его люди не бездельничали. Он организовал школу, где офицеры обучали грамоте матросов и аборигенов. В середине октября обильные снега устлали окрестности Большого Медвежьего озера. Три зимних месяца стояли жуткие морозы, но благодаря принятым мерам зимовщики пережили их относительно легко.

В 1826 году лед на реке тронулся только в мае; приготовления заняли целый месяц, и 24 июня экспедиция начала свой путь по реке Маккензи. Восемь дней спустя доктор Ричардсон с десятью спутниками отделился от основной группы, направившись по восточной протоке к морю, чтобы исследовать затем берега вплоть до устья Коппермайна. Франклин продолжил путь на запад. 7 июля он вышел к дельте реки Маккензи и чуть было не погиб в стычке с шайкой эскимосов, хотевших ограбить его судно.

Вынужденные ожидать разлома льдов на море, люди неотрывно следили за грандиозным зрелищем ледохода; затем они опять спустили на воду свои суденышки, предусмотрительно вытащенные на сушу до окончания вскрытия льдов, и, приложив немалые усилия, не без риска добрались до острова, которому Франклин дал имя знаменитого ученого Гершеля[55]. Но затем бесконечные мели возле берегов, бесчисленные огромные обломки айсбергов в море и непроглядные туманы, окутывавшие округу, возвели такие препятствия к продвижению вперед, что Франклин начал сомневаться в успешном завершении своей миссии. На 141° западной долготы он обнаружил впадающую в Ледовитый океан широкую реку, которая отделяет английские владения от Русской Америки. Франклин дал ей имя Кларенс. В этом месте оставили шкатулку, в которую поместили медаль с изображением короля; троекратное «ура» приветствовало водружение английского флага. Чуть дальше открылся еще один водный поток, названный Каннинг-Ривер. Но вскоре густые туманы вынудили путешественников вытащить шлюпки на берег и ждать прояснения, чтобы продолжить затем труднейшее и опаснейшее из-за близкого соседства льдин путешествие. Вызванная обстоятельствами задержка разрушила последние надежды на полный успех предприятия, так как 16 августа Франклин находился только на полпути к Ледовому мысу. А ведь за скоротечным северным летом нагрянет жестокая зима!

Глава экспедиции рассудил, что он не имеет права рисковать жизнью своих подчиненных в безнадежном предприятии, и приказал поворачивать обратно. Последнее астрономическое наблюдение недалеко от рифа Возвращения показало 70°26′ северной широты и 140°52′ западной долготы. 30 августа шлюпки подошли к острову Гарри и некоторое время спустя вошли в устье красивой реки, которую моряки посчитали за один из рукавов дельты Маккензи. Вскоре они обнаружили свою ошибку. Эта река, достигавшая значительной ширины, от четверти до половины мили, получила название Пил. Как и на Маккензи, ее берега покрывали заросли ив, берез и тополей. 21 сентября экспедиция вернулась в форт Франклин, проделав путь длиной в две тысячи сорок восемь миль. Она обследовала берега протяженностью в триста семьдесят четыре мили на запад от Маккензи и на всем протяжении побережья не нашла ни одной гавани для надежного укрытия судна. Доктор Ричардсон, в свою очередь, уже 1 сентября вернулся в форт Франклин после успешного похода к мысу Батерст.

Началась вторая зимовка. Несмотря на морозы, достигавшие минус 46°, путешественники, обеспеченные провиантом и укрытые в добротном жилище, находили даже время для слушания лекций доктора Ричардсона по минералогии, зоологии и ботанике.

В 1827 году Франклин вернулся в Англию. Правительство оказало ему самые высокие почести, а публика встретила с неподдельным энтузиазмом. Он получил титул баронета, Оксфордский университет присвоил ему высшее академическое звание, а Французское географическое общество наградило большой золотой медалью.

После суровых и утомительных походов 1819 и 1825 годов последовали восемнадцать лет относительного отдыха. С 1830 по 1834 год Франклин на средиземноморской военно-морской базе командовал фрегатом «Рейнбоу» («Радуга»). В 1836 году его назначили губернатором Земли Ван-Димена (Тасмания), где его правление оставило самые приятные воспоминания.

В 1845 году он оставил тасманийское губернаторство, чтобы принять участие в морских изысканиях, которые вовсе не стояли на месте эти восемнадцать лет.

Английское адмиралтейство организовало очередную экспедицию в Арктику, доверив Франклину командование двумя кораблями, «Эребусом» и «Террором», которые под предводительством Джеймса Росса, племянника сэра Джона Росса, уже побывали в сражении с полярными льдами. 26 мая 1845 года Франклин отправился из Шернесса в свое последнее путешествие, привлекшее всеобщее внимание и сочувствие. Он намеревался пройти через проливы Ланкастер и Барроу к мысу Уолкер — границе последних открытий Парри. При первом же удобном случае он намеревался продвинуться оттуда на юго-запад к Берингову проливу. Если ему не удастся пройти этим путем, то он вернется обратно к проливу Веллингтон, чтобы обогнуть архипелаг Парри с севера и только затем повернуть на юг к устью Маккензи и таким образом достигнуть своей цели. В самом деле, тогда считалось, что между островами Мелвилл и Банкс существует непроходимый ледовый барьер, а потому не стоило лишний раз пытаться проскочить в этом месте.

За ходом экспедиции можно проследить вплоть до июля 1845 года; именно тогда корабли Франклина остановились перед ледовыми полями в море Баффина, ожидая удобного момента, чтобы проникнуть в пролив Ланкастер.

Обуреваемый грустными и странными предчувствиями, в письме полковнику Сабину[56] от 9 июля, Франклин, обращаясь к жене и дочерям, пытается успокоить их на случай задержки возвращения из похода.

Почти тем же числом датируется письмо к старому соратнику и другу — контр-адмиралу Парри, полное оптимизма и задора.

Двумя днями позже Франклин отправил рапорт лордам адмиралтейства, в котором докладывал, что получил и перегрузил провиант с транспортного корабля. Здесь же он самым благоприятным образом отзывался о настроении и самочувствии команды…

Это были последние сведения об экспедиции.

И с тех пор — ни слова, ни весточки! Ничего! Словно два корабля провалились в небытие… Ничего не давшие напрасные поиски… и горестные сожаления…

ГЛАВА 3

Поиски Франклина. — Рене Белло. — Героическое самопожертвование. — Сэр Роберт Мак-Клур. — Открытие северо-западного прохода.

До 1847 года не возникало ни малейшего беспокойства о судьбе Франклина. Но полное отсутствие каких-либо сведений начало наконец тревожить Совет адмиралтейства. Поисковые экспедиции направились в арктические моря; немалое вознаграждение обещали тому, кто предоставит какие-либо сведения об участи Франклина. Принц Альберт, Компания Гудзонова залива и частные лица, в особенности коммерсант Гриннел[57], вызвались оказать материальную поддержку самоотверженным морякам. Общественность всего мира присоединилась к трауру Британии и сочувствовала горю героической женщины, которую называли уже не иначе как вдовой Франклина.

Со всех сторон — единодушный порыв, как бы соревнование в отваге, достойное всяческих похвал. Никто не считался с расходами, не жалел ни сил, ни времени.

Леди Франклин делала все для организации поисков, жертвуя состоянием и здоровьем, не зная ни минуты покоя; она провожала моряков до самых дальних пределов английских владений, на свои деньги снаряжала корабли; поведение этой женщины побуждало мореплавателей к подвигам!

Уже пожилой доктор Ричардсон, старый товарищ Джона Франклина, забыл о своих шестидесяти двух годах и с юношеской горячностью обследовал весь север Америки, опрашивал эскимосов и китобоев, разыскивал повсюду друга, не веря, что Франклин погиб. Джон Росс и Джеймс Кларк Росс пустились в не менее бесстрашную и самоотверженную экспедицию, также, к несчастью, безрезультатную. Их эсминцы, «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор» («Исследователь»), со смелостью, граничившей с безрассудством, бороздили район, по которому, вероятно, проследовал Франклин. Они палили из пушек, по ночам зажигали бенгальские огни на верхушках мачт, бросали в море бочонки с записками, удерживали корабли на минимальной скорости, поднимая только самое малое количество парусов; марсовые[58] беспрерывно осматривали горизонт… Увы, все было напрасно!

Неудача постигла и капитанов Келлета[59] и Мура на «Геральде» («Вестник») и «Плавере» («Зуек»).

Тревога достигла апогея, поиски продолжались с лихорадочной, почти отчаянной активностью. Зимой 1850–1851 годов в них участвовало более десяти английских и американских судов: ветеран Джон Росс на собственной яхте «Феликс», американцы Хавен[60] и Гриффит на «Эдванс» («Успех») и «Рескью» («Избавление»), зафрахтованных великодушным нью-йоркским коммерсантом Гриннелем; капитаны торгового флота Пенни и Стюарт на «Леди Франклин» и «Софии», капитаны Мак-Клур[61] на «Инвестигейторе», Коллинсон[62] на «Энтерпрайз», а также Остин с четырьмя кораблями: «Резолюшн» («Решительность»), «Эсистенс» («Помощь»), «Интрепид» («Неустрашимый») и «Пайонир» («Пионер»).

Кроме того, леди Франклин снарядила на собственные средства «Принца Альберта» с двумя капитанами на борту, Форсайтом и Кеннеди[63], опытнейшими ветеранами полярных морей. На этом судне вышел в море и французский офицер-доброволец Рене Белло, который в двадцать семь лет погиб, став жертвой своей смелости и самоотверженности.

Этот на редкость энергичный молодой человек, разносторонне образованный, с доблестным сердцем, никогда не занимавший высших постов в каких-либо экспедициях, оказывал на команду сильнейшее влияние, блестяще разбираясь в самых различных областях науки. Белло вписал свое славное имя в драматическую историю путешествий. Его заслуги были исключительны. Он родился в 1826 году в Париже, в юном возрасте его перевезли в Рошфор, который стал его второй родиной. Благодаря необыкновенным способностям Белло получил за счет города солидное образование, соответствующее благородным стремлениям его души. Он поступил в брестское морское училище и полностью, без остатка, посвятил себя морскому делу. Прежде чем принять участие в прославивших его исследованиях, Рене сражался на французском военном корабле «Берсо» («Колыбель») в районе Мадагаскара и в двадцать лет стал кавалером ордена Почетного легиона!

В чине лейтенанта Белло обошел всю Океанию и Южную Америку, а после возвращения в Европу добился от морского министра разрешения на участие в спасательной экспедиции. Отправленный в отпуск с сохранением содержания, он ступил на борт «Принца Альберта» под командованием Кеннеди; вскоре ему доверили функции второго помощника.

Двадцать второго июня 1851 года «Принц Альберт» подошел к берегам Гренландии и обогнул мыс Фарвель. 10 июля он вошел в гавань Упернавика. 16 числа доктор Кейн[64], участник американской экспедиции, нанес визит капитану Кеннеди, пришвартовавшему свой корабль к айсбергу. «Я видел много удивительных вещей в своей жизни, — сказал он Белло, — но чего никак не ожидал, так это встретить французского офицера на британском судне!»

Тридцать первого июля «Принц Альберт» обнаружил на мысе Райли скорбные следы пребывания экспедиции Франклина — три могилы моряков с именами на надгробиях. 5 сентября корабль подошел к Порт-Леопольду у входа в пролив Принс-Риджент.

В октябре «Принц Альберт» вошел в залив Бетти, где вскоре оказался в ледовом плену. Началась зимовка, к которой, впрочем, экипаж заранее подготовился. Несмотря на лютую стужу и нескончаемую полярную ночь, мужественные моряки не сидели без дела. В частности, в январе капитан Кеннеди, Белло и еще несколько человек совершили переход к мысу Фьюри. Они обнаружили склад, оставленный капитаном Парри двадцать шесть лет назад. Провиант полностью промерз, но не потерял своих вкусовых и питательных качеств.

Четвертого марта еще одна экспедиция покинула корабль; люди и несколько собак тянули сани с провиантом и необходимыми вещами. Небольшой отряд направился сначала на юг по проливу Принс-Риджент, а затем взял курс на запад. В глубине залива Брентфорд путешественники открыли пролив, который разделяет остров Сомерсет от полуострова Бутия, и назвали его в честь Белло. Затем они повернули на север, так нигде и не обнаружив — увы! — признаков пребывания экспедиции Франклина.

Провиант подходил к концу; но в первых числах мая Кеннеди и Белло со своими спутниками подошли к заливу Леопольд, где в 1849 году Джеймс Росс оставил продовольственный склад. Они неплохо подкрепились, но только 30 мая добрались, полностью изнуренные, до стоянки «Принца Альберта», где их уже считали погибшими.

Пятнадцатого июля «Принц Альберт» вырвался из ледовой тюрьмы и вернулся в Англию без добрых вестей, впрочем, как и все остальные спасатели.

Опасности и лишения первого путешествия нисколько не смутили Белло. Наоборот, его разум, можно сказать, неотступно преследовала мысль самому отправиться на поиски сэра Джона Франклина по еще не хоженым краям негостеприимной Арктики. Он надеялся, что новое правительство Наполеона III (стоял февраль 1853 года), подобно русским и американцам, проявит великодушие, снарядив экспедицию, в которой он примет участие. Репутация Белло уже так укоренилась в Англии, что леди Франклин предложила ему командование и полное распоряжение пароходом, который она специально готовила для экспедиции в Берингов пролив, а капитан Кеннеди, его прежний командир, опять пригласил Рене вторым помощником в новом походе. Белло отказался, все еще рассчитывая на содействие своей родины благородному делу. Но французское правительство без конца откладывало начало собственной экспедиции, и Белло, не желая пропускать сезон 1853 года, обратился к капитану Инглфилду[65], который с удовольствием принял его на «Феникс», вышедший в море из Вулиджа 11 мая.

Белло не зал, что Арктика уже подготовила ему могилу.

В августе «Феникс» подошел к проливу Веллингтон. Судно везло депеши, предназначенные английским адмиралтейством капитану Белчеру[66], который находился где-то немного севернее. Сознавая важность этих писем, Белло 12 августа отправился на поиски Белчера в сопровождении боцмана и троих матросов.

Первую ночь маленький отряд провел в трех милях от мыса Иннис; вторую — на льдинах, дрейфовавших примерно в трех милях от мыса Боуден. Вечером 14 числа Белло предложил разбить лагерь на берегу; боцман и один из матросов уже спрыгнули на сушу, как вдруг льдину, на которой задержались Белло и два матроса, унесло в море. Пронизывающий холод заставил трех человек вырезать ножами во льду хоть какое-то укрытие. Затем Белло, желая осмотреть ледяной паром, оставил своих товарищей, вооруженный только тростью с острием на конце.

…И все! Пропал! Так что никто позднее не смог в точности сказать, как он погиб. Один из его товарищей по несчастью сделал на этот счет следующее предположение: «Господин Белло отсутствовал уже четыре минуты, и я решил обойти кругом льдину. Но его нигде не было, и я вернулся к нашей норе, где вдруг увидел трость лейтенанта напротив трещины шириной в пять туазов[67], в которой плескались взбаламученные осколки льда. Тогда я начал кричать и звать господина Белло, но не получил никакого ответа. Тут налетел сильнейший шквал! Мы обыскали затем всю льдину, но не нашли и малейшего следа бедного юноши. Думаю, когда он вышел из нашей берлоги, порыв ветра столкнул его в трещину, и намокшая, застегнутая на все пуговицы одежда помешала ему выбраться обратно на поверхность льдины».

Гибель Рене Белло вызвала единодушную скорбь. Леди Франклин, испытавшая еще один жестокий удар судьбы, оплакивала благородного и бескорыстного героя. «Отважный юноша… Я любила его как сына и стольким ему обязана! Истинный французский рыцарь! Наши моряки уважали и любили его как брата, и увы! Его больше нет… Он жил и умер как герой и христианин…» — сказала леди Франклин, получив горестное известие.

…В почетном мемориале морского госпиталя в Гринвиче, прямо на берегу Темзы, можно увидеть сегодня небольшую пирамиду из розового гранита, на цоколе которой начертана фамилия, одна только фамилия: БЕЛЛО.

Так британское адмиралтейство почтило память мужественного французского офицера.

Еще один памятник Белло находится в морском музее Лувра. Его установили англичане, жившие во Франции.

РОБЕРТ МАК-КЛУР

«Геральд» и «Плавер», отправившиеся под командованием капитанов Келлета и Мура на поиски Джона Франклина, застряли на два года у берегов Берингова пролива; в 1850 году к ним присоединился капитан Мак-Клур на «Инвестигейторе». Отважный моряк, подлинный герой, раззадоренный успешным и быстрым переходом, решил воспользоваться благоприятной ледовой обстановкой и не ждать «Энтерпрайз» под командой Коллинсона, который шел за ним вслед и должен был сопровождать «Инвестигейтора». Мак-Клур продолжил плавание к архипелагу Парри под свою ответственность, заявив капитану Келлету, что или он разыщет Франклина, или пройдет великим северо-западным путем.

И он сдержал обещание, правда, только во второй его части.

Пятого августа под свежим попутным ветром «Инвестигейтор» устремился на восток; 11 числа он уже оказался на траверсе острова Джонс, а 30-го — у мыса Батерст. После нескольких дней, проведенных в гостях у эскимосов, капитан Мак-Клур взял курс на север, прямо в гущу льдов; плавание стало чрезвычайно трудным и опасным. Мак-Клур надеялся выйти к Земле Банкса[68], открытой в 1819 году капитаном Парри. К своему глубокому удивлению, 6 сентября 1850 года он натолкнулся на сушу, которой дал имя Земли Бэринга;[69] продолжив затем свой путь на восток, он открыл еще один берег — Землю Принца Альберта. Этот берег образует, по современным представлениям, северное побережье Земли Вулластона и Виктори[70]. Мак-Клур подходил к обоим берегам пролива, который он окрестил проливом Принца Уэльсского.

Но вскоре погода начала ухудшаться, льды преградили дорогу «Инвестигейтору», и капитан решил не откладывать с подготовкой к зимовке. Поход обещал многое, и все участники, учитывая уже достигнутое, надеялись на успешный исход. Мак-Клур ввел свой корабль в расщелину огромной льдины, где он вмерз, словно введенный в сухой док, на весь зимний сезон. Из предосторожности, на случай, если придется покинуть судно, капитан приказал поднять на палубу годовой запас продовольствия, распределил между членами экипажа одежду, обувь и всякие «прочие теплые причиндалы». «Таким образом, — говорил он шутя, — поскольку при таком жутком морозе наша ледовая пристань казалась непоколебимой, мы закончили подготовку к зиме».

Как следует устроившись и обосновавшись в отсеках корабля, путешественники начали пешеходные исследования, убежденные, впрочем, в том, что найдут «Инвестигейтора», поскольку тщательно выверили его координаты. Первым ушел капитан в сопровождении шести человек. Они высадились на Землю Принца Альберта, установили мачту с британским флагом и торжественно объявили этот край владением английской короны. Кроме того, они совершили продолжительную экскурсию в глубь острова, обнаружив там большие озера, бесчисленные протоки и, конечно, полное безлюдье. Затем все вернулись на корабль.

Второй поход, прошедший также без осложнений, принес тем не менее неожиданный результат, который, собственно, и прославил позднее первопроходца Мак-Клура. 21 октября капитан с несколькими матросами отправился на санях, намереваясь дойти до выхода из пролива; и вдруг, 26 числа, он понял, что находится в западной оконечности пролива Барроу.

Итак, северо-западный путь открыт! Но насколько он проходим? Мак-Клур, торжествуя, был весьма далек от мысли, что ему придется ждать еще два года, провести еще две долгие полярные ночи среди враждебных льдов, прежде чем он пересечет Арктику с запада на восток.

В конце апреля 1851 года, как только немного ослабел мороз, Мак-Клур и его товарищи начали подготовку к весенней кампании. Во-первых, на одном из островков посреди пролива поставили на якорь большой китобойный шлюп с запасом провизии на три месяца — на случай, если льды раздавят и пустят ко дну «Инвестигейтор». Во-вторых, еще один шлюп и резиновую лодку вытащили на сушу, чтобы исследовательские или охотничьи отряды добрались до корабля в случае, если льды разойдутся. Приняв все эти меры предосторожности, Мак-Клур благословил три экспедиции под руководством второго помощника Уиннэтта и лейтенантов Хасуэлла и Кресуэлла.

Уиннэтт вернулся после тяжелейшего пятидесятидневного похода. Он продолжил исследование Земли Принца Альберта, оказавшейся частью огромного острова Вулластона, и дальше других углубился на юг от пролива Барроу. Он повернул обратно 24 мая 1851 года, находясь, по необыкновенному стечению обстоятельств, всего в двадцати милях от партии лейтенанта Осборна, также проводившего рекогносцировку Земли Вулластона, но пришедшего со стороны Девисова пролива; Осборн и не подозревал, что совсем недалеко от него — моряки с «Инвестигейтора».

Лейтенант Хасуэлл совершил путешествие по все той же земле Вулластона, до той поры не принимавшей, видимо, столько европейских гостей сразу. Его целью было проверить, является ли она островом или северной оконечностью Американского континента. Поход продолжался сорок два дня. В это же время лейтенант Кресуэлл прошел вдоль земли, которой дали имя Бэринга, и удостоверился, достигнув залива Мелвилл, что на самом деле она является только частью Земли Банкса. Он вернулся раньше намеченного срока, так как двое его людей сильно обморозились.

Тем временем наступившее лето прервало все походы. Лед стал ненадежным. В июле он пришел в движение и вдруг в один прекрасный день на удивление тихо разошелся в стороны, оставив корабль на плаву на узком пространстве воды. Несильный ветерок подтолкнул «Инвестигейтор» к северо-востоку; началось тяжелейшее месячное плавание, порой с помощью парусов, порой с помощью матросов, тянувших судно за канаты. Пролив был уже недалеко, и Мак-Клур, казалось, достиг цели, но внезапное и роковое течение возвело на пути корабля неприступный ледовый барьер. Мак-Клур стал прокладывать путь взрывчаткой, обходя самые большие айсберги. Корабль мало-помалу продвигался вперед по чистой воде сквозь непроглядные туманы. Напрасные усилия! Однажды утром небо прояснилось, и с верхушек мачт все увидели только бесконечные нагромождения торосов.

Надеясь найти другой путь в обход Земли Бэринга, Мак-Клур решил вернуться назад и обойти мыс Банкс. Поначалу он продвигался довольно легко. Но, выйдя на простор Ледовитого океана, «Инвестигейтор» остановился перед ледяными горами, угрожавшими раздавить корабль, как яичную скорлупу. Бесстрашный капитан не захотел признать поражение. Он решил найти хоть тропинку вдоль берегов, но и это ему не удалось, после чего он остановил корабль на зимовку в том месте, где находился.

«Двадцать четвертого сентября 1851 года, — докладывал он, — мы накрепко вмерзли в небольшой гавани, которую назвали бухтой Милосердия[71] в знак благодарности за спасение от всех опасностей, что подарил нам Ледовитый океан».

Здесь закончилась морская часть пути «Инвестигейтора» и его мужественного экипажа; а бухта Милосердия стала вскоре могилой для корабля!

Начиная свое путешествие, Мак-Клур клялся, что пройдет как можно дальше, а если корабль застрянет во льдах, то пойдет пешком. И в самом деле, после зимы, проведенной в бухте Милосердия, как только чуть-чуть отпустили отнюдь не милосердные морозы, он с семью спутниками отправился в путь на санях.

Двадцать восьмого апреля Мак-Клур подошел к острову Мелвилл, где уже побывал ранее Парри. Мак-Клур нашел камень с выгравированной надписью: «Корабли флота Ее Величества “Хекла” и “Грайпер” провели здесь зиму 1819–1820 годов».

В этом месте, уже освященном мужественными предшественниками, капитан Мак-Клур оставил сокращенное изложение своего судового журнала. Он добавил, что намеревается вернуться в Англию через Порт-Леопольд, то есть продолжить свои изыскания; просил оставить провиант на острове Мелвилл, и если он пропадет бесследно, то это будет означать, что его поглотило Ледовитое чудовище. В этом случае он не просил помощи, так как судно, попавшее в эту бездну, имеет минимальные шансы выбраться. Документ заканчивался такими словами: «Это сообщение оставлено 12 апреля 1852 года отрядом капитана Мак-Клура. (Затем следовали подписи его подчиненных.) Нашедшего просим передать сие послание секретарю адмиралтейства Доти от экипажа корабля флота ее величества “Инвестигейтор”, застрявшего во льдах в заливе Милосердия».

Приняв эти меры предосторожности, Мак-Клур вернулся на корабль. Он еще надеялся продолжить летом путь на восток. Но жестокий удар опрокинул его чаяния. Прошла весна, подходило к концу и лето, а лед как был, так и оставался крепким и непоколебимым. В конце августа пришлось решаться на третью зимовку почти на одном и том же месте! Уже можно было без опаски передвигаться по льду залива; первый снег убил скромные цветочки, что несколько скрашивают унылую тундру; перелетные птицы сочли за лучшее перебраться в теплые края. «Ну и погодка! — говорил Мак-Клур. — Этот год можно назвать длинным бессолнечным днем, так как с конца мая светило практически не показывалось на небосклоне и никак не влияло на массу льдов, блокировавших выход из залива. Не думаю, что Арктика просто так отпустит нас в этом году, поскольку мы так и не увидели ни капли чистой воды».

Убедившись в необходимости еще одной зимовки среди льдов, капитан собрал экипаж и без обиняков изложил свои намерения на будущий год. Весной он предложил отправить половину команды в Англию через море Баффина или по реке Маккензи. Остальные останутся на корабле: а вдруг льды смилостивятся и отпустят с миром дерзкое судно летом 1853 года? В противном случае моряки уйдут на санях в Порт-Леопольд. Оскудевший рацион вынуждал на все эти меры. Паек членов экипажа и так уже был урезан на треть в течение последнего года, а впереди еще по меньшей мере восемнадцать месяцев изоляции!

Команда, без сетований и ворчания переносившая тяготы сурового похода, безоговорочно приняла предложенный капитаном план.

Четыре месяца прошли в бесконечной череде страданий, тяжелой работы и лишений; наконец наступила весна и пришло время намеченного расставания.

