№ 10 2005

ПАМЯТЬ

Николай Пеньков

ЯВЛЕНИЕ ТЕАТРА

(из книги воспоминаний «Была пора»)

Упреки льстивые и гул молвы хвалебной

Равно для творческой святыни непотребны.

Н. Гумилев «Молитва Мастеров»

Вясный, по-летнему теплый, вальяжный день конца августа одна тысяча девятьсот семидесятого года у актеров Художественного театра был очередной сбор труппы. День этот в разговорном обиходе именуется еще «Иудиным днем». Потому как, отвыкнув за долгий, двухмесячный отпуск от театра, актеры с особой теплотой и умилением обнимаются и троекратно целуют друг друга.

Может, и не стоило бы обращать особое внимание на это событие, в общем-то ординарное, имеющее, как говорится, быть в каждом театре в начале открытия сезона, если бы…

Если бы этот театр не носил название Художественного. Это во-первых. И, если бы, во-вторых, в этот день не был представлен труппе новый руководитель театра Олег Николаевич Ефремов.

Слухи о приглашении во МХАТ знаменитого создателя «Современника» возникли как-то вдруг, во время гастролей театра в Киеве. Причины назывались разные. И основной из них был уход из «руководящей троицы» театра, в которую входили М. Н. Кедров, Б. Н. Ливанов и В. Я. Станицын, по возрасту или по болезни председателя коллегии Михаила Николаевича Кедрова.

Умный, осмотрительный, осторожный, ученик В. И. Немировича-Данченко, он служил как бы тем «замковым камнем», который помещается в середину держащего свода и который не позволяет сооружению разрушаться.

И в это же время, как на беду, покидает коллегию и Виктор Яковлевич Станицын. На «руководящем поле» остается одна фигура — Борис Николаевич Ливанов. Мхатовец второй волны, любимый ученик Станиславского и Немировича, замечательный актер и режиссер, он при таком раскладе дел, казалось, имел полное право занять руководящее кресло в театре. И все шло к тому. Но… человек предполагает, а другие человеки располагают.

Часть «великих стариков» взбунтовалась:

— Ливанова в худруки?! Никогда!

И по накатанной дорожке — звонок министру культуры Фурцевой:

— Екатерина Алексеевна, караул! Злодей Ливанов хочет единолично узурпировать власть!

Он якобы уже составил «проскрипционные» списки на разгром элитарной верхушки труппы. Короче, грядет что-то вроде наполеоновского переворота «18-го брюмера». Спасите театр, Екатерина Алексеевна! Дайте нам кого-нибудь в руководители! Кого угодно, только не Ливанова! И не из наших! Кого-нибудь со стороны. Поэнергичней, помоложе.

Вот хотя бы Ефремова из «Современника». Он молод, талантлив, с опытом, нашей школы. В свое время после окончания института мы его не принимали в театр. Теперь пришло время исправлять ошибку.

Ах, эта неистребимая русская любовь к «рюриковщине»! Приходите, владейте нами. Земля наша богата, порядка только нет. И никто из «заговорщиков» не подумал о последствиях, о том, что в скором времени придется платить за это скоропалительное решение смертную плату.

Обряд представления нового худрука прошел без особой пышности, по-деловому. Отказавшись от «тронной речи», Ефремов предложил пройти всем в нижнее фойе на читку новой пьесы «Дульсинея Тобосская» Володина.

Настроение у всех было какое-то текучее, половинчатое. С одной стороны, вроде все, как говорится, путем: старое уступает дорогу новому. А с другой… Неладно у нас на сердце, непразднично. И какой тут праздник, если в воздухе явно чувствовался запах несправедливости. Пусть мы, молодые актеры, и не были причастны к этому, а все же… все же… все же…

А главное: на сборе труппы не было Ливанова. Он не пришел. Впервые за свою долгую службу МХАТу. Говорят, свой неприход он озвучил такими словами: «Пока этот хунвэйбин (имеется в виду Ефремов) будет худруком, ноги моей не будет в Художественном театре».

Читка пьесы в нижнем фойе долго не начиналась. Ждали «стариков». Они остались в большом зале, выясняя с Фурцевой сложившуюся ситуацию. Разговор у них шел разгоряченный, громкий:

— С ним же невозможно нормально разговаривать, — в повышенном тоне объяснял кто-то министру. — Давайте вот при свидетеле — вашем свидетеле, давайте я поздороваюсь с ним, и вы увидите, в каком тоне и что он мне ответит!

Олег не выдержал напряжения от затянувшейся паузы, вышел в фойе и заглянул в зал с высоты первого яруса.

— Все говорят!.. Все болтают! — вслух, раздраженно сказал он самому себе, не заметив при этом чью-то щуплую фигурку, приткнувшуюся в темном угловом кресле яруса. — Все о театре! Ну, ничего… Я им их ё… театр развалю!

Человек, которого не заметил Ефремов, был студент-театровед, проходивший у нас преддипломную практику. Как и всякий студент, он был заряжен неуемным любопытством к делам театра и отличался феноменальной памятью. Память у него была просто фотографическая. Окончив институт, он остался работать у нас руководителем цеха и работает до сего дня…

Я сейчас ловлю себя на том, что мне не хочется писать об этом событии. Ну, хоть убей, не хочется! И не потому только, что все противоборствующие участники этого события были великими актерами, были мне близки и дороги. Не имею я права быть им судьей, тем более теперь, когда прошло столько времени и когда последний из участников этой драмы давно уже оставил этот бренный мир.

Останемся на позиции беспристрастного свидетельства, все время памятуя слова, сказанные древними: «О мертвых или хорошо, или ничего». Понимаю, что достичь этого не удастся, так будем, по возможности, держаться этого постулата и беречь свою душу от разрушительного злопамятства. Будем придерживаться правила счастливой концовки. Или счастливого начала…

А начало действительно было счастливым! Выражаясь киношным языком, отмотаем пленку времени назад, на ничтожно малый промежуток в семь лет, и вот оно перед нами — жаркое, ясное лето шестьдесят третьего, когда был окончен театральный институт и впереди, как сказочный Камелот, ждал наш театр.

И имя этому театру было МХАТ.

* * *

У меня сохранилась любительская фотография: заполненный партер театрального зала, лица сидящих людей, повернутые в одну сторону, и в точке их внимания, как бы вытолкнутая, стоит чья-то растерянная фигурка (видно, что растерянная) в темном пиджаке, в белой рубашке с галстуком. Фигурка эта — моя. Это меня, нового актера, представляют труппе Художественного театра. Вряд ли кто из этих людей запомнил в тот момент мою фамилию. Но процедура представления, пусть даже формальная, заставила их повернуть головы, и на пленке театрального фотографа Игоря Александрова отпечатались их профили, легендарные профили мхатовских «стариков».

Вот они все тут: Ливанов, Тарасова, Станицын, Степанова, Топорков, Андровская, Яншин, Еланская, Грибов, Зуева, Орлов, Георгиевская, Прудкин, Массальский, Болдуман, Смирнов, Жильцов, Раевский, Давыдов…

Какие имена! Господи, неужели я буду работать с ними бок о бок? Правда, эйфория вскоре прошла, и когда кто-то из восторженно придыхающих хранителей чистоты мхатовских традиций спросил меня, проникся ли я мыслью, что меня «ввели во храм», я со свойственным мне чувством противоречия ответил, что вместо храма мне предпочтительнее мастерская. «Я пришел сюда не молиться, а работать», — примерно так я ответил.

И работа не заставила себя ждать. Первой моей ролью в Художественном была роль Миши-студента в спектакле по повести Всеволода Иванова «Бронепоезд 14–69». Постановка И. М. Раевского, художник Б. И. Волков, занята чуть ли не вся труппа театра. Хор и оркестр. Только поименных участников было пятьдесят три. А сколько безымянных! Роль Вершинина играл Л. И. Губанов, Окорока — Л. Ф. Золотухин, китайца Син-Бин-У — А. А. Михайлов, Пеклеванова — В. Т. Кашпур. В эпизодах были заняты В. О. Топорков, О. Н. Андровская, А. П. Зуева. Размах!

Оно и понятно: спектакль был приурочен к годовщине Октября! На сцене была и насыпь с рельсами, и настоящий бронепоезд из фанеры. Задник занимала тайга. Все как полагается. Иосиф Моисеевич Раевский был хороший режиссер, крепкий. Крепким получился и спектакль, хотя особых вздохов восторга из грудей потрясенных зрителей он не исторг.

В этой своей первой роли я часто играл на флейте (Миша по пьесе играл на флейте), честно не мешал Лёне Губанову произносить трагические монологи, старался поменьше занимать (не по делу) внимание зрителя. Может, от этого сценического такта, присущего актеру-первогодку, роль получилась теплой, неназойливой, и это, вероятно, и явилось нужной краской для лепки образа нищего студента, тонущего в водовороте революционных событий. Меня заметили в этой роли. Похвалили. Как же нужна, Господи, похвала начинающему актеру! Как глоток воды верблюду где-нибудь в аравийской пустыне! И особой наградой мне явилась оценка моей работы, высказанная первым исполнителем роли Миши в двадцать седьмом году, замечательным мхатовским актером «второй волны» Василием Александровичем Орловым. После просмотра спектакля он будто бы сказал (мне тут же передали его слова):

— Спектакль средний. Больше всего мне понравилась роль Миши в исполнении Пенькова.

Как педагог, он не высказал этого мне лично, и тем дороже была эта короткая, скупая поддержка Миши-второго Мишей-первым.

Спектакль продержался несколько сезонов и благополучно ушел в небытие. Последующие затем два спектакля, где я сыграл «большие» роли, были «Иду на грозу» по Д. Гранину и «Я вижу солнце» по повести Нодара Думбадзе. Работались они один за другим, как говорится, дышали друг другу в затылок и увидели свет в том же счастливом для меня сезоне шестьдесят третьего — шестьдесят четвертого годов.

«Я вижу солнце» выпускала «грузинская бригада». Постановщиком был замечательный человек — режиссер из Тбилиси, главный режиссер театра имени Руставели Дмитрий Александрович Алексидзе. Невысокого роста, плотный, с крепко посаженной головой, с неиссякаемой энергией и темпераментом, он, казалось, выстраивая спектакль, скреплял его составляющие своим потом и кровью. Он походил на сталевара, выплавляющего в мартеновской печи сталь особой, редкой марки.

Мы с Ниной Гуляевой играли главных героев: Нодара и Хатию, двух подростков, с детства влюбленных друг в друга. Когда у Дмитрия Александровича не хватало обычных слов для замечаний во время репетиции, он яростно кричал мне:

— Люби ея (имея в виду Нину Гуляеву)… люби ея, сволочь!

И я любил. Художником спектакля был И. Сумбаташвили, музыку писал Р. Логидзе. На премьеру спектакля приехало пол-Тбилиси. Или, вернее, «весь Тбилиси». Зал «дышал» и взрывался аплодисментами в нужных и ненужных местах. Банкет, конечно, был в «Арагви». Бочонки с «кахетинским», привезенные с места произрастания знаменитой лозы, водружались на столы. Грузины привезли даже своего тамаду, элегантного мужчину в белом костюме и наголо бритой головой. Банкетный шум с каждой минутой набирал силу и крепость, через открытые окна вываливался на Coвeтскую площадщь, заставляя нервно вздрагивать чуткие уши коня Юрия Долгорукова.

* * *

Репетиция на сцене Художественного. В темном зале за столиком, точечно освещенном настольной лампочкой, — режиссер. Все его внимание там, на сцене. Тихо, на цыпочках, подходит секретарь дирекции.

Секретарь:

— Борис Николаевич, вас просят после репетиции зайти в художественную часть (комната руководства).

Борис Николаевич (без паузы):

— Интересно, как это художественно ЦЕЛОЕ может зайти в художественную ЧАСТЬ?

Художественное ЦЕЛОЕ — народный артист СССР Борис Николаевич Ливанов.

Вспоминается: середина пятидесятых, Хабаровск, летний армейский клуб, мы, солдаты, смотрим новый фильм «Адмирал Ушаков». Ощущение от увиденного на экране было настолько сильным, что после заключительных титров никто не захотел уходить, и мы уговорили клубное начальство тут же прокрутить картину вторично. Все было прекрасно в фильме: и сюжет, и батальные сцены, и игра актеров. И, конечно, Потемкин! Князь Потемкин Таврический! Даже теперь, по прошествии стольких лет, не поднимается рука написать: в исполнении Ливанова. Это было какое-то волшебное соединение, слияние актера и персонажа в единое целое. Когда исторический портрет Потемкина заслоняется историческим образом, воссозданным гением актера. Повторюсь, все играли замечательно, но Ливанов!.. В этой роли он нарушил общепринятую, ожидаемую МЕРУ. Он как бы переступил ту невидимую черту, которая отъединяет жизнь от ее воссоздания. Для многих актеров черта эта является запретной, переступив которую единожды, в момент душевного взлета, они забывают обратную дорогу и на всю жизнь остаются пленниками ОДНОЙ РОЛИ. К Ливанову это опасение не имело никакого отношения.

— Читай, милый, читай! — до сих пор слышится голос Бориса Николаевича — Потемкина, в момент хандры понукающего ошалевшего чтеца Четьи-Минеи. — Читай!

Современные роли были мелки для Ливанова. Он рвал их, как крупный шершень рвет паутину, сотканную пауком для мух. Как мог, он «укрупнял» их, но они все равно рассыпались под тяжестью его неуемного таланта. Митя Карамазов — это да! Это для него! Егор Булычов, рыжий, в красной рубахе — это его образ! А вот роль председателя в какой-то мелкотравчатой пьесе под названием «Хозяин» — ну что это? На лацкане коричневого пиджака Звезда Героя, опирается вместо палки на шашку(!) и пытается говорить «деревенским» языком: «ходють», «смотрють», «ядять». Не искусство, а прямо-таки какая-то вынужденная дань Золотой Орде. Не думаю, что тут имело место принуждение «сверху». Скорее то было самопринуждение: мы тоже не отстаем от нашей прекрасной действительности! Не одному же «Современнику» современничать!

Три года (год будучи студентом), бессловесный, я простоял за спиной у Бориса Николаевича с обнаженной шашкой на плече в картине суда над Митей в его спектакле «Братья Карамазовы» по Достоевскому. Три года слышал его трагический выкрик в финале: «Клянусь Богом и Страшным судом Его, в крови отца моего не виновен!»

И вот в конце шестьдесят пятого творческая судьба напрямую свела меня с этим человеком. Ливанов берет в работу пьесу Льва Шейнина «Тяжкое обвинение», где главную роль следователя предназначает мне. Сюжет пьесы прост. Белые расстреляли красное подполье, но при этом, по непонятным причинам, оставили жизнь одному молодому человеку. Каким-то образом дело это выплыло в наши дни (пролитая кровь показывает себя в самое неурочное время), и теперь уже немолодому человеку грозят большие неприятности. В распутывании этой непростой истории и принимает участие мой герой. Роль написана несколько казенным языком, имела (на этот счет я не обольщался) соединительные функции, вроде нитки ожерелья, на которую нанизывают бусины. Но для Бориса Николаевича никакой «нитки» не существовало.

— Понимаешь, Коля, — говорил он, покусывая верхнюю губу и глядя мне куда-то поверх бровей, — это следователь новой формации! Таких следователей еще на сцене не было! Тут наш гениальный автор (поворот головы в сторону Шейнина) сказал новое слово в драматургии. (Лев Романович покаянно кивает головой: сказал, сказал…)

— А главное, Коля, — в голосе Бориса Николаевича появляются заговорщицкие нотки, — я пропущу через тебя всех наших «стариков». Твоя задача — справиться с ними. Не дать растащить спектакль по частям. Они же гении! Справишься?

И по его радостно-лихорадочному блеску в глазах я понял, что основное его усилие, основной упор будет сосредоточен именно на «стариках», которые проходят по пьесе в качестве свидетелей. И они прошли! Это был, без преувеличения, парад талантов! Вот тут Лев Романович постарался выписать их роли с тщанием ограненного бриллианта. И при безграничной фантазии режиссера «старики» вылепили свои образы с такой филигранностью, что я внутренне только ахал от восхищения, наблюдая их удивительное мастерство. А. К. Тарасова, Б. А. Смирнов, А. Н. Грибов, С. К. Блинников, М. И. Прудкин, А. П. Георгиевская, М. П. Болдуман, А. В. Жильцов, Е. Н. Ханаева, — Борис Николаевич остался верен своему слову, всех их он «пропустил» через меня. Глядя иногда во время спектакля, как «работают» Прудкин или Георгиевская, я забывал произносить свою реплику. Сейчас молодые актеры, играя со мной, тоже иногда забывают текст на сцене. Неужели по той же причине?

Тонкостям новой для меня театральной профессии следователя щедро делился со мной Лев Романович Шейнин. Бывший главный следователь прокуратуры (кажется, так) СССР, больше четверти века «отпахавший» в органах, он, казалось, все знал, что происходило в преступном мире — как в центре, так и на его окраинах. Ему были ведомы тонкости психологии людей, переступивших нравственную черту, тайные извивы души, следуя которым человек совершает то или иное преступление. А уж о следовательских буднях он, казалось, знал все и даже чуть больше. В работе над спектаклем мы подружились со Львом Романовичем. После репетиций он часто приглашал меня к себе на квартиру. Для беседы. Ну и, конечно, как во всяком хлебосольном доме, приправой к разговору служила непременная дегустация домашних настоек, изготовлять которые Лев Романович был большой мастер. Художник! Здоровье не позволяло ему побаловать себя изделиями рук своих, и с тем большим усердием он угощал меня.

— Попробуй, Коля, вот это, — вкусно говорил он хрипловатым голосом, доставая откуда-то из-под шкафного спуда очередную бутылку, завернутую в черную, светонепроницаемую (обязательно!) бумагу.

— Лечебная. Рецепт моей покойной бабушки. Хороша? — интересовался он, следя за изменением моего лица.

Настойка была выше всяких похвал.

— А теперь попробуем эту… На золотом корне… А это — калган…

Наступало время возвышенного состояния души. На столе появлялся кофейник, чашки. И начинались рассказы Льва Романовича, которые по разным причинам не вошли, или, вернее, никогда не войдут в очередной том его сочинений.

24 марта 1966 года состоялась премьера спектакля «Тяжкое обвинение». Пьеса Л. Р. Шейнина, постановка и режиссура Б. Н. Ливанова, художник А. Д. Гончаров, композитор Н. И. Пейко.

Был большой съезд гостей, был успех, был банкет. Ну вот… преодолена еще одна ступенька в той лестнице, по которой актер поднимается всю свою долгую или не очень долгую творческую жизнь. Для меня этот спектакль был дорог по многим причинам. Во-первых, в моем творческом багажнике появилась очередная удачная главная роль, что для молодого актера вещь немаловажная, согласитесь. Я прошел испытание «на пробу» у самого Ливанова. Он как бы причислил меня к категории «своих актеров», и впоследствии он всегда занимал меня в тех или иных ролях в своих постановках. И еще: благодаря этой, в общем-то, не очень трудной роли я вошел, если можно так выразиться, в элитарный клуб «стариков». Исчезла детская боязнь новичка перед великими и осталось только уважение к их таланту, длительная любовь и постоянный, упорный, иногда каторжный, и такой необходимый и радостный совместный труд на прославленных подмостках Художественного театра. «Не храм, а мастерская».

Последующая моя работа у Бориса Николаевича в памяти отпечаталась слабо. Это был спектакль по пьесе Арбузова «Ночная исповедь». Тема военная. Сюжет прост. Перед уходом из какого-то городка в лапы к немцам попадает несколько наших людей. Это, собственно, их последняя ночь перед расстрелом. Исповедальная ночь. Тут и немец-садист, и влюбленные, и молоденькая супружеская пара, и выродки-полицейские. Все как полагается. Я бы не стал вспоминать об этом спектакле, если бы в работе над ним не проявилась в полной мере режиссерская черта Ливанова укрупнять до возможных пределов и драматургические коллизии, и характеры действующих лиц.

События в пьесе происходят в подвале немецкой комендатуры, помещавшейся в одном из городских особнячков. Но разве может устроить подвал Бориса Николаевича? Он переносит действие спектакля в кафедральный собор! Католический! Со стрельчатыми окнами, колоннами, цветными витражами, резной решеткой епископской кафедры! Почему собор католический? Потому что городок помещался на западных окраинах нашей тогдашней страны. И еще потому, что Борис Николаевич поместил в нем орган! Наши страдания оттеняла музыка Баха! А чтобы показать кровавую жестокость войны, после открытия занавеса на всю затемненную декорацию накладывалась световая репродукция «Герники» Пикассо. Потом «Герника» пропадала, высвечивалась внутренность собора. Немецкие солдаты торопливо выносят краденые, забитые досками, как бы плененные, скульптуры Спасителя и Божьей Матери. Мы в полутьме ждем своего выхода. Тут же рабочие сцены готовятся к быстрой перестановке декораций, глядя на вынос заколоченных досками скульптур, один рабочий другому шепчет: «Приготовься… Видишь, „символы“ уже понесли». Так и остались в памяти от этого спектакля две несовместимые его ипостаси: слабенький сюжет и режиссерские находки-символы.

А через два года Борис Николаевич Ливанов поставит на сцене Художественного театра свой последний спектакль — чеховскую «Чайку». Ах, как мне нравилась эта его работа. И в режиссерской трактовке, и в игре актеров, и в оформлении спектакля было что-то, казалось, давно забытое, что-то от русского модерна: удивительная поэтическая тонкость в восприятии мира и в то же время удивительная простота и ясность в выявлении человеческих характеров, взаимоотношений, чувств. Аркадину играла Ангелина Осиповна Степанова, Треплева — Олег Стриженов, Нину Заречную — Светлана Коркошко… К сожалению, я не был участником премьеры, хотя потом, под замену, сыграл в нем Дорна. Спектакль был прекрасно воспринят московской публикой, а на другой год и английской, во время гастролей МХАТа в Лондоне в 1970 году.

Гастроли были в мае, в театре «Олд Вик». Основным «тягловым» спектаклем являлась «Чайка». Довеском к нему должен был быть (обязательно!) какой-нибудь спектакль на революционную тему. Это было непременным условием со стороны нашего Министерства культуры. Иначе — никак! Понимая, что зло неизбежно, англичане попросили привезти «Шестое июля». Режиссер Леонид Викторович Варпаховский сделал новый, интересный, гастрольный вариант спектакля. Но в самый последний момент он по каким-то «высоким» причинам был заменен на старый, уже вышедший в тираж спектакль по пьесе Погодина «Третья патетическая». Какую-то часть актеров, занятых в «Шестом июля», в том числе и меня, перебросили в «Патетическую», наделили ролями, и в таком варианте в конце мая семидесятого мы оказались в Лондоне.

Поселили нас в «Говард-отеле» — старой гостинице чуть ли не елизаветинской эпохи. Толстые стены из красного кирпича, темные, извилистые коридоры, узкие, как пеналы, номера с окнами-бойницами. А за окнами — Темза с пришвартованным навечно парусником «Дискавери» (этих «Дискавери», по правде сказать, у них пруд пруди), на котором то ли Скотт, то ли Кук совершил какое-то великое открытие. Вправо по реке виднеется мост Ватерлоо. Бетонное, лишенное романтического ореола современное сооружение, соединяющее два берега мутной Темзы. По правде говоря, особо разглядывать по приезде достопримечательности британской столицы у нас не было времени: готовились к «выходу в свет», к первому спектаклю «Третья Патетическая» с Лениным в главной роли.

Спектакль прошел тихо. Народу в зале было немного, в основном это были люди нашего посольства, торгпредства и других представительств. Присутствовал кто-то и из англичан. Я это говорю потому, что на другой день в местных газетах появилась пара скупых рецензий, где, кстати, было сказано по моему адресу, что роль ЧК (буквально!) в постановке исполнял артист Николай Пеньков. (Мой герой Валерик был чекистом, влюбленным в дочку нэпмана.)

Однажды, где-то в конце недели, за завтраком в нижнем этаже отеля нам объявили, что сегодня мы отправляемся на автобусах в Виндзор, древнее местопребывание английских королей, являющееся таковым до сегодняшнего времени. Нас ожидает архитектура ранней готики, королевский замок, основанный в конце XI века Вильгельмом Завоевателем, соборы, капелла Сент-Джордж, парки, богатые художественные коллекции. Одним словом, нас ожидает Виндзор!

— Никаких Виндзоров! — громко, на всю сводчатую залу, заявил Слава Невинный, расправляясь с жареной сарделькой скромного бесплатного завтрака (обед и ужин нам не полагались). — У меня времени нет! Половина Ниночкиного списка еще не вычеркнута!

И не поехал. А покупной список действительно был длинный, свидетельствую. Ниночка Гуляева, жена Славы, все предусмотрела. Там значились и настольная лампа, и будильник бронзовый с двумя колокольчиками, и мужской перстень большой окружности, и много еще чего. В самом деле, какие уж тут «виндзоры»!

— Слав, а если будильник будет с одним колокольчиком — бронзовый, но с одним, — убеждал я его, — что от этого изменится?

Но он был неумолим:

— Только с двумя!.. Ниночкин заказ!

* * *

Вот и закончились гастроли МХАТа в Лондоне весной семидесятого. Прошли они без большого триумфа, но и без провала. О «Третьей патетической» говорить не будем, а «Чайка» ливановская лондонской публикой была принята хорошо. Во всяком случае, на прощальном банкете по случаю окончания гастролей был «весь Лондон». И Лоуренс Оливье, и Вивьен Ли, и многие другие знакомые и незнакомые лица творческого «истэблишмента».

Борис Николаевич был весело возбужден, говорил, острил, смеялся, произносил тосты. Еще бы, он все-таки был главным героем этих гастролей! Но в то же время какое-то легкое облачко набегало на, казалось бы, праздничную атмосферу прощального ужина. Меня смутила фраза, брошенная вскользь одной нашей народной артисткой в моем присутствии. Глядя на веселящегося Ливанова, она сказала с неудовольствием:

— Борис ведет себя непотребно, черт знает что!..

Я удивился, помню, потому что подобные замечания в присутствии молодых актеров не произносились. Существовали какие-то негласные субординационные правила. Впрочем, я тогда не придал большого значения этим словам уважаемой мною актрисы. Мало ли чего не бывает на банкете. Нас, например, молодую и активную часть труппы, начало банкета вообще повергло в полнейший шок: прекрасную, острую, разнообразную английскую еду нам предлагали запивать… кислым, как квасцы, сухим бургундским. Насмешка! Мы-то рассчитывали как минимум на шотландское виски, но… Человек предполагает, а устроители вечера располагают… Для нас банкет был явно провальным. И поделать ничего нельзя!

— Пишшёк, что будем делать? — скучно спросил меня Невинный. — Пить эту бурду? (Обращение «Пишшёк», как вы сами понимаете, мною несколько зашифровано, исходя из этики русского языка).

Его тарелка с едой была наполнена доверху и напоминала египетскую пирамиду, с верхушки которой не был стронут еще ни один камешек. Бокал с вином стоял нетронутым. Моя посуда была в таком же положении. Надо было на что-то решаться!

— Так!.. Идем со мной! — скомандовал Невинный.

Захватив пустые фужеры, мы, лавируя между столиками, направились к отдаленному уголку зала, где за полукруглым столом стояли четыре… феи. Молоденькие, красивые, с длинными ногами, закованными сверху в мини-юбки. Они откупоривали бутылки с бургундским и предоставляли их жаждущим. Невостребованные бутылки занимали чуть ли не треть стола.

— Подходим молча, — инструктировал меня Невинный, — смотрим на одну девку — ту, что слева. Длинную. Смотрим в глаза и… молчим.

— А дальше?

— А дальше — ничего. Смотрим и молчим.

— Из ничего не выйдет ничего.

— Увидим.

Подойдя к столу, мы облокотились на него и уставились в большие серые глаза левой феи. Она о чем-то спросила нас, но, не получив ответа, отвлеклась по своим делам. Через малое время она опять наткнулась глазами на наши ждущие взоры и опять в некотором недоумении вопросила нас по-своему, по-английски: дескать, «вэри вэлл»? — что вам угодно? Выдержав нужную паузу, Слава тихо, доверительно произнес:

— Ну х…хрен там «вэри вэлл»? Наливай, дошька! — и кивнул на наши пустые фужеры.

Ей-Богу, она сразу все поняла! Как уж там поняла, не знаю, но поняла. Бросив торопливый взгляд по сторонам, она достала откуда-то из-под столешницы темную пузатую бутылку, ловко, по-мужски, зажала ее стройными ножками, вытащила штопором пробку и, победно улыбаясь, посмотрела на нас: дескать, теперь это то, что надо?

— Да! — кивнули мы, вдыхая ни с чем не сравнимый запах шотландского (или еще Бог знает какого) виски.

— До краев, дошька! — подсказал Невинный. — Не жилься!

Поблагодарив догадливую англичанку, мы, как ни в чем не бывало, неспешным шагом направились к нашему столику с закусками. Зал шумел, праздничный вечер набирал обороты. Мы еще не успели дойти до своего места, как откуда-то с другого конца зала, перекрывая смех и говор многолюдья, раздался громкий мужской бас:

— Кто пьет виски?!

Голос принадлежал Вите Новосельскому, главному специалисту по крепким напиткам. Тайне шотландского виски оставалось теперь быть тайной ровно столько времени, сколько нужно, чтобы дойти до углового стола с четырьмя красивыми девушками-англичанками за ним. Праздничному их стоянию пришел конец. Окруженные толпой молодых актеров, они откупоривали темные бутылки с ароматной жидкостью и наполняли подставленные фужеры непривычно полно, до самого верхнего обреза.

* * *

Сразу после прибытия из Лондона театр направился на гастроли в Киев. Благословенное лето, благословенный город, благословенные годы! Солнце, Днепр, парки, Крещатик, чистота улиц, уют гостиниц! Но, как легкое дуновение приближающейся грозы, какая-то неопределенная тревога носилась в воздухе. «Старики» ходили хмурые, с непривычно озабоченными лицами, замкнутая дирекция отводила глаза. Было такое ощущение, что все что-то знают, все окутаны некоей тайной, и тайна эта пахнет нехорошо. Попросту плохо. Возникла, как бы из небытия, фамилия: Ефремов. Возникла и не пропала, наоборот, закрепилась. Её переворачивали, осматривали, обнюхивали, примерялись. А кто-то уже строил в связи с этой фамилией кое-какие свои планы. Слаб ведь человек! Борис Николаевич ходил напряженный, хмурый, как туча. Все чего-то ждали. И вдруг всех громом оглушила весть: директор К. А. Ушаков срочно улетел в Москву к министру Фурцевой. Это был знак! Знак беды!

Развитие и концовка этой истории — в начале нашего повествования, уважаемый читатель. Добавить можно еще немного. Борис Николаевич сдержал свое слово и никогда, до самого дня своей смерти, не переступал порога родного ему театра. Разве что, когда в начале сезона проводил восстановительные репетиции своих спектаклей.

— Я никогда не являлся актером театра «Современник», тем более его филиала, — говорил он.

Вспоминается моя последняя встреча с ним в семьдесят втором году. Кажется, это случилось ранней весной. День был ветреный. Я шел проездом Художественного в сторону Пушкинской и на углу, возле книжного магазина, что называется, нос к носу столкнулся с Борисом Николаевичем.

— Здравствуйте, Борис Николаевич! — радостно и в то же время как-то виновато выпалил я.

— Здравствуй, Коля, — как всегда громко и вкусно выговорил он.

Ветер трепал его плащ, ошалело дуя со всех сторон, но он не обращал на него внимания, стоял на углу в перекрестье улиц, смотрел поверх голов прохожих в сторону театра, и было что-то величественное в его одинокой фигуре и в то же время до ужаса сиротливое.

— Что вы здесь делаете, Борис Николаевич? — не слишком дипломатично спросил я. — Ждете кого нибудь?

— Жену, — без паузы ответил он, и добавил: — Жену жду, Коля.

— А-а… где Евгения Казимировна?

— В библиотеке. Театральной. Книги меняет. Она у меня грамотная. Читает.

— Понятно… А вы, значит, её ждете…

— Не просто жду. Мне было позволено купить триста грамм докторской колбасы. Вот она, эта колбаса!

Царственным жестом он раскрыл ладонь и показал мне сверток в серой магазинной бумаге.

— Знаешь, из чего она сделана? — продолжил он. — Из старых резиновых горелок!

Уходя через какое-то время вверх по Пушкинской, я оглянулся. Ветер, взяв разбег с бульваров, бандитствовал на улице, заставляя прохожих низко нагибаться, придерживать руками полы плащей, головные уборы. И только одна фигура в низко надвинутой шляпе стояла неподвижно на углу возле входа в книжный магазин, и, казалось, ничто — ни ветер, ни беспорядочный людской поток — не в состоянии было нарушить, принизить это состояние трагической неподвижности.

Умер Борис Николаевич в октябре семьдесят второго года, первым открыв печальный список уходящих в историю «великих стариков».

Осень стояла мокрая, дождливая. Лопались пузыри на лужах, сточные решетки захлебывались от избытка воды. Квартира Ливанова на Горького после его похорон не могла вместить всех, кто пришел помянуть его. Большая молчаливая толпа стояла во дворе под окнами. И когда Олег Стриженов поднял первый печальный тост и сказал слова: «Помянем Бориса Николаевича», мрачное небо вдруг высверкнулось молнией и раздался такой оглушительный раскат грома, что все замерли на мгновение.

— Последнее «прости», — тихо сказал кто-то…

* * *

Семьдесят второй год — мистический год для театра. Один за другим начинают уходить из жизни мхатовские «старики». Буквально на другой день после кончины Ливанова умирает Иосиф Моисеевич Раевский, один из лучших друзей Бориса Николаевича. Вслед, как в кошмарной очереди, уходят из жизни А. В. Жильцов, К. Н. Еланская, М. Н. Кедров. Чуть позже А. К. Тарасова. Страшное явление это было необъяснимым. Так, очевидно, во времена оны вымирали мамонты. Другой ассоциации и придумать нельзя. Казалось бы, что изменилось? Здание театра не сдвинулось со своего места ни на йоту. Чайка на фасаде. Барельеф Голубкиной над правым входом, защищенный частой сеткой от посягательств птиц. Актеры играют, зритель ходит… Все как было, все, как три четверти века назад. И, однако, что-то случилось. Что-то произошло. Исчез Дом. Исчезла тончайшая атмосфера мхатовской семьи, которая многие десятилетия невидимыми, но такими прочными скрепами держала это удивительное явление русской культуры — МХАТ. Сдвинулась орбита театра, и «старики» первыми почувствовали наступление ледникового периода.

Смерть Михаила Николаевича Кедрова — учителя Ефремова по институту — застала его ученика где-то за границей. Кажется, в Японии. Он прислал телеграмму. Она долго висела на доске объявлений. Вот ее текст: «Скорблю смерти учителя тчк Обещаю продолжить его дело помноженное на знание жизни и современную идею Олег».

Следующая группа «стариков» ушла из жизни через три года.

Время в театре для актера никогда не бывает чем-то постоянным, незыблемым, расчерченным календарной сеткой. Оно то скачет, как сумасшедшая весенняя лошадь, то тянется со скоростью садовой улитки. Причин тому множество: тут и получаемые актером роли (или отсутствие оных), и качество этих ролей, и взаимоотношение с режиссером, и творческая планка режиссера с легендами, порождаемыми этой планкой, и многое, многое еще, чему нет названия и несть числа.

Для меня период 1963–1970 годов пролетел мгновенно. Непредвзято вспоминая теперь, видится он мне светлым и радостным и, чего Бога гневить, пожалуй, самым счастливым во всей моей театральной карьере. Было много работы. Иногда она перерастала в творческую. Помимо новых ролей много было крупных вводов. Тут и принц Флоризель в «Зимней сказке» (постановка М. Н. Кедрова), и матрос Чумаков в «Чрезвычайном после» у И. М. Раевского, и писатель Рощин в «Единственном свидетеле», и Татарин в «На дне», и Петя Трофимов в «Вишневом саде».

Из новых постановок той поры можно, пожалуй, упомянуть «Соловьиную ночь» в постановке Виктора Яковлевича Станицына по пьесе Валентина Ежова, лауреата Ленинской премии за сценарий кинофильма «Баллада о солдате». Действие пьесы происходит в Германии, в первые дни мира. Сержант Петр Бородин встречает немецкую девушку Ингу. Между ними возникает любовь, а любить советскому солдату немецких девушек под страхом трибунала не полагалось. Такой вот узелок приходилось нам развязывать на протяжении двух актов. Моей партнершей была Светлана Коркошко — молодая, красивая, талантливая. Спектакль получился светлым, каким-то весенним, несмотря на трагизм ситуации, заложенной в пьесе. На премьере была министр культуры Е. А. Фурцева. После спектакля она посетила гримуборные и поздравила актеров. Вот такое было время: министр вменял себе в обязанность сказать участникам спектакля добрые слова лично.

Вторым режиссером на спектакле был Сева Шиловский. Он тогда начинал под патронажем Станицына свой долгий режиссерский путь. В общем, глядя теперь в то не такое уж далекое время, можно непредвзято сказать, что творческая жизнь старого МХАТа в конце шестидесятых годов проходила, может, и не блестяще, но вполне нормально. Актерский потенциал театра был выше творческой планки любого другого театра. Появились новые силы и в режиссуре. Из «стариков», как я уже говорил, это были Ливанов, Станицын, Раевский. Их подпирало, и довольно успешно, среднее поколение режиссуры, выросшее из актеров: В. Н. Богомолов, В. К. Монюков, И. М. Тарханов. А там проклевывалась и молодая поросль. Практиковалась, и довольно успешно, и система приглашения интересных режиссеров со стороны. Шел доброкачественный творческий процесс со своими «пригорками и ручейками», конечно. Как и в любом другом коллективе. И ни в коем случае, применяя морской термин, МХАТ не походил, как уверяли некоторые, на старый корабль, утративший боевые возможности и поставленный на вечную стоянку у дальнего причала. Нет, в нем бурлили живые творческие силы, и он, пусть медленно, но уверенно разворачивался, отыскивая свой путь в безбрежном океане искусства. Небо было ясным, беды никто не ожидал.

* * *

И тогда все это и произошло.

* * *

Не берусь судить, чего было больше в этой «рокировке»: дурости или все-таки злого умысла. Мне до сих пор непонятно, ради какой цели Олег Ефремов поменял свое любимое детище — театр «Современник», который к тому времени был на вершине славы, был переполнен идеями и молодыми талантами, на, в общем, если честно говорить, неизвестный ему, по большому счету, МХАТ. Что ему не хватало в собственном театре? Квадратуры сцены? Не очень выгодное периферийное расположение «Современника» у Чистопрудной воды? Вряд ли. Желание славы? Её у него было выше ноздрей. А может быть, еще проще: захотелось примерить на себя драгоценную корону легендарного (когда-то) театра? Человек, единожды зараженный бациллой руководителя (театра, завода, страны — не важно, чего), вечно будет тянуть руки к этому холодному и тяжелому металлическому обручу, знаменующему собой только одно понятие — власть. Да, но, опять-таки, власть приобретается не ради самой власти. Она необходима как инструмент для реализации накопленных в себе возможностей, которые без нее, возможно, никогда бы не были реализованы.

Но Олегу Николаевичу осуществить любую его задумку, от самой ничтожно-крохотной до в пирамиду египетскую величиной, никто не мешал. Повторяю: НИКТО. «Твори, выдумывай, пробуй…». Народом он был любим, власть имущими заласкан, впереди расстилался безухабный, торный путь. Путь преодолевшего к тому времени все препятствия «Современника». Но он впрягся в эту огромную телегу, именуемую МХАТом, вернее, не впрягся, а как бы только вошел в оглобли.

Если ты впрягся — воз нужно везти. Напрягая все силы. А везти ему не хотелось. Или не мог. Для того, чтобы везти, нужны силы и ясная цель. В какую сторону и ради чего двигаться. И, конечно, надо любить то, что везешь. Всего этого не было. Воз скрипел, дергался и… стоял на месте. И тогда он, может, неосознанно, стал облегчать поклажу, менять её на уже привычный ему творческий груз оставленного им театра. Что-то сдвинулось, куда-то поехали. Задымились на мхатовской сцене мартеновские печи, поехали, стуча колесами, поезда, участились заседания парткомов. Производственная тема плотной составляющей вошла в творческую жизнь нового МХАТа. Как передышка, как палочка-выручалочка, как накопление сил перед ответственным сражением за классику. За Чехова, без постановки пьес которого понятие «мхатовский режиссер» становилось пустым звуком. И особенно «главный режиссер».

С приходом Ефремова в театр пришли и новые актеры, молодые и уже известные, такие как И. М. Смоктуновский, А. А. Попов, М. Казаков, Ю. Богатырев, В. Сергачев, И. Саввина, Т. Лаврова. И, естественно, большинство мхатовских актеров, так сказать, аборигенов театра, было как бы отодвинуто на второй план. Не явно, не демонстративно, но… отодвинуто. Все-таки не его, не его это был театр, хотя везде и до конца своих дней он словесно утверждал обратное. Ну, да Господь ему судья.

Последней вспышкой мхатовского гения была работа группы «стариков»: Грибова, Яншина, Андровской, Станицына, Прудкина в спектакле по пьесе Заграднина «Соло для часов с боем». Постановка Ефремова. Казалось бы, вот он, живой пример, когда всякие теоретические словоизвержения о «новом МХАТе» или о «старом МХАТе» отлетают, как полова от свежего ветра. Есть вечное мхатовское искусство. Оно живо до тех пор, пока жив хоть один Актер, творчески исповедующий его. Хоть один! Но… оставим историкам театра воскрешать события начала семидесятых, когда на мхатовский престол был приглашен Олег Николаевич Ефремов. Задача наша скромнее, уже. Да и то сказать, отболели прежние болячки, утихли горести и восторги, и остался только еле уловимый аромат тех событий, участником которых мне посчастливилось быть. Не важно — на гребнях волн или в провалах между ними.

* * *

На «баланс» театра поступила в работу пьеса Л. Зорина «Медная бабушка». Главные действующие лица — Александр Сергеевич Пушкин, Василий Андреевич Жуковский, Николай Павлович (сиречь Николай I) Романов. На роль Пушкина театром был объявлен конкурс. Режиссер, Михаил Казаков, неутомимо разыскивал актеров по всей стране, работал с ними, доводил до показов. Основными критериями для кандидатов были, конечно, внешняя похожесть и, разумеется, уровень талантливости, позволяющей хоть в малой степени прикоснуться к образу великого поэта. «Пушкин — наше все…».

Первыми пробному испытанию были подвергнуты свои актеры: ваш покорный слуга и Сева Абдулов. Потом круг поисков стал расширяться. В его орбиту помимо центральных областей попадали города Поволжья, Сибири и чуть ли не Камчатки. Последним из испытуемых был Ролан Быков. Как член худсовета я смотрел все показы и, конечно, с особым интересом ожидал пушкинской трактовки Ролана. Нижнее фойе было забито «под пробку». На показ приехала министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева. Трудность подобных показов для всех их участников заключается в том, что актерам приходится играть чуть ли не на носу у зрителей. Нет ни подиума, ни световой стенки. В метре от тебя сидят твои товарищи и смотрят на тебя испытующим взором. Можно заметить у кого-то небритый подбородок и невольно обонять ароматы женских духов.

— Начали! — тихо, разрешающе произносит Казаков.

Все актеры без грима, в своих костюмах. Все… кроме Ролана Быкова. Он был «упакован» по полной программе: зеленый вицмундир, брюки со штрипками, курчавый парик, бачки, тон, подводка глаз, бровей — все, как должно быть на сцене. Но только тут, повторяюсь, сцена отсутствовала. И все эти аксессуары, вместо того чтобы помочь исполнителю роли (да какой роли!), превратились в одночасье в тяжелые, ненужные вериги. Вместо живого актера ходила по паркету и произносила пушкинские слова раскрашенная кукла с несоразмерно большой головой и почему-то ставшими вдруг короткими руками. Ему было неудобно в тесном мундире, от жары потек грим. Много грехов возлагает на нас наша профессия, но те муки, которые испытывает актер во время подобных показов, сторицею превышают все прегрешения, «заработанные» им на театральных подмостках. Обсуждение на худсовете было бурным и… не очень лицеприятным для исполнителя главной роли. Особенно почему-то возмущена была Фурцева. Словно её обманули в лучших ожиданиях.

— Что это за Пушкин?! Что это за Пушкин? — говорила она, поочередно отмеряя ребром ладоней на своих руках размеры рук исполнителя.

И тут раздается спокойный, даже с некоторой ленцой, голос Ефремова:

— Ну что вы волнуетесь, Екатерина Алексеевна? В конце концов я сыграю Пушкина… Есть о чем спорить.

Тон был таков, точно он хотел сказать, что похож на Пушкина больше, чем сам Пушкин. Фурцева, словно споткнувшись о невидимую преграду, долго и молча смотрела на него, потом махнула рукой и… и на этом худсовет был окончен. Олег Николаевич сыграл Пушкина, Андрей Алексеевич Попов — Жуковского, Олег Стриженов — Николая I, я — Мефистофеля из «Маленьких трагедий» в прологе. Михаил Казаков ушел из театра.

В работе худсовета объявили перерыв, а уличная дверь школы-студии МХАТ, где мы смотрели работы актеров-дипломников, находилась как раз напротив двери кафе «Артистик».

— Олег, ты куда? — озабоченно крикнул вдогонку Михаил Михайлович Яншин.

Олег Николаевич только рукой махнул: и так видно, куда.

Принесли бутылку сухого.

— Как тебе студенты? — поинтересовался Ефремов, осушив бокал.

— Приличные. Много возьмем?

— Весь курс.

— Не будет ли «затоваривания»? У нас уже есть молодые актеры подобного плана. Чего зря плодить безработных?

Олег Николаевич помолчал немного.

— Кольк, ты никогда не будешь худруком театра. Это я тебе говорю.

— И не надо.

— Я что, по-твоему, счетовод? Я что — должен трястись над каждым выпускником? Да за моей спиной должна толпа стоять «молодых дарований»! Толпа! Мое дело, — он протянул правую руку назад, сжал свою красивую, хорошо вылепленную кисть и поднес кулак к моему лицу, — не глядя взять первого подвернувшегося… Повторяю, первого попавшегося, и кинуть его в работу. Справился с ролью — значит, его счастье, пойдет дальше. Не справился — извини, иди на прежнее место, в отстойник. Понял? Только так!

И через паузу добавил:

— Искусство — не богадельня… Театр — вещь суровая.

Мне показалось, что вместо «суровая» он хотел сказать «жестокая». Но не сказал.

Михаил Михайлович стоял на прежнем месте на ступеньках школы-студии и поджидал нашего возвращения.

* * *

Я не был «актером Ефремова». Отношения, чисто человеческие, между нами были вполне приличные, можно сказать, даже хорошие, но в своих спектаклях он меня почти не занимал. Во всяком случае, первые годы. Для больших, главных ролей у него, как я уже говорил, были свои актеры, которые пришли во МХАТ вместе с ним, а на эпизодические роли ему, может быть, занимать меня (я так думаю) было не совсем удобно. Зато в постановках других режиссеров я был занят много и довольно удачно.

После «Дульсинеи Тобосской» и «Медной бабушки» я подряд, раз за разом, сыграл в двух спектаклях у моего учителя Виктора Карловича Монюкова. Драматургической основой первого была пьеса Льва Гинзбурга «Потусторонние встречи». Я в этом спектакле играл какого-то Пауля, художника-антифашиста. Длинные волосы, бархатная куртка. Приходилось вертеться на пупе, чтобы хоть как-то выдумать приемлемый, не стыдный для самого себя вариант роли. Иначе изведешь потом себя. В поздравительной программке Карлыч, между прочим, написал. «Буду рад (и постараюсь), чтобы в будущем тебе пришлось „одушевлять“ не только Паулей».

Через год Монюков сдержал свое слово. Предысторией тому был приход в театр нового драматурга Эдуарда Володарского с его чуть ли не первой пьесой «Долги наши».

Эдик (так звали его в актерской среде) Володарский был похож на своих героев. Крепкий, с подсевшим, хрипловатым голосом, светлой щеткой усов, он, несмотря на свою молодость, производил впечатление много повидавшего, основательно выверенного жизнью, надежного во всем, что касается порядочности и мужской дружбы, человека. Из таких людей, родись он пораньше, время делало землепроходцев и батальонных разведчиков. Прекрасный киносценарист, создавший впоследствии, в предразвальный советский период, целую эпоху в этом непростом искусстве, в семьдесят четвертом он пришел в театр со своей, как я уже сказал, первой пьесой «Долги наши». Ударение на «о» — «долги». Евангельское заимствование: «…и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим…».

Надо полагать, что на Олега Николаевича пьеса не произвела большого впечатления, иначе он не выпустил бы ее из рук и ставил сам. А так… он спустил ее «по команде»: «…ставь, Витя». Карлыч вывесил распределение ролей и собрал участников для первой читки. Нам пьеса понравилась. Что-то чувствовалось в ней сильное и свежее, как предрассветное движение воздуха летом. Необычные и в то же время узнаваемые характеры, сюжетные столкновения героев, о которых в те времена не очень принято было говорить, русская речь — крепкая, народная, очищенная от надоевших штампов. Чувствовалась сладостная боль за судьбы наших людей, таких обыкновенных и таких великих в своих обычных и необычных проявлениях.

Назначенная мне по распределению роль Егора, деревенского мужика, человека с нелегкой судьбой, инвалида, прошедшего войну, была написана так, будто автор подслушал мои самые тайные мысли и о войне, и о русском народе, и о трагической судьбе послевоенной деревни. Мне не надо было шарить глазами по сторонам, выискивая для него «типические черты советского колхозника». Их еще можно было видеть, этих пахарей и дружинников Великой войны, скромно живущих в деревеньках и селах, раскиданных по бескрайнему орловскому предстепью. Представить себе трудно, каких только тяжестей не наваливала судьба на их тогда еще молодые плечи. Коллективизация, армия, войны одна за одной: финская и, без захода домой, Отечественная. Дошли, кто остался жив, до Берлина, взяли на память о четырехлетнем аде немецкие сувениры: бритву «Золинген», четвертушечный аккордеон «Хохнер», легкую двустволку «Зауэр три кольца» — и вернулись на родину.

А родина!.. Эх, Тарковский Андрей, знаменитый кинорежиссер, какую же ты сладенькую «зону» изобразил в «Сталкере»! Да разве это «зона»? Ты посмотрел бы на поля Орловщины, где во время войны проходила передовая! А она там везде проходила. Ну хотя бы поля под Дросковом и Топками. Апокалипсис! Пейзаж конца света! Знаменитый орловский чернозем лежал мертвым спустя аж пять-шесть лет после сражений великой «дуги», которые свершались в этих местах. Хвосты сбитых самолетов, торчащие из земли, развороченные туши сгоревших танков, змеиные извивы окопов и ходов сообщений, края которых не осыпались, не обвалились под воздействием осенней и весенней непогоды, потому что земля их — мягкая земля — была нашпигована железом осколков и латунью расстрелянных гильз на три лопатных штыка вглубь. И все пространство, насколько хватало глаз, было опутано колючей проволокой. Мотки, спирали, загородки колючей проволоки. Нашей и немецкой. Немецкой и нашей. Земля была напичкана минами всех сортов и конструкций. И долго еще взрывались эмтеэсовские трактора, вспахивая поля драгоценного чернозема.

И вот на эту мертвую, развороченную землю, на эту «малую родину» и возвратились оставшиеся в живых орловские мужики. Мой двоюродный дядька Иван по кличке Зайчик и Егор Эдика Володарского соорудили себе вначале землянки, потом хаты из самодельного саманного кирпича, женились на довоенных, дождавшихся их невестах, нарожали детей, вырастили их, определили по-хорошему в жизни и тихо, без ропота на судьбу, кто раньше, кто позже, ушли в возрожденную ими землю. «…Стоит звезда из жести там, а рядом тополь для приметы…».

И за все то время, что довелось на репетициях работать над ролью Егора (у него по пьесе даже фамилии нет: Егор да Егор…), не проходило во мне ощущение сладкой боли, что теплым комочком поселилась в груди, да так и осталась там до самого последнего спектакля, сыгранного на сцене филиала МХАТа, бывшего театра Корша.

Сюжет пьесы «Долги наши» прост. Разделила послевоенная судьба двух деревенских друзей, фронтовиков Ивана и Егора. Один, Иван, уехал на Север. Рыбачил, добывал нефть. Другой, Егор, остался при земле. Через четверть века Иван приезжает в родное село. Потянуло. Что — неизвестно, но потянуло так, что не продохнуть! Легкий на подъем, он собрался с семьей в одночасье и приехал домой. А дома — нет! Мать, не дождавшись сына, померла. Женщина, любившая его, вышла замуж за друга. Дочь, о которой он и понятия не имел, что она есть, отца в отце не признала. Не принимает родная земля странника, равнодушна она к нему. И только друг Егор с горьким прозрением видит и понимает случившееся. Видит, что не изжита еще в сердце Катерины её любовь к Ивану, понимает, что его она больше жалеет, чем любит, и что в то же время сделать что-либо в этой ситуации он ничего не может. Трагические причуды судьбы неразрешимы. Уезжает Иван, кончается пьеса, трагедия остается. Такова уж судьба русского характера. «…Доколе идти, протопопе?» — «До самыя смерти, матушка…».

В спектакле были заняты замечательные артисты. Ивана играл Слава Расцветаев, Катерину — Кира Головко, Верку — дочь Ивана — Лена Королева. Премьеру сыграли где-то в декабре семьдесят третьего. Шел спектакль недолго: сезона три-четыре. Но теплая память об этой работе осталась у меня на всю жизнь.

Я вот думаю: почему иные роли вдруг выпадают из твоей памяти, из твоей судьбы, будто их и не было вовсе, так что даже перед собой неудобно становится за подобную забывчивость. Воспоминания же о других работах свежи, не замутнены ничем привходящим, точно все это происходило не далее как вчера. Очевидно, все дело в затрате душевных сил в момент твоего вживания в роль, в её лепке, что ли, когда, созданная и показанная зрителю, она неуловимо несет отпечаток ее творца, как новорожденный ребенок запечатлевает, хоть и расплывчато, черты родителей.

На передней стороне обложки театральной программки рукою Виктора Карловича написано: «Коленька! Дорогой мой друг, верный ученик, ушедший далеко-о-о за ту околицу, у которой мы простились в студии, с премьерой тебя! С большой удачей!»

За время репетиций над ролью Егора Монюков ни разу, подчеркиваю, ни разу не сделал мне ни одного замечания. Но это так… постскриптум… В семьдесят пятом году я получил премию ВТО за лучшую мужскую роль. Роль Егора! А еще через какое-то время я вновь встретился с героями Володарского в его новой пьесе «Уходя оглянись». Но это будет немного позже.

* * *

На другой сезон моего служения театру Нина Гуляева спрашивает меня:

— Слушай, старичок, а ты мешочек завел?

— Какой мешочек?

— Маленький такой, вроде часового кармашка-«пистончика».

— Нет у меня никакого мешочка.

— Зря, заведи. Пора.

— Что мне туда класть? Зарплату, что ли, в шестьдесят девять рублей?

— Нет, не зарплату, а… камешки.

— Какие камешки?

— Драгоценные, полудрагоценные… всякие.

— А ты спроси, они у меня есть?

— Если бы не было, я бы с тобой не говорила. Ну, чего глазами лупаешь?

— Не понял, какие такие камешки?

— А ты понимай! В театре надо соображать быстро. А то рот раззявишь — роль и уведут. Но это я так, к слову.

Сделав скидку на мое театральное невежество, она продолжала тоном более спокойным и размеренным, тоном армейского старшины, поучающего солдата:

— Ну, так вот… Камешки — это твоя боль, твои слезы, твои находки, твоя удача, твоя радость, пот и кровь, короче, все то, что ты, только ты, лично Коля Пеньков, затратил для того, чтобы та роль, которую ты получил, большая она или маленькая, интересная или не интересная, принадлежащая перу Шекспира или написанная театральным поденщиком Тютькиным, повторяю (а ты вникай), ЛЮБАЯ роль, данная тебе в работу, в конечном счете сыграна была так, чтобы вызвать одобрение(или восторг) и зрительного зала, и… театральных критиков. И после каждой роли остается у тебя на ладони камешек. Он может быть маленьким, большим, драгоценным, так себе, в зависимости от того, сколько ты затратил усилий для того, чтобы из порошка, засоряющего изнутри печные трубы, попросту именуемого печной сажей, засверкал на твоих ладонях чистейший алмаз. Вот для этого и нужен мешочек, где хранилось бы твое главное в жизни богатство.

— А если вместо алмаза — булыжник?

— Бывает. Один-два раза еще ничего, а если больше, то надо идти в дорожные рабочие. Тоже ведь почтенная профессия. Запомнил? Все запомнил?

— Намертво.

— Пользуйся, я не жадная.

Это говорила Нина Гуляева, актриса МХАТа, блестяще играющая в те годы роль молодых героинь. Мы еще студентами восхищались ее работами в спектаклях «Дорога через Сокольники», «Третья сестра» Когоута и особенно «Три толстяка» в постановке Владимира Богомолова, где Гуляева фантастически сыграла Суок. Вся Москва бегала смотреть её в этой роли.

Она, в общем-то, говорила о МАСТЕРСТВЕ. Мастерстве актера. Той таинственной субстанции, что, с одной стороны, дается некоторым людям при рождении, как некий Господень дар, а другая, основная, половина приобретается, зарабатывается тяжелым, вдумчивым, целеустремленным трудом. Так что же представляет собой эта неуловимая эманация, применительная к театральной сцене? Два актера в очередь играют в спектакле одну и ту же роль. На одного зритель валом валит, на другого — ноль. В чем вопрос? Второй вроде тоже не без способностей, и внешностью Бог не обидел, а скука глядеть. А первый… внешность так себе, как говорят, и плюнуть-то некуда, и голосишко… чуть посильней комариного писка. А выходит на сцену — и глаз не оторвешь! И зритель в зале сразу чувствует, что ему, этому актеру, хорошо на сцене, он как бы после долгих блужданий вернулся в дом родной, где все ему знакомо, привычно, где ему знакомо, привычно, где ему радостно здесь быть! И зритель на радость актера «включает» свою радость, ибо он для этого и пришел в театр — поделиться радостями. И вот это прилюдное обживание сцены действующим лицом, его величеством актером и есть то самое «нечто», та живая вода, за которой, разменяв денежную бумажку на билетную, зритель спешит, спешит по вечерам в театр. Не подозревая, каких мучений стоит актеру эта прилюдная его независимость.

Не помню когда, когда-то очень давно в какой-то газете я видел рисунок-шутку: молоденький, хорошенький, весь в кудряшках козленочек читает со сцены строчки Маяковского «…Я волком бы выгрыз бюрократизм…». Читает с упоением (это видно), вдохновенно. А в зале — волки! Все! Весь зал!

Я к чему это? А к тому: какую бы волчью шкуру актер ни натягивал на себя в спектакле, внутри он всегда — этот козленок. И ему всегда, в той или иной мере, страшно. И чем удачнее, чем ответственнее роль, тем громче подает голос глубоко запрятанное актером это проклятое чувство сценического страха, мешающее ему (особенно на премьере) выплеснуться до конца в его сокровенных задумках перед потрясенным (обязательно потрясенным) зрительным залом.

Методы противостояния этому сугубо индивидуальны. Каждый актер добывает их для себя в поте лица и хранит в кармашках профессиональной памяти, как средневековый ремесленник-кузнец хранил особые способы отковки и закалки холодного оружия. Да, собственно, по зрелом размышлении, и секретов-то особых нет. Открой один актер другому актеру все свои секреты, все свои «корючки», выложи он их на белой скатерти — все равно тот, другой, не сможет ничем из этого богатства воспользоваться, потому что (повторяюсь) золотом они являются только для того, кто их выстрадал, а для остальных это не более чем (как в одном из «страшных» рассказов Гоголя) груда битых черепков. Прочти ты хоть все гениальные труды Станиславского о том, как стать актером, ты все равно им не станешь. Сухим начетчиком — да, актером — никогда. Почему? По кочану. Тайна.

Вон Михаил Чехов, говорят (и это не театральный треп), в «Гамлете» перед монологом «Быть или не быть» держал паузу чуть ли не в пять минут (кто говорит — и больше). Сидел на сцене, смотрел в пол и молчал. Нет, вы только представьте себе: пять! минут! сценической! паузы! Ведь это же пять раз можно умереть от разрыва сердца. Казалось бы, чего легче: сиди на сцене, молчи, отдыхай. Да, но сидеть и молчать на сцене надо так, чтобы у зрителей в зале поднялись волосы на голове от внезапно возникшего электрического поля. (Никто пока не исследовал закон превращения сценической энергии актера в электрическую.) А Михаил Чехов, и это опять же не треп, на вопрос, как ему удается так долго держать паузу, ответил, что ничего тут нет сверхъестественного, что он попросту сидел и СЧИТАЛ ГВОЗДИ по периметру поворотного круга. Гвоздей этих в полу сцены тысячи, так что считать можно часами. Конечно, ответ этот со стороны Михаила Чехова был не более как шутка. Шутка гения. Попробуйте сами — посчитайте гвозди во время спектакля, а я посмотрю, что из этого выйдет! Но какая-то доля правды есть в этом парадоксальном ответе. Есть. Ведь это какую же надо иметь внутреннюю свободу для того, чтобы перед гениальным шекспировским монологом, перед его словами «Быть или не быть» ты занимался тем, что подсчитывал количество вбитых гвоздей на квадратный дециметр пола.

Борис Александрович Покровский на одной из репетиций пьесы В. Непомнящего «Пророк», будучи втянутым в спор о том, должен ли внутренний монолог актера во время спектакля соответствовать мыслям своего героя, данному ему автором пьесы, в обычной своей парадоксальной манере заявил так:

— Мне, в общем-то, наплевать, о чем актер думает на сцене! Он может думать о чем угодно! Он может вообще ни о чем не думать! Но он должен так СТОЯТЬ на сцене, чтобы я как зритель был абсолютно уверен, что он ДУМАЕТ! Думает о том, о чем положено думать его герою в данной сценической ситуации! А все остальное — от лукавого!

Тут надо сделать пояснение, как гениальный оперный режиссер Борис Александрович Покровский оказался в роли постановщика драматического спектакля. В конце девяностых, после раздела МХАТа, мы, «доронинская» его половина, упросили этого замечательного человека помочь нам в создании репертуара и поставить интересную пьесу Валентина Непомнящего, посвященную творчеству Пушкина. Борис Александрович согласился, и мы, участники спектакля, были благодарны судьбе, что она подарила нам возможность в течение полугода общаться с этим человеком. Писать о нем, о его неуемной молодой энергии, уме, юморе, энциклопедических познаниях буквально во всех жизненных областях, о его рассказах-воспоминаниях, связанных с гениальными русскими и советскими музыкантами, — об этом бегло не расскажешь. Книги о нем уже написаны, а нам остается только еще раз сказать спасибо этому удивительному человеку и художнику. Спасибо, Борис Александрович!

* * *

Да, так мы начали тему с гуляевских камешков? Мешочка для их хранения я по своему «раскидистому» характеру так и не приобрел. Есть ведь брючные карманы, зачем еще лишняя емкость? А вообще, если без шуток, тема актерского мастерства — тема обширнейшая, границ не имеющая. Каждый исповедует её по-своему. И, может быть, в конечном счете прав Борис Александрович Покровский: стоять надо на сцене уметь! Так стоять, чтобы зритель, глядя на тебя из полутемного зала, восторженно прошептал про себя: «Это стоит Гений!». В крайнем случае — «талант».

* * *

«…А потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе. Джон Донн». Как колокольные удары! Джон-н-н! Дон-н-н! Теперь любой читающий малец скажет, что эти слова — часть эпиграфа к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол». А в шестидесятых я впервые прочел их на втором листе, отложив в сторону первый с именем автора и заглавием «По ком звонит колокол». Толстенная стопа листов, заполненных с одной стороны машинописным текстом, и была тем самым «крамольным» романом писателя, опубликовать который наши тогдашние власти до 1968 года не осмеливались. Мне дали его на вечернем спектакле. Тяжеленный сверток, завернутый в оберточную бумагу и перевязанный крест-накрест бечевкой. Сказали: «Завтра утром, на репетиции, вернешь». Завтрашняя репетиция начиналась, как всегда, в одиннадцать.

Ночь на кухне, когда все домашние уже спят, длится совсем по-особому. Тикают часы на стене, вздрагивает и что-то бормочет со сна испуганный холодильник, струйка дыма очередного загашенного окурка прихотливой росписью перечеркивает круг света от настольной лампы. Стынет крепкий чай в большой фаянсовой кружке. Шуршат листы с определенным интервалом, перекладываемые слева направо. Незаметно утоньшается левая стопа и растет правая.

…Я отложил вправо последний лист. Зимний рассвет потихоньку размывал черноту оконных стекол. Можно еще пару часов поспать, перед тем как идти на репетицию. Но сна не было. Вновь и вновь я мысленно переживал прочитанное. Герои романа вставали передо мной как живые. Я видел их. Я знал их. Мне была понятна, близка их боль, их мечты, их борьба, их любовь к жизни, стоическое, какое-то фатальное отношение к смерти, их негромкий малословный героизм. Монументальностью характеров они чем-то напоминали героев «Илиады» Гомера. Такой же монументальной, не до конца понятной нам была и их борьба. Борьба жестокая, перераставшая в схватку с такими же, как они сами, под знаменами, мало чем отличавшимися одно от другого. Красный и желтый цвета, цвет крови и песка, «кровь и гной», значились на знамени одних, и добавленная фиолетовая полоска — «кровь, гной и марганцовка» — светилась на полотнищах противостоящей стороны.

Все было внове для меня в этом романе Хемингуэя, все по-другому. Все мои представления о трагических событиях в Испании тридцатых годов лопались, как разноцветно-красивые мыльные пузыри. «Это — правда, — сказал я, откладывая в сторону последнюю страницу романа. — Так могло быть».

Как беда не приходит одна, так и чудо бывает иногда (правда, редко) сдвоенным. Если его очень захотеть. Через какой-то короткий срок по прочтении «По ком звонит колокол» меня встречает в театре наш режиссер Владимир Николаевич Богомолов и предлагает мне не больше не меньше как поработать над интересным сценическим материалом, буде, конечно, на то мое согласие.

— Что за материал? — спрашиваю.

— Хемингуэй! — И смотрит на меня этак загадочно-победительно.

У меня екнуло сердце. Предчувствие удачи проскользнуло в подсознании, но я не дал ему оформиться в ясную мысль: мало ли романов у Хемингуэя.

— Название? — поинтересовался я небрежно.

— «По ком звонит колокол»!

Он вывалил передо мной эти долго сдерживаемые слова, как козырную карту высшей номинации, как хитрюга-скорняк выкладывает на прилавок перед разборчивой покупательницей манто из баргузинских соболей. Он молча смотрел на меня и ехидно улыбался, и я понял, что он не простил мне моей наигранной небрежности при упоминании имени писателя. Люди театра ревнивы и в большом, и в малом. Тут уж я закидал его вопросами. Оказывается, идея постановки принадлежала выпускнице нашей школы Алле Азариной. После окончания института она пошла по стопам родителей на эстрадные подмостки и стала чтицей. Сценарий, написанный eю по хемингуэевскому роману, был рассчитан на двух исполнителей.

Начались репетиции. Принцип, структура, внутреннее содержание будущего спектакля ничем не отличались от любой драматической работы. Те же подходы в постижении образов, те же мхатовские взаимодействия между героями. Только «норма» этих героев, их количество было на каждого из нас намного больше, чем в обычном спектакле. Все, что говорилось в романе мужским голосом и носило мужские имена, падало на мою долю: автор (то есть сам Хемингуэй), Эль-Сордо, Роберт Джордан и др. Женские же роли: Мария, Пилар оставались за Аллой. Работали легко, увлеченно, помогая друг другу, «зажигаясь» один от другого. Сам роман, события, происходящие в нем, характеры героев требовали поиска новой формы будущей постановки, нового облика в воплощении персонажей. Каждой сценической находке радовались, как дети. И больше всех радовался Владимир Николаевич. Он вообще был человеком увлекающимся. А при работе над спектаклем — увлекающимся вдвойне. Часто это доходило до размеров анекдотических. До сих пор все те, кто работал с ним, помнят и передают как классические «байки» его замечания актерам во время репетиций, его требования к осветителям и другим цеховикам.

— Актеры, не мешайте, уйдите со сцены, дайте посветить! — кричал он нам на прогоне, когда на завтра была уже назначена генеральная репетиция.

Мне думается, его затаенной страстью как режиссера при создании спектакля было не желание поразить нас новизной мысли, современной, проникающей до самой глубины нашего сознания, «штыковой» идеей (эти прерогативы он оставлял на совести драматурга — то есть если в пьесе есть эта идея, она себя так или иначе в спектакле выкажет), а желание создать на сцене нечто такое, такую картину, таких героев, каких вы никогда не видели и никогда не увидите. Это все равно, как если бы перед вами вдруг открыли неизвестное, утерянное давным-давно полотно кисти Рубенса или Эль-Греко. В нем, ничем не примечательном на вид человеке, жило постоянное, никогда не прекращающееся чувство восхищения перед красотой окружающей нас жизни, перед ее чудесными загадками, которые открываются на миг перед нами, как Божье откровение открывается всем жаждущим благодати. Он не признавал права ни за кем делить персонажей на «положительных» или «отрицательных», на прямых или кривых. Стройный ствол молодой сосенки мог восхитить его, но предпочтение он всегда отдавал перепутанным, в наплывах, наростах, корням столетних деревьев, каждый из которых был произведением искусства. Он любил Достоевского. Достоевский для него был высшей правдой. Он иногда говорил на репетиции:

— А теперь, ребятки, давайте-ка «по Достоевскому».

Это означало одно: отбросить привычные, удобные штампы и попробовать докопаться до донышка того, что зовется сутью. Он был хорошим художником. В молодости он окончил вечернюю студию Грекова, и эти две пристяжные — театр и живопись — тянули с ним его повозку искусства всю жизнь.

* * *

И наступает момент жданного и тревожного времени, когда работа над новым спектаклем близится к завершению. Все! Уложен последний кирпичик в сцене, нахлобучен конек на крышу. Извольте, господа зрители и ценители, посетить наш ледовый дворец! Отсутствие мелких деталей, шероховатость постройки — не в счет. Отшлифуется со временем общими усилиями актеров и зрителей, которые тоже, незаметно для себя, становятся создателями нового спектакля.

Короче, подошло время театральной премьеры! И вот тут… Ах уж это «вот тут», без этого возгласа не обходится почти ни один выпуск новой постановки. Во всяком случае, не обходился. Кураж театральных чиновников требовал себе постоянной пищи. В общем, выпуск «Колокола» неизвестно по каким мотивам был приторможен. Двигались, двигались и вдруг — пробуксовка. Это почти как во сне, когда убегаешь от чего-то страшного или стараешься догнать то, без чего жить нельзя… Рвешься вперед, а ноги — ни с места. Мы понимали — нужна была чья-то поддержка. Или, как теперь говорят, следовало обзавестись духовным спонсором.

Искали недолго, вернее, совсем не искали. Если и следовало к кому обращаться за советом в этой непростой ситуации, то, конечно, к Константину Михайловичу Симонову! Так мы решили. Сразу и без внутренних колебаний. И через какое-то малое время (Алла Азарина была женщиной пробивной) мы по его приглашению (вернее, согласию) посетили его квартиру в доме возле метро «Аэропорт».

Константин Михайлович принимал нас в своем кабинете. Книжные шкафы, письменный стол. На нем бумаги, кожаный мешочек, очевидно, с табаком. Пахнет рукописями, вкусным трубочным дымом. Хозяин в чем-то темном, домашнем. В правой руке незажженная трубка, набитая золотистым, мягким табаком. Разговариваем. Говорим, в основном, мы с Аллой. Хозяин молча слушает, мягко ступает по ковру, время от времени подносит ко рту обкуренный чубук холодной трубки. Короткая прическа в крупной седине, постриженные усы. Во всем его облике, несмотря на домашность одежды, есть что-то военное, офицерское. Комкор в отставке. Нет, он мог быть и командующим армией, как его генерал Серпилин, но «комкор» звучит интереснее. Легендарнее, что ли. Дыхание тяжеловатое, очевидно, следствие астмы.

Выслушав наши беды, он помолчал, посмотрел в заснеженное окно и коротко сказал:

— Ладно… Мне надо посмотреть вашу работу. Когда сможете показать?

В разговоре он грассировал, и это грассирование тоже каким-то образом ложилось на этот его образ офицера старой формации. Времен мировой или гражданской.

Показ был в зале ЦДРИ. После показа Константин Михайлович долго молчал, попыхивая теперь уже зажженной трубкой. Мы ждали приговора.

— Ладно, — начал он с обычного своего слова. — Я переговорю (пееговою) кое с кем… Я тут встречусь (встъечусь) с ребятами из ЦК… Думаю, все утрясется. Работа хорошая. Крепкая.

Он переговорил с «ребятами из ЦК»! И все действительно утряслось. Говоря казенным языком, вопрос с выпуском спектакля «По ком звонит колокол» по роману Эрнеста Хемингуэя был решен положительно.

Премьера состоялась в зале Дворца эстрады, что в Доме на набережной. Зал был полон. Успех был тоже полным. Играли мы этот спектакль долго и счастливо. На разных площадках, в городах и весях нашей тогда еще необъятной Родины.

Кружится испанская пластинка.

Изогнувшись в тонкую дугу,

Женщина под тонкою косынкой

Пляшет на вертящемся кругу.

Константин Михайлович любил Испанию. Чувство это пронизывало каждую строчку его стихов, посвященных этой стране. Я вот теперь думаю, успел ли Симонов посетить Испанию до смерти Франко в семьдесят пятом году? Пожалуй, что нет. Но о чем это говорит в смысле искренности чувств любви, привязанности, понимания? Да ни о чем. У каждого это случается по-разному. Любовь Хемингуэя, например, зиждится на чувственном постижении страны. Испания стала как бы его второй родиной. А может, и первой. Коррида, матадоры, мурсийские быки, каталонские танцы… Такое ощущение, что он прощупал подошвами своих башмаков каждый камешек раскаленной пиренейской почвы, запомнил каждый изгиб корявых стволов столетних олив на родине Сервантеса.