Окончательно распределили обязанности. Лейтенант Хасуэлл с частью команды должен был по проливу Барроу дойти до входа в пролив Веллингтон, где, как было известно из послания, полученного прошедшим летом на острове Мелвилл, находился склад с провиантом. В этом пункте лейтенанту предстояло погрузиться на китобойное судно и вернуться на родину через море Баффина. В то же время лейтенант Кресуэлл намеревался дойти до места зимовки 1850 года, а затем по реке Маккензи добраться до Гудзонова залива[72]. Сам же капитан Мак-Клур вместе с добровольцами решил остаться еще на год на корабле, чтобы любой ценой спасти его и провести, несмотря ни на что, из Тихого океана в Атлантику. Если же освободить судно не удастся, он пешком доберется до Порт-Леопольда в проливе Барроу.

Тщательные приготовления завершены; для мужественных моряков, так сдружившихся в этой полярной одиссее, настал час прощания — возможно, навсегда!

Но совершенно чрезвычайное событие, словно неожиданная театральная развязка, опрокинуло все планы.

Как было сказано выше, весной 1852 года Мак-Клур совершил экскурсию из бухты Милосердия на остров Мелвилл, оставив там описание своего похода и дальнейших планов. Это послание обнаружил капитан Келлет, принимавший участие в грандиозной экспедиции под командованием Бэлчера, во время санного перехода на остров Мелвилл зимой 1852–1853 годов. Да-да, тот самый капитан Келлет, с которым Мак-Клур распрощался, прежде чем выйти из Берингова пролива. Именно по странности судьбы он и пришел на выручку к шотландцу.

Донесение капитана Келлета об этом драматическом событии крайне интересно… «День 19 апреля 1853 года нужно выделить красными чернилами в нашем отчете; его будут вечно помнить наши последователи и наследники. Утром сигнальщик заметил на западе группу людей. Все выскочили наружу. Тут же увидели еще один отряд. Первым, с кем мне удалось поговорить, был доктор Домвилл. Не могу выразить словами, что я испытал, узнав, что во втором отряде находится и капитан Мак-Клур. Я рванулся к нему, и мы обменялись самыми сердечными рукопожатиями; думаю, никто и никогда не радовался в такой степени нежданной встрече. Мак-Клур выглядел неплохо, хотя был очень истощен и голоден. Его рассказ о встрече с лейтенантом Пимом (подчиненным Келлета) довольно забавен. Прохаживаясь по льдам вместе с первым помощником, они вдруг увидели непонятную личность, летевшую сломя голову прямо на них. Мак-Клур и его спутник решили, что за этим человеком гонится медведь, и бросились ему на выручку. Каково же было их удивление, когда они поняли, сблизившись на сотню шагов, что этот человек вовсе не с “Инвестигейтора”!

Пим орал что-то неразборчивое и размахивал руками. Капитан и его лейтенант были еще довольно далеко, чтобы его расслышать, и остановились, ничего не понимая. В конце концов Пим, совершенно обезумевший от радости, добежал до Мак-Клура и на вопрос последнего: “Кто вы? Откуда свалились?”, четко доложил:

— Лейтенант флота ее величества Пим! Корабль “Геральд” капитана Келлета!»

«Мак-Клур оторопел, — продолжает Келлет, — ведь я был последним, кому он пожал руку перед расставанием в Беринговом проливе. Наконец до него дошло, что перед ним не одинокий дух Арктики, а всамделишный британец — лучезарный ангел, как он умиленно выразился позднее с шутливым пафосом. Их увидели с “Инвестигейтора”; и поскольку только один люк оставался открытым, то все сгрудились у его отверстия, стремясь поскорее вырваться наружу; даже больные сорвались со своих подвесных коек».

Естественно, планы Мак-Клура изменились; люди, которых он собирался отправить двумя отдельными группами, перебрались на корабли капитана Келлета. Лейтенанту Кресуэллу поручили сопровождать их, и 12 мая ослабевшие моряки оказались на борту.

Через несколько дней тот же лейтенант Кресуэлл отправился к острову Бичи, где базировалась «Северная Звезда». Он нес с собой депеши Мак-Клура, который вернулся на свой родной корабль в бухту Милосердия. В июле Кресуэлл на «Фениксе» под командованием капитана Инглфилда направился в Англию, прибыл в Лондон 7 октября 1853 года и первым получил неслыханные почести за совершение перехода через Ледовитый океан северо-западным путем.

Мак-Клур, опасаясь за судьбу подчиненных во время четвертой по счету зимовки в полярных льдах на борту «Инвестигейтора», покинул свое судно в бухте Милосердия и вместе со всей командой перешел на «Геральд» и «Резолюшн», стоявшие на якорях у острова Мелвилл.

Он вернулся в Англию осенью 1854 года.

Величайшее путешествие, совершенное сэром Робертом Мак-Клуром, представляло огромный интерес с точки зрения географической науки. Но оно доказало также, что нет ни малейшей надежды на постоянное использование в коммерческих целях пути через Ледовитый океан, так бесстрашно исследуемого географами. Льды неизбежно возведут неприступные редуты на пути регулярных торговых рейсов.

Нужно отметить между тем, что холода и опасности, возникающие при столкновениях со льдами, и прочие сложности плаваний через Арктику кажутся куда более труднопреодолимыми между 60 и 66° широты, чем севернее, между 71 и 74°. В последней экспедиции обнаружились также резервы, о наличии которых раньше и не подозревали. Так, экипаж «Инвестигейтора» во время трех зимовок, проведенных на юго-западе острова Мелвилл, не без успеха охотился на диких северных оленей и полярных зайцев. Моряки добыли целых четыре тысячи фунтов парного мяса.

Напрашивался вывод, что, возможно, окрестности Северного полюса менее суровы, чем негостеприимное побережье Америки. Дальнейшие исследования вскоре подтвердили это предположение.

ГЛАВА 4

Доктор Кейн. — Бриг «Эдванс». — Капитан Мак-Клинток. — Следы экспедиции Франклина. — Доктор Хейс. — Чистое море.

«Весной 1853 года, — пишет доктор Кейн в интереснейшем отчете, из которого мы приведем довольно обширную выдержку, — я получил от американского адмиралтейства почетное задание — командовать второй экспедицией, снаряженной нашим (то есть американским) правительством на поиски сэра Джона Франклина. Господин Гриннел, так щедро оплативший расходы первого похода, в котором я принимал участие, предоставил в мое распоряжение бриг “Эдванс”. На борт корабля поднялись семнадцать отборнейших добровольцев — лучшего экипажа нельзя и вообразить. Энергичные, решительные люди, ясно сознававшие опасность и готовые противопоставить ей неустрашимое хладнокровие. Все соблюдали непреложные законы, действовавшие на протяжении всего нашего долгого и трудного путешествия: беспрекословное подчинение приказам капитана или его заместителя, полный отказ от употребления крепких напитков и непристойных выражений.

Через восемнадцать дней после выхода из Нью-Йорка, 30 мая 1853 года, мы были на траверсе Ньюфаундленда. 1 июля под аплодисменты местного датско-гренландского населения мы вышли на рейд Фискенеса. Благодаря предупредительности управляющего колонией к нашей экспедиции присоединился юный охотник-эскимос восемнадцати лет от роду по имени Ханс Кристиан. Это было настоящей удачей для нас: ловко маневрируя на каяке[73] и искусно орудуя копьем, невозмутимый, как индеец Дальнего Запада, он принес нам огромную пользу. 16 июля мы проскочили мимо отрогов Свартенхука и 27-го были уже в заливе Мелвилл в окружении ледяных гор — “айсбергов”, заполонивших это море, которое по праву заслужило у китобоев прозвище “ямы с обрывистыми краями”. Густые туманы, обычные для этих мест, окутали нас со всех сторон. Положение становилось угрожающим; я приказал зацепить якорь за ледяную гору, чтобы прекратить непредсказуемый дрейф; после тяжелой восьмичасовой работы нам наконец это удалось, как вдруг с вершины нашего укрытия на нас посыпалась ледяная крошка, словно град во время весенней грозы. После такого ясного предупреждения не оставалось ни минуты на сомнения и промедление. Едва мы отцепились и отошли от айсберга, как он опрокинулся со страшным грохотом…

Шестого августа после утомительного плавания мы обогнули мыс Хаклуйт, затем мыс Александер, образующий с мысом Изабеллы Геркулесовы Столбы Ледовитого океана. Вплоть до 22 августа нас преследовала ужасная погода; бури и ураганы то и дело угрожали разбить судно о скалы или льды. Но наш доблестный бриг удачно избежал всех неприятностей, и 23 числа мы весь день тащились вдоль длинного ледового барьера на семьдесят восьмом с сорока одной минутой градусе северной широты. 28 августа, оказавшись в окружении льдов, я решил провести некоторые исследования, чтобы найти наилучшую зимнюю квартиру на берегу. Вылазки не дали сколько-нибудь обнадеживающего результата, и пришлось оборудовать зимовку непосредственно в том месте, где застрял корабль, правда, нам все-таки удалось ввести его в узкую протоку между двумя островками, чтобы не подвергать сильному давлению льдов.

Едва мы обосновались, как исчезновение дневного света оповестило нас о начале зимовки. 7 сентября окрестности погрузились во мрак. Солнце скрылось на сто сорок дней, и сто сорок дней на твиндеке[74] непрерывно горели лампы. Звезды шестой величины[75] ясно различались даже в полдень.

Вот обычный распорядок наших будней.

В шесть часов утра поднимался мой первый помощник господин Гари, и вахтенные, которые отдраивали палубу от снега и льда, пробивали прорубь, проверяли сети, где хранилось мясо, и наводили порядок на борту. В семь часов — общий подъем; команда умывалась прямо на палубе, открывала иллюминаторы, чтобы проветрить кубрики, затем все спускались на завтрак, состоявший из свинины, промороженной и твердой, как леденцы, картошки, чая и кофе с нежным ломтиком сырого картофеля. После завтрака — перекур до девяти часов, затем свободные от вахты отдыхали, остальные принимались за работу. Ольсен и Брукс чинили паруса, господин Гари превращался в портного, Уипп — в сапожника, Бузальт — в жестянщика, Бейкер препарировал птиц. Представьте себе наш рабочий кабинет: стол с лампой, горевшей на топленом свином жире, создававшей удушливую, но уютную атмосферу; три табурета, на которых восседают три человека с восковыми лицами, поджав ноги под себя, поскольку палуба слишком холодна для ступней; все были при деле: Кейн писал, вычерчивал планы и карты, Хейс заносил в судовой журнал метеорологические наблюдения, Зонтаг описывал походы по округе. В полдень — всеобщая поверка, затем тренировочные поездки на собаках. Поездки входили в мои обязанности, я с превеликим удовольствием разминал колени, ревматически скрипевшие на каждом шагу, и отсыревшие плечи, куда отдавался каждый резкий взмах кнута. Ну вот и обед!.. Еще один повод для всеобщего собрания. За этой трапезой не подавался ни чай, ни кофе. Впрочем, их вполне заменяли квашеная капуста и вобла.

На обед, как и на завтрак, все получали для профилактики ломтик сырого картофеля. Как и все лекарства, блюдо это не столь аппетитное, как хотелось бы. Я тщательно протирал самые здоровые, неиспорченные кусочки, поливал маслом в достаточном количестве, и все-таки, несмотря на все мои кулинарные ухищрения, мне приходилось применять все свое красноречие, чтобы убедить членов экипажа проглотить, закрыв глаза, мое чудо-рагу.

Вот так, прохлаждаясь, прогуливаясь, работая и отдыхая, проводили мы время до шестичасового ужина — жалкого подобия завтрака и обеда. Офицеры приносили мне рапорты, и я их подписывал, заносил в журнал, который с каждой страницей наглядно демонстрировал, как слабеем мы с каждым днем… Чтобы скрасить долгие вечерние часы, мы иногда картежничали, играли в шахматы, в лучшем случае — читали…

На первый взгляд такая жизнь вовсе не кажется тяжелой; но нужно учесть и обратную сторону медали. Горючее подходило к концу, и мы не могли сжигать в день более трех ведер угля. А снаружи — минус 40° по Цельсию! К тому же, за исключением Петерсена и Мортона, мы все в той или иной степени страдали от цинги, и, замечая бледные лица и запавшие глаза своих товарищей, я говорил себе, что мы проигрываем в этом сражении с природой, что полярный день плюс полярная ночь изнуряют и старят человека быстрее, чем год, проведенный где бы то ни было в этом жестоком мире.

Таким образом тянулась наша первая арктическая зима.

…Ранним утром 7 апреля я проснулся от самого ужасного для уха медика хрипа, исходившего из груди Бейкера. Непрошеный гость — черный ангел смерти уже давно стучался в двери наших кают; и вот он захватил нашего товарища. Состояние моряка быстро ухудшалось, и к следующему утру он скончался. Мы сколотили гроб; скорбный кортеж проследовал к проруби вдоль крутого откоса, ведущего к нашей обсерватории. После заупокойной молитвы бедняга Бейкер навечно погрузился в ледовую могилу…

Как-то раз мы получили приглашение от группы эскимосов посетить их поселок, который находился на берегу залива Херстен всего в восемнадцати милях от нашей якорной стоянки. Через узкий лаз длиной в десяток метров я ползком проник внутрь иглу — самой настоящей норы. Здесь мне в нос сразу ударил аммиачный дух четырнадцати раздетых обитателей мрачной конуры, довольно откормленных на вид, но грязных и потных. После весьма утомительных восемнадцати миль пути при морозе в 90° по Фаренгейту (примерно 32° по Цельсию) я попал в пещеру размером пятнадцать на шесть футов. Невозможно представить, если не увидеть самому, такое бесформенное скопление человеческих существ: мужчин, женщин, детей, прикрывавших свою наготу только природной грязью, ползавших чуть ли не друг по другу, как черви в баночке рыбака.

Чтобы представить это зрелище, не хватит самого преувеличенного воображения. Площадка в форме полуэллипса, служившая то ли общей постелью, то ли местом всеобщих трапез, насчитывала не больше семи футов в длину и шести — в ширину; что ж, считая детей, на ней размещалось четырнадцать человек, включая и мою персону.

Светильники — “котлуки”, горели ровным пламенем высотой в шестнадцать дюймов[76]. На полу распластали четверть замороженного тюленя, затем порезали его и немного подкоптили кусками от десяти до пятнадцати фунтов. Вождь клана Метек сердечно пригласил меня отведать местный деликатес. Но мне вполне хватило одного взгляда на это изысканное блюдо. Так что я отужинал остатками мороженой печенки, которую предусмотрительно захватил с собой; обливаясь обильными ручьями пота, я разделся, как и все остальные. Затем я расположил свои утомленные кости у ног госпожи Айдер-Дак, хозяйки этого жилища; слева примостился ее ребенок, а теплой подушкой мне служил урчавший живот господина Метека; вот в такой уютной постели, которая предоставляется только самым почетным гостям, я сладко уснул.

Солнце стояло уже высоко на следующее утро, когда я проснулся. Госпожа Айдер-Дак соблаговолила подать мне завтрак в постель. На чашке из вогнутой кости дымился отборный кусок вареного китового мяса! Я не видел, каким образом его приготовили: я много бродил по белу свету и не имел никакого желания вникать в кулинарные тонкости. Как всегда, не страдая от отсутствия аппетита, я уже дотронулся до желанного подношения, но вдруг увидел как хозяйка, манипулировавшая у соседнего “котлука”, видимо, в качестве шеф-повара, проделала некую операцию, которая меня остановила. Когда я к ней обернулся, она держала в руках чашку, подобную той, в которой принесли мне завтрак (видимо, такая посуда служит для разных целей на эскимосской кухне), только что преспокойно вытянув ее из-под своих одеяний; затем она погрузила ее в котел с супом и извлекла оттуда копию того очаровательного куска, что лежал на моем блюде. Впоследствии я узнал, что подобная утварь применяется для различных целей, и когда нет экстренной необходимости ставить ее на стол, ею пользуются для… я не осмелюсь сказать для чего!

Для эскимосов не существует вопроса о нечистоплотности. Эта черта является неотъемлемой частью народов Крайнего Севера; происходит она не из-за присущей им небрежности в приготовлении пищи и крайней скученности, а от зверского мороза, постоянно препятствующего гниению и предупреждающего нежелательные последствия скопления собак и людей. Они и в голову не берут возмутительные для разума и ощущений цивилизованных людей вещи.

Я мог бы изложить еще немало подобных довольно отвратительных подробностей, но ограничусь только более-менее выносимыми деталями…

…В течение лета 1854 года я отправил несколько отрядов на разведку местности вокруг залива, пленившего наш корабль. Самой значительной была экспедиция Мортона и гренландца Ханса. Лето пролетело мгновенно, так и не разблокировав наше судно, и зиму 1854–1855 годов мы провели, скованные теми же льдами, что и в прошлом году. Эта зимовка подвергла нас еще большим испытаниям, чем предыдущая. К несчастью, двое наших товарищей скончались, а Ханс сбежал. Апрель и май не принесли никаких изменений. В июне мы осознали необходимость покинуть бриг. Уже не оставалось времени для сомнений и колебаний. Как подготовить к долгому и опасному путешествию шлюпки, столь хрупкие, перегруженные и ветхие? Оправдают ли они наши надежды увидеть их на плаву? Эскимосы, полюбившие нас, пришли на помощь. Мой лучший друг Метек навалил целую кучу убитой дичи, словно нам предстояло питаться вечно. Его жена плакала у входа в мою палатку, утирая слезы птичьими перьями…

…После страшной бури три наших ялика: “Вера”, “Надежда” и “Эйрик Рыжий”, уж не знаю с помощью какого бога, добрались 22 июня до острова Нортумберленд. 24 числа мы проделали немалый путь, но после шестнадцати часов непрерывной работы наши силы иссякли. Дневной рацион сводился теперь к шести унциям хлебных крошек с огромным, величиной с орешек, кусочком сала. К счастью, в нашем распоряжении оставался немалый запас чая. На следующий день скорость движения еще уменьшилась, а силы все убывали. Отрадно было только то, что исчез и аппетит! Кулебяка из сала и хлеба, орошенная чайком, убивала чувство голода… А меж тем огромная масса дрейфующих льдин, вращаясь веретеном, начала неумолимо надвигаться, как пресс, на льдину, служившую нам временным пристанищем. Приведенная в движение, она, в свою очередь, напоролась на скалу. В следующее мгновение начался страшный хаос. Люди автоматически заняли свои посты, стараясь спасти шлюпки. В какой-то момент я потерял всякую надежду на спасение. Льдина, на которой мы находились, раскололась; лед треснул, разбился на множество частей, начавших беспорядочно громоздиться друг на друга. Хотя мы и привыкли без страха смотреть в лицо смерти, собрав все свое мужество перед лицом опасности, ни один из нас не смог бы вспомнить, каким чудом мы вскоре оказались на плаву. Скажу только, что в невообразимом грохоте, который заглушил бы оркестр из тысячи мощных труб, а не то что голос человека, наши скорлупки приподняло, закачало и бросило, словно мячики, в кипевшее ледяное месиво…

…Одиннадцатое июля, мыс Диггс… 21-е — мыс Йорк… Срочно нужно переставить наши лодки на полозья. Но влажная погода и полуголодный рацион ослабляют нас с каждым днем; вернулась одышка, а ноги распухли так, что мы вынужденно разрезали сапоги и замотали их в парусину. Но самый тревожный симптом — это почти полная бессонница. Только сон мог избавить нас от изнурительных мучений… Больше сна — больше надежды на спасение!

Истощенные тяжелым трудом, голодом и нескончаемым невезением, мы вдруг заметили неподалеку дремавшее на дрейфующей льдине животное. Точнее говоря, то была нерпа, но столь огромная, что я принял ее за моржа. Я подал сигнал своим людям, и, дрожа от лихорадочного нетерпения, мы начали подкрадываться к зверю. Когда мы приблизились вплотную, возбуждение матросов достигло такой степени, что они не могли уже слаженно грести. Нерпа очнулась и обратила на нас внимание, когда мы были уже на расстоянии ружейного выстрела. Я до сих пор ясно помню отразившееся на исхудалых лицах моряков отчаяние и горе, когда они заметили движение животного — от его смерти зависела жизнь каждого из нас! Решив, что дистанция между нами и нерпой уже достаточна для нанесения смертельного удара, я конвульсивно сжал кулак, что было условным сигналом для Петерсена; но стрелок, парализованный волнением, никак не мог удержать цель на мушке. Нерпа, приподнявшись на передних плавниках, разглядывала нас с беспокойством и любопытством, но готовилась уже нырнуть в воду. Наконец раздался выстрел; сраженный зверь упал прямо рядом с водой, настолько близко, что море омывало его голову, свесившуюся с края льдины.

Еще не веря в удачу, я хотел было добить его еще одним выстрелом, но об этом не могло быть и речи. Моряки, забыв о дисциплине, дико заорали и навалились на весла, устремившись к жертве. Загребущие, жадные руки схватили ластоногого и вытянули груду живительного мяса в более надежное место. Матросы словно сошли с ума; я никогда не думал, что люди настолько могут настрадаться от голода. Размахивая ножами, они носились вокруг добычи, смеясь и плача одновременно. Пять минут спустя кто-то облизывал пальцы, обагренные свежей кровью, другие судорожно глотали длиннющие полоски сырого жира.

Забыв о всякой опасности, мы расположились посреди огромной льдины и вечером, пожертвовав частью обшивки “Эйрика Рыжего”, предались разнузданному пиршеству.

Закончились наши страдания!

Первого августа мы были у Пальца Дьявола — обычного поля битвы китобоев. И вот мы уже у архипелага Дак, а обойдя с юга мыс Шеклтон, мы начали готовиться к высадке.

Материковая твердь! Суша! Какое счастье вновь ощутить ее под ногами! С какой любовью, с каким почтением мы приветствовали ее! Немного времени ушло на поиски удобной бухточки и на взаимные поздравления; мы вытащили наши многострадальные скорлупки на берег и предались блаженному отдыху. Два дня спустя туман окутал все вокруг, а когда он растворился, мы уже гребли дальше неподалеку от Каркамонта.

…Чу? Что за звук? Это не крик чайки, не тявканье лисы, которое мы частенько путали с хуканьем эскимосов; ритм нам слишком знаком, я не мог обознаться!

— Петерсен! Слышите? За весла, ребятки! Что же это?

Петерсен с привычным спокойствием внимательно прислушался и вдруг с дрожью в голосе прошептал:

— Датчане!

Ясеневые весла согнулись под руками рванувших матросов; наши лодки полетели по волнам, мы кровожадно обшаривали взглядом горизонт… И наконец, вот она — одинокая среди бескрайнего моря мачта морского шлюпа!

— Это “Фрейлейн Флайшер”! Чарли Моссин… с корвета “Марианна”, который мы и ждали! — закричал Петерсен. Спокойствие изменило ему, и суровый моряк заплакал:

— Они самые… Датчане! Мы спасены!

Через час мы благополучно прибыли в Упернавик».

СЭР Л. МАК-КЛИНТОК

Итак, все английские, русские и американские экспедиции, частные или государственные, так и не смогли после напряженных восьмилетних поисков приподнять завесу мрака над судьбой несчастного Франклина и его товарищей. Но благодаря безграничной самоотверженности женщины, которую не смущали ни бедствия, ни препятствия, которая не показывала ни признаков слабости, ни колебаний тогда, когда зрелые мужи падали от усталости и страха, загробная тайна, хранимая духом Северного полюса, была приоткрыта. Леди Франклин совершила то, что британское правительство после восьми лет напрасных поисков, восьми погибших кораблей и тридцати потраченных миллионов признало невозможным.

По поручению неустрашимой вдовы адмирала, стремившейся вырубить из льдов и пустынных берегов Арктики тайну трагической гибели Франклина и его спутников, капитан Мак-Клинток осуществил наконец то, на чем обломали зубы все его многочисленные предшественники.

Не то чтобы он обладал большим мужеством, чем другие моряки, просто, по всей видимости, он был более везучим; судно, экипированное на остатки состояния непреклонной женщины, принесло ему удачу.

Первого июля 1857 года «Фокс» («Лис»), корабль, снаряженный леди Франклин, покинул порт Абердин. 6 августа он остановился в Упернавике, чтобы принять на борт двое саней и тридцать пять собак с проводниками. Начало путешествия не предвещало ничего хорошего. На полпути к проливу Ланкастер «Фокс» внезапно попал в окружение огромного скопления дрейфующих льдов, пленивших его ровно на восемь месяцев. Во время этой нежеланной передышки капитану пришлось выполнить торжественную, но самую грустную обязанность, что может выпасть на долю главы экспедиции.

«Вечером 4 декабря, — пишет он, — мы собрались подле останков нашего механика, бедного Скотта. При свете фонарей состоялась панихида; английский флаг прикрыл тело моряка — все пробуждало самые глубокие чувства. Затем усопшего поместили на сани и проводили в последний путь к проруби неподалеку от судна. Тело поглотила пучина, а экипаж прошел почетным маршем вокруг отверстия, которое при сорокаградусном морозе уже начало закрываться! Никогда это зрелище не изгладится из моей памяти! Бедняжка “Фокс”, плененный ледяным хаосом; мачта с приспущенным до половины флагом; колокол, отбивавший леденящим загробным гласом похоронный звон; небольшая процессия мрачных людей, медленно ступавших по замерзшей поверхности бездны, только что поглотившей их товарища; зверская стужа, серый сумрак — все эти скорбные детали как бы старались придать сцене еще большую унылость».

Только 25 апреля 1858 года капитан Мак-Клинток вновь обрел свободу маневра и вошел в контакт с туземцами возле мыса Йорк. Эскимосы узнали переводчика, бывшего в этих краях еще с доктором Кейном, и рассказали о судьбе Ханса Кристиана, дезертировавшего с «Эдванса».

Двенадцатого июля экспедиция подошла к мысу Уоррендер у входа в пролив Ланкастер и вскоре направилась к заливу Понд. Здесь Мак-Клинток встретил старуху и мальчика, проводивших его в свою деревню, расположенную неподалеку от пролива. На влажном мху узкой долинки, промытой весенними водами, в хаосе скальных обломков и островерхих торосов, высились яранги из тюленьих шкур — летний лагерь эскимосов.

В течение недели гостеприимные жители затерянного во льдах уголка радушно принимали необычных гостей. Эти загнанные судьбой в Богом забытую дыру люди ничего не могли сообщить о Франклине, но прекрасно помнили о крушении трех кораблей в гораздо более отдаленные времена. Они общались с племенем, обитавшим в заливе Мелвилл, и потому имели сведения о зимовке Парри в тех краях.

Шестого августа Мак-Клинток покинул залив Понд, а 11-го уже встал на якорь у острова Бичи. Здесь, совсем неподалеку от стелы в память Белло, он решил поставить большую мраморную доску, подготовленную леди Франклин, со следующей надписью:

СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ

ФРАНКЛИНА

КРОЗЬЕ, ФИТЦДЖЕЙМСА

и всех их мужественных товарищей —

офицеров и матросов, страдавших и погибших

во имя науки и во славу Родины,

возведен сей камень

возле места их первой зимовки в Арктике.

Отсюда они отправились дальше,

чтобы победить или умереть.

Он освящен преклонением соотечественников и друзей,

верой и любовью той,

что потеряла в лице главы экспедиции

самого верного и обожаемого супруга.

Храни, Господи, покой усопших

в последней небесной гавани.

1855

…Посетив склады, оставленные на острове Бичи предыдущими экспедициями, Мак-Клинток осуществил необходимый ремонт строений, после чего направился к проливу Пил; но здесь его путь преградили непроходимые льды, и капитан решил взять курс к проливу Белло. По дороге он проверил состояние провианта в Порт-Леопольде и оставил там шлюпку на случай, если придется оставить «Фокс». Пролив Принс-Риджент порадовал его чистой ото льдов водой, впрочем, так же как и пролив Белло.

Вскоре судно бросило якорь в надежной гавани; пользуясь последними светлыми днями, моряки перевезли запасы провианта от места нахождения Магнитного полюса на западный берег полуострова Бутия, чтобы облегчить выполнение будущих операций.

Зима 1858–1859 годов оказалась необычайно жестокой. Тем не менее несколько санных экспедиций исследовали окрестности места зимовки. Во время одного из походов капитан узнал от эскимосов, зарывшихся в зимних берлогах недалеко от мыса Виктори, что несколько лет назад один корабль застрял во льдах к северу от острова Кинг-Вильям и весь экипаж погиб до единого человека. Никто из туземцев лично не видел никого из европейцев во время бедствия, но один из них клялся, что нашел их останки на острове, где часть погибших осталась непогребенной.

Во время другой экспедиции в начале апреля капитан Мак-Клинток и лейтенант Хобсон встретили две эскимосские семьи, которые поведали, что они видели восемь или девять лет назад еще один корабль возле острова Кинг-Вильям; в тот же год это судно разбилось о скалы.

Вскоре лейтенанту Хобсону поручили пройти на место предполагаемой катастрофы; в то же время Мак-Клинток отправился к мысу Нортон, где находилась заснеженная деревушка с тридцатью обитателями. Вот что рассказал позднее капитан «Фокса»:

«Хозяева отнеслись к нам без малейшего признака страха или сомнений — ни один из них не видел ранее белых людей живьем. С великой охотой они поделились всеми своими знаниями и совершили обоюдовыгодный обмен. Они сказали, что в пяти днях пути на норд-норд-ост находится место кораблекрушения. На редкость сообразительная пожилая женщина на вопросы переводчика без минуты колебаний отвечала, что корабли и останки экипажа находятся у берегов Большой реки[77]. Она добавила также, что в тех краях мы найдем местных жителей, которые точнее расскажут о несчастных бледнолицых.

К сожалению, все оказалось не так. Мы тщательно обследовали мыс Бут и остров Монреаль, но не встретили ни души, а нашли только несколько железных и медных обломков. Я пересек даже границу области, исследованной в 1855 году Андерсоном и Стюартом, между устьями Маккензи и Большой Рыбной реки. Не думаю, что я достиг бы большего, чем мои уважаемые коллеги, а потому решил вновь переправиться на остров Кинг-Вильям, чтобы осмотреть его южные берега.

Двадцать четвертого мая поблизости от мыса Хершел мы обнаружили человеческие останки в оборванной одежде европейского образца. Проведя тщательные раскопки в наметенных за несколько лет сугробах, мы нашли также планшет с несколькими поврежденными, но вполне поддавшимися расшифровке письмами. По остаткам платья мы определили, что это труп то ли стюарда, то ли денщика офицера, а его местоположение соответствовало словам эскимосов, утверждавших, что бледнолицые умирали один за другим вдоль избранной ими дороги.

На следующий день мы вышли на мыс Хершел, где изучили пирамиду, сложенную из скальных обломков в 1837 году Симпсоном[78], а вернее то, что от нее осталось, поскольку теперь она имеет не больше четырех футов в высоту, а центральные камни отсутствуют, словно внутрь что-то положили. Я считаю, что экипаж поместил туда какие-то вещи, извлеченные позднее аборигенами[79].

Вернемся теперь к лейтенанту Хобсону, который расстался со мной у мыса Виктори 28 апреля и направился к мысу Феликс. Почти сразу он наткнулся на бесспорные следы экспедиции Франклина, обнаружив обширную каменную пирамиду, а совсем рядом — маленький навес, под которым были сложены одеяла, одежда и другие предметы. В камнях обнаружили также лист чистой бумаги и две разбитые бутылки — и это все, несмотря на то что они перерыли все в радиусе десяти футов.

…Через две мили к югу — еще две пирамидки; опять ничего, кроме сломанной лопаты и еще полной коробочки с чаем.

Хобсон продвигался дальше и 6 мая вышел на мыс Виктори, где племянник Джона Росса, Джеймс, сложил в 1831 году пирамиду высотой в шесть футов. О ее существовании все знали. Хобсон нашел среди верхних камней жестяную коробочку с коротким, но огромной важности отчетом; это был столь долгожданный рапорт так долго разыскиваемой погибшей экспедиции сэра Джона Франклина!

Из документа, написанного на пергаментной бумаге, мы узнали, что день 28 мая 1845 года на борту “Эребуса” и “Террора” прошел отлично; что в течение все того же года — года, когда они покинули Англию, оба корабля поднялись по проливу Веллингтон до семьдесят седьмого градуса широты и повернули на запад от острова Корнуоллис с целью устроиться на зимнюю стоянку у острова Бичи. 12 сентября следующего, 1846 года корабли застряли во льдах в пункте с координатами 69°5′ северной широты и 98°23′ к западу от Гринвича, то есть примерно в пятнадцати милях от северо-западных берегов острова Кинг-Вильям. Здесь они и зимовали второй раз. Лейтенант Гор и господин Де-Во[80] в сопровождении шести матросов совершили санный поход, поместив драгоценный отчет не только в найденную Хобсоном пирамиду, но и в другую, на расстоянии в один дневной переход к югу.

На полях первого документа мы обнаружили несколько заметок, добавленных одиннадцать месяцев спустя (25 апреля 1848 года). За лето корабли преодолели только пятнадцать миль, экипаж покинул их 22 апреля. Сэр Джон Франклин скончался 11 июня 1847 года; девять офицеров и пятнадцать матросов умерли в разное время до и после кончины капитана.

Все выжившие, в количестве ста пяти человек, под командованием лейтенанта Крозье высадились на мысе Виктори и на месте каменной пирамиды Джеймса Росса, разрушенной, видимо, эскимосами, построили новую, которая до сих пор стоит нетронутой. Они намеревались направиться следующим утром к Большой Рыбной реке, или реке Бак; рапорт подписали Крозье, как капитан “Террора” и глава экспедиции, и Фитцджеймс, как капитан “Эребуса”. Похоже, что трехдневный переход от кораблей забрал последние силы несчастных, и они оставили в этом месте большое количество одежды, различных предметов и провианта, словно хотели избавиться от всего лишнего. Прошло десять лет; кирки, лопаты, кухонная утварь так и валялись по округе или вмерзли в лед; здесь был даже секстан[81], помеченный именем Фредерика Хорнби (R. N.)[82].

Лейтенант Хобсон продолжил изыскания на расстоянии в несколько дневных переходов к мысу Хершел, но больше никаких следов пребывания потерпевших бедствие или эскимосов не обнаружил. Он оставил мне подробный рапорт о своих находках и предложил встретиться к западу от острова Кинг-Вильям, где он доложит мне о дальнейших событиях.

Мы покинули мыс Хершел, и с каждым днем следы местных жителей встречались все реже. Чуть дальше на запад они пропали совсем. Эта низменная часть острова Кинг-Вильям была совершенно лишена растительности. Дальше простирались многочисленные мелкие островки, а за проливом Виктория возвышались огромные непроходимые айсберги и торосы.

Мы оказались в точке с координатами — 69°9′ северной широты и 99°27′ западной долготы, откуда направились к шлюпу, который обнаружил несколькими днями раньше лейтенант Хобсон. Шлюп предназначался для подъема по Большой Рыбной реке, после чего его бросили. Он насчитывал в длину двадцать восемь футов, а в ширину — семь с половиной. Конструкция его была очень легкой, но он был установлен на полозья из крепкого твердого дуба, весившие столько же, сколько сама лодка.

Здесь же мы нашли множество различных вещей. На корме притаился под ворохом одежды иссушенный скелет; останки другого, над которым, видимо, хорошо поработали зубы животных, валялись неподалеку от лодки. Также мы обнаружили пять карманных часов, значительное количество серебряных ложек и вилок, несколько религиозных брошюр; но так и не разыскали ни бортовых журналов, ни других бумаг, ничего, что могло бы назвать нам имя владельца.

Два заряженных двухствольных ружья со взведенным курком так и простояли, видимо, у борта лодки одиннадцать лет, где их поставили последний раз хозяева, чьи бренные останки остались незахороненными. Здесь же находился немалый запас зарядов, тридцать — сорок фунтов шоколада, чай, табак.

Некоторые из этих находок подобрал еще лейтенант Хобсон, остальное забрал я. Пятого июня я вернулся на мыс Виктори, не добыв больше никаких данных. Еще раз мы тщательно осмотрели обрывки одежды и блокнотов, в надежде напасть на новый след, но безуспешно.

Вплоть до моего возвращения на корабль 19 июня (через пять дней после лейтенанта Хобсона) ничего примечательного больше не произошло. Мы убедились, что эскимосы не забредали на берега острова Кинг-Вильям между его северной и южной оконечностями и мысами Феликс и Крозье со времени пребывания здесь “Эребуса” и “Террора”, поскольку все предметы и хижины остались нетронутыми.

Мы поняли, что если еще и можно обнаружить где-нибудь следы погибшей экспедиции, то только возле маленьких островов между мысами Крозье и Хершел.

Двадцать восьмого июня на корабль вернулся капитан Янг. Как и его люди, он был в плачевном состоянии. Не был исключением даже лейтенант Хобсон. Нельзя сказать, что он хорошо себя чувствовал в начале похода, а вследствие усталости его совсем одолела цинга. Тем не менее он профессионально и честно выполнил свой долг; наши дела сами говорят о том, как мы были воодушевлены во время поисков.

Наконец-то мы собрались вместе на борту судна. Обнаружилось несколько больных цингой, а потому корабельный медик применил усиленное лечение, и вскоре все мы пребывали в добром здравии. Во время стоянки в Порт-Кеннеди мы и так проводили двух товарищей в последний путь. Господин Джордж Брендс, инженер, скончался 6 ноября 1856 года от апоплексического удара, а 14 июня 1859 года от цинги умер Томас Блеквелл, прошедший немало арктических походов.

Необыкновенная теплынь стояла в северных краях, и море чудесным образом было абсолютно свободным ото льдов; следовательно, 9 августа, мы начали путь на родину, и хотя из-за смерти механика и инженера мы остались только с двумя кочегарами, мне удалось тем не менее довести с их помощью пароход к мысу Фьюри, а затем, 27 августа, и в Годхавн.

Первого сентября мы взяли курс на Англию.

Этот отчет был бы неполным, если бы я не сказал о самых добрых чувствах, что я питаю к своим товарищам, офицерам и матросам, за усердие и чистосердечную помощь во время всего путешествия.

Чувство глубокой преданности леди Франклин и твердое желание сделать все, что только может мужчина, — вот две движущие силы, что вели нас через тернии и помогали преодолевать препятствия. С меньшим энтузиазмом и дисциплиной столь небольшой коллектив, всего двадцать три человека, никогда не достиг бы такой трудной, но великой и благородной цели».

ДОКТОР ХЕЙС

Наступил 1860 год.

Иссякли мотивы, побуждавшие многочисленных путешественников к подвигам в Арктике. Северо-западный проход, открытый Мак-Клуром, признали абсолютно непроходимым. Развеялись последние сомнения по поводу участи экспедиции Франклина.

И все-таки путешественники не потеряли вкуса к исследованиям северных краев. Только теперь начался новый этап. Рожденные чисто коммерческими интересами, продолженные из человеколюбия, изыскания стали преследовать только географические, а точнее, просто научные цели, поскольку не одна география лежала в их основе. И отважные искатели приключений решительно бросились на поиски пути, который рано или поздно привел бы их к Северному полюсу.

Грандиозная мысль дойти до полюса без всяких побочных целей первым осенила американца Хейса, хирурга из военно-морского госпиталя. Хейс сопровождал в 1853 году доктора Кейна в поисках сэра Джона Франклина; и во время этой тяжелой, но блестящей экспедиции ему пришла в голову изящная гипотеза о совершенно свободном ото льдов океане вокруг полюса. Естественно, гипотеза опиралась на довольно серьезные и правдоподобные предположения, которые и должны были подтвердить или опровергнуть горевшие огнем священного стремления к истине исследователи.

И доктор Хейс сказал себе, что если уж действительно океан вокруг полюса не замерзает, если здесь существует свободное море, окруженное грандиозным ледяным барьером, выдержавшим столько дерзких атак, то нужно непременно туда дойти, и если это окажется правдой, то плавание по полярному морю превратится в обычное путешествие и полюс будет завоеван.

Доктор Хейс попытался проверить верность своей гипотезы в восхитительной кампании, о ходе которой мы расскажем ниже.

Предыдущее путешествие убедило его, что путь через пролив Смит, по которому пошел доктор Кейн, самый перспективный. Он надеялся достигнуть восьмидесятой параллели на корабле, затем выгрузить на лед лодку с полозьями и эскимосских собак, а потом, если повезет, спустить лодку на чистую воду, чтобы продолжить путь к полюсу. В общем — повторение идеи Парри, только предназначалась она теперь для завоевания полюса.

После немалых осложнений и трудностей доктору Хейсу удалось наконец собрать по подписке необходимые на его проект средства и оснастить шхуну «Юнайтед Стейтс» («Соединенные Штаты»). На палубу небольшого суденышка водоизмещением всего в сто тридцать три тонны, в сущности, ореховой скорлупки, поднялись одиннадцать отборных матросов, капитан, писарь, помощник-астроном, а также врач Август Зонтаг, также бывший спутник доктора Кейна, — всего пятнадцать человек.

Шхуна вышла из Бостона 16 июля, 30 числа того же месяца пересекла Полярный круг и 12 августа вошла в бухту Упернавик. Благодаря содействию датского управляющего доктор Хейс приобрел здесь одежду, приспособленную к холодным климатическим условиям, взял на борт собак, нанял троих местных охотников — крещеных эскимосов: Петера, Марка и Якоба, переводчика Петера Янсена и двух матросов-датчан — Эмиля Ольсурга и Кристиана Петерсена.

«Теперь, — говорил доктор Хейс, — нам предстоит борьба не только со льдом всех видов под самыми различными названиями — айсбергами, паковым, флоу[83], но и с течениями и ветрами, пришедшими со всех сторон света, чтобы столкнуться и смешаться в центре Баффинова залива. Здесь простирается огромный “срединный пак”, который все мореплаватели и китобои, идущие в “северные воды”, то есть за проливы Смит, Джонс и Ланкастер, вынуждены огибать с востока, вполне довольные, если один раз из двух их не останавливает смычка ужасного пака с прибрежным льдом, заполняющим в то же время залив Мелвилл. На карте берега этого залива выглядят простой кривой, вырисованной побережьем Северной Гренландии, но моряки понимают все несколько иначе, чем географы. Под заливом Мелвилл они имеют в виду восточную часть Баффинова залива, которая начинается на юге с появлением “срединных льдов”, а кончается с выходом на “чистую воду”; поверхность моря, не скованного льдом, обозначаемая ими этим термином, почти не распространяется к югу дальше 72-й параллели, чаще всего она находится севернее. Что касается гигантского ледового плота пака или “срединных льдов”, все время пребывающего в движении с различной скоростью и направлениями, то он вполне может простираться и до самого Полярного круга».

Можно представить из этого заимствованного описания, какие трудности поджидали путешественника с самого начала.

Во время всего плавания не утихали страшные бури, бросавшие льдины друг на друга; ужасный грохот разбивавшихся льдин постоянно сопровождал маленький кораблик, того и гляди угрожая его распылить. В течение недели все думали, что вот-вот это произойдет, но затем потрепанная шхуна нашла все-таки пристанище в бухте Хартсен, где плотный паковый лед запер лодку на долгую зимовку.

Доктор Хейс назвал это место Порт-Фулке в честь господина Уильяма П. Фулке, самого усердного покровителя экспедиции.

Нет нужды описывать зиму, проведенную среди льдов, поскольку подобные зимы неизбежно сопровождают любую арктическую экспедицию и все они практически одинаковы; но эта зима оказалась последней для доктора Зонтага. Несчастный молодой человек во время санного похода упал, к своему несчастью, в воду и, простудившись, умер, несмотря на весь опыт его спутников-эскимосов, пытавшихся вернуть доктора к жизни.

Хейс с нетерпением ждал того часа, когда можно будет возобновить путь к Свободному морю на собаках. Железную лодку длиной двадцать четыре фута, предназначенную для дальнейшей дороги к полюсу, прочно закрепили на санях. В феврале начало выглядывать солнышко и вроде чуть-чуть потеплело, поэтому все торопились поскорее подготовиться к отправлению. Но зима в этих краях не только жестока, но и капризна. Ожидание продлилось до 3 апреля.

Экспедиционный отряд состоял из трех саней и двенадцати человек, американцев и эскимосов. Поход по резким перепадам ледяной поверхности был очень трудным. Уже в первый день несколько человек совершенно обессилели и скорчились от холода; один из них с отрешенной невозмутимостью смертника сказал Хейсу: «Вы же видите, доктор, — я превратился в сосульку!» В самом Деле, его пальцы и уши стали белыми, словно восковые свечи. Беднягу нещадно растерли, а затем заставили под присмотром двух матросов сделать форсированный марш, чтобы он избавился от остатков онемения и всяческих мыслей о смерти. Обескураживающее начало! Впрочем, Хейс нисколько ничему не удивлялся, ничто не поколебало его решимости. Он приказал вырыть в снегу берлогу, отопить ее спиртовой лампой, и вскоре больные почувствовали себя лучше. Целых шесть дней пурга продержала путешественников в этой норе длиной пять с половиной метров, шириной — два и глубиной — четыре!

Десятого апреля маленький отряд возобновил свой путь, извивавшийся то вправо, то влево, то вверх, то вниз; вынужденный то и дело останавливаться, он с трудом преодолел за день четыре километра; затем дорога стала вообще неописуемой.

Пролив Смит превратился в сплошной хаос из ледяных глыб, нагроможденных в огромные скопления торосов с острыми вершинами и неровными кручами! Едва ли удавалось пройти хоть метр по ровной поверхности. Хейс, отчаявшись пробиться через беспорядочные завалы, приказал скрепя сердце поворачивать. И сотне человек не по силам было бы справиться с таким заданием!

Прощай мысль о плавании по Свободному морю!

У доктора осталось единственное желание — добраться до Земли Гриннела[84] с тем количеством провианта, которым он располагал, и беречь людей, чтобы они как можно дольше оставались на ногах. Но и с этим проектом пришлось распроститься. 27 апреля он отправил обратно на корабль свой отряд, решив идти дальше лишь с тремя матросами и собаками.

Только 11 мая, после пятнадцати потерянных во время перехода через пролив Смит дней, Хейс выбрался на Землю Гриннела. Когда он сравнивал свое местонахождение и свои желания, его сердце нисколько не переполнялось ликованием. К тому же широкая брешь в запасах провианта, сделанная собаками, которым пришлось давать больше пищи, чем обычно, чтобы они не сдохли от тяжкого труда, так уменьшила его ресурсы, что он уже не мог рассчитывать на дальнейшие исследования. Прожорливые зверюги ели более чем вдвое против принятого в таких путешествиях. Ничто не ускользало от их жадных клыков. Если бы не принятые меры, они съели бы и упряжь. В довершение всех бед один из трех человек, оставшихся с Хейсом, Йенсен, оступился на льду и растянул связки так, что вскоре ему стало трудно идти. Его состояние все ухудшалось, и Хейс решил оставить его на попечение Мак-Дональда и продолжать путь вдвоем с Кнорром.

Осуществив эту комбинацию, Хейс бесстрашно устремился напролом через ледяной ад, чтобы сыграть последнюю партию. Он хотел теперь пройти настолько далеко, насколько позволят его мизерные ресурсы, достигнуть наиболее высокой точки и выбрать благоприятное место для наблюдений, чтобы сформулировать окончательное мнение о Свободном море и об ускользающей — увы! — надежде спустить когда-нибудь на полярные воды корабль или хотя бы лодку. В мае он находился уже севернее, чем лейтенант Мортон из экспедиции Кейна в середине июня 1854 года, и на том же расстоянии в сто или сто десять миль от точки напротив мыса Конституции. Еще два дня пути, и он оказался перед так глубоко врезавшимся в берег заливом, что решил пересечь его по льду, а не идти по извилистой линии побережья.

Но едва он прошел несколько километров, как его сани резко остановились. Собаки, предупрежденные безошибочным инстинктом об опасности, встали как вкопанные, отказавшись идти вперед. Доктор прекрасно понял, что необыкновенное упрямство четвероногих друзей означает плохое состояние льда.

Желая разыскать проход, Хейс взобрался по скалистым выступам на высоту около двухсот пятидесяти метров над уровнем океана. Повсюду — ледяной хаос! Только середину залива рассекала трещина, которая расширялась в сторону моря. Вдалеке отсвечивал мертвенной белизной высокий мыс — самая северная суша, когда-либо обнаруженная цивилизованными людьми. И наконец за ее скалистыми выступами ошеломленный и обрадованный Хейс увидел море! Свободное море разлеглось бескрайней ширью, испещренной белыми и темными пятнами, обозначавшими те места, где лед полностью растаял. У горизонта пятна смешивались, превращались в черновато-синюю полоску и растворялись в небесном своде, где отражались его воды.

«Все свидетельствовало о том, что я дошел до полярного бассейна. Океан дремал у моих ног! Земля, на которой я стоял, заканчивалась на севере мысом, что вырисовывался перед моими глазами. Лед вдоль берегов вскоре исчезнет; не пройдет и месяца, как море освободится от чего, как и северные воды моря Баффина, и только кое-где останется подтачиваемый течениями припай.

Я достиг своей цели. Мне оставалось только поднять флаг и построить пирамиду из камней, как доказательство моего открытия. И вот над искусственной возвышенностью взвился американский стяг! Затем я написал на листке из блокнота следующие строчки:

“Здесь, в самой северной, какую до сих пор смогли достигнуть люди, точке побывали после путешествия на санях, запряженных собаками, Ф. Джордж Кнорр и нижеподписавшийся. Мы добрались сюда после тяжелейшего сорокавосьмидневного марша от места зимовки нашей шхуны у входа в пролив Смит возле мыса Александер. По моим наблюдениям, мы находимся на восемьдесят первом с тридцатью пятью минутами градусе северной широты и семидесятом с половиной градусе западной долготы[85]. Непрочный лед и трещины препятствуют дальнейшему продвижению. Похоже, пролив Кеннеди переходит в Полярный океан. Я убежден, что он вполне судоходен, по меньшей мере в июле, августе и сентябре; потому я возвращаюсь к месту зимовки, чтобы попытаться провести корабль после того, как лето растопит льды.

И. И. Хейс”».

Без промедления первопроходцы отправились в обратный путь. Приближение весны, быстрота таяния льда, уверенность, что море отвоевало уже немалые пространства как к югу, к Баффинову заливу, так и к северу, к проливу Кеннеди, — все заставляло Хейса поторапливаться, чтобы успеть вовремя возвратиться в Порт-Фулке. Но вскоре их застигла страшная буря. Собаки настолько изнемогли, что не чувствовали ударов кнута. С большим трудом они дотащили сани до лагеря, в котором оставались Мак-Дональд и вполне оправившийся после болезни Йенсен.

Уже вчетвером они пошли дальше и вернулись в беспорядочное царство ледяных глыб. К великому счастью, ветер не успел замести следы их продвижения на север, поэтому они легко нашли маленькие склады с провиантом, отмеченные вехами. Наконец появился берег Гренландии, и путники опознали издалека утес, что высился по соседству с Порт-Фулке. Лед в проливе Смит показался прочным, и они направились по нему к утесу. В двух километрах от суши они встретили трещину, но успешно переправились через нее. Но уже совсем близко от цели вода преградила путь, и пришлось возвращаться обратно. К их великому удивлению, смешанному с ужасом, перейденная ими трещина быстро расширялась, превращаясь в разлом! Она достигала уже ширины двадцать метров! И несчастные путешественники оказались на льдине, дрейфующей в сторону открытого моря! К счастью, только один ее край двигался довольно быстро, другой же почти стоял на месте. Небольшой айсберг, зацепившись за мель, образовал как бы ось, вокруг которой вращалась льдина. Во время этого вращения она неизбежно должна была соприкоснуться с землей. Путешественники поспешили к этой точке. И вот случилось то, чего они так ждали. В момент столкновения они быстро перескочили на сушу. Умиравшей от голода и усталости четверке людей со стертыми ногами жестокий переход по суше показался бесконечным. И все-таки они шли, как бы обретя второе дыхание.

Третьего июня они вернулись в Порт-Фулке.

После нескольких дней отдыха Хейс приступил к внимательному осмотру судна, который разрушил все его надежды на новую кампанию в проливе Смит. Измочаленная льдами обшивка и износившийся такелаж[86] предлагали одно: скорее возвращаться в Штаты. Там Хейс мог бы снова экипироваться, пополнить запасы, а может, и получить в свое распоряжение пароход, чтобы предпринять новую попытку, которую, несомненно, облегчит накопленный опыт и сделанные наблюдения.

Четырнадцатого июля шхуна снялась с якоря и вернулась в Баффинов залив. В Упернавике нежданная весть, словно гром среди ясного неба, поразила Хейса — его родину разрывала гражданская война. На траверсе[87] Галифакса[88] он получил сообщение о кровавой битве возле Бул-Ран[89].

«Тогда, — сказал он, — у меня не осталось места для сомнений: прощайте, мои планы и мечты! Немедля я написал президенту Линкольну о том, что вверяю в его распоряжение судьбу своего бедного корабля и команды».