У нас, у русских, все несколько по-другому. Мы умеем любить на расстоянии, не рассчитывая на обязательную взаимность. Так уж мы устроены. Может, поэтому так пронзительно-жертвенно прозвучали стихи Симонова первых дней Отечественной войны. «Ты помнишь, Алеша…», «Жди меня», «Над черным носом нашей субмарины», «Дом в Вязьме». Нет в них ни крови, ни барабанного боя, ни грохота выстрелов. Что же есть? Любовь к своей земле. И жертвенность. Те чувства, без которых не стоит ни одна земля.

Возвращаясь к творчеству Владимира Николаевича Богомолова, надо обязательно сказать о том, что с его именем связаны постановки спектаклей по произведениям замечательного русского писателя Валентина Распутина. Три спектакля: «Последний срок», «Живи и помни», «Деньги для Марии» были им осуществлены в семидесятых годах на сцене филиала МХАТа. Первая же постановка «Последний срок» с Ниной Гуляевой в главной роли — роли старухи — произвела настоящий фурор. Иннокентий Михайлович Смоктуновский после показа, поздравляя актеров, восторженно, со слезами восклицал:

— Какие же вы все молодцы! Вы даже не представляете, что вы сделали!

Богомолов нашел своего автора. Глубочайший, с оттенком мистики реализм произведений Распутина удивительным образом ложился на богомоловские принципы дойти в театральном творчестве до самой сути, до того предела, который он определил для себя и для тех, кто с ним работал, как «абсолют Достоевского».

— А если по Достоевскому?

И мир переворачивается, и открываются новые глубины мысли, новый синтез красок, новое понимание мира.

Конечно, надо признаться, во многом это было только теоретическое прикосновение к чему-то огромному, что проповедовал и требовал воплотить на сцене Богомолов. В жизни все было несколько по-другому.

«Живи и помни» работался тяжело. Тяжела была ситуация произведения, трагическими — судьбы главных персонажей: Андрея Гуськова — над ним работал я — и Настены в исполнении Натальи Егоровой. Тяжел был широченный помост в виде детских качелей-перекладышей в задумке художника театра Петра Белова. Он изображал то сибирскую избу, то широкие таежные просторы. Долго не получалось начало: возвращение дезертира-солдата в родные места.

— Значит, так: помост в нижнем положении, Пеньков наверху, на самой верхней точке, — руководил репетицией из притушенного зрительного зала Владимир Николаевич. — Пошла музыка… Свет… Круг влево… Коля, пошел! Так-к… Та-а-ак… Хорошо! Хорошо! Коля, вправо по кругу! Хорошо! Хорошо! Плохо!

— Что у меня плохо? — спрашиваю. — Где?

— Да не у тебя, при чем тут ты… У меня плохо… Начнем сначала…

Но, несмотря на репетиционные издержки — они как бы полагаются по статусу, — спектакль вышел в назначенный срок, имел хорошую сценическую судьбу и хорошую прессу, шел долго и имел своего зрителя. Для того времени это было немало.

Вспоминается жанровая картинка, посвященная этому спектаклю. Семьдесят девятый год. Летние гастроли в Киеве. Утренний спектакль «Живи и помни» в помещении театра Леси Украинки. Начало в двенадцать. На улице жара. Тридцать в тени. Свободные от работы актеры давно на Днепре, в Гидропарке. Прохладные речные струи, солнечные блики на траве. Летняя истома, свобода от одежды и обязательств перед репертуарной конторой. В прибрежном песке, утопленные чуть ли не по пробку, остывают бутылки с украинской горилкой.

— Пора! — провозглашает кто-то.

Наполняются стаканчики.

— За что?

— За погоду?..

— Нет, ребята, что это за тост? Это не тост, а ленивая отписка. Который час?

— Три минуты первого.

— Так вот, именно в эти счастливые мгновения, когда мы, омытые водами древней славянской реки, собираемся влить в себя божественный напиток, именуемый горилкой, в это самое время наш товарищ Коля Пеньков в валенках, в полушубке…

— В шапке-ушанке, — подсказывает кто-то.

— Да, в шапке-ушанке, в трехпалых солдатских рукавицах выходит на сцену театра и всеми силами старается убедить зрителя, как ему холодно на страшном сибирском морозе. Пожелаем же ему здоровья и выдержки!

Головы медленно запрокидываются вверх. И одна из них, провожая взглядом летящую по направлению к Лавре чайку, произносит задумчивым басом:

— Да-а, редкая все-таки птица долетит до середины Днепра!..

* * *

У меня на стенах в гостиной висят несколько этюдов Владимира Николаевича, подаренных мне автором в разное время. Донской монастырь, подмосковная деревня, речная излука… Этюды сделаны профессиональной рукой, и, глядя на них, я убеждаюсь, что Богомолов мог бы быть очень хорошим художником, если бы… Если бы не его неистовая любовь к театру. Он не мог по целостности своего характера сидеть на двух стульях, но какое-то нежное отношение к живописи не оставляло всю жизнь. Большинство его рассказов из серии так называемого «актерского трепа» всегда в какой-то степени было связано с красками, холстами, картинами и случаями из жизни известных и знаменитых русских художников.

Вспоминается одна новелла, рассказанная им… Где же это было, дай Бог памяти? Ах, да… На Волге! Конечно, в летний отпуск мы шли по Волге на дюралевой «казанке» с двумя подвесными моторами «Меркурий». Мы — это я, тогда еще молодой актер, Владимир Николаевич — хозяин «казанки» и Володя Трошин. Мы были молоды, легки на подъем, и наши души были распахнуты навстречу красотам родной природы. Первую половину речного пути до города Горького (он тогда так назывался) мы проделали на палубе самоходной баржи «Златоуст», шедшей в означенный город с грузом какой-то бытовой техники. Капитан, «обветренный, как скалы», узнав, что один из нас не более и не менее как его любимый певец Трошин, взял над нами шефство. Шефство это длилось три долгих дня. Несколько утомленные, мы выгрузились в речном порту города Горького и взяли курс по течению. Уйти далеко не могли, надо было как-то побыстрее восстановить утраченные на железной палубе «Златоуста» свои силы. Отойдя на расстояние, так чтобы городские трубы скрылись за горизонтом, мы нашли приемлемое местечко на правом волжском берегу и причалили к нему. Разбили палатку и устроили длительную дневку. Вначале отоспались. Ближе к вечеру развели костер. Жалко было жечь выброшенные на берег сухие коряги. Обработанные водой и временем, они были фантастически хороши и напоминали какие-то сюрреалистические создания Сальвадора Дали. Но горели хорошо. И долго. Закоптелый чайник загремел крышкой, фыркнул кипятком на горячие угли. Обмытые бока его заблестели черным влажным глянцем.

— Ничего нет красивее черного цвета в живописи, — задумчиво проговорил Владимир Николаевич, потягивая из кружки свежезаваренный чаек. — Мне думается, вся суета вокруг квадрата Малевича и создалась из-за его цвета. Черный квадрат! Аршин на аршин черноты! На светлом фоне! Тут у самого ленивого воображение заработает!

Солнце уходило за лесистые холмы правого берега. Тени от них укрывали прибрежную луговину, захватывали присмиревшее к вечеру речное пространство. Интенсивнее, гуще, благороднее гляделась в сумеречном свете зелень разнотравья. Освобожденная от солнечного тиранства природа как бы прихорашивалась, спешила выказать в полную силу всю красоту свою, все разнообразие перед долгой ночной уравниловкой.

— Вам что-нибудь говорит имя Василия Николаевича Яковлева? — В голосе Богомолова явственно слышны были заманчивые нотки новой истории.

Мы промолчали: зачем же кидаться на первую наживку.

— Яковлев? — после паузы небрежно сронил Володя Трошин. — Это который «Як», что ли?

— Что? Какой як? Ах, да!.. Да нет, не конструктор… Художник Василий Яковлев. Темнота…

— Ну и чем он там мир удивил? — Тон вопроса по-прежнему был не очень заинтересованный.

— Вас удивишь! — несколько обиженно протянул Богомолов. — А художник, между прочим, был он прелюбопытный… Ученик Коровина.

— Мало ли кто там у Коровина учился.

— Не скажи! Константин Алексеевич был педагог разборчивый и на бездарей сил тратить не любил. Но это так, к слову… Яковлев — студент был, несомненно, талантливый. Тяготел к портрету в жанровой его постановке. Увлекался великими мастерами европейской живописи шестнадцатого-семнадцатого веков, и особенно Рембрандтом. Его светотенью. Даже по молодости писал под него и зазорным это не считал. Все, в общем-то, обстояло хорошо, все катилось по накатанной колее. Учеба в Московском училище живописи, ваяния и зодчества близилась к концу, и семнадцатый год для его учеников был счастливейшим годом выхода в самостоятельную жизнь. И тут грохнула революция! Диплом Василий Яковлев получить успел, но кому он теперь был нужен. Все смешалось в русском доме! Весь «мир насилья» был разрушен в одночасье! Тяжелые части его, как в наводнение, шли ко дну, легкие всплывали на поверхность. Свободы было выше крыши: «пиши, выдумывай, пробуй». Ну а что касается хлеба насущного — тут уж, господа-товарищи, выбирайте что-нибудь одно: либо грядущее царство добра и справедливости, либо собственный желудок. Третьего не дано. Да ладно бы желудок! Можно и поголодать, мы люди привычные. Писать было нечем. И не на чем. Ни холста, ни красок нигде достать было невозможно. Кроме как на Сухаревке. Там в развалах все можно было купить: и масляные краски, и бросовые картинки на старых, крепких холстах. Но цены! Просто запредельные для юного художника. Так что о покупках и речи быть не могло. Разве что просто потолкаться вприглядку, побродить ради интереса по этому дикому рынку, похожему на какое-то степное торжище-майдан после набега на Русь неведомой орды.

Походив бесцельно пару-тройку часов, утомив себя до легкого кружения в голове, Яковлев шел в антикварные магазинчики на Мясницкой или на Арбате. Он любил эти тихие лавочки, где самый воздух казался пропитанным ароматом старинных вещей: красок, холстов, тисненых кожаных переплетов, запахом железа, изъеденного вековой ржавчиной. Здесь казалось кощунственным громко разговаривать, топать при ходьбе или делать резкие движения. Все, что было выставлено на витринах, лежало на полках, стояло на полу, теснилось в резных шкатулках или в деревянных коробках — каждое из этих изделий несло на себе зримый след руки мастера и невольно требовало сдержанного, трепетного отношения. Здесь редко бывали случайные покупатели. Большинство из них хорошо знали и содержателей магазинов, и друг друга. Это был обособленный мирок со своим неписаным уставом поведения, своим языком, своими правилами конспирации. Атмосфера тайных лож незримо витала в застоявшемся воздухе послереволюционных антикварных гнезд. И если, к примеру, посетитель, обращаясь к хозяину, произносил что-то вроде: «Нет ли у вас, уважаемый Икс-Игрек, нечто подобного… знаете ли…» — и начинал шевелить пальцами правой руки, то умница хозяин почтительно перебивал: «He беспокойтесь, сейчас попробуем найти».

И через какое-то малое время он выкладывал перед покупателем искомое.

— Вы волшебник! — восторженно шептал посетитель.

— Где уж нам… — скромно ответствовал хранитель раритетов. — Мы свое место знаем.

И по тону ответа нельзя было сказать, что оценка покупателя звучала для него комплиментом.

Василий Яковлев был своим человеком и в среде покупателей, и у содержателей магазинов. Он был им полезен и как художник, и как знаток и любитель старины. От времени до времени ему подбрасывали какую-нибудь работку, в основном оценочного характера, и на небольшие комиссионные молодой художник кое-как перебивался с хлеба на воду.

И вот однажды в самый большой и уважаемый антикварный магазин на Арбате (его давно уже нет, так что искать место его расположения — пустая трата времени) вошел молодой человек приятной и, главное, знакомой хозяину наружности. Под мышкой молодой человек держал что-то свернутое в трубку.

— Здорово, Соломон. — Молодой человек пытливо и подозрительно оглядел пустое по раннему времени магазинное помещение.

— Мое почтение, Василий Николаевич, — ответствовал антиквар, — давно вас не было. Не заболели случайно? Вид лица у вас бледноватый.

— Что? Заболел? А-а, какое там!.. — Он снова оглядел зал и таинственно бормотнул: — Хуже!

— Что в наше время при отсутствии аптек может быть хуже болезни? — философски изрек Соломон. — Разве что ЧК?

— Ох, Соломон, голова, брат, кругом!..

Молодой человек закрыл входную стеклянную дверь, перевернул входную табличку на «закрыто» и бережно положил на низкую витрину перед Соломоном принесенный сверток.

— Что это? — поинтересовался тот.

— Бомба! — медленно, глядя в черные, подернутые старческой патиной глаза Соломона, произнес Яковлев.

Соломона шатнуло к стенке.

— Шучу, прости, не соображаю! — поправился Василий. — В общем, смотри сам.

Но Соломон не спешил прикасаться к свертку.

— Вчера на Сушке приобрел, — лихорадочно бормотал Яковлев, осторожно разворачивая содранный с какого-то забора революционный плакат, в который был обернут сверток.

Под ним обозначилась трубка старого холста.

— Из-за него и купил… холст позарез был нужен. Что-то на нем намалевано было, что — не разберешь… Копоть, чернота… Да ладно, думаю, запишу по новой, грунтовать не придется…

Он медленно, чуть ли не по миллиметру, распрямил холст.

— Дома глянул еще раз на эту грязную мазню… Неудобно, думаю, надо хоть водичкой помыть… Нагрел на примусе, обмылок какой-то подвернулся… Прошелся по аверсу намыленной губкой… и, поверишь, Соломон, так на пол и сел!

Холст наконец был развернут, но художник не спешил обращать его лицевой стороной кверху. Размером примерно метр на восемьдесят, он был темен по виду, с толстыми, крепкой пряжи нитями основы. Соломон привычным движением погладил ткань, покрутил пальцами кончики ниток.

— Тряпочка, видно, старинная, — пробормотал он. — Ну-ка, открой, посмотрим, что там на обороте…

— Аккуратнее, Соломон, не так грубо.

— Что же прикажешь — молиться на него?

— Может, и молиться…

Осторожно, бережно, точно это был хрупкий, засушенный лепесток неведомого растения, Яковлев приподнял холст, держа его за два конца на весу, чуть помедлил, соображая, куда его лучше пристроить, и, отойдя в сторонку, уложил на стеклянную витрину, на то место, куда в это время из окна падал узкий солнечный луч.

— Смотри!

Казалось, тихое серебристое сияние разлилось в привычном сумраке магазина! Оно отразилось в зеркальном трюмо, выставленном на продажу, в хрусталиках канделябров, в толстых стеклах очков Соломона, склонившегося к витрине. Антиквар впился в картину, клонясь все ниже и ниже, точно хотел проткнуть ее своим длинным хрящеватым носом.

— Что-о-о?! — через нестерпимо долгую паузу шепотом закричал он, глядя снизу на художника. — Что-о-о?!

Его лицо с открытым ртом выражало то ли восторг, то ли ужас.

— Я не виноват, — таким же кричащим шепотом оправдывался Яковлев. — Я же тебе говорю, я только помыл ее водичкой.

— Но ведь это же… Эль Греко!

— Похоже!.. Но не могу поверить!..

Соломон вывалил из шкафов на витрину кучу альбомов и справочников.

— Так, это здесь… — Он судорожно листал толстые листы веленевой бумаги. — Так… Ага… Маньериз… Вот: Эль… Теотокопули Доменико… Итальянский период… Тициан… не то, не то… Ага, Испания… «Святое семейство», «Портрет главного инквизитора» — резкие ракурсы… Автопортрет художника… «Снятие пятой печати»… Это все известно… Вот оно: «Утраченные работы», «Портрет дона…», не то, не то…

Яковлев из-за плеча антиквара пробегал глазами страницу справочника, вдруг резко отодвинул руку Соломона и ткнул пальцем в строчку.

— Да вот же!

Они медленно, вполголоса прочли краткое описание утерянного шедевра знаменитого испанца Эль Греко, или Доменико Теотокопули, под настоящим греческим именем которого, данным ему при крещении, его почти никто не знал.

Странная судьба была у этого художника. Грек по рождению, он в молодости учился живописи у иконописцев острова Крит. Потом уехал в Италию, эту Мекку живописцев, брал уроки у Тициана в Венеции, работал в Риме, считал своими учителями мастеров позднего Возрождения Бассано и Тинторетто. В конце шестнадцатого века перебрался в Испанию, поселился в Толедо и своими картинами, как пишут справочники, религиозно-мистического содержания, портретами кардиналов и великих инквизиторов создал вторую, бессмертную славу и своему новому имени, и древнему городу, известному до этого знаменитыми толедскими клинками уникальной холодной ковки.

После смерти художника имя его было забыто чуть ли не на два с лишним века. Картины Эль Греко тихо хранились в музеях Европы. Часть их утерялась. Виной тому были войны, революции, потрясавшие одна за другой старый континент. Потери от пропажи были невозвратны — копий не оставалось. Были только краткие словесные описания той или иной утерянной работы художника. И вот теперь, глубокой осенью двадцать первого года, словно каким-то волшебством возникшая из скудной словесной ориентировки, перед потрясенным антикваром лежало прекрасное творение позднего периода гениального мастера. Капризная мода конца девятнадцатого века открыла его заново, как когда-то европейские меценаты открыли заново античную культуру.

Долго смотрел Соломон на чудесное полотно. Лак, покрывавший картину, потрескался от времени, но это не портило чистоту оттенков. Краски переливались, горели, точно художник положил их на холст только вчера.

— Нужна серьезная экспертиза, — как бы очнувшись от затяжного сна, сказал Соломон.

— А я что говорю! Конечно! Я же… прямо к тебе! Ты специалист! Мэтр! Тебе решать.

Антиквар решился. Он взял полотно на комиссию. Через несколько дней он позвал к себе Яковлева.

— Все сходится! — сказал он.

Выражение лица его было растерянным. Он, казалось, не верил до конца в то, что говорил.

— …И краски, и холст, и манера, — все его! Семнадцатый век… Чертовщина какая-то! Бред! Не могу до конца поверить.

Он долго молчал, сопел носом, протирал линзы очков, потом, не глядя на собеседника, спросил:

— Что собираешься делать с картиной?

Эти слова застали Яковлева врасплох.

— Я как-то не думал… Может, в музей?

— Какой… музей! — передразнил его Соломон. — Музеи сейчас самое ненадежное место. Большевички лучшие работы продают за рубеж. На государственном уровне продают. Пролетариям не нужны картины на библейские темы. Опиум для народа!.. Музей…

— Что же делать?

Соломон опять затянул паузу.

— Продавать надо. В хорошие руки.

— Где же теперь найдешь «хорошие руки»?

— А это моя забота, — осторожно, но твердо сказал Соломон.

Он нашел покупателя, старый пройдоха! Кто он был такой, этот покупатель, черт его знает. Какой-то западник, скорей всего американец. С толстым карманом, цепкими руками и тончайшим нюхом на все, что плохо лежит. Картину проверяли долго. Еще дольше торговались. Наконец сошлись. Сумма была приличная. Вполне приличная. Эль Греко серьезно опустошил карманы заграничного любителя раритетов…

Когда через какое-то время Яковлев вновь посетил антикварный магазин на Арбате, его было не узнать. Соломон так и сказал вместо «здрассьте»:

— Ну, тебя не узнать! Прямо денди с обложки журнала!

И действительно, молодой художник был «упакован» с головы до ног во все новое. Все блестело на нем, шуршало, скрипело, начиная от велюровой шляпы и кончая модными туфлями на толстой каучуковой подошве.

— Конец света! — дивился Соломон. — В семнадцатом ты в таких шикарных тряпках и шагу бы не сделал по Москве: попудрили бы и сразу — к стенке!

— Газеты надо читать, Соломон, — с некоторой долей небрежности кинул Яковлев, усаживаясь в какое-то музейное кресло. — Нэп гуляет по России. Слыхал о таком, Соломончик? Новая экономическая политика! Что это означает? А то и означает, что полки в коммерческих магазинах ломятся — бери, что душа пожелает, только плати. Валютой. А она у нас с тобой пока имеется.

И он удовлетворенно, коротко хохотнул.

Соломон ничего не ответил. Был он какой-то скучный, смотрел в одну точку.

— Ты, случаем, не заболел?

— Что? — очнувшись, откликнулся антиквар. — А-а… Нет-нет… Я вот все думаю — как он там?

— Кто он? Где там?

— Да я насчет нашего Эль Греко. Как он там?..

— А-а-а, вон ты о чем. — Художник раскурил темную трубку с прямым мундштуком. Сладковатый запах табака поплыл в застоявшемся воздухе магазина. — А что ему там сделается? Висит небось на стене в отдельном помещении, ему этот жирный ворюга наверняка отдельный зал выделил в своем доме. Чтобы перед такими же болванами, как он, на званых вечеринках хвастаться. Ну и пусть его хвастает…

— А не жалко? — в голосе старика послышалась Яковлеву какая-то несвойственная тому нота.

— Ты о чем это? — удивился художник. — Сперва, значит, помог толкнуть, а теперь жалеешь?

— Ну я… Я — это другое дело! Я прежде всего коммерсант. Мне за это и ответ держать перед Богом… А ты все-таки художник… Так я и спрашиваю — не жалко, что Эль Греко уплыл из России? Тут вот, — он ткнул пальцами в левую полу манишки, — тут, говорю, у тебя ничего не скребет?

— Тут у меня, Соломон, портмоне лежит. И, смею тебя заверить, лежит смирно, не скребется. Повода нет… Я тебе больше скажу. Тут на днях на Сушке опять холстик присмотрел… Помыл дома, луком потер, гляжу — мать честная!..

— Что? — у Соломона округлился рот.

— На Рембрандта тянет!

— Не может быть!

— Не меньше! Поздний и опять неизвестный!

— А-а?..

— А насчет Эль Греко, — перебил его художник, — пусть себе там висит, за океаном. А если хозяину захочется вдруг ни с того ни с сего подчистить штихельком правый нижний угол картинки, то он там может прочесть… Если, конечно, он по-русски петрит. Так вот, говорю, может прочесть слова, писанные жженой костью тонкой колонковой кисточкой: «X… вам. Сделано русским художником Василием Яковлевым». Что с тобой, Соломон? На… попей водички. Легче? Вот и славно… Ищи покупателя на Рембрандта!

Нижнее фойе

Странная все-таки штука — актерская судьба в театре. То взлеты, то падения. Оно, с одной стороны, вроде и понятно. Тут все, как в жизни — свои пригорки и ручейки. Но с другой стороны… Если в жизни непредсказуемость человеческой судьбы закономерна: и рождение, и смерть, и краткий промежуток между ними запланирован не тобой и над всем властвует закон предопределенности, то тут… К примеру, поступает молодой актер в театр, начинает служение святому искусству. Все у актера есть: и молодость, и талант, и желание работать. Да что говорить, другой такой скотины, которая бы сама мечтала залезть в ярмо и поволочить воз потяжелее и подальше, во всем тягловом братстве не сыщешь. Везет и радуется. А уж когда кнутом его подстегнут, то радости предела нет: «Спасибо, родной, — говорит он погоняльщику, — не забыл меня, направил на торный путь».

Живет таким образом актер, тянет воз, радуется сам и радует других, и вдруг — бац!.. Что-то случается. Что — он и сам поначалу не понимает. Шаг от шагу воз его становится все легче и легче. Оглядывается — что за чертовщина: кладь, к которой он приноровился, исчезла! А потом его вовсе из ярма выпрягают: «Иди, пасись»… И стоит он, покинутый, как конь вещего Олега: куда пойти? чем заняться? У Олегова коня хоть пенсион был. И отборное зерно, и вода ключевая. А тут… И, главное, причин такой внезапной метаморфозы в своей жизни актер отыскать, ну хоть ты убей, не может. Все, кажется, при нем осталось: и то, и другое, и третье, а поди ж ты… Нет, он, конечно, понимает, что причины были, но уж больно они некрасиво смотрятся. Так некрасиво, что и вспоминать об этом не хочется. Так и живет актер вполноги: что-то поигрывает, зарплату какую-то получает, а радости в жизни нет. Хоть плачь, хоть скачь, хоть в запой кидайся. Примеров тому несть числа.

Нет, не подумайте, что мы себя имеем в виду, Боже избави! Что значат наши мелкие царапины по сравнению с теми драматическими моментами в судьбах замечательных актеров.

Чтобы не забираться в «гибельные выси», прикоснемся на мгновение и с великими извинениями к творческому пути одного из ярчайших мхатовских актеров-«стариков» Анатолия Петровича Кторова.

Я благодарен судьбе, что она дала мне возможность около двадцати лет быть в одном театре с этим удивительным человеком. Дала возможность наблюдать его творчество, участвовать вместе с ним в одних и тех же спектаклях, слушать его воспоминания, смеяться его остротам и необычным оговоркам на сцене.

Анатолий Петрович Кторов!.. Само звучание этого имени напоминает звучание серебряной трубы в чистом морозном воздухе. Довоенный советский зритель протирал глазами дырки в полотнищах экранов, без конца посещая фильмы с его участием: «Процесс о трех миллионах», «Праздник святого Йоргена» и, конечно, «Бесприданницу» с кторовским Паратовым. Спросите любую нашу женщину, успевшую по своему возрасту захватить эпоху кинотеатров и фотоателье, спросите, что ей больше всего запомнилось в фильме «Бесприданница»? И она, голову даю на отсечение, без промедления ответит: это когда Паратов бросает в грязь перед Ларисой свою великолепную меховую шубу. И туманятся женские глаза несбыточной мечтой видеть у себя под ногами не то чтобы бобровую или енотовую шубу, а хотя бы стеганую телогрейку или бобриковое послевоенное пальто.

Я вот все думаю, что же было необычного в кторовском жесте с шубой, что он так запомнился всем видевшим это картину? Были ведь и другие примеры в таком же роде: летели под ноги женщинам и шубы, и плащи, и рединготы. Да и другие Паратовы возникали на экранах, проделывали тот же самый меховой фокус, а начинаешь вспоминать — и нечего вспомнить. Как дождевой пузырь на луже: вот он есть, а вот его и нет. Мне могут сказать: таков уж актерский талант. Да, конечно… Но! Быть «живым» на сцене или на экране — это еще не талант. Если брать во главу этот принцип, то тогда «живее» кошки и быть ничего не может. Прижился как-то у нас в театре бесхозный котенок. Прикормили его женщины из буфета. Ночами он дрых у плиты в тепле, но как только начинались утренние репетиции, он первым являлся на сцену. И уж тут… все на него только и глядели, что он вытворял на святых подмостках. Режиссер чуть не плакал: весь репетиционный план шел коту под хвост.

Значит, возвращаясь к сути вопроса, дело не в одном таланте. Он только окошко, в которое можно подсмотреть ЭПОХУ. То время, в котором герои не просто живут, пьют, едят, носят красивые одежды, но еще любят, страдают, борются и, главное, думают! О своем предназначении в этой жизни, о судьбах страны и, в конечном счете, как герои Толстого и Достоевского, о судьбах мира и человечества! За всеми героями Кторова вставала эта эпоха. Почти за всеми. Достаточно хотя бы вспомнить его старика Болконского в фильме «Война и мир». Многие из актеров там хорошо играли, а екатерининско-александровская эпоха реяла только над одним старым князем. Ярко, сочно, так, что рукой хотелось потрогать ее носителя. И… меркли в свете кторовского образа все остальные актерские удачи, как мало нужные предутренние свечи.

Но я, собственно, хотел поговорить о необычной актерской судьбе Анатолия Петровича, вместе со страной претерпевшей и взлеты, и падения в изломанные революционные годы.

Сын главного химика морозовских мануфактур Викторова, он, отбросив первый слог родительской фамилии, становится актером Кторовым. В семнадцатом году поступает в знаменитый театр Корша и работает в нем вплоть до 1932 года.

Театр Корша был знаменит своими актерами. Там в разные годы служили П. Н. Орленев, В. Н. Давыдов, В. О. Топорков, Е. М. Шатрова, Н. М. Радин, М. М. Блюменталь-Тамарина, В. Н. Попова. Блестящее актерское созвездие во главе с режиссером Н. Н. Синельниковым. Основной особенностью этого театра было то, что там каждую неделю ставили новую пьесу. Каждонедельная премьера! В среде московской интеллигенции считалось хорошим тоном быть участником этих театральных праздников. Ну а для актеров это была беспримерная школа формирования собственного профессионального «я». Играли в основном под суфлера.

За неделю текст роли, особенно главной роли, выучить, конечно, было невозможно. Анатолий Петрович как-то рассказывал, как однажды после удачной премьеры, выходя кланяться восторженно кричащему залу, Топорков, держа его за руку, тихонько сказал: «Толя, а спектакль вроде неплохо принимается… Надо бы пьесочку проче-е-сть!..»

Молодые актеры играли много, играли хорошо, были кумирами московских зрителей вплоть… Вплоть до 1932 года, когда правящая власть вдруг ни с того ни с сего (а может, и с того и с сего) закрывает легендарный театр. Обвинив его черт знает в каких грехах. Бесхозных актеров подбирают другие театры. Топорков и Кторов попадают во МХАТ. И вот тут, беря затасканный словесный прием, творческая жизнь в театре Анатолия Петровича Кторова, мягко говоря, приостанавливается. (Вспоминаются невольно слова булгаковского Мастера о своем первом и единственном романе: «И я вышел в жизнь, держа его в руках, и тогда жизнь моя кончилась…».)

Во МХАТе Кторова посадили на голодный творческий паек. Нет, какие-то роли ему давали. Небольшие, малозначащие, не отвечающие его творческому складу. (Исключение — Джозеф в «Школе злословия» Шеридана.) И вся эта вялотекущая жизнь длилась в течение чуть ли не тридцати лет! Вдумайтесь только — ТРИДЦАТЬ лет! Бывали периоды, когда по пять-шесть лет он не получал ни одной новой роли. В конце пятидесятых он твердо решил уйти из театра. Хватит! Пора на пенсию!

Не знаю, успел ли он подать заявление об уходе, но тут случилось то, что редко случается в актерской судьбе: ему дали главную роль! В новой пьесе! И какую роль! Бернарда Шоу в пьесе Килти «Милый лжец»!

Вслед за «Милым лжецом» судьба посылает Анатолию Петровичу еще одну роль. И. М. Раевский на сцене филиала ставит спектакль по пьесе Ариадны и Петра Тур «Чрезвычайный посол». Пьеса откровенно слабая, откровенно, ну, советская, этакая революционная однодневка. Век таких пьес обычно бывает коротким: отыграют спектакль сезон-другой и… в архив. Так было бы и с этим произведением А. и П. Тур, если бы… Если бы в спектакле, поставленном все тем же Иосифом Моисеевичем Раевским, две основных роли не исполняли два мхатовских титана последних лет: Ангелина Осиповна Степанова и Анатолий Петрович Кторов.

Как сидел на нем королевский фрак! Никто из мхатовских «стариков» не умел так носить парадную одежду, как Анатолий Петрович. Сказать, что фрак «сидит на нем как влитой» — значит не сказать ничего. Попробовал бы он сидеть на нем по-другому! А между тем в обыденной своей жизни Кторов предпочитал, как говорят, «просторные одежды». Летом заношенный какой-нибудь костюмчик совершенно затрапезного вида. Зимой — длинное, чуть ли не до пят пальто, вытертая шапка, суконные боты, именуемые в быту «прощай, молодость». Такое впечатление, что помимо сцены он никогда не обращал внимания на такие мелочи, как собственный внешний вид, и следовал неписаному правилу русских кавалергардов: настоящий шик — отсутствие всякого шика.

Терпеть не мог он и всяческих общественных мероприятий. Ни на одном собрании, будь то открытое партийное или закрытое профсоюзное, ни в передних, ни в задних рядах переполненного зала нельзя было увидеть чеканного римского кторовского профиля. Он существовал как бы в другом измерении.

Вспоминаются в связи с этим летние гастроли конца шестидесятых в бывшем Свердловске. Гостиница «Урал». На лестничной площадке второго этажа кучкуется взволнованная группа молодых мхатовских актеров. Волнение вызвано тем, что за закрытыми дверями директорского «люкса» решается судьба нашего товарища Жоры Епифанцева. Накануне Георгий Епифанцев, будучи в состоянии крепкого подпития, учинил дебош в гостиничном ресторане, а также и в других местах, как-то: в коридорах гостиницы и в номерах, как в его личном, так и в тех, где жили не совсем знакомые оному Епифанцеву люди. Начался этот дебош в первой половине дня и закончился с небольшими перерывами глубокой ночью. Был причинен материальный ущерб: побита посуда, поломана мебель, разбито напольное зеркало в старинной ореховой раме.

Причину дебоша понять, в общем, было можно. Перед самыми гастролями вышел на телеэкраны страны многосерийный фильм по известнейшему роману Шишкова «Угрюм-река». Главную роль Прохора Громова сыграл в нем, как вы верно догадались, Жора Епифанцев. Глубоко войдя в психологию и характер созидаемого им образа, Жора не успел к началу гастролей полностью выйти из него. Купеческая широта, размах, пренебрежительное отношение к общепринятым ценностям мещанской морали продолжали довлеть над ним еще какое-то время и после съемок фильма, что и вылилось в вышеописанное противостояние Георгия Епифанцева и окружающего общества.

Надо сказать, что товарищи его по театру тут же откликнулись на это неординарное событие. Каждый по-разному, исходя из характера, таланта и взгляда на мир. К примеру, Борис Николаевич Ливанов, услышав перипетии этой скандальной истории, коротко подытожил: «Угрюм-рука!» Сжато, лапидарно, по-ливановски!

Никита Семенович Кондратьев, наш мхатовский Пимен от сатиры и юмора, разразился поэтической строфой:

Два Жоржа нынче на виду —

Один у нас, другой во Франции.

Но там воюет Помпиду,

У нас бушует Епифанцев.

(Никита Семенович читал газеты и был поэтому в курсе кампании по выборам президента Франции.)

А дирекция театра прозаически собрала с утра «актив» и вызвала «на ковер» виновника скандальной эпопеи. Мы же, его друзья, толпились на площадке второго этажа, тщетно пытаясь из-за закрытых массивных гостиничных дверей уловить хоть что-то удобопонятное из той словесной экзекуции, что происходила в директорском номере.

— Пацаны, урки, привет! — Снизу легко, изящно, не касаясь перил, поднимался по лестнице Анатолий Петрович.

Мы вразнобой поздоровались.

— Что происходит? Вид такой, словно, как кто-то из вас хорошо заметил, у вас посуду с утра не приняли.

Мы вкратце объяснили ситуацию.

— Значит, как я понимаю, происходит судилище над Епифанцевым? — уточнил Кторов.

— Да, и довольно серьезное.

Он помолчал, что-то обдумывая. Мы напряженно ждали, точно от того, что сейчас сделает Анатолий Петрович, может решиться Жоркина судьба.

— Но я надеюсь, у него достанет ума пообещать нашим старшим товарищам, что он никогда впредь этого делать не будет? — Кторов спросил это совершенно серьезно.

— Это-то он скажет, — промямлили мы.

— Ну, слава Богу! — облегченно выдохнул он и, улыбаясь, взлетел по лестнице на следующий этаж.

* * *

Так и жил рядом с нами этот удивительный человек, похожий на какую-то редкую, экзотическую птицу. Мы, конечно, осознавали, что он гений, но в текучке общей работы все эти человеческие отличия стирались, утрачивали свое торжественное содержание. Тем более что работал он по-прежнему мало. Его спектакли «Милый лжец» и «Чрезвычайный посол» были по прошествии времени сняты с репертуара, а новых работ у Анатолия Петровича не оказалось. В семьдесят втором, на второй год правления Ефремова, умирает И. М. Раевский, а у режиссеров «новой» мхатовской волны почему-то не обнаружилось желания поставить спектакль для Кторова. Неудобен он был как для старого, так и для нового начальства, хотя то, чему я был свидетелем, да и по многочисленным рассказам, работоспособнее актера, чем Анатолий Петрович, сыскать было трудно. Такова плата за свободу, за самостоятельный маршрут беззаконной планеты в кругу расчисленном светил.

Грустно все это, господа, согласитесь.

* * *

Закулисные помещения для актеров во всех театрах, за малым исключением, расположены примерно одинаково. Первый этаж — гримуборные мужские, второй — женские, ну а третий или, если он есть, четвертый — для массовки, если ее присутствие диктуется драматургической необходимостью. Длинную коридорную череду комнат в старом МХАТе ровно посередине разделяло уютное круглое фойе. Мягкие кресла, диваны, задернутые сероватыми холстинковыми чехлами, стол, пепельницы, графин с водой. На стенах — портреты основателей театра и первых «стариков». Сюда, перед тем как идти на сцену, уже переодетые и загримированные, стекаются, как ручейки в озеро, актеры. Поздороваться, посмотреть друг на друга, хлебнуть свежего ветра новостей. У актеров «со стажем» — свои, насиженные места. В первом кресле слева от входа обычно устраивался Анатолий Петрович Кторов. Дальше, в углу, было кресло Алексея Николаевича Грибова. Возле окна — место Виктора Яковлевича Станицына. Дальше, в другом углу, обычно полулежал, вытянув длинные ноги, Григорий Григорьевич Конский. Мы, молодые актеры, жались обычно на диване, на подлокотниках кресел или где придется, смотря по многолюдству спектакля.

Вьются сигаретные дымки, идет необязательный, малозначащий разговор, лишенный общего интереса. Первый звонок. Кто-то встает с насиженного места.

— Ты куда? Рано еще…

— Я начинаю. Собраться надо.

— Собираются только в баню, — это кто-то из «стариков».

— А правда, что Добронравов перед своим выходом на сцену любил анекдоты рассказывать?

— Он не только перед своим…

— Иосиф Моисеевич, вы ведь были участником гражданской?

— Был.

— А правду говорят, что в Красной Армии принят был тогда сухой закон?

— Может, и был, да кто ж его соблюдал.

Второй звонок. Все тянутся на сцену.

— Вернусь — расскажу.

Третий звонок. За кулисами наступает тишина. В темноте раздвигается тяжелый мхатовский занавес. Свет. Музыка. Начинается очередной спектакль. Господа актеры отдают на сцене лучшую часть своей души. Отдав, кто меньше, кто больше, смотря по значимости исполняемой роли, они вновь собираются в своем любимом закулисном фойе. Почин сделан, на душе веселее.

— Я служил при штабе армии, помогал выпускать армейскую газету, — продолжает прерванный разговор Раевский. — Народу при штабе вертелось — уйма. И нужного, и так себе. Вроде нас. Правда, мы были в несколько обособленном положении, если не сказать — привилегированном. Дружили только с самокатчиками- так тогда называли мотоциклистов. Они доставляли газеты на места, помогали нам при сборе материала. Мотоциклам полагалось бегать на чистом бензине. Бензина не было, хоть застрелись. Заправляли их смесью из керосина и… спирта. И вот эта-то райская смесь и была залогом нашей революционной дружбы. Отливал, например, тебе самокатчик три четверти котелка горючего. Ты чиркал спичкой и поджигал его. Тут же. Черный дым, пахнущий нефтью, клубами валил из посудины. Какое-то время спустя черный цвет менялся на желтый. И только когда вместо него появлялся дымок нежно-сиреневого цвета, котелок надлежало немедленно и плотно накрыть. Оставшаяся жидкость хоть и пованивала, но вполне годилась к употреблению. Ее можно было разбавить водой, и тогда, под печеную картошку, такие светлые горизонты открывались перед нами, молодыми газетчиками, такое царство добра и справедливости виделось на расстоянии вытянутой руки, что куда там было Светлову с его «Гренадой»!

Пауз в разговорах почти не было, актеры паузы недолюбливают. Отдав должное услышанному, тут же переходят на новую тему, исходя из принципа: «Со мной тоже был аналогичный случай…». Heважно, из какой области был случай, возможно, что совсем из другой, но, главное, нить беседы не прерывается. Вяжется новый узелок.

Скрипнули пружины углового кресла, послышалось кряхтенье:

— Кольк…

Григорий Григорьевич Конский убирает вытянутые ноги, меняя позу абсолютного покоя на позу относительной заинтересованности.

— Кольк, — повторяет он хрипловатым баском. — Значит, больше всего на свете он ненавидел… что?

— Запах розового масла, Григорий Григорьевич, — отвечал я. — Больше всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла…

— Дальше, дальше, — подогнал он меня с нетерпением проголодавшегося гурмана.

— «…и всё теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя…».

Это было как наваждение, как морок. При любой встрече, при любом соприкосновении, давала ли эта встреча необходимое время или не давала его вовсе, мы с Григорием Григорьевичем тут же, без подготовки, без замаха начинали игру в «Мастера и Маргариту» Михаила Афанасьевича Булгакова. Только что (это был, кажется, шестьдесят шестой год) вышел роман в журнале «Москва». Вариант, естественно, был журнальный, — все, что можно было не напечатать, было не напечатано, но все равно — человек я был неизбалованный. Все, что я прочел на страницах журнала, произвело на меня ошеломляющее впечатление.

Гениальный сгусток булгаковской прозы, точно хорошо выверенная стрела, ударил меня в сердце. Я не пытался объяснить себе, о чем был роман. Я просто запоминал его, запоминал автоматически по прочтении, не прилагая к этому никаких усилий. Казалось, беззвучная машинка оставляет на листах моей памяти не читанные никогда до того строчки. Все было необычно в этом романе: и сюжет, и герои, и философское освещение действительности без малейшего озлобления в ее показе, и восторг, и узнаваемость, и ни на что не похожая острота булгаковской иронии.

Мы с Григорием Григорьевичем по многу раз перебирали содержание «Мастера», роясь в его гениальных строчках, как скряга роется в ворохе жемчужин.

— Значит, она несла в руках отвратительные желтые цветы… — начинал Конский после того, как мы, например, только что с ним поздоровались.

— Тревожные, — поправлял я, — отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве…

— И эти цветы…

— … Очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто.

Слушая булгаковский текст, Григорий Григорьевич уводил глаза куда-то в сторону, уголки толстых губ его растягивались в еле заметной улыбке, и мне казалось, что он в эти минуты вспоминал что-то свое, далекое, ведомое только ему одному.

— Она несла желтые цветы! Нехороший цвет.

Может, в такие мгновенья он слышал, как эти же строчки читает глуховатым, неторопливым голосом совсем другой человек — автор романа. Ему посчастливилось в конце тридцатых быть на этой читке рукописи «Мастера и Маргариты».

Небольшая группа друзей Булгакова, в основном актеров… Михаил Афанасьевич был уже болен… Шелест листов… Которые не горят… И незабываемые на всю жизнь интонации булгаковского голоса. Они дружили, Булгаков и Конский. Дружба их началась с парадокса. В начале двадцатых автор пьесы-инсценировки «Дни Турбиных», знакомясь с актерами театра, услыхал фамилию Конский. Обладатель этой фамилии был высокий, нескладный молодой человек с несколько сонливым выражением удлиненного лица.

— Как-как? Конский? Замечательно! — расхохотался Булгаков. Потом извинился за бестактный смех и пояснил причину его:

— Очень уж необычная фамилия. Обязательно, с вашего позволения, вставлю ее куда-нибудь. Просится.

Так завязался узелок приязни между молодым актером и молодым автором. Притом Конский не был восходящей звездой театра, он в те годы не играл больших ролей. Он просто был — Конский. Хороший парень со своим взглядом на жизнь и тонким чувством юмора. Очевидно, Булгакову было достаточно этих качеств в молодом актере, чтобы возникшая приязнь переросла со временем в настоящую глубокую, мужскую дружбу. Он, как и обещал, вставил фамилию Григория Григорьевича в новую работу. И не в какую-нибудь, а в «Мастера и Маргариту». Помните, возник на Патриарших, соткался из воздуха гражданин престранного вида? Клетчатый, кургузый пиджачок… «Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая». По описанию портрет гражданина очень походил на портрет молодого Григория Григорьевича, только фамилия у странного гражданина была не Конский, а… Коровьев! Эта близкая замена обеспечивала Булгакову свободу писательского маневра. Тут и коровьевское пенсне, и усишки-перышки, и дребезжащий тенорок, и маленькие полупьяные глазки, чего никогда не было у живого оригинала. Не говоря уж о поступках!..

* * *

Михаил Афанасьевич Булгаков любил посещать нижнее фойе. Сядет скромненько в уголочек, наблюдает, покуривает, посмеивается. Байки актерские любил слушать безмерно, но сам в беседу не вступал. Хотя рассказчик, как вы сами понимаете, был отменный. В этом молодые актеры убеждались, посещая его на дому. Булгаков любил гостей и умел принимать их. Умел из обыкновенного вечера сделать праздник, запоминающийся надолго. Нехватка денег компенсировалась искрометным весельем. Шутки, анекдоты, розыгрыши!

Наши «старики» до конца своих дней вспоминали эти булгаковские вечеринки. Народу собиралось много. Бывали тут и участники «Дней Турбиных»: М. М. Яншин, Н. П. Хмелев, Н. В. Кудрявцев, Б. Г. Добронравов, М. И. Прудкин, В. Я. Станицын… Не пропускали этих «сборов» и Б. Н. Ливанов, и В. Л. Ершов, и Г. Г. Конский. Почти вся молодая мхатовская поросль отыскивала по вечерам адреса временных квартир опального русского писателя и драматурга, пока в середине 30-х годов он не купил кооперативную квартиру у Никитских ворот. Говорят: Сталин разрешил — тогда кооперативного строительства почти не было, между писателями шла драка за этот дом. Сталин любил Булгакова. Любил спектакль МХАТа «Дни Турбиных» по его роману «Белая гвардия».

Сейчас много мутной воды льют на эту странную заочную дружбу вождя и опального писателя. Анализировать истоки этой дружбы не пытаюсь, не мое это дело. «…Есть тьма искусников, я не из их числа…». Но «старики» утверждали, что если бы не заступничество Сталина, драматическая судьба Булгакова в одночасье могла стать трагической. В одночасье! Настолько сильна была «любовь» к Михаилу Афанасьевичу собратьев по искусству, исповедовавших в то время чистоту пролетарской идеологии в каждой литературной строчке, в каждом слове, даже если слово это красовалось на заборе. Без принужденья записывались они в стаи сторожевых псов, влезали в цепные ошейники и лаяли до хрипоты на все то, что было ненавистно.

Чего стоила, к примеру, сцена похорон сельского активиста, убитого кулаком, в спектакле «Выстрел» по пьесе Демьяна Бедного, поставленном в театре Революции (ныне театр им. Маяковского) где-то в конце двадцатых годов. В революционном театре поощрялась актерская импровизация. В определенном направлении, конечно. И вот в сцене траурного митинга высокое партийное начальство произносит пламенную речь. Примерно такого содержания:

— … Мы хороним нашего товарища, убитого злодейской пулей! — (Жест в сторону гроба, обитого красным кумачом). — Кто же убил его? Кто поднял на него руку? Враг нам известен, товарищи! — (Это уже зрительному залу). — Его убил белый офицер Алексей Турбин, главный герой спектакля «Дни Турбиных», идущего во МХАТе, неподалёку от нас!

Ну и дальше как полагается: «Доколе мы будем терпеть?!» и прочие выводы. Это ли не травля? Это ли не террор? И только железная рука Coco мягко отводила направленные на Булгакова стволы, уже готовые полыхнуть убийственным огнем. Возможно, это было со стороны «вождя народов» своеобразной игрой, понятной только ему одному, я утверждать ничего не берусь. Я только повторяю здесь то, что я ЛИЧНО слыхал от «стариков»: Булгакова от расправы «красных санкюлотов», имеющих документы членов Союза писателей, спас Сталин.

Хозяйственный был мужик, зря ничего не выбрасывал. И еще… Больше десяти раз приезжал Сталин во MXAT, чтобы увидеть «Дни Турбиных». Нравилась ему русская «белая» интеллигенция. Нравилась! В его окружении таких людей — независимых, свободных в своих суждениях и поступках — не было.

Интересно, с каким ощущением после сорок третьего он почувствовал на своих плечах шитые золотом погоны?! Но это так… к слову. И война, и погоны — все это впереди, все это еще только будет. А пока… А пока была жизнь, была молодость! И молодые актеры МХАТа напропалую веселились в гостях у гениального драматурга! Шутки, рассказы, розыгрыши!

Булгаков был непревзойденным мастером мистификаций. Брал, например, какой-нибудь незатейливый житейский факт и окружал его таким фейерверком неуемной фантазии, что от факта оставалась только… цветочная пыльца. Конский рассказывал, что у него, как у Чехова, где-то в потайном кармане возле сердца всегда лежали и грелись многочисленные, уже готовые сюжеты. А иногда они возникали тут же, за столом, с необычайной легкостью и изяществом, присущими его творческой манере.

Он, например, любил рассказывать о своих встречах или телефонных разговорах со Сталиным. И слушатели никак не могли понять, было ли это на самом деле, или же Михаил Афанасьевич в очередной раз дурит их. Тон в изложении фактов был (по-мхатовски) абсолютно правдоподобным, проверке же содержимое факта, естественно, не поддавалось. Приходилось услышанное принимать на веру.

Телефонный звонок. Михаил Афанасьевич снимает трубку.

— Слушаю… Булгаков.

— Здравствуй, Миша. Сталин говорит.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

— Как жизнь?

— Плохо, товарищ Сталин.

— В чем дело?

— «Дни Турбиных» сняли с репертуара.

— Ай-ай-ай, а я как раз хотел на днях посмотреть.

— Ничего не выйдет, к сожалению.

— Кто распорядился снять спектакль?

— Кто?.. Очевидно, директор МХАТа.

— Безобразие! Что хотят, то и делают! Ладно, разберемся…

Звонок в дирекцию. Голос в трубке:

— Кто у телефона? Директор МХАТа? Сталин говорит… Кто вам дал право снимать с репертуара спектакль «Дни Турбиных»? Почему такой произвол творится в адрес нашего известного драматурга? Что? Алло!.. Девушка, почему разъединили? Директора МХАТ!.. Директор? Что? Почему не может подойти к телефону? Умер? Только что?.. (Пауза). Нервный какой…

И во всех этих «сталиниадах» нуждающейся стороной был Иосиф Виссарионович! ЕМУ были необходимы беседы с Булгаковым, а не наоборот. Булгаков был для вождя тем фактологическим и нравственным камертоном, без которого управлять такой огромной страной, как Россия, было бы невозможно… Крик души, несбыточная мечта задерганного жизнью писателя о справедливой власти. Когда воздается человеку по делам его мгновенно, без каких бы то ни было чиновничьих препон и проволочек. Паек для души по первой категории.

В рассказах Конского вспоминается мне и еще один телефонный разговор Булгакова. Нет, не со Сталиным. На этот раз в телефонной трубке приятнейший женский голос:

— Михаил Афанасьевич?

— Да.

— Здравствуйте, дорогой Михаил Афанасьевич. — Голос растекается малиновым сиропом. — До вас дозвониться — целая проблема!

— Простите, с кем имею честь?

— С вами говорят из редакционного отдела киностудии «Мосфильм»… Вы совсем нас забыли, Михаил Афанасьевич… Как почему? Не звоните, не посещаете, а нас многие посещают, отказываетесь от сотрудничества с нами… Такой писатель — и ни одного сценария на «Мосфильме», это же конец света!..

— Да я, видите ли…

— Можете не продолжать, Михаил Афанасьевич, все понятно, вы жутко заняты… Иначе и быть не может… Такой писатель!.. У меня к вам конкретное предложение. Вы выбираете для нас час-два свободного времечка, мы присылаем за вами машину, привозим на студию и заключаем с вами договор… На киносценарий для «Мосфильма»… Как чей? Ваш, Михаил Афанасьевич, ваш. Мы вам платим хорошие деньги, а от вас потребуется только назвать идею будущего сценария и примерный его сюжет. Так… в двух-трех фразах. А потом сидите, пишите, творите, со временем мы вас ограничивать не станем. Такой писатель!

— Премного благодарен… — Булгаков кое-как прерывает напористый поток женской речи. — Да, конечно, деньги никогда не бывают лишними… В таком случае… В таком случае, говорю, у меня к вам конкретное предложение. Я вам сейчас могу назвать идею будущего киносценария… Да, по телефону… Можете записать… Итак, название: «Пожар в московском зоопарке». Нет, можно, конечно, и в ленинградском, но у меня в московском… Краткий сюжет: в Москве сгорает зоопарк. Звери остаются без крова над головой. Отцы города решают обратиться к москвичам с просьбой распределить зверей по квартирам. На время, конечно, пока не будут выстроены новые вольеры. Что? Конечно, комедия!.. На другой жанр этот сюжет и не тянет… Начинается процесс переселения животных. Каждый берет себе зверя исходя из особенностей характера. Своего, конечно… Кто попугайчика осчастливил, кто пантеру, кто крокодила. Необустроенным остался только питон. Очень уж был длинен. Пришлось поселить его в коммунальную квартиру. Вот, в основном, и весь сюжет: три дня жизни в коммуналке.

— И… это все? — голос в трубке стал скучным и растерянным.

— Все.

— А что сталось с питоном?

— Сдох, разумеется. От тоски по неволе. Ровно через три дня. Или сбежал.

— Да-а-а… это очень интересно… Хорошо, мы вам еще позвоним. (Бип-бип-бип-бип…)

Больше никаких телефонных звонков из редакционного отдела «Мосфильма» Михаилу Афанасьевичу не поступало.

* * *

В самом конце шестидесятых Нина Ивановна Гуляева тоном абсолютно безапелляционным сказала мне:

— Мы тут со Славой подумали (Слава — это Вячеслав Михайлович Невинный, муж Нины Ивановны), так вот, Коля, мы со Славой подумали и решили: хватит играть за кулисами в «Мастера и Маргариту». Пора тебе писать пьесу с таким же названием. Ты напишешь, а я поставлю.

— То есть ты предлагаешь мне инсценировать роман Булгакова «Мастер и Маргарита»?

— Ты догадлив.

— Ну, не знаю… Попробую.

— Пробовать поздно, надо начинать.

— Хорошо. Завтра же и начну.

— Сегодня!

Так начался наш двухгодичный сладостный плен в окружении жильцов «нехорошей квартиры» номер пятьдесят, римских легионеров и фанатичных обитателей древнего Ершалаима. Первый вариант пьесы мы с замиранием сердца вручили вдове Булгакова Елене Сергеевне. На предмет рецензии и одобрения. (О противной оценке думать не хотелось.)

Елена Сергеевна жила в доме, расположенном у начала Суворовского бульвара, рядом с церковью Федора Студита, дворовой церковью отца Александра Васильевича Суворова. Квартира ее на первом этаже, вернее, кухонное окно, выходившее во двор, пользовалось у местных алкашей уважительной известностью. Любой жаждущий, имея в кармане бутылку водки и двух товарищей за спиной, мог постучаться в это окно в самый неурочный час. На стук обычно открывалась форточка и мелодичный женский голос спрашивал, что угодно просящему.

— Нам бы стаканчик, хозяюшка… Мы с возвратом, чес-с-слово!

Ответ хозяйки разил стоящих за окном наповал:

— Простите, вы какой стакан предпочитаете: тонкий или граненый?

Это было уже слишком!

— Да нам все равно!.. То есть мы хотим сказать… Вы не бойтесь, мы вернем в целости и сохранности…

И ведь возвращали! Со словами благодарности, если в кухне еще горел свет, а если время было уже позднее, чистая граненая (или тонкостенная) посудинка помещалась аккуратно на жестяном оконном сливе снаружи.

Елена Сергеевна нашу инсценировку попервоначалу не очень одобрила. Она вообще считала, что не стоит этот роман переводить на язык сцены. Так она, во всяком случае, нам сказала. И понять ее можно было: какие-то незнакомые ей люди взялись перекраивать любимое произведение мужа, где она была главной героиней, подругой Мастера, его Маргаритой. Она была непосредственным участником создания этого гениального творения Булгакова, этот роман слился с нею, стал ее биографией, ее судьбой. И тут вдруг нате вам, какая-то пьеса… Что-то куда-то ушло, герои, как шахматные фигурки, переставлены на другие клетки. Все непривычно, неудобно…

— Что ж, попробуйте доработать, — сказала она нам на прощание. — Может, что и изменится к лучшему.

Последующий вариант пьесы тоже не вызвал у нее особенного восторга, но, во всяком случае, не было и категорического отказа. Решили все-таки ставить, сцена выявит и хорошее, и плохое.

И тут во всю мощь заработала неукротимая режиссерская энергия Нины Ивановны Гуляевой. С восторженностью неофита она репетировала с актерами, делала декорации, шила, клеила, выторговывала у меня оставленные за ненадобностью для пьесы какие-то фрагменты «Мастера и Маргариты». Казалось, прорвался долго сдерживаемый водный поток и несет за собой все и всех. Любое сопротивление было бесполезным — все равно смоет. Меня она называла соратником.

— Соратник мой… дерганый, — ласково говорила она, поглядывая по сторонам озабоченными глазами.

Актеров в репетициях было занято много. Нам хотелось вывести на сцену всех героев булгаковского романа, не пропустив даже самых малых персонажей. Конечно, тут сказалась наша неопытность в постановке произведения такого масштаба. И, как ни странно, большая любовь. Она всегда идет рядом с неопытностью. Две компоненты, которые поддерживают друг друга.

В репетициях были заняты все возрастные поколения актеров. Понтия Пилата играл Юрий Леонидович Леонидов, Берлиоза — Борис Александрович Смирнов (наш бессменный Ленин), буфетчика Сокова — Николай Павлович Ларин, Маргариту — Валя Калинина, Коровьева — Вячеслав Невинный, Иешуа Га-Ноцри — Саша Дик, Воланда — Слава Желобов, кота Бегемота — Леша Борзунов, Афрания — Женя Киндинов, ваш покорный слуга — Мастера.

Весной семьдесят второго состоялся показ. Спектакль в репетиционных ширмах был выгорожен в нашем кинозале. Смотрел худсовет, смотрел Ефремов и чуть ли не вся труппа. После просмотра тут же состоялось обсуждение увиденного. Худсовет в основном высказался положительно. Помню слова Михаила Михайловича Яншина:

— У меня во все время просмотра было такое чувство, что рядом со мною незримо присутствовал мой друг Миша Булгаков.

Ефремову спектакль не понравился.

— Что это за пионерский театр? — сказал он. — Где ваше личное отношение к роману? Нынешний взгляд на него?

Этими (примерно) словами была похоронена первая на Москве попытка воспроизвести на сцене гениальное творение Михаила Афанасьевича Булгакова.

Возьмись Олег Николаевич поправить, что-то изменить в нашей работе (что он обычно всегда и делал как художественный руководитель), уверяю вас, уважаемый читатель, мог бы получиться замечательный спектакль. Без всяких скидок на собственное участие. Но… не судьба. Или, наоборот, судьба.

До сих пор мне видятся так, как будто это происходило вчера, герои «Мастера и Маргариты», воплощенные нашими актерами: и трепетная, как натянутая струна, Маргарита Вали Калининой, и круглая, как шар, плутоватая голова кота Бегемота — Борзунова, и нахальные, прозрачные со слезой глаза Коровьева — Невинного, и вальяжная, в белом чесучовом костюме фигура Берлиоза — Смирнова, небрежно объясняющего на Патриарших прудах Ивану Бездомному (Ивану Власову) его ошибку в попытке воссоздать историческую биографию Иисуса Христа…

Да-а… воспоминания, как и рукописи, не горят… А все начиналось с веселого актерского «трепа» в закулисном фойе в свободное от пребывания на сцене время.

Кино

Течет ручеек. Тонкий, как стеклянная ниточка, струйкой покидает он набухшую лунку родника и начинает красться по земле. Он не спеша ощупывает, словно обнюхивая, встречающиеся на его пути предметы: камешек, комок засохшей глины, ветку, уроненную в полете птицей. Все они кажутся ему неодолимыми препятствиями, и он терпеливо обходит, обтекает их то с одной, то с другой стороны, не обращая никакого внимания на удлиненность и кривизну пути. Иногда и назад приходится возвращаться, течь вспять. Но, сделав петлю, вновь уходит вперед, туда, куда неодолимо влечет его земной уклон. Постепенно из ручейка он превращается в ручей, потом в речку, в реку… А уж потом — в Волгу! А Волга, говоря словами чеховского героя, впадает в Каспийское море. И это не надоевшие слова учителя гимназии. В этом есть глубокий смысл: если ты — Волга, ты должна впадать в Каспийское море. Без Каспийского моря нет Волги.

Актерская судьба чем-то походит на этот ручеек. И крутится, и вертится, и изгибается. Перед преградами. Реальными и вымышленными. И только две вещи не дают актеру сникнуть душой на этом ухабистом пути его. Первое — это ощущение того, что существует еще где-то далеко позади тот маленький, не больше двух сложенных вместе мужских ладоней, родничок, и что его чистая влага еще доходит до него, теперь уже переполненного всякими подпитками слева и справа, и, второе, что где-то впереди ждет актера ЕГО Каспийское море. Без этих двух ориентиров творческая жизнь останавливается. Ручеек или высыхает, или превращается в болото.

* * *

Для театрального актера, что ты там ни говори, любая творческая работа вне стен театра в какой-то степени все равно отхожий промысел. Будь то радио, телевидение, концертная деятельность. И это несмотря на то, что все это приносит актерской душе определенное творческое удовлетворение, не говоря уже о материальном.

Кино в этом ряду стоит несколько особняком. Оно дает актеру одну из главных компонент в его судьбе — известность! И неважно, на что она тянет по качеству: на пьедестал или на ходули, все равно — бугорок. И тебя всем видно, и твой горизонт раздвинулся на какое-то деление. Вот говорят: сыграл актер гениально такую-то роль и наутро проснулся знаменитым. Не знаю, не уверен. Если он сыграл эту роль в театре, нимб знаменитости долго еще не будет сиять над его заспанным лицом. Кино — другое дело. Сыграл молодой артист более или менее прилично большую, выигрышную роль в фильме, глядишь — годичный пропуск на бессмертие ему подписан. Дальнейшее уже зависит от его ума, таланта и везения, что тоже немаловажно.

Мои отношения с кино складывались не просто, по принципу «то густо, то пусто». И надо признаться, что в этом «пусто» чаще всего виноват был я сам. Вернее, складывающиеся обстоятельства, к каким можно было отнести театральные, околотеатральные и обстоятельства личного плана.

Первые семь лет по окончании института я отдавал театру. И только театру. Каждый сезон приходилось играть по две и больше главные роли. А если учесть, что театром этим был «тот», старый МХАТ, а я был молодым актером, то нагрузка на мои плечи приходилась порядочная. И, естественно, о творческом голоде не могло быть и речи, чтобы искать его удовлетворения где-то еще на стороне. Кроме того, почти все свободное время в промежутках между дневными репетициями и вечерними спектаклями отнималось работой над телевизионными постановками. Деньги все-таки были нужны, а зарплата в театре была скромной.

Удобством было то, что все предварительные работы над этими телеспектаклями, то есть, собственно, репетиции, были тут же, в театре, ходить далеко было не нужно. После нескольких прогонов в студии на Шаболовке (потом в Останкино) в гримах и костюмах спектакль сразу же, без предварительной съемки, выходил в эфир. Чего ты недоговорил, недоиграл, недовыразил — все тут же становилось достоянием истории. Поправить ничего нельзя, второй дубль предусмотрен не был. Но вскоре их стали снимать на видеопленку, и выход в эфир стал повторяем.

Вспоминаю первую мою большую работу на телевидении. Это была роль Никитина в спектакле по повести Чехова «Учитель словесности». Его много лет неоднократно показывали на экранах. И немудрено. В нем были заняты замечательные мхатовские актеры: Грибов, Кторов, Муравьев. Ему даже присудили какую-то международную премию на фестивале телевизионных спектаклей в Болгарии. Кажется, она называлась «Золотая шкатулка». Да… что-то в этом роде. Эти телевизионные постановки являлись как бы промежуточным звеном между собственно театральными спектаклями и кино. Хотя, повторяю, многие из них были в высшей степени интересны, имели свое лицо и, как говорится, несли на себе печать высокого искусства.

Мое вхождение в «настоящее» кино начиналось с небольших ролей. Это, очевидно, в какой-то степени и предопределило отдачу всего себя целиком театру. Слишком велика была разница в качестве, в «интересности» тех и этих работ.

Первой моей работой в кино была небольшая, второго плана, роль в фильме режиссера Габая «Лебедев против Лебедева», студия «Мосфильм». Сюжет картины — жизнь и быт молодых ученых-«шестидесятников». Идея — борьба хорошего с лучшим. Фильм по тем временам получился неплохой, но… не более того. Из светлых сторон можно отметить знакомство с интересными людьми: актерами Михаилом Державиным, Володей Рецептером и, конечно, с самим Габаем, одноглазым режиссером, похожим на сказочного интеллигентного пирата. Он воевал, служил в бомбардировочной авиации, его сбивали… Через Володю Рецептера, с которым после этого фильма мы подружились, мы с Габаем, который сейчас живет в Штатах, обмениваемся приветствиями и поклонами. До сих пор.

Следующим моим заходом на киношную территорию было приглашение попробоваться на главную роль в фильме по роману Кожевникова «Щит и меч». Режиссер — Басов! Владимир Павлович! На роль Вайса пробовалось много актеров. Под конец кинопроб остались двое: я и Станислав Любшин.

— Черт тебя знает, Кольк, что у тебя за лицо! — с досадой восклицал Владимир Палыч, уже не глядя на меня своими шальными глазами. — В профиль посмотришь — ариец как ариец! А глянешь спереди… обыкновенная, круглая, рязанская рожа… Что тут придумать — ума не приложу… Ладно, с Вайсом подождем. Сыграешь у меня унтер-офицера Хакке.

Так и попал я в огромнейший актерский коллектив, с которым каким-то чудом управлялся и выстраивал фильм удивительный кинорежиссер Владимир Павлович Басов.

Он принадлежал к плеяде тех знаменитых молодых капитанов, которые прошли войну и по ее окончании сели за парты ВГИКа. Это они, молодые капитаны — Басов, Чухрай, Габай, Хуциев, Тодоровский и многие другие, — это они подняли на огромную высоту советский кинематограф пятидесятых-шестидесятых годов. Это они… но я, кажется, влез не в свое дело. Это прерогатива наших кинокритиков. Прошу прощения у уважаемых читателей.

Съемки у Басова проходили легко, весело, продуктивно. Он никогда не замыкался ни в сценарии, ни в трактовке образа, ни в архитектонике уже обдуманных им сцен.

— Ты чего такой кислый, будто по ошибке стакан уксуса хватил? — говорил он актеру на площадке. — Текст не нравится? Почему? А как бы ты хотел сказать? Ну так и скажи! Да что ты мне сценарий в нос суешь!.. Я его знаю лучше, чем ты… Говори, как тебе удобно!..

И актерам у него на съемках действительно было удобно. Он четко видел главную мысль, главную идею фильма и никогда не обращал внимания на побочные мелочи. Подумаешь: километр туда, километр сюда, главное — вперед!

После «Щита и меча» у меня несколько лет был перерыв. И только где-то в начале семидесятых, когда атмосфера в театре в связи с приходом Ефремова несколько изменилась, стала для меня менее благоприятной в смысле занятости, качестве получаемых ролей, я вновь стал поглядывать в сторону кино.

На «Мосфильме» запускалась в работу картина о знаменитом советском педагоге, авторе книги «Сердце отдаю детям» Сухомлинском Василии Александровиче. Режиссером была Юлия Ипполитовна Солнцева, бывшая жена Довженко. Она еще в какой-то степени сохранила былую красоту и вальяжную стать звезды немого кино двадцатых годов, когда она блистала в «Аэлите», в «Папироснице из Моссельпрома».

Съемки проходили в Новгороде-Северском, чудесном городке, стоящем на крутом берегу Десны. Старинные монастыри, тенистые парки, река под крутой горой, заливные луга, сосновые боры за поймой. Когда-то этот город был легендарной столицей князя Игоря. Отсюда он уходил в свой знаменитый поход на половцев, закончившийся вечной трагедией и вечной славой в умах и душах потомков. Свидетельство тому — нетленные строки «Слова о полку Игореве».

Главную роль, Сухомлинского (в сценарии это было другое имя), играл Сергей Федорович Бондарчук. Впервые я познакомился с ним на кинопробах, которые, кстати, он и проводил. Надо сказать, что Сергей Федорович очень много помогал Солнцевой в этой работе и как актер, и, главное, как режиссер, организатор всего, что происходило на съемочной площадке.

Я в этом фильме играл роль тракториста, отца двоих детей, который воспитывал их ну совсем не по педагогической системе Сухомлинского. То есть не воспитывал. Он работал, выпивал, буянил, ревновал ко всякой штанине свою красавицу-жену, которую, кстати, играла Скобцева. Короче, был нормальным мужиком из глубинки, портрет которого известен всей стране, без обязательной афиши «Их разыскивает милиция».

Из Москвы на съемки я уезжал вместе с Сергеем Федоровичем. В купе кроме нас ехали еще каких-то двое мужичков, похожих друг на друга, с объемистыми кожаными портфелями, которые они держали на коленях. Бондарчуки запаздывали. Мы с женой, провожавшей меня, вышли на перрон. Наконец появился Сергей Федорович и Ирина. Молодые, нарядные, красивые. Она подтолкнула его к вагонным ступенькам и со смехом сказала:

— Двух мужей сразу провожаю.

— К счастью! — сказал Сергей Федорович.

Поезд тронулся незаметно. Перрон с женами поплыл назад. Мы стояли у раскрытой вагонной двери и махали руками.

— Коля, — тихонько сказал Сергей Федорович, не поворачиваясь в мою сторону и продолжая приветливо помахивать рукой, — ты выпить с собой не везешь?

Я покраснел неизвестно от чего.

— К сожалению, нет, Сергей Федорович. Мне как-то это и в голову не пришло.

Он посмотрел на меня своими украинскими, со слезой, глазами.

— А мне пришло в голову, но ничего сделать было нельзя. Жена была бдительна. Прямо из застолья, без всяких заходов — на вокзал!

Мы помолчали.

— Ну, что ж, — со вздохом сказал Сергей Федорович, как бы подводя черту под нашей паузой, — нет так нет… Значит, не судьба!

Мы грустно пошли в свое купе. Открыв дверь, Сергей Федорович приветливо поздоровался с нашими попутчиками, которые все так же молча сидели на лавке с портфелями на коленях. При виде Сергея Федоровича они, как по команде, вскочили и чуть ли не в один голос воскликнули:

— Сергей Федорович, мы вас узнали!.. Вы наш любимый артист!

Он засмущался (он удивительно симпатично смущался).

— Спасибо, — сказал он. — А это мой товарищ, тоже артист… Из МХАТа…

— Очень приятно. А мы инженеры, едем в командировку… Сергей Федорович, тут такое дело… Вы нас извините, пожалуйста, но… Вы бы не хотели… и ваш товарищ тоже… с нами закусить.

И, щелкнув замками, они одновременно, как волшебники в сказочном мультфильме, отбросили портфельные крышки. Стройные ряды бутылочных горлышек предстали перед нами во всем своем неподвижном и грозном величии. Пауза зависла в купе. Инженеры молча ждали решения. Сергей Федорович повернулся в мою сторону и произнес два слова:

— Значит, судьба.

Смысл этих слов ни для кого не был понятен. Кроме меня.

* * *

Таким вот образом, потихоньку-полегоньку, я стал восстанавливать свой киношный потенциал. Снялся в «Долгах наших» на «Мосфильме». Съемки проходили в берендеевских местах на Плещеевом озере, на реке Трубеж под Переславль-Залесском. Торфяные разработки, рабочие поселки, связанные тонкой нитью узкоколеек, великолепные сосновые боры. «И древностью повеет вдруг из дола…». Эти рубцовские слова можно полностью отнести к этой древней земле на границе Владимирской области. Владимиро-Суздальская Русь, наша прародина!

Фильм получился средний, хотя актеры, участвовавшие в нем, были прекрасные: Леонид Марков, Наталья Андрейченко, Сережа Никоненко, Люда Зайцева, Лида Федосеева-Шукшина. Бывает иногда такое: по частям вроде все хорошо, а целое не складывается.

Потом была работа на «Ленфильме» в «Весенних перевертышах» по Тендрякову. Что-то снимали на Кишиневской студии… Где-то еще, где-то еще… По большому счету, все это можно отнести к разряду обыкновенной поденщины. Снимался, чтобы не потерять навык в профессии и чтобы режиссеры не забывали.

Прорыв, хоть и небольшой, случился у меня там, где я, честно говоря, не ожидал. Московский режиссер Живолуб пригласил меня поучаствовать в съемках фильма на Свердловской киностудии под названием «Я буду ждать». Сюжет не отличался особой замысловатостью. Любовный треугольник. Вершина треугольника красивейшая женщина, ленинградская актриса… Аня Л… Два других угла занимали я и молодой Николай Еременко. Отца его играл Константин Степанков.

Фильм, что называется, получился. Его много раз «крутили» по каналам телевидения. Был он чист, не замутнен излишней значительностью, легко находил отклик у зрителей, то есть полностью отвечал законам современной мелодрамы. Была там у меня такая сцена: мы с Аней сидим вечером на скамейке в парке, выясняем отношения. Подходят трое парней с определенными намерениями: «Дай закурить», «А твоя баба красивая» и т. д. Мой герой (кажется, фамилия его была Старов, да, точно, доктор Старов, Аня еще называла его Старый). Так вот, мой герой, оценив ситуацию, спрашивает у этих амбалов, есть ли у них оружие. «Оружия нет, не бойся, — отвечает один из них. — Мы и без оружия с тобой управимся» (примерно). И тогда мой герой говорит: «Оружия нет — это хорошо! Так вот… слушайте, парни. Сейчас я доберусь до одного из вас и перекушу ему горло… Пока двое других будут убивать меня… Жребий будете бросать или мне самому из вас выбрать?»

Ну, естественно, парни, огрызаясь, отступили, честь женщины и моя жизнь были спасены…

Ах, как же нравилась зрителям эта сцена! Особенно зрительницам. Многие из них до сих пор помнят ее, хотя фильм давно уже, к сожалению, вышел в тираж.

Мне нравилась Свердловская киностудия. Там хорошо относились к актерам, на съемках все удивительно успевали без спешки, без ненужного крика и нервотрепки. И фильмы получались добрые, основательные, где-то похожие на те книжные сборники, что до революции выпускались в России под рубрикой «Библиотека для семейного чтения».

Следующим после «Я буду ждать» был у меня двухсерийный фильм «Главный конструктор». Это была картина об изобретателе танка, знаменитой «тридцатьчетверки», Михаиле Ильиче Кошкине (его играл Борис Невзоров). Моего героя звали майор Гаевой, представитель Генштаба. Съемки были трудные, «зимние». Я впервые почувствовал, как танковая броня может раскаляться не только от тепла, но и от холода.

О непростых взаимоотношениях бывших друзей, о постижении своей судьбы, своего характера, о мучительном разладе души повествовал еще один фильм, связанный у меня со Свердловской студией: «Гонка с преследованием». Снимал его, кажется, ленинградский режиссер Вишневский. Главные мужские роли исполняли актер донбасского театра Миша Голубович и я. Его герой был с отрицательным окрасом, ну а мой с положительным. Главную женскую роль играла Люда Чурсина.

Съемки проходили в красивейших местностях Урала, на реках Каме и южнее, на Белой в Башкирии. Жили мы на турбазе «Агидель». В те времена Белая была удивительно красивой рекой. Вода в ней была чистая, как слеза. Сухие сосновые боры росли на холмистых берегах. Непуганые лоси приходили на водопой даже в дневное время. Воздух был насыщен ароматом лесных и луговых цветов. Рыбы в реке Белой было столько, что как ты только входил в реку, рыбная мелочь тут же начинала щекотать босые пальцы ног.

Вечерами после съемок мы разводили на берегу костер, варили уху, пели тихие песни, рассказывали истории, которыми обычно делятся у вечернего огня. И вот тут, на берегу Белой, я услышал от Миши Голубовича удивительную историю, которая, исходя из тех событий, что происходили в ней, переступила привычную нам черту правдоподобия и осветила яркой вспышкой темные, неисследимые закоулки человеческой души.

Баллада о пропавшей разведке

Вначале надо оговориться, что Миша Голубович не был участником тех событий, о которых он рассказал нам. Их ему поведал другой человек, а вот уж этот, другой человек, был главным действующим лицом и свидетелем всего того, о чем вы сейчас услышите.

Если подойти с меркой строгого отбора, то двадцатый век подарил Украине двух личностей, из которых народная молва, народная память сделали национальных, со сказочным оттенком, героев. Я говорю о легенде времен гражданской войны, хозяине Гуляй-Поля, изобретателе знаменитой тачанки Несторе Махно и партизанском вожаке времен Отечественной Сидоре Ковпаке. Литература, театр, кино не обделили их своим вниманием, рассматривая одного через темные, другого через светлые очки.

В советский период сама фамилия Махно была нарицательной. Особенно после фильма «Пархоменко», где Чирков вымазал его всеми черными красками, которые только есть в природе. Тут и самогон, и длинные волосы, и «Любо, братцы, любо»… А я видел парижскую фотографию, снятую незадолго до его смерти в тридцать четвертом году. Молодое лицо, облик мастерового, короткие усы, короткая стрижка, рубашка-косоворотка. В Париже Нестор Махно зарабатывал себе на жизнь плотницким ремеслом в каком-то театрике и еще тем, что по вечерам пел в кабаках частушки под балалайку, с известным припевом после каждого четверостишия:

За что боролись,

На то и напоролись!..

Ну, да Бог с ним. Сейчас не о том речь. В семьдесят третьем году на киностудии им. Довженко был запущен в производство трехсерийный экранный фильм «Дума о Ковпаке». Режиссером фильма был Тимофей Васильевич Левчук, личность в киношных кругах не менее легендарная, чем герой его картины. Миша Голубович играл в этом фильме одного из сподвижников Сидора Артемьевича, кажется, Карпенко, командира роты автоматчиков — личной охраны Ковпака. Военным консультантом картины был начальник разведки ковпаковской армии генерал Войцеховский.

Войцеховский любил актеров, любил сам непростой процесс съемок и своими советами, своими удивительно живыми рассказами о партизанских буднях, ставших уже историческими, хрестоматийными, помогал, чем мог, устроителям фильма и актерам. Однажды, сидя у костра после съемок, кто-то из актеров (может, и сам Голубович) попросил его рассказать какой-нибудь случай из партизанской практики, который почему-либо не вошел в уже известную историю о Ковпаке и его армии.

Войцеховский помолчал какое-то время и, как бы на что-то решившись, сказал:

— Ладно. Расскажу вам один случай из моей партизанской практики… Он действительно не вошел ни в какие, так сказать, анналы, и не потому, что над ним довлеет гриф «совсекретно», а потому, что объяснить это событие простыми человеческими понятиями мне представляется делом заведомо трудным или даже невозможным. Суть вкратце такова.

Весной сорок четвертого к немцам в глубокий тыл была отправлена наша разведгруппа в составе десяти человек. Ей предстояло пройти больше сотни километров и разведать пути предстоящих рейдов партизанской армии. Время на выполнение задания отводилось, допустим, восемь дней. Плюс два добавочных, контрольных. Итого — десять. По прошествии основного времени группа с задания не вернулась. Прошло добавочное — результат тот же. В штабе Ковпака заволновались. Войцеховский срочно отправляет по старому следу проверочную группу. Ей ставилось задача хоть что-то прояснить в судьбе пропавших разведчиков. Никаких разведдействий, никаких боестолкновений. Только то, что приказано. «От» и «до».

Проверочная группа задание выполнила. Она узнала о судьбе пропавшей разведгруппы. Больше того, как страшное доказательство в партизанский лагерь были доставлены на двух крестьянских телегах все десять разведчиков. Все они были мертвы, тела их страшно изуродованы. О характере этих злодеяний Войцеховский даже по прошествии четверти века не нашел в себе силы подробно рассказать. Только махнул рукой и нехотя пояснил, что пятиконечные звезды, вырезанные на груди мертвых разведчиков, были самыми «гуманными» знаками, оставленными озверевшими нелюдями.

По рассказам ребят из проверочной группы, разведка попала в засаду у лесного хутора. Судя по характеру засады и по тому, что было сделано с мертвыми разведчиками, это было делом рук бандеровских «лесных братьев». Немцы на такое были не способны. Редко видел Войцеховский Ковпака в таком гневе. Редко, а может, и никогда. Обычно сдержанный, Сидор Артемьевич тонко кричал во весь голос:

— Найти! Найти мне этих катюг! Прекратить все операции! Заниматься только этим! Это — приказ!

Как гончие по горячему следу, кинулись партизанские группы в район разыгравшейся трагедии. Вынюхивая, высматривая, выслушивая, пропуская сквозь мелкую разведсеть любую информацию, добытую всевозможными путями, группа Войцеховского вскоре нащупала тоненький путеводный волосок. Установили наименование бандеровского отряда, устроившего засаду, места, где он отсиживался, даже командира.

Стянули поисковые группы в нужный район леса, вырезали охрану, вскрыли замаскированный лаз, закидали подземелье гранатами, кинулись в дымную мглу, выметая автоматными очередями все крысиные закоулки разветвленных ходов. Добрались до центра схрона, где было логово самого «батьки», «друже проводника» или как там еще его называли, и (есть справедливость на Божьем свете) взяли его живым, без единой царапины (всех остальных членов банды положили), выволокли наверх и бросили на широкий пень, как будто нарочно оказавшийся поблизости.

Суд вершили тут же, на месте. В трибунальскую тройку вошли Войцеховский, командир роты автоматчиков и начальник кавалерии. Партизаны, еще не отошедшие от скоротечной схватки, молчаливым кольцом окружили поляну. Процедура суда обещала быть недолгой.

— Фамилия, имя, отчество?

«Батько» молчал. На вид ему было лет сорок. Крепкий, плотный, в распахнутом немецком френче, в «мазепнике» с трезубцем на голове, с подбритыми висками и затылком, он тяжело, неподвижно высился на пне, глядя перед собой белыми от ненависти или от долгого пребывания во тьме глазами. От времени до времени он судорожно, словно бы ему не хватало воздуха, вздергивал верхнюю губу, обнажая ряд зубов в золотых коронках, и тогда казалось, что во рту у него вспыхивает короткое пламя.

— Значит, не хочешь назвать себя? — продолжил допрос Войцеховский. — Ладно, твое дело… Ну тогда, может, покаяться перед смертью хочешь?

— Ты не поп, чтобы каяться перед тобой, — хриплым голосом отозвался «батько», утирая лицо связанными спереди руками. На правом запястье его золотом сверкнули большие часы с браслеткой. — Тоже мне, поп! — он криво растянул лицо.

— А над мертвыми зачем издевались? — все так же спокойно, не повышая голоса, продолжал допрос Войцеховский.

— Живых не было! — отрезал бандеровец.

Партизаны, стоящие кругом, при этих его словах грозно загудели.

— Ну, все понятно, — подытожил Войцеховский. — Ребята, кто там?.. Ведите его…

Петля из красного телефонного кабеля уже болталась на ближнем суку.

— Нет, погоди! — заволновался кавалерист. — Пусть эта псина ответит мне… Ну, пострелял ты наших, пострелял! Ладно, больно, но тут можно смириться. Война! Вы нас — мы вас. Но катовать-то зачем? Зачем звезды вырезать?! Зачем вспоротые животы землей набивать?! Ведь такое ни один фашист не сделает… А тут своих братьев… славян!..

Как будто скрытая до сих пор пружина подбросила и развернула атамана:

— Ты мне не брат, слышь, ты! — оскалясь, закричал он. Казалось, желтое пламя, как из патрубка пулемета, вылетело из его рта в сторону кавалериста. — Ты коммуняка и москаль! Моя б воля… я всех бы вас на корм собакам извел! Не лезьте, не суйте ваши рыла на нашу неньку Украину! Не мешайте пахать нашу ридну землю нашим украинским плугом.

Голос его все тоньшал и дошел наконец до страшного, хриплого визга. Казалось, прорвалась какая-то плотина, и нечеловеческая ненависть мгновенно затопила всю лесную поляну. Кавалерист выхватил из ножен блеснувшую шашку:

— Голову на пень! — закричал он таким же хриплым от ненависти голосом, и глаза его стали похожи на глаза атамана. — Голову на пень, паскуда!

— На! — атаман отбросил подошедших к нему двух партизан и рывком положил голову на пень, сбросив «мазепник» наземь.

— Снимите часы с него! — скомандовал вдруг кавалерист, неизвестно почему.

Впоследствии он даже не мог объяснить, почему он это сделал.

— Часы не дам! — завизжал атаман и вцепился в них зубами.

Но кавалерист сдернул их с его руки и в то же мгновенье свистнула, крутнувшись, занесенная шашка. Отделившаяся голова упала на землю. Все замерли, не ожидая такого развития событий. Голова какое-то время задержалась на месте, потом, следуя уклону почвы, сделала один оборот, другой, замерла, вперив круглые, широко открытые глаза в кавалериста, точно огромным усилием отыскав его, секунду помедлила, потом разлепила мертвые губы, и в абсолютной тишине все услышали, как она тихо и четко сказала:

— Отдай часы!

………………………………………………………………………………………………

— Миш, этого не может быть! — после паузы сказали мы Голубовичу.

Он улыбнулся:

— Точно такие же слова, ну точь-в-точь те же самые, услышал от нас и Войцеховский. Тогда, в лесу под Киевом. «Этого не может быть», — сказали мы ему.

— И что он вам ответил?

— Он помолчал, улыбнулся и сказал, что в его возрасте обманывать людей как-то стыдновато. «Вы просили рассказать случай, который никогда не будет упомянут на страницах официальной истории? Я вам рассказал. А уж это ваше дело: верить или не верить».

Я почему-то верю в правдоподобность истории, поведанной давным-давно начальником разведки партизанской армии Ковпака. И не потому, что в жизни все может случиться. Это отписка, нежелание разобраться, что же на самом деле лежит в основании того или другого происшествия. Я просто на секунду представил градус ненависти, клокотавшей в груди бандеровского атамана, и тогда все стало на свои места. Ненависть! Это, может, самое сильное из чувств, движущее и руководящее человеческими поступками.

Свердловская киностудия оказалась для меня счастливой. Она как бы открыла двери других студий. В самое короткое время я снялся в «Ипподроме» на Одесской студии, «Дожде в чужом городе» на Довженко, «Братьях Рико» в Минске. Потом возобновились работы на «Мосфильме».

Съемки «Ипподрома» велись в двух городах: павильоны снимались в Одессе, а сам ипподром и все хозяйство, непосредственно к нему относящееся, было киевское. Все натуральные съемки представляются теперь, по прошествии лет, как один солнечный, счастливый день.

Беговые дорожки, посыпанные песком, деревянные скамьи ипподрома, горячие от солнечных лучей, забеги лошадей, впряженных в легкие, как будто выведенные тонкой кистью двухколесные «качалки», пирамидальные тополя, высящиеся копьями по периметру скакового поля.

Там я впервые познакомился с прекрасным артистом, легендой советского кино Олегом Петровичем Жаковым. В фильме он исполнял роль пожилого наездника. Загорелый, с ясными мудрыми глазами, с молодой, крепкой хваткой сильных рук, он был красив устоявшейся красотой, присущей некоторым пожилым людям, живущим в полной гармонии с окружающим их миром. Он любил компанию молодых актеров, мог выпить с нами стакан красного вина и, посасывая янтарный мундштук, часами слушал неимоверный актерский «трёп». Любил и сам поделиться интересными случаями из собственного, богатейшего событиями, актерского прошлого. Хотя, надо сказать, сам никогда на разговор не напрашивался. Откликался только в том случае, если чувствовал всамделишный интерес слушателей. А еще лучше, если слушатели были подготовленными.

Секрет его долголетней молодости, по его словам, состоял в том, что он вовремя уехал из Ленинграда. Коренной петербуржец, любивший, как и все ленинградцы, свой город, Олег Петрович, как только стукнуло ему шестьдесят, оставляет квартиру своим взрослым детям и уезжает с женой на Северный Кавказ. В Кисловодск. Там он покупает заранее присмотренный домик и счастливо живет в нем, занимаясь выращиванием своих любимых роз. Чтобы не забыть профессию, раз в год он брал небольшую роль в одной из снимающихся лент и, утишив творческий голод, вновь уезжал в свой тихий курортный Кисловодск.

На юбилее в Доме кино он был по-прежнему строен, ясноглаз, хотя волосы на голове были совершенно белыми. Серебро без черни.

Отсняв в летние месяцы все, что нужно было отснять на Киевском ипподроме, группа в конце августа перебралась поближе к своему дому, попросту переехала в Одессу. Ах, что может быть лучше, чем период конца лета — начала осени в этом легендарном южном городе! Как сытая красивая кошка, нежился он у голубого моря под бархатными лучами утомленного солнца. Шоколадные женщины, мужчины с ленивыми глазами, ласковая морская вода, светящаяся по ночам жидким пламенем. Вино в пузатых бутылках, горы зелени и фруктов на каждом углу, так что даже жадные осы, насосавшись до одури перебродившего виноградного сока, лениво отдыхают на краях прилавков. Рай! Просто земной рай! Если бы не работа. Режиссер «Ипподрома» Радомир Василевский умел и любил работать.

* * *

Моего героя в фильме «Ипподром» звали Александр Александрович (Сан Саныч) Крошин. Инженер Крошин помимо обычной обладал еще и теневой профессией. Он был, как бы теперь сказали, главой ипподромной мафии. Тотализатор, ставки, махинации с забегами лошадей, подкуп наездников, — всю эту подпольную индустрию курировал Сан Саныч, интеллектуал с раздвоенной душой. Он был человек богатый и, естественно, имел личную черную «Волгу». По тем временам иметь черную «Волгу» считалось верхом благополучия. Экономического или социально-политического. Выше «Волги» была только черная «Чайка».

Студия не имела в своем распоряжении машины подобной марки и окраса. Пришлось дать объявление в городскую газету: «Для съемок требуется…». Народ откликнулся. Но… трудность заключалась в том, что в то время я не водил машину. Значит, нужно было найти не просто «Волгу», но «Волгу» с шофером. И не только с шофером, а еще и с шофером, где-то похожим на меня. Ну хотя бы по росту и по общей комплекции. Это была задача не из простых, но… в Одессе при желании все можно было достать.

Нашлась и нужная машина, и шофер, похожий на меня. Более того, он был моим тезкой, тоже Николаем. Правда, на этом сходство наших биографий и кончалось. У Николая была редкая, можно сказать, уникальная профессия: он был гарпунер. Старший гарпунер китобойной флотилии «Советская Украина». На лацкане его пиджака поблескивала Звезда Героя Социалистического Труда. Николай был первым человеком в Союзе, освоившим профессию гарпунера. Учился он у норвежских китобоев (у «норвегов», как он их называл), а они секреты национального ремесла берегли, как тролли стерегут подземные клады. Но диплом китобоя они ему все-таки выдали. Потом уж у него у самого появились ученики, и один из них даже удостоился Звезды Героя.

Снимался Николай с большим удовольствием. Переодевшись в мой игровой костюм, в светлом парике «под меня», он беспрекословно выполнял все, что хотел от него режиссер. Свободного времени было у него вагон, охота на китов во всем мире была под запретом, китобойная флотилия «Советская Украина» тихо ржавела у пирсов Ильичевска. «Ржавел» в Одессе и первый гарпунер страны.

— Немного разгребемся со съемками, и я повезу тебя в Ильичевск, — говорил он мне время от времени. — Познакомишься с моим китобойцем!

Слово «китобоец» в его голосовой интерпретации звучало если не как «линкор», то уж никак не меньше «эскадренного миноносца».

В один из дней, свободных от съемок, Николай вытащил меня из гостиничного номера, не слушая никаких резонов, впихнул в салон знаменитой черной «Волги», и мы рванули в город-порт Ильичевск. Скорость он держал космическую, плоская причерноморская степь промелькнула в одночасье, и вот уже перед нами возникла ильичевская гавань, забитая под пробку, или, как говорят моряки, «под самый жвак», плавсредствами различных марок и достоинств. «Волга» подрулила к дальнему пирсу, мы вышли на набережную, и Николай, откинув руку в сторону акватории порта, торжественно объявил:

— Вот он, мой пенитель морей!

Я посмотрел в указанном направлении. У самой набережной, в уровень с ее бетонным краем, был пришвартован небольшой кораблик, похожий на длинное железное корыто. Мятые борта, низенькая рубка. На самом носу стояло что-то закутанное в просмоленную парусину. Я понял, что это и есть знаменитый «китобоец».

— Обратите внимание, какие обводы! — Николай влюбленными глазами оглядывал свой корабль, будто его вот-вот должны спускать со стапелей. — Какая конструкция! А если б ты знал, какая скорость! Торпеда!

Пенитель морей, почесываясь правым бортом о кранцы, сиротливо качался на хлюпкой волне. Палуба была пуста, и от всего увиденного мною веяло какой-то давнишней заброшенностью.

— Боцман! — громко позвал Николай.

Боцман, пожилой мужчина, неторопливо поднялся откуда-то из трюма и поздоровался со своим капитаном.

— Боцман, ты что, не видишь? У нас гость! Подать парадный трап!

Трап был подан, мы спустились на палубу.

— Стол накрыт?

— Обижаете, капитан.

— Ну, ладно, ладно… Показывай гостю наше хозяйство!

— Что тут показывать? Глаза есть — сам увидит.

— Боцман! — укоризненно протянул капитан. — Нужно показать гостю то, чего он никогда и нигде не увидит! Расчехли гарпунную пушку!

— Николай Иванович! — боцман был явно озадачен. — Пушка… опломбирована.

— Так сними пломбы.

Боцман снял пломбы и убрал парусину. Гарпунная пушка всем своим обликом походила на старинное морское орудие. Эдакую чугунную карронаду. Мощная, с коротким коническим стволом, она была смонтирована на круглом вертлюге. Двумя ручками ее можно было поворачивать по ходу китовой охоты в разные стороны. Гарпун с гранатой на конце заряжался со ствола. От всей ее конструкции отдавало старинным примитивом: эдакий многотонный «поджигняк».

— Возьмись за ручки, покрути! — уговаривал меня Николай. — Чувствуешь мощь?! А теперь представь, что ты на мокрой палубе в пятибалльный шторм гонишься за удирающим китом. Промахнуться нельзя! Каждую гранату норвеги продают за валюту. И в такой ситуации ты должен прицелиться живым глазом и… Боцман! — вновь не выдержал он. — У нас еще есть заряды в крюйткамере?

Боцман заметно побледнел.

— Есть, капитан.

— Тащи один сюда! Надо же гостю дать почувствовать, что такое настоящий выстрел из настоящей гарпунной пушки!

Теперь побледнел я. По особому блеску в глазах я вдруг понял, что «за галстуком» у капитана «сидит» не меньше «банки» любимого его армянского коньяку! А проследив взглядом возможную траекторию полета боевой гранаты, я почему-то понял, что она вопьется точно под ватерлинию высящегося перед нами в каких-нибудь сотнях метров высоченного борта флагмана, носящего гордое имя «Советская Украина». Еле-еле вместе с боцманом уговорили мы капитана отказаться от сомнительного, в высшей степени рискованного эксперимента. Я сказал что-то вроде того, что у меня от волнения дрожат руки и что мне необходимо срочно выпить рюмку армянского коньяку.

— Боцман!

— Все готово, капитан! Закуска на столе, горячее на плите! — засуетился боцман.

— Что там на горячее?

— Уха из султанки, на второе — жареная рыба, капитан.

— А?..

— Стоит! Армянский!

— Я надеюсь, не в единственном экземпляре?

— Обижаете, капитан!

Обед в кают-компании китобойца превзошел все ожидания. В Одессу мы вернулись поздно вечером. За рулем черной «Волги» сидел теперь ученик Николая. Тоже гарпунер. На лацкане его пиджака тоже поблескивала Звезда Героя Социалистического Труда.

* * *

К началу осени съемки «Ипподрома» были закончены. В октябре я прилетел в Одессу на озвучение. Управились быстро, чуть ли не за две смены. На третий день утром, доработав кое-какие мелкие остатки, я оказался свободным и решил сходить к морю. Отыскав тропинку, которая начиналась в тылу студии, за старым павильоном, я стал потихоньку спускаться с обрыва в сторону морского берега. Спуск, крутой вначале, постепенно становился более отлогим. Весь обрыв, довольно продолжительный, был засажен молодыми деревцами и кустарником: орехом, белой акацией, кизилом и какими-то еще растениями, называния которых были мне неизвестны. Вокруг было тихо. Стоял один из тех теплых, спокойных дней, какие случаются глубокой осенью на юге. Какая-то благостная тишина была разлита вокруг в воздухе. Никакой даже малый или даже мелодичный звук, вроде птичьего щебета, не нарушал ее. Не было слышно и моих шагов. Я был один. Я был растворен в этом мире тишины, покоя и света. Даже то, что я увидел за поворотом тропинки, не вывело меня из этого состояния.

Там, за поворотом, собственно, ничего особенного и не было. На ровной узкой терраске, срезанной когда-то землеройной машиной при посадке деревьев, на подсохшей, но все еще не утратившей своей зелени травке горел небольшой костер. Пламя лизало повешенный на треноге котелок, и пар, поднимавшийся над ним, говорил о том, что вода в нем вот-вот закипит. Парнишка, сидевший на корточках возле огня, чистил рыбу и укладывал ее рядком на расстеленную газету. На другой газете были разложены мытые помидоры, плети зеленого лука и серый хлеб, нарезанный крупными ломтями. Что-то еще там было нарезано, кажется, колбаса. В тени куста лежали рядком невскрытые бутылки толстого, темного стекла. Очевидно, с местным дешевым вином. А чуть в стороне, в тени другого куста, спали четверо мужиков. В телогрейках, в резиновых сапогах. Похоже, что рыбаки.

Потому, как недвижно, тяжело были разбросаны во сне их руки и ноги, видно было, что они очень устали. Проходя мимо, я замедлил шаги. Мне вдруг захотелось подойти к парнишке, молча присесть на корточки, войти в ритм его неторопливой работы и так и сидеть, не думая о бегущем времени, пропуская сквозь себя тишину и солнечный свет. Это было похоже на чувство, которое захватывает художника, когда среди персонажей картины он, где-то в уголке ее, помещает свой портрет.

Но… увиденное мною создавалось без моего участия, и я прошел мимо, не осмеливаясь нарушить эту хрупкую, вот-вот готовую исчезнуть красоту.

Искупавшись в море, наплававшись до одури в удивительно теплой для этого времени года воде, я не стал возвращаться в город прежней тропинкой, а пошел в гостиницу кружным путем.

* * *

По роду нашей актерской профессии мне часто приходилось бывать во многих городах нашей страны. От больших до не совсем больших и просто маленьких. И у каждого из них свое лицо, свой характер и даже свой гонор. Нет ничего увлекательнее разгадывать незнакомые города, докапываться до их внутренней сути, с тем чтобы впоследствии с полным основанием можно было сказать: «Энск? Да, знаю такой город». Или же: «Энск? Да, бывал там…». Есть разница, согласитесь.

Суть города, его характер — это не только его внешний облик, выраженный в естественной привязке к окружающему ландшафту, в планировке улиц, в устоявшейся архитектуре домов, но и та незримая аура, которую человек ощущает при первых минутах встречи, даже не пытаясь определить это явление.

Есть приветливые города, теплые. При первых шагах по его улице, идущей от вокзала, тебе почему-то кажется, что он тебе знаком, что ты уже бывал в нем не раз. Бывают города безликие. Никакие. Что-то кирпично-бетонное, с трубами и окнами. Есть чопорные города, замкнутые, холодные. В них даже в летнюю жару вспоминается о горящем камине.

Одесса в этом перечне занимает совсем особое место. Я не боюсь показаться навязчивым, лишний раз объясняясь в любви к этому городу. Просто он на протяжении всех наших встреч был на удивление щедр ко мне, делясь своими неисчерпаемыми запасами доброты, мягкого юмора, нежданными открытиями, знакомствами, короткими и длиною в целую жизнь.

* * *

Пришла как-то мысль вспомнить места, в которых в то или иное время мне приходилось сниматься в кино. Начнем с городов. Итак: Москва, Ленинград, Минск, Киев, Рига, Таллин, Калининград, Одесса, Чернигов, Ужгород, Новгород-Северский, Черновцы, Свердловск, Пермь, Архангельск, Уфа, Кисловодск, Переславль-Залесский… Деревни, поселки трогать не станем.

Больше всего фильмов, вернее — «съемочных дней», приходится на Москву, Ленинград, Свердловск, Одессу, Киев. Случались и зарубежные съемки. Немного. Один раз. Чехословацкая студия «Баррандов» снимала фильм «Освобождение Праги». А так как ее в основном освобождали советские войска, то на роли наших солдат и офицеров были, соответственно, приглашены и наши актеры. Пригласили и меня в Прагу на роль какого-то (в Москве сценарий читать не давали по причине отсутствия такового) офицера-танкиста. Я подумал, что роль будет эпизодическая, в творческом плане не очень интересная, но… отчего лишний раз не съездить в Прагу за казенный кошт.

Самолет Москва — Прага взлетел, опустился, и вот я уже в Праге, в отеле «Интурист», в отдельном номере. Завтра — съемки.

Километрах в ста пятидесяти к северу от Праги, в Судетских горах, стоял небольшой городок, вернее сказать, шахтерский поселок Кадан. В горах добывали бурый уголь. Когда его запасы иссякли, шахтеры покинули городок. Вот там-то студия «Баррандов-фильм» и снимала многие эпизоды из фильма «Освобождение Праги».

На другой день нас предупредили, что сегодня будут снимать эпизод, связанный с ночным боем. И участником этого эпизода был мой персонаж. Мы с чехом-ассистентом выехали из Праги в середине дня. Стояла ранняя весна. Шоссе на север было широкое, свободное. Светило солнце. Окрестные поля зеленели всходами хлебов. По ним тут и там спокойно паслись дикие олени и лани. В придорожных кустах гонялись друг за другом совершенно ошалевшие от безнаказанности и весеннего воздуха зайцы. Иногда они выбегали на середину шоссе и в горячечном темпе судорожно занимались любовью. В такие моменты движение на трассе замирало.

По прибытии на место мне выдали листки с напечатанной ролью, подобрали костюм полковника-танкиста, и я пошел знакомиться с экипажем танка, с которым на эту ночь мне предстояло делить боевую судьбу. Смысл эпизода, в котором я участвовал, заключался вот в чем: в маленьком чешском городке отряд немецкой зондеркоманды во главе с офицером расстреливает группу местных повстанцев. В это время в городок врывается с боем группа советских танков. Полковник-танкист (моя роль), увидя все происходящее, с гневом высказывает офицеру — командиру зондеркоманды — всю преступную бессмысленность подобной акции. Война-то, собственно, уже закончена! Немецкий офицер стреляется. Вот такой, если вкратце, немудрящий эпизод.

Стемнело. Пора было начинать репетицию. Наконец взлетела сигнальная ракета. И, Бог мой, что тут только началось! Даже во время войны этот городок не испытывал, мне кажется, таких боев! Ухали танковые пушки. Взрывались учебные взрывпакеты. Строчили пулеметы. Пехота поливала улицы автоматными очередями. Метались лучи прожекторов. А от того, что все патроны, начиная от пушечных и кончая автоматными, были, как вы сами понимаете, холостыми, грохот в узких городских улочках стоял оглушительный.

Водитель «моего» танка подвел его к заранее обговоренной черте. Я кое-как с непривычки выкарабкался по пояс из узкого люка и увидел такую картину: десятка полтора трупов в гражданской одежде, залитых кровью, лежало на мостовой. (Естественно, это были муляжи. Но на вид как настоящие!) А над ними в таком же количестве стояли немецкие солдаты во главе с их командиром. Руки немцев были подняты вверх, головы — виновато опущены. Я «выдал» офицеру весь накопившийся во мне праведный гнев, он под тяжестью моего монолога подносит «парабеллум» к виску. Выстрел. Офицер падает. Игровой эпизод окончен. Взлетает еще одна ракета, и на городок наконец падает долгожданная тишина.

В свете танковых фар видны были две кинокамеры, «юпитеры» и многочисленная съемочная группа во главе с режиссером Варвой. Он стоял, окруженный свитой участников съемок. Был он среднего роста, плотный, в темных, несмотря на ночное время, очках, в мятом берете и с массивной тростью, кончиком которой он время от времени постукивал по гусеничным тракам.

Разговор в группе был хоть и почтительным, ввиду присутствия режиссера, но бурным. Я, торча в люке, ничего не понимал из него, но, судя по всему, обсуждались достоинства и неувязки прошедшей репетиции. Рядом с Варвой стоял какой-то маленький, сухонький наш генерал в военном плаще с генерал-лейтенантскими погонами. Он молчал, как будто все происходящее вокруг его не касалось. «Наверное, военный консультант», — подумалось мне. И точно. Через какое-то время Варва обратился к нему с вопросом. Переводчик тотчас же любезно перевел:

— Что скажет товарищ генерал по поводу только что им увиденного?

Генерал помолчал, как бы собираясь с мыслями, и коротко, по-военному ответил:

— Все враньё.

Переводчик тут же перевел в обратную сторону: «Все враньё». В окружении прошелестело по-чешски: «Все враньё», «Все вранье». Повисла пауза. Я затаил дыхание. Наблюдать подобные спектакли для меня — высшее творческое наслажденье!

Варва помолчал, повозил тростью по мостовой и задал генералу новый вопрос. Ситуация была настолько понятной, узнаваемой, что я без переводчика понял содержание вопроса, но тот все-таки тотчас разгладил его перед генералом:

— А что надо сделать, чтобы походило на правду? Как это было бы в действительности?

Тут генерал не стал брать паузу и заговорил сразу:

— Как было бы в действительности? А вот как!.. Высовывается он из люка, — палец генерала, как указка, ткнул в мою сторону, — видит все это безобразие, — рука мотнулась в сторону раскрашенных муляжей и стоящей немецкой шеренги, — и сразу же возникает логичный вопрос: что делать? Ситуация ясная: убитые на земле, убийцы на месте! Какие действия нашего полковника? А вот какие: правая рука его, — снова кивок в мою сторону, — ныряет в люк, там кто-то из экипажа дает ему автомат, и он всю эту сволочь в шеренге без единого слова, начиная с офицера и кончая стоящим на левом фланге, одной длинной очередью укладывает на мостовую рядом с повстанцами! Коротко и ясно!

С последним словом переводчика наступает мертвая тишина. Все замерли. Варва, казалось, позабыл про свою трость. Он долго молчал, но наконец нашелся:

— Но… это не гуманно…

«Это не гуманно…», «не гуманно…», «…гуманно…», — вслед за переводчиком пронеслось в окружении режиссера.

— А-а-а, — протянул генерал. — Ну… если не гуманно — врите дальше.

«Врите дальше», — повторил переводчик, стараясь подражать спокойному тону генерала.

Генерал достал сигарету и не торопясь стал вставлять ее в длинный янтарный мундштук. Фамилия генерала была Фомичев. Это его танковый корпус, уже после капитуляции Германии, сумасшедшим броском из поверженного Берлина рванул на юг в помощь восставшей Праге. Эти танки да одна из примкнувших к пражским повстанцам власовская дивизия помешали немцам сделать из древней столицы Чехии то, что они в сорок третьем сделали с восставшей Варшавой. Один из танков этого корпуса в те годы гордо высился на пьедестале на одной из городских площадей Праги как символ бескорыстного мужества и самопожертвования. Командовал им лейтенант Гончаренко. Так он и вошел в историю, как «танк Гончаренко». Где-то он теперь, знаменитая «тридцатьчетверка»? Может, благодарные пражане на швейные иголки переделали? Все-таки сталь качественная… Но это так… к слову.

Эпизод отсняли по тому варианту, какой был заложен в сценарии. Управились в два дубля. Два раза я говорил свой монолог. Два раза стрелялся немецкий офицер. Расстрельная команда два раза стояла с поднятыми руками. Режиссер Варва остался доволен съемками. Он тепло простился с нами. Мне вручили конверт с гонораром, угостили кофе с ромом и… можно было считать себя свободным.

В Прагу я ехал в одной машине с генералом Фомичевым. Шоссе было пустынным. С востока через Судеты наползал рассвет. Я сидел на заднем сиденье. Спать не хотелось. Кофе, ром и перипетии ночного «боя» высоко подняли планку моей бодрости. Хотелось разговора. Я осторожно напомнил генералу его слова, сказанные им во время репетиции, о том, что немецкую «расстрельную» команду нужно было уложить тут же, на месте.

— Вы действительно так думаете?

— А что ж на них, Богу молиться? Тут как в Библии: око за око, зуб за зуб. А как: собственноручно нажать гашетку… или как по-другому… тут уж как душа подскажет. Лишняя кровь тоже ни к чему. В той же Праге, помню, разоружили мы четыре власовских дивизии. Ну, стали разбираться, кто был за кого… Кто, значит, чехам помогал, кто за немцев до последнего стоял. Выявили «смершевцы» самых отъявленных. Десятка три набралось. Начальство мне говорит: «Фомичев, ликвидируй их». Я подумал: «А чегой-то я своих ребят кровью стану мазать? Война-то закончилась». Ну, значит, посмотрел я на этих власовцев, выбрал двоих из них, у которых морды понахальнее, сунул им в руки автоматы и говорю: «Пустите в расход своих — живы будете».

— И они… пустили?

— А куда ж им деваться?

— А им, этим двоим, что?..

— А эти живы остались. Слово держать надо… Прикладами по загривку и в лагеря.

— Сурово!

— А война вообще штука суровая. Помните Андрея Болконского из «Войны и мира»?.. Вот то-то…

И под шелест шин мы стали раскручивать в разговоре эту извечно болезненную тему: о человечности на войне.

— Если есть возможность на войне проявить снисходительность к противнику — отчего ее не проявить, — говорил генерал, и видно было, что тема эта для него небезразлична.

— Но! — он сделал паузу и повторил: — Но! Только в том случае, если эта снисходительность не во вред приказу и боевой необходимости. Дружба дружбой, а табачок врозь.

Мы помолчали. Машина бесшумно съедала километры. Всходило солнце. Тени от подстриженных деревьев, растущих вдоль шоссе, причудливыми иероглифами расписывали дорогу.

Валентик

Его «крутят» то по телику чуть ли не шесть раз в году. Потемнела изношенная за четверть века пленка, зритель наизусть выучил не только содержание, но и все извивы, все тонкости сюжета, а фильм, снятый по роману А. Иванова, до сего дня продолжает волновать сердца и души зрителей.

«Вечный зов»! Создали его в самом начале восьмидесятых два замечательных режиссера В. Усков и В. Краснопольский. Два режиссера, два неразлучных друга. «Вечный зов» является как бы продолжением их первого по сценарию Иванова фильма «Тени исчезают в полдень». Многие герои со своими судьбами, постарев, перешагнули из одной эпохи в другую. Из гражданской войны в предвоенную, в Отечественную.

В новом фильме, естественно, появились и новые герои. Сыграть одного из них Усков и Краснопольский пригласили меня. Моего героя выбросила на страницы романа, а потом и телевизионный экран Отечественная война. Он ее порождение, она его материализовала как личность, как действующий персонаж. Это не значит, что у него не было биографии, но она, как у нас говорят, осталась за кадром.

Родом он, кажется, из древнего городка Коростеня. В летописях он знаком нам как Искоростень. Это тот самый городок, древлянская столица, который в отместку за убийство своего мужа Игоря сожгла с помощью воробьев знаменитая княгиня Ольга. Городок, оказывается, благополучно достоял до наших дней, и не только достоял, но и породил моего героя. Имя его Валентик. Имя? Фамилия? Подпольная кличка? Валентик… Что-то несуразное. Из серии конфетно-цветочного. Но это только на первый взгляд. Мой герой серьезен, и весьма. Прежде всего Валентик — националист (украинский? русский?). Он истово ненавидит советскую власть. И ненависть эту доказывает практикой, служа немцам. Диверсант, убийца, агент во фронтовой полосе. Смелый, находчивый, выполняющий самые рискованные операции немецкого командования. Короче, Валентик — враг. С большой буквы. И создать этот, скажем, малосимпатичный образ предстояло мне.

Съемки велись летом, в дальнем Подмосковье, в районе танкового полигона. Июль стоял жаркий, пахучий. Цвела таволга, трава на полигоне вымахала в человеческий рост.

К тому времени я уже сыграл в кино несколько так называемых «отрицательных» ролей. Это и «Щит и меч», и «Ипподром», и «Братья Рико», и еще что-то. Как актеру, с профессиональной точки зрения мне нравились эти роли. В них по сравнению с положительными героями было меньше «розовой краски», часто мелькало что-то похожее на правду, и, в конечном счете, они давали больше пространства, куда актер мог свободно пускать свою фантазию. Над ними меньше довлела цензура и самоцензура, и если актер не запасался заранее (исходя из наработанного представления) «черной краской», то в конечном итоге иногда получалось нечто интересное и стоящее.

Суть искусства — это противостояние героя и антигероя. Вечно длящаяся дуэль. И различие между ними в том только (если один из них не законченный негодяй), на чьей стороне находимся в данный момент мы с вами. Герой и антигерой — наше с вами порождение.

Естественно, во время съемок я не задавался этой «глубокой» философией. Довлела тактика. Надо было каждый день снимать какую-то сцену, где к твоему герою предъявлялось только одно требование: он должен быть интересен и правдив. Внешне и внутренне.

Съемки шли нормально, без срывов. Атмосфера в группе была замечательная, отснятый материал соответствовал тому, о чем мечталось режиссеру, все были довольны. И я в том числе. Думалось, что так продолжится и дальше, но после одной сцены произошел некоторый сбой в благостной атмосфере съемок. Это был эпизод, где Валентика разоблачает девушка-партизанка, видевшая его в свое время за линией фронта в обществе немецких офицеров. Теперь же на нашей передовой он предстал перед ней в форме советского капитана, в советской разведшколе, в должности инструктора по минно-взрывному делу. Все это она и выкладывает в присутствии Валентика нашему контрразведчику Алейникову. Но Валентик, конечно, все отрицает. Такая вот непростая ситуация, возникшая для меня и моего героя.

Порепетировав, эпизод отсняли. И, кажется, неплохо получилось. Режиссеры были довольны. И все было бы хорошо, но… Когда через какое-то время просмотрели отснятый материал, Усков и Краснопольский вызвали меня для приватного разговора.

— Понимаешь, какая вещь, Коля, — с оттяжкой, издалека начал Усков. — Как ни печально, но должен тебя огорчить…

Я насторожился. В чем дело?

— Как ни печально, повторяю, но сцену разоблачения Валентика придется переснять.

Вот так финик! Это действительно был сюрприз. Ничего не понимая, я переводил глаза с одного режиссера на другого.

— Причина?

Валерий Иванович как-то замялся, завздыхал. Краснопольский сидел в отдалении на втором плане и помалкивал. Работа с актерами была прерогативой Ускова.

— Мы несколько раз внимательным образом просмотрели сцену разоблачения, — уже строже продолжил Валерий Иванович, — и обнаружили интересную штуку. В твоих глазах — в глазах Валентика — напрочь отсутствует страх.

— Что-что? — не понял я.

— Ну… страх. Отсутствие боязни. Боязни провала его как разведчика. Ты ведешь сцену, как будто ничего не случилось. Как будто Валентик — на самом деле советский офицер и оговорен понапрасну. Так в жизни не бывает. Что-то должно все-таки дрогнуть в его глазах…

И задавив меня неопровержимой логикой, оба режиссера с удовлетворением уставились на меня. Дескать, что ты на это скажешь?

Честно говоря, переснимать большую, важную для меня сцену смерть как не хотелось. Но… если надо… что ж тут поделаешь… Но какой-то протест в моей душе остался. В чем-то я был не согласен с логикой режиссуры. И у меня вырвалось:

— А у Штирлица, когда его разоблачали, мелькало «что-то» в глазах или нет? Или подобная выдержка присуща только нашим разведчикам?

Повисла пауза.

— Ладно… — сказал Краснопольский.

— Жалко… Зарежут сцену, — проговорил Усков.

— Ничего, Валера… Как-нибудь отобьемся.

Сцену решили оставить как есть. Без изменений, без купюр.

Так и вышел мой герой на экраны страны умным, обаятельным и непримиримым врагом советской власти. Успех от Валентика едва ли не превзошел все наработанное мною до того времени. Я сам не ожидал ничего подобного. Все хвалят, поздравляют. И все это светло, радостно, точно я сыграл роль какого-нибудь национального героя. Что за притча?! Особенно меня поразило то, что больше всего Валентик имел успех у той категории людей, которые прошли войну.

— Помилуйте! — отвечал я на их поздравления. — Как вам-то может нравиться эта роль? Ведь Валентик — враг! Что для вас в этом образе может быть привлекательного?

И один пожилой полковник с орденской колодкой в полгруди ответил мне на это коротко и емко:

— Он очень похож.

— На кого? — не понял я.

— На тех, с кем мы воевали.

Вот и поди ж ты…

Ко мне эта роль прилипла на всю жизнь. Где бы я ни был, в какой компании бы ни находился, с каким бы человеком ни знакомился, я обязательно увижу улыбку на его лице и услышу ставшими для меня уже знакомыми слова: «А-а-а!.. Валентик!»

Я отношусь к этому спокойно: мало ли человеческих судеб приходится тащить на своих плечах драматическому актеру. Со временем они отшлифуются в драгоценные камешки, которые спокойно улягутся в потаенный кармашек. До лучших времен.

* * *

В профессии драматического актера случаются иногда периоды творческого застоя. Длительные ли, короткие ли, они обычно наступают незаметно и обнаруживаются актером по прошествии времени всегда внезапно, и это внезапное осмысление случившегося напоминает собой кошмарное пробуждение после страшного сна. Подвергнув себя судорожному анализу, актер приходит к выводу, что он вообще никакой не актер, что он давно уже топчется на одном месте, что он потерял вкус к профессии и что он вообще профнепригоден. И, главное, в большинстве случаев подобная вивисекция вовсе не говорит, что актер мало занят в театре, что ему не дают ролей и вообще затирают. Нет! В театре у него вроде бы все в порядке. ВРОДЕ БЫ. Он играет, зритель хлопает, бухгалтерия деньги платит. «И все же… все же… все же», — как говорил Твардовский. Что-то точит актерскую душу, нарушает ее равновесие. Теряется острота мировосприятия, все кажется надоевшим, пресным, как остатки супа в студенческой столовой к концу смены.

И, уходя домой после спектакля, прощаясь с тетечкой на вахте, он вроде бы с юмором говорит: «Ну вот, еще один спектакль, а славы все нет». И даже услышанное в ответ: «Уж вам-то грех жаловаться на это, Икс Игрекович!» — не добавляет ему оптимизма. «Придется зайти в ресторан ВТО, в подвальчик к рыжей Аньке», — думает актер. Но и в уютном, насквозь продымленном, любимом подвале, где царствует над напитками буфетчица Аня с шестимесячной завивкой на голове цвета тертой моркови, актер не обретает для себя мира и согласия.

Только-только пропустишь первый глоток, только начнет душа приходить в равновесие, как обязательно отыщется какой-нибудь знакомый Ван Ваныч, который ткнет тебе в грудь прекрасно вылепленным пальцем и возвестит суровым голосом:

— А ты прошел через Шиллера? Старик, если артист не прошел через Шиллера, он, понимаешь, старичок, он не артист! Ясно?

— Как Божий день!

У Ван Ваныча пунктик — Шиллер! В свое время он сыграл Карла Моора в «Разбойниках», и после этого что-то щелкнуло в нем. Особенно после того, если ему приходилось «брать» свои сто пятьдесят граммов.

Выйдя из подвала на ночную улицу Горького, актер направляется в сторону дома, подгоняемый, как Аркаша Счастливцев в «Лесе» Островского, одной и той же мыслью: «А не удавиться ли мне?».

Вот в такой или примерно такой «морок» я, как теперь говорят, въехал в самом начале восьмидесятых. Ничто не предвещало подобного «негатива». Жизнь протекала размеренно. Занятость в театре была вполне приличная. Много интересной чтецкой работы было на радио. В кино на эти годы выпадали наиболее значительные мои роли. Что еще нужно актеру? Казалось бы, «живи и радуйся»! Но что-то скребло в районе души. Жизнь переставала радовать. Въяве начинал прокисать характер.

Вот в таком состоянии неуравновешенности чаще всего и срываются актеры. Начинают пить. Или еще чего… Причина тому простая: творческая неудовлетворенность. Роли есть, да. Но какие? Мхатовские старики говорили: «Нет маленьких ролей, есть маленькие актеры». Согласен, нет маленьких ролей. Но есть плохие роли! Сырые, вязкие, как говорят на Орловщине, «клеклые», как плохо пропеченный хлеб. Делаешь-делаешь из таких ролей конфетки, да незаметно душу-то и надорвешь. А если еще к тому же и режиссер попадется из толстокожих… Тогда совсем «караул». Тогда — прямая дорога «в тираж». Под музыку сладких воспоминаний старых поклонниц: «Какой был актер! Как начинал!».

Подобная перспектива мне не грозила, но… Какая-то тревога все равно прокралась в душу. Надо было что-то делать, что-то менять. И прежде всего менять свои представления, свои оценки собственной работы. Нужно было протаптывать новую творческую тропку.

И в это время режиссер Владимир Петрович Салюк начинает работу по горьковским «Дачникам». Он дает мне роль Суслова. Это для меня было как глоток свежего воздуха. Володю Салюка я знал еще со студенческой скамьи. Я хорошо помню его прекрасную курсовую работу: спектакль по Стейнбеку «О людях и мышах». Он пришел к нам вместе с Олегом Ефремовым. Как режиссер он много помогал ему и в «Современнике», и в нашем театре. В «Дачниках» Салюк собрал прекрасный актерский коллектив: Ия Саввина, Владлен Давыдов, Светлана Коркошко, Люба Стриженова, Саша Дик. Работать у Салюка было легко. Атмосфера свободы, доброжелательности, раскованности царила на сцене. Владимир Петрович принадлежал к категории «застенчивых» режиссеров. Он стеснялся делать замечания актерам. Ему казалось странным, как это исполнитель не может понять простой мысли, которую он, режиссер, вот уже полчаса втискивает (черт бы его подрал совсем) в его «умную» голову. Ведь это же так просто!.. Ну, наконец-то!..

Мне нравился Суслов! И тогда, и теперь, «по прошествии». Один из лучших персонажей горьковской драматургии. Крепкий, несгибаемый, шершавый. Как напильник. Такие роли остаются в памяти надолго. Не знаю, как в народной, но в актерской — во всяком случае.

Спектакль шел много сезонов. Даже после раздела МХАТа он был на короткое время восстановлен.

(Окончание следует)

Николай Власик

«ОН ВНИКАЛ БУКВАЛЬНО ВО ВСЁ…»

(из дневников начальника личной охраны Сталина)

Не будет большим преувеличением сказать, что интерес в российском обществе к личности И. В. Сталина, его революционной и государственной деятельности за последние годы заметно возрос. Выходят в свет новые научные и «популярные» (хотя далеко не всегда объективные) издания, освещающие различные стороны противоречивой и великой «эпохи Сталина» и пользующиеся большим спросом у современного читателя. Этот процесс закономерен и напоминает действие бумеранга: огульное отрицание и замалчивание истины обернулось по прошествии времени острым желанием людей обрести её, отвергнув усиленно навязываемую «официальную» — либеральную точку зрения на нашу историю. В нынешние годы безвременья и унылого политического «безрыбья» на смену недавнему заказному развенчанию советского прошлого и лидеров социалистической державы приходит объективное осмысление событий тех сложных и героических десятилетий в истории нашей Родины. Оценивая прошлое, сопоставляя его с днём сегодняшним, люди невольно задаются вопросом: кем был этот загадочный, суровый политик Сталин — жестоким тираном, творцом «тоталитарной» системы, как внушают нам сейчас, или великим Вождём русской, советской нации, создателем коммунистической сверхдержавы, мобилизовавшим народ на борьбу с внутренней контрреволюцией и гитлеровской агрессией? Люди хотят понять, к а к о й это был человек, каковы были его отношения с окружающими, каким он был на работе и в обыденной жизни, — благо сегодня есть с к е м и с чем сравнивать. Поэтому каждый новый штрих к портрету Сталина и его эпохе особенно ценен не только для профессионального историка, но и для рядового читателя, желающего разобраться в хитросплетениях взаимоотношений людей и событий того времени, найти ответы на непростые вопросы недавнего прошлого, порой скрытого пеленой тайн и загадок. Пролить свет на некоторые «тёмные» страницы советской истории 1940–1950 годов помогает интересный документальный источник — записки и дневники начальника личной охраны Сталина, генерал-лейтенанта Н. С. Власика, публикацию которых мы предлагаем вниманию читателей нашего журнала.

Вначале об авторе дневников. Николай Сидорович Власик родился 22 мая 1896 года в белорусской деревне Бобыничи. С тринадцати лет работал на стройке, затем на бумажной фабрике. В Первую мировую призван на военную службу. За проявленную храбрость был награждён Георгиевским крестом I степени. После ранения в 1916 году Власик направляется в Москву в 25-й запасной полк — в чине унтер-офицера, командиром взвода. В дни Февральской революции молодой офицер присоединяет свой полк к восставшим — без единого выстрела. С октября 1917 года Власик работает в органах только что созданной советской милиции. В 1918 году в составе 393-го Рогожско-Симоновского полка его направляют на Южный фронт, в 10-ю армию, обороняющую Царицын. После ранения и последующего лечения в московском госпитале Власик получает назначение в 1-й Советский пехотный полк. В том же году вступает в ряды РКП(б). Следующий, 1919 год обозначил новый поворот в биографии Николая Сидоровича: по мобилизации партии его направляют на работу в Особый отдел ВЧК, в распоряжение Ф. Э. Дзержинского, где молодой чекист принимает активное участие в операциях по ликвидации контрреволюционного подполья в СССР (в частности, кадетского), выполняет ответственные поручения руководителей советской контрразведки.

В 1927 году происходит событие, на долгие годы определившее судьбу Н. С. Власика: после знаменитого взрыва в здании комендатуры на Лубянке ему поручают организацию охраны Особого отдела ОГПУ, Кремля, членов советского правительства и личной охраны И. В. Сталина. С этого времени жизнь и работа Власика теснейшим образом связана с личностью Сталина, его деятельностью, бытом, особенностями характера. За почти четвертьвековое пребывание на различных должностях, связанных с обеспечением охраны советского правительства и лично Сталина, Николай Сидорович прошёл все ступени служебной лестницы одного из важных секторов системы отечественной госбезопасности. С 1938 году Власик становится начальником I отдела Общей охраны правительства. С 1947 по 1952 год руководит работой Главного управления охраны МГБ. «Человек за спиной» сопровождал Сталина в его поездках по городу, на аэродромах, в театрах, на парадах и официальных мероприятиях, в поездках на отдых, на конференциях и встречах с главами зарубежных стран — такова, как известно, «специфика» этой ответственной и нелёгкой профессии, тем более если речь идёт об охране великого государственного деятеля, лидера мировой сверхдержавы. Кроме того, если учесть, что в подчинении Главного управления охраны МГБ находился большой штат сотрудников, а также это ведомство располагало целым комплексом зданий, государственных дач, хозяйственных построек в разных концах необъятной державы, имело разветвлённую структуру (фактически автономное «министерство» в системе советской госбезопасности), то нетрудно представить, какой объём обязанностей был возложен на руководителя этой организации и какой вес имел «человек при Сталине» в высших кремлёвских кругах.

Советское правительство высоко оценило заслуги Н. С. Власика перед страной. Он был награждён тремя орденами Ленина (2 из них — за обеспечение охраны участников Тегеранской и Потсдамской конференций), четырьмя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Кутузова I степени (за охрану участников Ялтинской конференции), орденом Красной Звезды, пятью медалями.

Власик всегда был предан своему «Хозяину» (так между собой сотрудники охраны называли Сталина). Но предан был не по-лакейски — что всегда было чуждо этому мужественному человеку, — а предан искренне, зная, какая ответственность лежит на нём. Это искреннее и трепетное отношение к своим обязанностям выражалось порой в чрезмерном беспокойстве, острых переживаниях по поводу даже самой ничтожной оплошности, допущенной кем-либо из его подчинённых (подобные «происшествия» Власик весьма эмоционально и самокритично фиксировал в своём дневнике). Такое беспокойство за жизнь и здоровье Сталина едва ли можно объяснить обычным чиновничьим желанием выслужиться или страхом перед возможным наказанием за допущенную ошибку. Здесь скорее можно говорить об особо трепетном отношении к порученному делу: ведь речь шла о главе великого государства, Вожде советского народа. Показательно, что позднее, лишившись поддержки «Хозяина», пройдя тюрьму и унижения, Власик вплоть до своих последних дней сохранил большое уважение к Сталину, который оставался для него великим человеком. Власик умел прощать, умел преодолевать собственную боль и обиду (как и попавшие в немилость в начале 1950-х годов сталинские соратники В. М. Молотов и Л. М. Каганович, которые даже спустя десятилетия после смерти Вождя отзывались о нём с неизменным уважением). Необходимо отметить, что и Сталин, конечно, до известной степени, доверял начальнику своего охранного ведомства, старался оградить Власика от интриг кремлёвских «царедворцев». Так было до начала 1950-х годов.

Но, как говорится, «жалует царь, да не жалует псарь». Положение, которое занимал при Вожде Николай Власик, не могло не раздражать многих в сталинском окружении. Начальник охраны Сталина был обречён попасть в самый центр острой политической борьбы, разгоревшейся на кремлёвском «Олимпе» сразу после войны и достигшей к 1952 году наивысшего накала. Генерал-лейтенант Власик стал жертвой политических интриг Л. П. Берия и его соратников, стремившихся вырвать власть у стареющего Сталина.

Неприязненные отношения между всесильным главой НКВД и начальником охраны Сталина обозначились ещё в годы войны. Зная Берия как хитрого политика и беспринципного интригана, Власик пытался противодействовать усилению его влияния. В 1945 году Сталин в присутствии Власика и своего секретаря А. С. Поскрёбышева выразил недовольство работой Берия на посту руководителя НКВД. Глава государства, указав на ряд провалов в работе советской агентуры, поинтересовался у начальника своей охраны: кто, по его мнению, виновен в произошедшем? Власик сказал, что считает агентурную работу «заброшенной», поскольку руководители советской госбезопасности В. Н. Меркулов и Б. З. Кобулов «выполняли задания Берия по другим министерствам (наркоматам. — Прим. авт.), за которые он отвечал перед Комитетом Обороны».

Как пишет в своих воспоминаниях Власик, Сталин позвонил секретарю ЦК Г. М. Маленкову и распорядился освободить Берия от обязанностей наркома внутренних дел. Его преемником на этом посту был назначен генерал С. Н. Круглов, а курировать работу вновь образованного министерства — МГБ — вместо Берия с 1946 года стал один из главных организаторов обороны Ленинграда в годы войны, секретарь ЦК А. А. Кузнецов. Возможно, если судить по вышеприведённому отрывку из воспоминаний Власика, он несколько преувеличил свою роль в отстранении Берия (против последнего так же негативно был настроен и Василий Сталин). Но Берия, чьи люди прослушивали все разговоры в кабинете главы государства, вряд ли мог простить начальнику сталинской охраны подобные слова. Их противоборство резко обострилось.

В 1947 году Власик получает сведения о «бесхозяйственности и расхищении государственного имущества» на государственной даче Берия и докладывает об этом Сталину. Возмущённый Сталин отдаёт распоряжение передать дачу в ведение Главного управления охраны. Люди Берия из МВД наносят контрудар — арестовывают подчинённого Власика, коменданта Ближней дачи Федосеева (этот эпизод описан в публикуемых ниже дневниках). У арестованного буквально выбивают признание о готовящемся покушении на Сталина, главным организатором которого является… генерал Власик. Сталин тогда этому не поверил. Однако положение генерала становилось всё более сложным. В 1950 году в результате закулисных интриг Берия и Маленкова, по сфабрикованному «ленинградскому делу» были приговорены к расстрелу видные государственные деятели, подлинные патриоты своей страны, в числе которых — бывший куратор МГБ, секретарь ЦК А. А. Кузнецов. Инициатива начинает переходить к Берия и его подручным. В том же году ему удаётся вернуть прежнее расположение Сталина. Во время отдыха Сталина на юге Берия приезжает к нему с докладом о завершении работ по созданию советской атомной бомбы, демонстрирует фильм о её первых испытаниях. «Это явилось переломным моментом в отношении Сталина к Берия», — вспоминал впоследствии Власик.

В 1951 году Власик получает информацию о коррупции в Грузии (бывшей партийной вотчине Берия) и докладывает об этом Сталину. В результате проведённого расследования многочисленные факты о взяточничестве подтвердились. Своего поста лишается первый секретарь ЦК компартии Грузии Чарквиани, его сменяет давний враг Берия Мгеладзе. Начинает раскручиваться так называемое «мингрельское дело», перерастая уже из чисто уголовного в политическое. «Берия никогда не мог мне этого простить, — вспоминал Власик, — и он стал ждать удобного случая, чтобы скомпрометировать меня перед Сталиным».

Развязка наступила скоро. 29 апреля 1952 года начальник Главного управления охраны МГБ был отстранён от должности по надуманному обвинению в злоупотреблении служебным положением. На этом посту Власика сменяет сам глава МГБ С. Д. Игнатьев, а генерала фактически отправляют в ссылку — на скромную должность заместителя начальника исправительно-трудового лагеря МВД в городе Асбесте Свердловской области. В самый разгар так называемого «дела врачей», 16 декабря 1952 года, Власик был арестован. Его обвинили в сокрытии письма Л. Ф. Тимашук, которое, как известно, и положило начало «делу» о кремлёвских «врачах-отравителях» (сам Власик изначально отнёсся к письму как к провокации и не дал хода этому «документу»). «После ареста Власика немилосердно избивали и мучили, — вспоминал впоследствии генерал-лейтенант МГБ П. А. Судоплатов, — его отчаянные письма к Сталину о невиновности остались без ответа. Власика вынудили признать, что он злоупотреблял властью, что он позволял подозрительным людям присутствовать на официальных приёмах в Кремле, на Красной площади и в Большом театре, где бывали Сталин и члены Политбюро, которые… могли быть подставлены под удар террористов». Николай Власик был лишён генеральского звания, государственных наград (в том числе и боевых) и исключён из партии.

Да, Сталин отступился от преданного ему человека, который проработал под его началом 25 лет. Стареющий и чрезмерно подозрительный в последние годы жизни Вождь, удаляя от себя и отдавая на расправу верных ему и стране людей («ленинградцы», А. Поскрёбышев, Н. Власик), сам оказался в полном одиночестве перед хищной стаей претендентов на кремлёвский трон. Однажды Власик с горечью заметил: «Если меня не будет, Хозяину конец». Так примерно и произошло: через несколько месяцев после ареста генерала Сталина не стало.

Власик провёл в заключении три года. Ни пытки, ни унижения, ни даже имитация расстрела не сломили волю этого человека, но непоправимо подорвали его здоровье. В 1955 году, уже по новому сфабрикованному делу о растрате фондов на проведение Ялтинской и Потсдамской конференций, Власика по приговору суда направляют в ссылку в Сибирь. Освобождается он лишь по амнистии; в 1956 году с него была снята судимость. Однако все просьбы о реабилитации были отклонены (даже несмотря на поддержку маршала Г. К. Жукова). Власик возвращается в Москву, в последние годы жизни работает над мемуарами. Скончался Николай Сидорович 18 июня 1967 года.

В июне 2000 года постановлением президиума Верховного суда РФ приговор 1955 года был отменён, уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления. Позднее постановлением суда Власик был признан жертвой политических репрессий; были возвращены ордена и медали. В июле 2003 года Н. С. Власик был полностью реабилитирован. В настоящее время решается вопрос о возвращении звания генерал-лейтенанта и о восстановлении в партии (посмертно). В 2004 году на родине Н. С. Власика в г. Слониме (Белоруссия) в краеведческом музее организована постоянная выставка, посвящённая знаменитому земляку.

Предлагаемые читателям нашего журнала материалы из архива дочери Н. С. Власика Н. Н. Михайловой публикуются впервые. Комплект документов включает «Записки» и «Страницы дневника», не вошедшие в ранее опубликованные воспоминания генерала Власика (см.: Логинов В. Тени Сталина. М., 2000). «Записки» представляют собой отрывочные записи дневникового характера октября 1941 г., а также более поздние записи (1960-х гг.), в том числе «Дело Федосеева». «Страницы дневника» содержат записи 1947–1951 гг., освещающие некоторые эпизоды пребывания И. В. Сталина на юге во время отпуска. Автор дневников, при всей субъективности некоторых своих оценок, сумел добавить новые интересные и яркие штрихи к портрету Сталина, к тому послевоенному периоду в истории страны (1947–1952 гг.), который ещё ждёт своих современных исследователей.

Автор предисловия выражает глубокую признательность Надежде Николаевне Михайловой, любезно предоставившей в распоряжение редакции журнала публикуемые ниже материалы её отца.

Алексей КОЖЕВНИКОВ,

кандидат исторических наук

Записки. Страницы дневника

Друзья настойчиво советуют мне писать воспоминания. Да, я видел в своей жизни очень много. Был участником величайших событий нашей родины, со дня Великой Октябрьской революции 1917 года до наших дней. Из них 25 лет непосредственно провёл рядом с И. В. Сталиным. Я сопровождал его в тяжелейшие для страны дни, во время Великой Отечественной войны, и наблюдал его повседневную работу по восстановлению народного хозяйства. Я стоял за его плечом во время праздничных парадов на мавзолее.

В будни и праздники всегда был рядом.

Записки

В ночь на 16 октября 1941 года мной согласно указаниям Сталина были эвакуированы из Москвы в г. Куйбышев, в заранее подготовленное помещение, правительство и весь дипломатический корпус. Вывезли также все государственные ценности.

19 октября Государственный Комитет Обороны объявил в Москве и её окрестностях осадное положение.

Сталиным были приглашены в СССР на лечение (под видом отпуска) видные политические деятели европейских стран.

При полёте в СССР на Мориса Тореза было совершено покушение. Пальмиро Тольятти попал в автомобильную катастрофу. Заболели Димитров и Долорес Ибаррури.

В СССР все они прошли курс серьёзного лечения, их консультировали наши выдающиеся профессора. К сожалению, почти все они были арестованы в 1952 году.

Для закрепления лечения политические деятели направлялись в санаторий в Барвихе и на юг. Морис Торез провёл почти год в Гаграх, залечивая тяжёлый паралич. Полностью вылеченные, эти товарищи уезжали к себе на родину и ещё много лет плодотворно работали.

Вся организация размещения, лечения, отдыха и охраны была возложена на меня. Я сознавал всю ответственность этого поручения, тем более что на Политбюро заслушивали доклады о ходе и результатах лечения.

Дело Федосеева

Как оно велось и чем кончилось

Это дело характеризует Серова* как человека необъективного к событиям, когда ставилась на карту жизнь не только самого Федосеева, но и других абсолютно невиновных людей. Будучи не простым следователем, а замминистра МВД, Серов лично вёл дело, зная, что Федосеев невиновен.

Чем и как он мог оправдать свою совесть? Скорее всего он хотел выслужиться перед Берия, оказать ему услугу и войти в доверие к Сталину.

Серов был способным чекистом, но все свои способности употребил на достижение карьеры любой ценой.

Обладая приятными манерами, он мог влезть в душу нужного ему человека и использовать его в своих целях.

Так он завёл дружбу, а затем вошёл в семью Меркулова (первого зама Берия), впоследствии вошёл в доверие и к самому Берия.

Когда Берия направил Серова на фронт к Г. К. Жукову, он и там не прозевал, быстро выслужился, стал неразлучным другом и вскоре получил звание Героя Советского Союза. Это был великий подхалим и махинатор. Я с полной ответственностью заявляю, что Серов вёл следствие необъективно, так как испытал это лично на себе.

Серов принадлежал к группе так называемых «липачей». Дзержинский выгонял их из рядов чекистов и даже передавал их на партийный товарищеский суд, где этим проходимцам не было пощады. Судили своим судом, вплоть до расстрела, по законам того времени. Это служило примером для других.

Я знаю Серова с 1938 года. Он появился, когда Берия вступил на пост руководителя в органах ГПУ после Ежова.

Берия разогнал всех старых работников, кого посадил, а кого и расстрелял, и стал набирать новый состав, подбирая кадры из высших учебных заведений. Среди них оказался Серов. Войдя в доверие к Меркулову^1, через несколько месяцев Серов был назначен начальником управления милиции, затем начальником Особого отдела, а через год начальником Главного управления и проведён кандидатом в члены ЦК.

Продвижение по службе было стремительным, чины и награды так и сыпались на него. А между тем он выполнял личные задания Берия, которые оформлялись как государственные. В частности, дело Федосеева (1948 г.).

Комендант Ближней дачи Федосеев был арестован и после долгих истязаний написал показания на меня. Я обвинялся в намерении отравить вождя. Сталин этому не поверил, зная мою преданность, и сам допросил Федосеева. При допросе Федосеев признался в том, что оклеветал меня, что его показания — ложь, выбитая ежедневными побоями.

Сталин мне сам рассказал об этом во время поездки в Крым.

Совершенно очевидно, что Серов выполнял задание Берия, желая выслужиться и занять моё место.

Впоследствии Серов заставлял другого коменданта дачи Ближняя — Орлова, сменившего Федосеева, — подписать ложный протокол против меня, но Орлов категорически отказался. При разборе моего дела о реабилитации он подтвердил это в КПК (Комиссии партийного контроля).

Когда были разоблачены банда Берия и следственные органы, незаконно применявшие издевательства над заключёнными, врачей Санупра, по делу которых я был арестован, освободили и реабилитировали. Моего дела Серов пересмотреть не разрешил и под разными предлогами держал меня в строгом режиме одиночного заключения, несмотря на перенесённый мною инфаркт, и даже перевёл меня из больницы в Бутырках в самую строгую тюрьму Лефортово. На суде защитника мне не дали.

В дальнейшем, после моего возвращения из ссылки, я узнал в КПК от Кузнецова, что дело моё намеренно тормозят и даже идут на подлог.

Так, я увидел на моём заявлении запись, что меня выслушал Комаров^2 и принял Шверник^3, хотя этого не было. Дело сдали в архив.

Вот на что был способен генерал армии, член ЦК КПСС Серов!

Когда он вызвал меня на допрос и спросил, какие у меня были отношения с Берия, я прямо сказал, что личных заданий его не выполнял, как он.

Серов испугался и спросил: «Каких заданий?». «Дело Федосеева», — ответил я.

Серов сказал, чтобы я забыл об этом деле, иначе буду уничтожен.

К сожалению, Серов не пострадал после разоблачения Берия и до сих пор препятствует моей реабилитации.

Страницы дневника

1/IХ 47 г. Сегодня на о. Рица с прибывшими к нам т. Молотовым, Микояном, Чарквиани^4, Кафтановым^5 и Поскрёбышевым^6 т. Сталин осматривал берега с катера «Звёздочка». Я был уверен, что т. Сталин не просто хотел прокатиться по озеру, а тщательно изучал его берега, горные реки, впадавшие в озеро. Попросил нас плыть тихим ходом, ближе к берегу. Он сказал, что надо изучить малое озеро Рица, реки обоих озёр затем, чтобы построить плотину, на выходе этих рек задержать воду, расширить эти озёра и построить мощную электростанцию. Мысль эта удивила всех своей простотой и в то же время реальностью.

Т. Сталин дважды объезжал озеро. Когда мы проезжали мимо ресторана, народ горячо приветствовал вождя, аплодировал ему, раздавались громкие крики «ура!». Эхо разносилось по озеру и горным ущельям, пока мы не скрылись за поворотом. Т. Сталин отвечал на приветствия, сняв фуражку, махая рукой.

Природа в этих местах прекрасная. Вокруг озера растёт много деревьев разных пород, преимущественно стройные пихты.

15/IX 47 г. Т. Сталин вызвал меня и т. Ефимова^1 и потребовал объяснения по составленному проекту строительства госдачи на о. Рица. А так как мы включили в этот проект все недостроенные хозяйственные сооружения, он нас отчитал за это. Действительно, в приложение были включены постройка стандартного дома для рабочих, служебные постройки гаражей, холодильных камер и т. д. Всё это составило большую статью расходов.

Т. Сталин, упрекая нас за то, что мы хотим его обмануть, заставил переделать проект. Он заявил, что нечестно, пользуясь его указаниями, прикрываясь ими, камуфлировать свои недоработки. Интересно т. Сталин выразился: «Спросите англичан, американцев. Им никогда не удавалось меня обмануть, а ведь среди них были серьёзные противники. А вы после этого берётесь меня одурачить!».

Т. Сталин стремился к экономии затрат, так как время было послевоенное, а тут мы с нашим размахом! Как всегда, он был прав.

Несмотря на то, что т. Сталин приехал на юг отдыхать, работал он все эти дни очень много. Вызвал на совещание из Москвы Жданова, Молотова, Маленкова, Микояна. Совещались в течение недели. Был вызван министр госбезопасности Абакумов.

8/IХ 48 г. По пути следования в Крым в поезде т. Сталин вызвал меня. Разговор касался порядка выгрузки машин и того, в каком автомобиле поедем далее. Т. Сталин поинтересовался, на какой машине лучше ехать, спросил, есть ли открытый ЗИС-110. Я доложил, что есть «паккард» и открытый ЗИС-110, но так как у него нет боковых стёкол, т. Сталин ехать на нём отказался.

Я сказал, что мы с Лихачёвым^2 предусмотрели снабдить боковыми стёклами следующую партию машин, которые выпускает завод.

Сталин спросил, почему мы решаем всё сами, и привёл в пример нашу «самодеятельность» со спецмашиной, которую правительство забраковало, так как она оказалась слишком тяжёлой и к ней нельзя было подобрать покрышек. Т. Сталин указал, что по нашей вине были зря потрачены миллионы рублей, и просил впредь не брать на себя решение таких серьёзных вопросов, иначе попадём под суд.

Я объяснил т. Сталину, что действительно был заказчиком этой машины, но требования к ней предусматривались как к «паккарду» — броня 6-миллиметровая. Завод же технически разработал всё самостоятельно, был утяжелён вес в связи с тем, что сделали сварную коробку и она сама по себе оказалась больше «паккарда» по габаритам.

Я признал свою вину в том, что понадеялся на заводских конструкторов, а они в свою очередь увлеклись идеей прочности, и в результате получился брак.

Т. Сталин запретил мне без него решать подобные вопросы: всё, что касается благоустройства быта членов Политбюро (строительство, ремонт, переделка дач и т. д.).

В частности, он спросил, почему в летний сезон начался ремонт госдачи № 3 в Кореизе (бывший дворец Юсупова) и почему в госдаче № 2 (бывший дворец Воронцова) нет морской воды. Он вникал буквально во всё.

20/IХ 48 г. За столом т. Сталин рассказывал о том, как его сопровождал в ссылку надзиратель, которого он так расположил к себе, что тот дал ему охотничье ружьё и отпустил его на целую неделю в лес на охоту, снабдив патронами. Т. Сталин вернулся с охоты, и полицейский был очень доволен тем, что его не подвели. Между ними установилось взаимное доверие. Т. Сталин рассказал о том, как его приняли в деревне, где он отбывал ссылку.

В этой деревне раньше была размещена группа ссыльных поляков, которые зарекомендовали себя с плохой стороны перед крестьянами. Они брали хлеб, масло, другие продукты и не рассчитывались с мужиками, а когда они ушли, прислали в эту деревню т. Сталина. Рассерженные крестьяне, особенно зажиточные, отказывались принимать его на постой под разными предлогами.