Шхуна превратилась в канонерку береговой охраны. Хейс, назначенный военным хирургом первого класса, до конца войны командовал полевым госпиталем в федеральной армии…

ГЛАВА 5

Лейтенант Пайер. — «Тегеттхоф» во льдах. — Английская экспедиция капитана Нэрса. — «Алерт» и «Дискавери». — Что стало со Свободным морем доктора Хейса.

Бравые офицеры австрийских военно-морских сил, господа Юлиус Пайер[90] и Карл Вайпрехт[91], уже попытавшие счастья в северных водах, предложили новый проект большой полярной экспедиции. Случилось это в 1872 году. В идеале они хотели открыть путь к полюсу, но более практической целью путешествия являлось исследование морей и земель к северо-востоку от Новой Земли, при случае они рассчитывали пройти этим путем к Берингову проливу. Правительство предоставило им «Тегеттхоф»[92], прекрасный корабль водоизмещением в двести двадцать тонн с паровой машиной мощностью в сто лошадиных сил, великолепно приспособленный к плаванию, которое ему предстояло. Сначала он должен был идти под парусами, дабы поберечь уголь, необходимый для преодоления сопротивления паковых льдов. На борт поднялись двадцать человек, не считая восьми собак, предназначенных для санной упряжки.

К сожалению, корабль ожидала плачевная участь. Он вышел из Бремерхафена и уже 20 августа к северо-востоку от Новой Земли попал в ледовый плен, из которого ему не суждено было вырваться!

Итак, экспедиция застряла в точке с координатами: 76°22′ северной широты и 62°3′ восточной долготы. Вскоре огромный ледовый массив, сковавший корабль и его команду, под давлением льдов и воздействием течений начал медленный дрейф на север, что стало характерной чертой этого тяжелого и неудачного похода. 2 октября «Тегеттхоф» вместе с окружавшими его ледяными глыбами пересек 77-ю параллель.

Для зимовщиков началась жизнь, полная страхов, которые удваивали усталость и тревогу и удесятеряли безжалостность стихии. По меньшей мере один раз в день, а вернее — каждые двенадцать часов, поскольку полярная ночь окутывает мраком эти края, сжатие льдов, такое же мощное и неожиданное, как землетрясение, приводило в движение поверхность паковых льдов. Лед грохотал, гремел, лопался и трещал с диким и чудовищным шумом. Бывали моменты, когда торосы, сдавленные со всех сторон, громоздились друг на друга, угрожая раздавить корабль то справа, то слева, то спереди, то сзади; порой образовывались огромные трещины, где плескались волны, готовые поглотить все и вся. Когда наконец судороги ледяного поля стихали, наступал более или менее продолжительный период затишья, после которого стихия разыгрывалась с новой силой. Людям грозила опасность оказаться раздавленными вместе с судном или утонуть в случае эвакуации, поэтому они построили просторный снежный дом и постепенно приспособились к своему двойственному положению, полному непрерывных тревог. Они установили в нескольких местах склады с провиантом, тщательно упаковали инвентарь и держали сани наготове; день за днем протекал в напряжении и ожидании — моряки переходили то с корабля в дом, то обратно, а иногда покидали и тот и другой, чтобы спасти свое имущество; в любую минуту они могли бы отправиться по арктической пустыне в путь, конец которого никто не смог бы предсказать.

И сверх всего — жестокий мороз. Разница температур между внутренними помещениями корабля, где постоянно горела печка, набитая углем, и наружным воздухом достигала порой 80°. Стоило только открыть дверь, и в каюты врывался вихрь белесого пара; вошедшего окружало настоящее облако, и если падала хоть капля воды, она моментально превращалась в лед даже около печки. Если вошедший приносил книгу и тут же открывал ее, то со страниц валил дым, словно они горели. Иногда верхний слой воздуха в отсеках разогревался сверх меры; тогда моряки, если позволяла погода, раздраивали люк, который вел на верхнюю палубу, и воздух устремлялся в небо, словно столб дыма из печной трубы, постепенно растворяясь в холодной атмосфере.

Двадцать второго января судороги прошли по ледяному полю, вся его масса настолько резко раскололась, и притом по всем направлениям, что путешественники уже решили: настал их последний час. Но вот вернулись тишина и спокойствие; а несколько часов спустя все вокруг опять грохотало и гремело, отдаваясь в корпусе корабля, как в деке музыкального инструмента. Снова вахтенный офицер поднял тревогу: «Свистать всех наверх!», и снова все вскочили, похватали рюкзаки и ружья и без оглядки высыпали на палубу.

Девятнадцатого февраля на минутку выглянуло растерянно-бледное солнышко. Корабль, по-прежнему дрейфуя, находился уже на семьдесят восьмом с четвертью градусе северной широты. Солнце только наполовину показалось из-за горизонта, но тем не менее его ласковые лучи наполнили надеждой исстрадавшиеся сердца несчастных зимовщиков. Немного света — то было возвращение к жизни! Еще чуть-чуть, и наступило, принеся свои «прелести», лето — самая неправдоподобная изнанка заполярной зимы. Во-первых — всепроникающая, вездесущая сырость, которая портит все ржавчиной и плесенью; во-вторых — невероятный избыток такого долгожданного света, вызывающего опасные воспаления глаз. Лето напролет моряки прилагали титанические усилия, чтобы освободить судно. Они пустили в ход все, что только могли: кирки, топоры, пилы, слабые человеческие руки, неотразимую силу пороха… Но увы! Их усилия были тщетны.

Тем временем ослабевший в феврале дрейф снова набрал силу. 19 августа «Тегеттхоф» находился в точке с координатами 79°29′ северной широты и 61°31′ восточной долготы. Вскоре продвижение на север еще ускорилось.

Тридцатого августа раздался вдруг крик марсового: «Земля!» В мгновение ока все оказались на палубе, даже больные вскочили, словно подстегнутые этим криком. То был день важнейшего открытия в Арктике. Суша, так неожиданно появившаяся перед изумленными путешественниками, тут же получила от главы экспедиции имя его государя и стала называться Землей Франца-Иосифа.

В конце сентября «Тегеттхоф» оказался на широте в 79°58′ — самой северной, что ему удалось достигнуть вместе с льдиной. И австро-венгерская экспедиция во второй раз зазимовала во мраке полярной ночи. Стояли жестокие холода. Порой температура опускалась ниже 38° по Реомюру (минус 47,5° по Цельсию). Но постоянные подвижки льдов на этот раз уже меньше тревожили моряков. К несчастью, в зиму 1873 / 74 годов вовсю разыгралась цинга.

В 1874 году солнце появилось 24 февраля. К сожалению, возвращение света омрачилось глубоким трауром. Механик Криш, стоически переносивший ужасные страдания, умирал от цинги.

Десятого марта лейтенант Пайер отправился на санях по вновь открытым землям в сопровождении шести человек и трех собак. Трескучий мороз достигал минус 40° по Реомюру, или минус 50° по Цельсию.

«Наш великолепный ром, — вспоминает лейтенант Пайер, — потерял свое сногсшибательное действие; на наши глотки он производил теперь не большее впечатление, чем молочная сыворотка.

Хлеб стал твердым как кирпич, а потому десны и язык начинали кровоточить вскоре после начала еды. Если кто-нибудь решался закурить сигару, то она быстро гасла от соприкосновения с ледяными иголками длиной в дюйм, что покрывали наши бороды; что касается трубок, то даже самые маленькие промерзли до самой сердцевины… Принято считать, что тепло делает человека вялым и ленивым, в то время как холод закаляет и возбуждает. Но это утверждение никак не относится к полярному морозу. Если он что и возбуждает, то только пассивность. Человек словно пьянеет; челюсти немеют, будто их сводит, и каждое слово дается ценой большого усилия. Движения становятся неуверенными, ощущения притупляются, как у сомнамбул.

Даже полярные животные большей частью стараются избежать, насколько возможно, самой жестокой стужи, они или мигрируют, или зарываются в хорошо защищенные берлоги, где погружаются в зимнюю спячку. Даже рыбы, которых можно встретить в маленьких пресноводных озерцах у побережья, полностью промерзают вместе с водой и отходят от оцепенения только во время оттепели. При всем при том воздух приобретает необыкновенную сухость; табак сам по себе крошится на мелкие частички; все это не мешает непередаваемому ощущению постоянной сырости, происходящему от тончайшей снежной пыли, с тихим своеобразным шумом наводняющей светящийся воздух… Дерево становится столь плотным, что строгать его так же трудно, как кость. Масло, стремящееся растаять в тропиках, становится твердым, как кремень. Мясо не режется, только рубится, а его волокна смахивают на деревянные; ртуть же хоть в ружье заряжай вместо пули… Даже веки покрываются во время сна ледяной корочкой, и приходится долго растирать глаза, прежде чем их открыть. При 30° по Реомюру (минус 37,5° по Цельсию) испарений от глаз вполне достаточно, чтобы защитные очки помутнели и покрылись инеем, словно окошки в домах… Европейцы плохо переносят полярные морозы. Нос, губы и руки в конце концов распухают и покрываются как бы еще одним кожным покровом, который трескается и при малейшем ветерке нестерпимо болит. Иногда, стоит только не уследить, как нос и руки после обморожения приобретают фиолетовый оттенок, от которого не избавляют самые усиленные растирания; необычайная чувствительность пораженных частей тела даже через многие годы дает о себе знать во время изменений погоды.

Самая невыносимая пытка Арктики — жажда. Многие пытаются ее облегчить с помощью снега; но это плохой способ, так как в результате воспаляется язык, гортань, болят зубы, начинается понос. Лекарство оказывается мнимым. При температуре от 30° до 40° по Реомюру (от минус 37° до 50° по Цельсию) снег производит во рту эффект расплавленного металла и увеличивает жажду за счет воспаления затронутых им слизистых оболочек. Даже эскимосы предпочитают переносить самую жестокую жажду, чем утолять ее снегом».

Не успев вернуться из первой санной вылазки, лейтенант Пайер уже задумал новый поход, на этот раз — на север. 25 марта экспедиция из семи человек и трех собак вышла в дорогу. Сначала путешественники обследовали остров Вильчека, затем крупный массив, самый восточный из видимых островов, которому они дали название Земли Вильчека. Они открыли остров Колдвей, мыс Франкфурт, остров Хэлл, возвышенность Вуллерсторф, до того безымянные, затем мыс Ганза и пролив Маркем; они дошли до широты 80°42′. Утром 10 апреля чуть не произошло несчастье, которое могло стоить жизни некоторым участникам экспедиции: сани провалились в трещину. По небывалой, но счастливой случайности сани зацепились на глубине в сорок футов за карниз; собаки повисли на постромках, матрос, управлявший санями, чудом остался цел и невредим. Лейтенант Пайер и его спутники бросились на помощь; все были спасены, но ценой тяжелейшего труда и острой тревоги.

Двенадцатого апреля отряд вышел к самой северной точке суши. Согласно обычаю, моряки составили меморандум, запечатали его в бутылку и спрятали в скальной расселине. Этот документ должен был подтвердить, что лейтенант Пайер и его товарищи вышли на мыс Флигели, находящийся на восемьдесят втором градусе и пяти минутах северной широты.

Возвращение оказалось нелегким. Людям, изнуренным семнадцатидневным маршем и перенесшим две арктические зимовки, предстояло найти «Тегеттхоф», пребывавший в постоянном дрейфе вместе со льдом.

«…Еще несколько сотен шагов, и дорога вдруг исчезла! Перед нами, на сколько хватало глаз, плескались волны свободного ото льдов моря. Удручающий пейзаж! Айсберги и торосы, через которые мы с таким трудом пробирались всего месяц назад, удалились неизвестно куда, повинуясь течениям и дрейфу. Кто знает, нет ли среди них той льдины, где мы оставили склад с провиантом? Что делать? Мы оказались без лодки, без продуктов, в пятидесяти пяти милях от “Тегеттхофа”. Даже если мы съедим собак, наш последний запас на самый крайний случай, то все равно не продержимся больше недели. Как спастись? В какую сторону двигаться? Направо — никакого смысла. Морская гладь протянулась от оголенных рифов острова Хейса до входа в пролив Маркем. Осталось только искать счастья на ледниках Земли Вильчека, простиравшихся слева по курсу. Нас страшно занимал вопрос: что за ними? Крепок ли лед к югу от этой земли? В довершение всех бед на нас обрушилась снежная буря, и поход продолжался в ослепляющем метельном вихре, затруднявшем видимость и дыхание, под зловещий шум моря, кипевшего рядом. Наконец, умирая от голода, холода и усталости, мы добрались до первых отлогих склонов ледника, где и поставили палатку.

Все так вымотались, что повалились спать на голодный желудок».

Двадцать второго апреля после десятидневного марша лейтенант Пайер вышел в одиночку на поиски «Тегеттхофа», находившегося еще в двадцати пяти милях. К счастью, корабль остался на прежнем месте. Иначе не миновать бы ему и его спутникам смерти! И какой ужасной смерти!

Не желая подвергаться опасностям третьей зимовки, лейтенант Пайер решил покинуть судно и, как только начнется вскрытие льдов, отправиться на поиски чистой воды, погрузив шлюпки на сани. Оружие, провиант, медикаменты и одежду тщательно упаковали и закрепили; судовые документы и бортовые журналы, как драгоценные сокровища, укрыли в жестяном ящике; 15 мая путешественники почтили память механика Кирша, навестив его могилу на берегу.

Двадцатого мая моряки накрепко прибили флаги к мачтам «Тегеттхофа», последний раз отобедали на палубе и со слезами на глазах попрощались с кораблем.

Дорога не предвещала ничего хорошего. В первый день отряд прошел одну милю! Паковый лед под совместным действием первого тепла и последних холодов стал малопригодным для передвижения как саней, так и лодок. Приходилось то и дело возвращаться, искать новые пути, лавировать, превращать сани в шлюпки, чтобы пересечь полынью, затем опять ставить лодки на полозья и, если позволяло состояние льда, тянуть, тянуть из последних сил…

Третьего июня прошел слабый дождик, что было признаком близкого вскрытия льдов.

Наконец 17 июня моряки спустили лодки на воду и, взяв сани на буксир, медленно то под парусами, то на веслах двинулись к югу. 20 июня — мертвый штиль. 25-го — смешанный путь, то есть наполовину по воде, наполовину по льду. 27-го — определение широты показало: 79°41′! За двадцать три дня экспедиция сместилась к югу всего на пять минут![93] 1 июля целый день ушел на переправу через трещину. За три дня пути они преодолели всего минуту! 3 и 4 числа путешественники окончательно поняли, что встречный дрейф отнес их к тому месту, где они находились три недели назад!

После двух месяцев тяжелого труда отряд оказался всего в тридцати километрах от корабля! Стойкий южный ветер и течения сводили к нулю самые самоотверженные усилия.

Восемнадцатого июля дождь снова подал надежду на полное разрушение льда. Ветер, переменившись на северо-восточный, оказал морякам мощную поддержку. Полыньи расширялись. Дожди продолжались, и движение вперед изнуряло все больше. Несмотря ни на что, проклятый пак все еще держался! К 13 августа экспедиция все еще находилась на широте 77°58′. По утрам сильно подмораживало. Если лед окончательно не растает, путешественникам придется опять зимовать и на этот раз в еще более суровых и ужасающих условиях.

К счастью, 14 августа потеплело. Вечером 15-го, в день Успения Богоматери, зловредные льды разошлись и маленькую флотилию окончательно спустили на воду, а сани за ненадобностью бросили.

Утром 16 числа поднялся свежий северный бриз, который настолько ускорил плавание, что уже к полудню завиднелись острова Новой Земли. Не осталось ни льдинки вокруг; 1874 год ознаменовался невиданным отходом многолетних льдов к северу, что, по всей видимости, и спасло экспедицию лейтенанта Пайера.

Восемнадцатого августа, в полночь, при свете солнца, первый раз после короткого лета коснувшегося горизонта, моряки высадились на берег к югу от Черного мыса. Они упивались зрелищем цветов и зелени тундры, которых не видали два с половиной года. На следующий день они добрались до мыса Черницкого (74°21′ северной широты) — излюбленного места зимовки русских судов, частенько подходивших к берегам Новой Земли. 21 августа налетела буря, грозившая потопить шлюпки вместе с неустрашимыми экипажами. Войдя в пролив Маточкин Шар, моряки возвели на откосе у входа в залив Ортодокс пирамиду из стволов деревьев и камней, куда поместили меморандум об экспедиции на случай своей гибели — чтобы остался хоть какой-то след.

Шансы на спасение и в самом деле значительно уменьшились. Не оставалось сомнений, что европейские рыболовные суда уже покинули высокие широты из-за наступавшей осенней непогоды.

Двадцать четвертого разразился страшный шторм; шлюпки вынесло далеко в открытое море. Моряки решили, что пробил их час! Буря разметала скорлупки в разные стороны, и когда они сошлись вновь, то вдруг оказалось, что их не четыре, а… пять! К ним добавилась еще одна, совсем небольшая, с двумя гребцами на борту.

То были бравые русские матросы, гостеприимные и приветливые, с рыболовецкого судна «Николай», что стояло на якоре за мысом Бритвина.

Так к команде «Тегеттхофа» пришло спасение.

Капитан «Николая» Федор Воронин тепло принял австро-венгерских моряков и отвез их в небольшой порт на северном берегу Лапландии Вардё. 5 сентября Пайер, Вейпрехт и их бесстрашные товарищи поднялись на борт почтового пакетбота, шедшего курсом на Гамбург, откуда по железной дороге они вернулись в Вену.

КАПИТАН НЭРС[94]

После открытия Мак-Клуром непрактичного северо-западного прохода, а особенно после того как Мак-Клинток разыскал останки экспедиции Франклина, англичане, казалось, потеряли всякий интерес к полярным путешествиям. Однако пример немцев, австрийцев, а главное — американцев, пославших в Арктику одного за другим «Германию», «Ганзу», «Тегеттхоф», «Юнайтед Стейтс» и «Поларис», расшевелил в конце концов и британцев.

Инициатива исходила от Лондонского географического общества, которое сочло своевременным начать новую полярную кампанию, создав для нее самые благоприятные условия, на отличных кораблях с отменными экипажами и санями и сверх того — под командованием достойнейших капитанов.

Вняв голосу почтенного ученого сообщества, лорд Биконсфилд[95] охотно уступил и организовал экспедицию из двух кораблей, которым поставил задачу продвинуться как можно дальше к полюсу.

Адмиралтейство остановило свой выбор на двух великолепных военных кораблях: «Алерте» («Тревога») и «Дискавери» («Открытие»), а командование доверило капитану Нэрсу — одному из тех настоящих профессионалов, которые составляют гордость нации. На мостик «Дискавери» поднялся капитан Стефенсон, достойный коллега главнокомандующего экспедицией.

Корабли вышли из Портсмута 29 мая 1875 года и, несмотря на противодействие трех свирепых штормов, подошли 25 июня к мысу Фарвель. 4 июля они пересекли Полярный круг, а 6-го встали на якорь в заливе Ливли, вблизи Годхавна. Как видите, путем к полюсу снова был избран пролив Смит, который и раньше предпочитался англичанами и американцами. 15 июля экспедиция покинула Годхавн с трехгодичным запасом провианта, а также двадцатью четырьмя собаками и одним проводником-эскимосом.

Двадцать второго июля 1875 года после недолгой задержки сначала в Прёвене, где капитан Нэрс взял в проводники эскимоса Ханса, бывшего спутника доктора Кейна, и сэра Мак-Клинтока, затем в Упернавике корабли вошли в Баффинов залив. 25 июля оба судна уже были в северных водах — им неслыханно повезло, когда всего за четырнадцать часов они преодолели барьер Срединных льдов. 28-го экспедиция устроила небольшой привал в Порт-Фулке, то есть там, где зимовал и куда с таким трудом добрался на маленькой шхуне доктор Хейс. Капитан Стефенсон провел рекогносцировку фьорда, а капитан Нэрс со своим помощником лейтенантом Маркемом обследовал остров Литлтон, возле которого погиб «Поларис», корабль несчастного капитана Холла[96].

Утром 29 июля «Алерт» и «Дискавери» вышли из Порт-Фулке с целью пересечь пролив и выйти к его западному побережью. Внезапная снежная буря раскидала корабли в разные стороны уже на расстоянии пятнадцати миль от мыса Изабелла; но появившиеся тут же льды не смогли воспрепятствовать им вновь соединиться и встать на якорь в бухточке у мыса Сабин, которой капитан Нэрс дал имя Пайера, мужественного командира «Тегеттхофа». Переждав три штормовых дня на этом безопасном рейде, экспедиция обогнула мыс Сабин, продвинулась еще немного вперед и укрылась в небольшом порту. Здесь перед путешественниками раскинулась цветущая долина, в которой изобиловала самая различная дичь, особенно мускусные быки. Затем они продолжили путь на север, но уже с опаской и большим трудом. 8 августа они оказались в свободных ото льда водах напротив мыса Виктория. Переход проливом Кеннеди был мучителен.

Коренастый «Дискавери» на всех парах устремился вперед и обрушился мощным вертикальным водорезом на молодой лед, не устоявший перед неотразимыми ударами судна. На выходе из пролива — мыс Мортон; капитан Нэрс не преминул взобраться на него в ясную погоду и с шестисотметровой высоты внимательно осмотрел всю округу: земли, горы, протоки и судоходные фарватеры. Вскоре корабли отправились дальше, прошли в пролив Франклин и у его северной оконечности обнаружили просторную гавань, хорошо защищенную от вторжения льдов. Берег порадовал куда более богатой растительностью, чем район Порт-Фулке. Здесь водилось множество самых разных диких животных, в том числе и крупных. Удалось подстрелить девять овцебыков, что надолго обеспечило команды кораблей свежим мясом. Место сочли благоприятным во всех отношениях для зимовки «Дискавери». «Алерт» же направили на поиски убежища дальше на север. Командир экспедиции принял очень мудрое решение, обеспечивавшее в случае непоправимой аварии или невозможности освободить из ледового плена «Алерт» отступление к кораблю, оставшемуся южнее.

Двадцать пятого августа «Алерт» расстался со своим другом «Дискавери», взяв курс на север. Корабль вошел в пролив Робсон, окаймленный с обеих сторон десятиметровыми ледовыми стенами, прорезанными тут и там отвесными скалами. 31 числа «Алерт» миновал мыс Шеридан, но вскоре льды сомкнулись и взяли его в плен на одиннадцать месяцев. Моряки измерили широту, которая оказалась равной 80°24′, то есть «Алерт» вышел на самую высокую широту, когда-либо достигнутую мореплавателями. По этому поводу моряки подняли национальный флаг и троекратным «ура» приветствовали еще одну победу древнего английского королевства.

С 5 сентября начались в общем-то классические приготовления к зимовке, которые несравненно облегчались благодаря комфортабельным условиям военного судна.

В первые дни октября глава экспедиции отправил в трех разных направлениях своих лейтенантов — Олдрича, Роусона и Маркема[97], с тем чтобы они оборудовали продуктовые склады, которые облегчили бы дальнейшие исследования. Первые морозы жестоко обошлись с теми, кто не привык к походам в Арктике и пренебрег необходимыми мерами предосторожности. В отряде лейтенанта Маркема троим матросам пришлось ампутировать отмороженные конечности.

Вскоре прервалось всякое сообщение с «Дискавери». Солнышко распрощалось с отважной командой «Алерта»; началась беспросветная полярная ночь.

С отцовской предупредительностью и заботой капитан Нэрс и доктор Колан строго следили за любой мелочью, касающейся гигиены, питания и одежды людей. Одежда заслуживает отдельного описания. Она состояла из следующего комплекта (перечисляю носильные вещи в том порядке, в каком они были надеты): толстая фланелевая фуфайка, кальсоны и шерстяные носки, рубашка из мольтона[98] с отложным воротником, широкий галстук из черного шелка, вязаный жилет, а поверх всего — куртка из грубого вяленого сукна, штаны из тюленьих шкур и войлочные башмаки. Кроме того, выходя на лед или на палубу, моряки надевали куртки из тюленьей шкуры или парусиновый плащ. Синий шарф укутывал шею; теплые рыбацкие чулки, валенки на толстой подошве, шерстяной шлем с кожаным верхом и подбитыми мехом ягненка наушниками, к которым легко прилаживалась накидка, — все это составляло обязательную форму одежды. А если температура опускалась ниже 35° по Цельсию, то моряки надевали на голову еще валлийский капюшон из шерсти или нерпичьего меха и накидку. И наконец, вахтенные наблюдатели, чтобы не окоченеть на посту, надевали поверх всех этих громоздких облачений еще и полный комплект одежды из замши.

Часы и дни проходили в обычных для зимовщиков делах и заботах, перемежаемых ради поднятия боевого духа всевозможными развлечениями и забавами.

«Тридцать первого декабря, — вспоминает глава экспедиции, — тихо скончался старый год. По своей воле мы забрались в эти края, но, да простит нас Бог, нам хотелось, чтобы время проходило быстрее… Я заявляю со всей ответственностью, что никогда еще коллектив офицеров и матросов не переносил с такой стойкостью и бесстрашием тяготы долгой полярной ночи».

И все-таки жуткая стужа наводила тоску. 24 января моряки зафиксировали показания термометра — минус пятьдесят с половиной градусов по Цельсию! Но, несмотря на то что мороз немилосердно драл за нос, экипаж, хорошенько смазав маслом лица, ежедневно совершал короткую прогулку по «авеню прекрасных дам», наблюдая за разраставшимся заревом на юге. 29 февраля показалось солнце, а 3 марта холод достиг небывалой силы — 58° ниже нуля!

Капитан Нэрс имел приказ достичь наивысшей северной широты, и, как только погода несколько смилостивилась, он организовал небольшие экспедиции, дабы изучить будущий маршрут и облегчить, получив предварительный опыт, путь тем, кто вскоре отправится к полюсу.

И вот 3 апреля, после возвращения отрядов, лейтенант Маркем отважился на труднейший прорыв через ужасающее скопище льдов по прямой линии от «Алерта» к полюсу.

Так как эта дерзкая вылазка на север явилась высшим достижением полярной экспедиции под командованием капитана Нэрса, мы последуем сначала за лейтенантом Маркемом, а чуть позже вспомним об исследованиях, выполненных в то же время его товарищами с «Алерта», которые обошли на санях районы, прилегавшие к неподвижному судну.