Т. Сталин вместе с полицейскими обошли всю деревню, и никто его не пустил в дом. На окраине деревни, в отдалении, стояла маленькая избушка, где жил бедняк. Т. Сталин пошёл к нему, тот его принял, но оказалось, что у него совсем не было лишних продуктов. Тогда т. Сталин нашёл выход из положения. Вместе с полицейскими он пошел к одному из зажиточных крестьян в кладовую, взял хлеб, масло и положил ему на стол деньги, сказав: сдачу пришлёте потом. Этот поступок быстро стал достоянием всей деревни, и крестьяне оттаяли. Они стали иначе смотреть на т. Сталина, заговаривали с ним, даже извинились за своё недоверие.

Живя в деревне, И. В. писал крестьянам разные прошения, и они удивлялись, что он не берёт с них денег; сам же он аккуратно платил за продукты и даже оставлял им бесплатно излишки рыбы, которую ловил для себя. Этим он так расположил к себе людей, что многие стали предлагать перейти к ним в дом.

Интересный случай рассказал т. Сталин о тбилисской тюрьме, когда его арестовали за участие в восстании. И. В. читал заключённым лекции политического характера, и их слушали все, даже охрана тюрьмы. Крестьяне в свою очередь рассказали, как они отказались снимать шапку перед помещиком. Тот собрал их и с возмущением спросил, почему они не здороваются с ним, то есть не кланяются. Вышел старик и сказал, что его отец издевался над ними, и они больше не могут терпеть. Помещик оправдывался тем, что построил для них школу, но крестьяне стояли на своём.

13/IХ 49 г. Во время войны был разоблачён враг народа, шпион, бывший начальник штаба авиации маршал Худяков^1 (он присвоил себе эту фамилию).

Прошло пять лет. В разговоре с Поскрёбышевым и Ворошиловым, гуляя по берегу моря около госдачи № 2, мы вспоминали об этом. Но никто из нас не мог вспомнить фамилию этого предателя в течение двух дней.

На третий день за обедом у т. Сталина, когда зашёл об этом разговор, мы пожаловались, что не можем вспомнить эту фамилию.

Т. Сталин тут же её назвал. Хочу сказать, что человека с такой феноменальной памятью, как у т. Сталина, я не встречал. За все годы работы рядом с ним я не раз наблюдал, как много надо было ему помнить как государственному деятелю, и ни разу его не подвела его выдающаяся память.

8/VIII 50 г. Сталин посетил источник на Воткаре. Мы осматривали площадку в горах по Воткарской дороге у Большого моста, на высоте 1149 м над уровнем моря, где выбрали место для укрытия от дневной жары.

На этой высоте было прохладно и можно было хорошо отдохнуть.

Вечером в тот же день т. Сталин осмотрел на о. Рица вновь выстроенный для курортников по его заданию павильон (буфет-шашлычную), домик для отдыха и площадку для культурных развлечений. С турбазы на о. Рица отдыхающие и экскурсанты перевозились на катерах-глиссерах. После осмотра т. Сталин в павильоне буфета беседовал с директором ресторана, со всеми сотрудниками, обслуживающими отдыхающих, которые тепло приветствовали вождя.

Т. Сталин предложил мне купить шампанского, и когда я его принёс, угостил всех служащих и директора. Он провозгласил первый тост за руководителя этого предприятия, а второй — за сотрудников. В свою очередь все присутствующие выпили за здоровье т. Сталина и провозгласили здравицу в его честь. Затем мы сели на катер и приехали домой, на 5-ю дачу.

Т. Сталин был в хорошем настроении, ему понравился павильон.

9/VIII 50 г. Днём мы совершили прогулку в горы по Воткарской дороге на машинах, у Большого моста на поляне сделали привал. Отдохнули, поели, очень приятно провели время, с наслаждением дышали горным воздухом.

За ужином тепло прошла беседа с т. Сталиным. Он рассказал о жизненном пути нашей партии, её борьбе с врагами народа — Троцким, Пятаковым, Зиновьевым и прочей нечистью. В заключение беседы т. Сталин сказал, что вовремя они были разгромлены как «пятая колонна», иначе нам трудно было бы выиграть такую великую войну, как Отечественная: они были связаны с иностранными разведками, а это осложнило бы нашу борьбу с фашизмом.

Если бы в руководстве страны остались враги, маскируясь, а по существу прикрываясь партией, мы бы проиграли.

На всю оставшуюся жизнь в моей памяти останется эта поучительная лекция по истории нашей партии.

За ужином присутствовали Поскрёбышев и Раков^1.

13/VIII 51 г. Прибыли в Боржоми вместе с Чарквиани. Как в Цхалтубо, так и в Боржоми обнаружили сплошное безобразие в отношении эксплуатации замечательных зданий.

Не было самых элементарных удобств не только по сантехнике, но и вообще по всему дому. Были ванны, но они не работали из-за отсутствия горячей воды. Колонки для подогрева воды были неисправны. Двери не имели ни одного исправного запора. Не было ключей и даже элементарной защёлки, а если и были, то настолько ржавые, что ими нельзя было пользоваться.

Так обстояли дела в великолепном дворце в Боржоми, который был предназначен для отдыха ответственных работников ЦК и Совета Министров Грузии.

Хотя Чарквиани был предупреждён лично т. Сталиным, что он приедет принять ванны, ничего не было как следует подготовлено, хотя доложено было, что всё в порядке, можно приехать. По прибытии же мы обнаружили полное запустение. Кухня превращена в склад, везде грязь, комнаты, по-видимому, никогда не убирались, не подметались.

Пришлось нам много потрудиться, чтобы создать сносные условия для отдыха т. Сталина. В Цхалтубо вождь тяжело перенёс 2-суточную жару, а тут ещё непорядок в Боржоми. Он начал нервничать, требовал от нас поскорее навести порядок.

Мы выбивались из сил, пользы от местной администрации не было, нужно было время и целые бригады для устранения недостатков. Приходилось посылать машины в Сочи, Тбилиси для приобретения таких вещей, как смесители, колонки для подогрева воды и т. д. Чарквиани был виноват в том, что честно не признался, что дом отдыха для приёма высоких гостей не готов.

Если бы мы знали заранее о состоянии правительственных зданий, прислали бы бригады из Москвы для ремонта и благоустройства.

17/VIII 51 г. Т. Сталин встречался со своими земляками в г. Хотури, беседовал со стариками, покатал ребятишек в машине, имел тёплый разговор с полковником артсклада и пригласил его за свой стол.

Мы сидели в дубовой роще на выходе дороги Боржоми-Тбилиси, недалеко от Куры. Т. Сталин был в хорошем настроении, делился впечатлениями о местности, привёл пример подпольной работы в этой местности. Полковник сказал, что до революции этот лес принадлежал какому-то помещику.

Т. Сталин сказал, что в 1902 году подпольщики напали на помещика и увели двух его дочерей к себе в горы, где они готовили пищу и стали их жёнами. ЦК партии осудил их за эти бесчинства, а они отвечали, что «помещики много веков эксплуатировали нас, пользовались правом первой брачной ночи, и мы им отомстили».

Затем т. Сталин повёл интересную беседу о художественной литературе, прозе Салтыкова-Щедрина и Гоголя («Ревизор», «Мёртвые души»).

В заключение заговорили на политические темы.

17/XI 51 г. В Новом Афоне я был приглашён к обеду т. Сталиным. За столом были Берия и Поскрёбышев.

Т. Сталин попросил принести молодое вино. Но по вине начхоза т. Орлова вино подали переохлаждённым, тогда как по указанию вождя оно должно было храниться в камере не ниже 13–15 градусов тепла. Мной в своё время была дана инструкция придерживаться указаний т. Сталина и неуклонно их исполнять.

Но по недосмотру т. Орлова вино было помещено на длительное хранение при 7 градусах тепла.

Растерявшаяся обслуга подала на стол злополучное вино, не проверив температуру.

Т. Сталин был возмущён тем, что неоднократные его замечания не приняты к сведению.

Орлов невразумительно объяснил причину происшедшего, и мне в конце концов пришлось взять вину на себя, хотя, конечно, целиком был виноват Орлов, причём дважды: во-первых, не проверил, как хранилось вино и, во-вторых, как оно подавалось к столу. Ох уж эта русская наша безответственность!

Всё это крайне возмутило т. Сталина, и он справедливо выразил нам своё недоверие. После этого инцидента, которого я никогда в жизни не забуду, я не спал 3 суток.

Т. Сталин сказал нам, что так нельзя относиться к своим обязанностям, что его самого, если упустит какое-нибудь дело, мучает совесть, лишает сна.

До конца обеда я просидел за столом ни жив ни мёртв, не знаю, как выдержало сердце, думал, что потеряю сознание. И главное, я переживал, потому что т. Сталин никак не мог успокоиться, всё нервничал.

А для нас его здоровье — ответственность перед всем народом, и сознание того, что ты являешься виной его нервного состояния, — ужасно. Я подумал, что лучше тут же умереть, чем переживать такое мучительное испытание^1.

Публикация Н. Н. МИХАЙЛОВОЙ

Михаил Вишняков

ПЕРО КРАЕВОЕ

(Судьбы писем в Сибири)

На памятное Читинское совещание молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока в 1965 году иркутяне приехали целой бригадой поэтов, прозаиков, драматургов, критиков, издателей. Дети хрущёвской «оттепели», они успели поучиться и выучиться, нахватались новых идей и романтических увлечений.

Среди этой шумной, яркой, ироничной, азартной и умной компании незаметно выделялся своей молчаливостью и серьёзностью Валентин Распутин. За ним тянулся незримый шлейф ещё не сбывшейся, но уже признаваемой значительности, особенности, углублённости взгляда на себя и Россию. Его молчание было исподволь пытливым и совестливым.

За неделю мы все перезнакомились — малоизвестные и совсем неизвестные. Запомнили яркие открытия и скандальные провалы, имена и дороги, по которым пойдет наша «кавалерия просто вниз». И пророчества — они сбылись на рассвете и на закате.

Помню, как бородатый, уже потрёпанный жизнью критик, литературовед и фанатик «оттепели» Евгений Раппопорт, выкатив свои библейско-еврейские глазищи, яростно и неотступно вдалбливал в головы москвичам из ЦК комсомола:

— Вы ещё услышите это имя — Валентин Распутин! И тогда вам будет стыдно, что знали, но не поняли крупнейшего русского писателя XX века. На меньшее — не рассчитывайте!

Так завязывались узелки и узлищи дружбы и вражды, притяжения и отторжения характеров, позиций и взглядов на мир и Россию. На меньшее никто бы не согласился.

…По возрасту Распутин был мне как старший брат Иван, серьёзным авторитетом. Иван Евсеевич — в жизни, Валентин Григорьевич — в литературе. Это имело архиважное значение, одёргивало меня от любезного приятельства, панибратства, пустейшего мельтешения пред «светлыми очами». Старший брат, он и есть старший.

После мимолётных встреч в Чите, Иркутске, Москве между нами случались поводы для переписки. Я дорожу листками его писем, изнизанных бисерным почерком. О чем же писал один из последних классиков XX века? О чём было это письмо?

«Твоя мысль о поколении, за которым „не вернулись“, мне нравится, тут можно очень интересно рассуждать, но надо, очевидно, и оговариваться, и говорить об ответственности каждого поколения за себя и за свои дела, о здравом смысле, который в нём обязательно должен быть и вывозить из любой кривой. Инфантильность поколения — тоже, к сожалению, живое и существующее понятие, и вина за старшим поколением в этом есть, но не вина крови, а вина дела и особенно — слова, однако генетически и на духовной основе, на собственном здравом смысле младшее поколение должно быть способно выйти на правый путь…».

Эта скрытая полемика возникла между «старшими» и «младшими» братьями уже в средине 70-х. Есть в литературе «старший брат», но нет «младшего брата». Наши старшие ушли в города, самореализуя себя. Они смотрели только вперёд, в заворожившие их дали, в прозрения и покаяния второй половины XX века. А дома-то остались младшие. Поле-то и почву остались возделывать, может быть, не самые сильные и умные, младшие братья. Брошенные. Что ж вы плачете, старшие, что всё не так, всё не так, а?

Я — типичный «младший брат». В одиночку, в слезах, в поту и кровище еще и должен «выйти на правый путь»? А где он — правый, а, Валентин Григорьевич?

«Иначе грош вам цена. Ты посмотри: в государственных делах мы выключили из жизни целое поколение и второе намерены выключить, и оно даже не вякнуло об этом — в той же, допустим, литературе, если не философии. Но у нас и философии нет, а литература, считается, в головные дела не должна встревать. Отчего же?!».

Литература, Валентин Григорьевич, — как вы выразились, «по зову крови» — принесла это «брошенное» слово. С одной стороны:

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

С другой стороны:

Продаём — так случилось — отцовский дом,

Двор и берёзу, родительский дом.

Нет, не один я, а с братом вдвоём

Детство своё продаём.

Невзирая на «самую смертную связь», дом, детство и родина для многих поколений были проданы. Осталась пустая гулкая воля. Вот и Шукшин написал и мечтал снять кино о Пугачёве «Я пришел дать вам волю». Но получить волю по-русски:

О, русская воля — широкое поле.

И ветер, и дождь.

Старинные кони бредут с водопоя.

И ты, как слезинка, за ними бредёшь.

Достоевский, с единой слезой младенца, — это высоконравственно. А наши слёзы какой Достоевский заметил бы, а? Если бы тут была драма, дак ладно. Тут какая-то библейская трагедия. Кто был старшим — Каин иль Авель? По мысли «старших» — ну убил, да и убил. Придёт философ Фёдоров и всех воскресит. В слове «воскресит» есть крест. Ну да, воскресят, чтобы опять на тот же крест. И опять:

как слезинка… бредёшь.

«Индо, ладно, Петрович, ишо побредём», — до меня ответила Марковна, святейшая жена протопопа Аввакума, первая дева Мария Сибири…

В одном из писем Распутин сообщил, что скоро иркутских писателей по повестке пришлют в Читу на военные сборы. Штаб Забайкальского военного округа милостиво не бросит пишущую братию ни в могочинскую тайгу, ни в даурские степи — они будут «партизанить» (так на народном языке называли военные сборы) при газете ЗабВО «На боевом посту». Один из умных генералов распорядился: «В Борзе они совсем оборзеют — пусть лучше острят перья на военно-патриотическую тематику в Чите».

И вот «партизанщина» приехала: никто не оказался ни кривым, ни горбатым. На фотографии все сидят по пояс голыми у костра: Альберт Гурулёв, Ростислав Филиппов, Валентин Распутин, ещё кто-то из читинцев. Спина и грудь у каждого, как у борца классического стиля, — мощные, здоровые. Лица весёлые. Ещё бы, по чарке принимают! От орлы, а!

Остались и мои стихи, напечатанные значительно позже:

Приехал Валентин Распутин.

Речь

Не бросит с ходу, словно шубу с плеч.

Степенное упрямство мысли.

Брови

Натянуты обидчивой струной.

И взгляд впотай, как стволик нарезной,

Но не уклончив, а мерцает вровень

С отечественной болью и виной.

Уйдет в себя, и долго, безотчётно

Тень думная светает на челе

Той самой русской волюшкой вольготной,

Мучительной, духовно неотлётной

Любовью сына к матери земле.

Общаться наспех не стремись — не будет.

Не пустит мысль на ветер и разор.

Присмотрится, приметит, облюбует,

Теплей оденет да прочней обует —

Гуляй всю ночь просторный разговор!

Соизмеримый с тем большим и малым,

Что острой болью плещется в груди,

Штормит и стонет, и грозит Байкалом,

Эпохой взлётов, горестных провалов,

Серьёзной тайной гнева и любви.

К слову сказать: а кто читал ироничного, с юмором Распутина? Например, в письме от 29.09.1993 г. он явно весел и насмешлив:

«Болел, похудел, постарел, но бороду не отпустил, чтобы не прятать благородные морщины. А тут позвонили из городской администрации и сообщили, что, как почётному гражданину города Иркутска, мне полагаются бесплатные похороны. Попросил отсрочки…».

Время шло, как дождь дождило. И однажды я застрелил орла. Вообще-то орлы не водятся в тайге на вершинах лиственниц, разбитых громом. Увидев боковым зрением птицу, я, вероятно, подумал: глухарь — и мгновенно выстрелил. Навскидку. Уже понял: не глухарь, но что делать, картечь не вернёшь. Она ударила точно, и великая царь-птица полетела вниз — насмерть! С чувством суеверного страха за ошибку я подошел, поднял птицу и распростёр крылья нараспашку. Поразили их края, опалённые суровым неземным огнём, может быть, зарёй?

Окрас орла в небе — серо-бурый или темно-бурый, а бронзово-тёмный отлив краевых перьев с земли не разглядишь… И тут вдоль русла таёжного ключа, падавшего в Газимурскую Богдать, ударил снежный буран. Снег падал не снежинками, не косой стеной, а тяжёлыми сырыми одеялами — за десять минут «буря смешала» тайгу, небо, белые березы, серые лиственницы, зеленые сосны.

Я накрылся орлом, словно плащ-палаткой, и побрёл вниз, держась за краевые перья, словно за полы. И странно — оперение орла оказалось снегоотталкивающим, лавина мокрого снега соскальзывала с моих плеч, тяжело оседая в глубоко пропаханную борозду пешего хода. Откуда-то из снежно дышащей утробы донесся свист манка на рябчика: ти-ти-тиуу — это старший брат Иван искал меня. Я отозвался: ти-ти-ти-уй!

Встретились. Молча пошли на постой в самый страшенный бурелом. Огромные стволы, может быть, из мезозойской эры, нагромоздились в мёртвой сцепке. Мы запалили костёр. Листвяк и сосняк, закипевшие смолой, были горючими, как лучшие сорта антрацита.

В свете костра и метели Иван сосредоточенно и ритуально разглядывал орла, особенно краевые перья. «Надо же! — слышался его голос, в котором звучало молитвенно-уважительное благоговение перед царь-птицей. — Надо же!».

Пока я разбирал рюкзачки, он с помощью ножа извлёк по одному краевому перу из каждого крыла. Подошёл ко мне, спросил:

— Подари, брат.

Я спохватился и серьёзно ответил:

— Дарю на память. Дарю.

Он бережно завернул перья в свой шарфик и убрал в рюкзачок. Я наконец понял тяжесть ситуации — из такой переделки просто так не выбраться, тайгу завалит снегом, после ночи ударит мороз… Но страх не лёг на плечи. Со мной был мой старший брат, мое перо краевое перед этим миром. Следопыт и снайпер, жилистый и проворный, бывший моряк и литейщик, ходок и великий знаток тайги.

В ту морозобойную ночь мы долго и не надсадно говорили о его судьбе и моей судьбе, вспоминали брошенную родину, клялись не бросать друг друга до смертного креста. Когда Иван засыпал на пятнадцать минут, я дежурил и писал стихи на клочке обёрточной бумаги. Назвал просто и серьёзно: «Клятва старшего брата»:

Не свой нож и не веточку хвои —

ты, убивший орла, подари

мне на память перо краевое

цвета вьюги и цвета зари.

В этом знак наш и вещее слово:

умирая, живя и скорбя,

до креста, до пера краевого

старший брат защищает тебя.

Кажется, в ту буреломную, гибельную ночь у костра я в первый раз подумал: а Валентин Распутин — это не то ли самое «перо краевое» в русской литературе для целого ряда поколений, начиная от 70-х годов прошлого века?

«Каждая хорошая книга — это закрытая брешь, сквозь которую хлестало нездоровье, заражая многие тысячи людей. Написал Астафьев „Царь-рыбу“ — и закрыл дыру, и теперь представить нельзя, как мы могли обходиться без этой книги. С этим настроением и надо работать».

Только теперь, перечитав это письмо от 16 февраля 1984 года, я начинаю уразумевать: Распутин — младший брат Астафьева. Виктор Петрович ушёл на войну, бросив Валентина наедине со вдовами да бабушками, да с Ангарой, которая «в бешеной пене ревёт». И все мои надсадные мысли и обугленные рёвы о старшем брате Иване — это те же распутинские вздохи и выдохи об Астафьеве. После ухода поколения Виктора Петровича на окопную войну поколение Распутина осталось у края: бабушка уже «коня на скаку не остановит». Надо самому сдерживать и военного, и послевоенного коня, красочно гарцевавшего под маршалом Жуковым (в том числе и для солдата Астафьева). Надо было запрягать победного коня в плуг, телегу и сенокосилку. Цепь поколений сомкнулась, но характеры уже сильно разнились.

Здесь необходимо заметить: не все русские прозаики и поэты бедные да бледные, страдальцы да мученики с фигурой и лицом раненого пехотинца. Меня привлекали упрямый и героический Державин, жилистый Брюсов, яро-бесшабашный Павел Васильев, мускулистый и волевой Станислав Куняев, многие другие деятельные, решительные, бессломные и тягловые личности, с большой энергетикой характера и духа. Сам никому не жаловался, но почему-то именно ко мне в письмах обязательно присутствовала тема стойкости, жизнелюбия и волевого начала. Письмо В. Г. Распутина от 19 мая 1983 года с этого начиналось:

«Не по себе третий день после смерти Абрамова. Я знал его довольно хорошо, гостевал у него, и на столе у меня печатная машинка, которую он купил на съезде. А узнав, что я не достал талон и остался без машинки, отдал её мне. Отказаться было невозможно, это бы только его распалило, и я, зная уже в ту пору его горячность, отказаться не решился. Дело не в том, разумеется, что знал или не знал, дело не в наших отношениях, которых могло и не быть, а в том, что могучего характера и таланта был писатель, и в этом именно порядке — характера и таланта, потому что талант его во многом происходил от характера, истинного и сильного, сильного настолько, что и близко к нему я ничего более пока не встречал…».

Май 1983 года был не самым солнечным в моей судьбе, может, поэтому я наизусть запомнил строки Распутина о Фёдоре Абрамове и не раз цитировал их друзьям-забайкальцам, впадавшим в слюнтяйство и депрессию. Кстати, Станислав Куняев в то лето написал мне так:

«Наш брат поэт, когда стихи не пишутся, как правило, впадает в молчанку, переходящую в пьянку».

Прав Куняев!

Позже развил эту мысль:

«Много горького и правдивого в твоём письме, но и глупости есть».

Почему же, Станислав Юрьевич, когда конь опустит копыта на землю, как в памятнике основателю Москвы Юрию Долгорукому — «Здесь быть Москве», то нашу жизнь понимают как горькое, но праведное деяние? А «глупости», если нация говорит не «здесь быть», а «Какой русский не любит быстрой езды», или «Что ты жадно глядишь на дорогу», или «Словно я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне», или «За далью — даль», или «Я буду скакать по полям задремавшей Отчизны», или как у меня:

Белый мой конь дневной.

А ночной вороной.

Белый мой скачет сквозь белый май.

А вороной сквозь собачий лай.

Нами любим завет Чингисхана: «Пыль с копыт в свой след не оседает». Поэтому, когда я писал о ночных и полуденных народах, покойный Марк Сергеев сказал: «Миша, а может, это — не тьма и не свет, а просто заря — спина во тьме, лицо в солнце? Заря как соединительная ткань Бытия, а?».

Вероятно, дорога — «наше всё», фамильное и национальное обозначение и проклятье. Мы всегда уже не в точке А и еще не в точке Б. Ветер — подорожный или не подорожный — не в счёт.

Куда ты скачешь, гордый конь,

и где опустишь ты копыта?

Вот это и есть состояние не уложившегося в своё историческое русло, не умолотившегося на кровавой молотьбе, не запруженного плотиной русского Бытия. Не уложился Виктор Астафьев в «Последний поклон» и «Царь-рыбу», выкричал «Убиты и прокляты». Не отзернился и не умолотился Распутин в «Последнем сроке» и зрелой «Матёре», душа выплеснулась в «погорельщину» публицистики конца XX — начала XXI века.

Да что Астафьев с Распутиным! Пушкин-то, сам Пушкин что содеял в конце жизни? Когда вещают и чревовещают о гении и его недостижимой гармонии, полном и зрелом равновесии разума и Божьего дара, я подозреваю, что русской мысли здесь медведь на ухо наступил. А дуэль — что это? — гармония? Стоила ли сама жизнь «солнца русской поэзии» выхода на Черную речку? Почему же Пушкин-то не уложился в «здравый смысл»?

И разве речь только о писателях, людях неуправляемого Пути, может быть, эзотерического знания и предназначения? Зачем Юрию Гагарину были нужны эти испытательные полёты на истребителях? Мог бы остаться для России живой легендой и патриархом космонавтики на любой другой должности. Зачем «голова в кустах», когда уже «грудь в крестах»? Нелепая гибель Гагарина — гибель чего-то очень дорогого и единственно любимого для каждого из нас. Как же «опустела без тебя Земля», надломилась «смертная связь» с Родиной, не сумевшей уберечь своего всенародного сына.

И горько думать, что не Бог, а мы сами заранее подвигли Пушкина на Черную речку, поощрили Астафьева на «Прокляты и убиты», окрылили Гагарина на испытательный полёт. Вообще, Россия — испытательный полигон для самых светоносных и великих, посланных Богом пострадать за грехи сего мира и сего народа.

Виктор Петрович Астафьев крепко памятен мне по приезду в Читу на праздник книги «Забайкальская осень-82». Во время гостевания на даче казака Балябина я выпросил у Астафьева красноярское издание уже нашумевшей книги «Затеси». Он оставил автограф: «Мише Вишнякову — мою очень интимную книгу о себе, о всех нас. Читай стр. 36 — „Падение листа“». Передавая фиолетово-сиреневый томик, он повторил два раза: «Читай „Падение листа“».

Проводив Виктора Петровича из Читы в Красноярск, я сразу открыл стр. 36 и засел за чтение:

«Медленно, неохотно и в то же время торжественно падал он, цепляясь за ветви, за изветренную кожу, за отломанные сучки, братски приникая ко встречным листьям, — чудилось: дрожью охвачена тайга, которой касался падающий лист, и голосами всех живых деревьев она шептала: „Прощай! Прощай!.. Скоро и мы… Скоро и мы… скоро… скоро…“.

…Я подставил руку. Словно учуяв тепло, лист зареял надо мной и недоверчивой бабочкой опустился на ладонь. Растопорщенный зубцами, взъерошенный стерженьком, холодящий кожу почти невесомой плотью, лист всё ещё боролся за себя, освежал воздух едва уловимой горечью, последней каплей сока, растворенной в его недрах».

Ну и что? Классически мило, лирично, исповедально-прощающе. Но ведь это было примерно 10↑17 раз. Это левой ногой могли бы написать Бунин и Паустовский, Солоухин и Распутин. Где же могучий Астафьев? Может быть, неофитство в лирических излияниях выперло из деда неслыханной гордостью: «Читай „Падение листа!“».

Я вернулся к началу книги, на стр. 5, и увидел подчёркнутую фразу: «Собеседник нужен всякому здравомыслящему человеку». Ну-у, раз нужен собеседник, то я сел за письмо и накатал примерно следующее:

Дорогой Виктор Петрович, вы советовали нам, молодым, читать «Падение листа» как библейское откровение. Не согласен. Нам, молодым, надо читать не стр. 36 о благостно-философском падении листа и чуде мгновения жизни, а стр. 8–10 — о мокреце и таёжном гнусе, который в ненастье, когда земля и небо как бы залиты помойными ополосками, когда гнус забивает дыхание и заживо съедает могучего зверя и человека, когда всё живое «растерзанно хрипит, разъеденное до сырого мяса». Мы, молодые, думаете, не знаем, о каком гнусе вы написали? И что деется в стране сейчас? Когда 90 % рабочих тащат домой с заводов инструмент, детали, материалы; когда 95 % крестьян с фермы — сено, солому, сенаж и силос, зерно и дроблёнку, молоко и сливки; когда 90 % водителей заправляют личные машины за счёт государственных; когда по бесплатным путёвкам ездят на курорты и в санатории 100 % фамильных кланов всех работников обкома и райкомов профсоюза, а для «брошенки» с двумя детьми — «Путёвок на всех не хватает»; когда комсомольские лагеря превратились в «секс-курсы» для начинающих и т. д., и т. д. А когда зайдешь в обком — что комсомола, что партии — накануне какого-нибудь пленума или съезда, а журналисты-коллеги сочиняют речуги для ораторов и дружно гогочут над ними, вот один из них загнул что-то про народное счастье, а другой потрясённо выдохнул: «Ну ты и садист, Володя!».

Астафьев не ответил мне. Красноярцы передали: дед долго пыхтел, бычился, бормотал про меня: «Вот комар кусучий!», но потом смилостивился и сказал Роману Солнцеву: «Пусть присылает стихи для нашей книги». («Наша книга» — это том «Час России. Антология одного стихотворения поэтов России».) Понравившиеся стихи Виктор Петрович собирал всю жизнь, и с помощью и энергией Романа Солнцева, рецензента Николая Старшинова, с предисловием самого Астафьева, где он громил «празднословие, незаметно переходящее в блудословие», книга вышла в 1988 году в издательстве «Современник». В тёмно-синий том вошли стихи, начиная от стариков — Петра Драверта (1879–1945), Павла Васильева (1910–1937) — до молодых, то есть меня, иркутянина Владимира Скифа и самого молодого, хакаса Валерия Майнашева.

Когда ночью над моим домом на тяжелом барраже садится или взлетает «матчасть» бомбардировочной авиации, мне в который раз снится атомная война. И есть отчего. С читинским композитором Петром Зубаревым, заядлым рыбаком, мы случайно оказались в зоне пуска какой-то страшенной ракеты (может быть, «Сатаны»?). С восточной стороны зоны были река и болото. Здесь — по разумению военных: какой идиот полезет через болото и реку? — не выставили оцепление. Ракетчики не знали, что идиоты в Чите водятся в избытке и называются рыбаками-любителями. Когда в заревой тишине заревел воздух, планета Земля качнулась и задрожала от ужаса, — Господи, неужели это начало атомной войны с Америкой? — я упал на колени и начал молиться. А казак Зубарев, содрав чехол с баяна, вдруг грянул:

Прощайте, товарищи! С Богом! Ура!

«Сатана» восстала над тайгой, как жерло ослепительно-белого вулкана с огненным хвостом. Встряхнулось болото, вспенилось, из него начали выпрыгивать лягушки — шлёп-шлёп-шлёп! Эти лягушки потом мне страшно снились, ибо я уже читал «Атомную сказку» Юрия Кузнецова, где Иванушка-дурачок запустил стрелу, как ракету, которая упала к лягушке-царевне в болото. Он не стал ждать, когда и во что превратится лягушка; ему, как Лермонтову, было «и скучно, и грустно». Поэтому:

…Пригодится на правое дело.

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

В долгих муках она умирала.

В каждой жилке дрожали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака.

С Юрием Кузнецовым мы с первой встречи не приглянулись друг другу. И в ЦДЛ, и в издательстве «Современник», где он работал какое-то время, подозрительно приглядывались с немым вопросом: «Куда тебя несёт, Вишняков?» «А тебя куда, Кузнецов?»

Его поэму «Змеи на маяке» я считал ненужной поэмой. Есть такие феномены в литературе — повесть, рассказ, поэма, — когда метафорическое название полностью исчерпывает и поглощает сам текст. По сути, текст и писать не надо, он «темно и вяло» пересказывает метафору, натужно тягомотит сюжет с его героями и событиями, наращивает объём для того, чтобы в сухом остатке торчала та же метафора. Но ведь творчество — это не иллюстрация, не фиксация на бумаге смысла метафоры, уже освоенного общественным сознанием. Мы же ещё на заре, когда «открылась дверь, как в юности талант», договаривались искать не освоенное, не открытое, не бывшее до нас — то есть иметь патентную чистоту письма.

И ещё: я любил самозабвенно Есенина и Рубцова за их «милое, доброе, нежное» в стихах и считал их русскими национальными поэтами. Цветущий луг! У меня не повернется язык назвать Кузнецова чертополохом на лугу, но жгучей крапивой он был. Ничего не прощал друзьям, народу, истории, России. Нелюбимое дитя XX века («Я в поколенье друга не нашёл»), он если и любил что-то, то лермонтовской «странною любовью».

Вот мои записи в дневнике той поры: «Управление поэтов в Стране слов». Пушкин — просвещённый монарх. Он устанавливает такой строй словам, при котором они упорядочиваются не по венценосному приказу, а по чувству личной чести, аристократической гордости и блестящей выучки. Слова любят своего монарха и дружно приветствуют при встрече: «Ура Пушкину!».

Есенин — народный демократ. Он подходит к словам, здоровается, садится с ними на лавочку, разговаривает по душам. Есенин заботится о словах: одно подлечит, другое приоденет, третье приласкает. Есенин любит слова, как отец сыновей. Они и не разбегаются из его словаря, а живут одной есенинской семьёй.

В «Стране слов» Кузнецова царит абсолютизм, местами переходящий в цезаризм и даже бонапартизм. Неограниченная власть мысли загоняет слова в каре-коробочку, из которой не выпрыгнешь. Протест обиженного слова исключён — оно будет наказано или вздёрнуто на виселицу. Слова подчиняются деспотизму Кузнецова, но всё время сквозят и дрожат от страха. Порядок держится только на личной диктатуре Кузнецова.

Как-то я отправил ему стихи с названием «Русский ум», которые начинались строчками:

Русский ум, ты был вечно подсуден

Всё за то, что глубок и подспуден,

Волен тайну немыслимой воли

Сохранить, как презрение к боли.

От Кузнецова пришла краткая открытка:

«Извини, но я не считаю русский ум таким. Когда служил в Забайкалье, то у нас была поговорка: в России три матери — Москва-матушка, Одесса-мама и Чита — едрёна мать. Пью за содружество двух первых. Юрий Кузнецов».

От язва, а! От шпион внебрачной жизни юга России! Он пьёт за содружество Москвы и Одессы. Я ответил телеграммой: «Не прихрамывай на обе ноги». На этом не успокоился и отправил ещё открытку: «Московская поэзия скоро станет республиканской по причине неимения короля».

Этого, конечно, Юрий Поликарпович простить не мог, ибо королём считал себя:

Звать меня Кузнецов. Я один,

Остальные — обман и подделка.

На телеграмму и открытку не ответил ни сразу, ни позже, даже на мои добрые слова о его значительной книге стихотворений «Золотая гора». Хотя… лет через пять прислал её с альбомно-издевательским автографом: «С приветом издалека. Юрий Кузнецов».

Я понимал: москвичи желали мне занять более активную и жёсткую позицию в наступившей литературно-политической битве. Но я был интернирован в поэзии. А с поиском Белой идеи всё чаще сбегал в тайгу даже не в промысловый сезон, напечатав в журнале «Охота и охотничье хозяйство» определённую сентенцию: «Чем ближе узнаю людей, тем сильнее тянет к собакам».

В последние годы его жизни я пригляделся не со стороны ума-разума, а со стороны мерцающего духа. Выдающийся русский поэт XX века Юрий Кузнецов может быть соизмерим только с откровениями духа и духовного провидчества. Во внешней оболочке с наклейкой «Острая мысль» или «Пряная мысль». И к столбовому русскому дворянину Тютчеву «улыбка познания» с электрическим током в руке имеет весьма отдалённое отношение. Кузнецов — поэт не тютчевской школы. Скорее дух Моцарта с ядовитым умом Сальери в пушкинской трактовке, что ли… Вообще, открытие «Земли Кузнецова» по силам сотаиннику его духа в философии, теологии и… Бог ещё знает в чём!

Всё хочу проститься с ним стихами, но окончание втягивается в ту же «щель неземную», сквозь которую ветер простужает разум.

Глаза твои грозно косили

На Запад, где тайный Восток.

Был слишком знобящ для России,

Мерцающим духом высок.

Сказал мне, тревожно сутулясь,

У елей кремлёвской стены:

— Мы все до сих пор не вернулись

С любимой народом войны.

— С проклятой…

Отрезал: — С любимой!

Руки не подал и ушёл

В туманы свои и глубины,

И шаг был надсадно тяжёл…

С 70-х годов существует наша переписка со Станиславом Куняевым. Они были в своё время с Михаилом Дудиным руководителями Всесоюзного совещания молодых писателей, где прямо и открыто поддержали представленные мной стихи, рекомендовали их в журналы и издательство. Переписка возникла по поводу присылаемых мной книжек и новых стихов.

«Поэма, на мой взгляд, тебе удалась — она хороша по глубине, свежести, укрупнённости мышления, точности рассказа… Книга понравилась меньше. В ней много вдохновения, но мало власти над словом, над чувствами… Есть в книге нелюбимый мною „дух Луговского“ — громкогласность, себя не контролирующая…».

Крепко припечатал Станислав Юрьевич, словно кастетом по верхним зубам. Моё дело не в том, чтобы держать удар. Дело не в том. У пророков, например, отвёрстые рты. Всю жизнь не смогу говорить сквозь зубы. Громкогласность контролировать надо… но надо ли? Как художественный принцип крик, конечно, неубедителен. «Тихая моя родина», — выдохнул Рубцов, и этот выдох услышали по всей Руси. Но это — Николай Рубцов, у него — так, у всех так не может быть.

Мне-то уж, — Бог в помощь! — неясачному поэту в Сибири, делать «глупости» — уноситься далёко-далёко, на самые чертовы кулички. А ведь есть ещё что-то, Станислав Юрьевич, и дальше чертовых куличек! Нулевого варианта не существует. И в августе, может быть, не зарницы в небе сверкают, а «звирки-цвирки» от очков Вишнякова, летящего верхом на чертоломном буреломе. И синие шпицрутены молний, как Божий бич, гонят меня, а?

Станислав Юрьевич Куняев, он вообще-то разный. В следующем письме утверждает:

«Бесстрашие — наше спасение… Поэт — он сам себе и народ и сам себе государство. Вот и пляши на ниточке: и распоясаться ты сам себе должен позволить, и железной дланью свой собственный мятеж в форму уложить, чтобы стенки светились от внутреннего жара, но не плавились…».

Став главным редактором «Нашего современника», Станислав Куняев, как никто другой, очень многое сделал для авторов из провинции: звонил, писал письма, просил прислать новые стихи, крепко ругал, ободрял, рекомендовал, присылал книги, зорко оглядывал русский стан: кто там ещё есть, кто потерялся, как его отыскать? В этом его крестная ноша, его отдарок за подарки юности, перепадавшие Куняеву по праву наследства от многих классиков, ещё бывших живыми в средине двадцатого века…

Сегодня как небыль или легенду читаю строки из его книги критики и публицистики «Свободная стихия» за 1979 год, присланной мне в Читу: «Книги талантливых поэтов, изданные тиражами в двадцать, пятьдесят, сто тысяч экземпляров, раскупаются в магазинах страны за несколько дней». А сейчас, в 2004 году, предел мечтаний российского поэта — книга в одну тысячу экземпляров. Но и она не раскупается — автор дарит своё детище бесплатно в сельские, поселковые, школьные библиотеки да редкому, чаще редчайшему, читателю, названному Станиславом Юрьевичем «поэта неведомым другом».

Здесь уместно вспомнить еще одно: Куняев может запросто, с чувством личной причастности, писать, например, о Лермонтове — и кажется при этом чуть ли не свидетелем написания «Бородино» и «Выхожу один я на дорогу». А с Есениным вообще был и в Константинове, и в «Англетере» — настолько сильны, психологически достоверны и осязаемы кровь и плоть его мысли. Редкий дар понимать поэзию, как послушник понимает духовного наставника и пастыря.

Мне вообще фантастически везло на общительных поэтов. Ну кто бы мог не только писать письма, но ещё и изготавливать конверты, ходить на почту и присылать их и книги с автографом, как это делал Михаил Александрович Дудин? Как представить это: фронтовик, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР, питерский интеллигент Дудин сидит и ножницами вырезает конверт для письма в Читу, а? Кто ещё мог сделать следующий подарок: захожу в буфет на этаже гостиницы «Россия», а навстречу М. А. Дудин.

— Здравствуйте, Михаил Александрович!

— Здравствуй, мой молодой друг из Читы. Коньячок нравится?

Я краснею, лепечу: да. Он разворачивается, подходит к буфетной стойке. В очереди стоят сразу четыре живых классика, герои, лауреаты и депутаты — Расул Гамзатов, Давид Кугультинов, Алим Кешоков, Василь Быков. (Как они оказались в этом буфете?)

— Друзья, будьте любезны вне очереди угостить молодого друга из Сибири.

Расул Гамзатович что-то бурчит, Давид Никитич смеется, Василь Владимирович невозмутимо молчит, Алим Пшемаханович по-кавказски восклицает:

— Ай, молодец Дудин!

Моя Сибирь для многих москвичей в воображении и личной памяти существует, образно говоря, как благословенное Беловодье для вольных и счастливых с этой волей людей.

«…И всё-таки, читая твою книгу, полную мороза, полыни, степи, конского топота, диких и великих названий озёр и хребтов, — я позавидовал тебе. Успеть бы ещё хоть немного пожить такой жизнью!», -

писал Куняев, сам прошедший Тянь-Шань, и Тунгуску, и русский Север.

«Охота куда-нибудь туда, где можно быть одному, и чтоб ни газет, ни слухов, ни сплетен… Собираюсь поездить и поплавать по Байкалу… Чикой по-прежнему в планах остаётся, съездить с тобой очень надо».

(Валентин Распутин. 16.02.1984 г.)

«То, что было и как было в Сибири — ещё не искусство, даже пересказанное верно и образно. Необходимо на сибирском материале, осознавая, осмысливая художественно, создавать произведение — обобщённый образ жизни, несущий людям своё, ваше открытие жизни, открытие того, что люди, может, и чувствовали, а выразить не могли».

(Дм. Ковалёв. 2.02.1967 г.)

«Красота всё смирить может „слабым манием руки“ — и страх перед жизнью, и сумятицу чувств, и, как ты пишешь, „Голгофу души“».

(С. Куняев. 1990-е годы.)

«Назначьте себе — быть певцом Сибири, — это ох какая сверхзадача. Пока никого нет в Сибири — все эти поэты не любят её, хотя рядятся в её одежды. На этом пути — в Большую Поэзию».

(Владимир Цыбин. 25.04.78 г.)

«А уж невест читинских смотреть, видимо, никогда не соберусь — эка даль несусветная. Вот где помянешь ужас российских расстояний — родные души рассеяны так, что письмом не всегда дозовёшься».

(Валентин Курбатов. 1995 г.)

Кстати, вот и повод обратиться к нему. Дорогой Валентин Яковлевич, читая отрывки из твоего «Подорожника», измучила мысль — адекватно ли мы изображаем в мемуарах, эссе и записках близких нам людей, а? Я не про аберрации зрения, слуха и восприятия. Я о навязываемой человеку роли, запрограммированном поведении в том или ином сообществе. Проявляя деликатность, не буду приводить примеры о других, проще о себе. Вот отзывы, доходившие до меня обо мне за сорок последних лет: лопух деревенский, лезет в драку, а не знает, кого бить. Скрытный хитрец. Хохмач и зубоскал. Наивный романтик. Молчун с замашками звонаря. Завзятый заговорщик. Тугодум. Быстро соображает. Сталинист и дремучий патриот. Диссидент и вольнодумец. Ребёнок в тайге. Бессребреник. Рвач — подойдет к первой сосне, и сразу же претензии: почему на ней нет соболя? А-а, писатель, ему добыча не нужна, сядет на пенёк да балдеет…

Любое из приведённых суждений — и правда, и чудовищная ложь. Эти постоянное движение и текучесть, переливы настроений, пламя и лёд, сотни состояний духа присутствуют не только в загадочной русской душе, но и в облике. На фотографии истинный русак может выглядеть как прибалт или немец, поляк или англичанин, палестинский еврей или белый американец. Но настоящий китаец непохож на настоящего грузина, итальянец на чукчу, француз на финна, индеец на алеута. Какой же фотографической и духовной зоркостью должен обладать мемуарист? Не здесь ли ошибки наши, приводящие к празднословию и блудословию, а? Сейчас в России наиболее точное и взвешенное слово осталось только в тюрьме, где за «базар» отвечают кровью…

Письма, автографы, книги, имена… Я не взялся бы писать эти заметки о письмах, ставших «посланиями в Сибирь», если бы они затерялись, эти документальные свидетели преодоления гиперболического пространства России. Пока ходит почта, мы не брошены, не затеряны, мы не «одиноки на земле» (Распутин).

Кто долго жил в Сибири, друг мой строгий,

Чей след терялся на десяток лет,

До слёз взволнован, потрясён, растроган,

Когда письмо иль дружеский привет

Его отыщут в Нерчинских Заводах

(Пылил-пылил почтовый грузовик).

Как много дум, высоких, благородных,

К нему приходят в этот редкий миг!

Отечество. Народ. Служенье долгу.

Потребность правды. Жажда красоты.

И он уйдёт в себя и долго-долго

Глядит в окно на мёрзлые хребты…

Эти стихи, посвященные Станиславу Куняеву — мой низкий поклон всем сотаинникам мысли и духа, поклон от русского мира, пульсирующего на «окраинах дальних и диких». И нет, не властная вертикаль государственности, а наши письма, наше дружество и поддержка, желание не потеряться в рассеянье как единый исторический народ и есть та великая скрепа, которой нам до смертного креста соединять Отечество, сращивать, как сруб в колодце, глубину почвы и высоту неба — весь наш род, родство и Родину.

Письма по-русски — это не столько информационный посыл, сколько духовное вопрошение и наставничество, поучение и пророчество, бездна «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет», мимолётные излияния пера (японцы зовут это «дзуйхицу» — то есть «вслед за кистью»). В лучшие годы я отправлял в месяц до 12–14 писем. С Эрнстом Бутиным из Свердловска, автором романа о Христе «Сё — человек», развели в письмах годовую дискуссию о не едином человеке: заканчивается детство, и мировой Дух, Бог-Отец, забирает душу ребёнка назад, вдыхая в тело другую — юношескую, потом зрелую, потом старую и т. д. Не оттого ли мы столь смутно помним кое-что, словно это было не с нами?

Когда лютует буран в Чите или Магадане, трещит морозобойный январь в Иркутске или Оймяконе, когда жить страшно и стыдно, вдруг откроешь почтовый ящик, увидишь письмо — в сердце разрывается гремучая граната счастья, восторга, праздника восстановленной связи с прошлым и будущим, с мощной ЕЭС — единой энергетической системой духовного освещения.

Заканчивать эти записки я уехал в Иваново зимовье на Даурском хребте. В субботу пешковал до упаду. Тайга после пожаров и жестоких рубок ещё живёт. Следы на снегу рассказали: один соболек прошёл, белка кормилась, зайцы носились. Несколько лёжек и набродов косули. Кабарог цокнул копытом со скалы. Холостой котяра вынюхивал свою рыську. Колонок-колонист расплодился, как западенец в Киеве, всех рябчиков извёл. Надо бы ловушки расставить…

Утром в воскресенье проснулся усталым. Решил никуда не ходить. Просто посидеть, потоптаться вокруг избушки, дров нарубить, подышать нежной синью и морозно-алмазной ясью высоты. Подумать. Вспомнить былые путики, тропы, скалы и перевалы, изголовья студёных ключей с брусникой, голубикой, княженикой.

В обед, когда солнце нарядно заиграло в хвое сосен и белизне снегов, приготовил праздничный стол. Открыл бутылку вина «Изабелла». Выпил маленькую кружку — обдало теплом, золотистая волна прокатилась по жилкам. Выпил ещё — что за чудо: пью — не могу оторваться от солнечного жара! Заметил изящный ярлык, который, как уздечка, надет на бутылке. Снял, развернул и вскрикнул: на нём напечатаны стихи о красоте вина Николая Савостина, ставшего поэтом в Чите в 50-е годы прошлого века, затем переехавшего в виноградную Молдавию.

— Спасибо за привет, Николай Сергеевич! — крикнул я.

— Спасибо-спасибо! — отбарабанил дятел и цвенькнула стайка синиц-гаичек.

Вот и я не одинок на земле. Даже в тайге буреломного Даурского хребта нашёл меня друг Николай Савостин, седой ветеран маньчжурского похода 1945 года. Года моего рождения. Время сомкнулось. С неба, завихряясь в скалах-останцах, ударил порыв ветра — это орлиное перо краевое, «цвета вьюги и цвета зари», шевельнулось в схроне Ивана, оставшегося после него где-то в каменной россыпи. Сибирь ещё раз подала знак: нулевого варианта не существует.

МОЗАИКА ВОЙНЫ

Марина Александровна Турчинович

«МЫ ОБЪЕЗДИЛИ ВЕСЬ СЕВЕР…»[1]

Светлой памяти моих друзей-товарищей — участников последней фронтовой бригады артистов Театра имени Моссовета

…Глазам вокзальной публики города Кемь представилось необычайное зрелище: по перрону, насколько позволяли тяжелые чемоданы, несся человек странного вида: побывавшее в перепалках пальто, заплатанные валенки и щегольской блестящий цилиндр на голове, а в руках чемоданы и узлы, подозрительно набитые шелковыми капотами и прочими принадлежностями дамского гардероба, развевающимися из щелей чемоданов.

Не успела опомниться ошеломленная публика, как новое, не менее странное явление поразило ее внимание: маленький человечек в огромных меховых унтах, чем-то напоминавший пресловутого Геббельса, погонял странными выкриками ораву мелкой вокзальной шпаны и карманников, нагруженных несвойственными их «профессии» громадными предметами старинной мебели. Раздается гудок паровоза — на ходу в вагон летят таинственные тюки… и поезд скрывается, так и не успев принять в себя последнего рюкзака. Вряд ли догадалась кемьская публика, что эти странные люди были артисты!.. Артисты столичного театра, вынужденные печальными обстоятельствами неожиданно перебираться со своим реквизитом и костюмами из вышедшего из строя мягкого вагона в переполненный вагон общего типа.

А начиналось всё так.

К 27-й годовщине Красной Армии и Флота Политуправление предложило (предписало) Московскому театру имени Моссовета для художественного обслуживания действующей армии послать фронтовую бригаду артистов с новым спектаклем.

Юрий Александрович Завадский решил это поручить мне. Пригласил в кабинет директора и торжественно вручил мне пьесу, только что переведенную, английского драматурга Арчибальда Морриссона «Убийца мистера Паркера», сказав, что поставить это надо быстро и что завтра я должна дать ему ответ, берусь ли.

Когда я дома ее прочла — я пришла в ужас: легкомысленная, почти детективная комедия. Как можно играть ее на фронте среди боев, смертей, не оскорбим ли мы героических подвигов солдат своим неуместным смехом? И придя на следующий день к Юрию Александровичу, я ему сказала: «Я ее поставлю, но боюсь, что там, на фронте, меня за это поставят к стенке!» Я еще острила…

На что Завадский сказал: «Я думаю, этого не случится. Я рад, что ты берешься. С Богом! Начинай!» Получив напутствие, мы с актерами рьяно взялись за дело: сильно переработали пьесу, изымая и сглаживая все плоские и грубые места и стараясь по возможности вытянуть своеобразно поданную шекспировскую мысль «укрощения строптивой» — тему сильных чувств и большой любви. И, конечно, главная задача — нести нашим бойцам и воинам отдых, смех, здоровый и очищающий.

Родился наш спектакль в рекордный срок — за две с половиной недели: 19 февраля 1945 года. Наш труд превзошёл все ожидания — неожиданный огромный успех! Да такой, что В. Марецкая, Р. Плятт, О. Абдулов меня уговаривали не ехать с бригадой на фронт, а оставаться в Москве и поставить им эту пьесу для «шефских» концертов! Но я не могла бросить бригаду, да и «ребенка» (только что родившийся спектакль) — его ведь надо было дальше «растить», совершенствовать, отшлифовывать.

И все же не без дрожи в сердце отправились мы с таким легкомысленным и шаловливым спектаклем на Северный военно-морской флот. Не выставят ли нас обратно, не поднимут ли на смех за наши «шуточки» на фронте, среди боев, смертей, среди великих подвигов и суровых будней?!

Мы думали: не ввести ли каких-нибудь военных интермедий, чтоб как-то приблизить спектакль к фронту? Не разучить ли нам в спешном порядке что-нибудь из К. Симонова или «Офицера флота» А. Крона на всякий случай, для страховки? Но не успели и поехали так, в сожженный и разрушенный бомбежками Мурманск. А я где-то прочла, что «Дорога в Мурманск — это дорога в ад!» Её так называли потому, что это была единственная железная дорога к Баренцеву морю, где размещалась наша флотилия, и поэтому её нещадно бомбила немецкая авиация. Но с нами по пути, слава Богу, ничего не случилось.

И вот первое представление в огромном зале городского театра Мурманска.

Зал встретил нас странно: диким ором, свистом, топаньем ног и какими-то непонятными нашими уху и пугающими криками: «полундра», «мухобои»… которые мы все вместе общим советом за кулисами приняли за провал, осуждение и ругань. Мы бросились сквозь щели занавеса смотреть в зал и к величайшему удивлению увидели… сияющие восторженные лица матросов, радостное оживление в глазах, а дальнейшие аплодисменты и паломничество зрителей после спектакля за кулисы объяснили нам все странности их поведения и говорили о большом успехе. И в дальнейшем успех всё нарастал.

Теперь пора рассказать о нашей фронтовой бригаде из семи человек: художественный руководитель и режиссер — М. Турчинович, администратор — Александр Розин, помощник режиссера Полина Фартакова, аккордеонист Виктор Горохов и четверо актеров: героиня спектакля Оливия — Наташа Ткачева, любимая ученица Михаила Тарханова в ГИТИСе, а в театре — одна из ведущих актрис, молодая, очаровательная, феерического темперамента и обаяния. Вторая актриса — Ирина Федоровна Шаляпина — старшая дочь великого певца, не уехавшая с ним за границу, а оставшаяся здесь, на Родине, и в те сороковые годы несшая на себе весь груз «вины» за своего опального, еще не реабилитированного отца. Она была уже счастлива тем, что участвует в этой фронтовой поездке, играя роль хотя бы и горничной.

Героем спектакля был замечательный актер Алексей Консовский, известный по многочисленным фильмам, начиная с очаровательного принца из «Золушки», и продолжавший сниматься, играть в театрах и неизменно звучать в лучших радиопостановках. Весьма кстати, что за год до нашей поездки на флот вышел новый фильм «Лермонтов», где Консовский был снят в роли поэта. И мы кроме спектакля дали морякам больше десяти концертов, в которых среди других номеров Консовский читал стихи Лермонтова и Пушкина.

Четвёртым мужчиной нашей бригады был чудесный Александр Костомолоцкий. Он играл отца Оливии. Он был необычайно и разносторонне одарённым человеком. Бывший актёр театра Мейерхольда, затем театра Революции, он был и музыкант, и артист, и художник. Во время поездки на флот он сделал около двадцати портретов Героев Советского Союза и матросов, эти портреты висят в музее Вооружённых Сил. Его снимали как музыканта в фильме «Веселые ребята», в чеховской «Свадьбе»; Андрон Кончаловский пригласил его на роль Лема в «Дворянском гнезде». А Завадский использовал его музыкальный талант и мейерхольдовскую остроту и гротесковость во втором варианте спектакля «Маскарад», возведя его на дирижерский пульт в оркестре, где Костомолоцкий, дирижируя музыкантами, своим лицом и выразительными жестами рук воплощал дух злодейства и дьявольщины, которые кружились вокруг Арбенина. А в нашем спектакле это тоже была гротесковая фигура, но очень смешная и добрая.

И вот эту четверку актеров в новых фронтовых точках, куда мы постоянно переезжали, часто встречали настороженно: «Четыре актера?! Что это за спектакль, который сыграют четыре актера? Разве может быть это интересно?» Эта настороженность усилилась, когда Консовский вывихнул ногу и между спектаклями лежал в госпиталях и даже ходил на костылях. «Четыре актера, из которых один без ног! Ну и труппа!» Потом нам это даже понравилось, и мы нарочно прибеднялись всеми силами, чтобы потом, на спектакле, неожиданно поразить зрителя, взять реванш!

Оказалось, что совсем не стыдно было играть такую легкомысленную комедию на фронте, больше того, даже играть на торжественном заседании всего командного состава Северного флота, на котором подводились итоги за год и вручались государственные награды. Оказалось, что никому не известный Морриссон может принести не меньше пользы на фронте, чем Симонов, Крон и другие.

И мы получали колоссальное удовольствие от возможности своим спектаклем нести радость, смех, отдых матросам после их тяжелой службы и «просветлять загрубевшие и очерствевшие души моряков», как выразился начальник политотдела одного из кораблей — Воронцов…

А в то время, когда шел наш спектакль, где-то шли бои, и моряков вызывали из зрительного зала, они тихо вставали, чтобы не помешать спектаклю, и уходили на боевое задание. А за кулисами постоянно раздавался тревожный треск телефона: командиру части докладывали о ходе операции.

А по морю шныряли фашистские подводные лодки, и наши торпедные катера охотились за ними — и не одну из них потопили за время нашего там пребывания. Случилось однажды, что с палубы торпедного катера мы увидели маячивший вдали перископ немецкой подводной лодки и не на шутку испугались.

Мы объездили весь Север, сыграв 49 спектаклей, дали и провели больше десяти концертов и литературных вечеров, играли в различных точках: в сожженном, разрушенном Мурманске, в Росте, в Полярном, где находилась Ставка командования, на острове Кильдин, где бывали такие ветры, что тяжелые орудия привязывались тросами, так как ветром их сметало в море. В порту Владимире матросы говорили, что у них 8 месяцев не было артистических бригад, да и на губе Долгой, Васиге, в бухте Строителей и во многих других точках. Играли во всевозможных условиях, на самых разных площадках: от огромных сцен, в которых терялось наше оформление, до миниатюрных закутков в кают-компаниях, когда актерам приходилось сплошь и рядом спотыкаться о ноги зрителей, сидевших тут же, в первом ряду, а это были ни больше ни меньше, как контр-адмиралы и Герои Советского Союза… Так что Консовскому приходилось после каждой пятой реплики извиняться. А Ткачева даже однажды, поскользнувшись, просто села на колени контр-адмиралу Иванову, но он не растерялся и очень галантно помог ей приподняться и продолжать игру.

Тогда было больно смотреть, и невольно зажмуривались глаза от блеска огней, отраженных от сплошного золота орденов на мундирах почетных зрителей.

А когда у нас однажды погас свет в ночной сцене, контр-адмирал Иванов, как опытный осветитель, подсвечивал лица актеров своим карманным фонариком.

Играли и на площадках, составленных из обеденных столов, которые «гуляли» под ногами. Играли и при свете керосиновых ламп, когда вставала угроза срыва спектакля из-за потухшего электричества. Играли при холоде в два градуса, когда воздух, вылетавший изо рта, тут же превращался в клубы белого пара и перед актерами маячили как бы белые рупоры. А Наташу Ткачеву, играющую в кружевном капотике с обнаженной шеей и руками, согревал только ее неиссякаемый темперамент.

Играли часто сразу же после переезда на боте по Баренцеву морю после так называемой морской «травли», когда свет был не мил и когда еще и на спектакле Наташе казалось, что партнеры ходят вверх ногами. А за кулисами мы стояли с пузырьком нашатырного спирта, чтобы она пришла в себя.

Но я не сказала бы, что все эти неожиданности мешали спектаклю (портили его) — наоборот, они вносили тот необходимый момент экспромта в наш комедийный спектакль, без которого было бы трудно его сохранить и даже вредно играть его ежедневно, а то и дважды в день.

Иногда происходили совершеннейшие курьезы. Так, на одном, кстати сказать, самом ответственном спектакле (и самом сумасшедшем по количеству «накладок»), как нарочно, после «драки» между двумя героями сломался стол. А он игровой, его необходимо было поставить на ножки, так как за ним шла дальше большая сцена. И вот Ирина Шаляпина, игравшая горничную, обнаружив эту поломку, решила чинить стол своими кулаками на глазах у зрителей. И вот была невероятная пауза — Ирина Федоровна три минуты сколачивала стол. И что вы думаете? Это не было похоже ни на «накладку», ни на случайность — это приняли как необходимую сцену. Три минуты зал грохотал. Когда я прибежала из-за кулис на этот «грохот», я была в ужасе: действие пьесы приостановлено, а Ирина Федоровна занимается столярным ремеслом. Я даже заподозрила ее в том, что она нарочно долго не исправляет стол — настолько был силен успех, что ей не хотелось прекращать починку.

Или еще пример. Когда к концу поездки у нас стало не хватать парикмахерского лака и пришлось слабо наклеивать баки, так что они у Костомолоцкого почти ежедневно во время сцены драки отлетали, тогда приходилось оправдывать эту «накладку», и актёр кричал: «Он вырвал у меня мои последние волосы!» Это тоже имело успех. Костомолоцкому так это понравилось, что на некоторое время это стало классическим трюком спектакля.

Много было таких неожиданных нелепостей, которые в каком-нибудь другом спектакле, например у Горького или Чехова, испортили бы все дело, а здесь они вносили приятную ноту экспромта, импровизации в этот эксцентрический и веселый спектакль.

Благодаря этому, может быть, спектакль не потерял своей свежести и молодости, и, вернувшись в Москву, мы его долго и с неизменным успехом играли уже на столичной сцене…

На протяжении всей поездки по Северному военно-морскому флоту нас сопровождала песня композитора Е. Жарковского и поэта Н. Букина — она вдохновляла нас, окрыляла, и до сих пор при звуках этой мелодии в моей душе и памяти снова воскресают прекрасные и счастливые дни нашей фронтовой поездки:

Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовет!

Мы вышли в открытое море

В суровый и дальний поход…

Перелистаем некоторые страницы газет, журналов, книг середины и конца прошлого века.

Ежедневная фронтовая газета Северного флота от 15 марта 1945 года, № 64. Первая страница. Над заголовком «КРАСНОФЛОТЕЦ» — девиз: «Смерть немецким оккупантам!» Слева — передовица: «Службу нести строго по уставу». Справа — фотография Героя Советского Союза майора Г. В. Павлова. В центре — рецензия: «Театр Моссовета у североморцев»:

«…Сейчас на флоте находится… бригада театра. В ее репертуаре, кроме концертной программы и литературного вечера „Пушкин — Лермонтов“, комедия-водевиль английского драматурга Арчибальда Морриссона „Убийца мистера Паркера“. Жизнерадостный, проникнутый подлинной комедийностью, спектакль остро и изобретательно поставлен молодым режиссером М. Турчинович…».

Из газеты парткома, месткома и комитета ВЛКСМ Государственного Комитета Совета Министров СССР по радиовещанию и телевидению «Говорит Москва» от 5 июня 1965 года, № 12.

Адрес редакции: Москва, Пятницкая улица, дом 25, телефон В 3–63–89.

Фотокорреспондент Н. Агеев запечатлел момент записи радиопостановки «Дон Кихот» в исполнении народных артистов СССР Н. К. Черкасова и М. М. Яншина. Режиссер — М. Турчинович. В студии также присутствуют Миша и Андрюша — сыновья Марины Александровны, которых не с кем было оставить дома. «Огольцы» — так называл их Михаил Яншин.

Газета «Вечерняя Москва» от 13 ноября 1972 года, № 266.

«Творческий портрет».

РАДИОРЕЖИССЕР. 25 лет работает на радио замечательный художник, человек, точно знающий законы радиотворчества, его специфику, — Марина Александровна Турчинович… Так случилось, что мои первые работы на радио — это роли в постановках М. Турчинович. И «Снег» Паустовского, и «Руки матери» из «Молодой гвардии» Фадеева явились для меня не только большой школой, но остались в памяти как пример подлинно творческого труда, интересного и вдохновенного… Марина Турчинович… стремится познакомить слушателей с лучшими произведениями литературы, стремится увлечь их гражданскими идеями, глубокими человеческими чувствами… Михаил УЛЬЯНОВ, народный артист СССР.

Журнал «Театральная жизнь», № 3, 1979 год.

«Сначала было слово».

За тридцать лет работы в литературно-драматической редакции Всесоюзного радио Марина Турчинович была режиссером самых разных по жанру передач. Ее радиопостановки «Джамиля», «Первый учитель» по Ч. Айтматову, радиоспектакль «Чехов и Левитан» заслуженно удостоены премий Гостелерадио и ЦК профсоюза работников культуры… Турчинович чутка не только к артистическому таланту. Она, можно сказать, открыла для радио в 1961 году В. Шукшина. Увидела в журнале рассказы тогда еще неизвестного автора, восхитилась ими и сразу записала один из них — «Семейное счастье»… Но есть у нее и авторские работы, и тоже очень интересные. Это сценарии радиопостановок — «Художники» по В. Гаршину, «Крепостной Паганини» по произведениям Т. Шевченко, «Жизнь прекрасная, как песнь» — о Л. Собинове, «Страницы жизни Ф. Шаляпина»… Юлия БОРИСОВА, народная артистка СССР.

Из книги «Радиоискусство. Теория и практика», Москва, «Искусство», 1983.

М. Турчинович. «B поисках своего языка».

Радио — самое древнее из величайших открытий XX века. И сейчас, уже войдя в быт, оно стало настолько обыденным, ординарным, привычным, что, увы, сплошь и рядом не приковывает к себе внимания, не прельщает, как прежде… А между тем радио, беседуя с вами один на один, способно затронуть такие глубины вашей души, донести до вас такие тончайшие психологические грани, какие телевидению при всей его наглядности, зрелищности, многокрасочности недоступны…

Газета «Московский комсомолец» от 8 мая 1999 года.

«ЭТОТ ДЕНЬ ПОБЕДЫ. Культура, опаленная войной».

Как правило, ветеранов Великой Отечественной мы вспоминаем пару раз в году. Первый — когда они уходят из жизни. И второй — в канун Дня Победы. А ветеран-фронтовик — понятие крайне растяжимое. Это и те, кто непосредственно прошел по полям сражений от Москвы до Берлина, и те, кто обеспечивал фронт всем необходимым в глубоком тылу, и многие-многие другие…

В канун Дня Победы в Центральном Доме актера собрались ветераны-фронтовики, которые не только защищали свою Родину с оружием в руках, но и с фронтовыми бригадами объезжали воинские части и, несмотря на артобстрелы и бомбежку, поддерживали бойцов эстрадными миниатюрами, песнями, танцами и даже целыми спектаклями…

— Наши выступления бойцы всегда принимали тепло и доброжелательно, — вспоминает Марина Александровна Турчинович… — Правда, не всегда сразу. Сами посудите: война, взрывы, смерть, и вдруг какой-то там спектакль. Но вскоре по глазам зрителей становилось ясно, что на какое-то время им удалось забыть, где они находятся и что через какое-то время им снова идти в бой. И какие потом были аплодисменты! Порой они заглушали звук разрывающихся бомб! Я уверена, что мы не зря делали свою работу… (Из репортажа Андрея Тумаркина.)

* * *

ОТ РЕДАКЦИИ:

Мы опубликовали выдержки из мемуаров Марины Александровны Турчинович, над которыми она продолжает работать. Будем рады, если кого-то заинтересует эта рукопись. Телефон отдела прозы редакции журнала «Наш современник»: 925–30–47.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Александр Зиновьев

КАК ИГОЛКОЙ УБИТЬ СЛОНА

Прецедент циркуля

В начале тридцатых годов прошлого века в московских дворах образовывались детские банды. Они нападали на «чужих» детей, отбирали у них деньги и вещи, избивали. Однажды (мне было десять лет) я ходил в магазин купить циркуль «козья ножка». У этого циркуля был острый конец. Когда я возвращался домой, меня окружили ребята из одной такой банды. Их было больше десяти человек. Они были старше меня. Каждый по отдельности мог справиться со мной. Они потребовали вывернуть карманы, угрожая избить. Я вынул циркуль, показал его им и сказал, что выткну глаз первому, кто дотронется до меня. Они стушевались, расступились и пропустили меня. После этого обо мне распространился слух, будто я отчаянный бандит и связан со взрослыми бандитами. Я прожил в этом районе потом шесть лет, и ко мне никогда никто не приставал: боялись. Не я открыл описанный выше способ самозащиты. В истории человечества и в повседневной жизни людей он был и является обычным делом. Общий принцип его — способность одного из участников борьбы быть опасным для другого в достаточно высокой степени. В современных условиях в мире (с современным оружием и средствами коммуникации) эта способность приобретает особо важное значение. Конкурировать, например, в отношении вооружений с США сейчас вряд ли способна какая-то страна в мире, включая Россию и Китай. Но иметь оружие, делающее его обладателя опасным для потенциальных агрессоров, могут многие страны. Опасным до такой степени, что нападение теряет смысл. С этой точки зрения разница между тем, обладает страна тысячью ядерных бомб или всего лишь десятком (при том условии, что из этих десяти она может сбросить на агрессора хотя бы одну), не столь существенна. Не случайно потому США так боятся того, что ядерное оружие попадёт в руки антиамерикански настроенных стран, народов, террористических организаций. Они опасаются не за некое человечество, которое они готовы при случае уполовинить, а за своё положение в мире и своё благополучие.

Прецедент Леонида

Как известно из школьного учебника истории, спартанский царь Леонид с тремястами воинами сдерживал наступление трёхсоттысячной армии персов. Численное неравенство сил колоссальное. Но спартанцы приняли решение сражаться до последнего. И место для сражения (Фермопилы) выбрали такое, что персы, двигавшиеся по узким горным тропам, не могли использовать своё численное превосходство. Этот прецедент интересен также вот чем. Даже тридцать воинов в тех условиях могли бы сдерживать армию персов. Но если бы спартанцев тут было три тысячи или более, их способность противостояния персам не увеличилась бы, если бы не снизилась. Это выглядит как парадокс. А на самом деле тут имеет силу вполне реалистический расчёт. Во время нашей войны 1941–1945 годов с Германией имели место многочисленные случаи, когда небольшие подразделения выдерживали тяжелейшие сражения с противником, во много раз (порой в десятки) превосходившим их (например, оборона Брестской крепости, панфиловцы), а целые дивизии и даже армии не могли использовать свои боевые возможности и капитулировали. Обратите внимание, какие огромные силы привлекаются для борьбы с немногочисленными преступниками, захватывающими заложников. Какие вооружённые силы России задействованы в Чечне в войне против сравнительно немногочисленных боевиков. А США мобилизовали огромную армию с новейшим вооружением против террористов, достаточную для «нормальной» войны с армиями целых стран. И как бы мы ни относились к террористам, надо признать, что они весьма умело использовали условия на Западе в своей неравной войне против США (так же и чеченцы в войне против армии РФ). Общий принцип случаев такого рода — поставить противника в такое положение, чтобы он не смог использовать своё превосходство в силе.

Прецедент Писарро

Конкистадор Писарро с тремястами воинов победил армию индейцев, превосходившую его отряд по численности в тысячу раз. Конечно, европейцы были лучше вооружены. Однако индейцам даже без оружия было достаточно просто двигаться на пришельцев, чтобы втоптать их в землю. Но они этого не сделали. Они капитулировали. Почему? Эта операция Писарро может служить классическим образцом того, как иголкой убить слона. Решающую роль тут сыграло интеллектуальное преимущество европейцев. Индейцы не имели о них практически никакого представления. Писарро же знал кое-что об индейцах, важное с точки зрения войны, — об их социальной организации, об их воззрениях, о статусе их вождя. Последний для них был богом. Они были убеждены, что всякий, кто посягнёт на него, погибнет. Писарро со своими воинами набросился на вождя индейцев, захватил его. И ничего такого, чего ожидали индейцы, не случилось. Поражённые этим, они капитулировали без боя.

Писарро угадал самое уязвимое место в армии индейцев; можно сказать — её ахиллесову пяту. И воспользовался этим. Для этого, разумеется, потребовались решительность и способность пойти на риск.

Случаев такого рода, как прецедент Писарро, в истории человечества было много. Их можно наблюдать и в наше время. Общим для них является умение одного из объединений людей заметить уязвимый пункт другого и использовать это преимущество в борьбе с ним. Это преимущество — интеллектуальное. Интеллект тут особого рода: не беспристрастно познавательный и не созидательный, а пристрастный и разрушительный, направленный на нанесение ущерба противнику, на его покорение или уничтожение. Различие тут подобно различию между интеллектом ученого, изучающего животных, и интеллектом охотника, желающего убивать этих животных. Последний тоже изучает животных, но не как учёный-зоолог. Ему важно знать, куда нужно стрелять, чтобы поразить животное.

Все годы «холодной» войны тысячи западных специалистов (советологов) изучали Советский Союз. Но они не сделали ни одного серьёзного научного открытия. У них была другая цель — искать наиболее уязвимые места в советском «человейнике», ударяя в которые можно было бы ослабить и в конечном итоге убить этого социалистического слона. С научной точки зрения, вся советология достойна насмешки и презрения. Но как наука для охотников на советского «зверя» она оказалась весьма полезной и эффективной для победы Запада в «холодной» и затем в «тёплой» войне против Советского Союза. К этой теме я вернусь ниже.

Убить Сталина

Я рано встал на путь бунтарства против дефектов советского строя и стал антисталинистом. В десятом классе школы я стал членом террористической группки, планировавшей убить Сталина. Нас было несколько ничтожных по силам человечков. Нам противостояло могущественное общество с могущественной системой власти и репрессий. Нам казалось, что, убив Сталина, мы сделаем величайшее благо для миллионов соотечественников. Мы шли на верную гибель при этом. Потому мы считали наше поведение морально оправданным.

Проблема состояла в том, как осуществить покушение технически и где добыть оружие. Обсудив все доступные нам варианты, мы остановились на том, чтобы осуществить замысел во время демонстрации. Колонна, в которой шла на демонстрацию наша школа, проходила недалеко от Мавзолея Ленина. Никому бы не пришло в голову, что какие-то невзрачные мальчишки и девчонка способны на такое серьёзное дело — на дело, как мы думали, эпохального масштаба. Так что наш расчёт был правильный: мы заметили уязвимое место в охране Сталина. Уже после войны я узнал, что мы были не единственными «умниками». В это же время была разоблачена более серьёзная террористическая группа студентов, тоже планировавшая покушение на Сталина, и тоже во время демонстрации. Я вспомнил этот эпизод из прошлого в связи с фактами терроризма, информацией и разговорами о которых сейчас забивают сознание миллиардов людей. При этом о терроризме говорят как об абсолютном зле, причём беспричинном. Якобы просто появляются такие неполноценные существа, некие недочеловеки. А почему они появляются, такой вопрос вообще отпадает. И уж тем более говорить об их социальной роли есть идеологическое табу.

Терроризм

Возьмём нашу террористическую группку. Её не разоблачили, поскольку меня арестовали по другой причине, и группка, как я узнал уже после войны, просто «испарилась». Но если бы её разоблачили, нас, конечно, осудили бы, как это сделали с другими группами, которые появлялись в те годы. И правильно бы сделали: мы были преступники, воплощение зла. Ну а если бы наше покушение вдруг удалось? Как бы наше поведение оценили теперь (если бы, конечно, советский коммунизм был разрушен)? Наверняка нам памятники поставили бы. Ведь называли же улицы советских городов именами цареубийц. Считают же героем Штауфенберга, пытавшегося убить Гитлера.

В реальной истории оценка терроризма зависит от того, кто даёт оценку. США и страны НАТО совершили нападение на Югославию, не считаясь с нормами морали и права. Мы имеем основания оценивать их поведение как терроризм. Они сами так своё поведение не оценивают, поскольку сила на их стороне. Они оценивают действия президента Югославии Милошевича, боровшегося против албанского терроризма, как преступные, а действия албанских террористов — как правомерную борьбу за национальную независимость. Они оценивали действия российских властей и вооружённых сил против чеченских террористов как нарушение прав человека и поддерживали этих террористов. Они заговорили о мировом терроризме как об абсолютном зле, оставляя за собой право решать, кого считать этим злом. Сейчас забыли о том, что ЦРУ готовило покушение на Фиделя Кастро. И если бы оно удалось, осуществившие его агенты ЦРУ получили бы награды и вошли бы в историю США как герои.

Терроризм не есть нечто беспричинное или нечто коренящееся в каких-то дефектах человеческой биологической природы. Это явление социальное, имеющее корни в условиях социального бытия людей. То, что сейчас в США называют мировым терроризмом, есть закономерная реакция определённых стран и народов, ставших жертвами глобализации и западнизации, то есть войны, которую США и страны НАТО уже ведут за мировое господство. Терроризм не есть нечто одинаковое для всех времён и всех регионов планеты. Одно дело — терроризм, порождённый условиями дореволюционной России, и другое дело — терроризм в послереволюционные годы (например, покушение на Ленина). Одно дело — терроризм в Югославии и в России, поддержанный странами Запада во главе с США, и другое дело — терроризм в отношении самих США. Надо различать терроризм одиночек (вроде Халтурина) и организаций (народовольцы, эсеры), оппозиционеров к власти и самих властей (властей гитлеровской Германии, властей США), в отношении конкретных лиц (царь Александр II, Столыпин, Садат, Ганди) и случайных людей (взрывы в Оклахоме, Москве, Будённовске), уголовный и политический, а также по другим признакам. Сейчас же говорят о терроризме вообще, полностью игнорируя социальную сущность тех или иных террористических актов. Тем самым стремятся скрыть социальную природу происходящей мировой войны, изобразить её так, будто с одной стороны стоят благородные борцы за благо всего человечества (США и их союзники), а с другой — недочеловеки-террористы. И чтобы хоть как-то сгладить чудовищное неравенство сил, изобретается некая мощная мировая террористическая сеть, якобы угрожающая самому существованию человечества.

Общим для террористов действительно является использование средств, осуждаемых морально и юридически. Эти средства относятся к множеству таких, которые я обозначаю выражением «как иголкой убить слона» и которые используются не только террористами. США использовали эти средства на протяжении всей своей истории больше, чем любая другая страна в мире. При этом они никогда не считались с моральными и юридическими нормами, истолковывая их по своему произволу. Эти средства в огромных масштабах использовались Западом во главе с США в «холодной» и затем «тёплой» войне против Советского Союза и Югославии. И используются сейчас в мировой войне, перешедшей в стадию «горячей».

Как иголкой убить слона

Я оказался в эмиграции на Западе в 1978 году, когда в ходе «холодной» войны, длившейся уже более тридцати лет, произошёл радикальный перелом. Деятели «холодной» войны с самого её начала изучали советское общество. В составе советологии возникла особая её отрасль — кремлинология. Она самым педантичным образом изучала структуру советской государственности, партийный аппарат, центральный партийный аппарат, ЦК КПСС, Политбюро и лично работников аппарата власти. Но основное внимание в течение длительного времени (пожалуй, до конца семидесятых годов) было направлено на идеологическую и психологическую обработку широких слоёв населения и создание прозападно ориентированной массы советских граждан, фактически игравших роль «пятой колонны» Запада и занимавшихся (вольно или невольно) идейно-моральным разложением советского населения (не говоря уж о прочих функциях). Так было создано диссидентское движение. Одним словом, основная работа велась по линии разрушения советского общества «снизу». Тут были достигнуты серьёзные успехи, ставшие одним из факторов будущей контрреволюции. Но они были не настолько значительными, чтобы привести советское общество к краху. К концу семидесятых годов западные деятели «холодной» войны поняли это. И поняли, что основу советского коммунизма образует его система власти, а в ней — партийный аппарат. Изучив досконально структуру партийного аппарата, характер отношений сотрудников в нём, их психологию и квалификацию, способ отбора и прочие его черты, деятели «холодной» войны пришли к выводу, что разрушить советское общество можно только сверху, разрушив его систему власти. И переключили свои основные усилия именно на это направление. Они нащупали самое уязвимое место в советской социальной организации.

Догадаться об этом переломе в ходе «холодной» войны для меня было нетрудно, поскольку я имел возможность наблюдать и изучать скрытую часть «холодной» войны. В 1979 году на одном из моих публичных выступлений, которое так и называлось: «Как иголкой убить слона», мне был задан вопрос, какое место в советской системе является, на мой взгляд, самым уязвимым. Я ответил: то, которое считается самым надёжным, а именно — аппарат КПСС, в нём — Политбюро, в последнем — Генеральный секретарь. «Проведите своего человека на этот пост, — сказал я под гомерический хохот аудитории, — и он за несколько месяцев развалит партийный аппарат, и начнётся цепная реакция распада всей системы власти и управления. И, как следствие этого, начнётся распад всего общества». Я при этом сослался на прецедент Писарро.

Пусть читатель не думает, будто я подсказал стратегам «холодной» войны такую идею. Они сами до этого додумались и без меня. Один из сотрудников «Интеллидженс сервис» говорил как-то мне, что они (то есть силы Запада) скоро посадят на «советский престол» своего человека. Тогда я ещё не верил в то, что такое возможно. И о такой «иголке» Запада, как генсек-агент, я говорил как о чисто гипотетическом феномене. Но западные стратеги уже смотрели на такую возможность как на реальную. Они выработали план завершения войны: взять под свой контроль высшую власть в Советском Союзе, поспособствовав приходу на пост Генерального секретаря ЦК КПСС «своего» человека, вынудить его разрушить аппарат КПСС и осуществить преобразования («перестройку»), которые должны породить цепную реакцию распада всего советского общества.

Такой план стал реальным, поскольку уже тогда стал очевиден кризис высшего уровня советской власти в связи с одряхлением Политбюро ЦК КПСС, и «свой» человек на роль западной «иголки», долженствующей убить советского «слона», вскоре появился (если не был «заготовлен» заранее). Надо признать, что этот план вполне осуществился. Особенность этой операции «холодной» войны состоит в том, что метод «как иголкой убить слона» был использован не в отношении более сильного, а в отношении менее сильного, но мощного противника, опасного в случае «горячей» войны настолько, что преимущества Запада в силе могли сойти на нет, как это оказалось в войне Германии против Советского Союза в 1941–1945 годах. А рассматриваемый метод позволил избежать риска и потерь, сэкономить время и добиться победы чужими руками. Метод, изобретённый слабыми в борьбе с более сильными противниками, был взят на вооружение самыми могущественными силами на планете в их войне за власть над всем человечеством.

Две науки

Во всякой борьбе противники так или иначе изучают друг друга. Но до последнего времени это изучение было весьма ограниченным и спорадическим. Занимались этим в основном агенты секретных служб и дипломаты. Во второй половине двадцатого века наступил перелом. В ходе «холодной» войны в странах Западной Европы и в США (в последних главным образом) были созданы бесчисленные исследовательские центры и разведывательные службы, в которых заняты тысячи профессионально подготовленных сотрудников. Эти сотрудники не были связаны предрассудками академической науки, нормами морали и юридическими законами. Они имели вполне конкретные задачи, решение которых вынуждало их на нестандартный и даже авантюристический подход к противнику — Советскому Союзу, советскому блоку. Это сказалось на организации, на способах обработки собираемой информации и на выработке рекомендаций для учреждений власти. Они создавали «науку для охотников на советского зверя». Хотя это не была наука об этом «звере» как таковом (то есть не была наука в академическом смысле). Она была достаточна для того, чтобы обеспечить более высокий интеллектуальный уровень ведения войны, чем тот, с которым Советский Союз заканчивал её.

В Советском Союзе создание академической науки о современном Западе было исключено господствовавшей марксистской идеологией, а «наука для охотников на западного зверя» находилась в жалком состоянии. И это стало одним из факторов поражения Советского Союза.

Сейчас Россия оказалась в таком состоянии, что для неё проблемой номер один стала проблема исторического выживания и самозащиты от могущественнейшего врага, какого ещё не было в истории человечества. Эта проблема возникла не на несколько лет, а на много десятилетий, если не на весь двадцать первый век. Без основательной разработки науки о методах борьбы против превосходящего по силам противника с этой эпохальной задачей в принципе невозможно справиться. Новым, сравнительно с прошедшим периодом, тут является то, что развить «науку для охотников» теперь невозможно без развития академической науки о том звере, от которого приходится защищаться. Возвращаясь к случаю из моего детства, с которого я начал статью, можно сказать: нужно на научном уровне знать, что собой представляют обложившие тебя «звери» и каким «циркулем» ты можешь проложить для себя историческую дорогу.

Станислав Куняев

ВЫ МНЕ НАДОЕЛИ…

Русских разбить невозможно!..

У. Черчилль

1. Что говорил Пилсудский

В мае 2002 года я опубликовал на страницах «Нашего современника» исторический очерк «Шляхта и мы». Немало воды утекло с тех пор, а впечатлительная шляхта никак не может успокоиться.

Не имею точной информации, сколько откликов на мою публикацию появилось в польских газетах, а вот журнал «Новая Польша» приходит к нам бесплатно, так сказать, по разнарядке сверху, каждый месяц.

И летом 2003 года, прочитав все «антикуняевские» выступления в «Новой Польше» (а их набралось за год с лишним аж целых пять), я ответил полякам всем сразу (на каждый чих не наздравствуешься) статьёй «Братец кролик в европейском и мировом зверинце» («НС», № 10, 2003 г.) и решил, что на этом полемика заканчивается. Наивный человек! В течение последующих полутора лет «Новая Польша» напечатала всяческих выпадов в разных жанрах ещё столько же^1. Но, как это ни смешно, взвизгивая по поводу книги «Шляхта и мы» чуть ли не в каждом номере, шляхтичи одновременно тужатся изобразить дело так, что мои статьи о поляках настолько беспомощны и ничтожны, что польская общественность не желает ни замечать их, ни разговаривать о них. («Разумеется, никто в Польше не стал платить ему той же монетой» — из статьи Е. Помяновского. Платят. Да еще как!)

А может быть, были более правы журналисты из «Московских новостей» Д. Бабич и В. Мастеров, которые в своём либеральном и откровенно антирусском издании первыми (в июле 2002 года) так осветили польскую реакцию на очерк «Шляхта и мы»:

«Польша бурлит от статьи главного редактора „Нашего современника“, польские газеты и журналы начали дискуссию о самом антипольском памфлете со времён Достоевского. Воображение впечатлительных варшавян потряс главный редактор „Нашего современника“ Станислав Куняев, выступивший на страницах собственного журнала со статьёй „Шляхта и мы“. При этом признают: это самая основательная попытка освещения польско-русской темы».

Полонистка и переводчица Наталья Подольская, живущая в России, сетует на страницах журнала, редактируемого Ежи Помяновским:

«Конечно, добрая воля „Новой Польши“ разобраться или не разбираться глубже в злопыхательских нагромождениях тов. Куняева. Жаль только, что наших полонистов и нашу печать они, насколько я знаю, оставили почему-то безразличными и безучастными…».

Не надо жалеть, гражданка Подольская: российская пресса и её читатели не остались «безразличными и безучастными» к моим «злопыхательским нагромождениям». Помимо «Московских новостей» о них писала «Литературная газета» в статье П. Жихарева «Шляхетский гонор и северный колосс», в журналах «Дружба народов» и «Отчизна» были статьи полонофила Льва Аннинского… А в журнале «Родина» (2004, № 7) статья историка Геннадия Матвеева, в которой последний, по словам Помяновского, «или повторяет инсинуации Куняева с той же клеветнической целью, или он стал жертвой незнания и небрежности». Можно вспомнить отчаянные вопли Валентина Оскоцкого, кажется, в «Лит. вестях», а уж читательских откликов в «Наш современник» после публикации в нём очерка «Шляхта и мы» не счесть. До сих пор приходят. Книга стала популярной. Читатели её ищут. Три издания, вышедшие за два года, распроданы. И вообще вся ваша возня на тему: замечать или не замечать антишляхетское сочинение Станислава Куняева — напоминает мне грубый русский анекдот, в котором встречаются два соседа и один говорит другому:

— Иван, а ведь ты спишь с моей женой. Это — нехорошо.

— А жена твоя говорит — хорошо! Вы там в своей семье разберитесь сами.

Так что разберитесь, панове, сами в своей собственной семье, чтобы не быть в идиотском положении, в каком вы находитесь сегодня.

* * *

Интересно то, что в самую пристрастную и въедливую полемику со мной чаще других вступает главный редактор «Новой Польши». Я, видимо, «достал» его настолько, что он начал откликаться не только на «антипольские» мои работы. В частности, неутомимого Ежи очень взволновала моя статья из мартовского номера (2004 г.) «Нашего современника». Прочитав её, пан Ежи буквально вышел из себя: во-первых, от возбуждения переврал название статьи, окрестив её «Крупнозернистые поэты» (у меня — «Крупнозернистая жизнь»), а во-вторых, написал неправду, будто бы она «направлена против русского поэта, которого в Польше особенно ценят и любят», — против Осипа Мандельштама.

Но я писал о творчестве трех поэтов трагической судьбы — Мандельштама, Заболоцкого и Даниила Андреева. К тому же статья совсем не «против Мандельштама». Наоборот, я старался бережно и подробно прочитать все стихи Мандельштама, имеющие прямое отношение к Сталину и сталинской эпохе. А их у Осипа Эмильевича не одно и не два (не только знаменитая «Ода», и «Мы живём, под собою не чуя страны», что утверждает, видимо, плохо знающий творчество Мандельштама мой оппонент), а целых десять. И все они крайне важны для разговора о мировоззрении поэта. Этот честный анализ Помяновский называет почему-то «позорным приёмом» и вообще теряет всякий контроль над собой, осыпая меня и мои книги всяческими мелкими оскорблениями: «автор книжицы „Шляхта и мы“ — курьёзной антологии клеветы и претензий», «опусы», «инсинуации», «дезинформация», «его статейку», «наш Фигляев» и т. д.

Помяновскому аж плохо становится, когда он вычитывает из моего анализа стихов Мандельштама, будто бы «поэт был искренним поклонником Сталина и энтузиастом режима». Но другого вывода, вчитавшись в «сталинские» стихи, написанные после 1935 года, сделать, увы, невозможно. Вспомнить бы Помяновскому, что даже великий (как считают поляки) польский поэт Константы Ильдефонс Галчинский искренне славил Иосифа Сталина — почему же Мандельштама трудно представить в той же роли?

Ладно, не хочет Помяновский прочитать трезвым взглядом то, что я написал, — Бог с ним. Видимо, ему нужны иные авторитеты, нежели автор книги «Шляхта и мы», «не замешанные» ни в русском национализме, ни в советском патриотизме, ни в полонофобии. Рекомендую одного из них — блестящего знатока античности, философа и умного критика, прекрасного переводчика литературных текстов со многих языков, профессора и доктора наук, одного из самых известных сотрудников Института мировой литературы, человека безупречной научной и национальной репутации, соратника покойного С. Аверинцева — Михаила Леоновича Гаспарова. Толстого, флегматичного Мишу, с которым я проучился на филологическом факультете МГУ с 1952 по 1957 год.

Вот что писал Гаспаров о «сталиниане» Осипа Эмильевича Мандельштама:

О поэме «Неизвестный солдат»:

«Это не отречение от советского режима, а его приятие».

«Мандельштам, пишущий гражданские стихи, с готовностью по совести стать рядовым, на призыв и учёт советской страны — это образ, который плохо укладывается в сложившийся миф о Мандельштаме — борце против Сталина и его режима… И, конечно, для современного человека не может быть сомнения, что „настоящим“ должен быть Мандельштам эпиграммы, а не оды».

«Мандельштам называл себя наследником разночинцев и никогда не противопоставлял себя народу. А народ принимал режим и принимал Сталина…».

«Все его ключевые стихи последних лет — это стихи о приятии советской действительности».

«Считать их все неискренними или написанными в порядке самопринуждения невозможно».

«Поэт входит в мировую гармонию братства бесклассовых народов, над которым стоит Сталин, „ста сорока народов чтя обычай“».

«„От правды вечной“ бессознательно производил Мандельштам свои стихи о Сталине».

«Сталинскую „Оду“ изъять из корпуса стихов Мандельштама нельзя: порвутся органические связи и пострадает целое…».

В книге Михаила Гаспарова о творчестве Мандельштама есть ещё немало смелых и глубоких размышлений об органическом единстве «сталинских» стихов поэта со всем его творчеством. Но цитировать для того, чтобы пан профессор прочитал их, — дело бесполезное. К чему метать бисер, если Помяновский судит о поэзии на уровне наших рапповцев конца 20-х годов.

* * *

Впрочем, за перо я взялся не ради этой литературоведческой полемики. Сердцевина русско-польского спора гораздо серьёзнее, поскольку речь идёт о попытке не только авторов «Новой Польши», но и почти всех нынешних польских идеологов и политиков переписать историю войны и нашей победы в год её шестидесятилетия на свой шляхетский лад.

Суть этого плана изложил в одной из статей в газете «Впрост» от 28.8.2004 года некий Томаш Наленч, бывший вице-маршал польского Сейма:

«Невозможно смотреть в будущее без честного сведения счетов с прошлым — особенно отмеченным такими преступлениями, как пакт Риббентропа-Молотова, катынское убийство, преследование солдат Армии Крайовой (…) или фактическое согласие на уничтожение Варшавы Гитлером. Своим отношением к сталинскому прошлому Россия загоняет себя в тупик».

Эти слова, обозначившие «культовые» преступления России против Польши, перепечатаны в журнале Ежи Помяновского.

По всем этим четырём историческим позициям польские политики, историки, журналисты и все, кому не лень, в каждой газете, в ежедневных телепередачах, на каждом углу требуют от России покаяния, извинения и даже материальных репараций и компенсаций. Сейм Польши недавно проголосовал за то, чтобы вынудить Россию осудить каким-то фантастическим правовым или законодательным решением весь сталинский исторический период жизни Советского Союза. Слушая это, поневоле вспомнишь, что сказал Пилсудский о своих подданных:

«Дурость, абсолютная дурость. Где это видано — руководить таким народом, двадцать лет мучиться с вами».

Ну что же, отзываясь на призыв бывшего «вице-маршала Сейма», попробуем свести счёты с прошлым. Но не только с советским, но и польским.

2. Немного истории

История человечества переполнена примерами того, как более сильные племена и народы пленяли, обращали в рабство, ассимилировали, заставляли на себя работать, спаивали, а то и вообще истребляли более слабых только затем, чтобы захватить их земли для собственного развития и благоденствия. Обвинения за такого рода деяния можно предъявить многим народам мира. Но с точки зрения шляхтичей наиболее тяжкие преступления в этой области совершены русским народом. Вот что пишет о них некий Ярослав Марек Рымкевич.

«Иногда мне кажется, что народ, причинивший своим соседям и всему человечеству столько зла, угнетавший, истреблявший литовцев, татар, поляков, чеченцев — да, собственно, все соседние народы, — вообще не имеет права существовать».

Далее, правда, есть оговорка, что этот народ всё-таки породил Тютчева, Мандельштама и Шостаковича, но главная мысль: «не имеет права существовать». (Напечатано в крупнейшей газете «Жечпосполита», 31.12.2004 г., перепечатано в февральском номере «Новой Польши» за 2005 год.)

Но шляхтич, видимо, не знает, что за тысячелетнее существование Российского государства ни одно, даже самое малое племя из более чем ста племён, живущих на просторах России, не исчезло с лица земли.

А уж если стать на такую внеисторическую, но полную благородного негодования точку зрения, то, конечно же, в первую очередь недостойны существовать нынешние североамериканцы за то, что свели в небытие уже в цивилизованном XIX веке десятки индейских племён.

Испанцы тоже заслужили проклятье всего человечества и недостойны жизни в семье «цивилизованных» народов за уничтожение громадных, цветущих цивилизаций майя и ацтеков.

А варвары немцы? Да вся их историческая жизнь выросла и стоит до сих пор на костях полабских славян, пруссов, онемеченных чешских народностей.

Обратим внимание на то, что все эти трагедии вершились, когда геноцид совершался из абсолютно корыстных побуждений. Династическим сословиям, конкистадорам, военно-религиозным орденам нужны были золото, земли, рабы, новые территории, заморские богатства. Да за десятки миллионов чёрных африканских невольников, создавших благосостояние Соединённых Штатов, эта страна, с точки зрения польского публициста, должна быть объявлена «империей зла», по закону о геноциде — без срока давности вплоть до Страшного суда.

Наши же «геноцидные» деяния, как их называют поляки, заключаются в том, что когда мы изнемогали в борьбе с объединённой фашистской (по-своему «цивилизованной»!) Европой, когда наша истекающая кровью армия была прижата к Волге и Кавказскому хребту, когда весы истории неотвратимо клонились к созданию на земном шаре «Тысячелетнего рейха», при котором Речь Посполита была бы как плевок стёрта с лица земли^1 и никто бы не заметил во всемирном Апокалипсисе этой ничтожной утраты, — в это время в линиях нашей отчаянной обороны, почти смыкавшихся с линией фронта, стали вспыхивать настоящие восстания в долинах и горах Чечни, Ингушетии, Кабардино-Балкарии, в степях Калмыкии…

Пулемётные очереди летели в спины советских солдат в предгорьях Кавказа, где действовало множество мелких банд из чеченских и ингушских дезертиров; крымские татары по горным тропам, только им известным, выводили в тылы нашим партизанам и частям, оставшимся в окружении, батальоны немецких егерей и зверски расправлялись с захваченными врасплох пленными; калмыцкие приспешники Гитлера, уверовавшие в немецкую победу, преследовали остатки разгромленных наших воинских частей в прикаспийских степях. А всем им в этих операциях помогало мирное население — ведь в бандах находились их сыновья, братья, мужья.

И когда перед нами встал неизбежный выбор: жить или умереть, то наш народ вместе с властью, как и всякий другой великий народ в подобных обстоятельствах, выбрал жизнь и борьбу.

А значит — кару изменникам, перебежчикам, власовцам, решившим, что фашистская власть пришла навсегда и надо служить ей, чтобы жить дальше. И лишь эти чрезвычайные обстоятельства смертельно опасного военного положения вынудили руководство страны во главе со Сталиным на жесточайшие меры. Выселить на Восток целые племена — тяжелейшее дело, но оставлять вблизи натянутой и рвущейся линии фронта очаги мятежа означало проиграть войну.

Оправдывая «естественную» смерть десятков тысяч советских военнопленных в польских лагерях после войны 1920 года, нынешний публицист Анджей Новак пишет: «Такова была та война: бедная, голодная, нищенская» («Новая Польша», № 4, 2005 год). Мол, нечем было кормить и лечить пленных… Ну а наша война, если помнить, что речь шла о жизни и смерти всего народа, была во много раз более «таковой».

Даже американцы, на землю которых не ступил ни один японский солдат, согнали своих законопослушных американских японцев в концлагеря. А как бы они поступили, если бы самураи захватили половину Североамериканского континента?

Наш всемирно известный учёный, один из основоположников советской космонавтики Борис Раушенбах, происходивший из поволжских немцев, на провокационный вопрос «перестроечной» журналистки: «Вы были противником распада Советского Союза. Вы же так много претерпели от этой системы, провели много лет в лагерях. Но потом нашли в себе силы, чтобы простить?» — с достоинством ответил:

— А чего прощать-то? Я никогда не чувствовал себя обиженным, считал, что посадили меня совершенно правильно. Это был всё-таки не 37-й год, причины которого совершенно иные. Шла война с Германией. Я был немцем. Потом в лагерях оказались крымские татары, чеченцы… Правда, те же татары во время оккупации Крыма всё-таки работали на фашистов. Это некрасиво. Среди же немцев если и были предатели, то полпроцента или даже меньше. Но попробуй их выявить в условиях войны. Проще отправить всех в лагерь…

Что говорить, было очень плохо, но в условиях войны власть приняла совершенно правильное решение. Я это и своим солагерникам объяснял. А они мне в ответ говорили: «Вас надо пустить агитировать за советскую власть по лагерям».

(«Мир за неделю», № 17, 1999 г.)

А ведь до войны и чеченцы с ингушами, и крымские татары, и калмыки жили зажиточной жизнью, не хуже, а, пожалуй что, лучше русских. Им было дано всё: земли, образование, русские учили их в школах, лечили в больницах, строили в их автономиях города, дороги, заводы, нефтяные скважины. А вот поди же. Дрогнули тейпы в трудный час, вступили на стезю отступничества.

Конечно, со всеми народами в апокалипсические времена происходили подобные процессы, но здесь был некий критический порог предательства, который в самый тяжёлый момент стал угрозой существованию и советского государства, и русского народа.

Другое дело, что после победы можно было раньше, нежели это было сделано, великодушно простить, амнистировать, забыть… Но не теми были политические и человеческие нравы суровой эпохи. Впрочем, вспомним, что и французы не простили своего Петена и его приспешников, да и норвежцы, практически не пострадавшие во время войны, казнили своего Квислинга как военного преступника и даже отвернулись от великого писателя Кнута Гамсуна, симпатизировавшего Гитлеру.

А что за потери и жертвы были у Франции и Норвегии по сравнению с нашими? Так, семечки…

3. Фашиствующая Польша

Поляки очень хотят забыть позорные страницы своей истории, когда Польша изо всех сил старалась вписаться в европейскую фашистскую империю, которую выстраивал с середины 30-х годов Адольф Гитлер. Вообще у шляхтичей странная память: обо всем, что им выгодно, они помнят и твердят с маниакальным упорством. Но обо всем, что им хочется забыть, забывают моментально.

И даже создание в Варшаве Института национальной памяти дела не поправило. Его директор Леон Керес помнит только о пакте Молотова-Риббентропа, о Катыни, о Варшавском восстании и несчастной судьбе военнопленных из Армии Крайовой.

Об этой патологической особенности шляхетского менталитета откровенно и самокритично писал в свое время польский историк Юзеф Липский:

«Почти каждый поляк, даже образованный, верит сегодня, что после Второй мировой войны мы вернулись на земли, отнятые у нас немцами… Восточная Пруссия, кусочек которой нам достался (Липский не решается сказать, что этот кусочек не просто достался, но подарен Польше Сталиным! — Ст. К.), никогда не была польской».

Видите — даже «образованные» не помнят. Хороши «образованцы»!

А что уж говорить о «необразованных»…

Польша всегда мечтала вершить свою внешнюю и внутреннюю антисоветскую (или антироссийскую) политику, опираясь на какую-либо мощную европейскую державу: на Англию, на Францию, а в 30-е годы сделала ставку на Германию, поверив в судьбу «Тысячелетнего рейха».

Нынешние поляки до хрипоты рвут глотки, осуждая сталинское государство за соглашение с Гитлером в августе 1939 года. Но вспомним, что до этого каждый кусок Европы, проглоченный фашизмом, Польша приветствовала с восторгом: оккупацию Рейнской области, аншлюс Австрии, вторжение Италии в Абиссинию, итало-германскую поддержку фалангистов Франко в Испании. Гитлеровскую Германию исключают из Лиги Наций — Польша тут же услужливо предлагает фашистам представлять их интересы в этой предшественнице ООН. А когда произошла мюнхенская драма и Гитлер с согласия Англии и Франции отхватил у Чехословакии Судеты, Польша решила, что за заслуги перед Германией ей тоже положена часть добычи — и отрезала у чехов Тешинскую область.

Нам всё время тычут в глаза визитом Риббентропа в Москву в августе 1939 года. В майском номере «Новой Польши» за 2005 год опубликовано письмо российского ПЕН-центра польскому ПЕН-клубу, подписанное Вознесенским, Ерофеевым, Мориц, Ахмадулиной, Аркановым и прочими деятелями либеральной тусовки, в котором перечислены все преступления России: «катынское злодеяние», «Варшавское восстание», «стираемая с лица земли Варшава» — с истерическим воплем:

«Как же странно сознавать, что начало этому кошмару практически положил чудовищный пакт Риббентропа-Молотова!».

«Пятая колонна»… Однако почти все — лауреаты Государственной премии России, полученной из рук Путина, предложившего во время визита в Польшу полякам, когда они подняли крик насчет покаяния за Катынь, не превращать польско-российские отношения в театр абсурда.

Надо бы знать пенклубовским подписантам этого письма, что они защищают открыто фашиствовавшую в предвоенное время страну, которая задолго до августа 1939 года вела переговоры с тем же Риббентропом. А до него в Варшаве то и дело гостили министры «Третьего рейха» Геринг и Франк, множество немецких генералов и дипломатов, польский министр иностранных дел Ю. Бек ездил на свидание к Гитлеру… Да и сам фюрер после оккупации Польши приказал поставить в Кракове почётный военный караул у гробницы Пилсудского в Вавельском замке, как бы отдавая дань благодарности его профашистской политике и, видимо, вспомнив, что в 1933 году Польша стала первым после Ватикана государством, заключившим с Германией договор о ненападении, чем поспособствовала международному признанию фашистского режима.

Из двадцати четырёх российских подписантов письма, опубликованного в «Новой Польше», более половины — евреи. Ну хоть бы они вспомнили, по какой довоенной Польше 1939 года, разорванной «чудовищным пактом Риббентропа-Молотова», они проливают слёзы. Советую им прочитать отрывок из воспоминаний гражданина Польши, поляка по матери Андрея Нечаева, ныне живущего в Щецине:

«В конце 30-х годов Польша начала склоняться к фашизму — „Фаланга“, ОНР (Национально-радикальный лагерь), увлечение Гитлером… У меня в университете был друг поляк, который бегал на кинохронику в кинотеатр и с удовольствием смотрел гитлеровские парады. Молодёжь из ОНР в дни антиеврейских акций кричала: „Еврей — бешеная собака, которую надо убить!“.

Ещё на первом курсе я стал свидетелем ужасающих сцен. В ноябре я пережил в университете антиеврейские дни. Представьте себе такую сценку: из двухсот студентов на медицинском факультете пятеро были евреями. Аудитория заполнена не только студентами, но и уличной шпаной. Почти все орут: „Убей еврея!“. Профессор заявляет, что в таких условиях он не может читать лекцию, и уходит. Евреи спасаются бегством, перепрыгивают через балюстрады. Кое-кто из них был сильно избит.

Меня это повергло в шок…

Вскоре в университете ввели гетто — выделенные места для евреев в аудиториях, а затем numerus nullus (запрет евреям поступать в высшие учебные заведения). Евреев вообще не принимали на медицинские факультеты».

(«Новая Польша», № 11, 2004 г.)

Ни в какие времена, даже самые трудные для советских евреев — ни в тридцатые, ни в сороковые годы, ни в эпоху «отказничества», — такого в России представить было невозможно.

Это было подражанием гитлеровским «хрустальным ночам», но лишь с одной особенностью: в Польше тех времён преследовало и загоняло евреев в угол не столько государство, сколько само общество, население, «соседи» (если вспомнить трагедию Едвабне).

Государственную практику легко прекратить.

Общественные нравы искоренить или исправить чрезвычайно трудно, почти невозможно.

Так что Польша конца тридцатых годов была отнюдь не «кроликом», как пытался изобразить её Чеслав Милош, а скорее хищником средней величины, вроде гиены, льнущей к более крупному хищнику, Германии, в надежде на объедки со стола победителя. Она сама создавала атмосферу интриг и политического коварства, в которой стал вполне естествен и необходим для безопасности нашей страны «пакт Молотова-Риббентропа». Ну а то, что большой хищник, на которого возлагались сервильные надежды, «кинул» хищника более слабого и даже разорвал его за две недели войны — так это в истории бывало не раз. И повторится ещё не единожды.

Мелких слуг в большой геополитической игре в те времена частенько приносили в жертву.

4. «Стоящие с оружием у ноги…»

В год шестидесятилетия Победы над гитлеровской Германией и всеми силами фашистской Европы журнал «Новая Польша» (впрочем, как и вся польская пресса) особенно много слез пролил по поводу преследований, которым в 1944–1945 годах подвергалось командование и солдаты Армии Крайовой. Эти «преступления» советской власти в сегодняшней Польше считаются «знаковыми», «сакральными», по поводу которых нельзя сомневаться, точно так же, как по поводу Освенцима и Катыни.

«Сразу же после того, как линия фронта перемещалась на Запад, бойцов АК разоружали и арестовывали», «семнадцать тысяч бойцов АК были отправлены в лагеря. Для них это было потрясением».

(Из статьи «Интернированные союзники» Петра Мицнера,

«Новая Польша», № 2, 2004 г.)

«Было и уничтожение „освободителями“ во второй половине 1940-х партизан Армии Крайовой (…), репрессии, Сибирь — в общем, нормальное построение советской власти» —

эта издевательская реплика по отношению к «освободителям» принадлежит члену правления российского общества «Мемориал» некоему А. Черкасову («Новая Польша», № 3, 2005 г.)

«Кремлёвские советники порочат память Армии Крайовой — самой многочисленной партизанской армии Европы».

(«Тыгодник повшехный», 27.03.2005)

И такого рода истерические стенания — в каждом номере «Новой Польши».

Действительно, Армия Крайова была достаточно многочисленной и хорошо организованной силой. И по советским, и по польским источникам, её подпольная сеть насчитывала от 250 до 400 тысяч человек. Но как она сражалась с немецко-фашистскими оккупантами, как она защищала свой народ? Она исходила из концепции «двух врагов» — Германии и России, которая сводилась к тому, чтобы, как любило говорить командование АК, «стоять с оружием у ноги». Это тактика была один к одному похожа на тактику наших союзников, о которой вице-президент США Гарри Трумэн сказал так: «Пусть немцы и русские как можно больше убивают друг друга». Но цинизм, естественный и понятный для союзников, на земли которых ни разу не ступила нога гитлеровского солдата, на практике оказывался самоубийствен для «расово неполноценного» польского народа, обречённого на уничтожение. Тем не менее поляки не торопились открывать «второй партизанский фронт», и «Информационный бюллетень» Главного штаба Армии Крайовой 1 октября 1942 года так комментировал развернувшееся Сталинградское сражение:

«Ад на Волге. Битва за Сталинград приобретает историческое значение. Очень важно и то, что колоссальная битва „на великой реке“ затягивается. В ней взаимно уничтожают себя две самые крупные силы зла».

Кощунственно иронизируя над нашей сверхчеловеческой стойкостью на «великой реке», поляки мистическим образом спровоцировали зеркальную ситуацию, которая возникла через полтора года: Варшавское восстание! А почему не увидеть связи между этими судьбоносными событиями? Висла — тоже «великая река». Руины Варшавы ничем не отличались от сталинградских руин. «Ад на Волге» стал «адом на Висле». И все-таки великое отличие есть: в Сталинграде, вскинув руки вверх, из развалин вышел фельдмаршал фон Паулюс, а в Варшаве в той же позиции (Hдnde hoch!) перед эсэсовским генералом фон дем Бахом возник высокородный шляхтич граф Бур-Комаровский. Вот так история мстит тем, кто пытается осмеять её.

Когда в начале 1943 года наши войска добивали и брали в плен последние части армии Паулюса, идеологи АК отнюдь не радовались нашей победе, но оплакивали судьбу оккупантов:

«Страдания солдат, участвующих в боях в морозы и пургу, лишённых поставок продовольствия и оружия, без медицинской помощи, в открытой степи, ужасны. С нашей стороны было бы несправедливо, если бы мы не подчёркивали исключительную моральную выносливость остатков армии Паулюса…».

Эти слёзы лились в то же самое время, когда крематории Освенцима и Треблинки уже работали на полную мощь, когда тысячи поляков в вагонах для скота выселялись из Люблинского воеводства и Замойщины, когда сотни детей, оторванных от матерей и отцов, замерзали в этих вагонах…

Но вот как писал польский историк Владислав Побуг-Малиновский о том, как в те трагические дни придерживался тактики «стоять с оружием у ноги» один из вождей АК генерал Ровецкий с его штабом:

«Ровецкий следовал приказам генерала Соснковского об активизации действий по мере возможности, но почти в каждом его решении, инструкции, указании чувствовалась забота об экономии живой силы… Он умел решительно сдерживать чрезмерный боевой темперамент… Когда в конце 1942 года немцы начали на Замойщине жестокую акцию выселения, он сохранял умеренность в организации возмездия. (Ну не смешно ли? — Ст. К.)

Некоторые из польских деятелей требовали „даже мобилизации АК и похода на помощь Замойщине“. Ровецкий, уклоняясь от этих требований, говорил своему окружению: „Если мы послушаем тех, которые сейчас так шумят и обвиняют нас в бездействии, то когда немцы начнут нас бить (! — Ст. К.), те же самые лица первые начнут пищать, чтобы мы прекратили“».

Сегодняшние польские «аковцы» кричат о том, что советские войска не пришли на помощь Варшавскому восстанию. Но как Армия Крайова отозвалась на восстание евреев в Варшавском гетто весной 1943 года?

Генерал Бур-Комаровский в своих воспоминаниях «Подпольная армия» пишет, что когда Ровецкий созвал совещание штаба и робко заявил, «что в такой степени, в какой это возможно, мы должны прийти евреям на помощь», то от своих штабных офицеров «он услышал такие рассуждения: если Америка и Великобритания не в состоянии предотвратить это преступление немцев», то «как же мы сможем их остановить?».

А в газете «Жечпосполита» от 5–6 июля 2003 года была напечатана статья П. Шапиро «Краткий курс на память и забытье», в которой автор писал о том, что когда «в Лондон попали микрофильмы с отчётами о деятельности еврейского подполья, их использование во время войны не вызвало какого-либо энтузиазма со стороны польского подполья». Реакция лондонских поляков была такова: «Евреи любым путём стремятся разрекламировать во всём мире величие своего вооружённого сопротивления немцам». Может быть, евреи преувеличивали значение своего восстания. Допускаю. Но разве не тем же самым сегодня занимаются поляки, рекламируя «величие вооружённого сопротивления» Армии Крайовой задним числом, спустя шестьдесят лет после войны?

Не удержусь и ещё раз процитирую отрывок из книги Вадима Кожинова, о котором я уже упоминал в книге «Шляхта и мы».

«По сведениям, собранным Б. Урланисом, в ходе югославского сопротивления погибли около 300 тысяч человек (из примерно 16 миллионов населения страны), албанского — почти 29 тысяч (из всего лишь 1 миллиона населения), а польского — 33 тысячи (из 35 миллионов). Таким образом, доля населения, погибшего в реальной борьбе с германской властью в Польше, в 20 раз меньше, чем в Югославии, и почти в 30 раз меньше, чем в Албании!»

Вот что означало «стоять с оружием у ноги»!

Ради справедливости надо сказать, что кроме 33 тысяч погибших «аковцев» поляки, воевавшие и в Европе — в английских частях, и в составе наших войск — Армия Людова, и во время немецкого блицкрига, длившегося 17 дней, — потеряли ещё около 100 тысяч человек. Всего их общие военные потери — 123 тысячи, то есть 0,3 % населения страны, от 35 миллионов.

Наши прямые военные потери (около 9 миллионов) составляли 5 % населения СССР, немецкие (без союзников) — 5 миллионов солдат и офицеров — около 7 % населения Германии.

В таких роковых и судьбоносных войнах, какой была Вторая мировая, тремя десятыми процента — такой малой кровью Родину не спасёшь… «Стояли с оружием у ноги», экономили силы, ждали момента, когда после советско-немецкого взаимоистребления можно будет схватить власть в Польше голыми руками, а в результате дождались, что за это время немцы уничтожили 6 миллионов их сограждан, каждого шестого поляка.

В год шестидесятилетия Победы пропагандистскую кампанию по поводу преследований, которым подвергались командование и солдаты АК, возглавил сам президент Польши Александр Квасневский, выступивший, как пишет «Новая Польша», 7 мая 2005 года во Вроцлаве:

«Мы с возмущением и горечью вспоминаем, что когда в московском небе гремел салют в честь Победы, шестнадцать лидеров подпольной Польши сидели в казематах Лубянки. Трое из них были казнены».

Пресса, естественно, поддержала «возмущение и горечь» президента:

«60 лет назад лидеры Польского подпольного государства (! — Ст. К.) были коварно похищены НКВД, вывезены в Москву, брошены в тюрьму, подвергнуты жестокому следствию, а затем осуждены в ходе беззаконного процесса. Их было шестнадцать. Самыми значительными фигурами среди них был последний командующий Армии Крайовой генерал Леопольд Окулицкий, делегат эмигрантского правительства вице-премьер Станислав Янковский и председатель Совета национального единства Казимеж Пужок…».

(«Новая Польша», № 5, 2005 г.)

Много воды утекло с тех пор. Выросли новые поколения, не знающие обстоятельств, в которых проходили подобные репрессии, и потому надо и нам почаще вспоминать истинную историческую картину той эпохи…

В 1994 году, в наше демократическое время, Российская Академия наук, Институт славяноведения и балканистики, Государственный архив Российской Федерации и Научный центр общеславянских исследований издали крошечным, почти самиздатовским тиражом (500 экз.!), на плохой, жёлтой бумаге, в мягкой обёрточной обложке собрание документов под названием «НКВД и польское подполье». Процитируем несколько донесений НКВД, касающихся деятельности АК в тылу советских войск на освобождённых землях Польши в 1944 году, задолго до ареста в марте 1945 года Окулицкого и его товарищей.

«16 октября 1944 года.

В Холмском уезде действуют отряды „АК“… (…) эти отряды совершили более 10 вооружённых нападений. Убито 15 человек из числа местных работников.

В Замостьянском уезде повстанцами убито 11 человек, из них 5 военнослужащих Красной Армии.

В Люблинском уезде действует отряд „АК“ численностью до 300 человек. Совершено убийство пяти военнослужащих Красной Армии.

В Владовском уезде сформирован отряд „АК“, насчитывающий 200 человек, совершено 6 убийств работников милиции».

Из донесения советника НКВД при Министерстве общественной безопасности Польши Н. Н. Селивановского (1945 г.)

«С 1-го по 10 июня на территории Польши бандами „АК“ совершено 120 вооружённых налётов на органы общественной безопасности и милиции, мелкие группы советских и польских военнослужащих, а также на гражданское население украинской и белорусской национальности: „убито 16 советских военнослужащих“, „3 польских“, „27 сотрудников органов общественной безопасности и милиции“, „25 членов ППР и активистов“, 207 — гражданского населения».

Ещё одно донесение Н. Н. Селивановского от 5 июня 1945 г.:

«6 июня с. г. банда „АК“ подпоручика Цибульского, известного по псевдониму „Сокол“, учинила погром над украинским населением деревни Ветховина (13 километров юго-западнее города Холм).

Банда „Сокола“, численностью более 200 человек в форме Войска Польского, вооружённая станковыми и ручными пулемётами, автоматами, винтовками, подошла к селу на 45 подводах и частью в пешем строю.

Украинские жители, приняв банду за польские части, возвращающиеся с фронта, встретили её почестями и цветами.

Пройдя через село и сосредоточив обоз в ближайшем лесу, бандиты возвратились и начали поголовное истребление украинцев.

Бандиты убили 202 человека, в том числе грудных детей, подростков, мужчин и женщин всех возрастов.

Мирные жители убивались огнестрельным оружием, мотыгами, лопатами, топорами, ножами, женщинам рубили головы, мужчин пытали раскалёнными железными прутьями.

Забрав часть имущества из квартир убитых и 65 голов скота, банда направилась к селу Селец…».

Это — лишь малый список жертв «аковского» террора. Осенью 1945 года их число непрерывно растет:

«30 ноября 1945 г.

Убито 39, ранено 24, пленено 8 сотрудников милиции».

«Военнослужащих Красной Армии убито 6 и ранено 5 человек».

«Убито 62, ранено 11 и пленено 5 человек».

«19 ноября в Кракове в квартире гр-на Хохберг (…) кроме хозяина, его матери и двух сестёр находились 6 мужчин, по национальности евреи…

Бандиты предложили всем присутствующим в доме поднять руки вверх и стать к стене, а затем выстрелами из пистолетов убили 3 мужчин, ранили одну из женщин и скрылись».

«Убито 18 военнослужащих Красной Армии», «убит 61 человек из местного населения».

Из донесения от 23 апреля 1946 г.:

«Убито и ранено 25 военнослужащих Красной Армии,

45 военнослужащих Войска Польского,

7 государственных служащих,

64 местных жителя».

В. Парсаданова пишет о 1000 убитых советских военнослужащих, но это явное преуменьшение историка, издающего свои труды в России на польские гранты.

Лишь за 4 месяца 1946 года (январь, февраль, март, апрель) «аковцами» было убито из числа военнослужащих советских и польских вместе с местным населением 836 человек.

И это лишь небольшая часть расстрельных списков Армии Крайовой, опубликованных в этом сборнике. Так что когда Петр Мицнер пишет о том, что заключение в советские лагеря семнадцати тысяч «бойцов АК… для них стало потрясением», думаю, что он преувеличивает. Они знали, за что их ссылают в лагеря, и, думаю, радовались, что всего лишь ссылают, а не ставят к стенке.

Сегодня, в год 60-летия Победы, когда Россию клеймят за интернирование «аковцев», когда наша власть принимает как должное плевки шляхтичей, вместо того чтобы осадить эту свору с достоинством, приличествующим великой Победе, конечно, понимаешь, что «козыревщина» ещё не изжита из нашей внешнеполитической жизни.

Она лишает наших государственных мужей смелости, веры в свою правоту, поиска истины. А если уж самым храбрым иногда удаётся хоть как-то огрызнуться и возмутиться, то тут же из-за океана раздаётся шляхетский окрик знаменитого не меньше покойного папы поляка Бжезинского, который со страниц «Уолл-стрит Джорнел» потребовал, чтобы российское правительство «не увиливало от оценки прошлого своей страны, которое во всём мире признано криминальным».

Тоже мне «тихий американец»…

5. «Берег левый, берег правый…»

1 августа 1944 года началось Варшавское восстание.

26 августа 1944 года Константин Рокоссовский дал интервью британскому корреспонденту Александру Верта.

Между маршалом Советского Союза и англичанином произошёл такой разговор:

Рокоссовский: После нескольких недель тяжёлых боёв мы подошли примерно 1 августа к окраинам Праги. В тот момент немцы бросили в бой четыре танковые дивизии, и мы были оттеснены назад.

Верта: Думали ли вы 1 августа, что сможете уже через несколько дней овладеть Варшавой?

Рокоссовский: Если бы немцы не бросили в бой всех этих танков, мы смогли бы взять Варшаву, но шансов на это никогда не было больше 50 из 100…

Верта: Было ли Варшавское восстание оправданным в таких обстоятельствах?

Рокоссовский: Нет, это была грубая ошибка. Повстанцы начали его на собственный страх и риск… Вооружённое восстание в таком месте, как Варшава, могло бы оказаться успешным только в том случае, если бы оно было тщательно скоординировано с действиями Красной Армии. Правильный выбор времени являлся здесь делом огромной важности. Варшавские повстанцы были плохо вооружены, и восстание имело бы смысл только в том случае, если бы мы были уже готовы вступить в Варшаву. Подобной готовности у нас не было ни на одном из этапов… Обстоятельства были неблагоприятны для нас. На войне такие вещи случаются…

Верта: Но у вас есть плацдармы к югу от Варшавы.

Рокоссовский: Нам очень трудно их удерживать, и мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боёв. Мы освободили всю Белоруссию и почти четвёртую часть Польши; но ведь и Красная Армия может временами уставать. Наши потери были очень велики…

Честный рассказ солдата, поляка и великого полководца.

А вот как изображают те трагические события нынешние воинственные шляхтичи из журнала «Новая Польша»:

«1 августа 1944 года, в разгар советского наступления, поляки подняли восстание в Варшаве, надеясь на поддержку русской армии. Но фронт был остановлен: повстанцы были „неправильные“».

(«НП», № 3, 2005 г.)

В том же номере:

«Кремль, по словам директора Института национальной памяти Леона Кереса, должен принести извинения за неоказанную помощь Варшавскому восстанию».

«Москва ещё не созрела для извинений за пассивность Советской Армии на подступах к гибнущей Варшаве».

(«Новая Польша», № 9, 2004.)

«Папа рассказывал, как напротив горящей Варшавы стояла наша до зубов вооружённая армия и палец о палец не ударила, чтобы спасти. Могли помочь, но не хотели».

(Тимур Коган, «НП», № 1, 2005 г.)

Автору этих слов, видимо, непонятно, что в Варшаве тогда стояла ещё одна «до зубов вооружённая армия» — но другая, немецкая.

Сколько раз наши русофобы, российские и польские, упрекали Жукова, что он не жалел солдат, бросал их на взятие Берлина, что к «датам» якобы брали города, что такое жертвоприношение, такое нежелание беречь своих солдат — преступно… Но в истории с Варшавой всё наоборот — до сих пор кричат: почему не стали брать её с ходу! Брать её с ходу, да ещё не в соответствии со своими военными планами, а с чужими — значит положить десятки тысяч солдат. Но какое дело до русской крови борзописцам и фарисеям-историкам из «Новой Польши»? 600 тысяч им мало… Ещё надо было прибавить, спасая авантюристов из АК.

Взять великий город — дело непростое, это не деревушка и не хутор. Бои в городе — одна из самых тяжелейших военных операций. Вспомним, что немцы не могли овладеть руинами Сталинграда, а наши солдаты в 1994 году — кварталами Грозного. Но если следовать шляхетской логике, то Сталин только и ждал момента, когда немцы раздавят повстанцев, чтобы потом взять Варшаву. Однако мы её взяли не через несколько дней или даже недель после капитуляции Бур-Комаровского, а почти через четыре (!) месяца — 18 января 1945 года. Вот сколько времени понадобилось нашим войскам, нашим штабам, нашим отставшим от фронта тылам, чтобы собрать разведданные, подтянуть резервы, выработать стратегию, по которой следует с наименьшими потерями штурмовать громадный город. Не по-шляхетски мы его брали. А по-советски. По-сталински.

22 июля 1944 года на первом клочке освобождённой Польши был образован Польский комитет национального освобождения. Испугавшись, что он будет представлять будущую власть Польши, «аковцы» тут же обратились к англичанам с просьбой о поддержке будущего восстания. Англичане не дураки: отказались от плана конкретной помощи, сославшись в числе других причин на необходимость «согласования этих действий с советским правительством».

Несмотря на это, через 3 дня главнокомандующий АК отдал приказ о начале восстания.

Вот как вспоминал о начале этой трагедии во время 20-й годовщины восстания один из его участников. (Дальше выдержки из сборника: «Варшавское восстание. Статьи. Речи. Воспоминания. Документы»):

«АК приняло решение о восстании за 6 дней до его начала. Не было никакого плана вооружённых действий. В момент начала восстания командование АК располагало в Варшаве примерно 16 тыс. человек, а вооружение, причём исключительно так называемое личное оружие, имелось лишь для 3,5 тысячи. Боеприпасов хватило только на несколько дней борьбы…».

Всё это было похоже на восстание 1863 года, о котором польский историк Я. Тазбор писал почти так же:

«А январское восстание 1863 года? Это же было просто безумие… мы пошли в бой без оружия. Между прочим, Манифест повстанческого правительства 1863 года был написан вовсе не кем-то из политиков, а поэтессой Ильницкой, которая верила, что одного энтузиазма достаточно, чтобы враг был разгромлен».

Варшавское восстание было событием, генетически связанным со многими катастрофическими ключевыми фактами польской истории: с восстанием 1863 года, с атаками польских кавалеристов на немецкие танки в сентябре 1939-го, с жертвоприношением нескольких тысяч жолнеров под Монте-Кассино, с фантастическим планом генерала Андерса первым войти в родную Польшу и освободить Варшаву.

Из воспоминаний повстанцев:

«С грустью мы смотрели в сторону Вислы, откуда должны были прийти помощь и освобождение, а для некоторых наших собеседников, как они говорили, — новая оккупация».

«Переправиться через Вислу, по мнению некоторых, означало попасть в руки другого врага… Они хотели выступить в роли хозяев Варшавы, а теперь сами искали убежища и помощи. Ведь это будет двойным поражением».

За два часа до переправы к советскому берегу через Вислу штаб Бур-Комаровского принял решение о капитуляции. Лучше в плен к немцам, чем союз с Советской Армией и Армией Людовой:

«Кто-то из присутствующих с трудом выдавил из себя: „Ведь это или чудовищное преступление, или непростительная глупость“».

28. IX.44. (Из донесения представителя главного командования АК подполковника Зигмунда Добровольского о переговорах с немцами о капитуляции):

«Продолжение борьбы означает только бесцельно обрекать на смерть сотни тысяч мирных жителей, прежде всего женщин и детей» (дошло за 2 дня до капитуляции. — Ст. К.).

«Так как большевики являются такими же врагами Польши, как и врагами Германии, Армия Крайова не опозорит себя, если сложит оружие, исчерпав все возможности для спасения».

Из воспоминаний участников восстания:

«Условия капитуляции, переданные по лондонскому радио на польском языке, предоставляли права воюющей стороны лишь солдатам и офицерам Армии Крайовой. Это означало на деле, что граф Бур выпрашивал у немцев для своих бывших солдат и офицеров право находиться в концентрационных лагерях, а солдат и офицеров Армии Людовой, польской Армии Людовой и Корпуса безопасности обрекал на верную смерть… Полностью погиб Варшавский штаб Армии Людовой, сотни её лучших деятелей, тысячи отважных солдат и офицеров. Граф Комаровский вместе со своим штабом спас свою жизнь ценою немецкого плена…».

Недаром, как писал в своём донесении в штаб АК полковник Вахновский, который вёл с обергруппенфюрером СС генералом фон дем Бахом переговоры об условиях капитуляции, эсесовский генерал «особенно подчеркнул своё доброжелательное отношение к полякам и Армии Крайовой». (Это после уничтожения двухсот тысяч мирного населения Варшавы.)

Конечно, никто никогда не упрекнёт в недостатке мужества рядовых солдат Армии Крайовой, не знавших планов своего начальства и беззаветно умиравших за родину на руинах Варшавы. Но высшее офицерство! Оно даже фронтовое братство предало только лишь потому, что их временные собратья по оружию были из Армии Людовой и переправились к ним с восточного берега Вислы, а значит, были для них «советскими поляками».

6. От Волыни до Катыни

В майском номере «Новой Польши» за 2005 год опубликованы сразу два материала об отношениях Армии Крайовой и белорусских партизан во время фашистской оккупации. Автор одного из них Александр Гогун верен польской исторической концепции: для него «красные партизаны» (так названа статья) — это в первую очередь мародёры и грабители, партийные функционеры и чекисты. Польский историк, конечно же, заключает слова «народные мстители» в иронические кавычки и охотно, как и вся польская историография, переходит на геббельсовский язык, называя белорусских партизан «бандитами».

В том же номере ещё один историк — Казимеж Краевский вторит Гогуну. В статье «Кто расстреливал белорусских партизан» (которая является откликом на нашу перепечатку короткой заметки из немецкого журнала «Шпигель») он обвиняет белорусских партизан в том, что они выполняли

«директивы руководства СССР, направленные на то, чтобы как можно быстрее ликвидировать Армию Крайову на восточных территориях, принадлежавших до войны Польше (…) как силу, которая могла противостоять агрессивным планам СССР».

Все-таки шляхта верна себе — рано или поздно проговорится: Западная Белоруссия у Краевского названа «восточной территорией, принадлежавшей до войны Польше».

Никак не хотят признать поляки, что белорусы боролись с ними не по указу чекистов и партийных функционеров, а чтобы по окончании войны жить в единой Белоруссии, но не в польской колонии, именуемой «восточной территорией».

В Польше времён Пилсудского и после его смерти Западной Белоруссии не существовало. Она называлась «крессами всходними» — то есть «восточной окраиной». Поляки в те времена не признавали белорусов за нацию. Известный польский идеолог 30-х годов Адольф Невчинский безо всяких оговорок заявлял, что с белорусами нужно разговаривать на языке «висельниц и только висельниц… Это будет, — писал он, — самое правильное разрешение национального вопроса в Западной Белоруссии».

Нынешние польские историки (порой вместе с нашими политологами) изо всех сил стараются затушевать белорусско-польские противоречия минувшей эпохи. В февральском номере «Новой Польши» за 2005 год некая Инесса Яжборовская (из Института сравнительной политики Российской Академии наук) изображает их так:

«Что произошло в 40–50-е годы? Когда Польша и другие страны Центральной и Восточной Европы были объявлены мононациональными государствами, была предпринята попытка превратить их действительно в однонациональные, ликвидировать национальные меньшинства. К примеру, белорусы потеряли свой язык, они должны были или уехать в советскую Белоруссию, или объявить себя поляками. Украинцы на это не пошли, украинцев постигла акция „Висла“. И другие национальные меньшинства, которых на самом деле в Польше больше дюжины, практически должны были объявить себя поляками. Это была концепция сталинско-коминтерновская, и она проводилась последовательно во всех этих странах. Мы с вами были советскими людьми, мы с вами были носителями флага с надписью „морально-политическое единство советского народа“. В Польше тоже укоренялась вот эта самая версия морально-политического единства народа».

Словом, все польские грехи приписываются Советскому Союзу. Но как бедная политологша объяснит, почему белорусы, которые в Польше из-за якобы просоветской польской политики «потеряли свой язык», чтобы говорить на нём, должны были «уехать в советскую Белоруссию. В противном случае им надо было объявить себя поляками»… Но это значит, что в советской Белоруссии подобных притеснений не было. (А как туманно и загадочно сказано: «Украинцы на это не пошли, украинцев постигла акция „Висла“!»)

На самом деле в 20–30-е годы западные белорусы считали поляков оккупантами и боролись, как могли, с польскими полицейскими, жандармами и колонистами, получившими земли «всходних крессов».

Вот почему население «всходних крессов» с радостью приветствовало освободительный для них поход Красной Армии 17 сентября 1939 года. И в сегодняшней Белоруссии очень сильно общественное мнение, требующее, чтобы 17 сентября — день воссоединения расчленённого в 1921 году белорусского народа, стало государственным праздником республики.

Ненависть белорусов к польским осадникам в сентябре 1939 года была такова, что как только рухнула польская колониально-полицейская система в «западных крессах» — то наступало неотвратимое возмездие.

Сбывалось то, о чём писал в своих воспоминаниях наш бывший военнопленный времён войны 1920 года Яков Подольский: «Ужасное отмщение готовит себе шовинистическая буржуазная Польша».

22 и 23 сентября местное население местечка Скидаля расправилось с бывшими легионерами-осадниками. Были застрелены, растерзаны и забиты в результате этой самосудной расправы 42 человека. Значит, было за что, если кроткие белорусы не выдержали.

С этой точки зрения и на Катынь надо посмотреть по-другому. Все польские историки, политики и журналисты много лет подряд талдычат о том, что в Катыни был расстрелян «цвет нации» — писатели, учителя, священники, учёные и т. д. А вот что пишет современный белорусский историк Л. Криштапович в исследовании «Великий подвиг народа» (Минск, 2005 г.).

«Польские русофобы и антисоветчики ламентируют: катынская трагедия — ничем не оправданный расстрел цвета польского общества — офицеров.

Но это ведь были не просто военнопленные, а оккупанты, ибо объективно Западная Белоруссия была не польской, а оккупированной Польшей землёй. И расстреляны были не польские офицеры, а оккупанты, представлявшие карательные репрессивные органы Польши на оккупированной белорусской земле. Достаточно вспомнить о польском лагере смерти для белорусских патриотов и коммунистов в Картуз-Березе. Как справедливо отмечает польский историк Кшиштоф Теплиц, „сегодня о польских полицейских говорят, что многие из них были злодейски убиты в Катыни, но не говорят, что те, кто туда не попал, помогали гитлеровцам в „окончательном решении еврейского вопроса““. Что же касается собственно польских войсковых офицеров, то их в СССР никто и не расстреливал. Общеизвестно, что на территории СССР в годы Второй мировой войны эти офицеры активно участвовали в строительстве польской армии генерала Андерса и народного Войска Польского, которые в составе антигитлеровской коалиции внесли свою лепту в дело освобождения европейских народов от фашизма. Такова правда истории».

Кстати, даже в статье Петра Мицнера «Интернированные союзники» («НП», № 2, 2005 г.) признаётся, что условия, в которых жили польские офицеры в дягилевском лагере под Рязанью, были вполне человечными:

«Они свободно перемещались по территории лагеря, офицеров не заставляли работать, можно было устраивать концерты, шахматные турниры, действовал даже лагерный театр „Наша будка“ (разумеется, с жестокой цензурой). Среди заключённых было несколько священников, которым разрешили совершать богослужения».

Вот только бы «жестокую цензуру» отменить, и вполне этот лагерь можно было бы считать, учитывая военное время, чем-то вроде дома отдыха…

Когда я недавно побывал в Белоруссии — мои минские друзья подарили мне книжечку, изданную в столице в 1994 году. Называется она просто: «Армия Краева на Белоруссии». С подзаголовком: «Первая книга в Белоруссии, где сказана полная, непричёсанная правда про Армию Краеву».

Читаешь эту «непричёсанную правду» — и волосы на голове дыбом встают. Всю бы её перепечатать, да места много займёт. Ограничусь несколькими отрывками.

Книга насыщена документами и воспоминаниями, донесениями разведчиков, сводками НКВД, приказами советского партизанского командования и командования Армии Крайовой.

Из приказа командира польского батальона Панурага («Яна Пивника») от 5.06.44 года:

«Оборонять местное население от жидовско-большевистских банд…»

Советский разведчик, который передавал нашим властям текст этого приказа, от себя добавил, как легендарный аковец «оборонял местное население»:

«Недавно тут белополяки сожгли более 30 хуторов и уничтожили местное население за связь с советскими партизанами».

«В сентябре 1943 года уланы эскадрона Здзислава Нуркевича расстреляли группу партизан так называемого акайцами жидовского отряда Семёна Зорина» (в отряде было много евреев — Ст. К.).

Это был тот самый Нуркевич, о котором в майском номере за 2005 год в материале А. Гогуна сказано с одобрением:

«Особенно досаждал красным отряд прапорщика Нуркевича»).

Из рапорта главного коменданта АК генерала Тадеуша Комаровского (будущего руководителя Варшавского восстания. — Ст. К.) в штаб польского Верховного главнокомандования в Лондоне от 1 марта 1944 года:

«19.11.43 подразделение наднеманского батальона вело бой в районе Жалудка с советскими партизанами (…) Советский отряд был вынужден перейти через переправу на другой берег Немана. Советские потери — убитые, раненые, утонувшие — около 200 человек».

«В районе Налибоцкой пущи отряд „Гуры“ с августа 1943-го по июнь 1944-го не провёл ни одного боя с немцами, зато имел 32 сражения с советскими партизанами».

«Они стреляли в спину, из-за угла, по-злодейски, часто в безоружных людей. Позже и рядовые аковцы, и особенно офицеры начнут говорить про некие высокие мотивы ихних убийств людей в Белоруссии, которых они убивали подло, из-за угла».

Из судебного дела № 3710/822 по поводу отряда «Крысы»:

«Ночью с 19 на 20-е катастрычника 1944 г. до 150 человек бандитов напали на местечко Эйшышки (…) ворвались в квартиру громодянина Сонензона, расстреляли его, жену и ребёнка.

Ворвались в квартиру Янкевича и расстреляли старшего сержанта Красной Армии…

При отступлении схватили красноармейца, раздели и расстреляли…»

Поляки плачут о судьбе своих пленных в Медном. Но вот что пишет белорусский историк Е. Семашко о них:

«А теперь для завершения разговора о событиях июня-августа 1944 года: вернёмся к тем аковцам, которые были интернированы и находились в Медниках. Им повезло больше всех. Уцелели… Война открыла глаза чекистам. Как бы ни было — Катынская трагедия не повторилась. Хотя счёт офицерам АК можно было предъявить немалый».

Из судебных документов по обвинению Леопольда Окулицкого и других руководителей Армии Крайовой на процессе в Москве 18–22 июля 1945 года:

«По неполным данным, в результате террористической деятельности АК только с 28 липеня по 31 снежня 1944 было убито 277 и ранено 94 солдат и офицеров Красной Армии, в том числе убито и поранено офицеров 77, сержантов 87, бойцов 207 человек. С 1 студзеня по 30 мая 1945 убито 317 человек и поранено 125 человек бойцов и офицеров Червоной Армии».

«Усих восьмерых милиционеров расстреляли, трупы убитых зверски изувечили, затем утопили подо льдом реки Дзитвы».

Из письма белорусского ветерана ВОВ Серафима Янеца от 17.04.1993 г.:

«Группа былых удзельников Армии Крайовой обратилась в Верховный Совет с просьбой реабилитировать всех акайцев. Коли такое случится, то Верховный Совет сподобится хозяину, который сунул тлеющую головешку под стреху хаты. Коли называть всё своими именами, то нам предлагают реабилитацию тех, кто вёл вооружённую борьбу на протяжении десятилетия за восстановление Польши в границах 1939 года, другими словами, за расчленение Белоруссии».

Из авторского текста:

«Армия Крайова очень много погубила белорусских людей и во время войны и после неё. Только отряды Новоградского округа провели 81 операцию против белорусских партизан. Отряды Ставбцовского округа Армии Крайовой с декабря 1943 г. до конца июля 1944 убили около шести тысяч „большевиков“.

Большая часть этих большевиков — мирные жители. Селяне обрабатывали землю и не ждали ночных гостей. Их аковцы называли пособниками Советов — и к стенке».

«Кастусь Акула, житель Канады, доказывает в своей книжке, что аковцы часто в борьбе с белорусскими партизанами разыгрывали немецкую карту: сдавали гитлеровцам белорусских партизан».

О тех же поляках, которые, желая бороться именно с гитлеровцами, шли в партизанские белорусские отряды, «Информационный бюллетень штаба Армии Крайовой» писал 27 августа 1942 года, в самые тяжёлые дни войны:

«Эта армия пополняется за счёт распропагандированных местными коммунистами элементов и зачастую тех, кто предпочитает идти в леса, а не ехать на принудительные работы в Германию. Несмотря на их положительные качества, эти элементы, конечно, будут потеряны для дела борьбы за польское государство».

Вот такие у нас были «союзники».

* * *

Украинцы, в отличие от белорусов, имели громадный многовековой опыт борьбы со шляхтой, начиная со времён Богдана Хмельницкого, Коливщины, казацких и крестьянских восстаний XVIII века. Они знали, что с поляками можно разговаривать только на ветхозаветном языке: «око за око», «кровь за кровь»… В эту борьбу были вовлечены и отряды ОУН, и УПА, и дивизия «СС-Галичина», и всяческие бандеровские «лесные братья».

В ответ на польскую резню в украинских сёлах на Львовщине они могли ответить не менее страшной резнёй на Волыни. «Новая Польша» об этих событиях пишет очень туманно: «Ещё до Второй мировой Украинская повстанческая армия вырезала на этих территориях поляков, те тоже себя не очень сдерживали». Ну всё как в бессмертной гоголевской повести «Тарас Бульба»!

Но надо понимать, что западные украинцы «вырезали» тех, кто их гнобил и «вырезал», как и белорусов, с 1920-го по 1939 год. Так что зря поляки сегодня изгаляются над нашим якобы освободительным походом на Запад осенью 1939 года:

«Советские говорят: „Мы освобождали западные земли“».

«В российских учебниках события 39 года трактуются как „освободительный поход Красной Армии в Западную Белоруссию и Западную Украину“».

«В дискуссиях поляки непременно спросят: от кого же освобождалась отхваченная таким образом половина довоенной Польши (…), если Сталин заключил договор о ненападении с Гитлером?..»

(Все цитаты из майского номера «Новой Польши» за 2005 г.)

Ох… всё-таки, как говорил Салтыков-Щедрин, «нет глупости горшей, нежели сама глупость».

Да не от Гитлера, панове, мы освобождали «западные области», «отхваченные» у нас в 1920 году, а от вас, интервентов, которых ненавидели украинцы и белорусы, восставшие против оккупантов не только в сентябре 1939 года, когда рушилась Речь Посполита, но гораздо раньше… Недаром партизанская Украинская повстанческая армия была создана для борьбы со шляхтой задолго до начала и Второй мировой, и Отечественной войны.

В 1964 году в издательстве «Прогресс» вышел перевод книги Ежи Климковского «Я был адъютантом генерала Андерса». В ней были большие купюры, сделанные по идеологическим соображениям: чтобы не вспоминать об отношениях украинцев к полякам осенью 1939 года. Книга была издана в редакции специзданий.

В 1991 году воспоминания Климковского были переизданы без купюр издательством Московского энергетического института. Я приведу три отрывка из книги, в которых будут курсивом выделены строки, опущенные в 1964 году и восстановленные в 1991-м. Речь идёт о бегстве разбитых немцами польских войск на Восток.

«…Прибывали раненые. Перевязочных пунктов не было. Раненый солдат был предоставлен сам себе или оставался на попечение и добрую волю местных жителей, которые в этой местности относились к нам, пожалуй, враждебно. Это были, главным образом, деревни украинские».

«Местное украинское население относилось к нам весьма враждебно. Его приходилось избегать. Только присутствию Красной Армии мы обязаны тем, что в это время не дошло до крупных погромов или массовой резни поляков».

«Навещая несколько раз Андерса в одном из львовских госпиталей, я узнал, что в последние дни сентября он с несколькими офицерами пробирался к венгерской границе, но был окружён группой местных украинцев. И во время ночной перестрелки дважды ранен. Он сообщил об этом факте советским властям, попросив оказать помощь, и в результате оказался в госпитале во Львове…».

Вот так-то: оказывается, мы на свою голову ещё и польских офицеров и генерала Андерса спасали от украинской мести…

Интересна одна «украинская подробность» из истории Варшавского восстания. Когда ровно через два месяца после его начала аковские шляхтичи выбросили перед немцами белое знамя, они очень боялись, что немцы поручат принимать их почётную капитуляцию украинским отрядам, сформированным из жителей Западной Украины.

Из отчёта полковника Армии Крайовой Вахновского, которому было поручено выработать условия капитуляции:

«1. Х.1944 г. Капитуляция должна произойти до наступления темноты. Тем самым генерал Кельнер хочет избежать эксцессов с обеих сторон. Как он сам заявил, с немецкой стороны такие эксцессы могут допустить вспомогательные украинские и казацкие формирования. Я со своей стороны подчёркиваю, что мы капитулируем перед вермахтом».

Чуяла кошка, чьё мясо съела! Очень боялись поляки украинской мести за всё, что они с 1921-го по 1939 год натворили на Западной Украине, знали, что от украинских националистов им пощады не будет:

«Я настоял, — пишет далее полковник Вахновский, — чтобы полковник Коссман (представитель вермахта — Ст. К.) отдал распоряжение о выделении батальона вермахта, который отделит капитулирующие отряды АК и район, занятый гражданским населением, от казацких и украинских частей».

И в этой обстановке главари правительства в изгнании и Армии Крайовой ещё лелеяли иллюзии о том, что, лавируя между Германией и Советским Союзом, можно каким-то фантастическим образом сохранить в их будущей Польше Западную Украину!

Как пишет «Новая Польша» сегодня о тех событиях?

«В 1943 году украинские националисты убили несколько десятков тысяч поляков, живших на Волыни».

(«НП», № 4, 2004 г.)

Поляки ответили операцией «Висла», во время которой было вырезано украинцев отнюдь не меньше. Сколько? Поляки не считали, они всегда помнили только свои потери.

Словом, произошёл взаимный геноцид по числу жертв, намного превзошедший Катынь. Но из общих политических соображений и та и другая сторона заявили, что «даже самая горькая правда, касающаяся прошлого, не должна повредить прекрасным отношениям Польши и Украины». Это сказал Кучма Квасневскому в 2003 году.

А в 2005-м Квасневский и уже новый президент Украины Ющенко встретились во Львове и поклялись над прахом резавших друг друга молодых поляков и украинцев («львовских орлят») в вечной дружбе и «стратегическом партнёрстве».

Из речей двух президентов:

Квасневский:

«Здесь покоятся останки участников польско-украинских боёв, в большинстве своём молодёжь, отдавшая жизнь за то, чтобы Львов принадлежал создавшейся тогда независимой Польше. В эту пору столкнулись два чаяния, два патриотизма, две национальных гордости».

Ющенко не остался в долгу, и его речь ничем не уступила красноречию Кваcневского:

«Здесь, на Львовском кладбище, погребены люди, которые любили свою родину… Для нас, украинцев, почётно воздавать почести всем, кто погибал в братоубийственной трагедии».

Высокопарным, театральным, фарисейским пиаром веет от слов обоих президентов. Трагедия взаимной резни была тяжёлой, тёмной, кровавой. Такой же, как в Едвабне. В конце концов все противоборствующие силы той войны сражались за свои «чаяния», за свою «национальную гордость», за свой «патриотизм». Даже немецко-фашистские оккупанты по-своему любили свою родину и умирали за неё. Нынешние поляки готовы любые геноциды забыть, лишь бы только идеология антирусской Катыни была вечно живой.

* * *

Допускаю, что я без достаточной аргументации утверждал в комментариях к немецкой заметке «Кто расстреливал белорусских партизан», будто бы аковцы, их расстреливавшие, находились в составе вермахта.

Мои оппоненты воспользовались этим обстоятельством:

«Чтение текста Станислава Куняева „Кто расстреливал белорусских партизан“ ошеломило меня. Степень исторического невежества автора (…) просто поразительна. Общий тезис, который он выдвигает, (…) сводится к утверждению, что репрессии против бойцов Армии Крайовой, проводившиеся советскими органами безопасности (…), были по сути дела вполне обоснованными».