Заботясь о снаряжении, приспособленном к движению в конкретных погодных условиях, лейтенант Маркем придумал оригинальное решение проблемы усталости глаз от ослепляющего сверкания снежного покрова, не отказываясь, естественно, от защитных очков. Все члены отряда лейтенанта надевали во время переходов парусиновые плащи, предназначенные для защиты от снега, то есть препятствующие его скапливанию и таянию на одежде. Лейтенант приказал разрисовать все эти парусиновые полотна различными жанровыми картинками, которые веселили глаз, давали ему отдохнуть от снежного блеска, если человек сосредоточивал взгляд на спине идущего впереди. Каждый был волен украшать свой горб, как ему заблагорассудится, и экипаж вдоволь повеселился над элегантным стилем и богатым воображением авторов эпохальных композиций. Особенное воодушевление вызывали сюжеты о полярных медведях и ослах, изображенных в самых экстравагантных позах. Каждая сценка сопровождалась шутливой подписью на латинском или французском языке.

Упомянем еще одну трогательную деталь, делающую честь тем, на чью долю выпала почетная и опасная обязанность водрузить английский флаг в глубине неведомого края земли. Никто и ни в чем не проводил никаких различий между офицерами и простыми матросами: все несли одинаковую нагрузку и питались одной и той же едой. Как те, так и другие спали под одним парусиновым слоем палатки; командиры и подчиненные одинаково стремились честно выполнить свой долг, твердо надеясь на успех своей миссии.

Лейтенант Маркем и его первый помощник — лейтенант Парр с пятнадцатью товарищами отправились в путь на двух лодках-санях с запасом продовольствия на семьдесят два дня. Первый переход был непродолжительным — несколько человек, никогда ранее не впрягавшихся в тяжеленные сани, вскоре уже падали от изнеможения. А кроме того — тридцатишестиградусный мороз, скверная дорога, метель! В пять часов путешественники стали лагерем, преодолев всего шесть миль по прямой.

Ночью — тоже не позавидуешь. Внутри палатки температура опускалась до 26° ниже нуля, и люди, зарывшись по уши в меховые спальные мешки, подвергались жестоким страданиям. «Сложнейшая операция по одеванию и раздеванию являлась одной из главных неприятностей нашего путешествия, — писал лейтенант Маркем в своем докладе. — Мы предпочитали всю ночь держать свои вещи в спальных мешках, но тщетно: к утру они промерзали так, что только с огромным трудом удавалось влезть в них обратно. Тяжелейшим делом оказалось также завязывать и развязывать шнурки на наших мокасинах, пальцы замерзали настолько, что почти потеряли чувствительность. Термометр то и дело зашкаливал за сорокаградусную отметку. Мы могли бы повторить слова адмирала Ричардса, который сказал, что его вещи стали словно жестяными, а наш повар то и дело жаловался, что соус карри похож на латунный брусок.

За день мы с трудом преодолевали от шести до десяти миль. Ноги коченели и отваливались от холода. Люди жаловались на ночные боли в различных частях тела, а также на жажду, которую приходилось утолять только во время ужина; у всех имелась фляга из жести в чехле из шерсти, но напрасно мы держали ее на поясе, прижимая к телу, — вода все равно замерзала. В то же время строжайше запрещалось пытаться унять жажду снегом, что крайне небезопасно для здоровья.

Прежде чем углубиться дальше на север, мы попытаемся рассказать без особых длиннот, как проходит день полярного путешественника, который тащит сани. Поскольку обязанности кока очень утомительны, то все выполняют их по очереди в течение суток. В конце дня почетная должность передается вместе с передником следующему дежурному, который с рассветом приступает к дополнительному нелегкому труду. Поднявшись раньше всех, он зажигает лампу, растапливает лед или снег для завтрака; затем он возвращается в палатку и не стесняясь вышагивает прямо по телам спящих товарищей, чтобы собрать с внутренней поверхности вышеназванной палатки влагу, которая сконцентрировалась за ночь и время от времени падает небольшими льдинками на специальное покрывало. Окончив эту операцию, к безмерному облегчению коллег, которых он топчет без всякой жалости, кок вытаскивает покрывало наружу, чистит его, встряхивает и укладывает на сани. После чего, собственно, и начинается приготовление завтрака: обычно повар приносит нам утреннее какао два часа спустя после своего подъема, то есть немного погодя после нашего вынужденного пробуждения.

В сильный мороз мы завтракаем сидя, но не вылезая из спальных мешков; должно быть, со стороны это весьма забавное зрелище — пиршество фигур в серых капюшонах и шерстяных одеяниях. По центру палатки ставится мешок с сухарями; затем все вынимают ложки (единственное, что является здесь частной собственностью) и бросаются в атаку на какао. Ложки — этот драгоценнейший инструмент — мы, как правило, бережно носим в кармане или на шее.

В это время повар режет пеммикан на кусочки; пока он варится в котле, мы молимся, а затем решительно одеваемся, обуваемся и скатываем спальные мешки. Наконец пеммикан готов и в одно мгновение исчезает в наших глотках; затем моряки скатывают палатку, впрягаются в сани и по команде: “рраз! два! трри! па-ашел!” экипаж трогается с места. И вот, плохо ли, хорошо ли, а скорее плохо, чем хорошо, мы идем вперед в нетерпеливом ожидании часа перекуса, состоящего из четырех унций сала, мизерного кусочка галеты и чашки горячего чая. После перекуса мы бы с удовольствием отдохнули, если бы холод не препятствовал дреме; к тому же вода никак не хочет закипать. Наконец чай подан, и мы делаем из него, так сказать, суп, и вот почему: сало разгрызть не легче, чем кусок гранита, и мы вынуждены размачивать его в чае! Оцените — каков коктейль!

Вечером мы останавливались в разное время, но не раньше чем через десять — двенадцать часов пути. Выбрав более или менее удобное место, мы ставим палатку, а затем окружаем ее снежной стенкой высотой в три фута. И вот дом из парусины возведен; мы можем переобуться и внимательно осмотреть ноги — не отморожены ли они; в этом случае кровообращение немедленно восстанавливается, а к больным местам прикладывается корпия, смоченная глицерином. Как правило, мокасины и шерстяные носки смерзаются, и вынуть ноги из сапог стоит огромных усилий. Но настоящий водевиль начинается при надевании шерстяного нижнего белья — сколько отчаянных попыток делают матросы, чтобы влезть в обледеневшую и негнущуюся ткань, что удается только после долгих конвульсий и не без помощи товарищей! Упаковавшись наконец, приходится терпеливо ждать, пока тепло тела немного размягчит это одеяние, которое по праву заслужило у нас название “смирительного камзола”.

Когда все эти мужественные люди комфортабельно устраиваются в спальных мешках (за исключением кока), начинается ужин, который состоит из пеммикана и чая. Затем моряки раскуривают трубки, начинается болтовня за предписанной уставом порцией грога. Это самое счастливое время суток, и я проклял бы всякого, кто попробовал бы отнять у человека, тянувшего целый день сани, его законную чашку разбавленного водой рома! В течение утомительной дневной работы алкоголь только повредил бы, но после ужина и в небольшом количестве — это великое благо! И вот, пока все прикладываются к грогу, покуривая, один из нас громко читает вслух, или же начинается всеобщая оживленная беседа, а то и пение; но пока мы болтаем, поем или слушаем чтеца, мы счастливы — нет ничего более радостного, чем этот короткий момент отдохновения перед сном. Частенько мы вспоминаем родину, добрую старую Англию, и мечтаем о том, что будем делать, когда судьба дозволит нам вернуться домой.

И вот кок (опять этот несчастный дежурный!) приносит совершенно неописуемое покрывало: оно похоже на кусок дерева или, скорее, на железную глыбу, чем на “изделие" из овечьей шерсти. С превеликим трудом удается его развернуть, но растянуть — это совсем другое дело! Оно высится посередине, как палатка в палатке, и отказывается разравниваться, хоть убей. Наконец, к великому наслаждению путешественников, покрывало несколько смягчается…

Вот так наше маленькое войско выступает по дороге к полюсу, ощетинившейся суровыми преградами в виде нагромождений торосов. Торосы — страшный враг. Чтобы пройти через них со скоростью улитки, приходилось использовать лопаты, кирки, мотыги, прогрызая узкие ущелья в ледовой каше. Враг номер два — снег, в который можно провалиться даже по грудь. В таких местах мы работали лопатами, освобождая путь для саней.

Как говорит с поистине героическим весельем лейтенант Маркем, мы превратились в дорожных рабочих. Тем не менее мы относимся к копательным инструментам с настоящей нежностью. Не дай Бог потерять их — тогда мы не сможем идти ни вперед, ни назад. Наша жизнь зависит от нескольких кусков железа, насаженных на деревянные ручки!»

Проходили дни, утомление и слабость все увеличивались; болезни набросились на маленький отряд. Двоих матросов одолела цинга. Они не только не могли тянуть сани, но и им самим приходилось помогать перебираться через невообразимые нагромождения льдин. Ужасная дорога! Как правило, переход в восемь — девять миль означал, что экспедиция продвинулась на полторы-две мили по прямой.

Двадцать второго апреля лейтенант Маркем пересек 83-ю параллель, что не удавалось до него ни одному человеку. 27 числа занемогли еще двое людей. Мужественные матросы, несмотря на полумертвое состояние, все-таки тащились из последних сил, стараясь не быть обузой для товарищей. 28 числа отряд прошел всего полмили, и ценой каких усилий! К тому же вызывало тревогу резкое сокращение провианта. По всей видимости, экспедиция не выйдет на 85-ю параллель… и даже на 84-ю! 4 мая уже большая часть людей жалуется на боли в суставах. 6 мая на обоих санях уже по трое больных. Удается пройти всего четверть мили… Армия торосов сплотила свои бесчисленные ряды, превратившись в настоящую непроходимую возвышенность, пустыню из ледовых обломков, от маленьких до гигантских, величиной в пятьдесят футов. 9 числа всем стало ясно, что нужно отступать, — цинга затронула в той или иной степени всех членов отряда, а продуктов осталось меньше половины. 10 мая моряки находились на восемьдесят третьем градусе, двадцатой минуте и двадцатой секунде северной широты.

«Итак, — пишет Маркем, — мы возвращаемся! Бог свидетель, мы выполнили свой долг. Поэт сказал: “Дерзнув, я сделал все, что в силах человеческих. Кто сможет больше?”»

Возвращение было страшным, и все-таки, несмотря на все несчастья, настроение людей оставалось превосходным. А между тем «из тридцати четырех ног только одиннадцать были работоспособными, и еще несколько едва ковыляли». 26 числа, на тринадцатый день отступления, разразилась метель, еще уменьшив скорость передвижения измученных людей. Каждый день, каждый час дорогого стоил — рацион таял; потеплело, и передвижение саней стало еще более трудным. Под мягким пористым снегом пряталась вода; как-то раз почти все люди промокли и простудились, не пострадали только двое. Все эти причины вынудили Маркема бросить одни сани, облегчив работу изнуренным матросам. В самом деле, важно было как можно быстрее вернуться на «Алерт», поскольку речь шла уже о жизни тех больных, которым с каждым днем становилось все хуже и хуже.

Двадцать восьмого мая, то есть через пятнадцать дней после выступления в обратный путь и сорок три дня после отправления с «Алерта», путешественники увидели пуночку;[99] птичка весело порхала по торосам и заливалась радостными трелями — сладкая музыка для людей, так долго не слышавших ничего, кроме завываний арктических ветров! Даже больные высунулись из-под покрывал, наслаждаясь песенкой маленького друга, прилетевшего из такого далека, чтобы подбодрить бедных моряков. 30 числа они заблудились и только через сутки выбрались на старую дорогу. Но снежные сугробы завалили путь, снова сделав его малопроходимым. Сани с больными матросами провалились в трещину; людей едва удалось спасти. 5 июня — чудесная погода; яркое солнце вселяло надежду в сердца, придавало новые силы ногам и рукам. Но ночью морякам не удалось отдохнуть — налетел шторм, наполовину сорвавший палатку. 7 числа силы путешественников подошли к концу. Маркем подсчитал, что в таком темпе только за три недели они доберутся до «Алерта», расположенного всего в тридцати милях, то есть в пятидесяти пяти километрах. Оставался единственный шанс на спасение больных — идти как можно быстрее за помощью. Вызвался лейтенант Парр. Спотыкаясь и чуть не падая на каждом шагу, он отправился в одиночку через груды торосов и ледяные поля, заваленные сугробами. Доберется ли он до корабля? Как для него, так и для всего отряда то был вопрос жизни и смерти.

Восьмого июня настал скорбный день. Один из матросов, Портер, в полдень испустил последний вздох. Состоялась грустная церемония почестей, оказанных несчастному товарищу. На невысокой мачте лодки, закрепленной на санях, наполовину приспустили флаг; британский стяг прикрыл тело бедняги, и похоронная процессия моряков, за исключением четверых самых больных, покинула палатку в девять часов; прочитали заупокойную молитву и закопали бренные останки в лед арктической пустыни. На могилу водрузили сделанный из весел большой крест с табличкой, напоминавшей имя, возраст и дату смерти бедняги.

Девятого июня поднялся сильный северный ветер; больные, угнетенные смертью и похоронами Портера, впали в прострацию. Предстояла новая, куда более страшная катастрофа; Маркем не находит себе места. И вдруг появляются сани с упряжкой собак, прибывшие с «Алерта», нагруженные всем необходимым для помощи! Лейтенант Парр благополучно добрался до корабля! Отряд Маркема спасен!

Пять дней спустя он ступил на борт корабля.

Вот заключение бесстрашного офицера относительно своей экспедиции:

«…По этому поводу у меня сложилось окончательное мнение. Я считаю невозможным дойти до Северного полюса через паковые льды в этом регионе; лейтенант Парр абсолютно согласен со мной. Даже сконцентрировав все силы и средства экспедиции на одном направлении, используя легкие сани без лодок и предположив, что все участники будут в добром здравии, я уверен, ни одна экспедиция не сможет превзойти ни на градус широты, достигнутой людьми, которыми я имел честь командовать».

Никто не стал бы подвергать сомнению эти убедительные доводы, опиравшиеся на достоверные данные. Но как примирить абсолютно бесспорное резкое суждение лейтенанта со взглядами доктора Хейса, обнаружившего бескрайнее Свободное море несколькими минутами южнее места зимовки «Алерта»?

К тому же мнение капитана Нэрса совпадает по всем пунктам с мнением лейтенанта Маркема. В своем донесении он отмечает, что, проводя наблюдения с вершины мыса Джозеф-Генри, пользуясь прекрасной видимостью и самыми совершенными оптическими приборами, он ни разу не обнаружил ничего похожего на сушу на расстоянии в сто сорок километров. А также ни одной полыньи, ни малейшего признака воды на всем этом огромном пространстве. Только чудовищный хаос льдин и огромных ледовых гор, возраст которых невозможно определить точно, но наверняка он исчисляется не одной сотней лет. Итак, полярное море, недвусмысленно заявляет капитан Нэрс, полностью закрыто слоем льдин неслыханной толщины. Чтобы лучше изучить этот своеобразный вопрос, он назвал северный океан Палеокристическим, то есть морем Старых Льдов. Движение льдов на юг приостанавливается, но они никогда не растапливаются полностью, и каждый год новые пласты намерзают поверх старых. Он подводит итог следующими словами: «Мы считаем несомненным тот факт, что у берегов земли Гриннела, от восемьдесят третьей до восемьдесят четвертой параллели, простирается громадный массив паковых льдов, на приступ которого отважился Маркем и его товарищи. Существуют или не существуют земли к северу от исследованного нами пространства — не имеет никакого отношения к вопросу о путешествиях на санях. Шестьдесят морских миль (сто десять километров) льдов, которые, как мы теперь знаем, расположены к северу от мыса Джозеф-Генри, представляют собой преграду, непроходимую современными методами, а потому я без всяких сомнений могу заявить, что никто никогда не сможет пройти к Северному полюсу через пролив Смит».

Невозможно сказать более определенно и категорично. Тем не менее между гипотезами о совершенно свободном море доктора Хейса и абсолютно ледовитом океане капитана Нэрса осталось место для третьей концепции. Пройдет несколько лет, и лейтенант Локвуд[100] из американской экспедиции Грили[101] превзойдет на треть градуса достижение Маркема; он становится перед Свободным морем почти там, откуда начал отступление Маркем, и именно там, где, по представлениям капитана Нэрса, должно простираться скованное льдами полярное море.

…Пока Маркем штурмовал полюс, лейтенант Олдрич продолжил исследования Земли Гранта. Самая отдаленная точка, достигнутая им, находится на широте в восемьдесят градусов шестнадцать минут и в восьмидесяти пяти градусах тридцати трех минутах к западу от Гринвича, напротив мыса, который он назвал по имени «Алерта», в заливе, нареченном также им заливом Йелвертона.

В то же время состоялась еще одна экспедиция, но отправленная не с «Алерта», а с «Дискавери», под командованием лейтенанта Бомона. Она оказалась самой несчастливой. Цинга застигла и этот отряд. Двое моряков умерли. Из одиннадцати остальных только четверо сохраняли какие-то силы, а семеро были бы уже на грани смерти, если бы не заботы доктора и, самое главное, не свежее мясо, добытое Хансом, эскимосом, охотником на тюленей…

«Участники экспедиций с “Алерта”, — говорит капитан Кэрс, — вернулись совершенно “убитыми”. Я был в большом замешательстве. Из пятидесяти трех человек команды двадцать семь жестоко страдали от цинги, и еще четверо затронуты болезнью слегка; еще пятеро плохо себя чувствовали, а восемь едва выздоровели. В сущности, не считая офицеров, я располагал только восемью здоровыми людьми.

Конечно, с возвращением в нормальную обстановку, к питанию свежими продуктами и с приходом лета команда постепенно должна прийти в себя. Но учитывая, с какой силой обрушилась на нас эта беда, я понимал, что мой первейший долг — избежать повторной атаки. Поэтому я решил взять курс на юг, как только льды соблаговолят освободить нас от своих тяжелых объятий. Результаты наших санных экспедиций только укрепляли меня в этом решении — никаких земель дальше на север, только непроходимый полярный паковый лед! Мне казалось очевидным, что “Алерт” даже в наилучших погодных условиях пройдет только крайне незначительное расстояние и такой маленький выигрыш никак не поможет саням достигнуть полюса.

Какую пользу принес бы нам еще один год, проведенный в этих краях? Ну, еще несколько, от силы — пятьдесят миль (меньше ста километров), к востоку или западу от уже достигнутых пунктов, и то при условии, что новый год все мои люди встретят в добром здравии! Северный полюс недосягаем по льдам, что лежат перед нами, и я не хотел испытывать милости еще одной зимы ценой не знаю скольких человеческих жизней. Но когда ледяные тиски разожмутся и позволят нам уйти?»

Первого июля по оврагам и ложбинкам зажурчали ручьи. Какое счастье слышать их ласковый шепот после морозного безмолвия и страшного грохота зимних льдов! А мелодии весенних птиц! Больные потихоньку приходили в себя. 18 числа доктор насчитывал только двадцать два нетрудоспособных, из которых восемь — на постельном режиме. Зимовщики на глазах возвращались к жизни. Зимняя бледность лиц сменилась легким загаром, который приписывался действию «тропического» солнца. Яркое дневное светило слепяще отражалось во льдах. Температура поднялась до плюс четырех с половиной градусов в тени. Лед непрерывно таял. Но через две недели теплая пора закончилась. Пурпурный ковер камнеломок уступил место сверкающей желтизне лютиков и драб, нежным тонам цветущего полярного мака, трав Святого Бенуа[102] и маленьких желтых камнеломок. Среди трав и мхов появился очаровательный белый цветок — cerastium alpinum[103].

Тридцать первого июля «Алерт» снялся с якоря и взял курс на гавань, в которой уже целый год томился «Дискавери». «Алерту» потребовалось двенадцать дней на преодоление относительно небольшого расстояния; пришлось пробиваться через тесные льды с помощью волнореза и динамита.

На борту «Дискавери» все обстояло благополучно; его экипаж также провел несколько интереснейших экспедиций. Капитан Стефенсон и лейтенант Фалфорд пересекли бассейн Холла[104] и углубились в бухту, где погиб капитан несчастного «Полариса». Обнаружив место зимовки отважного американца, они подправили его могилу и прикрепили дощечку со следующей надписью: «Светлой памяти капитана корабля военно-морских сил Соединенных Штатов Холла, отдавшего свою жизнь за процветание науки 8 ноября 1871 года. Это надгробие возведено в 1875 году английской экспедицией, которая прошла по пути усопшего, воспользовавшись его опытом».

Двенадцатого августа «Алерт» прорвался наконец к «Дискавери»; восемь дней спустя, после того как моряки возвели оригинальную пирамиду из консервных банок, набитых песком и галькой, корабли снялись с якоря. В пирамиде оставили коробочку с письмами и подробным изложением истории всего путешествия. Суда вышли в море, обогнули мыс Либер, вошли в пролив Кеннеди, соединяющий бассейны Холла и Кейна[105]. 21 числа они прошли мимо величественных шестисотметровых откосов мыса Лоуренс. В следующие два дня они удачно миновали один за другим залив Ричардсон, мыс Мак-Клинток, залив Скорсби, мыс Нортон-Шоу, мыс Джона Барроу и мыс Фрейзер, у подножия которого высилась мощная стена льдов.

После разного рода неприятностей, задержек и трудностей корабли оказались в виду мыса Хоукс, за которым начинается залив Эллман, куда сползает огромный ледник Эванса. Затем суда прошли мимо хорошо знакомых берегов и мысов Виктория, Альберт, Сабин, Изабелла и через пролив Смит вошли в Баффинов залив. Мало-помалу они выбрались из «северных» в такие же студеные «южные» воды; моряки снова увидели крутые берега, острова, ледники и фьорды Гренландии. 25 числа они прибыли на остров Диско, где расстались с верными помощниками — Хансом и «кинологом»[106] Фредериком. 27-го корабли навестили датский городок Эгедесминне, пораженный цингой. 4 октября «Алерт» и «Дискавери» пересекли Полярный круг, проведя пятнадцать месяцев в полярных водах.

Двадцать седьмого октября «Алерт» прибыл на остров Валеншия[107], а «Дискавери» 29-го — в Рингстон, где моряки немного передохнули; 2 ноября корабли вместе пришли в Портсмут.

Это преждевременное в сравнении с двух-, а то и трехлетними экспедициями прошлых лет возвращение вызвало в Англии некоторое недоумение. Поначалу все подумали о полной неудаче, но вскоре общественное мнение, порой довольно справедливое, но иногда склонное к скоропалительным суждениям, оценило по достоинству достижения отважных мореплавателей.

Стало ясно, что, хотя Северный полюс опять избежал вторжения любопытной европейской науки, исследователи сделали огромный шаг вперед. Теперь общепризнано, что в благоприятные по ледовой обстановке годы вполне возможно подойти к полюсу по воде на дистанцию менее четырехсот миль; меньшее расстояние разделяет Париж и Марсель. Можно ли преодолеть его, используя динамит, электричество и транспорт помощнее, чем сани и собаки, этот вопрос не решен к тому моменту, когда пишутся эти строки, то есть к 15 августа 1892 года.

Однако смею надеяться, что в конце этого века, столь плодотворного на открытия, мы еще станем свидетелями великих событий и освоение Африки не заставит нас забыть о Северном полюсе.

В отношении английской экспедиции, со времени которой прошло уже семнадцать лет, можно смело сказать, что она принесла большую пользу различным отраслям науки.

Прежде всего, географы получили многочисленные карты, вычерченные с точностью, присущей военным морякам. Тщательно исследовались также различные метеорологические феномены и магнитные аномалии. Последние наблюдались в самых благоприятных условиях, поскольку действие магнитных явлений становится ощутимее при приближении к полюсу. Путешественники добыли образцы различных приполярных почв. Ботаника обогатилась на сто пятьдесят видов растений, цветущих в этих пустынных широтах. Зоология также получила несколько неизвестных ранее видов, попавшихся в тралы и сети. Естественно, среди них оказалось маловато птиц и рыб; зато — обилие насекомых. Тем не менее морякам удалось выловить небольшого лосося, мирно плескавшегося в пресноводном озере на широте 82°40′… Млекопитающую живность Заполярья представляли лисы, полярные зайцы, горностаи, волки и овцебыки.

В общем и целом, экспедиция добилась отменных результатов; ничего подобного не достигал еще ни один путешественник, пересекший Полярный круг. Хотя экипажи «Алерта» и «Дискавери» не осуществили своего главного намерения, их предприятие несомненно явилось одним из самых выдающихся в новейшие времена.

Возможно, кто-то упрекнет капитана Нэрса и лейтенанта Маркема за безапелляционность в отношении Палеокристического моря; по их словам, этот пресловутый океан вечно неподвижных льдов простирается от пролива Робсон до самого полюса.

И все-таки, несмотря на исследования американского лейтенанта, ныне уже генерала Грили, сильно поколебавшие выводы мужественных англичан, никто не осмелится обвинить их в недобросовестности, так как они высказывали свое мнение от чистого сердца.

ГЛАВА 6

Капитан американского военно-морского флота Де-Лонг. — «Жаннетта». — Ледяная пучина. — К сибирскому берегу. — Агония. — Голодная смерть.

Весьма достойное применение своему огромному состоянию нашел господин Гордон Беннет, богатейший владелец «Нью-Йорк геральд», король американских газет. В один прекрасный день он снарядил экспедицию на поиски Ливингстона, затерявшегося в центре Африки. Во главе ее встал тогда еще никому не известный Стенли. И Стенли, отправившись в отважное путешествие, обнаружил старого исследователя на берегах озера Танганьика.

Блестящий журналист, окрыленный успехом, услышав о неудаче экспедиции, предпринятой английским правительством, решился на дерзкий поход к Северному полюсу. Как человек, для которого не существует трудностей, сэр Гордон Беннет приобрел вскоре «Пандору» — увеселительную яхту сэра Аллена Янга, старого полярного волка, спутника Мак-Клинтока во время поисков экспедиции Франклина. «Пандору» переименовали в «Жаннетту», поручив командование капитану Де-Лонгу[108], потомку старинной французской фамилии, родившемуся в 1844 году в Нью-Йорке. Это был мягкий, доброжелательный человек, справедливый, но непреклонный в вопросах соблюдения дисциплины, и к тому же первоклассный моряк. Де-Лонг в чине капитан-лейтенанта военно-морских сил США приобрел немалый опыт борьбы со льдами во время поисков потерпевшего бедствие «Полариса».