К. Краевский («НП», № 5, 2005 г.)

«Ни один историк до сих пор не слыхивал о польских коллаборационистах, сражавшихся против Советского Союза».

(Анджей Новак, «Новая Польша», № 12, 2002 г.)

В ответ на эти истерические возражения хочу познакомить их авторов с документами сборника «НКВД и польское подполье».

Из докладной записки Л. Берия И. Сталину от 17 июня 1945 г.:

«Кроме этого в лагерях НКВД СССР для военнопленных имеются военнопленные поляки, служившие в немецкой армии и взятые в плен в составе немецких частей, всего 32 731 чел.».

Из докладной записки зам. министра внутренних дел И. В. Сталину и В. М. Молотову от 15 апреля 1949 года по рассмотрению дел польских граждан, находящихся в советских лагерях:

«Из общего числа переданных польских граждан освобождено из лагерей военнопленных и интернированных 7098 человек. Эти поляки в период Отечественной войны были направлены в лагеря военнопленных и интернированных за службу в германской армии, а также за участие рядовыми в составе подразделений Армии Крайовой».

«Полковник АК Александр Крыжановский заключил с немцами сделку о сотрудничестве в районе Вильно… АК передали в подчинение немецкому командованию 3-ю польскую партизанскую бригаду».

(из книги Бернхарда Чиари «История Армии Крайовой во II Мировой войне»,

Мюнхен, 2003 г.)

Так что, пан Новак, хотя ни один польский историк об этом не слыхивал, были среди поляков коллаборационисты, и немало…

Но дело не только в том — служили они в рядах вермахта или не служили! Главная суть, что они стреляли на уже освобождённых от немцев территориях в спины советским солдатам, тем самым фактически воюя на стороне Германии.

Да за одни эти, далеко не полные, списки и цифры убитых и раненых советских военнослужащих и белорусских партизан руководивший Армией Крайовой генерал Окулицкий с товарищами по законам военного времени мог быть поставлен к стенке без суда и следствия.

Однако сталинское правосудие устроило открытый судебный процесс, начавшийся 18 июня 1945 года, над 16 лидерами Армии Крайовой. Их действительно взяли в плен коварным образом — но на войне как на войне! Пять человек получили сроки от 10 лет до 1 года, восемь — по нескольку месяцев. Осуждённых обвинили в организации подпольных вооружённых отрядов на освобождённых территориях, в террористической и диверсионной деятельности, в создании подпольных радиостанций в тылах Красной Армии и в подготовке военного выступления совместно с Германией против СССР. Трое были признаны невиновными. Веслав Гомулка хотел, чтобы процесс проходил в Варшаве, но Сталин ответил ему: «Они стреляли в наших людей», на что Гомулка выставил свои аргументы: «Они приказывали стрелять не только в ваших, но и в ещё большей мере в наших людей». Этот аргумент Сталин, как вспоминал Гомулка, признал: «А может быть, вы и правы». Но процесс всё-таки прошёл^1 в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, знаменитом по процессу 37–38 годов. Сегодня требует комментариев последнее из обвинений «аковцев» в подготовке военного выступления совместно с Германией против СССР…

К осени 1944 года немцы стали понимать, что война проиграна. Отсюда началось их некоторое дипломатическое заигрывание с верхушкой АК. Недаром всем аковцам после капитуляции Варшавского восстания был дан статус военнопленных. Более того, во время допроса главнокомандующего АК бригадного генерала Окулицкого 7 мая 1945 года допрашиваемый, в частности, сказал:

«Докладывая в моём присутствии Бур-Комаровскому о предложенных немцами условиях капитуляции, Богуславский (представитель главного штаба АК — Ст. К.) сказал, что фон дем Бах считает необходимым для поляков прекратить вооружённую борьбу с немцами, так как общим врагом Польши и Германии является Советский Союз… (…). Я сказал ему, что, возможно, фон дем Бах прав, и Бур-Комаровский с моим мнением согласился».

Немцы, находясь в отчаянном положении, стали судорожно разыгрывать польскую карту, надеясь кое-как сколотить при посредничестве поляков блок с Англией для спасения Европы от «русского большевизма»… И глупая шляхта ещё раз поверила немцам, как это уже было перед сентябрём 1939 года. Но только тогда она, шляхта, надеялась на союз Германии и Польши в борьбе против Советского Союза. А в 1944 году поставила на Англию. Очередная политическая химера вскружила головы шляхтичам.

24 апреля 1945 года Л. Берия ознакомил И. В. Сталина с документом, изъятым у Окулицкого и адресованным начальнику нелегального штаба АК, обозначенному под псевдонимом «Славбор»: Окулицкий подтвердил, что документ составлен и написан им лично.

В частности, в документе говорилось:

«Считаясь со своими интересами в Европе, англичане должны будут приступить к мобилизации сил Европы против СССР и одновременно начать мобилизацию своих сил. Ясно, что мы станем в первых рядах этого европейского антисоветского блока, а также нельзя представить этого блока без участия в нём Германии, которая будет контролироваться англичанами»… «Мы будем включены в антисоветский европейский блок, организованный англичанами, а тем временем мы должны полностью использовать их материальную помощь…».

Подпольное руководство АК вместе с лондонским польским правительством в изгнании изо всех сил пыталось воздействовать на английский кабинет министров. Чуть ли не при каждом аресте террористов-аковцев их командование апеллировало к Лондону.

Депеша из Виленского округа АК:

«Подразделения АК разоружены и вывезены в Калугу (…). Срочно требуется скорейшее дипломатическое вмешательство».

Словом, шкодили сами, а чуть что — о помощи просят Англию.

Но Черчилль — прагматичный политик с трезвым имперским мышлением — пришёл в ярость, когда познакомился со стратегическими замыслами высокородной шляхты. Не потому, что он любил Советский Союз, а потому, что он не любил в политике идиотов.

Вот как отозвался он об авантюрных конвульсиях польского правительства в изгнании и верхушки Армии Крайовой во время московской встречи с Миколайчиком в 1944 г.

«Недавно я беседовал с вашим генералом Андерсом, и мне кажется, что он тешит себя надеждой, что после разгрома Германии союзники затем разобьют Россию. Это сумасшествие. Русских разбить невозможно!..

В вашем упорстве вы не видите того, чем рискуете… Мы сообщим всему миру, каково ваше безрассудство. Вы стремитесь развязать войну, в которой погибнет 25 млн человек… Вы не правительство, вы ослеплённые люди, которые хотят уничтожить Европу. Я не буду заниматься вашими делами. Думайте о них сами, если вы хотите оставить на произвол судьбы ваш народ. У вас нет чувства ответственности перед вашей Родиной. Вы безразличны к её мучениям. У вас на уме только низменные собственные интересы… Ваша аргументация является, попросту говоря, преступной попыткой сорвать соглашение между союзниками с помощью „либерум вето“. Это трусость с вашей стороны. Если вы хотите завоевать Россию, то действуйте самостоятельно. Вас следует посадить в больницу для умалишённых».

Не знаю, читал ли Путин воспоминания Станислава Миколайчика, где приведены эти слова Черчилля. Думаю, что не читал. Иначе он во время визита в Польшу в 2002 году подумал бы, а стоит ли возлагать венки к памятнику в честь Армии Крайовой. Хотя рядовым погибшим солдатам всегда можно отдать почести, если ты уверен, что они не стреляли в спину твоим соотечественникам, не жгли белорусские деревни и не расстреливали белорусских партизан. А уж склонить голову перед прахом идеологов и генералов Армии Крайовой — недостойно для президента России. Черчилль осудил бы его за это.

Война закончилась. Химерический план шляхтичей об антисоветском блоке с включением в него Германии лопнул. Но тут началась «холодная война», а ещё, на их счастье, Черчилль произнес фултонскую речь, и пылкие поляки опять оживились. Это их очередное шизофреническое состояние отражено в различных донесениях НКВД высшему руководству СССР в 1946 году. Приведу лишь два примера.

Из докладной записки заместителя советника МВД при министерстве общественной безопасности Польши С. П. Давыдова министру внутренних дел СССР С. Н. Круглову от 10 апреля 1946 года, в которой речь идёт об аресте члена Армии Крайовой А. Ярмуса:

«Комендант „ЯН“ (…) говорил о том, что в скором времени начнётся война между Англией и Советским Союзом, в которой члены „АК“ должны принять активное участие на стороне Англии».

Из донесения того же адресата от 10 мая 1946 года:

«Нелегальные газеты и листовки, призывая „готовиться к войне“, пропагандировали основной тезис: неизбежна война Англии и Америки против СССР, и при этом подполье получит ожидаемую помощь».

Представляете — потеряв десятки миллионов сыновей и дочерей, сверхчеловеческим напряжением сломив военную машину всей фашистской Европы, наш народ заканчивает кровопролитнейшую войну, вся европейская часть страны лежит в руинах, и в это время руководство Армии Крайовой плетёт интриги и в своей пропаганде, в своих экзальтированных шляхетских мечтаниях жаждет лишь одного: чтобы ради их авантюрных политических планов, ради их жажды стать во главе Польши Советская Армия столкнулась бы с армией западных союзников. А если посчастливится — то и с остатками вермахта. То есть эти авантюристы мечтали, чтобы Вторая мировая война сразу перешла в Третью!

7. Катынский психоз

Листаешь «Новую Польшу», и такое впечатление складывается, что вся страна, весь народ польский говорит только об одном — о Катыни, что он ждёт не дождётся очередного юбилея катынских событий, что лишь «катынский допинг» объединяет всё польское гражданское общество — старых и малых, поляков и евреев, католиков и атеистов в одно целое.

Каждый год в Варшавском королевском замке проходит Катынская конференция. Вокруг Катыни до сих пор бушуют страсти: возникают законотворческие споры, кипит издательская деятельность, выдвигаются ультиматумы.

«В 65-ю годовщину Катынского преступления Сенат почтил память убитых польских военнопленных…

Сенат призвал российские власти „в соответствии с международным законодательством признать катынский расстрел актом геноцида“».

(«НП», № 5, 2005 г.)

«А главное — Катынь (…), где в течение 1940 года НКВД расстреляно 22 тысячи поляков».

(«НП», № 2, 2005 г.)

Правда, в 3-м номере журнала сообщается, что в Катыни «было эксгумировано 4,4 тыс. останков». В апрельском журнале — уже цифра 25 700…

«Уничтожение в 1940 году более двадцати тысяч человек — офицеров, государственных служащих, интеллигенции — стало едва ли не самым больным вопросом в польско-российских взаимоотношениях».

(«НП», № 3, 2005 г.)

«Интеллигенты, которые в сентябре 1939 г. надели старые мундиры, чтобы защищать родину от нашествия гитлеровских войск, а попали в руки Сталина».

«Были расстреляны люди, составлявшие костяк польского государства: офицеры и чиновники, адвокаты и врачи, учителя и поэты. Это была хладнокровная попытка уничтожить элиту общества».

(«НП», № 4, 2005)

«Уничтожение польских офицеров в 1940 г. следует назвать „военным преступлением и преступлением против человечества (геноцидом), не надлежащим прекращению за давностью“».

(«НП», № 3, 2005 г.)

«Цвет нации», «цвет польской интеллигенции». «Можно было бы созвать и Нюрнберг II».

«В вопросах компенсаций важную роль может сыграть Европейский суд по правам человека в Страсбурге».

(«НП», № 2, 2005 г.)

И так из номера в номер…

Президент Квасневский, сам того не предполагая, нашёл точное слово: «Хотя поляки отмечены печатью страданий и мученичества, они не одержимы исторической манией» («НП», № 4, 2005 г.). Ну как же не одержимы, когда «поляки (отнюдь не историки) в стремлении „назвать поимённо“ каждую жертву преступных репрессий неутомимы» («НП», № 2, 2005 г.).

Венцом катынской пропагандистской акции было награждение перед юбилеем шестидесятилетия нашей Победы российских граждан. Президент Польши Квасневский, вручив награды главному архитектору перестройки А. Яковлеву, главному архивисту ельцинской эпохи Р. Пихоя, главным историкам по Катынскому делу Н. Лебедевой и В. Парсадановой, заявил, что Польша и поляки ожидают от нынешних российских властей тщательного расследования катынского преступления, признания его геноцидом, обнародования имён всех, кто непосредственно расстреливал «цвет польской интеллигенции», и передачи всех документов, касающихся Катыни, из российских архивов…

Поляки требуют объявить катынский расстрел геноцидом, чтобы осудить Россию каким-то особым образом. Но если запустить процесс международного наказания за геноциды «всех времён и народов», то Польше придётся долго ждать своей очереди: впереди будут стоять американцы за убийство 250 тысяч мирных японцев из Хиросимы и Нагасаки (и англичан должно засудить за бомбардировку Дрездена — тоже 250 тысяч мирных жителей!), потом ещё раз американцев за то, что отравили дефолиантами десятки тысяч вьетнамцев, вслед за ними пойдут турки за уничтожение полутора миллионов армян в 1916 году; можно будет посадить на «геноцидную» скамью подсудимых Англию и Францию за подавление китайского восстания во время «опиумной войны»… Да, в конце концов, и французского короля Карла IХ хорошо бы задним числом приговорить к какому-то наказанию за Варфоломеевскую ночь, во время которой погибли 30 тысяч гугенотов. Всё-таки это больше, чем даже 22 тысячи поляков. (Российская прокуратура ельцинской эпохи, делавшая всё, чтобы опорочить советскую действительность, и та нашла доказательства гибели в Катыни только 1800 польских военнослужащих.)

Я привожу эти примеры, чтобы показать всю логику катынского абсурда. А разве белорусы не могут предъявить полякам обвинение в геноциде за уничтожение нескольких тысяч своих граждан рыцарями Армии Крайовой во время войны? А украинцы за операцию «Висла»?

Курды могут предъявить режиму Саддама Хусейна обвинение в такого рода преступлении, но ведь иракцы, потерявшие десятки тысяч своих людей во время американского нынешнего нашествия, тоже рано или поздно скажут: это был геноцид. Ну и что — всю дальнейшую историю человечества будем судиться друг с другом в Страсбурге или Гааге?

Интересны намёки польской прессы о денежной компенсации за «катынский геноцид». Тут поляки идут по тропинке, протоптанной евреями, которые много миллиардов долларов получили за холокост, устроенный в Европе фашистами. Но там хоть фигурировала цифра 6 миллионов! Было за что бороться. Все страсти, всю трагедию великой и страшной войны практичные евреи перевели в систему денежных компенсаций, в валюту, в счета, в фонды. Но, видимо, в истории это был первый и последний удачный случай. Хотя если поляки добьются своего в Страсбурге или Гааге и «процесс пойдёт», то евреи смогут за несколько тысяч своих соплеменников, уничтоженных в Едвабне и других местечках Польши в 1941 году, слупить на этот раз уже не с немцев, а со шляхтичей хорошие бабки… Поляки, как всегда, не просчитывают последствий своего легкомысленного поведения.

Что же касается «цвета нации», расстрелянного в Катыни, то интересные соображения по этому поводу я прочитал в статье журналиста Руслана Лынёва, опубликованной в журнале «Российская Федерация сегодня» (№ 10, 2005 г.).

«Больше двухсот тысяч польских военнослужащих были взяты в плен Красной Армией. Часть пленных из числа рядовых, белорусов и украинцев была отпущена по домам. Часть после проверки, причём многие с семьями, была отправлена в глубь страны.

Были и те, к кому НКВД имел, как говорится, ряд вопросов. Ну, например: какую должность вы занимали в администрации лагеря для пленных красноармейцев в 1920–1921 годах? Сколько пленных в нём было расстреляно? На каком основании? Кто кроме вас участвовал в расстрелах?

Или: поясните, как случилось, что на участке границы, за который вы отвечали, в наш тыл тогда-то прошла банда? Как вы объясните, что, оставив после своего рейда столько-то расстрелянных и замученных советских граждан, она тем же порядком вернулась через ваш участок границы в Польшу? Почему польские власти и вы лично поощряли подобные акции против соседнего государства?

Так за счёт лиц из числа польских полицейских, жандармов и т. п. список жертв сталинского террора рос. Что будем делать по данному поводу? Рвать на себе волосы?»

К тому же до сих пор поляки никак не комментировали некоторые места из дневников и записных книжек Йозефа Геббельса, касающиеся Катыни. Ну, к примеру, такую запись, сделанную им 8 мая 1943 года:

«К несчастью, в могилах под Катынью было найдено (сформированной немцами комиссией Красного Креста) немецкое обмундирование… Эти находки надо всегда хранить в строгом секрете. Если об этом узнали бы наши враги, вся афера с Катынью провалилась бы».

(Вацлав Краль. Преступление против Европы. М., «Мысль», 1968. С. 243)

В его записях, между прочим, было и такое: «Если на месте обнаружится немецкое оружие, вся затея рухнет». Своих людей Геббельс натаскивал:

«Немецкие офицеры, которые возьмут на себя руководство („катынским делом“ — Ст. К.), должны быть исключительно политически подготовленными и опытными людьми, которые могут действовать ловко и уверенно. Такими же должны быть и журналисты. Некоторые наши люди должны быть там (в Катыни — Ст. К.) раньше, чтобы во время прибытия Красного Креста всё было подготовлено (! — Ст. К.) и чтобы при раскопках не натолкнулись бы на вещи, которые не соответствуют нашей линии».

«…нам нужно чаще говорить о 17–18-летних (польских — Ст. К.) прапорщиках, которые перед расстрелом ещё просили разрешение послать домой письмо и т. д., так как это действует особенно потрясающе».

Конечно, поляки могут объявить эти записи Геббельса фальшивкой, но тогда почему постановление Политбюро от марта 1940 года, которое Ельцин с извинениями за Катынь вручил полякам, мы не можем считать подделкой?

С Натальей Горбаневской — нынешним автором «Новой Польши» и членом редколлегии журнала — я учился на филфаке МГУ в 50-х годах. Тогда, как и потом, она писала графоманские стишки, славила красные революционные праздники (до сих пор помню строчку — «и праздник потеряет номер, окрасится красным красно»). Не обретя известности на поэтической стезе, Горбаневская ушла в диссидентство, в «правозащитное движение», и её имя стало наконец-то широко известно после выхода на Красную площадь в августе 1968 года семерых «правозащитников» с плакатами, протестующими против вторжения войск Варшавского пакта в Чехословакию. Среди протестующих была и незадачливая поэтесса.

Правозащитников тогда моментально скрутили и запихнули в машины кагэбэшники. Действовали они чётко и правильно, а вот наш Агитпроп то ли промолчал, то ли что-то невнятное промямлил по поводу этой демонстрации. А надо было, ничего не стесняясь, прямо и жёстко сказать «мировому общественному мнению» следующие веские слова:

«После Великой Отечественной войны в советском плену осталось 70 тысяч чехословаков. Но это — в плену, а топтало нашу землю тысяч сто, а может быть, и больше.

И немало горя, смертей, разрушений принесли нам эти онемеченные славяне. А если вспомнить мятеж подобных же чехословацких пленных в 1918 году и то, как эти якобы добродушные Швейки, вооружённые до зубов, расстреливая и вешая за саботаж железнодорожников Великого Сибирского пути, не желавших отдавать им продукты и готовить паровозы, рвались на Дальний Восток, увозя с собой из Казани вагоны с русским золотом? Как они сдали Колчака революционному Политцентру в обмен на разрешение вывезти без досмотра на Восток всё награбленное. Как под руководством генералов Гайды и Сырового, впоследствии сотрудничавшего с Гитлером, пользуясь развалом России, они брали реванш за годы своего плена… Хотя их никто не приглашал в Россию, сами в составе тех же австро-немецких войск в 1914 году двинулись на нашу землю.

В 1968 году кто-то из чешских студентов покончил с собой в знак протеста против нашего вторжения. Но вдумайтесь: сколько чехословаков были незваными гостями на нашей земле за две мировые войны? На их совести — тысячи загубленных русских жизней. Да и в составе команды, расстреливавшей царскую семью, были исполнители из числа австро-венгерских военнопленных.

И неужели после двух войн ХХ века, во время которых чехословацкие оккупанты оставляли в наших лагерях по 60–70 тысяч пленных, мы, освободившие Прагу от фашистов, должны были спокойно смотреть, как эта славянская страна вновь готовится к антирусскому мятежу? И после этого вся мировая общественность, вся чешско-польско-славянская интеллигенция вот уже 37 лет не устаёт стенать о том, что в 1968 году мы ввели в Прагу танки». Вот что пишет о чехословаках 1918 года красноярский историк А. Бушков в книге «Красный Монарх»:

«Память о себе в Сибири они оставили сквернейшую. В середине семидесятых (!) мне доводилось присутствовать в застольях, где ещё, случалось, пели старую-престарую народную песню, сложенную в двадцатых:

Отца убили злые чехи,

А мать живьём в костре сожгли…

Подобные народные песни рождаются неспроста! Достоверно известно, как вели себя чехи во время всеобщего отступления белых на восток: силой отобрали паровозы и первыми кинулись драпать. На путях — лютой зимой — осталось примерно двести поездов с беженцами, их семьями, ранеными. Погибли многие тысячи — не только русские, но жёны, дети и раненые польской дивизии».

Я вспомнил эти страницы истории лишь потому, что Горбаневская стала сейчас одной из самых оголтелых русофобских авторов «Новой Польши», где недавно выступила со статьёй о Катыни и о Хатыни, в которой пишет:

«Государство, не подписавшее Женевской конвенции о военнопленных, заставившее миллионы попавших в плен советских солдат и офицеров сдыхать с голоду, а выживших загонявшее в свои лагеря, не располагает к тому, чтобы от него ждали цивилизованного поведения».

(«НП», № 4, 2005 г.)

Оказывается, мы «заставляли» «подыхать с голоду» «миллионы советских солдат», потому что не подписали Женевскую конвенцию о военнопленных… Будто бы расистское фашистское государство, создавшее идеологию «недочеловеков» и «сверхчеловеков», нарушавшее все человеческие и божеские нормы жизни, только и мечтало, чтобы выполнять всяческие договоры и конвенции, считаться со всякими юридическими бумажками! Вот ярчайший пример шизофренического мышления и демагогии так называемых правозащитников.

В этой же статье правозащитница запускает свою версию о том, почему мемориал всем уничтоженным в Белоруссии деревням был создан в 1968 году в Хатыни.

«Из десятков действительно уничтоженных фашистами белорусских деревень выбрали деревушку со сходным названием Хатынь, словно желая сбить с толку, вытеснить из сознания само слово „Катынь“… Замечу, кстати, что на умышленную подмену Катыни Хатынью первым обратил внимание бывший политзаключённый, политэмигрант Борис Вайль: „Хатынь путают с Катынью“, „А вот Хатынью я бы поосторожнее оперировал (…) там до сей поры неясно — кто кого поджигал и резал… То ли немцы беззащитных белорусов, то ли войска НКВД тех же, то ли вообще наши — польских офицеров, ну и население вкупе — за то, что видели лишнее… В общем, дело весьма тёмное. Кстати, если поглядеть на это с точки зрения — кому оно было выгодно, то скорее нашим, чем немцам — так сказать, для поднятия народного гнева…“».

В ответ на эти предположения циничной психопатки скажу следующее: этим летом я был в Минске на праздновании Дня независимости Белоруссии, приуроченного, кстати, ко Дню освобождения Минска Советской Армией в 1944 году, и побывал в Хатыни. Там я узнал то, что не желает в упор видеть Горбаневская. Во-первых, «поджигали и резали» беззащитных белорусов в Хатыни наряду с немцами эстонские и латышские каратели. Во-вторых, мемориал всем сожжённым деревням поставили в Хатыни ещё и потому, что названия многих деревень, как это часто бывает, повторялись, а имя «Хатынь» было в единственном числе. В-третьих, только в Хатыни нашёлся один человек — свидетель, оставшийся в живых, Иосиф Каминский, который мог точно рассказать, как произошло это преступление. В других уничтоженных деревнях таких свидетелей не осталось. И в-четвертых, Хатынь лежит недалеко от шоссе Минск-Витебск, и этот мемориал поэтому легко доступен для всех, кто хочет отдать дань памяти безвинным жертвам.

В сентябре 2004 года в коридорах высшей польской власти разыгрался очередной политический фарс.

«Польские парламентарии 10 сентября единолично приняли постановление, в котором говорится, что Польша не получила от Германии военных репараций» (опомнились через 60 лет! — Ст. К.).

Однако менее пылкое и более благоразумное

«правительство отмежевалось от этого постановления, заявив, что вопрос претензий к Германии закрыт».

(«НП», № 11, 2004 г.)

Более того,

«политическим авантюризмом назвал польский министр иностранных дел постановление относительно военных репараций от Германии»…

(Там же)

Вот они, двойные политические стандарты: уничтожение немцами во время оккупации 6 миллионов польских граждан не подлежит обсуждению, никаких претензий к Германии быть не может, никаких репараций быть не должно (боятся немцев! — С. К.). А гибель несколько тысяч польских «поэтов, священников, интеллигентов» в Катынском лесу Польша требует объявить геноцидом, не имеющим срока давности только лишь потому, что это преступление, по убеждению поляков, совершено русскими.

Один из авторов «Новой Польши» пишет о том, почему поляки так закомплексованы на Катыни: потому что их потомки —

«и сегодня польская элита. И память о Катыни, как хвост за кометой, будет тянуться на протяжении поколений».

А наши красноармейцы, погибшие в польском плену после войны 1920 года — это, по логике того же автора, «вчерашние крестьяне», одетые в шинели, и потому

«никто уже… сегодня их не помнит. Так что их потомки не требуют никаких объяснений»…

Опять же вечное деление народа на «элиту» и «быдло», разная цена крови шляхетской и холопской, отрыжка панского расизма…

8. От Версаля до Ялты

Поистине бешеной, говоря военным языком, «психической» атаке подверглись в «Новой Польше» и, естественно, во всей польской прессе в год шестидесятилетия Победы Ялтинские соглашения. А началась атака польских борзописцев на Ялтинскую хартию по команде Буша, сказавшего в начале 2005 года в Брюсселе:

«Так называемая ялтинская стабильность была постоянным источником несправедливости и страха».

(«Жечпосполита», 22.02.2005)

И тут польские лакеи бросились наперебой поддерживать хозяина «нового мирового порядка». Как с цепи сорвались:

«Для Центральной и Восточной Европы ялтинский порядок означал почти 50 лет порабощения, лишения суверенитета и независимости. Центральноевропейские государства были сведены к роли объектов политики вассалов Москвы».

(«НП», № 4, 2005 г.)

«Именно благодаря Ялте советский оккупант мог устроить резню героев Будапешта в 1956-м, вторжение в Чехословакию в 1968-м».

(«Жечпосполита», 15.03.2005.)

«Для Польши, прибалтийских государств, Чехии и других стран Восточной Европы слово „Ялта“ символизирует раздел Европы и порабощение, а не мирный международный порядок».

(«Газета Выборча», 23.02.2005)

Неутомимый клеврет Америки Квасневский в этом хоре не отличался от польской журналистской братии:

«Плоды победы были разделены неправедно. Не всем народам освобождение от оккупации принесло свободу и право на самоопределение. Не везде за героизм и патриотизм платили признанием и наградами».

(«НП», № 4, 2005 г.)

Возможно, в какой-то степени Квасневский и прав, но странно, что политик такого ранга не понимает простой исторической истины: не все народы были на том этапе достойны этих прав. Народы и государства, бывшие союзниками и сателлитами Германии, — на какие права и свободы они могли надеяться? Я понимаю, что Квасневский в первую очередь думает о Польше. Но где было видано, чтобы «плодами победы» пользовались побежденные режимы, тем более фашистские? Черчилль понимал ялтинский момент в истории куда глубже и точнее, когда говорил:

«Нации, которые оказались не в состоянии защитить себя, должны принимать к руководству указания тех, кто их спас…».

А сколько проклятий, сколько скрежета зубовного было обрушено на праздник Победы и на всю предшествующую ему цепь необходимых для победы событий:

«Этот день еще и день оккупации Советским Союзом восточной части Европы».

(«НП», № 5, 2005 г.)

«Красноармейцы по приказу Сталина были вынуждены служить дурному делу — захвату Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, Бессарабии в 1939–40 годах, а затем с 1944-го вновь, на этот раз уже всей Центральной Европы».

(Анджей Новак. «НП», № 4, 2005 г.)

То, что для польских болтунов называется «дурное дело», для нашей страны было делом жизненно необходимым и судьбоносным. По шизофренической логике Новака и ему подобных, советские войска должны были дойти лишь до своей западной границы и оставить в неприкосновенности фашистскую Румынию, фашистскую Венгрию, фашистскую Словакию. Польский журналист даже не понимает, что в таком случае под властью Германии остались бы и Польша, и Чехословакия, и Югославия.

Возмущаться Ялтинскими соглашениями и устраивать сегодня вокруг них истерику — занятие смешное и неблагодарное. Историю не перепишешь. В таком случае с неменьшей политической логикой ещё на Нюрнбергском процессе можно было выставить счёт Англии и Франции за то, что Версальский договор, установивший в 1919 году в Европе и в мире новый порядок, настолько унизил и разорил Германию, что она, разрывая путы этого договора, вынуждена была ответить на него рождением фашизма. А значит, за все последующие преступления фашизма после его разгрома помимо Германии должны были ответить Англия и Франция.

Кстати, и Польша как государство во время версальского передела мира была кое-как искусственно слеплена из разных кусков, в том числе Познани, части Поморья, других земель Западной Пруссии. Наиболее проницательным политикам той эпохи была ясна ненадёжность и недолговечность этой конструкции, и Молотов был жесток, но прав, когда назвал в 1939 году такую Польшу «уродливым детищем Версальского договора».

«Сталин просто ножницами кромсал польские земли. Сколько оттяпали территорий!», — жалуется на историю некий питерский композитор Тимур Коган на страницах «Новой Польши». Да, что-то Сталин оттяпал, но ещё больше прибавил. Сталина уже нет на свете более полувека. Возьмите обратно эти земли. Возьмите Львов у Ющенко, Вильнюс у литовцев, но отдайте обратно немцам Силезию! Аннулируйте все сталинские деяния, если это вам по силам, и посмотрим, что после этого получится. И где «Новая Польша» находит таких темных, не знающих никаких законов истории собеседников, не понимающих, что после ликвидации Ялты произойдёт то, что произошло после крушения Версальского договора — очередной уже, видимо, пятый раздел Польши? Но слушая Польшу, уже и венгры начинают что-то вякать насчет компенсаций за 1956 год, и финны бормочут о несправедливости на Карельском перешейке, и даже эстонцы заглядываются на кусок псковской земли.

Какой скандал недавно возник в Польше, когда в некоторых районах Опольского воеводства (на землях, принадлежавших «до Ялты» Германии) на учреждениях появились таблички на немецком языке. А это — лишь цветочки…

Но коли венгерский парламент принимает решение о том, что Россия должна выплатить Венгрии некие громадные суммы за подавление мятежа 1956 года, то нам следует отменить послевоенную сталинскую «амнистию» венгерским оккупантам (которые жестокостью, как вспоминают многие свидетели и участники войны, превосходили даже немцев), которых в нашем плену было полмиллиона, и выставить Венгрии счет за всю нашу кровь, пролитую мадьярами в Одессе, в Крыму, на Украине, в донских степях и под Сталинградом.

Поляки договорились до того, что Советский Союз «в сговоре с нацистской Германией совершил агрессию против Польши, Финляндии, Эстонии, Латвии, Румынии». Да во всех этих государствах перед войной уже были профашистские режимы Антонеску, Хорти, Маннергейма, Ульманиса, Сметоны, Лайдонера. Путин был прав, когда весной этого года на провокационный вопрос эстонской журналистки в духе «Новой Польши» ответил, что во время Брестского мира мы отдали Прибалтику и западные области Украины и Белоруссии. Это была историческая необходимость. А в 39–40-м годах вернули, и это тоже была историческая необходимость. Сталин, глядя в будущее, сделал всё, что было в его силах, чтобы восточные европейцы никогда больше не топтали нашу землю: он включил эти государства в сферу влияния Советского Союза, организовал там, опираясь на левые силы, социалистическое устройство всей жизни, и лишь на этих условиях им были прощены все зверства, все разрушения, весь геноцид, который учинили на наших просторах сыновья этих народов под знаменами вермахта.

По-настоящему серьезным военным репарациям и контрибуциям была подвергнута лишь главная виновница похода на Восток — Германия. Да и то лишь потому, что ГДР была создана не сразу после войны, а лишь в 1949 году. А то бы и немцам простили все грехи, как простили одним восточноевропейским сателлитам гитлеровской державы, а с других взяли малую долю ущерба, нанесенного нашему народу.

9. «Гильотинированный чувашский народ»

В десятом номере «НП» за 2004 г. Ежи Помяновский рассказал читателям о том, что «журнал выходит уже пять лет… распространяется вплоть до Сахалина и есть в любой районной библиотеке всей Российской Федерации»1.

Каким образом это произошло сейчас, когда библиотеки наши, не имея на то средств, не могут выписать лишнюю отечественную газету, лишний российский журнал? А вот каким: при соплеменнике Помяновского, бывшем министре культуры М. Швыдком, было принято решение, текст которого тиражируется в каждом номере «Новой Польши»:

«Допущен к распространению на территории Российской Федерации решением Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовой информации»…

Но это же немалые деньги нужны, чтобы послать журнал «в любую районную библиотеку», а кроме того и еще в разные, неведомые нам адреса. Наш журнал, к примеру, тоже получает «Новую Польшу», хотя мы об этом поляков не просили. Откуда деньги? Может быть, они американские? А вдруг- российские? В то, что польские — не верю. Не может страна, в которой 20 % безработных, позволять себе такую дорогостоящую пропагандистскую акцию. Ведь в России несколько тысяч районных библиотек, в которых бывают миллионы читателей, в чьи головы ежемесячно вот уже пять лет льется со страниц «НП» выбранная из всех газет самая что ни на есть концентрированная ложь и клевета на российскую и советскую историю, поношения сегодняшней политики российской власти, издевательства над нашей Победой, прямые оскорбления президента России.

Да, в наше бесцензурное «отвязанное время» эта практика, к сожалению, стала нормой. Она вроде бы естественна, и её исповедуют многие правые и левые отечественные издания. Но допускать в эту борьбу зарубежные средства массовой информации и еще давать им льготы, которыми они пользуются в своих провокационных целях, — это уже слишком. Можно ли себе представить, что открыто антиамериканское издание, к примеру газета «Завтра», по решению департамента ЮСИА получило льготы для распространения по всем университетским библиотекам Штатов? Или что министерство культуры Польши содействовало тому, чтобы «Наш современник» был во всех польских библиотеках?

Да после того, как вышла моя книга «Шляхта и мы» и варшавская пресса подняла шум, поляки даже моему сыну, сотруднику журнала «Наш современник», который в делегации молодых российских писателей собирался поехать в Польшу, отказали в поездке… Навскидку — ещё несколько примеров лжи, оскорблений, издевательств и русофобских выпадов со страниц «НП» за последние 2–3 года.

«Три раза звучал в субботу гимн Чечни перед Российским посольством. Над замковой площадью колыхался транспарант: „Сталин и Путин не убьют свободный дух чеченского народа“».

А вот ложь о том, что якобы в 1937 году Ежов подписал указ, «в котором по сути дела велел репрессировать всех граждан СССР, имевших польскую фамилию» (Твардовского, Паустовского, Исаковского, Малиновского, Петровского?! — Ст. К.).

Из комментариев о выступлении Путина в дни 60-летия освобождения Освенцима:

«Путину удался непростой трюк (…) обращаясь ко всему миру с территории самого большого еврейского кладбища, он ни разу не произнес слово „еврей“».

А вот восхищение смехотворными изысканиями американского историка:

«Как подсчитал гарвардский историк Терри Мартин… в Ленинграде, где в 1937–1938 годах было наибольшее сосредоточение поляков, представителей этого меньшинства расстреливали в 31 раз чаще (?! — Ст. К.), чем составляет среднее статистическое по расстрелам периода „большой чистки в этом городе“(грамматика на совести редакции „НП“ — Ст. К.)».

А сколько лжи и глупости наговорил главный редактор «Новой Польши», споря со мной в заметке «К истории дезинформации». Говоря о судьбе наших красноармейцев в польском плену после войны 1919–1920 годов, он пишет: «в 1920 г. в Польше их не убивали умышленно»… Вот так-то: неважно, что убили и уморили голодом несколько десятков тысяч, важно, что «неумышленно»… Совсем крыша поехала у профессора. Шляхтичи, по словам Пилсудского, глупы. Но ведь вы, Ежи, еврей. Вы обязаны быть умнее. В этом, видимо, состоянии Помяновский, обвиняя Сталина в геноциде не только польского, но и других советских народов, совершенно перестал контролировать свое перо:

«Тот же план гильотинирования народов Сталин применял к своим подданным — чувашам, украинцам, наконец, самим русским».

Ну если говорить о русских власовцах и украинских бандеровцах, то по делам и награда. А что касается чувашей, я был недавно в Казани на празднике тысячелетия города и встречался с чувашской делегацией — с писателями, журналистами, историками, — цитировал им эти строки, но никто из них ничего не мог припомнить ни о репрессиях, ни тем более о «гильотинировании» чувашского народа. Может, пан профессор перепутал чувашей с чукчами? Но и тех в сталинские времена никто не «гильотинировал».

А какой «несокрушимый» аргумент приводит Помяновский в доказательство того, что поляков в Катыни расстреляли мы: вручение Ельциным Лехе Валенсе «постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года» и его устное подтверждение того, что польские офицеры казнены по приказу Сталина. А по адресу всех сомневающихся в истинности документа профессор грозно заявляет:

«Тот, кто пытается это опровергнуть, обвиняет во лжи российское руководство, российское право, российскую историю».

Ну, напугал! Как будто Ельцин не брехал весь период своего президентства, начиная с того, что ляжет на рельсы, и кончая заявлением, что дефолта не будет. Неровен час — доживем до того дня, когда и документ, врученный Валенсе, будет признан фальшивкой. Из таких-то рук…

А вот так, по словам польского правозащитника, президента Хельсинкского фонда (где правозащитники — там и фонд. — Ст. К.) Марека Новицкого, советская власть расправлялась в 70-е годы с вольнолюбивыми бичами:

«Они (бичи — Ст. К.) посылали все к чертям и уходили в тайгу. Брали топоры, пилы, гвозди, удочку. Строили избушки, ловили рыбу… Что за безобразие: гражданин должен служить отечеству! На них устраивали облавы, вылавливали и отправляли в лагеря, ибо гражданин должен быть существом общественно полезным».

Ещё раз о В. В. Путине:

«…Человек, по чьему приказу Российская армия истребила сто, а может, и двести тысяч чеченцев».

Чего так мало насчитали? А может быть, полмиллиона или миллион. Ведь ложь, по заветам Геббельса, чтобы быть убедительной, должна быть чудовищной.

И все время «Новая Польша» лезет в отношения русских с другими народами России, все время подогревает национальную неприязнь к русским.

Из очерка о сегодняшней российской жизни Витольда Михаловского:

«Слова, распеваемые хором Александрова: „Волга, Волга, мать родная, Волга, русская река“, в Казани, воспринимаются не лучшим образом».

Да знает ли путешественник Витольд, что этой песне уже полтораста лет? Когда я был в Казани, мы в застолье вместе с татарами пели её.

Особенно боятся поляки улучшения отношений между Россией и Украиной.

Когда еще при Кучме у нас с украинцами завязался спор об острове Тузла на Азовском море, маршал Сейма Марек Боровский специально приехал в Киев, чтобы заявить:

«Позиция Польши основана на уважении к территориальной целостности и суверенитету Украины в целом и острова Тузлы в частности».

Вот провокаторы!

«На Украине тоже совершались страшные трагедии — в частности голодомор, поглотивший 15 миллионов человек», -

пишет «НП».

В Австралии и Северной Америке я встречался с украинскими националистами, люто ненавидевшими советскую власть и коллективизацию. Но даже они, всегда готовые в своей ярости во время наших споров приписать сталинскому режиму любые преступления, считали, что на Украине в 1931–1932 годах от голода погибло от 3 до 6 миллионов человек. Роберт Конквест в книге «Жатва скорби» говорит тоже о 6 миллионах… А поляки замахнулись сразу на 15, что составляло в те годы чуть ли не половину населения Украины. Как легко шляхетские мошенники манипулируют страшными цифрами!

Издевательская реплика о жизни наших красноармейцев в польских лагерях после войны 1919–1920 года, где их погибло от 60 до 80 тысяч:

«В польском плену им жилось лучше, чем в родной стране».

Иногда профессор Помяновский опускается до мелкой лжи. Объясняя, почему в «Новой Польше» воспоминания Я. Подольского напечатаны с большими купюрами, он пишет:

«Дочь автора лишь сократила для нашего тонкого ежемесячника большое повествование (…), ни на йоту не изменив (…) политического звучания отцовских воспоминаний».

Однако сокращены были именно те места, в которых автор описывал сцены звериного антисемитизма шляхты. И это называется «не изменив политического звучания»! Да отнюдь не в объеме дело и не в «тонком журнале», а в том, чтобы скрыть антисемитскую сущность польского государства 20–30-х годов.

О выдающемся художнике Николае Рерихе ничего не мог написать польский искусствовед, кроме слов:

«наследие художника среднего, как утверждают знатоки, уровня… Он был агентом большевиков»…

Возомнивший себя историком Помяновский пишет — о чём? — естественно, о ГУЛАГе, о чём же ещё:

«Лагеря заполнила масса вчерашних военнопленных, которые из немецких лагерей попали прямо за отечественную проволоку».

Откуда знать Ежи, кто куда попал? Я лично знал многих писателей (В. Кочетков, Ст. Злобин, Ю. Пиляр, В. Семин, Б. Бедный, М. Петренко, А. Власенко и др.), которые после плена ни в какие лагеря отправлены не были.

И чтобы прекратить спекуляции на эту тему авторов «Новой Польши», сообщаю, что в книге историка И. Пыхалова «Время Сталина» (С.-Петербург, 2001 г.) приведены аналитические данные, доказывающие, что на 1 октября 1944 года в фильтрационных лагерях состоялась проверка 312 594 бывших пленных и окруженцев. Из них 75,1 % были направлены обратно в армию, а кто в народное хозяйство и на лечение и лишь 6,2 % — в штрафные роты, лагеря и тюрьмы.

К 1 марта 1946 года было возвращено на родину 1 539 147 пленных. После изучения их дел репрессиям были подвергнуты 14,69 %. «Как правило, — подытоживает автор, — это были власовцы и пособники оккупантов».

Но что ляхам эти факты — им, как говорит пословица, хоть кол на голове теши.

Главный редактор «Новой Польши» в майском номере за 2005 год дает российской власти юридические распоряжения:

«Мы хотим, чтобы россияне ввели в свое законодательство понятие „катынская ложь“. Речь идет о понятии, аналогичном имеющемуся в польском законодательстве „освенцимская ложь“. Оно функционирует и в законодательствах других стран Евросоюза».

То есть он требует, чтобы мы приняли на веру польскую точку зрения на Катынь — и заткнулись со своими сомнениями, поисками, исследованиями. А может быть, полякам ввести в обиход кроме «освенцимской лжи» понятие «едвабненская ложь» или «новопольская ложь»? А может быть, нам нужно вынести бесплатно доставляемые в наши библиотеки подшивки «Новой Польши» — и просто-напросто сдать в макулатуру? Зачем русским людям читать всяческие поношения родной истории?

Только что пришёл к нам сдвоенный (7–8) номер «Новой Польши». Открывается статьёй А. Бондарева, который постоянно как переводчик и автор печатается в этом журнале. На этот раз — его статья об известном польском писателе Славомире Мрожеке. Славословие к 75-летию.

Читаю Бондарева:

«Я вспомнил апокрифический рассказ о том, как Мрожек в первый раз вернулся в родной Краков. После дружеского ужина с обильным количеством выпитого Мрожек с хозяевами вышел на улицу. „А как эта улица называется?“ — спросил Мрожек. „Именем героев Сталинграда“, — ответили ему. „Как же, припоминаю… — невозмутимо протянул Мрожек. — Проспект фон Паулюса, да?“»

Меньше пить надо…

Мерзавец Бондарев восхищается остроумием мерзавца Мрожека, вернувшегося в родной Краков, спасённый от разрушения солдатами маршала Конева!

Ах, пан Мрожек! Коль вы «героями Сталинграда» считаете не наших солдат, отстоявших его руины, а паулюсовских оккупантов, то позвольте и мне считать героями Варшавского восстания не «аковцев», сделавших «хенде хох!» перед вермахтом, а солдат эсэсовского генерала фон дем Баха, упорно, «героически» и неутомимо сравнявших с землёй гордую пани Варшаву… (Прости меня, Господи, за ветхозаветные чувства!)

Архиепископ Юзеф Жицинский в «НП» хвалит журнал. «С большой надеждой и сочувствием я наблюдаю воздвижение культурных мостов сотрудничества, которым занимается редакция». Да, хорошие мосты воздвигает редакция журнала, авторы которого заявляют о русском народе, что он «вообще не имеет права существовать». Плевали, конечно, мы на такие заявления: живем, существуем и побеждаем вот уже более тысячи лет.

Однако подобные «иезуитские мосты» надо взрывать. Я прошу вас, пан Помяновский, не присылать больше в редакцию «Нашего современника» ваш русофобский, антиисторический журнальчик. Это мое последнее объяснение с вами. Вы мне надоели…

10. «У меня комплекс неполноценности»

Однако почему с такой страстной неутомимостью злобствуют Помяновский и его журнал «Новая Польша», когда заходит речь о «Нашем современнике» и его главном редакторе? Думаю, что ни Мандельштам, ни даже Польша здесь ни при чём. Не там собака зарыта. Полемическая страсть Ежи, по моей догадке, есть некий его личный фрейдистский ответ на документальную повесть актрисы Маргариты Волиной, которую мы напечатали в десятом номере журнала за 2003 год. Волиной сейчас более 90 лет. Она до сих пор живёт в Москве. В конце девяностых годов прошлого века бывшая актриса издала любопытную книгу о жизни Константина Симонова.

А в нашей публикации, названной ею «Записки актрисы», явлен молодой польский журналист, живший во время Отечественной войны и в первые годы после её окончания в Москве, в гостинице «Националь», и крутивший роман с молодой и красивой Маргаритой Волиной.

Бес меня попутал, и я послал в Польшу пану Помяновскому этот номер, чтобы он вспомнил свою лихую молодость. Но, видимо, эта публикация напомнила профессору о таких обстоятельствах молодой его жизни, которые на старости лет хочется забыть. Между тридцатилетней актрисой и её, как бы сейчас сказали, «бойфрендом» были отнюдь не идиллические отношения. Они не только яростно спорили о политике: самое пикантное заключалось в том, что женщина с презрением и брезгливостью относилась к своему надоедливому другу, и как к лжецу, и, что особенно обидно, как к мужчине… Вот несколько отрывков из этой документальной повести.

— Сталин и Гитлер разорвали Польшу… С обоюдного согласия… Когда вы не полная кретинка… вы должны понимать! Разорвали! А через два года Гитлер и вашу половину схапал!.. Забрали, хоть бы защитить смогли! И того нет!

Я ушла. И запретила Поляновскому показываться мне на глаза. Я ненавидела Ежика. Мне были противны его бледное лицо, усики, чёрные брови, тросточка, чаплиновская походка с вывернутыми носками… Нет, нет! Любой русский хам приятнее этого лощёного чужака, — думала я.

— Просто смех! — восклицала я. — Каждый спор у нас заканчивается Варшавским восстанием!

— Поляки не забудут сентябрь сорок четвёртого. И в каждом споре они вам будут напоминать о сентябре.

— Поляки, — сказала я, вложив в это слово предел иронии, — не забудут!.. Но ты-то тут при чём?

— Я поляк! — крикнул Ежик.

— Ты еврей, — сказала я.

Ежик расставил ноги, откинул голову. Вся его фигурка, от поднятых плеч до кончиков лакированных туфель, выражала крайнее недоумение.

— Будь добра… — с расстановкой произнёс он. — На каком основании ты…

— Меньше ври, у меня будет меньше оснований!

— Моя мать — испанская еврейка, но мой отец — поляк!

— И твоя мать — еврейка, и отец — еврей, и ты сам еврей! И твой польский гонор смешон, если не сказать — жалок!

— На каком основании… — процедил он, — ты утверждаешь?..

— Надоело! — Выдвинув ящик стола, я вынула паспорт Ежика. — Вот на каком! — Я открыла паспорт и прочла: «Ежи Самуилович Либерсон. Национальность: „еврей“». Это что?! Опечатка?

Ежик наклонил голову, круглая спина поднялась горбом.

— Ты давно взяла манеру лазать без спроса по чужим столам?

— Мне всё равно, еврей ты, поляк, негр. Но я знала, что ты врёшь про отца, и я просила тебя: покажи паспорт. Ты всегда отлынивал. А сегодня утром, когда ты побежал за хлебом, я нашла твой паспорт и посмотрела. Криминал?

— Ты нацистка! — Ежик разглядывал свои туфли. — Все вы нацисты! Сначала вас оболванили, а потом превратили в нацистов.

— Конечно, только сначала мы от нацистов Европу освободили! Я тебе говорю: мне всё равно, еврей ты или негр!

— Я поляк не по паспорту, сударыня! Я поляк по воспитанию и сердцу! Я редактирую у вас в Союзе «Антологию польских поэтов», а не еврейских. Я люблю Тувима и Слонимского, Мицкевича и Сенкевича больше, чем Галкина и Шолом-Алейхема!

— Твоя настоящая фамилия Либерсон! Поляновский — псевдоним. Зачем прячешься за псевдонимом?

Ежик обнял меня, прижался щекой к моему плечу.

— У меня комплекс неполноценности.

Усики Ежика задрались, открыв яркую полоску губ и жёлтые зубы со щербинками. Ежик улыбался, от усиков пахло «Шипром», а я почувствовала, что краснею. У Ежика спина круглая, лопатки жирные, поросли чёрным волосом, и по хребтине чёрная полоска, от шейного позвонка до копчика. Я стесняюсь Ежика, голый Ежик похож на бесхвостую крысу.

Надо было бы почтенному польскому литератору прямо сказать:

«Да, я узнал себя в этом журналисте. Тут не в Сталине и не в Мандельштаме дело. Мне просто надо поквитаться с главным редактором журнала „Наш современник“, опубликовавшим повесть моей бывшей русской любовницы, где я изображён лжецом, мошенником и мелким приспособленцем».

Вот тогда всё было бы честно и понятно. Но смелости на такое признание у шляхтича, «похожего на бесхвостую крысу», явно не хватило…

* * *

Уинстон Черчилль однажды в сердцах сказал о поляках: «Они, должно быть, очень глупы…» Он, понятно, имел в виду не народ, а шляхетскую верхушку — польское правительство в изгнании, осевшее во время Второй мировой войны в Лондоне. Однако среди политиков минувшего века в Польше находились и весьма умные люди. Из них, конечно, следует вспомнить такого незаурядного человека, как Мечислав Раковский. С 1957 по 1982 год он редактировал влиятельный польский еженедельник «Политика», где печатались многие оппозиционно настроенные к тогдашней польской власти интеллектуалы. В тяжелейший для Польши исторический период — эпоху Ярузельского и «Солидарности» — Раковский стал вице-премьером, а в 1988–1990 годах — последним премьером Польши и последним первым секретарем Польской объединенной рабочей партии.

В 2002 году вышли в свет его дневники, в которых, вглядываясь в жизнь новой, уже несоциалистической Польши, он писал:

«Не являлся и не являюсь сторонником безоглядного капитализма, обрекающего миллионы людей на более чем мизерное существование».

А в одном из своих интервью (из книги «Польский взгляд») независимый и честный политик высказал несколько мыслей о польской истории, которые идут вразрез с официальной и часто лживой идеологией нынешней польской власти и всякой неправдой, публикуемой в разных газетах и журналах, в том числе и в «Новой Польше».

«Символическим актом кретинизма было свержение памятника маршалу И. Коневу и демонстративная отправка его в металлолом. Памятника человеку, который спас Краков, древнюю польскую столицу»; «можно только удивляться глупости польских политиков „правицы“ и центра (которых трудно, впрочем, заподозрить в нехватке интеллектуальных способностей; это все-таки не такие политические ничтожества, как Валенса или ему подобные), когда они способствовали перечеркиванию того, что соединяет Россию с Польшей».

«Если даже говорить об отношениях экономических, то заинтересованность в России немецкого, французского или итальянского капитала так высока, что мы можем просто отдыхать. Сами отказались от партнерства. По традиционной польской глупости. Глупость вообще является категорией постоянной в жизни каждого народа, но у нас она к тому же прекрасно развивается».

«Вообще поляки склонны многие свои беды сваливать на других. Сегодня опасно по-доброму припоминать Сталина, но ведь это не он, а польский руководитель Берут предлагал заменить исторический гимн Польши с патриотическим лозунгом: „Еще Польска не сгинела!“ На что Сталин ответил: „Зачем? Мазурка — неплохая мелодия!“».

«Я иногда в ироничном настроении говорю: „Поляки, мои земляки, считают, что являются избранным Богом народом. Этакими евреями славянщины“».

январь-сентябрь 2005 г.

Борис Ключников[2]

ЧТО ПРИДЁТ НА СМЕНУ МОНЕТАРИЗМУ?

11 марта в 9 часов вечера в 20-летнюю годовщину начала горбачевской перестройки телеканал ТВЦ провел интерактивный опрос зрителей: что принесла народу перестройка? Ответы были следующие:

— свободу и демократию — 511

— нищету и бесправие — 23 417

— распад СССР — 3671.

Перестройку оценили положительно менее 2 %. К тому же это были в основном сравнительно благополучные москвичи, так как звонок из других городов был платный. Час спустя на этом же канале рапортовали борзописцы, заявившие, что большинство граждан высоко оценивают перестройку…

В год 20-летней годовщины непрекращающихся реформ время оглянуться, оценить их плоды. Есть и успехи, но повсеместно перевешивают неудачи, провалы, а главное — страдания многих десятков миллионов людей. Кто станет отрицать, что появилось много личных свобод, обычно чисто формальных, которыми простые люди не могут воспользоваться (свобода выбора, свобода слова, свобода выезда за границу и т. д.). Размен советского образа жизни получился неравноценным: прежнюю демократию реального равенства заменила демократия формальных свобод.

Вместо обещанного подъема и процветания нарастают нищета, преступность, хаос, господство криминально-компрадорских группировок, их экономических и силовых структур. Согласно статистике ООН, Россия вместе с африканскими странами типа Замбии возглавляет список стран такого разительного имущественного неравенства (в 15 раз), при котором никакой рост и развитие невозможны. Экономисты и социологи знают, что такое индекс Джини (Gini index): это сигнал бедствия, красный свет катастрофы, означающий, что народ неспособен более к развитию и переходит в разряд нежизнеспособных*.

Между тем министры-монетаристы уже пятнадцатый год морочат голову публике: мол, прежде чем делить пирог, надо его испечь, то есть надо потерпеть даже вопиющее неравенство в доходах. Главное, чтобы росли производительные капиталовложения, чтобы завелся мотор быстрого экономического роста, и тогда будет что распределять! Аргумент примитивный, рассчитанный на простаков. Вот в США создается гигантский, самый большой в мире валовый продукт (7–8 триллионов долларов), и он не перераспределяется. США тоже в списке ООН, где представлены страны с высокой степенью неравенства. В США неравенство в 3 раза выше, чем в Японии или в скандинавских странах. По этому показателю США уже страна «третьего мира».

В элитных подмосковных эльдорадо упадок и нищета народа мало заметны: потоки дорогостоящих лимузинов; аляповатые роскошные виллы, на которые угробили всю мощь некогда великой державы; челядь, отвыкшая трудиться; яркая реклама, шикарные витрины. Эти гримасы сладкой жизни зовут на «подвиги» и региональных баронов. Тот, кто бывает в глубинке, даже в 100 км от столицы, даже на ее окраинах, знает, как вымирает народ (9,5 миллиона за 10 лет), слышит нарастающий, как из-под земли, гул голосов униженных и оскорбленных пожилых людей, голоса молодежи, лишенной работы, земли, собственности, семьи. Как после войны, как Мамай прошел, — сокрушаются люди, видя заброшенные заводы, поля, ржавеющие тракторы, комбайны, закрытые детсады, школы, библиотеки, заброшенные полигоны, казармы, дороги.

После войны у людей была надежда, был настрой на созидание. С 90-х годов по евразийским просторам гуляют не Гитлер и Мамай, а либеральные реформаторы, которые вот уже 15 лет пытаются «обустроить» Россию на американский лад. Вдумаемся, что такое 15 лет!

Это целая эпоха. Многие народы не за 15 лет, а в более короткие сроки совершали экономические чудеса. Не буду указывать на наших соседей, тем более, что одним из первых и наиболее впечатляющих было русское экономическое чудо начала ХХ века: в период 1885–1913 гг. экономика России выросла в 5 раз. Население России с 1892 г. по 1912 г. увеличилось на 50 млн человек, естественный прирост населения составлял 3 млн человек ежегодно*. Среди нас еще живут эти крепыши — «николаевские старики». Сравним с ежегодной потерей миллиона граждан современной России (её население сопоставимо с населением царской России перед революцией). Это было время, о котором Иван Бунин писал, что он чувствует, как народное тело наливается неизбывной силой. За такой же срок из пепла жесточайшей войны восстал Советский Союз, став уже в 1961 г. первой космической державой, построив первую атомную станцию, океанский флот, создав лучшее в мире образование. Из руин возродились оба германских государства. Спаленная в атомных бомбардировках Япония превратилась в экономического колосса. Китай, преодолев разруху «культурной революции», с 90-х годов сделался мастерской мира.

Либералы, запрограммированные на подрыв государств, изобрели максиму: хиреет народ — расцветает государство, хиреет государство — расцветает народ. Опыт России за эти 15 лет показал: монетаристы способны сделать так, что хиреет и государство, и народ. Может, это и была цель реформ, называемых в народе погромом? Кого могут обмануть или ободрить официальные заявления, что в России одни из самых высоких в мире темпов роста ВНП — 6,9 % в год? Все, даже школьники, знают, что это дутые цифры, что это подарок ОПЕК — Организации нефтедобывающих стран, в которую Россия даже не входит. ОПЕК добивается высоких цен на нефть, для нас это — манна небесная. Типичное очковтирательство, опасный мираж роста, потому что приучает наших правителей быть иждивенцами природной ренты, проматывающими невосполнимые национальные ресурсы. Доходы не вкладываются ни в реальное производство, ни в научные исследования, ни в образование. Широким потоком они оседают на счетах иностранных банков, едва прикрываемых фиговыми листочками различных стабилизационных фондов. Выплата горбачевско-ельцинских долгов — одно из очень немногих полезных мероприятий. Главное — что же обещает правительство народу взамен льгот и страданий, какой целью оно вознамерилось нас «воодушевить»? Оказывается: то ли к 2010 году, то ли лет через 10 мы, мол, наконец, удвоим ВНП и вернемся на уровень валового национального продукта, зарегистрированного в 1989 г. в РСФСР…

В независимых государствах, среди уважающих себя и свою историю, граждане за такие «победы» правителей подвергали остракизму, гнали, судили и предавали анафеме. Но в ельцинской России так уж повелось, что этаких «победителей» объявляют лучшими министрами, оставляют у власти. Важно, чтобы они были верны неолиберальным установкам Вашингтонского консенсуса, принятого «Большой семеркой» в 1989 г. Чтобы продолжали насаждать в России американские порядки, американскую экономическую модель. В ее основе — монетаризм.

Монетаризм, «правое дело» которого клялся «доводить до конца» бывший премьер Черномырдин, — это экономическая доктрина либералов неоконсервативной волны. Волна эта в 80–90-е годы накрыла США, а потом и весь мир. Доктрина монетаризма несет в себе мощный заряд агрессивности и тоталитарной направленности: она требует пересмотра самих основ человеческой культуры, отказа от сдержек и противовесов, которыми народы всех цивилизаций защищались от страшной силы денег.

Американские неоконсерваторы любят представлять себя продолжателями великой культуры Древней Греции и Рима. Но величайший древнегреческий мыслитель Аристотель с большим опасением смотрел на культ денег, с презрением — на их стяжателей. Он проницательно увидел в стяжателях денег склонность к обману и к паразитизму. Чикагская школа монетаризма сочла эти качества полезными. Она дала теоретическое обоснование социал-дарвинистской политике выживания наиболее приспособленных к условиям рынка. Каждый должен быть предоставлен самому себе, никакой поддержки, соучастия, тем более сострадания. Никакого альтруизма или солидарности.

Монетаризм требует, чтобы государство полностью устранилось от социальной поддержки, предоставив своей участи слабых, больных, старых, молодых, не вставших на ноги. Отмена льгот, социальных фондов советских времен, оплата всего по рыночной стоимости, то есть цивилизация оплаченных счетов — это курс монетаризма. Россию в 90-е годы втолкнули в этот омут. Вырваться из него, отказаться от монетаристской политики означало бы остановить антинародные реформы, начатые американским лобби 15 лет назад.

Апатичное общественное мнение разбудила отмена льгот. Народ как никогда убежден, что страну опять ведут ложным путем, что улучшения жизни он не дождется. Десятки тысяч демонстрантов шли с требованием смены социально-экономического курса. И отставкой Зурабова с Кудриным да двухсотрублевыми просроченными доплатами сбить волну всенародного негодования едва ли удастся. Вместо того чтобы задуматься, как выскочить из монетаристской петли Вашингтонского консенсуса, сменить курс экономической политики, правительство готовится провести еще ряд реформ, которые опустошат тощие кошельки граждан России. Ко всем бедам добавляется нарастающая инфляция, переходящая в стагфляцию.

То, что это очередной тупик, начинает понимать уже наша молодежь. Вот типичная оценка реформ, появившаяся в Интернете: «Не питай иллюзий, что нынешняя власть заботится о своем народе. Дела говорят об обратном. Идет уничтожение собственного народа через отмену льгот, реформу ЖКХ, платное медицинское обслуживание и образование, увеличение пенсионного возраста, пирамиды, присвоение цифровых идентификаций, делающих людей машиной, управляемыми объектами. Страной реально управляют силы антинародные». Опасения молодежи не напрасны. Интуитивно молодые люди приходят к безрадостному выводу, что глобальный монетаризм — это дорога в рабство*. Рабство эпохи денег.

Все должно стать доступным за деньги, все идеальное, духовное, от Бога данное — земля, гражданство, долг, честь, суд, дипломы, звания, честность эксперта и врача. Все ценности, которые так бережно тысячелетиями культивировали цивилизации Востока и Запада, монетаризм с презрением называет традиционализмом и архаикой. Именно в этой тоталитарной струе крушат русскую культуру и образование комиссар от культуры Швыдкой, комиссар от образования и науки Фурсенко и многие другие монетаристские реформаторы. Для них отчуждение становится универсальной ценностью: все на свете должно быть отчуждаемым по законам рынка, подлежащим изъятию, передаче в руки тех, кто самым нечестным путем захватил собственность, дорвался до денег, тех людей, которые к отчуждаемой собственности не имели никакого отношения. Это подготовка к изъятию и передаче всех богатств мира в руки мировой олигархии, десяток представителей которой уже захватили богатства России!

С началом 2005 года отчетливо обозначился разлад между правительством и обществом. Народ не утихомирился! Вновь, как перед развалом СССР, люди спорят, зачем Вашингтону понадобилось навязывать бывшим советским республикам самый экстремистский вариант рыночных реформ, а затем убирать одного за другим незадачливых «реформаторов». Зачем ломать самую отлаженную в мире систему социального обеспечения, бесплатного образования и здравоохранения, громить науку, отбирать льготы — последние искры общественного признания — у несчастных стариков, у нищих студентов без будущего, у офицеров-пролетариев! Спорят: как в головах наших правителей совмещаются шаги по укреплению государства, попытки хоть как-то возродить его обороноспособность с подрывной экономической политикой? Почему не разгоняют экономический блок правительства, явно обанкротившийся, показавший свою полную профессиональную непригодность? Почему не выбираются на твердый путь защиты национальных интересов, национальной независимости? Ведь Россия, в конце концов, вполне самодостаточная страна.

Люди ждут, когда правители прекратят со страхом оглядываться на Запад, робко съеживаться при окриках из США: «Не пустим в Давос, в „Большую восьмерку“!» Когда перестанут оправдываться перед каким-то ничтожным лордом Джадом, перед ангажированными демагогами из Совета Европы или Европарламента, которых едва ли кто в европейских странах принимает всерьез. Зачем все эти расходы на европейские институты? Разве нельзя крепить взаимовыгодные двусторонние отношения с Германией, Францией, Италией? Или это застарелая болезнь российских западников, готовых распластываться «на святых камнях Европы»? Американофилы и англофилы, все как один с пробором и в черных костюмах в полоску, «как в лондонском Сити» (лет 50 назад), щеголяют друг перед другом, пуская перед камерой в ход два-три десятка английских фраз, вызубренных на всякий случай. На международных встречах уже и министры говорят не по-русски. Может, действительно пришло время перестать обучать детей русскому языку, урезать учебные программы по русской литературе, как требуют «культурные революционеры» Швыдкого. Это о них, о новорусской «элите» великий наш поэт и дипломат Тютчев, 27 лет прослуживший отечеству в Европе, со знанием дела писал:

Напрасный труд — нет, их не вразумишь.

Чем либеральнее они, тем и пошлее,

Цивилизация для них фетиш,

Но недоступна им ее идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы,

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Печально, что бестолковые, простодушные крикуны «оранжевой» революции на Украине столкнули на этот холопский путь и родной нам южнорусский украинский народ. Теперь кукловоды сделают все, чтобы столкнуть Украину с Россией. Это их давняя безотказная стратегия.

* * *

Попытаемся в свете событий на Украине понять, что движет российскими либералами, какие цели они преследуют. Неужели всерьез надеются, что их примут в Европу? Да если бы и зазывали, следовало бы задуматься: стоит ли? Тот же Тютчев, по слову В. Кожинова — пророк в своем отечестве, не для красного словца писал, что у России «особенная стать». Россия — особая цивилизация, на евразийских континентальных просторах действуют иные силы, иные векторы развития, чем в морских торговых цивилизациях. Наши предки усвоили это много веков назад, относясь к Востоку с не меньшим почтением, чем к Западу. Разнообразие культурно-исторических типов научно доказал Н. Я. Данилевский*, вызвав надменную критику К. Маркса.

В своем фундаментальном труде «Россия и Европа» наш первый геополитик еще в 70-е годы XIX века доказывал, что развитие различных народов идет не по одной, а по нескольким линиям. Для него существует не человечество, а сумма культурно-исторических типов, самобытных цивилизаций. Он писал, что каждый тип «развивал начало, заключавшееся как в особенностях его духовной природы, так и в особенных внешних условиях жизни, и этим вносил свой вклад в общую сокровищницу» (с. 91). «Никто не одарен привилегией бесконечного прогресса», — писал он. И прибавлял, что суть прогресса — не техника, не экономика, не ВВП, не прибыль. Он «заключается в многосторонности проявлений человеческого духа» (с. 92). Главное предостережение нашего соотечественника в следующем: «Начала самобытности приносят самые богатые плоды, а заимствования обычаев и нравов ведут к потере своей самобытности» (с. 102). Данилевский приводит пример Рима: «…Принятие чуждых греческих элементов или отравило, или поразило бесплодием все те области жизни, в которые они проникли. И только в том, в чем римляне остались римлянами, произвели они нечто великое» (с. 99). Данилевский приводит также пример наиболее одаренного из германских племен — готов: они проникли в Италию. Их государь Теодорикс поставил цель «…привить готам римскую цивилизацию… Готы были подавлены ее блеском… и вместе со своей народностью потеряли и свою политическую силу». Готы исчезли. Не ждет ли то же самое русских в Европе?*.

Кто смеет без референдума за весь наш народ, за православную Россию, за украинцев решать вопрос — податься в Европу, вползать в нее хоть на брюхе? Неужели неясно в декабре 2002 г. сказал нашему президенту председатель Евросоюза Проди: «Россию мы никогда не примем в Евросоюз. Вы слишком велики»**. И дело не только в размерах России, а в четком осознании западноевропейскими политиками того исторического факта, что Россия — это особая цивилизация. То, что проницательный философ истории Арнольд Тойнби называл «византийским наследием России». Хуже она или лучше, но у России другая, православная природа. А природу, — часто повторял Тойнби, — гони в дверь, она вернется в окно***. Так произошло с петровскими реформами, так случилось с Коминтерном. Зачем Евросоюзу мощные инородные тела вроде России, Украины, Турции? Не тянется в чуждую Европу и сам русский народ…

В западноевропейском сознании в последние годы растет понимание угроз глобализации. Плавильный котел этносов не срабатывает. Неудачи в политике ассимиляции и интеграции 15 миллионов недавно прибывших мусульман развеяли вековую иллюзию о полном превосходстве западной цивилизации, которой прочили стать всемирной. Успехи стран Азии ставят под сомнение европейскую эгоцентристскую концепцию единства истории. Европейцы стали понимать, что глобализация — по американским рецептам — зашла слишком далеко. Нет сожалений только у вооруженных до зубов англосаксов. Эти баловни новой истории по-прежнему упрощают Восток, не желают видеть богатство, нравственную полноту и утонченность культур народов Востока. Он для них статичен и подражателен. Не хотят глобализаторы признать, что успехи Японии, Китая, Малайзии и прочих экономических тигров коренятся в том, что они отбросили американскую модель, выбрали свой путь, следовали своим национально-религиозным принципам хозяйствования. Это важное обстоятельство отмечено в содержательной статье Валерия Андреева****. Простая, кажется, мысль, но она недоступна пониманию тех, кто рулит российской экономической политикой. Им все кажется, что надо только следовать примеру Запада, копировать Америку, и тогда несомненно придет успех, экономика удвоится и расцветет.

Российские эпигоны англосаксонского либерализма запрограммированы на безальтернативность американской модели. Это «железная леди» Тэтчер вбила им в голову чеканный лозунг неолиберализма: «другого пути нет» (there is no alternative). Появилась даже аббревиатура этой железобетонной «аксиомы» — TNA. У глобализаторов наготове довод: посмотрите, как хиреют «закрытые» страны — Северная Корея, Бирма, Куба, Иран, Белоруссия и т. д. И как процветают Южная Корея, Мексика, Арабские Эмираты, Саудовская Аравия — все, кто выбрал американскую модель. Аргумент негодный. Во-первых, потому что «закрыли» эти страны сами США, объявив им блокаду, и тем не менее они все-таки выживают, не сдаются, многие уже полстолетия. Во-вторых, Иран и Белоруссия, например, показывают лучшие результаты, чем либеральная Россия. Белоруссия в одиночку справляется с последствиями Чернобыля, не имея ни нефти, ни газа, никаких природных ископаемых. Только ум и воодушевленность замечательного народа. Народа, который многократно в истории отстаивал свою независимость.

«Аксиома TNA» не подтверждается, если более внимательно присмотреться к тому, как добились успеха экономики Японии, стран ЮВА, наконец, Китая. Япония являла миру чудеса в экономике как раз до 90-х годов, когда последовательно воплощала свою японскую модель, которую успешно приспособили к своим условиям Южная Корея, страны Юго-Восточной Азии, Китай. Эта модель строится на защите государством национальных производителей, на разумном протекционизме, на стимулировании развития высоких технологий и наукоемкой продукции, на ее экспорте, на мобилизации внутренних сбережений, что даёт возможность обеспечить целенаправленные капиталовложения, на защите от транснациональных корпораций и в первую очередь на защите своей финансовой и банковской системы.

В России делается все в точности наоборот, за немногими исключениями. Не потому ли мы все 15 лет не можем подняться? И не потому ли Вашингтон, воспользовавшись азиатским кризисом 1997 г., потребовал от Японии отказаться от своей модели? Надо четко понимать, что это было одно из сражений либеральной Америки в мировой войне против социально ориентированных государств. Вашингтон не терпит никаких смешанных экономик, никаких отступлений от рыночного «естественного отбора», никаких национальных особенностей, никаких национальных духовных общностей. Ему удалось взломать автономную банковскую систему Японии. С тех пор Япония, которой еще в начале 90-х годов прочили лидерство в мировой экономике, находится в стагнации.

В этой связи возникает вопрос к нашим политикам: почему они так неразумно, с маху открыли российские рынки, наполнив их товарами, завезенными со всех концов света? Почти все они могут быть произведены в России — дешевле и даже лучше. Идет разорение национальной промышленности, которая могла бы дать работу миллионам наших граждан, повысить покупательную способность населения так, чтобы заработал мотор внутреннего рынка и внутренних производственных инвестиций в мелкие и средние предприятия. Вместо этого страна тратит нефтедоллары на импортные товары, цены на которые приближаются к мировым.

Импорт ведет к росту цен, с ним связано появление целого класса посредников, распространение взяточничества и преступности. Зайдите в любой магазин, на любой рынок: они заполнены импортным барахлом: гвозди с Тайваня, спицы из Таиланда, замки из Турции, тапочки из Китая и т. д. и т. п. И что особенно настораживает — много товаров из Прибалтики, из Грузии, Молдовы. Это как понимать?! Что это — поощрение за вероломство, за злобные нападки на Россию?

Говорят, что когда лев ослабевает, то и шакал норовит его укусить. Разве у России уже не осталось никаких иных средств, кроме плаксивых нот нашего МИДа (ребята, давайте дружить!), чтобы проучить обидчиков? Разве не ясно, что одновременная атака на Россию половины стран СНГ координируется из заокеанских геополитических центров? Они спешно готовят в Москве какую-нибудь «лимонную» революцию. Разве не ясно, что они хотят нас стравить с мусульманскими государствами? И преуспеют, хотя в нашей истории православные легче уживались с мусульманами, чем с католиками, а с другой стороны, мусульмане проще уживались с православными, чем шииты и сунниты между собой. Может, надо поостеречься заокеанских «партнеров» и освободиться от их экономического и финансового лобби?

В мировой практике накоплен арсенал экономических санкций, особенно богатый и изощренный в США. Штаты наказывают сразу по нескольку десятков стран, сотни фирм и научно-исследовательских институтов суверенных государств. В США составляют длинные списки неугодных конкурентов, давят на другие правительства, требуя подключаться к санкциям, устанавливают по всему миру свои порядки, рейтинги, раздают направо и налево удары кнута и пряники.

Не пришло ли время поставить у экономических рычагов России твердых политиков, которые перестанут сгибаться, оглядываться на свои счета в иностранных банках, брать под козырек? Они должны научиться вводить ответные санкции против всех, кто проявляет враждебность к народу России, кто угрожает ее национальной безопасности. Так, как это делают США. В первую очередь против оборотней, которые по заказу нападают на Россию в тяжелые для нее времена. Все 15 лет они настаивают, чтобы русские покаялись. Уверенные в своей неизменной правоте англичане в подобных случаях отвечают циничной поговоркой: «покаяния хороши для души, но плохи для репутации» (confessions are good for soul but bad for reputation).

Может, и нам, наконец, напомнить прибалтам, кто давал им дважды независимость, которой у них до 1918 г. никогда не было? Напомнить о «геройствах» их эсэсовцев или о роли латышских стрелков в 1918 г., которые, расстреляв в Кремле русских офицеров-патриотов, спасли от неминуемого изгнания «пламенных революционеров». О тех, которые под крики «мир народам» развязали гражданскую войну, стоившую нашей стране 7 миллионов жизней. Не должны быть забыты и зверства офицеров Пилсудского в 1920–1921 гг. против пленных красноармейцев.

Нам надо исходить из того, что русский народ усилиями Ельцина стал народом разделенным: двадцать пять миллионов русских по крови живут за границей. Для их защиты должен быть разработан эффективный арсенал мер, конечно, в соответствии с нормами международного права. Торговля — это бизнес. Ввоз многих товаров из Прибалтики нам невыгоден. Или, например, грузинские и молдавские вина. Они едва ли где-либо еще найдут такой сбыт, как в России. Вина из Франции, Чили и Аргентины намного лучше грузинских и зачастую дешевле их. То же касается чая. Зачем ввозить консервы, сыры, масло и прочее от дорогих наших прибалтов? Не перспективнее ли поддержать производства в Костромской, Вологодской, Архангельской областях или, если товары не производят в России, купить во Франции и Германии?

Зачем, далее, загружать порты прибалтов? За 15 лет можно было успеть переориентировать грузовые потоки. Зачем, наконец, прокладывать нефте- и газопроводы через территории стран, где нефть и газ разворовывают, да еще оскорбляют достоинство русских, занимают открыто, а чаще исподтишка, враждебные нам позиции. Уж не умышленно ли наше западное лобби подкармливает своих проамериканских соратников? К тому же, надо заглядывать в будущее. Уже появились новые средства транспортировки газа, в том числе в сжиженном виде. Нефть пора перерабатывать дома.

Пресса переполнена нелепостями экономической политики. Вот фермеры Калининградской области собрали 200 тыс. тонн отборного зерна, а местные власти предпочли сделать закупки зерна в Литве. Там его цена оказалась дешевле. Вроде бы против законов рынка ничего не поделаешь. Но Евросоюз в нарушение правил ВТО дает прибалтам дотации — до 35 % цены зерна. А как у нас поддерживают экспорт? Скорее отягощают его налогами.

Китайские политики, как и многие другие во всем мире, сумели сделать из доступа к своим рынкам мощный рычаг влияния, а когда необходимо — и прямого давления. Используя его, Китай добивается закупок новейших технологий, передачи новейших научно-технических разработок; притока не краткосрочных спекулятивных, а долгосрочных инвестиций в реальное производство. В красный Китай антикоммунистический Запад ежегодно вкладывает 50–60 млрд долларов, то есть в 25 раз больше, чем в демократическую Россию. Почему в Китай? Там государство железной рукой раздавило в экономике криминал. А у нас в это либеральное лихолетье он полный господин.

Как водится, во всех войнах, в том числе и в торговых, слабых бьют. Вот и от безвольной, во всем покладистой России агрессивные торговые державы требуют до конца открыть рынки, снять еще остающиеся ограничения на импорт и впустить самых опасных хищников — иностранные банки. Настаивают: если не откроете, значит, у вас нет демократии. А в качестве «поощрения» обещают поддержать вступление России во Всемирную торговую организацию (ВТО). Другого, более подходящего определения для этой приманки или «подставы», кроме как «троянский конь», не найдешь! Прочитав основополагающий документ ВТО, вам не удастся найти доводов, которые бы объяснили нашему народу, зачем Россия натужно вползает в эту западню.

Китай готовился к вступлению в ВТО более десяти лет и вступил только тогда, когда, во-первых, стал мировой торговой державой и, во-вторых, когда добился существенных уступок, изменений, исключений из общих торговых правил. Ему помогали в этой сложнейшей торговой дипломатии сотни экспертов из многоопытной китайской диаспоры. А кто у нас изучил последствия вступления страны в ВТО? Мудрый министр Греф? Кто объяснил народу, какие страна получит преимущества, вступив в ВТО?

Это, между прочим, судьбоносный для экономического развития России вопрос, последствия этого шага затронут каждого гражданина. Широкое участие в обсуждении этого вопроса было бы испытанием молодой нашей демократии, демократии не на словах, а в реальном деле. Но не слышно ни голосов профсоюзов, ни предпринимателей, ни СМИ. Смехотворной мелочевкой занимается квазиправящая партия единороссов, покидая зал при обсуждении важных вопросов. Между тем, даже не вдаваясь в глубокий анализ сотен страниц основного соглашения ВТО и 20 тысяч страниц Приложений, принятых без нашего участия, можно предсказать, что инвестиции в нашу криминальную экономику не придут, а импорт будет еще быстрее истреблять наши промышленность, сферу услуг, интеллектуальную собственность. И что особенно опасно, ускорится рост безработицы. В поселках и городках она официально составляет 10 %, а на деле там едва ли не каждый второй не имеет работы. Это острейшая социальная проблема, а на Северном Кавказе она имеет еще и грозные геополитические последствия.

С весны 2004 г., сразу после переизбрания, президент России предпринял некоторые меры для укрепления государственной власти, для наведения в стране порядка, при котором только и могут быть внедрены основные принципы демократии. Сажу прямо: при продолжении монетаристской экономической политики это сизифов труд. И все-таки американские «партнеры» всполошились: вдруг президент откажется от Вашингтонского консенсуса?! Задействованы были СМИ, конгресс, сенат, десятки неправительственных организаций. Некрасивая, неприличная, лицемерная свистопляска: пошли в ход не то что двойные стандарты, а нечто похожее на маразм.

Чем же конкретно была вызвана столь бурная реакция на, казалось бы, внутренние преобразования, не только не затрагивающие права человека, но защищающие их, наводящие порядок в разболтанном государственном механизме? Вот в этом укреплении государства Российского все дело. Главный враг либералов-глобализаторов — национальные государства. Монетаризм — это доктрина приватизации и полного вытеснения государства из экономики, да и из жизни граждан.

А тут начали укреплять государство не в какой-то Грузии или в Прибалтике, а в России — еще недавно могущественнейшей державе мира. Во времена Ельцина государства в России де-факто не было. Очень удобная ситуация для иностранных хищников и криминала. Ходорковский как-то откровенно заявил, что «если бы в 90-е годы в России было государство, то меня поставили бы к стенке». Как пишет обозреватель Михаил Леонтьев, «США считали, что уже удавили Россию, а она вылезает из петли и уже дышит».

Да, государственная власть в России характеризуется повышенной авторитарностью. Но такой она становилась и в старых демократиях всякий раз, когда над их народами нависала смертельная опасность. Вспомним Англию в 1940–1945 гг., США во время кризиса 1929–1933 гг. и в 1941 г. после Пёрл-Харбора. Тогда в течение нескольких дней американское правительство интернировало всех — 300 тысяч — японцев. Они были лишены всяких прав. Права итальянцев в США в те годы тоже ограничивались. Это были меры, сравнимые с выселением чеченцев, ингушей, балкар. Но о них никто не говорит, потому что в США они были старательно преданы забвению.

Географическое положение России сделало нас особенно уязвимыми. Многие исследователи из тех же географических особенностей выводят и широту русской натуры. Считают даже, что ее надо бы сузить, — слишком велика русская вольница, слишком нетверда наша законопослушность.

Властность, авторитаризм русского государства вызваны именно этими двумя обстоятельствами: внешней угрозой и внутренней вольницей. Действовал универсальный закон истории: был вызов, и государство давало ответ. Церковь смягчала отпор власти. Она же смягчала крепостное право: «Холопская неволя, — писал Ключевский, — таяла под действием церковной исповеди и духовного завещания»*. В России не было религиозных войн и был достигнут межконфессиональный мир. Старый миф о раболепстве и холопстве русского народа опровергает вся наша история. Даллес был прав, назвав русских «самым непокорным народом». Возьмите, например, государственные границы России: их расширения добивалось, как правило, не государство, а народная вольница — лихие казаки, твердые в вере старообрядцы, бесшабашные искатели приключений. Где еще в мире найдется такой своеобразный народ, такое государство?!

Вот и сейчас, как в Смутное время, только мощь государства способна очистить страну от преступности, которая пронизала все поры нашей жизни. Это осмысленная, конкретная цель. Без катарсиса народный организм не выздоровеет. Это дело для героя, для народного вождя, который войдет в историю.

* * *

Неолиберальная экономическая политика и социально, и экологически, и духовно — бесспорная угроза выживанию всего человечества. Дело, однако, не только в неолиберализме. Он лишь росток, ветвь на древе капитализма. Современная наука дает все больше доказательств, что сам капитализм, господство финансовой олигархии и техноцентризма — это кратковременное — всего в два века — отклонение от пути духовного прогресса. Попущение Творца, еще одно испытание свободы человеческой воли.

Движение в этом направлении, похоже, достигло предела. Вот уже два десятилетия господствует не производственный капитал, а химера финансов. Появились геофинансы: ныне ежедневно обменивается без малого 2 триллиона долларов, в сто раз больше, чем в 70-е годы, когда на всех финансовых рынках обменивалось всего 18 миллиардов. Из этих триллионов только 3 % идут на обслуживание международной торговли товарами и услугами**. Наметилось снижение международной торговли, а финансовая спекуляция просто галопирует. Государства бессильны против финансовой олигархии. Она безумствует, насаждая паразитизм, сея хаос, сама уходя от творимых ужасов в виртуальный мир. Но паразитировать все труднее, «толпы низших существ» становятся неуправляемыми. Таков многоплановый виртуальный мир, с которым знакомит общественность в проницательных статьях и книгах Александр Казинцев***.

В виртуальном мире все нереально, в нем теряются не только нравственные, но и количественные ориентиры. Экономическая статистика, например, не может более отражать реальное производство и потребление. Она ныне не более чем структурная инфляция знаков, в первую очередь денежных. Всё стало поддаваться подтасовке в бесконечной игре отражений. В «стекольном царстве» все отрывается от реальной жизни, деонтологизируется. Потребности не удовлетворяются, а навязываются рекламой. Отсюда перепроизводство, сверхразвитие, сверхпотребление, бездуховность общества потребления.

Крах этого всемирного «стекольного царства» неизбежен. Сполохи урагана уже заметны. Что грянет первым? Экологические катастрофы вроде цунами 26 декабря, климатические срывы, засухи, новый потоп? Или социальные взрывы, мировая гражданская война, которую разжигают с двух сторон исламисты и американцы? Или финансовый крах, крах бумажных денег, фондовых рынков? Последнее кажется наиболее вероятным. В свете этих вызовов встает самая болезненная задача национальной безопасности: выбор стратегии вхождения России в мировое хозяйство. Ни изоляционизм, ни тем более автаркия ныне невозможны. Даже в такой самодостаточной стране, как Россия! Потому что это был бы застой и упадок, новые страдания.

Интеграции в мировое хозяйство не избежать. Но разве обязательно форсировать ее, спешить и по-прежнему выполнять все десять требований Вашингтонского консенсуса*, которые были навязаны мировой финансовой олигархией правительствам «Большой семерки», собравшейся в Вашингтоне в 1989-м. Эти требования «Большая семерка» выставила всем странам, в том числе и безвольному гайдаровскому правительству.

* * *

Вот первое требование: «аскетический бюджет, снижение социальных расходов во избежание дефицита и инфляции». История, география, границы, неспокойные соседи, народные обычаи требуют сильного государства и, соответственно, крупного и гибкого государственного бюджета. С советских времен он уменьшился многократно. Государство ныне такое слабое, что не может даже защитить и крохотный наш бюджет от разворовывания в центре и на местах. Из этого проистекают и отмена льгот и отказ от финансирования классических статей расходов, которые во всем мире, кроме США, являются заботой государства. В этом наше правительство обогнало США. У нас уже и армейские учреждения и части стали переводить на самоокупаемость, хозрасчет.

Назрела необходимость многократно увеличить бюджет России. В его основу должна быть заложена концепция строительства сильного демократического государства со смешанной социально ориентированной экономикой. Удачным примером могла бы стать Франция. Германия дает пример хозяйственной демократии на предприятиях (знаменитый Mitbestimmungrecht). Заглянем в историю бюджетов самой, казалось бы, рыночной, несоциальной страны — США. Джон Кеннеди предложил в 1962 г. бюджет свыше 100 млрд долларов, а Рейган через 35 лет потребовал уже свыше 1150 млрд. Двенадцатикратный рост, колоссальное укрепление государства, даже если учитывать падение покупательной способности доллара. Рейган был известен как противник повышения налогов, и тем не менее он следовал рекомендациям Д. М. Кейнса — укреплять социальные функции государства. То же делает Буш. Американские державники требовали обеспечить ежегодный рост бюджета на 27,5 %. Бушу дали в 2005 г. только на военные цели 400 млрд долларов (это в несколько раз больше, чем весь госбюджет России). Другой крупной статьей расходов в Америке остаются так называемые HEW (health, education, welfare) — здравоохранение, образование, социальное обеспечение. Все послевоенные годы это была самая быстрорастущая статья расходов: с 5,4 млрд долл. в 1946 г. она к 1963 г. достигла 80 млрд долл. В 1979–1980 гг. на HEW федеральный бюджет отводил уже 200 млрд долл.**. Американским советникам удалось убедить недалеких российских либералов, что HEW — это расточительство. В самой Америке это условие поддержания социальной стабильности. Олигархи Америки негодуют, но оплачивают социальные счета. Как они говорят — «кормят бездельников».

Второе требование Вашингтонского консенсуса — «налоги в пользу богатых, потому что они более склонны к накоплению и инвестированию». Никак этого не скажешь о новых богачах России. Сколько сотен миллиардов долларов они вывезли из России, никто не сможет подсчитать. Современные нувориши вообще не склонны инвестировать: зачем рисковать, напрягаться, осложнять жизнь заботами, можно просто спекулировать и сибаритствовать.

Вернуть незаконно захваченное и вывезенное — дело чрезвычайно сложное, но для волевого правительства не безнадежное. Остановить бегство капиталов из России и увеличить бюджет можно, в частности, введением прогрессивного, то есть дифференцированного налогообложения. Это неслыханная поблажка богачам — с миллионеров и с пенсионеров налог по 13 % с дохода! При этом пенсионер скрыть свой доход не может, а миллионер систематически это делает. Дифференцированный налог — это не посягательство на собственность. Он вовсе не ведет к инфляции, так же как снижение налогов не ведет автоматически к росту накоплений, к снижению ссудного процента и росту инвестиций. Это признано уже и неолиберальной школой экономистов.

Опять сошлемся на опыт США, хотя это не Швеция и не Норвегия, где налоги на корпорации достигали 80 % их дохода. В США еще в 1916 г. была принята 16-я поправка к конституции о введении прогрессивного подходного налога. Налоговый фонд следит за исполнением этого конституционного акта. Уже к 1980 г. 40 % совокупного личного дохода уходило на налоги. Крупные корпорации выплачивали до 70 % своих доходов, бедняки — 2–3 %. А в России только Примаков рискнул в марте 2005 г. предложить взимать с самых богатых 20 % их доходов. Всего 20 % с людей, которые шокируют весь мир своим мотовством: яхты за десятки миллионов долларов, виллы за миллионы, автомашины за полмиллиона (на Женевском салоне весны 2005 г. из десяти заказчиков таких автомашин трое — «дорогие россияне»).

Конечно, сбор налогов и наполнение бюджета могут привести к новому витку взяточничества, коррупции и преступности. Но этот вызов рано или поздно потребует ответа: иначе вновь и вновь наше общество будет упираться в одну и ту же стену — в стену преступности. И если ее не удастся сокрушить, все самые разумные меры в экономике не принесут желаемых результатов. Эксперты уже пришли к заключению, что главная цель организованных преступных группировок — присосаться к бюджету, отламывать с помощью продажных чиновников куски бюджетного пирога.

Третье и четвертое требования — «высокий процент для стимулирования накоплений» и «низкий обменный курс рубля для стимулирования экспорта» — тоже вредны для России. Процент не может обогнать инфляцию, а потерять вклад в новых пирамидах и банкротствах вполне можно. Люди хранят сбережения в долларах, часто это «гробовые». Но и до них добрались: Центральный банк снизил за год курс рубля на 11,5 %, плюс инфляция 15–18 %, так что и «гробовые» подтаяли почти на треть. Роста экспорта тоже не произошло: кроме сырья, собственно, вывозить нечего.

России выгоднее было бы отказаться от плавающего курса рубля. Возвращение к фиксированным курсам назревает во всем мире. Плавающий курс подстегивает спекуляцию. В перспективе переход на энергоденьги. Вот и надо делать к ним первые шаги. Оплата экспорта в рублях привела бы к росту спроса на рубли и к укреплению рубля. Необходимо отказаться и от накопления резервов в ничем не обеспеченных долларах. Страна, которая добывает больше всех золота, газа, нефти, редких металлов, обладает такими природными ресурсами, способна перейти на резервы только в золоте. Было бы полезно изучить блестящую финансовую реформу, проведенную в России в 1896 г. Вышнеградским и Витте. Тогда европейские правительства и их эксперты предрекали провал возвращения России к золотому рублю: золотые монеты, де, уйдут за границу или осядут в кубышках населения, так что казна вынуждена будет прекратить свободный размен золотых монет на кредитные билеты. Реформа нанесла удар по спекулянтам и все двадцать лет до революции была основой для подъема экономики России. Одновременно с финансовой реформой в России была введена винная монополия. Государственная монополия на продажу водки стала важнейшим источником пополнения бюджета*.

Пятое требование — «свобода торговли и свободное перемещение капиталов по всему миру» — это игра в одни ворота: Запад овладевает нашим рынком, а миллиарды, полученные за экспорт сырья, оседают в офшорах.

Шестое требование — «всемирное привлечение иностранных капиталов» — тоже не в интересах России. Россия стала удобной страной для краткосрочных набегов иностранных спекулянтов. Долгосрочный производственный капитал избегает Россию. Его влечет Китай. Следовало бы возвратиться к рассмотрению вопроса, а нужны ли в принципе такой богатой стране иностранные инвестиции и займы? Надо не брать новые займы, а срочно расплатиться со старыми. Должник — раб кредитора, — любил повторять великий американец Бенджамин Франклин. «Не берите взаймы, будьте бережливы, и вы будете свободными», — наставлял он молодую нацию. Об опасности долгов предупреждали многие выдающиеся русские ученые и политики — Д. Менделеев, Л. Тихомиров, А. Нечволодов*. Это либералы внушили нам, что долги — дело полезное. Все они хорошо знали Ветхий завет. В нем сказано: «И будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы и будешь господствовать над многими народами, а они над тобой не будут господствовать» (Второзаконие: 28; 12). Правители либеральной России нахватали в долг свыше 150 миллиардов долларов, по тысяче долларов на душу населения, ничего не построили и в иные годы отдают до четверти бюджета на выплату долгов и процентов.

Седьмое требование — «приватизация». О ее отрицательных последствиях не стоит даже распространяться, всем видно, к чему она привела. Она доведена у нас до абсурда, стала питательной почвой для спекуляции и, главное, преступности. Накануне приватизации народ говорил: «разворуют, непременно все разворуют». Сейчас власти пытаются кое-какие предприятия («ЮКОС», например) вернуть государству. Но делается это так робко, с такой опаской, с оглядкой на Америку (вы не подумайте, мы все по вашим правилам делаем, с соблюдением всех установленных вами юридических процедур), что даже самым непосвященным людям становится ясно: «элита» России зависит от США. Она, по слову первого национал-большевика Н. В. Устрялова, «падает ниц перед меняющимися западными канонами, зачеркивает свою культуру и свою революцию»**. Это видят «элиты» прочих стран СНГ и задаются вопросом: зачем, собственно, нам иметь дело с зависимой Москвой? Уж лучше напрямую выходить на Вашингтон.

Восьмое и девятое требования — «отмена субсидий, особенно сельскому хозяйству» и «снятие ограничений на свободу конкуренции» — тоже губительны для России. Десятое — «правовое обеспечение частной собственности и создание крупных личных состояний» выполнены и перевыполнены: среди обнищавшего народа России усилиями либералов уже создано 33 миллиардера! По этому показателю Россия занимает 2-е место, а среди городов мира на первом месте Москва. Власть способна защищать собственность только толстосумов. На просторах России вот уже 15 лет идет разбой и грабеж. Простые люди не защищены. Преступления не раскрываются, воры чувствуют себя вполне уверенно. Безнаказанность становится нормой. Люди перестали даже обращаться в милицию.

Вывод из этого краткого анализа очевиден: Вашингтонский консенсус, все его десять требований вредны для экономического организма России. Любое правительство, которое поставит целью восстановить экономику, возродить Россию, должно будет отказаться от этого консенсуса даже ценой исключения из «Большой восьмёрки». Она и не нужна России, это не более чем мираж участия в управлении миром. Новое правительство должно будет искать консенсуса (согласия, по-русски) со своим народом и найдет его только на пути строительства смешанного социально ориентированного рыночного народного хозяйства. Пути к нему разные, но самым проверенным является кейнсианство.

* * *

В системном кризисе, который 15-й год переживает Россия, бросаются в глаза противоположные векторы политики и экономики: Кремль озабочен укреплением власти государства, а монетаристские министры в экономике ослабляют эту власть. Создается напряжение на разрыв.

Надо прислушаться к подземным гулам в российском обществе. Привитый России иноземный росток либерализма и монетаризма народный организм отторгает. По слову евангелиста: «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мтф.: 7; 19). Отказаться от монетаризма в экономике надо уже потому, что он был навязан России в период полной растерянности и крайней слабости, когда в народном сознании были разрушены все идеалы. Эта модель была задумана за океаном как наиболее надежное средство для выкачки богатств и окончательного разложения многолетнего соперника. В Вашингтоне тогда, в 1992 г., опасались, что Россия, как Китай, пойдет своим путем. Было решено сделать всё, чтобы обескровить противника, чтобы русский народ никогда больше не поднялся.

Как кайзер в 1917 г. заслал в революционную Россию запломбированный вагон, наполненный «пламенными революционерами», так и Вашингтон в 90-е годы решил высадить в России многотысячный десант советников и консультантов. Многие из них и их местные ставленники стали олигархами. Опираясь на компрадорское правительство, они драли за свои безграмотные советы по нескольку тысяч долларов в день, за бесценок скупали и перепродавали заводы. Это в те годы ельцинский министр Кох наставлял американский истеблишмент более не церемониться с русскими, потому что, де, Россия никому в мире не нужна и обречена. Кто думает, что эти паразиты насытились, тот глубоко ошибается. В одной из телепередач в феврале этого года обсуждался вопрос, почему президентская администрация до сих пор следует рекомендациям некоего Института проблем переходного периода. Ларчик, оказалось, открывается просто: там директорствует Егор Гайдар. Лучшие русские экономисты, в том числе Абалкин, Львов, Меньшиков, Петраков и многие другие, не востребованы, не в чести. Единороссы такими «мелкими» вопросами не интересуются. Экономический курс в целом оказывается вне поля их зрения, вне критики. Они принялись латать дыры, вместо того чтобы сменить команду.

* * *

Путь в тысячу верст начинается с первого шага. Первым шагом России к смене социально-экономического курса мог бы стать отказ от скоропалительного вступления во Всемирную торговую организацию. Это судьбоносный вопрос, и решать его надо только с учетом общественного мнения. Отечественные предприниматели, профсоюзы и партии, все участники демократического процесса должны знать, что страна выиграет, вступив в ВТО, и что потеряет. Не исключено, что «поддержка», «помощь» и прочие уловки для нашего вступления в ВТО — это пустые орешки, сыр в мышеловке. Западные корпорации рвутся на российские рынки. Те, кто господствует в ВТО, не позволят России занять какие-либо выгодные позиции в международном разделении труда. Вступив в ВТО на общих основаниях, Россия обяжется следовать правилам, которые не учитывают особенности ее надорванного хозяйственного организма. Правила эти детально зафиксированы в сотнях ограничительных статей, которые будет трактовать далеко не объективный суд! Так, как это было в спорте — на Олимпиадах. Россия и ее корпорации не будут вылезать из судов, платить штрафы и неустойки, подвергаться санкциям и репрессиям. А либералы, втянув страну в ВТО, будут затягивать удавку ВТО на безвольном теле России.

Не разумнее было бы взвесить все «за» и «против», объяснить обществу, кто и что выиграет и кто и что проиграет. Список экспортеров сырья, которые выиграют, известен. Он очень небольшой. Большинство предпринимателей в стране в течение многих лет вполне могут обходиться налаженными двусторонними торговыми договорами с такими партнерами, как Германия, Франция, Италия, Япония, Китай. Прочие 150 членов ВТО нам не особенно-то и нужны. Страна могла бы твердо и гибко проводить политику разумного протекционизма. До тех пор, пока отечественная промышленность не укрепится хотя бы на внутреннем рынке. Внешняя торговля выгодна, когда в экспорте значительную или даже большую долю составляет готовая продукция, особенно высокотехнологичная наукоемкая промышленность. Экспорт должен содержать высокую долю добавленной стоимости, а в импорте должны преобладать товары с низкой ее долей. Это непреложное условие успеха во внешнеторговом обмене.

К счастью, Советский Союз оставил неплохой задел в высоких технологиях и в науке. Еще не все разгромлено, не все ученые разъехались и вымерли. Очаги могучего военно-промышленного комплекса еще не угасли. Непреложным условием вывода страны из системного кризиса является правило — не оглядываться, что скажет Запад. Заигрывание с Западом ничего доброго нам не дало. Это более не совместимо с национальными интересами. Об этом уже давно говорит А. Г. Лукашенко. Помните его вопрос Ельцину: «Всюду американские да западные интересы. Позвольте, а где же наши интересы?!» Чем больше Россия будет уступать, оглядываясь: «А что скажет Марья Алексеевна», тем больше нас будут презирать. В торговом монетаристском мире уважают только силу, только твердость. Ненавидят, но считаются.

* * *

Укрепление государства не означает ни попрание общепринятых демократических свобод, ни возврат к государственной экономике с прежним центральным и директивным планированием. Не только потому, что это было бы экономически неэффективно, но и потому, что это стало бы возможным только через диктатуру и гражданскую войну. Ошибочно было бы проводить и масштабную ренационализацию. Это был бы новый передел, опять путь «кто кого», опять пустые полки и через несколько месяцев массовое недовольство и провал. Народу надо вернуть природную ренту и ключевые отрасли.

Спасение в смешанной экономике, но не в хаотичной, как ныне, а в организованной по продуманному плану. Все 15 лет либералы нападают на планирование, противопоставляя его «невидимой руке рынка». Это сказка для тех, кто ленится думать. Дельные люди и на Западе знают, что ни одно рыночное предприятие не работает без плана. Ряд наиболее успешно развивающихся стран — Франция, Япония, Голландия, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Малайзия десятилетиями практикуют так называемое индикативное планирование. Оно находится в ведении государства. Китай сохранил полезные элементы планирования, его руководители и по сей день вспоминают об успехе советских пятилеток: 60 лет в Советском Союзе была полная занятость — величайшее в истории достижение, не доступное даже Китаю, где число безработных, по некоторым источникам, равно населению России (120–140 млн человек). Другим достижением советского планирования было продолжение царской политики освоения Севера, Сибири и Дальнего Востока. Цель была ясная: сделать Россию тихоокеанской державой, дать ей второе, океаническое лицо, чтобы Дальний Восток стал нашей Калифорнией. За годы ельцинизма население этих областей уменьшилось почти вдвое.

Индикативное планирование нацелено обычно на то, чтобы, используя рынок в качестве эффективного инструмента, добиваться достижения поставленных макроэкономических целей. Это вовсе не возврат к Госплану. Его методы ныне не сработают, потому что чем сложнее экономика, тем вреднее детальное директивное планирование. Оно действительно становится тормозом технического прогресса, что справедливо отмечали его критики (Ф. Хайек и другие). В основу индикативного планирования нужно положить макроэкономический прогноз, который отражал бы межотраслевые пропорции и связи предприятий. Даже в США стали планировать межотраслевые связи. Функции государства и рынка могут быть разграничены. Советские экономисты (Абалкин, Львов, Меньшиков, Петраков и другие) давали вполне реалистичные предложения для использования механизмов рынка. Верх, однако, взяли ультралибералы, радикальные рыночники, и маятник занесло так далеко, что Россию зашкалило в системном кризисе. Правда, ряд шагов Кремля в 2004 г. сдвинул маятник. Дело «ЮКОСа» — это маленький шаг к возвращению государству природной ренты. Без этого невозможно возрождение России.

Как ни самобытна Россия, а опыт других стран, переживавших подобный крах, надо использовать. Это прежде всего опыт США при выходе из кризиса 1929–1933 гг., так называемый «новый курс» Ф. Д. Рузвельта. Он тогда издал директиву, обязывающую граждан США сдать золото, золотые украшения и ценности. Никто не обвинил его в диктаторстве, в отходе от демократических норм. Американцы поняли, что это была крайняя мера, необходимая для спасения страны. Все согласились с президентом и еще дважды переизбирали его. Следуя примеру Рузвельта, необходимо принять решительные меры для возврата российских капиталов, осевших в различных офшорных и иных банках. Это императив, как и досрочная выплата иностранных долгов. Россия должна поддержать нарастающие требования западноевропейцев запретить офшоры, эти эльдорадо для спекулянтов и международных преступников.

Программу выхода из кризиса обычно начинают с четко установленных приоритетных целей, зафиксированных в индикативном плане и его макроэкономических показателях. Какими бывают целевые установки экономики? Только ли рост валового продукта, экспорта, конкурентоспособность, максимальная прибыль и т. д.? У нынешних командиров экономики явные нелады со здравым смыслом. Цель у них — удвоить ВНП, добиться конкурентоспособности. Зачем? Чтобы «новые русские» покупали шампанское «Кристалл» за 25 тыс. евро бутылка (917 000 рублей)?! В нормальной экономике важно не только заработать деньги, но правильно их использовать, вложить. Речь идет не только о бюджете, ныне недопустимо скудном, а о всех средствах, о всей добавочной стоимости. Бывают годы, когда на первое место выдвигается оборона, в другое время — занятость и социальная обеспеченность. Но всегда, при любых обстоятельствах, государство должно заботиться о здравоохранении и образовании. У наций нет будущего, если они не наращивают научный потенциал. И вот все эти сложнейшие вопросы в России доверены лицам с монетаристской зашоренностью типа Грефа, Кудрина, Зурабова, губителя науки и образования Фурсенко и других. Они неспособны выправить социально-экономический курс.

Допустим, однако, что президент отправил в отставку это правительство монетаристов. Начертан новый путь, путь социального рыночного хозяйства, принят индикативный пятилетний план, собралось правительство крупных специалистов-патриотов, способных обеспечить тонкую настройку экономики на новый лад, скажем, на кейнсианское регулирование, как это сделал Ф. Д. Рузвельт. Но кейнсианство способно вывести из кризиса нормальное общество, а не насквозь коррумпированное, управляемое чиновниками-взяточниками. Бес легкого обогащения заполз в наше общество, нынешняя «элита» неспособна перестроиться.

Следовательно, необходимы ротация элиты и решительное, бескомпромиссное, без оглядок на Запад, наступление на преступность. Это наступление выдвигается ныне как задача общенациональная, не терпящая отлагательства. Наступление на организованную преступность и коррупцию вкупе с борьбой с терроризмом поможет преодолеть апатию, вновь вызвать подъем народного духа, зажечь сердца молодежи энтузиазмом, похожим на тот, какой был у комсомольцев 20–60-х годов. Италии в 20-х годах удалось за три месяца выкорчевать и изгнать из страны вековые мафиозные кланы. Они вернулись в 1943 г. вместе с американскими войсками.

Неужто задача не по зубам народной демократии? А если не по зубам, то не решить трех других предварительных условий выхода на новый мобилизационный курс. Во-первых, дать работу своим гражданам, чтобы они могли заработать на хлеб насущный. Замечу, что нехватка рабочей силы в России — это блеф, распространяемый теми, кто ищет сверхприбыли за счет бессловесных гастарбайтеров и вводит 12-часовой рабочий день; в стране миллионы чиновников, охранников и прочих, которые должны заняться производительным трудом. Во-вторых, остановить все убыстряющуюся инфляцию (она грозит составить в этом году 40 %). В-третьих, освободить рыночные механизмы от главного паразита — криминала. За все 15 лет рынок не смог начать нормально работать. Цепочка такая: в стране повышается степень монополизации, криминал повышает издержки производства, растут цены, сокращается спрос, падает и разоряется производство. Мафия препятствует свободному доступу на рынок отечественных товаров, предпочитает спекулировать и брать взятки за импорт, а импорт подталкивает инфляцию, подтягивая цены к мировым.

Монетаризм оказался неспособным завести два мотора экономического роста, которые совместно могут творить чудеса: государственное регулирование макропоказателей и рынок. Толчок должно дать государство. России больше подходит кейнсианство — самый сильный соперник монетаризма. Кейнсианство оказалось, начиная с 70-х годов, не у дел именно потому, что требовало усиления вмешательства в экономику национальных государств. Мировому правительству не нужны ни нации, ни государства. Со временем оно прогонит и правительство США и, возможно, станет наводить порядок именно кейнсианскими методами, но уже в мировом масштабе. Сорос уже писал об этом. Так почему России не обратиться к кейнсианству?

Во главу угла кейнсианство ставит спрос и занятость. Занятость поддерживается госзаказами из бюджета, которые в свою очередь стимулируют совокупный спрос и капиталовложения. Набор кейнсианских регуляторов непрерывно обогащается, их надо знать и умело сочетать*. Упор на спрос не означает, что кейнсианство отказывается от государственной поддержки предложения. Государство помимо поощрения совокупного спроса в рамках своих приоритетов выборочно подталкивает опережающий рост отдельных отраслей, будь то экспорт, разведка и модернизация добычи и переработки природных ресурсов, новые технологии и — что становится после подписания Киотского протокола особенно перспективным — развитие экологически чистых технологий. Эта ниша еще не занята. Вот в нее бы и направить капиталы.

Следует систематически субсидировать российское сельское хозяйство. Всюду в мире его субсидируют, хотя ВТО это запрещает. Но правительства находят лазейки если не прямо, то косвенно щедро финансировать эту основу жизненосной экономики. В нашем сельском хозяйстве сложилась ситуация, о которой говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло: оно еще не стало химическим, оно все еще природно органично. Его продукция натуральна, что особенно ценят на Западе. Там эту натуральность с громадными усилиями пытаются восстановить. Экологически чистое продовольствие пользуется большим спросом и потому, несмотря на высокие цены, вполне конкурентоспособно даже при сравнительно небольших капиталовложениях. Подъем сельского хозяйства способен решить длинный список наших проблем (отток населения из мегаполисов, возвращение русских на родину, продовольственная безопасность, обеспечение занятости, рост рождаемости).

Мировой опыт богат различными моделями экономического роста. Однако обновленное кейнсианство с его вниманием к социальным проблемам представляется наиболее подходящим для лечения наших язв и болезней.

* * *

Со времен христианства наиболее жизненными и вдохновляющими стали идеи, которые утверждают дух сострадания, защищают слабых, тех самых «кротких и нищих духом», которым суждено, тем не менее, «землю наследовать». «Рыночная демократия», экспортируемая из США — это возврат к варварству, к агрессивному язычеству. Она нацеливает людей не на христианскую аскезу, а на гедонизм, на сибаритство, учит не дарить, а отнимать у других.

Идёт стремительная деградация элит. В России это уже не деградация, а полный маразм, столь очевидный в элитных рублевских да истринских поселках. Эта элита не способна к производительному труду. Они ищет, где бы еще хапнуть, кого бы еще обобрать. Она будет сметена, потому что попирает нравственный закон, саму органику жизни.

Предстоит мучительная ротация элит. На смену идут лидеры, которые будут воплощать аскетические идеалы братства, солидарности, альтруизма. Плодов рыночного обмена люди наелись за эти 15 лет. Против монетаризма и «всемирного торгового строя» назревает всемирное восстание. Уже появились и первые его искры. Где оно полыхнет в полную силу? Едва ли в Китае. В Индии, в мире ислама, среди сторонников теологии освобождения в Латинской Америке? Замечательный философ А. С. Панарин перед смертью писал: «Я абсолютно убежден, что эпицентром этого восстания станет православный регион»**. Дай-то Бог!

Николай Рыжков

ИСТОКИ РАЗРУШЕНИЯ

К читателю

Пятнадцать лет тому назад разрушилась великая Держава — Советский Союз. Для подавляющей части населения страны это стало трагедией — распалось мощное государство, с которым в мире все считались.

Одураченные лживыми посулами «демократов», что мы будем жить, как на Западе, люди, к сожалению, довольно спокойно отнеслись к разрушительным процессам, происходящим в стране. В конечном итоге ни одна из пятнадцати союзных республик, входящих в СССР, ныне суверенных государств, не стала жить лучше. Подавляющее большинство людей живет за чертой бедности, не имея возможности свести концы с концами, а социально-экономическое расслоение достигло небывалой величины.

Миллионы людей, в основном русских, стали изгоями в «суверенных государствах», которым они десятилетиями отдавали свои труд и знания, поднимая их экономический и научный потенциал. У народа нет уверенности в завтрашнем дне, он теряет свои приобретенные в СССР права на образование, здравоохранение, отдых и т. д. То, что было раньше естественно и не подвергалось сомнению, сегодня недоступно для основной массы населения.

Для многих людей разрушение единого государства явилось личной катастрофой, они вынуждены бросать насиженные места и отправляться на свою историческую родину, не зная, что ждет их там.

Советский человек, а в мире он имел одно имя — русский, был на особом счету за рубежом, с ним считались, он олицетворял великое и мощное государство. А сейчас в сознании Запада русские — или нувориши, шокирующие Запад, или бандиты, киллеры и проходимцы. Русский человек в мире занял самую низшую ступеньку.

Идет системное духовное разложение людей. Массовая культура, целенаправленно насаждаемая с Запада при активном участии новых отечественных «пророков», вытесняет русскую культуру, наши традиции, образ жизни и мышление.

В конечном итоге, если положить на чашу исторических «весов», что мы потеряли от разрушения единого государства и что приобрели положительного после этого, то, на мой взгляд, чаша потерь будет несравненно тяжелее.

Естественно, у многих возникает вопрос: распад великих империй — это естественный процесс или результат их сознательного разрушения определенными политическими силами? Западные политологи, а с ними и наши отечественные «историки» в один голос заявляют, что это естественный процесс, так как по этому пути проходили Римская империя, Византия, Австро-Венгрия, Великобритания и т. д.

Но есть и другая точка зрения. Был ли Советский Союз империей в традиционном смысле слова? Трудно представить, чтобы классическая метрополия (а в Советском Союзе ее место занимала Россия) отрывала от себя произведенные тяжким трудом богатства и передавала их для развития национальных окраин.

Какие же причины стали основой разрушения нашего мощного государства? Этот вопрос задаю себе и я. На протяжении пяти лет, с 1985-го по 1990 год, я был главой Правительства СССР. Многие негативные явления, опасные для существования страны, начинали проявляться в тот период. Это время, когда стали различимы далекие раскаты грома.

В последние годы появляется много публикаций и книг, анализирующих причины разрушения нашего государства. Обращает внимание, что выводы авторов зависят от их политических и гражданских позиций. С некоторыми из них можно согласиться, а с некоторыми — ни в коем случае.

После развала страны я постоянно думаю об этой трагедии. У меня нет стремления дать всеобъемлющий анализ содеянному — пусть это делают профессиональные историки и политологи. Мной была поставлена единственная задача — показать, как повлияли на разрушение государства националистические процессы, которые возникли с самого начала «перестройки» в Тбилиси, Алма-Ате, Баку, Фергане, Прибалтике. Особое внимание следует обратить, естественно, на разрушительные процессы, происходящие в России и на Украине.

Мой замысел состоит в том, чтобы осветить эти процессы в будущей книге с условным названием «Истоки разрушения».

На суд читателей весьма уважаемого мною патриотического журнала я отдаю несколько глав будущей книги. С волнением и тревогой стану ожидать результата. Для меня это будет оценка не моих скромных литературных способностей, а моей гражданской позиции, которой я никогда, даже в весьма сложные периоды моей жизни, не изменял.

Тбилиси. 9 апреля 1989 года

7 апреля М. Горбачев поздно вечером прилетел из Великобритании. Вместе с ним в поездке находился и министр иностранных дел Э. Шеварднадзе. По ритуалу того времени все члены Политбюро и cекретари ЦК встречали Генерального во Внуково. Этот ритуал касался лишь зарубежных вояжей Генсека, на встречу из его внутрисоюзных поездок секретари не приглашались.

Все собрались в кружок в здании аэропорта Внуково-2, и Горбачев коротко рассказал о результатах поездки, а также поинтересовался и у нас: что чрезвычайного произошло за время его перелета из Хитроу.

Буквально накануне у берегов Скандинавии затонула подводная лодка «Комсомолец», и весь мир шумел об этом. Д. Язов и О. Бакланов по очереди доложили о принимаемых мерах, в частности, о создании комиссии по расследованию. Горбачев коротко подвел итог:

— Ты и возглавь ее, — сказал он Бакланову. — Подбирай людей и выезжайте на место.

Я рассказал еще об одном ЧП. В Норильске случилась первая крупная забастовка шахтеров. Уже несколько дней они сидели в шахте и не желали выходить на поверхность, пока правительство не удовлетворит их требований. Правительство хотело обсудить эти требования не в темном штреке, а за столом. Олег Шенин, бывший в то время первым секретарем Красноярского крайкома КПСС, спускался в шахту, но забастовщиков не уговорил — сидели намертво. Мы с главой профсоюзов С. Шалаевым составили текст телеграммы шахтерам — надо отметить, достаточно жесткий. Я прочитал ее Горбачеву. Он согласился в целом, внес небольшую правку.

И тут Е. Лигачев поведал о волнениях в Тбилиси, сообщив, что собирал в ЦК совещание по этому вопросу, — о чем, кстати, я только в аэропорту и узнал. Пригласить на совещание меня не сочли нужным. Поясню: согласно премьерскому статусу на любое совещание в ЦК меня имел право пригласить только Генеральный секретарь. Если же в его отсутствие проводилось официальное заседание Политбюро, то в этом случае я был обязан явиться. Но Лигачев Политбюро не собирал, он ограничился совещанием, а то заседание Политбюро по «Тбилисскому вопросу», на которое он ссылался в своем известном выступлении, призывая меня в свидетели, если когда-то и состоялось, то как раз в аэропорту Внуково-2 вечером 7 апреля. И называлось не «заседание Политбюро», а «встреча Генерального секретаря из Лондона». Вот так-то…

Горбачев тогда сразу сказал:

— Надо лететь в Грузию.

И предложил Шеварднадзе и Разумовскому вылететь в субботу утром. На том и расстались.

В субботу, 8-го, я, как всегда, был на работе, внимательно следил за ситуацией в Норильске: шахтеры, к слову, после нашей с Шалаевым телеграммы немедленно появились на свет божий. Позвонил по какому-то вопросу в ЦК Вадиму Медведеву, помощник ответил:

— Он на совещании.

— По какому поводу совещание? — поинтересовался я.

— События в Грузии обсуждают.

— Туда же Шеварднадзе и Разумовский должны были улететь, — удивился я. — Не рано ли обсуждать? Или случилось что-то?

— Ничего не случилось, — успокоил меня помощник Медведева. — Патиашвили контролирует ситуацию, никто в Грузию не улетел, не понадобилось…

Как он ее контролировал, я узнал на следующий день, когда из моей приемной на дачу позвонил дежурный и, волнуясь, прочитал по телефону шифротелеграмму о ночных событиях в Тбилиси. Я спросил только:

— Политбюро будет?

— Не знаю, — осторожно ответил дежурный, — не звонили, не приглашали…

На начальном этапе «перестройка» в Грузии протекала достаточно спокойно.

В октябре 1987 года было образовано «Общество Ильи Чавчавадзе», и в общественно-политической жизни республики стали усиливаться националистические и изоляционистские тенденции. Борьба за лидерство привела к тому, что каждый «вождь» создал свою организацию:

— «Общество святого Ильи Праведного», лидеры — З. Гамсахурдия, Церетели;

— «Общество Ильи Чавчавадзе — либералы», лидеры — З. Чхеидзе, Г. Мамулия, И. Чавчавадзе;

— «Союз национальной справедливости Грузии» — СНСГ, лидеры — И. Шангелая и др.

Одновременно создавался Народный фронт Грузии во главе с Шангелая, Чхеидзе и другими деятелями культуры. Они держали в своих руках молодежную прессу и телевидение. Под прикрытием лозунгов перестройки началась критическая переоценка исторического прошлого Грузии, обличение «имперской» политики России и т. д.

В 1988 году лидеры этих объединений приступили к активной деятельности по созданию и развитию в республике оппозиционного КПСС и существующему строю политического движения. В их деятельности главный упор делался на студенческую молодежь и интеллигенцию, массовые выступления которых преподносились как социальная активность народа и пробуждение его национального самосознания.

Оппозиция имела поддержку значительной части творческой и научной интеллигенции. Она была увлечена националистическими лозунгами, под которыми тогда шли выступления в Прибалтике. Оппозиционные силы в Грузии поддерживала группа из числа людей, близких к Шеварднадзе, сотрудничавших с ним в бытность его Первым секретарем ЦК Компартии Грузии. Они выступили с открытыми заявлениями, будто Грузия была захвачена большевиками в 20-е годы, и заигрывали с так называемыми правозащитниками, активными противниками советского строя в Грузии. К их числу относились Гамсахурдия, Костава, Чантурия, Церетели и другие.

Я не имею возможности дать политическую характеристику каждому из лидеров существовавшей в то время оппозиции. Остановлюсь только на Звиаде Гамсахурдия, одном из ведущих противников советского строя и Советского Союза. В дальнейшем судьба Грузии будет связана с этим человеком.

Гамсахурдия Звиад Константинович, 1939 года рождения. Закончил факультет западноевропейских языков, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института Шота Руставели. Первый арест — в 1956 году за организацию нелегального общества «Горгославели», ставящего своей целью достижение независимости Грузии.

Имя Звиада Гамсахурдия стало известно благодаря славе его отца — классика грузинской литературы Константина Гамсахурдия. Звиад приобрел ореол мученика правозащитного движения. Он больше других стремился к власти и даже пытался одержать победу на выборах Патриарха Грузинской православной церкви. Безмерное тщеславие обуревало этого человека всю жизнь. Он был арестован и предстал перед судом в 1979 году. На суде он полностью признал себя виновным и сделал по этому поводу специальное заявление, которое передавалось по Центральному телевидению. Звиада Гамсахурдия приговорили к трем годам ссылки, которую он отбывал по ходатайству руководства республики на альпийских пастбищах горного Кавказа. Возвратившись, Звиад практически отошел от активной политической жизни и вновь появился на сцене лишь в конце 80-х годов.

Основными формами деятельности националистов были выбраны митинги, собрания, демонстрации. Наибольшего напряжения обстановка в столице республики достигла в ноябре 1988 года, когда постоянные многотысячные митинги стали проводиться у Дома правительства (здание Президиума Верховного Совета и Совета Министров ГССР).

На митингах зазвучали призывы и требования о немедленном предоставлении Грузии полной независимости с выходом из состава СССР — «русско-советской империи, продолжавшей ныне курс великодержавного шовинизма Романовых» (у меня еще будет возможность сделать небольшой экскурс в историю отношений Грузии и России).

В качестве конечной цели лидерами движения ставилось свержение существующей власти в республике, «идущей на поводу у Москвы». Во время одного митинга с крыши Дома правительства даже был сорван Государственный флаг Грузинской ССР.

После выступления по грузинскому телевидению прокурора Тбилиси и обращения Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева с конца ноября несанкционированные митинги прекратились, а попытки лидеров неформальных объединений организовать их в других городах Грузии не получили поддержки у местного населения и успеха не имели.

Однако через несколько месяцев выступления возобновились: оглушительно сдетонировал так называемый «абхазский вопрос».

18 марта 1989 года в с. Лыхны Гудаутского района ГССР на санкционированном 15-тысячном митинге лиц абхазской национальности было оглашено обращение абхазской общественности в ЦК КПСС и Совет Министров СССР «О статусе Абхазской АССР» и принято постановление о восстановлении Абхазии в качестве союзной республики.

Умело используя «абхазский вопрос» и разжигая националистические страсти, лидеры «неформалов» постепенно изменили характер лозунгов и требований на организованных ими в Тбилиси митингах. От резкого осуждения «сепаратистской» политики руководства Абхазской АССР перешли к неприкрытой дискредитации КПСС, союзного правительства, призывая к ликвидации советской власти в Грузии и выходу ее из состава СССР.

Положение с каждым днем усугублялось. Чувствуя свою безнаказанность, 27 марта на митинге у здания Тбилисского государственного университета один из его организаторов, Церетели, объявил о создании новой партии — «Партии национальной независимости Грузии». Здесь же были изложены основные положения программы, которые включали упразднение советской власти в Грузии, выход ее из состава СССР, вывод советских войск с территории республики и ввод в Грузию иностранных войск. Оглашено было требование объявить Грузию независимым государством со своей национальной армией, с введением грузинской денежной единицы и созданием национального банка. На этом требования не закончились. Новая партия требовала возвращения аннексированных после «советизации» грузинских земель, переданных Турции, России, Азербайджану и Армении. Выступавший на митинге Гамсахурдия призывал упразднить Абхазскую АССР и Юго-Осетинскую автономную область.

С 4 апреля в Тбилиси начались непрекращающиеся многотысячные несанкционированные митинги у Дома правительства и в других местах города. На них, наряду с «абхазским вопросом», уже более конкретно ставились вопросы реализации идеи «независимого развития Грузии».

На митинге 6 апреля у Дома правительства было зачитано обращение к Президенту, Конгрессу США и странам — участницам НАТО с просьбой оказать помощь Грузии для выхода из состава СССР, приурочив одно из заседаний ООН ко дню суверенной Грузии, и признать 25 февраля 1921 года «днем оккупации Грузии большевистскими силами России».

На митинге в тот день выступил Церетели и объявил о создании Центрального забастовочного комитета, куда вошли представители практически всех неформальных объединений.

В связи со сложившимся положением руководство республики и министр внутренних дел ГССР обратились за помощью в союзные органы.

7 апреля 1989 года на заседании ЦК КП Грузии было принято решение «ввести в г. Тбилиси, в случае необходимости, особое положение», а в ЦК КПСС направлена шифрограмма, где, наряду с оценкой резко обострившейся ситуации, сообщалось о принятом на Бюро ЦК решении, для реализации которого потребовалось привлечение дополнительных сил МВД и войск Закавказского округа.

Из-за осложнения политической обстановки в Грузии и в связи с обращениями руководства республики за помощью в союзные органы 7 апреля 1989 года было собрано Политбюро ЦК КПСС. В нем приняли участие члены Политбюро — тт. Е. Лигачев, В. Медведев, Н. Слюньков, В. Чебриков, кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС — А. Лукьянов, С. Разумовский, Д. Язов, а также Председатель КГБ СССР В. Крючков, заместитель министра внутренних дел СССР В. Трушин и другие ответственные работники.

В ходе обсуждений участники совещания пришли к выводу о необходимости оказать правительству республики помощь для поддержания правопорядка силами и средствами МВД СССР и Министерства обороны СССР, в связи с чем руководству указанных министерств было предложено рассмотреть этот вопрос и принять соответствующие решения в пределах своей компетенции. При этом было подчеркнуто, что руководство республики должно проявлять крайнюю осмотрительность при использовании выделяемых сил и средств, принимая все меры для нормализации положения политическими методами, а также высказана рекомендация не вводить в настоящее время в Тбилиси особое положение.

В этот же день по распоряжению заместителя министра МВД СССР И. Шилова и начальника Генерального штаба Министерства обороны СССР М. Моисеева были изданы соответствующие распоряжения и директива по переброске в район Тбилиси оперативных частей внутренних войск и армейских подразделений Закавказского военного округа.

Кроме того, по распоряжению министра обороны СССР 7 апреля 1989 года в Тбилиси из Ленинакана вместе с генерал-полковником И. Родионовым прибыл первый заместитель МО СССР генерал армии К. Кочетов, которому было предложено разобраться в сложившейся обстановке и в случае необходимости оказать помощь генералу Родионову.

Между тем обстановка в столице Грузии приближалась к критической. С утра 8 апреля в основные районы проведения несанкционированных митингов — Дом правительства, здание Гостелерадио ГССР, Тбилисский государственный университет, педагогический институт — начали прибывать колонны демонстрантов. В организованном порядке к Дому правительства стали подходить вместе с педагогами и ученики средних и старших классов общеобразовательных школ, и к собравшимся обратились со следующим призывом:

«Педагоги и директора школ! Не препятствуйте участию в забастовках и демонстрациях своих учеников, не теряйте своего авторитета перед ними».

В этот день была предпринята еще одна попытка, не прибегая к крайним мерам, повлиять на критическое развитие событий, предостеречь митингующих и их лидеров от дальнейших противоправных действий. В соответствии с принятым решением утром 8 апреля город на небольшой высоте облетели две эскадрильи военных вертолетов. Затем, около 12 часов, по улицам Тбилиси разными маршрутами проследовали три колонны боевой техники, двум из которых надлежало пройти и по проспекту Руставели.

Во время движения по проспекту одной из колонн, состоящей из 10 боевых машин пехоты, митингующие стали забрасывать ее камнями, металлическими урнами и другими предметами, запрыгивать и закрывать водителям-механикам обзор. У кинотеатра «Руставели» группа бесчинствующей молодежи захватила патрульную автомашину ГАИ «Нива» и, развернув ее поперек проезжей части в непосредственной близости от двигающейся БМП, спровоцировала наезд последней на «Ниву», а ее водителя — старшину милиции Магалдадзе, избив, пытались заставить лечь под БМП.

Второй колонне бронетехники не удалось проследовать по проспекту, поскольку при въезде на него с площади Республики группа демонстрантов, заняв всю проезжую часть, воспрепятствовала движению боевых машин.

Учитывая сложившуюся взрывоопасную ситуацию, на бюро ЦК КП Грузии было принято решение о пресечении несанкционированного митинга у Дома правительства «с помощью милиции, войск МВД и подразделений Советской Армии» с возложением руководства по проведению этой операции на командующего войсками ЗакВО генерал-полковника И. Родионова.

Следует отметить, что никаких указаний о назначении Родионова руководителем операции от Министерства обороны СССР не поступало, однако требования Устава гарнизонной и караульной служб Вооруженных сил СССР обязывали генерал-полковника И. Родионова принять командование всеми войсками, силами и средствами, выделенными для наведения порядка в городе.

В соответствии с этим Уставом, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета СССР, при совместном расположении в гарнизоне воинских частей Советской Армии, войск КГБ СССР и МВД СССР все они подчиняются начальнику гарнизона, который назначается приказом командующего войсками военного округа.

Таким образом, именно генерал-полковник И. Родионов, обладая, как командующий войсками ЗакВО и старший по воинскому званию, всеми правами начальника гарнизона, должен был возглавить руководство операцией, и решение бюро ЦК КП Грузии по этому вопросу было правомерным.

В 17 часов 30 минут того же дня состоялось заседание членов Совета обороны (Д. Патиашвили, Б. Никольский, О. Черкезия, З. Чхеидзе, Г. Гумбаридзе) с участием представителей военного командования (К. Кочетов, И. Родионов, А. Новиков) и руководителей правоохранительных органов (Ш. Горгодзе, А. Каранадзе, В. Шарашенидзе, И. Шошиашвили), на котором политическая обстановка в республике была оценена как крайне обостренная, «граничащая с катастрофической». В ходе заседания его участники еще раз единодушно высказались за необходимость «принятия быстрых и решительных мер в рамках закона для восстановления нормальной жизни и деятельности республики». Кроме того, было определено примерное время проведения операции — в ночь на 9 апреля 1989 года, учитывая, что в предыдущие дни на площади у Дома правительства в эти часы оставалось наименьшее количество людей. Совету Министров ГССР было предложено подготовить и издать соответствующее постановление как правовую основу для действий органов МВД и привлеченных воинских подразделений по наведению общественного порядка.

В соответствии с изданным Советом Министров ГССР распоряжением МВД ГССР «с привлечением военнослужащих внутренних войск и Советской Армии» предписывалось принять дополнительные меры по поддержанию общественного порядка — удалить митингующих с площади перед Домом правительства и закрыть свободный доступ граждан к указанному правительственному учреждению, а «к организаторам и активным участникам несанкционированных массовых мероприятий принять установленные законные меры». Аналогичные меры предписывалось осуществить на территории, прилегающей к зданию Гостелерадио ГССР, и, при необходимости, в других местах города.

Тем временем на проспекте Руставели группы молодежи стали захватывать в городе большегрузные автомобили с щебнем и другими стройматериалами, автобусы и троллейбусы, которые перегоняли на проспект для его блокирования как со стороны площадей Ленина и Республики, так и со стороны прилегающих к проспекту улиц. Всего с этой целью митингующими было использовано 29 единиц транспорта, захват которого сопровождался угрозами в адрес водителей.

Предпринятые работниками ГАИ попытки разблокировать проспект и прилегающие к нему улицы пресекались митингующими, которые активно противодействовали сотрудникам милиции, высказывали в их адрес угрозы и подвергали оскорблениям.

Вечером среди митингующих стало появляться все больше людей в нетрезвом состоянии. Массовую доставку на митинг спиртных напитков и наличие среди митингующих большого количества пьяных в ходе дальнейшего расследования подтвердили многочисленные свидетели.

Операцию по пресечению несанкционированного митинга у Дома правительства предусматривалось начать в 4 часа 9 апреля 1989 года, для чего сосредоточить основные силы на площади Ленина в 3 часа 30 минут.

Согласно существующим нормам, внутренние войска были экипированы следующим образом: стальные каски, бронежилеты, резиновые палки, пластиковые и металлические щиты, офицеры были вооружены личным оружием.

Преданные парашютно-десантные подразделения были снабжены положенными по штату стальными касками, бронежилетами, малыми пехотными лопатами, офицеры и прапорщики вооружены штатным оружием.

Всего к участию в операции помимо работников республиканской милиции привлекалось 2300 человек, шесть БТРов, восемь БМП, два санитарных автомобиля и четыре пожарных машины. При планировании операции предполагалось применить в случае необходимости против митингующих струи воды из пожарных машин, однако впоследствии было решено использовать пожарные расчеты только при поджогах техники или возникновении пожаров в ходе операции.

Примерно в 3 часа ночи подполковник Гвенцадзе по распоряжению главы МВД республики генерал-лейтенанта Ш. Горгодзе выступил перед собравшимися у Дома правительства и предложил покинуть площадь, предупредив, что в случае продолжения несанкционированного митинга для его пресечения будут использованы войска. Однако митингующие это предупреждение проигнорировали. Тогда в 3 часа 16 минут перед ними выступил Патриарх — католикос всея Грузии Илия II. Он обратился к собравшимся с просьбой прекратить митинг, предупредив о реальной опасности, до которой «осталось несколько минут».

Услышав этот призыв, один из организаторов митинга — Церетели, находившийся в помещении медпункта в Доме художника, с криком: «Кто дал ему (т. е. Патриарху) право распоряжаться людьми?!» — выбежал на площадь, завладел микрофоном и с целью не допустить прекращения митинга стал призывать людей не покидать площадь, остаться верными данной клятве.

После неоднократных предупреждений о применении силы, когда стало уже совершенно очевидным, что войска и военная техника вскоре двинутся по проспекту к Дому правительства для пресечения митинга, на площади через звукоусиливающую аппаратуру в 3 часа 50 минут зазвучала музыка, в отдельных местах проспекта небольшие группы демонстрантов начали танцевать.

Специально подготовленная звукозапись танцевальных мелодий и одновременно организованные в нескольких местах танцы, явно показное и неестественное в минуты грозящей опасности веселье свидетельствует о том, что лидеры неформальных объединений, действуя по заранее разработанному сценарию, стремились придать митингу видимость безобидной мирной манифестации.

В 4 часа ночи 9 апреля 1989 года, как это предусматривалось планом, подразделения 4-го мотострелкового полка (МСП) медленно двинулись к Дому правительства.

Практически с первых минут движения военнослужащие десантных подразделений подверглись нападению со стороны митингующих. Еще до соприкосновения боевых порядков 4-го МСП с участниками митинга на площади перед Домом правительства от ударов камнями, бутылками и другими предметами получили телесные повреждения различной степени тяжести 6 воинов-десантников.

При проходе бронетранспортеров (4 часа 05 минут) митингующие, пропустив боевую технику по проспекту, вновь сомкнулись. Войсковые цепочки 4-го МСП после неоднократных остановок и обращений подполковника Бакланова через радиомегафон к участникам митинга с предложением покинуть проспект и предупреждением в случае отказа о применении силы в 4 часа 06 минут вошли в соприкосновение с митингующими в районе правого крыла Дома правительства, пытаясь потеснить их вдоль проспекта с помощью щитов.

Установлено, что еще 8 апреля организаторы митинга готовились к активному отпору силам правопорядка, для чего формировали группы спортсменов, физически крепких мужчин, владеющих приемами борьбы. Непосредственно перед началом операции эти лица встали в первых рядах митингующих и еще до соприкосновения с военнослужащими внутренних войск начали забрасывать их бутылками, камнями и другими предметами, а затем оказали яростное сопротивление, используя палки, металлическую арматуру, ножи, пики и т. д.

Военнослужащие продолжали медленно теснить толпу вдоль проспекта в направлении площади Республики. Сопротивление митингующих становилось все более ожесточенным. Вот свидетельства студента 4-го курса Политехнического института: «Я лично разломал скамейку у 1-й средней школы и с этим колом пошел крушить солдатские головы, правда жаль, что они были в шлемах, иначе я не одного бы послал на тот свет… Часть солдат была окружена нашими грузинскими ребятами, среди которых были спортсмены, занимающиеся каратэ, дзюдо, боксом. Эти ребята достаточно быстро расправились с солдатами. Шла драка насмерть, было пролито много крови — и нашей, и солдатской. Я подключился к этим ребятам. Сам я 10 лет занимался вольной борьбой. Ребята отнимали дубинки, ломали щиты и укладывали солдат штабелями на землю…».

Наряду с наличием у экстремистски настроенной части митингующих заранее приготовленных орудий нападения в виде металлических стержней, пик, ножей, у них имелось и огнестрельное оружие.

Продолжая преодолевать упорное сопротивление бесчинствующей толпы, личный состав 4-го МСП примерно к 4 часам 30 минутам закончил освобождение площади от митингующих. К этому времени на лестнице, площадке и газонах перед входом в Дом правительства — у левой части его фасада, где ранее возникла большая давка, — были обнаружены 16 погибших и многочисленные пострадавшие, которым немедленно оказывалась помощь милицией, военнослужащими и прибывшим персоналом «скорой помощи».

После вытеснения митингующих от Дома правительства внутренние войска, продолжая выполнение поставленной задачи, подошли к рубежу улиц Джорджиашвили и Леси Украинки. В этом районе они вновь встретили организованное и ожесточенное сопротивление большой группы мужчин-демонстрантов (от одной до нескольких тысяч человек). Помимо забрасывания боевых порядков войск камнями, бутылками и другими предметами в отношении военнослужащих были применены пики, ножи, обрезки металлических труб, бутылки с зажигательной смесью. В солдат бросали различными тяжелыми предметами из окон, с балконов и крыш жилых домов. Вследствие этого продвижение войсковых шеренг приостановилось, солдаты, защищаясь от множества летящих предметов, вынуждены были сгруппироваться и укрыться щитами. Не менее 40 военнослужащих получили телесные повреждения различной степени тяжести.

В этой исключительной ситуации, когда жизни и здоровью военнослужащих угрожала реальная опасность, генерал-майор Ефимов с целью предотвращения более тяжких последствий, в полном соответствии с Уставом боевой службы внутренних войск, отдал приказ на применение спецсредств «Черемуха».

Подполковник Бакланов по радиомегафону призвал митингующих к прекращению сопротивления и предупредил их, что в противном случае будут применены слезоточивые вещества. Однако это никаких результатов не принесло.

После этого специальным расчетом были применены 15 единиц «Черемухи-6», что позволило рассредоточить бесчинствующую толпу. Аналогичная ситуация сложилась на проспекте Руставели и в районе улиц Луначарского и Чавчавадзе, где, по решению генерал-майора Ефимова и подполковника Бакланова, были использованы три единицы «Черемухи-4» и семь единиц «Черемухи-5».

При выходе к площади Республики войска вновь встретили яростное сопротивление митингующих, действовавших в основном из-за баррикады, составленной из большегрузных машин, троллейбусов и автобусов. Отсюда они забрасывали военнослужащих камнями, металлическими и деревянными предметами. Число раненых на проспекте Руставели солдат увеличилось до 187. Не дало никаких результатов и применение двух единиц «Черемухи-4». Тогда подполковник Бакланов отдал распоряжение на использование четырех единиц изделия К-51, после чего толпа рассеялась.

В 5 часов 10 минут вытеснение митингующих с проспекта Руставели было завершено. В результате организованных противоправных действий митингующих было травмировано 187 военнослужащих.

В дальнейшем было установлено, что давка среди митингующих началась в момент появления на площади боевых порядков 4-го МСП, а затем постоянно усиливалась вследствие возникшей паники.

Нa ступеньках Дома правительства сидели и лежали люди, поддавшиеся на призывы организаторов митинга не покидать его, на них стали падать отступавшие, и именно в этом месте возникла наибольшая давка, в которой погибли либо получили телесные повреждения демонстранты.

После пресечения несанкционированных митингов у Дома правительства и здания Гостелерадио ГССР в течение дня 9 апреля обстановка в Тбилиси продолжала оставаться напряженной. По городу распространились слухи о многочисленных жертвах, экстремистски настроенные элементы настойчиво призывали к «отмщению», пытались противодействовать предпринимаемым воинскими подразделениями и органами милиции мерам по наведению порядка.

В целях стабилизации положения в тот же день Указом Президиума Верховного Совета Грузинской ССР в Тбилиси был введен комендантский час.

Центр занимал странную и непоследовательную позицию. Политбюро, и в первую очередь Горбачев, требовали нормализации обстановки в республике, и в то же время ЦК Компартии Грузии (Патиашвили, а затем и Гумбаридзе) обвинялся в излишней драматизации событий.

Постоянная формула Генсека «не следует драматизировать события» сковывала руководителей, не давала им принимать решения, а средства массовой информации, которые практически все были органами ЦК КПСС, боялись показать истинное лицо происходящего. В результате люди получали явно тенденциозную информацию, видели все в ложном свете, верили слухам. Любимое же выражение Горбачева «процесс пошел» можно было истолковывать по-разному. Применительно к описываемым событиям — куда он пошел? В сторону развала великой державы и уничтожения существующего строя.

Москва рекомендовала не допускать конфронтации и не гасить «процесс» (!) и в то же время приказывала держать войска наготове, не допуская погромов или захвата правительственных учреждений. Это было указание Горбачева, который, находясь тогда в Англии, постоянно поддерживал связь с Москвой и был полностью в курсе дела. Ни одна команда не поступала в Тбилиси без согласования с ним.

До сих пор возникает вопрос: почему Шеварднадзе и Разумовский не вылетели в Тбилиси, как предписывал Горбачев? Кто и зачем отменил принятое поздно вечером 7 апреля решение о поездке? Плохо верится, что она была отменена по просьбе Первого секретаря ЦК Компартии Грузии. Вряд ли теперь кто-либо узнает истинное положение дел в те трагические дни, но я лично полагаю, что это была игра Шеварднадзе и Горбачева. Шеварднадзе не хотел находиться в гуще событий, где волей-неволей ему пришлось бы принимать какие-либо решения. Горбачев, выводя из «игры» своего друга, фактически оставил руководство Грузии один на один с проблемой, а заодно подставил и армию, которую не любил, да и побаивался.

Первым 9 апреля прибыл в Тбилиси заместитель Председателя КГБ Ф. Бобков, и только к вечеру того же дня — Шеварднадзе и Разумовский. Поздно вечером состоялось бюро ЦК Компартии Грузии. Было решено разоблачить роль подлинных провокаторов, выяснить, кто собрал людей и организовал их противоправные действия.

Об этом говорили ночью, а утром события были истолкованы совсем по-иному. Весь удар был направлен на армию. Генерала Родионова, прекрасного человека и высокого профессионала, честно выполнявшего свой долг, сделали козлом отпущения. Уже не было и речи об ответственности Гамсахурдия и его сподвижников. Вскоре все они оказались на свободе и даже получили разрешение на участие в выборах в Верховный Совет Грузии. Во всем была виновата Москва, армия и Патиашвили.

И. Родионов, как дисциплинированный военный, не мог рассказать о роли Генсека в этой истории. Горбачев же занял позицию человека, ничего не ведающего. Кстати, это не единственный пример его «двойственности». У Горбачева появилась с тех пор новая формула: «Надо наводить порядок. Действуйте, я вас поддержу». Как он поддержит армию и руководство Грузии, мы сможем увидеть, когда тбилисские события будут обсуждаться по материалам «Комиссии Собчака» на Съезде народных депутатов.

Первый Съезд народных депутатов СССР открылся 25 мая 1989 года в 10 часов. В это утро в Кремлевском Дворце съездов собралось 2155 народных депутатов.

Я сейчас не намерен анализировать и давать оценку деятельности этого нового органа власти. В ходе работы съезда я спросил у Горбачева, кто был автором идеи образования этого органа. Вразумительного ответа я не получил, но совершенно очевидно — и я в этом уверен, — что основным идеологом его создания явился «прораб перестройки», а вернее, «прораб разрушения» А. Н. Яковлев.

Фактически была официально организована большая митинговая площадка. Было бы наивно думать, что более 2000 депутатов могли заниматься законотворческой работой, осмысливать каждую фразу, проводить необходимые согласования и т. д.

Некоторые полагали, что съезд будет вырабатывать политическую линию государства, направленную на созидание, а Верховный Совет, избранный съездом, облечет ее в форму законов. То были честные, но наивные люди.

Определенные же силы увидели в этом новообразовании времен перестроечной романтики перспективу проведения разрушительных действий в отношении страны, КПСС, органов государственной власти, общественного строя. Понимал ли Горбачев, что он своими руками создал прекрасную возможность окончательно срубить дерево государственного устройства? Думаю, что да, понимал. Не такой он был глупый.

Этим воспользовались Ельцин, Попов, Афанасьев, Старовойтова, Собчак и многие другие. Некоторых из них уже нет в живых, другие получили все, что хотели, и живут потихоньку, а иные рвут свои поредевшие седые волосы и говорят, что не ожидали подобных результатов. Теперь они стали государственниками и проповедниками твердой власти.

Создав условия для деструктивных сил, используя их для своих далеко идущих целей — изменения общественного строя, ликвидации КПСС и т. д., Горбачев не рассчитывал, что этот поток снесет и его как главу великого государства.

Работа съезда транслировалась по телевидению. Можно себе представить, как вся страна на протяжении двух недель день и ночь смотрела этот спектакль, да и депутаты, зная, что идет трансляция, вели себя соответственно. Шло массированное наступление на органы власти. Через два года плод созрел и упал к ногам Ельцина и его сотоварищей. Что было в последующие десять лет — всем известно. «Демократ» Ельцин разрушил единое мощное государство, расстрелял парламент, разогнал Советы, загнал в нищету подавляющее большинство народа, создал благоприятную среду для коррупции, преступности, разграбления народного достояния и т. д. У меня сохранилась газета, где А. Сахаров — наивный политик — несет на груди плакат с надписью «Вся власть Советам!». Проснулся бы он!

В день открытия съезда режиссер-постановщик киностудии «Грузия-фильм», а по совместительству депутат Шангелая поднял вопрос о произошедшем в Тбилиси 9 апреля и предложил посмотреть видеофильм о тех трагических событиях. В заключение всю ответственность он возложил на генерала И. Родионова: «И последнее. Вследствие этой — другого слова я не нахожу — военной карательной акции погиб к сегодняшнему дню 21 человек, более 4 тысяч человек обратились за врачебной помощью, более 3 тысяч отравлены, сотни покалечены и ранены. Этой акцией руководил генерал Родионов. Я не думаю, что к лицу нашему Съезду такой депутат в наших рядах. Вот что я хотел заявить. Спасибо. (Аплодисменты.)».

Такова была трактовка событий.

В конечном итоге было принято решение создать специальную комиссию по расследованию тбилисских событий, и на своем заседании 31 мая Съезд приступил к ее формированию. Обстановка была накаленная.

Одни заявляли, что нет необходимости создавать комиссию съезда, так как уже была создана комиссия Верховного Совета СССР и она во всем разобралась.

Другие (казахская делегация) упорно настаивали, чтобы председателем комиссии стал член Политбюро А. Н. Яковлев.

Депутат М. Полторанин, политический обозреватель Агентства печати «Новости» и близкий в то время соратник Ельцина, предложил избрать председателем комиссии Н. Назарбаева. Кстати, в своем выступлении Нурсултан Абишевич дал этим событиям взвешенную оценку.