Первым помощником на «Жаннетте» стал господин Чипп, друг капитана Де-Лонга, невозмутимый, серьезный и деятельный. Он спокойно и тщательно выполнял все ему порученное. Человек слова, надежный, всегда готовый прийти на помощь и непоколебимый в своих суждениях. Второй помощник, господин Дейнинховер, по словам капитана, являлся незаменимым и аккуратнейшим штурманом. Главный механик, Джордж У. Мелвилл, также был старым товарищем капитана, который отзывался о нем в таких словах: «Неутомим, несравненно находчив, блестящ и проворен, при необходимости способен изготовить котел из бочоночных обручей, он всегда радостно напевал что-то задорное; ничто, казалось, не могло расстроить второго помощника, и одно его присутствие вселяло в людей надежду на самый лучший исход. Наш врач, господин Амблер, — добавлял капитан, — весьма похож на него. При любых обстоятельствах он весел и оживлен». Ледовый лоцман, господин У. Данбер, «всегда серьезный и степенный, настоящий профессионал». Метеорологом подвизался журналист Джером Дж. Коллинз, жизнерадостный «магистр каламбурологии». Кроме того, в экспедиции принимали участие: господин Реймонд Л. Ньюкомб, небольшого роста энергичный человек, не воротивший носа от самой черной работы; старший матрос Джон Кул и старший матрос по борьбе со льдами Уильям Ниндеманн. Таким был командный состав экспедиции; стюардами наняли двух китайцев — A-Сама и его помощника, «редкой наивности» юношу.

Матросов с особой тщательностью подбирали в Сан-Франциско. Они должны были отвечать следующим требованиям Де-Лонга: «Отменного здоровья, холостяки, непоколебимые трезвенники, веселого нрава. Умеющие читать и писать по-английски. Естественно — отличные моряки, желательно — музыканты». Всего на борт поднялись тридцать два человека.

С таким отборным экипажем, с запасом великолепного провианта «Жаннетта», имея в своем распоряжении неиссякаемую кассу «Нью-Йорк геральд», лучше многих других судов была снабжена всем необходимым для успеха.

Но увы! Экспедиция закончилась катастрофой, принесшей неслыханные страдания ее участникам и погубившей почти всех отважных моряков.

Доверившись немецкому географу Петерманну, безоговорочному, но вовсе не непогрешимому авторитету, Де-Лонг избрал путь через Берингов пролив. Впрочем, он обладал полной свободой действий и лишь стремился сделать как лучше. И потому «Жаннетта» вышла в море из Сан-Франциско 3 июля 1879 года и стала на якорь у острова Святого Михаила[109] возле побережья Аляски. Здесь исследователи взяли на борт недостающие предметы для зимовки, сорок эскимосских лаек, переводчика Алексея и погонщика собак Анегина.

Покинув 20 августа Сен-Мишель, «Жаннетта», едва успев пройти Беринговым проливом, встретила паковый лед и оказалась у него в плену на широте 71°! Случилось это 5 сентября. Льды толщиной в три метра и более взяли яхту в вечный плен. Вначале она стояла на месте почти пять месяцев в виду первой открытой земли, названной Де-Лонгом островом Геральд. 10 ноября наступила полярная ночь, которая продолжалась до 25 января. Понемногу «Жаннетта» начала дрейфовать на северо-восток вместе со своим ледовым паромом, который, как когда-то и тот, что увлекал в неизвестное «Тегеттхоф», наполнял атмосферу ужасным грохотом. Первая зимовка прошла в беспрерывных тревогах и опасениях, что льды вот-вот раздавят корабль, как скорлупу. Экипаж мужественно сносил все испытания, с восхитительной стойкостью ожидая лета и таяния льдов. Лето 1880 года наконец наступило, не принеся с собой тепла. В июне средняя температура едва ли подошла к нулевой отметке! Холодные туманы июля и августа ничего не изменили. Лед и не думал таять; наоборот, он нарастал с каждым днем и все больше вздувался вследствие сжатий, так что в сентябре, спустя год, проведенный в ледовых застенках, несчастной «Жаннетте» угрожали со всех сторон огромные глыбы льда, нависавшие уже над палубой. Пришлось начинать вторую зимовку на по-прежнему дрейфовавшем судне, которое в январе продвинулось почти на четыре градуса.

В эту вторую зиму общее состояние здоровья экипажа ухудшилось; в мае 1881 года на борту появилась цинга. Свежие продукты были редкостью, поскольку охота чаще всего не приносила результатов, и пришлось даже, заглядывая в будущее, уменьшить ежедневный рацион.

Шестнадцатого и девятнадцатого мая исследователи открыли два острова, получившие имена Жаннетты и Генриетты.

Тем временем приближалось еще одно лето, и многочисленные трещины раскололи паковый лед. 10 июня «Жаннетта» на какой-то момент оказалась даже на плаву; двадцать один месяц пробыла она в ледовых оковах! У моряков пробудилась надежда, все мысленно уже представляли, как льды окончательно разойдутся и яхта пойдет своим ходом.

Увы, надежды быстро испарились. Снова начались сжатия, чередовавшиеся с разломами; появлялись многочисленные полыньи, которые вскоре опять затягивались льдом. Ночами корабль сотрясался от страшных ударов. 11 числа в полночь льды вновь разошлись вдоль всего корпуса судна. «Жаннетта» выпрямилась, вернувшись к былому равновесию. Ожидая, что корабль вырвется в свободное море, моряки подняли на борт снаряжение, оставленное на льду…

«Двенадцатого июня в семь часов, — говорится в донесении, — лед пришел в движение, скапливаясь вокруг корабля, но затем резко остановился. В восемь часов — еще один приступ. Затрещали и застонали внутренние переборки. Обшивка правого борта начала ломаться, швы разошлись на один, а то и на три сантиметра… Но то была лишь разведка боем. В пять часов лед пошел в решительную яростную атаку, спардек[110] прогнулся. Я отдал приказ спускать на лед провизию, одежду, одеяла, судовые документы, переместить больных в безопасное место… В шесть часов корпус яхты на глазах погрузился в воду, а затем волны залили и спардек… Не видать бедной “Жаннетте” свободного моря, еще чуть-чуть, и она пойдет ко дну! Мы подняли флаг на фок-мачте[111] и ровно в восемь часов покинули корабль. Затем мы оттащили снаряжение и лодки как можно дальше от опасных трещин.

Тринадцатого июня в час ночи фок-мачта бедной “Жаннетты” обрушилась; в три часа исчезла верхушка трубы. В четыре часа корабль вдруг резко выпрямился, продолжая медленное погружение… Конец! “Жаннетта” погибла!»

Восемнадцатого июня тридцать три потерпевших бедствие отправились к сибирскому побережью по паковым льдам. Двадцать три собаки тянули пять лодок на салазках и трое саней с провиантом на шестьдесят дней.

Устье Лены находилось на расстоянии пятисот миль от места катастрофы. Моряки разделились на три небольших отряда в четырнадцать, восемь и одиннадцать человек, соответственно под командованием капитана Де-Лонга, лейтенанта Чиппа и механика Мелвилла. Было решено идти по ночам, чтобы избежать отражения солнечных лучей ото льда, слишком утомительного для зрения в течение дня[112].

Уже в первый день сломались трое саней. Два дня ушло на перевалку грузов. Вскоре стало невозможно тянуть более одних саней сразу по ужасному крошеву на поверхности пакового льда. Приходилось впрягаться всей команде в одну упряжку. Оставалось семь саней. Поэтому матросы семь раз шли вперед и шесть раз возвращались порожняком, тринадцать раз повторяя один и тот же путь, проходя тринадцать миль, чтобы продвинуться на одну. Поэтому за день они с трудом уходили на расстояние ружейного выстрела от вчерашней стоянки, в то время как лед дрейфовал в обратном направлении и порой сводил на нет все титанические усилия моряков.

Девятнадцатого июля потерпевшие бедствие высадились на остров, расположенный на семьдесят седьмом с четвертью градусе широты и названный ими островом Беннетта[113]. Моряки провели здесь около десяти дней и немного подкрепились мясом морских птиц, которые буквально заполонили остров.

Вскоре пришлось бросить еще пять саней, окончательно вышедших из строя на ледовых ухабах. В распоряжении Де-Лонга остались только большой и малый тендер[114], вельбот[115] и маленький ялик[116].

Экипаж большого тендера под командованием Де-Донга составляли Коллинз, Ниндеманн, Эриксен, Каак, Бойд, индеец Алексей, Ли, Норос, Дресслер, Гортц, Иверсен. На борт погрузили триста фунтов пеммикана, сто шестьдесят фунтов спирта, суп Либиха[117] и четыре больших ящика консервов.

Малый тендер тянули лейтенант Чипп, а также Данбер, Свитманн, Шарвелл, Кюне, Стар, Маусон, Уоррен, Джонсон; в их распоряжении было двести сорок пять килограммов пеммикана, два килограмма супа Либиха и чуть больше сорока пяти фунтов лимонного сока.

Вельботом, также нагруженным пеммиканом, спиртом и супом Либиха, командовал Мелвилл; его команду составляли Дейнинховер, Ньюкомб, Кул, Бартлет, индеец Анегин, китаец A-Сам, Вильсон, Лаутербах и Лич.

Весь август прошел в изнурительном и неблагодарном труде — волоке по льду. 29 числа экспедиция высадилась на Фаддеевский остров, одну из земель Новосибирских островов. «В первый раз за два года мы ощутили под ногами настоящую твердую землю», — говорится в донесении.

Шестого сентября, шесть недель спустя после гибели «Жаннетты», провианта оставалось уже катастрофически мало, поскольку пришлось многое бросить, лишь бы иметь возможность продвигаться вперед. 10 числа не осталось ни крошки сахара, ни капли супа Либиха. 12 числа осталось продуктов на семь дней. Но море освободилось, тендера и вельбот наконец-то спущены на воду!

Путь к сибирскому берегу, лежавшему на расстоянии в восемьдесят миль, открыт!

Но едва маленькая флотилия подняла паруса, как грянула ужасная буря. Суденышки разбросало по морю. Шторм продолжался до вечера 14 сентября; капитан Де-Лонг так и не увидел больше две пропавшие шлюпки. 17 числа его тендер пристал к берегу, и экипаж вброд выбрался на сушу, проваливаясь по колени в ил, покрытый осколками льда.

«Одежду, рюкзаки и нас самих можно было отжимать, — пишет Де-Лонг. — Пришлось тем не менее в таком виде заночевать на сырой земле. 19 сентября мы прикончили последнюю банку консервов. Пеммикана осталось на три с половиной дня, зато чая у нас вволю. Мы на земле, но она абсолютно пустынна. Ближайшее русское поселение находится, я думаю, в девяноста пяти милях. Индеец Алексей подстрелил большую чайку, и она тут же угодила в котел. Но мы вынуждены опять бросить часть снаряжения, ибо оно может замедлить наше продвижение. Мы возьмем только Библию, судовые документы, одеяла, палатки, немного медикаментов и жалкие остатки провизии.

Двадцатое сентября. По-прежнему мы идем очень медленно. Дорогу преграждают торфяные болота и многочисленные озерца, покрытые корочкой льда. Бедняга Эриксен заболел, выбился из сил и сильно задерживает нас. Он ковыляет практически на одной ноге, впрочем, и все остальные давно не чувствуют ног. Открываем последний ящик с пеммиканом — двадцать с половиной килограммов. Двумя взмахами ножа я делю его на четыре части. Это — на четыре дня, а затем наша верная собачка Снуза сослужит нам последнюю службу. Эриксен падает, умоляя товарищей бросить его. Он не может идти, а мы не можем его нести. Как за четыре дня добраться до какого-нибудь обитаемого места? Мы с доктором остаемся в арьергарде, подбадривая и поддерживая товарища, который все-таки поднимается и проходит за час милю.

Двадцать первое сентября. Эриксен, поспав, чувствует себя лучше. Поэтому нам удается пройти четыре мили за четыре часа. После полудня мы натыкаемся на две хижины; одна из них совсем новая. Что это — Чолбогое?[118] Если да, то наши шансы на спасение весьма призрачны, так как в этом случае мы находимся в пятидесяти шести километрах от следующего пункта, нанесенного на картах, и в ста сорока километрах от наверняка населенного места. Однако после завтрака у нас останется провианта на два дня, а наши трое калек не могут делать больше пяти-шести миль в день; но я не могу и не хочу бросать их.

Двадцать второе сентября. Браво, Алексей! Индеец завалил двух оленей! Теперь мы можем задержаться на пару дней в этих хижинах, чтобы немного восстановить силы. Я спрятал драгоценный пеммикан, ведь завтра он будет единственным нашим спасением. Обед великолепен, а ужин даже, я бы сказал, изыскан. Отдых под крышей и здоровая пища позволят вскоре нашим доходягам продолжить путь, а оставшиеся пятьдесят килограммов мяса препятствуют жестокому решению разбиться на две группы. Мы пойдем дальше послезавтра с утра.

Двадцать четвертое сентября. Пройдя мимо трех разрушенных хижин, мы вышли к реке, еще свободной ото льда. Естественно, возникла здоровая идея построить плот, чтобы подняться по водному потоку. Пусть мы и не выиграем в скорости, зато мы будем меньше уставать. Я выбрал несколько стволов; всю вторую половину дня мы трудились как проклятые, и в пять сорок плот был готов. Из-за недостатка веревок стволы соединили кое-как. И вот парус поднят, и нас выносит на середину реки. Мы рискуем потерять остатки снаряжения. К несчастью, началось мощное течение, вызванное отливом, а ветер ослаб. Неудача! Хватит экспериментов! Мы взвалили груз на плечи и отправились дальше по земной тверди. Больные и доктор шли впереди к хижинам, которые надеялся обнаружить Алексей. Но и здесь неудача! Мы останавливаемся на ночлег у хиленького костерка из хвороста, который удалось наломать вручную на речном откосе.

Двадцать пятое сентября. Жуткая холодная ночь, заснуть не удалось. К одиннадцати часам мы прошли шесть миль. Три килограмма мяса и два оленьих языка — вот вся наша сегодняшняя еда. А что ждет нас дальше?

Двадцать шестое сентября. У Эриксена гноится подошва ноги. Он сможет идти дальше, но недолго. Наш обед — чай и сто тридцать граммов пеммикана, которого хватит еще на три подобные трапезы, после чего придется прибегнуть к крайнему средству — собаке! До наступления темноты мы успеваем переправиться через протоку на импровизированном пароме и проковылять четыре мили. Холод и слякоть; опять не спать всю ночь!

Двадцать седьмое сентября. Бесконечная, бессонная ночь; холод собачий. Ниндеманн и Алексей ушли на рассвете. В восемь часов — отдаленный радостный крик. Охотники подстрелили здоровенного оленя. Опять спасены! Когда они уходили, наш последний пеммикан варился в котле. Он пошел на обед, во время которого четырнадцать изголодавшихся душ поглотили двадцать килограммов пищи, и это после трехдневного рациона по четыреста пятьдесят граммов! Мы отправляемся дальше счастливые от сытости, за исключением Эриксена, которого все больше мучает язва на ноге.

Двадцать восьмое сентября. Мы выходим при пронзительном ветре и на первом же привале засыпаем. Отныне мы идем двадцать минут, а отдыхаем десять. Мы обнаружили на снегу следы двух людей, прошедших в противоположном нашему направлении, а затем — хижину, где еще теплые угли и объедки не оставили сомнений, что кто-то провел здесь предыдущую ночь. Если Чиппу или Мелвиллу удалось добраться до обитаемых мест, то, возможно, эти двое разыскивают нас?

Двадцать девятое сентября. Мы перед протокой; Ниндеманн уже выбрал, из чего сделать плот. Алексей ушел на охоту. Эриксену стало хуже, его ноги гноятся, и доктор опасается столбняка. Вести его дальше на гангренозных ногах — это смерть. Оставаться здесь рядом с ним — риск потерять остальных. Какой ужасный выбор! Алексей приносит рыбу и сбивает чайку, которая заинтересовалась нашим флагом над хижиной.

Тридцатое сентября. Мы несем Эриксена на себе. Доктор только что ампутировал ему четыре пальца на правой ноге и один на левой. На обед — по триста граммов рагу. Маловато! А охотники вернулись несолоно хлебавши…

Первое октября. На завтрак — двести двадцать пять граммов мяса и жиденький чаек. Это сто одиннадцатый день нашего пребывания во льдах. Доктор опять оперирует Эриксена, оставив ему только один палец. Дальше мы будем тянуть беднягу на санках, изготовленных Ниндеманном.

Второе октября. Всю ночь Эриксен бредил. Завтрак состоял из двухсот двадцати пяти граммов оленины и чая… На ужин — те же блюда. Пищи едва хватает… Одной бессонной ночи достаточно, чтобы лишиться последних сил. Наши промерзшие сапоги представляют из себя весьма жалкое зрелище. На холоде они сжимают ноги, как тиски. Мы спотыкаемся, скользим и падаем. В четыре часа, после дневного перехода, больше похожего на пытку, мы разбиваем лагерь. “Разбиваем лагерь” — это я говорю скорее по привычке: надо всего-навсего развести костер, поесть, а затем отдаться во власть жуткой и студеной ночи…

Третье октября. К полуночи мы совершенно промерзли, и я решил вскипятить чай; затем мы кое-как убили время до пяти часов, когда решили съесть последний кусок оленины. Эриксен быстро слабеет. Как только его глаза закрываются, он начинает что-то бормотать на датском, английском и немецком языках…

Едва мы вышли, следуя по замерзшему руслу реки, как я провалился под лед по плечи, а вслед за мной сначала Гортц, а затем и Коллинз. Когда мы наконец выбрались из воды, то мигом превратились в ходячие сосульки, подвергаясь неминуемой опасности обморожения… К четырем часам Алексей обнаружил лачугу. И вовремя!

Но теперь пора ужинать… Да, мой бедный песик! Увы! Настал твой час! Одним выстрелом я убиваю несчастную собаку. Иверсен разделывает бедное животное, и те части, что тяжело нести, быстро превращаются в рагу. Все едят с аппетитом, кроме меня и доктора — мы сыты одной только силой духа. Остаток мяса равен двенадцати килограммам. Трое “утопленников” — Коллинз, Гортц и я сушились и парились у огня. Гортц и Коллинз глотнули спирту, но мне он не лез в горло. Опять бесконечная холодная и промозглая ночь на сквозняке, от которого нет никакого спасения; бред Эриксена, словно заунывный оркестр, подчеркивал незавидность нашей судьбы. Несмотря на обжигающий огонь, никак не удается согреться. Похоже, нам просто не суждено высохнуть. Ну и холодрыга! Невозможно даже измерить силу мороза — последний термометр разбился во время одного из моих многочисленных падений. Мы съежились вокруг костра, в который беспрерывно подкидываем хворост. Если бы Алексей не закутал меня в тюленью шкуру и не прижался ко мне, согревая, я замерз бы насмерть.

Четвертое октября. Сто четырнадцатый день похода. Мы пьем кипяток прямо с огня. Эриксен, без сознания, скорчился на санках. Форсированным маршем мы добрались за два часа до хижины, достаточно просторной, чтобы вместить весь отряд, и разжигаем огромный огонь. Эриксену совсем плохо. Он так и не пришел в себя, а последняя ночь нанесла ему сокрушительный удар. Он угасает на глазах, и едва ли ему придется еще долго мучиться. Поэтому я попросил товарищей присоединиться к моей отходной молитве, прежде чем отдыхать самим. Алексей возвращается с охоты в полдень пустой и продрогший: он тоже умудрился провалиться под лед.

В шесть часов вечера мы просыпаемся, так как давно настала пора ужинать: четыреста пятьдесят граммов собачатины и чай — вот все наше подкрепление на сутки. Но мы еще возблагодарили судьбу за укрытие, которое защищает нас от ревущего юго-западного ветра!

Пятое октября. Сто пятнадцатый день. Завариваем второй раз вчерашний чай. Единственную серьезную еду — половину собачьей тушки оставляем на вечер. Бесстрашный Алексей берет ружье и скрывается в метели. Я занимаю людей сбором мелких веток, чтобы застелить пол в хижине; это защитит нас от холода и сырости, которые исходят от ледяной земли, выстуживают наши продрогшие кости и сокращают недолгие часы сна. Пурга свирепеет. Антонов огонь пожирает ноги Эриксена; операция невозможна, к тому же бедняга навряд ли ее перенесет. Порой бред оставляет его. В полдень с пустыми руками возвращается Алексей, он устал бороться с разыгравшейся непогодой. Если я не ошибаюсь, мы находимся на восточном берегу острова Тит-Ары[119], в двадцати пяти милях от Кан-Марк-Сурка[120] — ближайшего, судя по карте, населенного пункта и последней нашей надежды, так как Сагастырь упорно от нас ускользает. Наша избушка совсем новенькая, а потому не отмечена на моей карте; она даже не достроена, без двери и крыльца. Безусловно, это летний охотничий домик, хотя множество расставленных отличных лисьих капканов наводит на мысль, что время от времени кто-то сюда наведывается. Я не вижу другого выхода, кроме как послать Ниндеманна, как только метель утихомирится, за помощью в Кан-Марк-Сурку. На ужин — вторично заваренный чай и четыреста пятьдесят граммов собачатины на каждого.

Шестое октября. Сто шестнадцатый день. Подъем в семь тридцать. Чашка чая, заваренного по третьему разу, разбавленного пятнадцатью граммами спирта. Ветер немного стих. Алексей уходит на охоту. В восемь сорок пять бедняга Эриксен ушел из жизни. Пришлось обратиться к товарищам со словами, внушающими надежду и отвагу. Алексей возвращается ни с чем — идет слишком густой снег. Великий Боже! Что будет с нами? Шесть килограммов и триста пятьдесят граммов собачьего мяса — вот весь наш провиант, а до ближайшего возможного поселения — сорок шесть километров. У нас нет инструментов, чтобы вскрыть окаменевшую от мороза почву, поэтому река станет могилой Эриксена! Мы зашиваем усопшего в ламбрекены палатки; я накрываю его английским флагом. Мы пытаемся при помощи пол-унции спирта обрести какие-то силы, чтобы выполнить последний долг. Но сможем ли мы хотя бы донести тело до реки? В двенадцать сорок я прочитал заупокойную молитву. Затем процессия добралась-таки до берега; мы сделали прорубь и спустили под лед тело товарища; троекратный залп наших ремингтонов почтил его память. Напротив места, где волны скрыли Эриксена, мы поставили крест, на котором вырезали следующую надпись:

ПАМЯТИ X. X. ЭРИКСЕНА

6 ОКТЯБРЯ 1881 ГОДА

«ЖАННЕТТА»

ВОЕННО-МОРСКОЙ ФЛОТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

Ужин в пять часов вечера — четыреста пятьдесят граммов собачатины и чай.

Седьмое октября. Сто семнадцатый день. На завтрак остатки бедной собачки и последние крошки чая. Мы выходим в путь, имея в запасе только два литра и двести семьдесят пять граммов спирта и пустой чайник! Бог, столько раз помогавший нам до сих пор, не оставит нас в беде! Мы несем с собой два ремингтона и двести сорок три заряда, а винчестер, превратившийся в лишний груз, и сто шестьдесят один патрон к нему я оставляю в избушке вместе со следующим документом:

“Пятница, 7 октября 1881 года.

Мы, офицеры и матросы с “Жаннетты”, корабля военно-морского флота Соединенных Штатов Америки, выходим сегодня утром с целью достигнуть форсированным маршем Кан-Марк-Сурки или любого другого поселения на берегах Лены. Мы добрались сюда во вторник 4 октября с товарищем, который был уже очень плох; вчера он скончался от обморожения и крайнего утомления, а в полдень мы похоронили его в реке. Остальные чувствуют себя хорошо, но у нас совсем не осталось провианта: остатки съедены сегодня утром”.

Мы вышли в восемь тридцать и к одиннадцати двадцати прошли три мили. После обеда (тридцать граммов спирта с кипятком) Алексей уходит в тундру с ремингтоном на плече. В пять часов он приносит чайку, которая тут же угодила в котел и приготовлена на ужин с половиной унции спирта. Легкий ветерок; полнолуние; ясное звездное небо; мороз вроде ослаб.

Восьмое октября. Сто восемнадцатый день. Подъем в пять тридцать, завтрак — унция спирта и пинта кипятка. Как говорит доктор, спирт спасает нас от многих напастей: глушит голодные спазмы в желудке, препятствует скоплению газов после трапезы, а в количестве трех унций на одну глотку поддерживает силу духа. До обеда (по унции “огненной воды” на человека), который состоялся в половине одиннадцатого на берегу реки, проходим пять миль. После привала удается пройти только милю — тяжелая дорога по почти лишенной растительности тундре и жуткий холод. На ужин опять только пол-унции спирта.

Девятое октября, воскресенье. Сто девятнадцатый день. Подъем в полпятого, утренняя молитва. Унция спирта. В семь часов Ниндеманн и Норос отправились за помощью. Они взяли с собой свои одеяла, карабин, сорок зарядов и две унции спирта. Я советую им держаться западного берега реки, чтобы добраться к ближайшему населенному пункту. Мы тепло проводили товарищей. Ужин — пол-унции спирта.

Десятое октября. Сто двадцатый день. В пять тридцать — последняя доза спирта. В полседьмого Алексей опять уходит на охоту. Тем временем мы варим остатки оленьих шкур. Вчера утром я с удовольствием позавтракал своими кожаными гетрами. Легкий ветерок с юго-юго-востока. Прохладно. Привал в одиннадцать. Мы едва не падаем от изнеможения. Разжигаем добрый костер. Чаем, заваренным по десятому разу, промываем бутылку из-под спирта, затем выпиваем всю эту бурду. Выходим в полдень. Метель. Тяжелый переход; Ли не выдерживает и умоляет, чтобы его бросили. Мы идем по следам Ниндеманна и Нороса. В три часа останавливаемся — сил нет никаких. Только Алексей уходит опять с ружьем, но впустую. Отужинали: каждый проглотил по ложке глицерина. Мы очень ослабели, но не теряем чувства юмора. Бог нам поможет!

Одиннадцатое октября. Сто двадцать первый день. Снежные шквалы с юго-запада. Идти не можем. Дичь исчезла. Ложка глицерина, разведенная в кипятке. Дров в округе мало.

Двенадцатое октября. Сто двадцать второй день. На завтрак последний глицерин. Настаиваем в котелке листья арктической ивы. Все слабеют на глазах. Сил едва хватает на вылазки за дровами.

Тринадцатое октября. Сто двадцать третий день. Чай из листочков ивы. От Ниндеманна никаких новостей! Только Бог может спасти нас!

Четырнадцатое октября. Сто двадцать четвертый день. Утром — чаек из ивы. На обед — то же самое плюс пол кофейной ложки сладкого миндального масла. К ужину удалось подстрелить чайку.

Пятнадцатое октября. Сто двадцать пятый день. Завтрак: чай из ивы и два старых сапога. Алексей совсем плох, так же как и Ли.

Шестнадцатое октября, воскресенье. Сто двадцать шестой день. Молитва. Алексею все хуже.

Семнадцатое октября. Сто двадцать седьмой день. Доктор крестит умирающего Алексея. Отходная молитва. Сегодня день рождения Коллинза, сорок лет. Перед заходом солнца Алексей испускает последний вздох — голодная смерть. Я накрываю его флагом.

Восемнадцатое октября. Сто двадцать восьмой день. Спокойно и тихо падает снег. После полудня мы несем Алексея на замерзшую реку и накрываем толстыми ледяными глыбами.

Девятнадцатое октября. Сто двадцать девятый день. Разрезали полотно палатки, чтобы лучше укутать ноги. Доктор ушел вперед на поиски лучшего пристанища. Мы нагнали его только глубокой ночью.

Двадцатое октября. Сто тридцатый день. Яркое солнце, жуткий мороз. Ли и Каак при смерти.

Двадцать первое октября. Сто тридцать первый день. Около полуночи мы с доктором обнаружили, что Каак, лежавший между нами, умер. Ли скончался в полдень. Когда он понял, что конец близок, я прочитал отходную молитву.

Двадцать второе октября. Сто тридцать второй день. Мы слишком слабы, чтобы вынести тела Ли и Каака на лед. Оставляем их за поворотом, подальше от глаз.

Двадцать третье октября, воскресенье. Сто тридцать третий день. Все очень слабы. Отдыхаем и спим весь день. Вечером выходим все же за дровами. Прочитали часть воскресной молитвы. Ноги болят и не влезают в сапоги.

Двадцать четвертое октября. Сто тридцать четвертый день. Очень трудная ночь.

Двадцать пятое октября. Сто тридцать пятый день.

Двадцать шестое октября. Сто тридцать шестой день.

Двадцать седьмое октября. Сто тридцать седьмой день. Иверсен при смерти.

Двадцать восьмое октября. Сто тридцать восьмой день. Иверсен ушел в мир иной.

Двадцать девятое октября. Сто тридцать девятый день. Ночью умер Дресслер.

Тридцатое октября. Сто сороковой день. Бойд и Гортц не проснулись утром. Коллинз при смерти».

Здесь резко обрывается душераздирающий дневник, который до последнего вздоха вел несчастный капитан Де-Лонг. Мы привели в несколько переработанном виде часть этого скорбного документа по журналу «Тур де монд» («Вокруг света»), чтобы дать читателю представление об ужасе, который пережил мужественный экипаж «Жаннетты».

Все кончилось! Любая помощь после 30 октября прибыла бы слишком поздно!

Как вы помните, 9 октября Ниндеманн и Норос без всяких запасов отправились за помощью. Они шли сквозь ураганные метели, спали в снежных ямах, ели вареные или печеные на углях сапоги, тухлую рыбу, найденную на песчаных откосах, и кусок за куском — штаны из тюленьих шкур. Нороса два раза рвало кровью. Обоих мучила дизентерия… Через двенадцать дней они вышли к обитаемой избушке. Никто из несчастных дикарей на зимних стоянках, куда перевезли еле живых моряков, не понял, что они так хотели сказать… А тем временем голодная смерть уносила одного за другим Де-Лонга и его товарищей.

Между тем вельбот механика Мелвилла с командой из одиннадцати человек благополучно перенес все наскоки штормов. В течение ста восьми часов волны яростно перекидывали лодку друг другу, но в конце концов 17 сентября экипаж оказался в одной из многочисленных устьевых проток Лены. Моряки умирали от голода и усталости, но им здорово повезло: неподалеку от побережья они встретили троих полудиких, но очень милых якутов; эти Богом забытые люди радушно приняли потерпевших бедствие, но так и не смогли понять, о чем просили их европейцы — помочь в поисках товарищей. Мелвилл и его спутники, невзирая ни на что, все-таки собрались в дорогу. Но их силы оказались не равны их отваге, и вскоре они заблудились. Тем не менее в конце октября Мелвиллу посчастливилось встретить русского промышленника, который разобрался, что от него хотят иностранцы, и отправился за помощью в Булун. Затем до механика дошел слух, что в одном из поселений на Лене находятся двое белых людей. Он помчался туда сломя голову и нашел Ниндеманна и Нороса, рассказавших все, что произошло после бури, разлучившей его с капитаном. Неутомимый Мелвилл на быстроходных санях пробежал тысячу километров сквозь вставшие дыбом ветра и арктический холод; он следовал указаниям Ниндеманна, но так и не смог разыскать в хаосе снега и льда других следов капитана, кроме нескольких записок Де-Лонга, оставленных в пирамидах из камней. По ним он установил удручающую деталь — капитан и его люди прошли, без всяких сомнений, совсем рядом с тунгусскими[121] поселениями.

Суровая сибирская зима помешала Мелвиллу продолжить поиски. В марте он вернулся вместе с Ниндеманном и множеством туземцев. 23 числа того же месяца он вышел к старому костровищу, у которого грелись, видимо, умирающие… Он хотел уже подобрать чайник, наполовину занесенный снегом… и вдруг споткнулся о какой-то предмет, выступавший из сугроба — скрюченная рука! Они!

Вот капитан, вот доктор Амблер, а вот и китаец А-Сам; Де-Лонг и Амблер вытянулись рядышком головой к северу, лицом на запад. A-Сам лежал перпендикулярно к товарищам; его голова касалась спины доктора, а ноги находились в центре погасшего костра. Здесь же валялся и чайник, наполненный кусками льда и листьями арктической ивы.

Де-Лонг и его товарищи безусловно понимали, что, если они умрут прямо на берегу большой реки, дикие весенние воды смоют в океан всякую память о них, а потому подняли дневники и судовые документы на вершину песчаного обрыва. Здесь Мелвилл и обнаружил ящик с картами; тяжелый подъем, должно быть, не дал изможденным морякам убрать в безопасное место остальное.

«Я собрал, — вспоминает главный механик, — предметы, разбросанные вокруг столь дорогих нашему сердцу останков. Последний дневник лежал в трех или четырех футах от капитана. Похоже, перед смертью Де-Лонг последним усилием перебросил его через плечо. Туземцы привели Ниндеманна; мы прикрыли тела старым палаточным полотном и начали раскопки в снегу; вскоре показались ноги одного человека и голова другого, затем шкатулка с бумагами. Два дня спустя мы раскопали тела всех несчастных, кроме Алексея, которого Де-Лонг похоронил подо льдом.

Где предать земле десять тел? Эти места весна накрывает пяти-, шестиметровым слоем воды. Зимой вся местность исчезает подо льдом и снегом, которые, в свою очередь, сметаются половодьем в океан…

Чтобы найти надежный участок земли, нужно пройти к подножию отрогов горных хребтов, сдавливающих долину Лены. В десяти верстах к югу от Мон-Ваи мы заметили удобную сопку высотой в сто двадцать метров, напоминавшую формой спину кита. Я послал туда туземцев выкопать могилу и поставить крест, сделанный в Мон-Ваи из елового плавника. Наиболее сохранившиеся части разбившегося неподалеку старого судна послужили Ниндеманну и Норосу материалом для просторного гроба…

После того как Мелвилл собрал личные вещи усопших, чтобы передать их семьям, тела уложили в гроб, как следует заколотили крышку; крест мы поставили на высоком могильном холме из камней и дерева».

…Итак, десять человек, находившиеся на вельботе Мелвилла, избежали гибели, но лейтенант Дейнинховер почти потерял зрение, а старший матрос Джон Кул сошел с ума. Из тринадцати человек команды большого тендера под командованием Де-Лонга одиннадцать погибли и только двое чудом спаслись — Ниндеманн и Норос. Десять человек экипажа малого тендера лейтенанта Чиппа бесследно пропали в бушующем море.

Крушение «Жаннетты» привело к гибели двадцати двух человек.

ГЛАВА 7

Лейтенант Грили. — Две зимовки в бухте «Дискавери». — Самая северная точка на пути к полюсу. — Бедствие.

Американцы решились на еще одну арктическую экспедицию. Она также оказалась несчастливой, хотя и принесла определенный успех, поскольку прошла дальше англичан по пути к полюсу.

Первой отличительной чертой этой кампании являлся тот факт, что ее инициаторы не были моряками. Ни один из тех, кто вместе с лейтенантом Грили решил сорвать завесу с ревностной Полярной Исиды, не числился в морском флоте. Почти все, кроме двоих или троих, принадлежали к войскам связи (Signal-Corps), знаменитому подразделению американской армии, основная задача которого — изучение метеорологии, геодезии и географии; его отборные солдаты проходят великолепную школу.

Причиной этой несчастной и славной экспедиции стало одно событие, которое и оказало влияние на решение составить ее из солдат и офицеров Сигнального корпуса, привычных к научным наблюдениям. В апреле 1879 года в Риме состоялась весьма представительная конференция по геодезии, во время которой Карл Вайпрехт, капитан-лейтенант австрийских военно-морских сил, один из героев экспедиции «Тегеттхофа», представил отменный план исследования Заполярья. Этот мужественный и в то же время образованный офицер предложил, кроме всего прочего, окружить неприступный полюс поясом из тридцати научных станций для кропотливого изучения климата региона и подготовить таким образом наилучшие условия для полярных путешественников. Генерал Майерс, основатель и главнокомандующий Сигнального корпуса, был на конгрессе одним из самых горячих сторонников проведения крестового похода на полюс. После внезапной смерти генерала его последователь, разделявший его точку зрения, с помощью сенатора Конджера чуть ли не силой вырвал у правительства кредит в двадцать пять тысяч долларов (сто двадцать пять тысяч франков) на экспедиционные расходы.

Командование исследовательским отрядом доверили лейтенанту Грили из Сигнального корпуса; ему помогали офицеры того же подразделения Кислингбэри и Локвуд и подчинялись восемнадцать унтер-офицеров и солдат. Американских добровольцев сопровождал также доктор Пави, француз по национальности, бывший лейтенант Гюстава Ламбера.

Приготовления быстро закончились; зафрахтованное китобойное судно «Протеус» («Протей»)[122] отвезло путешественников сначала в Годхавн, а затем и к месту зимовки «Дискавери». Операция была, конечно, непростой, но абсолютно несопоставимой с суммой, которую запросил за нее владелец «Протеуса», проделавшей огромную дыру в тощем кошельке лейтенанта Грили. Этот спекулянт, имени которого мы, к сожалению, не знаем — иначе представили бы его здесь во всей «красе», — потребовал ни больше ни меньше как девятнадцать тысяч долларов, оставив, таким образом, путешественникам на всю экипировку и провиант ничтожно мало — шесть тысяч.

В Годхавне путешественники приобрели зимние меховые одежды, сани, собак, наняли проводников: метиса Кристиансена и эскимоса Йенса Эдвардса. На борт «Протеуса» погрузили также пронумерованные бревна, привезенные ранее на другом судне, для постройки обширной избушки.

Пятого августа 1881 года «Протеус» встал на рейде в бухте Дискавери; 18 числа, выгрузив людей, имущество, сто сорок тонн угля, оставив несколько шлюпок и паровой катер, корабль отправился в обратный путь.

Лейтенант Грили передал с капитаном судна детальный меморандум, который содержал его соображения по организации взаимодействия со спасательными экспедициями; он объявил, что 9 августа 1883 года — дата безоговорочная и безвариантная — он покинет место зимовки, если до того какой-нибудь корабль не привезет новостей из Америки и запасов провианта. В случае если спасательные суда не пробьются через льды, то Грили будет зимовать на острове Литлтон, внимательно следя за мысом Сабин, с которого можно будет подать ему сигналы.

Это условие сыграло определяющую роль, так как именно его точное выполнение со стороны Грили стало причиной катастрофы, по меньшей мере равной бедствиям экипажа «Жаннетты». Виной тому — легкомыслие, если не сказать больше, с которым соотечественники отнеслись к своим обязательствам.

Шикарный бревенчатый дом, длиной двадцать метров, шириной — шесть и высотой — четыре, поднялся как в сказке — многочисленные помещения со столами и печками, просторные прихожие из парусины, своего рода шлюзы, где входившие и выходившие постепенно привыкали к резкой и гибельной смене температур.

Грили назвал дом в честь сенатора, добившегося от правительства необходимого кредита, фортом Конгер.

Пусть читателя не страшит сама идея зимовки в простой избе. Многие суда были менее приспособлены к жутким морозам, чем это жилище с двойными стенами толщиной по двенадцать сантиметров каждая, разделенными пустым тридцатисантиметровым пространством, покрытыми внутри и снаружи толстым слоем гудронированной бумаги. Кроме того, дом вскоре замело снегом, что в еще большей степени препятствовало потере тепла.

Уже 29 августа ударил жестокий мороз, который продержался девять месяцев.

Полярная ночь вскоре прервала экскурсии по ближайшим окрестностям форта, приучавшие людей и собак к походам по льдам. Солнечный свет исчез с удручающей быстротой. 21 сентября день сравнялся с ночью; 8 октября полярники тушили лампы только с одиннадцати тридцати до половины первого дня, а неделю спустя на небосклоне воцарились величественные сумерки. Все это время, несмотря на мороз, кусавший все сильнее и сильнее, метеорологические наблюдения не прекращались, так же как и изучение земного магнетизма. Кроме того, разгоняя тоску и скуку, которые навевала бесконечная темень, зимовщики развлекались от души: учение, чтение, лекции, песни, розыгрыши, драматические сценки, выпуск газет…

Двенадцатое декабря было самым темным днем, а самым холодным — 3 февраля, когда термометр показал 52° ниже нуля! Вполне возможно, по словам лейтенанта Грили, температура падала еще ниже — ртуть замерзла на шестнадцать дней. Ром превращался в субстанцию, похожую на сироп, азотная кислота — в нечто похожее на сало, а из обычной водки менее чем через час на открытом воздухе получался кусок льда.

Первые походы с возвращением солнечного света организовали доктор Пави и лейтенант Локвуд. Пави с сержантом Райсом и эскимосом Йенсом отправился на север на санях 19 марта. В то же время еще двое участников экспедиции вышли на санях, нагруженных провиантом, чтобы пополнить склад, оставленный английской экспедицией в заливе Линкольн. Переждав жуткую метель, которая продолжалась два дня при минус 38° по Цельсию, доктор Пави исследовал сухопутный маршрут, который показался ему куда более удобным, чем кошмарная дорога по льдам. 11 апреля он вышел к месту зимовки «Алерта», вскарабкался на высокий утес и застыл в изумлении. Никаких следов палеокристического пакового льда! За исключением полосы в двух-трех километрах от берега, в море — ни малейшего осколка тех поразительных ледовых образований, которые сэр Джордж Нэрс счел вечными! Доктор Пави сделал естественный вывод, что английский капитан ошибся, объявив плавание по заполярным морям невозможным.

Семнадцатого и восемнадцатого числа, когда доктор и его товарищи исследовали угольный пласт на Земле Гранта, их вновь застигла пурга. Непогода продержала их в снежных берлогах, вырытых второпях; как только снежная буря стихла, Пави решил, что вполне может, подражая Маркему, попробовать дойти до полюса прямо через паковый лед. И вот трое людей с санями спустились на лед и пошли как ни в чем ни бывало! За два дня они продвинулись на десятую долю градуса. Ночью вся троица помешалась в одном просторном спальном мешке из меха; подобные мешки принесли огромную пользу всей экспедиции Грили. Затем с новой силой поднялся ураганный ветер, скорость которого доктор оценил в шестьдесят километров в час!

Как только ветер утих, неустрашимый француз вновь взял курс на полюс. Увидев, что лед в направлении на мыс Хекла поровнее, он решил добраться до высокого утеса, чтобы оставить там склад с провиантом. Но едва они прошли полмили к северо-западу, как Йенс закричал: «Море! Море!»

И в самом деле! Там, где когда-то простирался океан вечных льдов сэра Джорджа Нэрса, сломивший мужество лейтенанта Маркема, до северного горизонта пролегла полоса воды шириной в добрых пол-лье. В то же время на севере и востоке виднелись характерной формы кучевые облака, которые, по мнению эскимосов, знавших в этом деле толк, неминуемо свидетельствовали об обширных просторах Свободного моря.

Итак, путь на север был перекрыт. Пави решил вернуться к мысу Джозеф-Генри, что удалось ему с огромным трудом после передвижения по громадным плавучим льдинам, угрожавшим увезти его в увлекательный дрейф к полюсу без всякой надежды на обратный билет. Льдина, на которой они находились, коснулась берегового обрыва; им посчастливилось выбраться самим и спасти собак, но сани остались на оторвавшейся льдине и отправились дрейфовать. Со всех сторон простиралось море.

Так самым безоговорочным образом была доказана ошибка капитана Нэрса и лейтенанта Маркема. Понятия «свободного моря» Кейна и «скованного моря» сэра Джорджа обязаны теоретическим построениям, опиравшимся на неполные наблюдения. Истина лежит между двумя крайностями. И если бы прекрасно оснащенные исследователи подождали несколько лет на месте зимовки «Алерта», то, вполне вероятно, стали бы свидетелями таяния великих паковых льдов и очутились бы в условиях, когда завоевание вершины планеты уже не являлось бы делом безнадежным.

Двадцать шестого апреля Пави вернулся к мысу Блэк. К этому моменту море Нэрса полностью освободилось ото льдов. В отвратительных условиях доктору удалось достигнуть 80°51′ северной широты, и, возможно, он зашел бы намного дальше, если бы неожиданное таяние льдов не преградило ему путь.

…В свою очередь, лейтенант Локвуд собирался в поход к полюсу. Совершив несколько тренировочных вылазок по окрестностям форта Конгер, офицер объявил о готовности. Грили приказал ему продолжить исследования лейтенанта Бомона с «Дискавери» на северо-западе от Гренландии. Бомон, вынужденный остановиться, вроде бы разглядел вдалеке неизвестные земли. Ему казалось, что эти земли вполне достижимы.

«Наверняка, — сказал Локвуду Грили, — этот путь позволит вам зайти гораздо дальше, чем лейтенант Маркем прошел по паковым льдам. Идите вперед смело и решительно, как подобает офицеру Сигнального корпуса! Не забывайте, генерал Хейзен рассчитывает на ваше мужество; звездно-полосатый стяг должен развеваться за широтами, завоеванными британским львом!»

После неудачной попытки, только распалившей его отвагу, 16 апреля лейтенант отправился в путь в сопровождении одного эскимоса и сержанта Брейнарда, чье имя, несомненно, заслуживает упоминания вместе с его собственным славным именем. Поклажа на санях состояла из провианта на двадцать пять дней для трех человек и восьми собак, одежды, палатки и инструментов для расчистки дороги. Несмотря на усердие четвероногих помощников, к привалу люди полностью выбивались из сил; приходилось не только тянуть сани, но еще то и дело разгружать их, чтобы пройти трудные места, разбивать лед, раскапывать снег…

Уже в виду земель, обнаруженных когда-то лейтенантом Бомоном, Локвуд заметил, что лед во многих местах рассечен паутиной трещин, где бурлила чистая вода. У Локвуда возникла вполне естественная мысль измерить глубину, но, даже вытравив на всю длину трехсотметровый лот, он не достал дна. Эти трещины, как решил Локвуд, обязаны своим происхождением мощным течениям, которые начинаются у берега и загибаются затем к югу. Происхождение же самих течений американский офицер объяснил сильными приливами, которые порождаются только обширными водными пространствами. Отсюда Локвуд сделал вывод о весьма скромных размерах земель к северу от Гренландии, а также предположил, что полюс расположен посреди океана.

Третьего мая трое людей остановились у мыса Британниа, а 5 числа они продвинулись уже гораздо дальше лейтенанта Бомона. На краю обрыва Локвуд построил пирамиду из камней, оставив часть провианта и лишние вещи; затем он продолжал свой путь то по льду, то по суше. Он первым из европейцев побывал у берегов двух заливов, которым дал имена Чиппа и Норденшёльда; 10 мая после ошеломляющего двадцатидвухмильного перехода он открыл фьорд, названный им в честь капитана Де-Лонга, и вышел к острову Марри. Здесь он также возвел керн, подтверждающий его открытие, и 14 числа отправился дальше. Локвуд, Брейнард и эскимос отважно шли вперед, как вдруг соплеменник спутника доктора Пави воскликнул: «Море! Море!» И в самом деле, перед путешественниками разверзлась широкая протока, преградившая им путь точно так же, как и доктору Пави. Вынужденные отступить, Локвуд и Брейнард высадились на остров, которому Грили позднее дал имя Локвуда. Они построили еще одну каменную пирамидку, а затем лейтенант по звездам и солнцу определил широту: 83°23′. Итак, американцы на три минуты превзошли результат английской экспедиции!

Возвращение прошло без особых происшествий и трудностей, и можно представить, какой теплый прием оказали победителям товарищи, остававшиеся в форте Конгер.

…Тем временем лето катилось к концу, а новостей из Америки все не было. Пришла зима, из осторожности пришлось урезать рацион. Среди зимовщиков, особенно среди простых солдат, появились симптомы не то чтобы неподчинения, а скорее упадка сил. Грили пришлось строго наказать двоих-троих провинившихся, чтобы поднять боевой дух остальных.

С другой стороны, не было никакой возможности подготовить склады с провиантом для походов будущей весны, поскольку «палеокристический» океан капитана Нэрса упорно не желал замерзать вплоть до октября.

Зимовка 1882 / 83 годов оказалась более трудной, чем первая, в том смысле, что американская экспедиция уже лишилась энергии и духа самоотверженности; Локвуд, достойный помощник своего командира, хотел было возобновить исследования, но ему это не удалось. В пресловутом океане вечных льдов там и тут плескались волны.

Паутина водных улиц и авеню, преградившая в прошлом году дорогу к полюсу отважному лейтенанту Сигнального корпуса, разрослась еще больше, протянув отдельные ниточки даже к мысу Вашингтона! Этого препятствия оказалось вполне достаточно, чтобы остановить бесстрашного человека, поначалу зашедшего дальше англичан на пути к вершине планеты! Какое невезение, что в свое время неутомимые британские моряки, прекрасно оснащенные шлюпками и средствами передвижения, столь полные отваги и благородного энтузиазма, не встретили вместо непроходимых нагромождений палеокристических торосов эту сеть проток, этот полусвободный океан, с которым они могли легко справиться!

Наступило короткое заполярное лето; лейтенант Грили, не желая сидеть третью зиму в форте Конгер, решил оставить бревенчатый дом и любой ценой добраться до места, где он назначил рандеву тем, кто отправится на поиски экспедиции. Как вы помните, речь идет об острове Литлтон, расположенном чуть южнее 79-й параллели, тогда как форт Конгер находился чуть южнее 82-й; итого отряду Грили предстояло пройти около трех градусов[123].

Девятого августа 1883 года, когда льды еще продолжали таять, Грили, располагавший только тремя лодками и катером с паровым двигателем «Леди Грили», дал сигнал к отправлению. Из-за недостатка места с собой взяли только провиант и самое необходимое; пришлось оставить даже ценные вещи. 26 августа, когда отряд находился на траверсе мыса Хоукис, льды сковали катер, тянувший на буксире маленькую флотилию. Исследователям пришлось тащить лодки и катер по льду. С 29 августа по 10 сентября отряд медленно продвигался на юг по бассейну Кейна. 10 числа, неподалеку от острова Бейч, Грили решил бросить катер и шлюпки, оставив при себе только одну маленькую лодку. 29 сентября Грили добрался наконец до мыса Сабин, расположенного напротив острова Литлтон, в точке рандеву. Но провианта осталось всего на тридцать пять дней!

Без промедления Грили отправил на оконечность мыса сержанта Райса и одного эскимоса, дабы они осмотрели керн, где вспомогательная экспедиция согласно договору должна была оставить весточку и провиант. Через неделю двое людей вернулись с письмом, написанным 24 июня предыдущего года офицером «от кавалерии» Гарлингтоном, командовавшим экспедицией. Письмо информировало Грили, что «Протеус», раздавленный льдами, пошел ко дну со всем грузом между мысом Альберт и мысом Сабин. Дальше Гарлингтон сообщал, что тем не менее ему удалось оставить пятьсот дневных рационов в трех милях от мыса Сабин; там же следует искать еще двести пятьдесят рационов с корабля, заходившего в эти воды в 1882 году. Гарлингтон с любезной непринужденностью закончил свое послание банальными заявлениями о безграничной преданности, добавив, что, дождавшись американского парохода «Янтик», он отбывает в Америку.

Локвуд принялся искать обещанные пятьсот рационов, но нашел только сотню. Еще один склад содержал всего шестьдесят три килограмма мяса! И все! Больше ничего, кроме наилучших пожеланий доблестного кавалериста.

После столь благородного поступка посланца родины пришлось еще больше урезать пайки, что было очень нелегко из-за ужесточившихся морозов, и приступить к постройке зимнего убежища. Убежище соорудили из одной четырехугольной стены и парусиновой кровли, опиравшейся на каркас из весел, поставленных параллельно и перевязанных веревками; крышей служила последняя лодка, повернутая килем в небо. Все это засыпали толстым слоем снега, весьма сомнительной защитой от кусачего мороза. К 23 ноября стройка закончилась.

Беда стояла на пороге жилища. Несмотря на жесткую экономию, уголь быстро подошел к концу. Тогда постепенно сожгли две лодки, найденные неподалеку от места зимовки, и отказались от ламп, чтобы сберечь топливо. Бедные солдаты проводили почти все время в темноте; скорчившись в меховых спальных мешках, они, как изголодавшиеся псы, мучительно поджидали часа кормежки. Еще недавно столь мужественно переносившие все тяготы, зимовщики вскоре начали подозревать друг друга в нечестной дележке, ревновать к каждому куску, а то и красть с убогого стола жалкие крохи, которые никак не могли насытить их стонавшие желудки.

«Жир для ламп вызывал поистине непреодолимое вожделение. Помешать кому-либо съесть украдкой ложку масла становилось все труднее и труднее. Словно в результате колдовского превращения, человек доходит до такой степени измождения, что эта мерзкая субстанция кажется невообразимым лакомством».

Вскоре пища становится всепоглощающей навязчивой идеей. Разговоры неизбежно сводились к будущему пиру. Кто-то воображал жирный кусок тюленьего мяса, другой мечтал о бараньей вырезке! По мере того как голод усиливался, скудные трапезы становились предметом зависти, а затем и ссор, подобно тому как звери дерутся из-за каждой косточки или сухожилия.

Поначалу повар, запускавший руку в котелок, не утруждал себя задачей донести до каждого его пайку и ее передавали друг другу сами солдаты. Но после резкого уменьшения рациона пришлось отказаться от этого процесса распределения, так как каждый кусок вызывал слишком сильный соблазн у того, через чьи руки он проходил.

Двоих зимовщиков, один из которых, Генри, впоследствии трагически умер, заподозренных и почти уличенных в краже продуктов, подвергли строгому карантину.

Но рядом с позорными поступками, опускавшими род человеческий до уровня изголодавшейся скотины, находились достойные восхищения самоотверженность и самопожертвование. Примером тому служит сержант Райс, посланный с одним из коллег, Элисоном, на поиски провизии, оставленной у мыса Изабелла англичанами. Беднягу Элисона терзали голод и жар, мучила невыносимая жажда, и, несмотря на предупреждения товарища, он съел несколько пригоршней снега. Вскоре его рот и горло пылали, в то время как конечности парализовало холодом. Он упал, оцепенев от мороза. Райс привел его в чувство, растерев чуть не до крови, закутал в меха и, слишком слабый, чтобы нести или тащить Элисона, сделал двадцатикилометровый переход до лагеря за помощью.

Элисона спасли, но его могучее здоровье было безвозвратно подорвано, и вскоре он умер. К тому же, несмотря на все старания Райса, он все-таки обморозился, и доктору пришлось ампутировать ему пальцы на ногах.

В довершение всех бед обнаружилась цинга. Сначала она набросилась на одного из солдат, Кросса, и молниеносно, за несколько дней, довела его до могилы. В то время, когда умирала эта первая жертва цинги, топливо подходило к концу. Лейтенанту Грили пришла в голову мысль сжигать вместе с деревом старую кожу. Но доктор Пави возразил, заметив, что кожа, если ее хорошенько вымочить, затем прокипятить и поджарить, становится вполне съедобной. И кожу оставили про запас! Огонь теперь зажигали раз в сутки, во время вечерней трапезы. Все остальное время люди проводили, закутавшись в меха, как дикие звери.

Семнадцатого февраля выглянуло солнце, но зимовщики по-прежнему опустошали последние запасы замороженного тюленьего мяса, солонины, луковичного порошка и овощных консервов. Охота не приносила ни крошки! 21 марта Локвуд приступил к математически точной дележке последнего куска окорока. И вдруг лампа, смутно освещавшая берлогу зимовщиков, почему-то погасла! Окорок моментально исчез, украденный кем-то из доходяг! Последовала жуткая сцена; все обличали Генри, уже замеченного ранее в подобного рода проделках грубого геркулеса, чье исполинское телосложение почти не изменилось к худшему. Генри яростно протестовал; отступая и ругаясь на чем свет стоит, он забился в угол, и улику обнаружили в плевательнице! Товарищи потребовали немедленно линчевать виновного, особенно после того как следственная комиссия, назначенная лейтенантом Грили, установила, что этот прощелыга сохранил цветущий вид только благодаря неоднократным и дерзким кражам.

Грили ограничился только предупреждением; в третий раз, сказал он, прощения не будет, и вор подвергнется серьезному и неотвратимому наказанию.

В конце марта Кристиансен, один из эскимосов, умер, как раз в тот момент, когда все рассчитывали на его искусство охотника. Тогда же Грили отправил сержантов Райса и Фредерика на мыс Изабелла — забрать полторы сотни фунтов мяса, которые остались там из-за болезни Элисона. Два героя не согласились, чтобы им увеличили рацион, несмотря на трудную дорогу. Через четыре дня Фредерик вернулся в лагерь еле живой. Один! Его верный друг, сержант Райс, умер от кровоизлияния, вызванного переохлаждением. Фредерик сбросил тело в трещину во льдах, чтобы спасти его от посягательств белых медведей, и принес документы и фотографии товарища, чтобы передать их впоследствии семье усопшего. И поистине поразительный, среди взаимных притязаний, которые скоро станут невыносимыми, факт: Фредерик, чья самоотверженность растрогала до слез его командира, не дотронулся до пайка погибшего, чтобы живые справедливо разделили его между собой.

Меж тем за три дня скончались еще трое: один солдат, сержант Джевелл и мужественный лейтенант Локвуд, побивший рекорд англичан… Голодная смерть!

Одиннадцатого апреля сержант Брейнард еле дотащился до двери и, выглянув наружу, пробормотал, запинаясь: «Медведь!» Трое самых крепких похватали ружья и погнались за зверем, чья туша обещала спасение или, по меньшей мере, успокоение голодных спазмов в желудке. Один из них быстро обессилел и упал по дороге; но эскимос Йенс и сержант Лонг упрямо шли по следу. Наконец Йенс выстрелил и серьезно ранил косолапого. И все-таки тот ушел бы от смерти, если бы не Лонг; чтобы лучше прицелиться, сержант снял перчатку, невзирая на обжигающий на морозе металл, и, оставив на стволе полоску кожи, метким выстрелом добил зверя. Впрочем, не в первый раз уже отважный солдат спасал экспедицию своими дерзкими действиями, во время которых он не жалел жизни для общего блага. Медведь дал двести килограммов чистого мяса, не считая потрохов, сохраненных зимовщиками целиком до последнего атома.

На следующий день Лонг подстрелил тридцатикилограммового тюленя, а Йенс погнался за шестью другими ластоногими на каяке и, слишком ослабевший для того, чтобы удержать против волны хрупкую лодчонку, перевернулся и утонул в открытом море. Сержант, к сожалению, не мог что-либо предпринять для его спасения.

С того момента как погиб Йенс — последний добытчик-эскимос, мучения зимовщиков стали столь жестокими, что они дошли до такого, что невозможно извинить даже голодным безумием. Впоследствии утверждали, что выжившие растягивали свою агонию, пожирая тела умерших товарищей…

Меж тем неисправимый ворюга Генри украл спирт, предназначенный для лампы. Два следующих дня он пьянствовал, не в силах даже держаться на ногах.

Умирающий Грили едва уговорил остальных помиловать беднягу. Чувствуя, что у него больше нет сил на выполнение командирских обязанностей, он назначил своим преемником сержанта Брейнарда. Затем он приказал, как бы объявив последнюю волю, сержантам Брейнарду, Лонгу и Фредерику следить за Генри и в случае поимки при еще одной попытке кражи расстрелять.

И уже на следующее утро Генри уличили в хищении «штанов из тюленьей кожи», которые должны были кормить экспедицию целые сутки!..

Приговор привели в исполнение.

В этот день угас доктор Пави, затем умерли рядовые Бендер и Гардинер…

После смерти доктора умерших уже не хоронили; вернее, люди настолько ослабели, что только имитировали погребение, оттащив умерших на несколько шагов и сбросив в трещину…

Вскоре в живых осталось семеро. Семеро из двадцати четырех человек, считая двух погибших эскимосов. Они дышали с трудом, не могли снова поднять палатку, опрокинутую ураганом; умирающие проводили все время в неподвижности, закутавшись по двое в один меховой спальный мешок, утоляя пожиравшую их жажду только льдом, растопленным в маленьком каучуковом мешочке, который они держали под мышкой.

Двадцать второго июня все они пребывали уже неподалеку от врат вечности, но вдруг совсем рядом раздался свисток парохода. В то же время послышались голоса друзей, с тревогой выкрикивавшие имя Грили. Уцелевших в жуткой арктической трагедии спас отважный американский капитан Шли, посланный на помощь — увы! — слишком поздно.

Вот имена тех, кто выжил: Грили, начальник экспедиции, сержанты Лонг, Брейнард и Фредерик, повар Бидербик и рядовой Коннелл.

Еще несколько дней, и ни один из них не ускользнул бы от лап смерти.

Капитан Шли приказал извлечь все четырнадцать трупов, так как тело Райса покоилось где-то в ледяной пустыне, а тело казненного Генри решили оставить на месте. Всех усопших положили в гробы и вместе с оставшимися в живых увезли в Америку.

В примечательном произведении под названием «Голодная смерть на Северном полюсе» господин В. де Фонвьей как всегда талантливо рассказывает о несчастьях, постигших экспедицию Грили, и описывает величественный прием, оказанный героям и жертвам… Что особенно важно, а главное — очень грустно, там же приведено ужасное откровение одной американской газеты относительно жуткой подробности, о которой до сих пор хранилось молчание.

Газета поведала широкой общественности, что гробы якобы оказались наполовину пустыми и что все тела, которым отдавали последние почести, были частично обглоданы…[124]

Примечания

На русском языке публикуется впервые.

1

Геркулесовы Столбы — античное название Гибралтарского пролива. Согласно легенде, великий герой древности Геракл (лат. — Геркулес) поставил по обоим берегам пролива по огромной скале в память об одном из своих подвигов (современные скалы Гибралтар и Сеута). Эти-то исполинские скалы и стали называть Геркулесовыми Столбами (или Столпами); позднее название перешло и на сам пролив, соединявший Средиземное море с Атлантическим океаном и долгие века служивший границей обжитого средиземноморскими народами мира.

2

Секунда — здесь: шестидесятая часть градуса широты, составляющая чуть меньше двух километров.

3

Полибий (ок. 201–120 до н. э.) — древнегреческий историк, автор «Всемирной истории в 40 книгах», из которой полностью сохранились пять первых глав.

4

Страбон (ок. 63 до н. э. — ок. 20 н. э.) — древнегреческий географ и историк.

5

Гномон — древнейший астрономический инструмент, состоящий из вертикального стержня на горизонтальной площадке; по длине и направлению отбрасываемой стержнем тени определяют высоту и азимут Солнца.

6

Эклиптика — большой круг небесной сферы, по которому происходит видимое годичное перемещение центра Солнца.

7

Гиппарх (II в. до н. э.) — древнегреческий ученый, один из основоположников астрономии и математической географии.

8

Плутарх (ок. 46–126) — древнегреческий писатель, автор содержащих большой фактический материал «Сравнительных жизнеописаний» выдающихся греческих и римских деятелей.

9

Gravier G. La découverte de l’Amériquse par les Normands au dixième siècle (Открытие Америки норманнами в X веке). — Примеч. автора. Современный отечественный читатель имеет возможность ознакомиться с гораздо более качественным историческим трудом, автор которого участвовал в отыскании поселений норманнских мореходов в Северной Америке: Ингстад X. По следам Лейва Счастливого. Ленинград, Гидрометеоиздат, 1969.

10

Финмарк — самая северная провинция материковой Норвегии, выходящая к Северному Ледовитому океану.

11

Ченслер Ричард (или Ченслор, год рождения не установлен — 1556).

12

Наддод, по более современным источникам, был фарерским поселенцем, которого буря отбросила к Снёланду в 867 году.

13

Хеллюланд переводится как «Валунная земля» (точнее: «Бесплодная страна с каменными плитами»).

14

Дзено Никколо́ (ок. 1326 — ок. 1402) — венецианский мореплаватель; на родине был известен не столько путешествием в полярные страны, сколько успешным командованием республиканским флотом в многочисленных вооруженных столкновениях. Его брат Антонио (умер до 1403 г.) особого влияния на дела Венецианской республики не имел, единственное в истории упоминание о нем — участие в полярном путешествии. Впрочем, уже в XIX веке большинство исследователей крайне критически относились к упоминаемому автором плаванию, первые сведения о котором были опубликованы только в 1558 году Никколо́ Дзено-младшим, правнуком знаменитого мореплавателя; считается, что большую часть книги, включая описания будто бы посещенных братьями земель, Никколо́-младший просто-напросто выдумал.

15

Гро Вильгельм Август командовал датской экспедицией 1828–1829 годов.

16

Карта, о которой идет речь, была опубликована в 1558 году Н. Дзено, правнуком знаменитого мореплавателя. Как выяснили современные исследователи, карта эта оказалась подложной. Именно с нее перекочевали в картографический мир никогда не существовавшие земли: Фрисланд, Эстланд, Эстотиланд.

17

Кабот Джованни род. около 1450 г., ум. в 1498 г.

18

Кабот Себастьян род. в 1477 г., ум. в 1557 г.

19

Иван IV Грозный возложил на себя царскую корону еще в 1547 году, то есть до прибытия англичан, однако в дипломатической переписке иностранцы неоднократно величали царем и его отца, великого князя Василия III.

20

Стивен и Уильям Барроу.

21

Русские поморы, задолго до иностранцев вышедшие на просторы Белого моря, называли этот пролив Карские Ворота.

22

29 июля 1594 года. В. Баренц открыл крайний северный мыс Новой Земли под 76°59′ сев. ш., назвав его Ледяным (теперь этот мыс носит имя Карлссона).

23

Русское поморское название этого пролива — Югорский Шар.

24

Когда-то поморы называли этот залив Карской губой, теперь это Байдарацкая губа.

25

По меньшей мере за полвека до Виллема Баренца на Шпицбергене побывали русские поморы, которые называли этот архипелаг по-своему: Грумант.

26

Записки Геррита Де Фера под названием «Плавания Баренца 1594–1597» изданы в русском переводе в 1936 году.

27

Автор не учитывает плаваний поморов, задолго до голландцев посещавших оба архипелага.

28

Генри Гудзон (правильнее — Хадсон; ок. 1550–1611).

29

Двадцать второго июля 1827 года Парри дошел на санях до широты 82°45′. 3 апреля 1876 года английская экспедиция полковника Нэрса достигла широты в 83°20′26″. 26 мая 1883 года лейтенант Локвуд из американской экспедиции Грили вышел на широту 83°47″. (Примеч. авт.)

30

Клыки (или Зубцы) Гудзона — по характерной форме двух вершин (одна из которых — вулкан Бьёрнебергет), составляющих остров.

31

В 1607–1614 годах остров Ян-Майен шесть раз открывали и по-новому называли английские, французские и голландские китобои. К сказанному автором надо добавить, что Гудзон не смог определить точное положение острова, отчего слава первооткрывателя на этот раз ушла от него.

32

Паковый лед (пак) — многолетний дрейфующий лед в полярных бассейнах, образующий крупные ледяные поля толщиной до 6 м.

33

Баффин Уильям (1584–1622) — английский полярный исследователь.

34

Речь идет о проливе Джонс.

35

Акватория эта вплоть до последних времен чаще именовалась Баффиновым заливом и только во второй половине XX века окончательно получила «статут» моря.

36

Росс Джон род. в 1777 г., ум. в 1856 г.

37

Парри Уильям Эдвард (Эдуард) род. в 1790 г., ум. в 1855 г.

38

Росс Джеймс Кларк (1800–1862) — английский полярный исследователь, особенно известный как руководитель антарктической экспедиции 1840–1843 годов.

39

Автор неверно указывает долготу Северного магнитного полюса: по Россу, она составляет 96°46′ западной долготы. Следует отметить, что положение магнитных полюсов со временем меняется. Так, по данным Большого атласа мира (1967), он находился на юго-западной оконечности острова Батерст (примерно 75° с. ш. и 101° з. д.), а десяток лет спустя (3 изд. Большой Советской энциклопедии, т. 20) его координаты были определены следующим образом: 75±0,5° с. ш. и 99±1,0° з. д.

40

Мак-Клинток Фрэнсис Леопольд род. в 1819 г., ум. в 1907 г.

41

Крозье Фрэнсис Роудон Мойра (1795 — точная дата смерти не установлена; вероятнее всего погиб зимой 1848–1849 гг.).

42

Форштевень — вертикальная или наклонная балка набора судна, замыкающая его носовую оконечность.

43

Семь островов — самая северная островная группа в архипелаге Шпицберген.

44

Унция — 28,35 г.

45

Пеммикан — сушеное постное мясо, истолченное и спрессованное в брикет.

46

Пинта — англо-американская мера жидкостей; в Великобритании соответствует 0,57 л.

47

Вплоть до наших дней, то есть до 1892 года, достижение великого англичанина превышено на один градус. (Примеч. авт.)

48

Речь, очевидно, идет о морских милях; более точно это расстояние составляет около 320 км. Фактически пройденный Парри и его товарищами путь равен примерно 540 км.

49

В Арктическом бассейне существует постоянный круглогодичный дрейф льдов, имеющий круговое направление и так называемый антициклональный (по часовой стрелке) характер перемещения; скорость Дрейфа определяется скоростью господствующих ветров и морских течений. Вынос арктических льдов к югу осуществляется главным образом в районе, расположенном между Гренландией и Шпицбергеном. Этот вынос также осуществляется круглогодично, однако в начале весны и осенью скорости дрейфа ледяных полей значительно возрастают.

50

Видимо, имеются в виду река Коппермайн (букв.: «Река Медных приисков») и упоминаемый чуть ниже залив Коронейшн.

51

Бак Джордж род. в 1796 г., ум. в 1878 г.

52

Имеется в виду река Коппермайн.

53

Залив Коронейшн.

54

Бичи Фредерик Уильям род. в 1796 г., ум. в 1856 г.

55

Гершель (правильнее — Хершел) Вильям (1738–1822) — выдающийся астроном, заложивший своими работами основы звездной астрономии.

56

Сабин Эдуард (1788–1833) — английский астроном.

57

Гриннел Генри род. в 1799 г., ум. в 1874 г.

58

Марсовые — матросы, отобранные для работы на мачтах и реях.

59

Келлет Генри род. в 1807 г., ум. в 1875 г.

60

Де-Хавен Эдвин род. в 1819 г., ум. в 1865 г.

61

Мак-Клур Роберт Джон (1807–1873); встречается также написание Мак-Клюр.

62

Коллинсон Ричард род. в 1811 г., ум. после 1875 г.

63

Кеннеди Уильям род. в 1814 г. ум. в 1890 г.

64

Кейн Илайша Кент (1820–1857) — бывший врач, в то время — лейтенант военно-морских сил США.

65

Инглфилд Эдуард род. в 1820 г., ум. в 1894 г.

66

Белчер Эдуард род. в 1799 г., ум. в 1837 г.

67

Туаз — старинная французская мера длины, равная 1,949 м.

68

Земля Банкса — современный остров Банкс.

69

Земля Бэринга — позднее выяснилось, что эта Земля является частью большого острова, получившего имя британской королевы Виктории, и располагается в юго-западной части последнего.

70

Земля Принца Альберта теперь носит название полуострова Принс-Альберт, занимающего северо-запад большого острова, за которым сохранилось имя Виктории; полуостров Вулластон расположен на юго-западе того же острова.

71

Бухта Милосердия (или бухта Мерси) — залив на северном побережье острова Банкс.

72

Река Маккензи с Гудзоновым заливом непосредственно не соединяется.

73

Каяк — байдарка (эскимосск.).

74

Твиндек — междупалубное грузовое помещение, расположенное ниже верхней палубы судна.

75

Основной видимой характеристикой небесного светила является его «звездная величина» (мера, характеризующая блеск звезд); наиболее яркие небесные светила имеют отрицательную звездную величину (Солнце — 26,7, полная Луна — 12,7, Сириус — 1,6); подавляющее число звезд, видимых невооруженным глазом, разделено на 6 звездных величин: от 1-й, наиболее яркой, до 6-й, самой слабой; все вышесказанное относится к видимым звездным величинам, характеристике относительной — в отличие от абсолютной звездной величины, приводящей видимый блеск той или иной звезды к равноудаленному от Земли уровню.

76

Дюйм — одна двенадцатая часть фута, равная 2,54 см.

77

Большая Рыбная река теперь называется рекой Бак — в честь морского офицера Джорджа Бака, исследовавшего ее в 1833–1835 годах.

78

Симпсон Томас род. в 1808 г., ум. в 1840 г.

79

Аборигены — коренные жители какой-либо местности, страны.

80

Лейтенант Грейам Гор и штурман Чарлз Де-Во.

81

Секстан — астрономический угломерный инструмент, с помощью которого измеряют высоты светил, а также горизонтальные углы между земными ориентирами.

82

R. N. — Royal Navy — Королевские военно-морские силы (англ.).

83

Айсберг — плавучая ледяная гора, спустившаяся с ледников арктических земель. Паковый лед — нагромождение ледяных полей, образованный смешением и наслаиванием льдов разного происхождения под действием течений и штормов. Флоу — ледяное поле, образованное при замерзании морской воды. (Примеч. авт.)

84

Земля Гриннела расположена на востоке острова Элсмир, самого северного в полярном Канадском архипелаге.

85

Определение это не совсем точно.

86

Такелаж — совокупность всех снастей судна, выполненных из растительных и стальных тросов.

87

Траверс — направление, перпендикулярное курсу корабля.

88

Галифакс — порт на полуострове Новая Шотландия (Канада).

89

Бул-Ран — собственно, здесь состоялись две битвы Гражданской войны; видимо, здесь речь идет о первом сражении, происшедшем в самом начале войны 21 июля 1861 года и закончившемся разгромом северян (унионистов); конфедераты-южане называли это вооруженное столкновение битвой при Манассасе — по ближайшему городку.

90

Пайер Юлиус род. в 1842 г., ум. в 1915 г.

91

Вайпрехт Карл род. в 1838 г., ум. в 1881 г.

92

Тегеттхоф Вильгельм (1827–1871) — австрийский адмирал.

93

Речь идет о минутах географической широты; каждая такая минута составляет чуть меньше 2 км.

94

Нэрс Джордж Стронг род. в 1831 г., ум. в 1915 г.; устарелое написание — Нейрс.

95

Лорд Биконсфилд — Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804–1881), английский государственный деятель и писатель; в те годы — премьер-министр.

96

В июне 1871 года для исследования «открытого Полярного моря» на переоборудованном буксирном пароходе «Поларис» отправилась экспедиция под командованием Чарлза Фрэнсиса Холла (1821–1871); осенью 1872 года корабль был выброшен на льдину; часть экипажа осталась на нем, остальным пришлось перенести опасное путешествие на дрейфующей льдине; в конце весны 1873 года обе группы полярников были спасены.

97

Маркем Алберт Хастингс род. в 1841 г., ум. в 1918 г.

98

Мольтон — шерстяная или хлопчатобумажная ткань с начесом с одной или двух сторон.

99

Пуночка — птица размерами чуть побольше воробья; самцы — с черной спиной, белой грудью и животом, самки отличаются буроватым ожерельем на груди; птица характерна для каменистой тундры; в Северной Америке обитает подвид Plectrophenax nivalis nivalis.

100

Локвуд Джеймс Бут род. в 1852 г., ум. в 1884 г.

101

Грили Адольф Вашингтон (1844–1935) — в то время лейтенант, но военную карьеру он закончил (в 1906 г.) бригадным генералом.

102

Трава Святого Бенуа — гравилат, род травянистых растений семейства розовых; в корневище его содержатся дубильные вещества, из-за чего гравилат нашел себе широкое применение в народной медицине.

103

Ясколка альпийская (лат.).

104

Бассейн Холла — утвердившееся в географии название одного из проливов между Гренландией и островом Элсмир.

105

Бассейн Кейна — утвердившееся в географии название одного из проливов между Гренландией и островом Элсмир.

106

Кинолог — специалист по выращиванию, разведению и дрессировке собак.

107

Валеншия — остров у юго-западного побережья Ирландии.

108

Де-Лонг Джордж Вашингтон (1844–1881). Его именем назван архипелаг в Восточно-Сибирском море. Путевые записки Де-Лонга изданы посмертно. Их русский перевод вышел в 1936 году.

109

Остров Святого Михаила (в наст. время называется остров Стьюарт) находится в заливе Нортон, у западного побережья Аляски.

110

Спардек — палуба средней надстройки морского судна.

111

Фок-мачта — передняя мачта корабля.

112

Напомним, что в это время в высоких широтах длится полярный день, однако в «ночные» часы солнце все же немного опускается к горизонту.

113

По современным определениям, широта острова Беннетта составляет 76°40′.

114

Тендер — парусное одномачтовое судно с косыми парусами.

115

Вельбот — узкая морская шлюпка с заостренными и приподнятыми оконечностями; весла расположены в шахматном порядке; снабжен небольшой мачтой с парусом.

116

Ялик — небольшая шлюпка с 1–2 парами весел.

117

Суп Либиха — пищевой концентрат, изготовленный по рецепту знаменитого немецкого химика Юстуса Либиха (1803–1873); состоит из солодовой и пшеничной муки, сухого молока и добавок карбоната калия.

118

Возможно, имеется в виду селение Толобки на реке Оленек.

119

Возможно, имеется в виду остров Турах на западе ленской дельты.

120

Селение Кумансурк (по Большому настольному атласу Маркса), или Кумаксур (по атласу Азиатской России).

121

Тунгусы — прежнее название эвенков.

122

Протей (греч. миф.) — морское божество, сын бога Посейдона; был наделен способностью принимать облик различных существ, а также обильными знаниями.

123

Около 330 км.

124

Л. Буссенар, как это было принято у большинства западноевропейских авторов, обходит молчанием русских исследователей, внесших наиболее значительный — среди цивилизованных наций — вклад в открытие и освоение суровых арктических краев. Архангельские поморы с незапамятных времен плавали по Белому и Баренцеву морям, обследовали Новую Землю, доходили до Груманта (Шпицбергена), вышли в Карское море, совершая регулярные рейсы до устья Оби. В XVII веке русские активно осваивали сибирское побережье Ледовитого океана, обследовав устьевые районы всех крупных рек, а кочи С. Дежнёва и Ф. Попова, обогнув Чукотский полуостров, вышли в Тихий океан. Великая Северная экспедиция середины XVIII века имела результатом нанесение на карту всего азиатского побережья Северного Ледовитого океана, открытие многих арктических островов, а вскоре после ее завершения российские мореходы открыли северо-западные берега Америки. Русские арктические исследования продолжались и в XIX веке. Достаточно упомянуть исследования Новой Земли Ф. П. Литке (1821–1824 гг.) и П. К. Пахтусовым (1832–1835 гг.) и съемку берегов Северо-Восточной Сибири Ф. П. Врангелем.

Читатель, заинтересовавшийся русскими географическими открытиями и исследованиями в Арктике, может получить более подробные сведения в отечественной литературе: Бадигин К. С. По студеным морям (Очерки по истории ледовых плаваний русских поморов). Москва, 1956; Белов М. И. По следам полярных экспедиций. Ленинград, 1977; Лебедев Д. М. Русские географические открытия с древнейших времен до 1917 года. Москва, 1971.

Content

Луи Буссенар
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЗНАМЕНИТЫХ ПЕРВОПРОХОДЦЕВ
СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

Примечания