Для того чтобы представить атмосферу, в которой проходило это обсуждение, я приведу фрагмент стенограммы:

«Депутат (не представился): „Мои совесть и убеждения (Аплодисменты.) не позволяют мне сотрудничать с убийцей. (Шум в зале.). Поэтому я слагаю с себя полномочия депутата до тех пор, пока среди нас находится генерал Родионов. (Шум в зале.)“».

В конечном итоге комиссию утвердили, а председателя поручили избрать ее членам. Вот так во главе комиссии съезда стал «демократ» первой волны, приснопамятный Собчак. Много бед наделал этот говорун. История уже вынесла приговор этому деятелю.

Прежде чем говорить о дальнейшем развитии и оценке тбилисских событий, я бы хотел остановиться на истории взаимоотношений России и Грузии.

Осмысливая происходящее в Грузии в 80–90-х годах ушедшего столетия, зададим себе вопрос: как Грузия оказалась в составе России, а затем СССР, на каких условиях она была присоединена к России?

Еще в XVII веке, во времена Михаила Федоровича, первого царя династии Романовых, началось движение отдельных княжеств Грузии по переходу их в русское подданство.

Новый импульс к сближению России с народами Кавказа дала деятельность Петра I. Целая серия переговоров с феодалами Грузии, отправка воинских частей в Закавказье вынудили иранского шаха пойти на уступки.

В 1763 году императрица Екатерина II подписала указ о поселении в урочище Моздок крестившихся осетин. Здесь же стали возводить крепость, в которой разместились русские войска. В этот район началось переселение казаков с Дона и Волги, а затем под Моздок стали переезжать ингуши и кабардинцы. Все это отражало прорусские настроения среди горских народов Кавказа.

Как известно, в декабре 1782 года царь Картли-Кахетии Ираклий II и царь Имеретии Соломон I обратились к Екатерине II с просьбой о принятии их владений под покровительство России. В начале 1783 года в крепости Георгиевск на Северном Кавказе был подписан договор об установлении протектората России над Восточной Грузией. Георгиевский трактат был бессрочным. Цари Восточной Грузии обещали защищать на своей территории права российских подданных и нести вольную службу для пользы России. В свою очередь России были даны права в управлении и льготы в торговле.

В конце XVIII века в Грузию вторглись войска шаха Ирана. Существование грузинских княжеств оказалось под вопросом. Протекторат России не мог служить надежной гарантией безопасности.

В 1800 году преемник Ираклия II Георгий XII обратился в Петербург с просьбой о вступлении в российское подданство. Царь Павел I 18 января 1801 года подписал манифест о присоединении Грузии к России.

Выдающийся грузинский общественный деятель и писатель И. Г. Чавчавадзе так писал о вступлении русских войск в Тбилиси:

«Покровительство единоверного великого народа рассеяло вечный страх перед неумолимыми врагами. Утихомирилась давно уже не видевшая покоя усталая страна, отдохнула от разорения и опустошения, от вечных войн и борьбы. Исчез грозный блеск занесенного над страной и нашими семьями вражеского меча. Исчезли полыхающие пожары, в которых гибли дома и имущество наших предков, канули в вечность грабительские набеги, оставившие лишь страшное, потрясающее воспоминание. Наступило новое время, время покоя и безопасной жизни для обескровленной и распятой на кресте Грузии».

Спустя пять лет в ходе русско-турецкой войны согласно Сан-Стефанскому мирному договору Россия приобрела Аджарию и Западную Армению. Так завершилось формирование границы России в Закавказье.

В 1983 году, работая Секретарем ЦК КПСС, я был свидетелем, как упорно настаивал первый секретарь ЦК Компартии Грузии Э. Шеварднадзе на проведении в стране широкомасштабного юбилея «Георгиевского трактата». Его мотивы были весомы — два столетия назад Грузия добровольно вошла в Россию и с тех пор живет в дружной семье народов СССР.

Наступил 2003 год, но почему-то господин Шеварднадзе уже не настаивал на проведении 220-летнего юбилея. В это время он пригревал террористов в своем ущелье, обнимался с американскими генералами, без оглядки рвался в НАТО. Такова его «вечная дружба».

Революция 1917 года, гражданская война, разрушение Российской империи вызвали стремительные центробежные силы. Образовалось большое количество суверенных государств.

Однако по окончании гражданской войны начался трудный процесс реформирования постимперского пространства, который закончился 30 декабря 1922 года принятием Декларации и Договора об образовании СССР.

12 марта 1922 года полномочная конференция представителей Социалистических Советских Республик Азербайджана, Армении и Грузии «исходя из провозглашенного великой пролетарской революцией права народов на самоопределение, признавая независимость и суверенность каждой из договаривающихся сторон и сознавая необходимость сплотить свои силы в целях обороны и в интересах хозяйственного строительства, постановила, что отныне Социалистические Советские Республики Азербайджана, Армении и Грузии вступают между собой в тесный военный, политический и экономический союз».

Кампания по оформлению Закавказской федерации была закончена в ноябре 1921 года. Все Советы Грузии, Азербайджана и Армении единодушно высказались за ее образование. Пленум Закавказского краевого комитета партии 23 февраля 1922 года принял решение о созыве полномочной конференции представителей ЦИК Азербайджана, Армении и Грузии.

Конференция состоялась в Тифлисе 11–12 марта 1922 года. Она приняла Союзный договор Закавказских Советских Социалистических Республик. А затем, как известно, представители ЗСФСР вместе с коллегами из РСФСР, УССP и БССР подписали Декларацию об образовании СССР.

Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика просуществовала до февраля 1937 года.

Обращает внимание особый в те годы подход руководства партии к вопросам государственного строительства в Закавказье. Он резко отличался от политики, проводимой в РСФСР по этому вопросу. В письме закавказским коммунистам В. И. Ленин характеризовал его так:

«Больше мягкости, осторожности, уступчивости по отношению к мелкой буржуазии, интеллигенции и особенно крестьянству. Использовать экономически всячески, усиленно, спешно капиталистический Запад в политике концессий и товарообмена с ним. Надо это сделать широко, твердо, умело, осмотрительно, используя это всячески для улучшения положения рабочих и крестьян, для привлечения к строительству хозяйства интеллигенции.

Более медленный, более осторожный, более систематический переход к социализму — вот что возможно и необходимо для республик Кавказа в отличие от РСФСР. Вот что надо понять и уметь осуществить в отличие от нашей тактики».

Подобная позиция была высказана им и в марте 1921 года в письме к Г. К. Орджоникидзе: «Необходима особая политика уступок по отношению к грузинской интеллигенции и мелким торговцам. Надо понять, что их не только нерасчетливо национализировать, а надо пойти на известные даже жертвы, лишь бы улучшить их положение и оставить им возможность вести мелкую торговлю…

Прошу напомнить, что и внутренние, и международные условия Грузии требуют от грузинских коммунистов не применения русского шаблона, а умелого и гибкого создания своеобразной тактики, основанной на большей уступчивости всяческим мелкобуржуазным элементам».

Известно, что во второй половине 1922 года возникло острое противоречие между ЦК РКП(б) и ЦК КП Грузии. Основа конфликта заключалась в том, что Сталин, Орджоникидзе, Дзержинский выступали за создание жестко централизованного государства. Члены ЦК КП Грузии настаивали на предоставлении большей самостоятельности национальным регионам. Полемика с обеих сторон носила грубую форму, сопровождалась навешиванием ярлыков и оскорблениями. Закончилось это рукоприкладством Орджоникидзе в отношении А. Кабахидзе, который назвал Серго «сталинским ишаком».

Ленин, как известно, был глубоко возмущен «русским рукоприкладством» Орджоникидзе и снисходительностью к нему Дзержинского, расследовавшего этот факт. Ленин потребовал «защитить российских иноверов от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».

Под сильным воздействием так называемого «грузинского инцидента» в декабре 1922 года была напечатана работа (письмо) В. И. Ленина «К вопросу о национальностях, или „об автономизации“». Он сформулировал свое понимание интернационализма применительно к русской нации:

«…Необходимо отличать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной, национализм большой нации и национализм нации маленькой.

По отношению ко второму национализму почти всегда в исторической практике мы, националы большой нации, оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия, и даже больше того — незаметно для себя совершаем бесконечное количество насилий и оскорблений.

Поэтому интернационализм со стороны угнетающей или так называемой „великой“ нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически.

Вот почему в данном случае коренной интерес пролетарской солидарности, а следовательно, и пролетарской классовой борьбы требует, чтобы мы никогда не относились формально к национальному вопросу, а всегда учитывали обязательную разницу в отношении пролетария нации угнетенной (или малой) к нации угнетающей (или большой)».

Я вынужден привести здесь большие выдержки из работы Ленина, так как в национальных вопросах советские политические деятели длительное время ориентировались на эту работу.

В апреле 1923 года состоялся XII съезд РКП(б). На нем полную поддержку получила ленинская трактовка интернационализма. «Нельзя даже подходить здесь с точки зрения равенства наций… — утверждал Н. И. Бухарин. — Наоборот… мы в качестве бывшей великодержавной нации должны идти наперерез национальным стремлениям и поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям… Только идя наперерез, только при такой политике, когда мы себя искусственно поставим в положение более низкое по сравнению с другим, только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций».

Сделанный Лениным перекос в сторону «угнетенных» наций поставил «угнетающую» нацию — русский народ — в неравное положение в политической системе государства.

Ленинская линия четко выполнялась в годы советской власти. В РСФСР, где проживало большинство русских, они же и оказались в худшем положении, чем жители остальных республик Советского Союза. Россия производила материальных ценностей больше, чем потребляла. Разница уходила для подтягивания национальных «окраин».

В результате социально-экономическое положение во многих сферах жизни в РСФСР было хуже, чем в других республиках. Как они это оценили, можно сделать вывод по тбилисским событиям, по всплеску национализма в Узбекистане, Казахстане, Азербайджане, Украине, Прибалтике.

В конечном итоге подобная ситуация подготовила почву для принятия решения парламента РСФСР о «суверенитете», а остальных республик — о выходе из состава единого государства. Вот так был разрушен Советский Союз, вот так взрываются мины замедленного действия, заложенные в основание фундамента СССР в далекие 20-е годы теперь уже прошлого века.

Последний раз проблема взаимоотношений союзных республик СССР рассматривалась в декабре 1925 года на пленуме ЦК РКП(б). В связи с переименованием партии во всесоюзную встал вопрос: не создать ли российскую компартию? Орджоникидзе полагал, что если будут компартии Украины, Грузии и т. д., то это приведет к необходимости создания Российской Коммунистической партии. Эту идею поддержали Калинин и Ворошилов. Сталин ее отверг. Его поддержал Троцкий, заявивший, что создание особой российской партии было бы величайшей опасностью, которая может привести к возрождению национальных предрассудков у рабочих и крестьян преобладающей нации.

В рамках созданной тогда политической структуры русские были лишены возможности представлять свои интересы как единая общность.

Я специально привел данные из некоторых работ по так называемой «оккупации» Грузии, да и других республик имперской Россией. Время покажет, к какому берегу «прижмется» Грузия в будущем.

Комиссия Съезда народных депутатов СССР по расследованию тбилисских событий в составе 24 народных депутатов избрала председателя — А. Собчака и ответственного секретаря — не менее известного С. Станкевича. Как ни парадоксально, но впоследствии, вкусив власть, один — в Ленинграде, другой — в Москве, они пустились в бега: один — во Францию, другой — в Польшу. Но это будет потом, через несколько лет, а тогда они были ведущими ниспровергателями существующего строя.

В конце июня комиссия отбыла в Тбилиси и приступила к расследованию. По итогам работы было подготовлено заключение, которое подписали все члены комиссии, и доклад Собчака Съезду народных депутатов.

Нет необходимости полностью цитировать эти документы. Остановлюсь только на некоторых утверждениях и прокомментирую их. Следует отметить, что часть положений официального заключения комиссии не совпадает с тезисами выступления Собчака. Так, в устном докладе Съезду 24 декабря 1989 года он сообщал, что события 9 апреля 1989 года нужно рассматривать в контексте общих процессов национальных и демократических движений, которые происходят в стране. Таким образом, он превращал агрессивно действовавших националистов чуть ли не в героев «перестройки».

Впрочем, и комиссия была вполне снисходительна к ним. Она отмечала, «что в ходе расследования не было выявлено террористических актов, не установлены факты, свидетельствующие о реальных попытках захвата власти, случаях насилия или покушения по политическим мотивам в отношении работников советских и партийных органов».

Комиссия сделала вывод, что политическую и иную ответственность за трагические события несут секретари (к тому времени уже бывшие) ЦК Компартии Грузии — Д. Патиашвили и Б. Никольский. Ответственность за нарушения и просчеты возлагалась также на генералов К. Кочетова, И. Родионова, Ю. Ефимова. Министра внутренних дел Грузии Ш. Горгодзе, который в силу своего положения обязан был обеспечить порядок и спокойствие в городе, только немного пожурили. Для приличия упомянули и о зачинщиках и организаторах этих массовых беспорядков — Гамсахурдия, Церетели и др. Но все это было сказано мимоходом. Серьезной оценки их действиям не дали.

И в то время, и особенно сейчас, спустя много лет, стало совершенно очевидно, что комиссия заняла одностороннюю позицию.

После доклада Собчака выступил Главный военный прокурор СССР А. Катусев. По некоторым позициям он не согласился с выводами комиссии и дал им свое толкование. Может быть, поэтому Съезд и принял решение не публиковать его выступление.

Наибольшие разногласия возникли по вопросу применения саперных лопаток, использования отравляющих средств и причины гибели людей в тот день.

О саперных лопатках

Как известно, сложившееся положение потребовало ввести в действие парашютно-десантный батальон. Одна рота численностью 59 человек была в соприкосновении с толпой всего 10 минут. Командование приказало не выдавать солдатам автоматы и штык-ножи. Саперные лопатки стали единственным средством самозащиты солдат.

Командир парашютно-десантного батальона дал команду защищаться от летящих в них предметов саперными лопатками. Сообщения о том, что десантники преследовали людей, разбегавшихся по проспекту Руставели, и били их саперными лопатками, являются вымыслом. От ударов могли пострадать только нападавшие на десантников боевики. Между прочим, эксперты-медики выявили всего 7 человек, пострадавших от злополучных лопаток. Тогда как только среди десантников ранения различной степени тяжести получили 30 человек.

Об отравляющих веществах

Тбилисские медики в первые же дни указали во врачебных свидетельствах, что 12 человек погибли в результате асфиксии (от сдавливания). Вопреки этому на основании заключения патологоанатома Деканосидзе появились выводы, будто причиной смерти стало также отравление химическими веществами. Явно не научное заключение вынудило следователей допросить Деканосидзе, и она нашла мужество признать, что при описании обстоятельств гибели использовала слухи, а в выводах вышла за пределы своей компетенции. Ложность ее заключения убедительно показали высококвалифицированные эксперты. Следователи в строгом соответствии с законом получили, оформили и направили в экспертные учреждения одежду погибших. Эксперты категорически отвергли версию отравления.

Что же происходило на самом деле? Как было уже сказано, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением, военное руководство приняло решение применить против нападающих химические спецсредства «Черемуха» и «К-51». О готовности использовать спецсредства митингующих заранее предупредили через мегафон, их в очередной раз призвали разойтись. Однако они не вняли предупреждению.

Получив соответствующий приказ, командир подразделения из сигнального пистолета отстрелил в направлении проспекта Руставели три единицы «Черемухи-4». Но это не возымело на боевиков никакого действия, они продолжали нападать на войсковые цепочки и препятствовать их продвижению. В связи с этим по мере подхода к площади Республики было выпущено еще 24 единицы «Черемухи» различной модификации. При выходе с проспекта Руставели на площадь Республики, когда сопротивление со стороны боевиков вновь усилилось, были применены четыре единицы «К-51», одна из которых не сработала. В результате отряды боевиков, непосредственно нападавшие на военнослужащих, были рассеяны.

Позже, объясняя причины своего решения применить спецсредства, полковник Бакланов сказал: «Разъяренная толпа забросала нас градом камней, бутылок, металлических прутьев, а по бронетранспортерам бросали деревянные скамейки, разбили все фары, габаритные огни. У личного состава было разбито 30 % щитов… Автобус с ранеными был забит полностью. Бесчинствующие митингующие разбили стекла в автобусе и санитарных машинах. Я доложил об этом генералу Ефимову и по его приказу дал майору Маслову задание применить специальные средства „Черемуха“».

Вопреки усиленно распространяемым слухам о применении войсками отравляющих веществ, использовании ими противогазов и т. п., никаких подобных средств они не имели и не применяли. Наши «Черемуха» и «К-51» относятся к «полицейским газам» и используются для противодействия правонарушителям. Согласно Женевскому протоколу о запрещении применения на войне ядовитых и удушающих газов (1925 г.) и Документу ООН (03.02.89 г.), эти вещества не относятся к химическому оружию.

По заключению специальной судебно-химической экспертизы, в работе которой принимали участие представители ООН, применение спецсредств 9 апреля не создавало угрозы для жизни и здоровья митингующих. Опасной концентрации «Черемухи» и «К-51», тем более каких-либо иных отравляющих веществ, эксперты не обнаружили.

Оценка ущерба здоровью и причина гибели людей

По данным Минздрава Грузинской ССР, во время операции и после нее в больницы Тбилиси поступил 251 человек, из них — 183 госпитализированы. По данным Генпрокуратуры СССР, в этих событиях пострадали 189 военнослужащих. Трагический результат состоял в том, что 16 участников погибли на месте происшествия, а трое вскоре скончались в больнице.

Вокруг этих смертей, как и вокруг саперных лопаток, было много домыслов и спекуляций. В действительности же по призыву Гамсахурдия часть митингующих села на асфальт и ступени лестницы перед Домом правительства. Когда возникла паника, то сидящие не могли подняться, их просто затоптала толпа.

Причины гибели и нанесения ущерба здоровью людей были в полной мере использованы теми, кто стремился манипулировать человеческими чувствами в своих политических целях для маскировки собственной подстрекательской роли.

Немало лет прошло после трагических событий 9 апреля 1989 года. По мнению многих российских политиков, Тбилиси стал своего рода полигоном для отработки тактики действий по дискредитации органов государственной власти и деморализации армии.

За прошедшие годы в Грузии произошли большие политические катаклизмы. Эдуард Амвросиевич добился своего. Свергнув Гамсахурдия, он стал президентом страны. По-видимому, его расчет был на поддержку зарубежных друзей — известных государственных деятелей, которые ему и Горбачеву весьма и весьма обязаны. Он полагал, что потоки долларов потекут в Грузию и она станет цветущим краем. Этого не произошло. Дорого заплатила Грузия, чтобы привести Гамсахурдия к власти, и еще дороже — за Шеварднадзе. Полагаю, что и за «цветную» революцию во главе с Саакашвили будет расплачиваться простой народ.

Более четверти века я знаю господина Шеварднадзе лично. Все эти годы я внимательно изучал этого человека. Он — неординарная личность. Но его неординарность не в таланте, не в глубине знаний, не в политической яркости. Этот «белый лис», как его называют в средствах массовой информации, всегда отличался невероятной изворотливостью, приспособленчеством, непомерной лестью к вышестоящим руководителям. Он хорошо приспособился к советскому социалистическому строю и так же легко, как хамелеон, поменял кожу на капиталистическую.

Недавно я прочитал стенограмму выступления Шеварднадзе на XXVI съезде КПСС. В своей речи он 13 раз славословил Леонида Ильича!

Надеюсь, читатель простит меня за цитирование речи Шеварднадзе — в противном случае мои слова могут рассматриваться как личное неприятие этого товарища-господина:

«Товарищи! Доклад Леонида Ильича Брежнева — этапное событие современности. Он представляется не только эпохальным документом, но и живым организмом, всеми своими клетками связанным с каждым членом нашего общества. Кажется, живой организм вобрал в себя все качества его автора, его творца, нашего мудрого руководителя, великого революционера-ленинца Леонида Ильича Брежнева: научную глубину, неуемную целеустремленность, безграничный оптимизм и реалистичность, масштабность и классовую принципиальность, человеколюбие, прозорливость и силу правды, великую силу правды. Доклад Леонида Ильича — это мысли и чаяния всего нашего советского народа. (Аплодисменты.)…

…Свет — символ будущего. Этим светом озарен доклад Леонида Ильича. Луч будущего, вера в будущее воцарились в этом историческом зале».

Что бросается в глаза? Память мне подсказывает, что бурное восхваление вождей достигало пика в последние годы их жизни и деятельности. По-видимому, в силу биологического состояния организма они «неадекватно» реагировали на такие проявления «любви народа».

Безнравственные подхалимы пользовались этим и приобретали ореол верных соратников тяжело больных людей. Невольно вспоминаешь гербовый девиз небезызвестного Аракчеева: «Без лести предан». Кстати, на второй день после той речи Шеварднадзе присвоили звание Героя Соцтруда и торжественно вручили Звезду прямо на съезде.

Полагаю, сейчас нет необходимости говорить о роли Шеварднадзе в деле разрушения СССР, социалистического строя, отчуждения Грузии от России и доведения грузинского народа до полной нищеты, дрейфа в сторону НАТО и еще о многих действиях этого злого гения современности.

И сейчас трудно сказать, когда он врал — в те далекие 80-е годы или менее чем через 10 лет, когда отрекся от всех своих убеждений и действий.

Еще раз послушайте, уважаемые читатели, что говорил этот человек на упомянутом съезде:

«Между этой великой хартией труда, борьбы, перспективы и тем, что некоторые лидеры из другого мира именуют своими программными выступлениями, — расстояние как между небом и землей. Здесь — мир, свобода, демократия и вера в будущее. Там — гонка вооружений, реакция и безысходность.

Товарищи! Завтра исполняется 60 лет, как Серго Орджоникидзе отправил телеграмму в Кремль: „Над Тбилиси реет Красное знамя. Да здравствует Советская Грузия!“ (Аплодисменты.) Подписывая эту телеграмму, легендарный Серго смотрел в будущее, ясно представлял себе сегодняшнюю Грузию. Преданность этому ленинскому знамени, национальная политика партии, братство и дружба народов привели к возрождению нашего края. Юбилей мы справляем в мае. А май у нас — пора цветения роз. Приглашаю всех вас, дорогие друзья (Аплодисменты.), и, конечно, первым долгом приглашаем первого делегата нашего съезда, глубокоуважаемого и глубоколюбимого Леонида Ильича Брежнева. (Аплодисменты.)

Через два года торжественно отметим двухсотлетие породнения с Россией. Акакий Церетели, наш великий предок, думая о будущем своего народа, завещал грядущим поколениям идти вместе с рвущейся к свету молодой Россией. Мечта сбылась. Россия прорвала мглу и сама стала негаснущим светочем. С Россией вместе, ведомые Россией и великим русским народом развеяли тьму другие народы-братья. И теперь все мы вместе. Вместе с социалистическим содружеством — активные творцы социалистической цивилизации».

Глубочайший цинизм, отсутствие каких-либо морально-нравственных принципов — вот оценка, которая может быть дана подобным людям.

Повторяю: именно такие руководители высшего ранга стали причиной разрушения нашего великого государства, разрушения общества социальной справедливости.

Время не стоит на месте, оно внесло большие изменения в руководство уже суверенной Грузии. Президента 3. Гамсахурдия сверг Э. Шеварднадзе, непотопляемого Шеварднадзе сбросила с президентского кресла «революция роз».

Грузия находится в тяжелейшем экономическом положении.

Казалось бы, в такой ситуации надо искать взаимопонимание со своими историческими соседями — в первую очередь с Россией, развивать с ними взаимовыгодные экономические отношения.

Однако все делается прямо наоборот. Если Шеварднадзе лавировал, хитрил, юлил, то новый лидер Саакашвили действует как топор.

В политическом отношении новое руководство Грузии ведет себя агрессивно и непредсказуемо. Летом 2005 года начался вывод воинских подразделений из российских баз, расположенных в Грузии. Совершенно очевидно, что в недалеком будущем они примут вояк из НАТО.

Два друга по «цветным» революциям — М. Саакашвили и В. Ющенко ведут кулуарные переговоры о смене российских миротворческих сил в Абхазии и Южной Осетии на украинский контингент. Совершенно негибкую политику руководство Грузии проводит по урегулированию внутриполитического положения. В революционном угаре быстро расправились с Аджарией, но в Абхазии и Южной Осетии «блицкриг» провалился.

Если говорить языком политики, нынешняя Грузия ведет в отношении России и регионов Закавказья «холодную войну». Как известно, в ходе «холодной войны» главное — представить противника как можно в более зловещем облике. Вот это и взяли на вооружение сегодняшние лидеры Грузии с согласия своих новых европейских и заокеанских друзей.

Тбилисские события дали определенный толчок к разрушению Советского Союза. Но они дестабилизировали обстановку и в самой Грузии: много лет нет мира на этой земле, все эти годы здесь льется кровь, а грузинский народ загнан в беспросветную нищету.

Невольно вспомнишь библейскую мудрость: кто сеет ветер, пожнет бурю.

(Продолжение следует)

Леонид Ивашов[3]

БРОСОК НА ПРИШТИНУ

В октябре 1996 г. указом Президента России Б. Н. Ельцина я был назначен начальником Главного управления международного военного сотрудничества Министерства обороны РФ. И почти сразу же югославская проблема стала в моей повседневной работе одной из главных. Обстановка вокруг дружественной нам Союзной Республики Югославии (СРЮ) нагнеталась. В западной прессе политический режим С. Милошевича характеризовался как диктаторский, коррумпированный, и уже не только правозащитные организации, но и правительства ряда стран обвиняли его в геноциде албанцев. Из Вашингтона и Брюсселя, где размещается штаб-квартира НАТО, все чаще звучали откровенные угрозы в адрес Белграда. Мировое сообщество явно готовили к возможности силовой смены политического режима под надуманным предлогом «угрозы» со стороны сербов.

Косовская рана на теле Югославии

Ситуация обострилась к лету 1998 г. Командование Североатлантического блока объявило о проведении на территории, сопредельной с Югославией, крупного военного учения. Незадолго до этого в Брюсселе находился министр обороны РФ Маршал Российской Федерации И. Д. Сергеев. Я хорошо помню (так как входил в состав российской военной делегации), насколько жестко И. Д. Сергеев поставил вопрос о неправомерности такой демонстрации военной силы, высказывался в том духе, что действия НАТО угрожают суверенитету Югославии и нагнетают и без того непростую обстановку на Балканах. Натовские чиновники, в том числе Хавьер Солана, тогдашний генеральный секретарь НАТО, постарались уйти от обсуждения существа вопроса.

Более откровенно высказывались Уильям Коэн, министр обороны США, и генерал Генри Шелтон, председатель Объединенного комитета начальников штабов США. В ходе двухсторонней встречи с маршалом И. Д. Сергеевым они говорили о том, что власти Югославии ведут в Косово необъявленную войну против албанцев. А поскольку и НАТО, и США сострадают им, то считают необходимым оказать соответствующее давление на Белград. Учения не угрожают Югославии, говорили нам американцы, но имеют цель предупредить С. Милошевича и все югославское руководство о прекращении антиалбанских акций.

Да, ситуацию, складывавшуюся в СРЮ, трудно было назвать нормальной. Там все чаще происходили столкновения на этнической почве. Но что касается причин роста напряженности, мы имели совершенно иную информацию. Министерство обороны РФ располагало данными о том, что из соседних стран в Косово ввозится большое количество вооружения и боеприпасов. На территории Косово и Метохии создаются склады вооружения, формируются лагеря по подготовке террористов, которые выступают инициаторами столкновений с армией и силами безопасности Югославии. Сепаратистские элементы Косово под видом создания спортивных лагерей мобилизуют албанскую молодежь и вообще здоровых крепких мужчин, чтобы готовить их к военным действиям. Мы располагали даже данными о конкретных местах, в которых намечалось провоцировать стычки с сербской полицией и вооруженными силами. Одновременно велась интенсивная пропаганда за отделение Косово.

За сепаратистскими действиями скрывалось стремление албано-турецкой и кавказской наркомафии создать наркотреугольник Македония — Албания — Косово с центром в Приштине. Именно наркоструктуры еще в начале 90-х годов начали масштабную скупку оружия сначала у населения Албании, а затем и Турции. Поскольку ЦРУ США активно работает с наркоторговцами, именно американцы придали политический статус незаконным наркоформированиям.

Когда начались натовские учения, я с И. Д. Сергеевым находился в Греции. Начало учений стало для нас неприятным сюрпризом, ибо Х. Солана и председатель военного комитета НАТО К. Науман ранее в Брюсселе дали твердое обещание обязательно поставить российское руководство в известность о сроках и планах этих учений. Налицо был обман России, которая к тому времени уже больше года официально являлась партнером альянса: еще 27 мая 1997 г. был подписан Основополагающий акт Россия — НАТО, заложивший принципы двустороннего сотрудничества. И именно натовцы первыми нарушили их, не поставив нас в известность о готовящихся учениях. Это делало предположения относительно опасности, которая нависала над СРЮ, еще более основательными, так как никто не давал гарантии, что учения не перерастут во вторжение.

Явно просматривалась логическая цепь действий НАТО, направленных на изоляцию югославского режима, его ослабление и, в конечном счете, ликвидацию. Напомню, что на протяжении нескольких лет в отношении Югославии действовал режим санкций ООН, не позволявший ей укреплять свою безопасность. Югославское руководство проявляло добрую волю и не пыталось нарушить этот режим, а между тем ряд стран были готовы оказать ему военную помощь в подготовке к отражению агрессии.

Что касается американцев, то они были верны политике двойных стандартов. Жестко следя за тем, чтобы со стороны сербов санкции соблюдались, что называется, до последней буквы, они сквозь пальцы смотрели на рост военной силы косовских албанцев, а то и негласно способствовали этому. Становилось более чем очевидным желание США разогреть котел косовского сепаратизма до температуры кипения и создать условия для вторжения сил НАТО.

В конце 1998 г. мой надежный источник в одной из западных стран сообщил, что Совет национальной безопасности США принял решение создать для Белграда политический «коридор», суть которого или уход Милошевича в отставку, или натовская агрессия.

НАТО приступило к активной подготовке удара. В качестве прикрытия использовалась так называемая Верификационная миссия ОБСЕ во главе с американским дипломатом У. Уокером, которая должна была якобы контролировать соблюдение прав человека в Косово. На самом деле натовские «наблюдатели» вели доразведку целей для ударов авиации, определяли точные координаты административных и военных объектов, полицейских участков, согласовывали будущие действия с албанскими боевиками. В октябре 1998 г. разведка СРЮ зафиксировала разговор госсекретаря США М. Олбрайт с главным террористом Косово и наркоторговцем Хашимом Тачи, в котором она требовала поддержки ввода сил НАТО. Были также отмечены многочисленные контакты с сепаратистами не только цеэрушников, но и турецких и германских спецслужб. Косовские боевики насильно изгоняли албанское население из края, чтобы создать впечатление массового бегства мирных жителей от сербского «геноцида». Кроме того, беженцы, создававшие массу проблем в благополучных странах Европы, формировали там негативное отношение к Белграду.

Постепенно наши партнеры по переговорам в НАТО стали уходить от признания принципа сохранения территориальной целостности Югославии и высказываться за предоставление Косово «большой автономии». Они, не стесняясь, демонстрировали документы, подготовленные И. Руговой и другими лидерами албанских сепаратистов, из которых явно следовало стремление не к автономии, а к образованию самостоятельного государства. Такие планы в НАТО не только приветствовались, но блок готовился военной силой способствовать их реализации. Консультации, которые прошли у нас с представителями военных ведомств Германии, Греции и некоторых других стран, свидетельствовали о том же.

Поэтому 22 декабря 1998 г. я исходя из предоставленных мне полномочий и с согласия министра обороны РФ сделал официальное заявление о том, что Запад ведет дело к вооруженному вмешательству и отделению Косово от Союзной Республики Югославии. Я также заявил, что не существует никаких причин для вторжения НАТО на территорию этого государства.

Что послужило побудительным мотивом к такому заявлению? Во-первых, югославское руководство пунктуально соблюдало режим санкций и повода к упрекам, тем более к вооруженному вмешательству, не давало. Никаких военных угроз ни одной стране Североатлантического блока Югославия не создавала. Во-вторых, не было сомнений, что в разрешении политического кризиса, который имел этническую окраску, должны быть задействованы, прежде всего, не военные, а политические силы, международные организации. На полную силу следовало включить механизм Совета Безопасности ООН, ОБСЕ и даже Совета Россия — НАТО, но в его политической части. Наконец, действия НАТО по подготовке к агрессии против суверенного государства нарушали важнейшие международные принципы и Устав Организации Объединенных Наций, делая ситуацию на Балканах крайне взрывоопасной, угрожая международному миру.

В условиях, когда альянс, что называется, закусил удила и открыто встал на сторону сепаратистов, объявив о готовности к вооруженному вмешательству в дела суверенного государства без санкции Совета Безопасности, а сам СБ на это не реагировал, я считал, что эмбарго на поставки вооружения Союзной Республике Югославии оборачивается против потенциальной жертвы агрессии. Целесообразным представлялся выход России из режима санкций, о чем я доложил министру обороны. Поддерживать этот режим впредь — значило бы стать пособником агрессора и бросить своего исторического союзника в беде. Однако до самого момента натовской агрессии решение принято не было.

Первые ракеты и бомбы упали на засыпающие города и села Югославии в ночь с 24 на 25 марта 1999 г. Еще накануне территорию Косово стали покидать международные наблюдатели. Хорошо просматривалась и активная подготовка Североатлантического блока к военным действиям. Х. Солана во всеуслышание заявил о завершении политической фазы кризиса. Элементарная логика, не говорю уже о разведданных, подсказывала: основная ставка теперь сделана на военную силу.

С началом военных действий я настоял на том, чтобы Министерство обороны РФ рассматривало их как нарушение принципов Устава ООН, как агрессию против суверенного государства и предприняло все возможные меры. По решению И. Д. Сергеева группе связи НАТО, размещенной в Москве в соответствии с Основополагающим актом Россия — НАТО, было предложено в 48 часов покинуть пределы России, до минимума была ограничена деятельность военных атташе стран — членов блока. Наши военнослужащие, обучавшиеся на Западе, были отозваны на родину. Все программы сотрудничества с НАТО в целом и с государствами — участниками агрессии были заморожены.

Российские военные высказывали полную солидарность с действиями дружественного нам народа по отражению агрессии. Оказав сопротивление натовским силам, вооруженные силы СРЮ действовали в полном соответствии с 49-й и 51-й статьями Устава ООН о праве на индивидуальную или коллективную оборону и другими нормами международного права. Больше того, несмотря на соотношение военных сил не в пользу югославской армии, я считаю, что она выдержала испытание и не была разгромлена. Именно этот фактор стал решающим в предотвращении наземной операции НАТО. По нашим данным, альянс в ходе воздушной операции планировал нанести поражение войскам, военным и экономическим объектам Югославии, парализовать управление страной, деморализовать население и затем осуществить наземное вторжение. На пути этих планов встали высокий боевой дух югославских, прежде всего сербского, народов, чувство патриотизма и готовность сражаться даже без оружия против агрессора.

Прерву здесь повествование, чтобы передать свои впечатления о югославских лидерах, которые, как и мы, выступали за то, чтобы все проблемы решить по возможности невоенными средствами, но с началом агрессии возглавили мужественное сопротивление народа.

Мне не раз приходилось встречаться с президентом СРЮ Слободаном Милошевичем, командующим югославской армией генералом Драголюбом Ойданичем, другими руководителями страны.

С. Милошевич, на мой взгляд, был подлинным лидером Югославии. И этот вывод не может поколебать даже тот поток инсинуаций и обвинений, который обрушился на бывшего президента страны после его выдачи Гаагскому международному суду. С первых же минут общения бросалось в глаза, насколько глубоко он знал ситуацию в мире и обстановку в стране. Понимал, что косовскую проблему ввиду ее запущенности не решить без использования военной силы. Однако — что очень важно — сознавал всю меру своей персональной ответственности как президента за применение силовых средств и стремился строго дозировать их масштаб. Даже сегодня, находясь в тюремных застенках, он всю ответственность за действия военных и сил безопасности СРЮ полностью берет на себя.

В то же время создавалось впечатление, что С. Милошевич не верил в возможность натовской агрессии. Мне кажется, он наивно полагал, будто Р. Холбрук и другие американские представители, с которыми он встречался, хотели мирного разрешения кризиса, а к угрозе военной силой прибегали лишь как к средству давления. Но ведь не у одного С. Милошевича не укладывалось в голове: как можно в центре такого густонаселенного континента впервые за последние полвека развязать широкомасштабные военные действия? Жертвой такой наивности стал не только президент СРЮ.

В любом случае сила духа, стойкость и спокойное мужество, с которыми С. Милошевич переносит сегодня испытания, обрушенные на него Гаагским трибуналом, способны вызвать уважение к нему не только друзей, но даже врагов. В этом я убедился лично в ноябре 2004 г., встретившись с ним в камере и наблюдая его спокойствие в зале суда, где вместе с Е. М. Примаковым и Н. И. Рыжковым мне довелось выступать в его защиту.

С генералом Д. Ойданичем я встречался и на югославской земле, и в Москве. Как-то мы целую ночь просидели вместе в Министерстве обороны в поисках оптимального варианта действий. Он был глубоким политиком, отдавал себе отчет в том, что против его родины действует план, направленный на расчленение страны и ее развертывание в сторону НАТО. Как и большинство сербов, он хотел, чтобы его страна, подчиняясь всем международным законам, сохраняла свой суверенитет, национальную идентичность.

Генерал запомнился как солдат, который дал присягу защищать свое Отечество, свой народ и этой присяге следовал до конца. Он — профессионал, владеющий не только военным искусством, но и искусством политики. В 2000 г. мы, его друзья в России, преподнесли оппонентам сюрприз: 9 мая Ойданич во время парада в Москве стоял на трибуне Мавзолея, что вызвало переполох не только в натовском дипкорпусе, но и среди некоторых пугливых дипломатов из российского МИДа и администрации Президента.

Несколько слов скажу и о Бориславе Милошевиче. Старший брат югославского лидера, занимавший пост посла в Москве, умудренный опытом карьерный дипломат, он хорошо понимал суть происходящего. Неизменно обращали на себя внимание глубина его оценок, логика выводов. У него не было заблуждений относительно того, что Запад готовит расчленение его родины. Свой пост в Москве он по праву считал важнейшим, поскольку отсюда мог, как ему казалось, оказывать реальную и эффективную помощь своей стране. Он буквально физически страдал, видя, как в Кремле и на Смоленской площади стали побеждать сторонники жесткого курса по отношению к его родной Югославии. И не его вина, что международный авторитет России, на который так полагался Борислав, был бездарно утрачен в ситуации вокруг СРЮ, да и не только там.

В группе специального представителя Президента РФ

14 апреля 1999 г. наступил новый этап участия России в разрешении косовской проблемы: В. С. Черномырдин получил назначение специального представителя Президента РФ по урегулированию конфликта в Югославии. Описанию этой миссии Черномырдин посвятил выпущенную в 2003 г. объемистую книгу «Вызов». Здесь не место полемизировать с ним, внимательный читатель, несомненно, и сам увидит кардинальное расхождение в оценках, содержащихся в книге бывшего премьера, и в суждениях автора этих строк.

Мне было ясно, что в переговорах с натовцами Черномырдину не обойтись без военных экспертов. Поэтому во время очередного доклада И. Д. Сергееву я высказал мысль о настоятельной необходимости включить в состав формируемой делегации представителя Министерства обороны РФ. Примерно через две недели, вернувшись от Президента, И. Д. Сергеев объявил, что инициатива наказуема — представителем от Министерства обороны Б. Н. Ельцин определил меня.

Хорошо понимая, что один в поле не воин, я подключил к работе своих ближайших подчиненных: вице-адмирала В. С. Кузнецова — начальника Договорно-правового управления Министерства обороны, генерал-лейтенанта В. М. Заварзина — представителя России при штаб-квартире НАТО в Брюсселе, а также нескольких офицеров главка. У всех нас существовало понимание того, что предстоит нелегкая борьба. Но цель — способствовать утверждению мира для братского народа, ликвидировать последствия острого военного, политического и этнического конфликтов, откровенно скажу, вдохновляла.

Переговоры по косовской проблеме должны были вестись в трехстороннем формате: специальный представитель Президента РФ В. С. Черномырдин, заместитель государственного секретаря США Строуб Тэлботт и президент Финляндии Мартти Ахтисаари, последний в качестве не просто посредника, но специального представителя Генерального секретаря ООН. Каждого из них сопровождали делегации из специалистов, включая военных.

Первая встреча участников переговоров, на которой я присутствовал, состоялась в Москве 27 апреля. Сама строгая, но величественная атмосфера знаменитого мидовского особняка на Малой Дмитровке, казалось, настраивала на серьезный разговор. Однако против моих ожиданий разговор сразу же пошел неспешно и, по сути дела, ни о чем. Стороны явно присматривались друг к другу, прикидывали возможности партнеров, сидевших за круглым столом в большом зале особняка. От финнов вообще была делегация невысокого уровня (М. Ахтисаари не приехал), и вели они себя скромно, больше отмалчивались. Диалог шел в основном между С. Тэлботтом и В. С. Черномырдиным. В заседании участвовал и министр иностранных дел РФ И. С. Иванов.

Единственное, чего достигли мы, военные, так это прощупали позиции американских коллег — генералов Д. Фогльсонга и Дж. Кейси. Сложилось впечатление, в целом оправдавшее себя позднее, что с ними можно вести диалог и достигать соглашений.

Накануне этих переговоров В. С. Черномырдин впервые в качестве спецпредставителя Президента России встречался с С. Милошевичем в Белграде. Среди прочего они пришли к договоренности о возможности миротворческой миссии на территории Югославии под эгидой ООН с обязательным участием России. В. С. Черномырдин сообщил об этом С. Тэлботту, но данный сюжет, по всей видимости, не рассматривался американцами как актуальный. В большей степени их интересовало, действительно ли югославский лидер согласен вывести армию и полицейские силы из Косово, готов ли на предоставление ему полной автономии. На этом первый раунд трехсторонних переговоров и завершился.

Мне довелось участвовать во второй встрече В. С. Черномырдина и С. Милошевича 30 апреля в Белграде. По дороге из аэропорта в резиденцию «Бели двор» запомнились очаги пожаров и разрушений: югославская столица вот уже месяц подвергалась многочисленным бомбардировкам и обстрелам. И это при том, что никто официально Югославии войну не объявлял.

Об этом в первую очередь и говорил С. Милошевич на встрече с российской делегацией. Югославский лидер показался мне собранным, уверенным в себе, прочно держащим нити управления страной и ее обороной. Тогда же я узнал подробности расследования независимой комиссией происшествия в селе Рачек, получившем печальную знаменитость. В свое время здесь было обнаружено захоронение, как об этом объявили западные СМИ, албанцев со следами пыток и насильственной смерти. Натовцы использовали этот факт как предлог для давления на Югославию, а затем и в качестве повода для агрессии. Эксперты же нейтральных стран Европы убедительно опровергли так называемые «зверства сербских сил безопасности», но агрессию этим было уже не остановить. Натофашистам был нужен повод, и они его получили.

С. Милошевич, говоря о позиции белградских властей, настаивал, что не они, а именно албанцы провоцируют ожесточенные столкновения, нагнетают обстановку, а потом апеллируют к западному сообществу, ища поддержки.

В. С. Черномырдин слушал, но создавалось впечатление, что не слышал своего собеседника. В традиционном для него стиле, известном всем россиянам, говорил много, но невнятно, сбиваясь на очевидные доводы: «Нужно все это кончать», «Слободан, ты что, хочешь, чтобы страну разбомбили?» и т. п. Играя роль «своего парня», пусть простоватого, но справедливого, он ни одну сторону полностью не одобрял. В чем-то стоял на позиции Белграда, а в чем-то хоть и не одобрял действия НАТО, но относился к ним с пониманием. Проскальзывали такие нотки: если бы действовали погибче, смогли бы за столом переговоров договориться — и тогда не было бы никаких бомбардировок.

После обеда состоялась новая встреча, но уже в узком составе: В. С. Черномырдин, В. Е. Ивановский — представитель МИДа, присутствовал и я. Разговор шел более конкретный, о том, на какие договоренности можно выйти. И С. Милошевич, и другие члены руководства Союзной Югославии считали возможным вести переговоры с натовцами исходя из следующего базового принципа: Косово остается неотъемлемой частью Югославии, конкретно — Сербии. При этом подчеркивали особо, что краю будет предоставлен статус широкой автономии.

Когда стали обсуждать вопрос, с кем из косовских лидеров разумнее всего сотрудничать, я впервые услышал, что у С. Милошевича и других руководителей такое позитивное отношение к Ибрагиму Ругове. Ставка на И. Ругову даст плоды, высказывали уверенность югославские руководители, потому что он наиболее вменяемый из албанских лидеров и всю сложность ситуации понимает.

В. С. Черномырдин высказал согласие с такими принципиальными вопросами, как оставление Косово в составе Союзной Югославии (о Сербии он не говорил), одобрял контакты с И. Руговой. Но вновь не уставал повторять, что надо прекращать бомбардировки и переводить ситуацию в русло политического урегулирования. Позиция, в общем-то, беспроигрышная. Кто же из сидевших за столом переговоров стал бы выступать за продолжение бомбардировок? Однако обращало на себя внимание, что Черномырдин избегал глубокой проработки условий прекращения боевых действий. Складывалось впечатление, что препятствие здесь одно — позиция югославских властей. А агрессивные действия Запада как бы выводились за скобки.

Тем не менее переговоры оставили у хозяев впечатление, что Россия стоит на стороне Югославии (сужу по разговорам с генералом Д. Ойданичем и другими высшими военными), и породили у них определенный оптимизм накануне встреч В. С. Черномырдина с западными лидерами.

В опасности такого благодушия югославы убедились очень скоро. 28 мая во время новой поездки в Белград специальный представитель Президента РФ заговорил куда более резко. Вначале он высказался вроде в порядке шутки: ваша армия, мол, защищаясь, провоцирует бомбардировки. Нет, никто под сомнение право на защиту не ставит, уклончиво сказал он, но нельзя бесконечно сопротивляться. В. С. Черномырдин стал настойчиво давить на С. Милошевича: у вас, дескать, страну уничтожают, надо быстрее принимать решение, быстрее договариваться.

Какого решения он ждал от человека, объявленного к тому времени Международным трибуналом по бывшей Югославии военным преступником? Ведь руководитель СРЮ выражал готовность к переговорам, но первое, на чем он настаивал, — прекращение агрессии. Капитуляция перед агрессором была неприемлемой. Поэтому готовность к переговорам оговаривалась немедленным прекращением бомбардировок, сохранением Косово в составе Сербии. Кто-то из югославов говорил даже о том, что НАТО должно возместить нанесенный ущерб.

Во второй половине дня встреча продолжилась в расширенном составе. В памяти ничего яркого не запечатлелось, стороны просто излагали друг другу свои позиции. Это тревожило, ибо после Белграда у российской делегации предстояли нелегкие трехсторонние переговоры в Бонне с М. Ахтисаари и С. Тэлботтом. Как оказалось, именно там дело приобрело наиболее драматичный для югославов оборот.

Я бы слукавил, утверждая, что загодя предчувствовал это. Наоборот, подготовка, которую мы в Минобороны провели перед поездкой, давала немалые надежды на упрочение наших позиций. Опираясь на результаты контактов с югославским руководством, провели совещание с представителями МИДа, в частности с первым заместителем министра иностранных дел А. А. Авдеевым (он показал себя настоящим дипломатом и патриотом), руководителями департаментов, на котором тщательно обсудили ситуацию, взвесили позиции югославской стороны и НАТО. Был подготовлен проект директивы Б. Н. Ельцина, в которой были сформулированы цели предстоящих переговоров — немедленное прекращение бомбардировок, сохранение целостности СРЮ, возвращение беженцев, восстановление переговорного процесса, перевод его в русло политического урегулирования. В решении всех этих задач предусматривалась активная роль России.

Директива не настаивала на прекращении бомбардировок как первоочередном условии, лишь после выполнения которого стороны бы переходили к подписанию договора и выводу югославских войск с территории Косово. Предлагался довольно гибкий вариант, позволявший и натовцам сохранить лицо, и задачу решить: начало политического процесса, достижение договоренностей увязывалось с одновременным прекращением бомбардировок. Президент РФ согласился с нашими предложениями.

Получив подписанный им документ, мы трансформировали его в указание министра обороны для военной части российской делегации. Так что у меня была директива от И. Д. Сергеева, у В. С. Черномырдина — директива Б. Н. Ельцина, они обязывали всю делегацию, начиная с ее руководителя, действовать энергично, твердо, последовательно, отстаивая принципы международного права и ограничивая поползновения НАТО. Уверенности добавляли хорошие позиции, предварительно достигнутые на переговорах с американскими военными — генералами Д. Фогльсонгом и Дж. Кэйси, которые специально прилетели в Москву. Постепенно, не без трудностей нам все же удалось выйти на понимание и согласовать несколько ключевых пунктов.

Сделаю небольшое отступление. В ходе натовской агрессии и в переговорном процессе мы оказывали на противоположную сторону сильное психологическое давление, называя агрессию агрессией, а представителей альянса не иначе, как господа агрессоры. На регулярных пресс-конференциях для российских и иностранных журналистов я вводил в оборот термин «натофашизм», сравнивал агрессоров с гитлеровцами, подчеркивал, что Европа и НАТО беременны нацизмом.

Не скажу, что нам удалось переубедить своих американских оппонентов, но в чем-то переиграть — вероятно. Главное, мы договорились о том, что не все части югославских вооруженных сил, пограничники и силы безопасности будут выведены с территории Косово. Спор шел о пропорциях: американцы настаивали на том, чтобы не менее 50 процентов, российская сторона — чтобы не более 50. В принципе обе стороны согласились на вывод ровно половины военных, пограничников и силовиков.

Далее мы договорились, что натовские войска, которые будут участвовать в миротворческой операции, располагались бы на югославской территории вдоль македонской и албанской границ в полосе не глубже 50 км.

Третья согласованная позиция состояла в том, что сербские пограничники должны были вместе с натовскими военнослужащими контролировать возвращение беженцев, чтобы предотвратить проникновение в Косово боевиков. Мы подробно оговорили, что возвращаться могли только те, кто проживали до начала активных событий на территории Косово и вынужденно эмигрировали, при этом люди не должны иметь при себе оружия. Те, кто замешан в каких-то криминальных действиях, должны быть изолированы.

И, наконец, четвертая позиция — по секторам ответственности миротворцев, представлявших как натовские силы, так и Россию.

Разумеется, в первую очередь нас интересовала зона ответственности России. Была подготовлена карта, на которой обозначена полоса для натовских войск, активно участвовавших в бомбардировках, и указаны 6 секторов: в них предусматривалось присутствие России, Украины, Швеции, Финляндии, мусульманских стран, а также тех стран НАТО, которые активно в агрессии не участвовали, например Греции.

Переговоры в Бонне начались 1 июня 1999 г. и продолжались в течение двух дней. В первый день после обеда в замке Кёльн состоялось пленарное заседание, на котором делегации обозначили свои позиции и общую цель, заключавшуюся в достижении политического урегулирования.

Когда подошли к военной составляющей, я предложил отталкиваться от российского проекта. Но В. С. Черномырдин был иного мнения: «Давайте пойдем по натовскому варианту и будем как бы накладывать на него свои предложения». Так что за основу взяли американский проект. В ходе обсуждения по ряду позиций, действительно, удалось сразу найти согласованные решения. Но вот когда подступились к конкретным вопросам, например о порядке вывода сербских вооруженных сил и сил безопасности, о сроках прекращения бомбардировок, то общего языка не нашли. Тогда приняли решение отставить их в сторону, перенести на следующий день, чтобы не останавливать переговоры в целом. И вернулись к ним уже после работы по секциям и с учетом достигнутых там результатов.

После пленарного заседания разошлись по секциям. Мы работали с финскими военными во главе с вице-адмиралом Ю. Каскелла и американцами, уже названными генералами Д. Фогльсонгом и Дж. Кейси. Работали до позднего вечера и смогли согласовать 7 пунктов. Не стану приуменьшать трудности разговора. Были прорывы, но что-то согласовать не удалось. Так, американцы настаивали на вводе своих подразделений и в те сектора, за которые должны были отвечать другие страны. Мы, со своей стороны, высказались за присутствие там подразделений связи, а также медицинских и инженерных, необходимых для восстановления коммуникаций, мостов и иной инфраструктуры, но резко возразили против ввода боевых подразделений армии США. Американцы вынуждены были согласиться с нами.

Коллективно мы также определили, какова будет роль сербских вооруженных сил и сил безопасности на территории Косово. На них возлагалось оказание помощи в развертывании миротворческих сил, а затем совместное несение патрульной и иной службы в приграничной зоне. Не удалось добиться компромисса по нашему предложению об административном управлении краем Косово со стороны Белграда.

Что касается самих миротворческих контингентов, то, с общего согласия, они должны были находиться в Косово в тесном взаимодействии. Нам, однако, не удалось прийти к общему мнению в вопросе об их подчиненности. Российская военная делегация считала неразумным нарушать обычный в таких случаях порядок: войска должны подчиняться своим командирам, а между собой лишь взаимодействовать. Постепенно, правда, выходили на понимание, что военно-административную систему управления нужно дополнить штабом в Белграде, куда входили бы представители всех стран, делегировавших в миротворческие силы свои национальные контингенты, плюс представители югославского генштаба.

Удалось нащупать некоторые подходы и в вопросе, что делать с техникой югославской армии. Наша делегация считала, что если полк, бригада выводятся, то полностью со своей техникой и вооружением, если же продолжают дислоцироваться в Косово, то и их техника и вооружение должны оставаться. Повторюсь, сразу этот вопрос не был решен, но мы подступили к его решению.

Вечером, когда я докладывал В. С. Черномырдину о результатах, он, помнится, бросил представителю МИД РФ В. Е. Ивановскому такую фразу: «Ивановский, смотри, как военные продвигаются. Нужно и нам ускорить процесс политических договоренностей».

Поздно ночью делегации вновь собрались на пленарное заседание, которое позволило проследить, насколько далеко удалось продвинуться в согласовании позиций. Сразу же встал принципиальный вопрос: когда последует прекращение бомбардировок? С. Тэлботт стал настаивать на том, чтобы вначале югославская сторона выполнила достигнутые договоренности, и только затем войска НАТО отказываются от атак с воздуха. Позиция нашей делегации была иной: бомбардировки прекращаются немедленно с момента подписания документа. Заместитель госсекретаря США продолжал настаивать.

Как это сплошь и рядом бывает в дипломатической практике, если чего-то не удается достичь за столом переговоров, дело переносится в кулуары. Поздно ночью я получил информацию, что С. Тэлботт проводит с М. Ахтисаари приватную беседу, а следующим к нему приглашен Черномырдин.

Ближе к 2 часам ночи собрались ехать в отель отдыхать. Черномырдин вдруг говорит:

— Вы поезжайте, а мы тут еще немного поработаем.

На следующее утро мы с генералом В. М. Заварзиным приехали во дворец. В рабочем зале видим: два стола сдвинуты, разложены бумаги, и В. С. Черномырдин со своей командой что-то сосредоточенно обсуждает. Только мы зашли, присутствовавшие стали быстро собирать бумаги. Я, поздоровавшись, бросил реплику:

— Виктор Степанович, что за переполох?

Он ответил:

— Мы тут обсуждаем политические вопросы, они вас не касаются.

Я возразил:

— Не могут не касаться, вопросы политические и военные взаимосвязаны.

Он в ответ поинтересовался:

— Вы завтракали? Нет? Тогда идите завтракайте, вернемся к этому разговору попозже.

И смотрю — дружно перешли в другое помещение. Не скажу, что это сильно меня встревожило, но что-то кольнуло: всегда неприятно сознавать, что от тебя что-то скрывают. Позавтракав, мы присоединились к коллегам. Я подошел к В. С. Черномырдину, поинтересовался, какова консолидированная позиция у нашей делегации? Он ответил уклончиво:

— Посмотрим…

Я не отступал:

— Нашу, военную, позицию вы поддерживаете?

От прямого ответа он вновь уклонился и предложил:

— Вы давайте с военными еще поработайте, а потом сядем вместе и выработаем окончательную позицию.

Я, может, напрасно не придал такой уклончивости и неопределенности особого значения, отнеся ее на счет сложности и напряженности переговоров. Мы опять уединились с американскими и финскими коллегами и стали продвигаться по уже в принципе согласованным вопросам, сосредоточиваясь на сей раз на технической стороне реализации договоренностей.

Не могу не сказать о большой позитивной посреднической роли нынешнего командующего оборонительными силами Финляндии вице-адмирала Ю. Каскелла. Финны, оказывается, трудились всю ночь, пытаясь найти развязки в тех вопросах, по которым наши позиции и позиции американцев не сходились. Они, например, предложили творчески заимствовать опыт того, как в Финляндии организуется управление воинскими формированиями в условиях двойного подчинения. Напомню, эта проблема стала камнем преткновения, когда встал вопрос о порядке функционирования многонациональных миротворческих контингентов на территории Косово. Словом, финские военные активно способствовали поиску компромисса, породив в нас глубокое уважение к их профессиональным и личным качествам.

В 11 часов началось пленарное заседание. Естественным было отталкиваться от того, чего участники переговоров достигли накануне, и идти дальше. И вдруг С. Тэлботт предлагает новый вариант документа, Черномырдин же молчит. Я сразу же попросил слова для возражения:

— Уважаемые господа, о чем идет речь? Если мы вчера согласовали позиции, зачем же сегодня начинать с нуля?

Смотрю на главу нашей делегации, но активной поддержки В. С. Черномырдина не вижу. Более того, он обращается к С. Тэлботту с, мягко говоря, странным вопросом:

— А что, Строуб, вы хорошо поработали?

Тот отвечает:

— Да, да, хорошо.

— Ну, тогда давайте обсуждать.

Я потребовал короткого перерыва для консультации и прямо спросил главу делегации, о чем идет речь? Попытался воззвать к элементарной логике:

— Виктор Степанович, вчера с таким трудом был согласован ряд принципиальных позиций. Сегодня мы, военные, вышли еще на несколько позитивных решений. Учтем их и пойдем дальше. Возвращаться к первоначальному, пусть и несколько обновленному варианту, представленному американцами, нет никакого резона.

В ответ слышу:

— Они же тоже ночь работали, давай послушаем, что они хотят.

— В таком случае, — возражаю я, — нельзя обсуждать с голоса. Они должны раздать этот документ всем участникам переговоров, а мы возьмем его для изучения и тогда уже выскажем своё мнение.

Черномырдин сказал, что решить, как действовать, можно по ходу обсуждения. Я счел необходимым довести до его сведения, что обо всех договоренностях, достигнутых накануне, мною уже доложено в Москву.

— А почему ты через голову докладываешь? — повысил тон мой собеседник.

Я ответил, что поскольку подчиняюсь министру обороны, то обязан шифротелеграммой информировать И. Д. Сергеева о результатах каждого дня переговоров. В. С. Черномырдин не отступал:

— Давай через голову не прыгай, я — глава делегации, и я принимаю решения. Сейчас будем слушать американский документ.

Я вновь возразил:

— Раз у нас нет единства во взглядах, нам надо прервать переговоры и лететь в Москву на консультации.

Своему ответу В. С. Черномырдин, как мне тогда показалось, придал нотки примирения:

— Давай все же послушаем, что Тэлботт скажет, а уже тогда соберемся и определим, куда лететь: в Белград или в Москву.

Я понимал, что наши разногласия, стань этот факт известен американцам, ослабят позиции России на переговорах, и до поры до времени не стал выносить их за пределы делегации. И, конечно же, хотелось надеяться, что действительно так и будет: С. Тэлботт зачитает свой вариант, потом мы соберемся делегацией, обсудим услышанное и либо выскажем несогласие с позицией наших оппонентов, либо сошлемся на необходимость дополнительных инструкций из Москвы и под этим предлогом прервем переговоры. Поэтому скрепя сердце я согласился: пусть будет так, как предлагает глава делегации.

В то же время для меня все более явственным становился отход специального представителя Президента РФ даже от ранее достигнутых с американской и финской делегациями договоренностей, не говоря уже о дальнейшем последовательном продвижении к итоговому документу, в котором были бы отражены и интересы России, и интересы Югославии. Тревожило и то, что он стал избегать нас, военных.

Вернулись в зал для продолжения переговоров. Стали продвигаться по тому самому «улучшенному» варианту документа, представленному американской делегацией, который лишь деталями отличался от прежнего, накануне нами отвергнутого. Естественно, невозможно было избежать дискуссий. Но вопрос: если вчера по данному вопросу мы согласовали позиции, почему сегодня возвращаемся к нему вновь, чаще всего повисал в воздухе. В такой ситуации С. Тэлботт бросал вопросительный взгляд на В. С. Черномырдина, а тот неизменно отвечал: «Хорошо, Строуб, давай дальше».

Когда перешли к военным вопросам, по которым уже была достигнута накануне договоренность, я стал апеллировать к Д. Фогльсонгу с тем же аргументом: «Для чего мы, военные, работали накануне? Тогда договорились об одном, а теперь в документ записывается совершенно другое». Попытался жестко настоять на изменении порядка рассмотрения спорных вопросов:

— Давайте так: я докладываю последовательно каждую позицию, по которой была достигнута договоренность. Затем предоставляем слово генералу Фогльсонгу, который либо подтверждает, либо опровергает меня.

Я знал, что честь профессионального военного не позволит Д. Фогльсонгу лгать, и мы сможем, объективно доложив о результатах вчерашних переговоров, переломить ход пленарного заседания. И первая же реакция американского генерала на мое предложение подтвердила высокое мнение о нем. Он поднялся и поддержал мое предложение. Черномырдин тут же задал вопрос С. Тэлботту:

— Ну, что, Строуб, мы наших военных будем слушать?

Тот с ухмылочкой ответил:

— Нет, не будем.

— Ну, тогда пойдем дальше.

Я не мог понять, что заставляло В. С. Черномырдина полностью принять сторону С. Тэлботта. Сдача им всех позиций была для меня очевидной. Между тем американский дипломат продолжал читать свой текст, глава российской делегации что-то переспрашивал, время от времени возражая по мелочам. Но это лишь подтверждало крепнувшее во мне убеждение, что рассматривавшийся документ был согласован руководителями делегаций между собой еще до начала пленарного заседания.

Своего места на этих переговорах я уже не видел. Выход оставался один: постараться переубедить В. С. Черномырдина, доложить в Москву, обратиться к прессе, словом, не допустить подписания капитулянтского документа. Еще по ходу дела я попросил В. М. Заварзина выйти в кулуары и проинформировать представителей посольства РФ в Бонне лично и министра обороны по телефону: И. Д. Сергеев в первую очередь должен был знать, что В. С. Черномырдин сдает позиции.

Этот факт подтвердился тут же: стоило С. Тэлботту завершить комментарий своей бумаги и задать вопрос: «Каково будет мнение?», как Черномырдин заявил, что российская делегация полностью согласна с озвученным документом, высокопарно названным окончательным вариантом плана международного сообщества по урегулированию кризиса в Косово.

Здесь, полагаю, необходимо сделать отступление, чтобы изложить содержание этого «окончательного варианта», иначе читателям будет трудно судить о причинах драматизма последовавших событий. Соглашение предусматривало: немедленное прекращение «насилия и репрессий» в Косово; вывод оттуда военных, полиции и военизированных подразделений Югославии; размещение там под эгидой ООН миротворческих контингентов; автономию Косово в составе Союзной Республики Югославии; назначение Советом Безопасности ООН временной администрации края для обеспечения руководства на переходный период; возврат в Косово ограниченного числа сербских военных для установления связей с международными силами безопасности, разметки минных полей, охраны сербских святынь и присутствия на основных пунктах пересечения границы; безопасное и свободное возвращение всех беженцев и перемещенных лиц; политический процесс, который должен был обеспечить значительную автономию для Косово, суверенитет и территориальную целостность СРЮ и других государств региона; разоружение Армии освобождения Косово (АОК).

На первый взгляд это был вполне добротный документ, учитывавший интересы всех вовлеченных в конфликт сторон. Собственно, на это и напирал Черномырдин. Однако те, кто знали ситуацию изнутри, не могли не понимать, что полный вывод из Косово югославской армии и сил безопасности будет означать утверждение в регионе либо сепаратистов из АОК, либо натовских войск, либо вообще союз между ними против югославов. В любом случае для Белграда это оборачивалось политическим проигрышем, сулившим дезинтеграцию и распад единого государства, поскольку он не только терял контроль над своей территорией, но и отстранялся от участия в стабилизации обстановки.

При этом от югославского руководства согласие требовалось в ультимативном порядке, поскольку в документе особо оговаривалось: прекращение военных действий произойдет только после начала вывода войск, «доказательства которого поддаются проверке». Забегая вперед, скажу, что НАТО приняло решение о приостановке воздушных ударов по Югославии только 10 июня, то есть почти через неделю после одобрения Скупщиной Сербии «мирного плана по Косово». К этому времени тысячи человек были убиты и ранены, лишились крова, ущерб от бомбардировок составил более 130 млрд долл.

Но вернемся в зал заседаний. Поскольку решение о поддержке американского проекта было принято Черномырдиным единолично, не только без консультации с Москвой, но и со своей делегацией, мне оставалось только резко заявить о своем полном несогласии с принятым ультиматумом, после чего покинуть зал переговоров и доложить министру обороны РФ о предательстве спецпредставителя.

2 июня мы были уже в югославской столице. Встреча с югославским руководством уже началась, когда ко мне подошел российский посол Ю. М. Котов и показал телеграмму от Б. Н. Ельцина главе делегации. Она была следующего содержания: «Строго соблюдайте мои указания». Мы подошли к Черномырдину вместе, посол передал телеграмму, а я спросил:

— Ну, что, Виктор Степанович?

Тот, как мне показалось, отреагировал несколько нервно:

— А что? Мы вот и делаем, мы добиваемся прекращения бомбардировок.

Потом он приободрился и продолжал гнуть свою линию. В Белграде это проявилось в полной мере. Президент Финляндии М. Ахтисаари вел себя сдержанно, если не сказать пассивно, он, кстати, и в ходе переговоров особой активности не проявлял, чаще всего высказывал нейтральное мнение. Американцев не было. Так что основную роль в том, чтобы добиться капитуляции Югославии, взял на себя, как ни прискорбно, российский представитель.

В начале встречи с югославами Черномырдин много говорил о тяжелейшей, как он выразился, работе, которая была проведена в Бонне, о том, что документ «получился хороший» и югославское руководство обязано его принять.

Президент СРЮ сказал, что документ не вполне приемлем для югославов, и они хотели бы в ходе обсуждения внести коррективы. На это Черномырдин отреагировал мгновенно:

— Никаких поправок! Вы должны сказать: да или нет. Если да, то для вас наступает мир, сохраняется целостность. Если нет, то будут продолжаться бомбардировки, — и он стал живописать тяжелейшие последствия.

Югославское руководство, к его чести, устояло перед таким напором и заявило, что будет продолжать работать над документом, если потребуется, всю ночь. Черномырдин вынужден был согласиться с ночевкой во фронтовом Белграде. М. Ахтисаари, опасаясь бомбардировок, улетел в соседнюю Венгрию.

Вечером С. Милошевич и наиболее высокопоставленные члены югославского руководства встретились с российской делегацией за чашкой кофе. Продолжили обмен мнениями по главной проблеме. В. С. Черномырдин заметно изменил тональность разговора:

— Слободан, ты извини, я, может, резковато говорил, но обстановка требует.

На это президент СРЮ возразил, что суть дела не в резкости выражений, а в кардинальной смене российской позиции. В такой, совершенно иной ситуации им не просто принять решение. И опять повторил, что документ носит характер ультиматума.

— А в чем ты видишь ультиматум? — спросил В. С. Черномырдин. — Посмотри, бомбардировки прекращаются — разве это плохо? Хорошо. Гарантируется целостность Союзной Республики Югославии — разве это плохо? Косово возвращается — тоже хорошо. Что тебе еще нужно?

На этот горячий монолог один из присутствовавших, по-моему, это был президент Сербии М. Милутинович, отреагировал вопросом:

— Виктор Степанович, когда все обещанное наступит?

Спецпредставитель насупился:

— Что вы хотите: чтобы сегодня подписали, а завтра наступило? Так не будет. Потребуется месяца три, полгода.

В этот момент М. Милутинович повернулся в мою сторону:

— Хотелось бы знать мнение генерала Ивашова.

Я ответил, что, если югославы примут этот документ, обещанное господином Черномырдиным не сбудется никогда. Югославия потеряет статус суверенного государства, будет расчленена и разгромлена, Косово уже никогда не вернется в состав СРЮ. На это В. С. Черномырдин отреагировал по-своему:

— Что вы слушаете Ивашова? Его даже в НАТО ястребом называют.

Утром, явно измученные бессонницей и напряженной работой, подавленные (это было видно), прибыли руководители СРЮ. Милошевич без обиняков заявил, что, поскольку югославы остались одни, без союзников, они, обсуждая всю ночь сложившуюся ситуацию, приняли решение принять то, что от них требуют. Явно обрадованный, Черномырдин стал заверять, что Россия сделает все, чтобы прекратились бомбардировки, чтобы была сохранена целостность Югославии, но это, на мой взгляд, уже не имело никакого принципиального значения. С поникшей головой возвращались мы в Москву. Братья-сербы со скупыми улыбками прощались с нами, а мы отводили взгляд.

По пути из Белграда с руководителем делегации я принципиально не общался, а по прилету во Внуково не спешил покинуть самолет. Но без меня Черномырдин отказался выходить к прессе. Отвечая на вопросы журналистов, я отбросил всякую дипломатию. То, что мои оценки шли вразрез с восторгами, которые источал спецпредставитель, заявляя о полном успехе своей миссии, меня не беспокоило. Страна должна была знать правду и своих «героев».

Через несколько дней И. Д. Сергеев докладывал Б. Н. Ельцину. В письменный вариант доклада был заложен вывод о ситуации, в которой оказалась Россия в результате принятия СРЮ натовского ультиматума: наша страна серьезно поколебала свой международный престиж, потеряла союзников на Балканах. Не скрывалось, что содеянное скажется на престиже не только страны, но и ее Президента. Далее высказывалось предложение о необходимости максимально сгладить отрицательные последствия капитулянтского соглашения: в первую очередь поддержать Югославию в политическом, а если возможно, то и в экономическом плане, чтобы попытаться восстановить позиции на Балканах.

9 июня я вновь встретился с Фогльсонгом, который вместе с Тэлботтом прилетел в Москву для согласования плана действий по резолюции СБ ООН № 1244. Я предложил своему партнеру вернуться к ранее достигнутым договоренностям по нарезке секторов и дислокации в автономии сербских военных, скорректировать их и идти дальше. Но, увы.

— Ситуация кардинально изменилась, господин генерал, — услышал я от него. — Однако у нас есть предложение для России.

— Какое?

— Мы разрешаем вам одним батальоном участвовать в американском секторе. — И на столе появилась карта с разметкой секторов.

Нечего сказать, «великодушное» и «соблазнительное» предложение. Переспросив переводчика, действительно ли был использован термин «разрешаем», и получив подтверждение, я предложил генералу изучить резолюцию Совета Безопасности № 1244:

— В соответствии с резолюцией присутствие в Югославии осуществляют члены ООН и международные организации. Так вот, не НАТО, а Россия, как постоянный член Совета Безопасности, имеет приоритетное право на это самое присутствие.

— Что вы имеете в виду? — услышал в ответ.

— Только одно — необходимость точного выполнения резолюции № 1244.

Американцы посовещались и внесли новое предложение — российской армии двумя батальонами участвовать в мобильном резерве сил альянса (КФОР) под командованием британского генерала Майка Джексона.

Худшего не придумаешь — попасть в оперативное подчинение к натовскому генералу и явно для выполнения самой грязной работы по подавлению сопротивления сербов. Я заявил, что подобное предложение также идет вразрез с буквой и духом резолюции и не соответствует позиции российской стороны. И если у партнеров по переговорам нет в запасе ничего иного, то мы будем действовать самостоятельно.

Д. Фогльсонг был заметно растерян. Возможно, он заранее предполагал, что мы не пойдем в унизительное подчинение к натовцам, но предложить иного не мог, это было не в его полномочиях. Оставшись один на один, он спросил:

— Господин генерал, что вы намерены предпринять?

Я повторил, что в Косово мы будем действовать, как сочтем нужным, в рамках резолюции СБ ООН № 1244. На том и расстались.

Российский десант — в Приштине

Члены нашей делегации собрались у первого заместителя министра иностранных дел А. А. Авдеева, провели оценку сложившейся ситуации и пришли к выводу, что нам ни в коем случае нельзя сейчас идти на это участие лишь ради участия. В этом случае роль России будет унизительной, ее престиж в мировом сообществе подорван. В результате приняли решение, что нашей стране нужна своя позиция. У нас есть равные права с другими участниками урегулирования в Косово, и поэтому, если с нами не хотят считаться, будем действовать самостоятельно.

С коллегами из МИДа мы стали готовить доклад министра обороны И. Д. Сергеева Б. Н. Ельцину о том, что нас пытаются исключить из балканского процесса, во избежание чего следует предусмотреть ряд мер. Одной из них мог бы стать одновременный с натовцами ввод в Косово наших миротворческих подразделений.

По-доброму вспоминаю ту небольшую команду специалистов, которой довелось разрабатывать план участия российского контингента в миротворческой операции. Коллег из Министерства иностранных дел: А. А. Авдеева — первого заместителя министра, А. Н. Алексеева — начальника департамента МИДа. От Минобороны: в Белграде — генерал-лейтенанта В. М. Заварзина, в Москве — офицеров Главного оперативного управления и ГРУ Генштаба, от моего главка — вице-адмирала В. С. Кузнецова, начальника Международно-договорного управления, полковников Е. П. Бужинского, Е. И. Дубкова, других генералов и офицеров — все это люди разумные, толковые. Самым добрым словом хочу отозваться также о своих коллегах из ГРУ ГШ — генерал-полковнике В. М. Измайлове, Герое России генерал-лейтенанте Е. Н. Бармянцеве и многих других, истинных патриотах Отечества.

Суть доклада сводилась к всесторонней оценке ситуации и предложению — предусмотреть одновременный с натовцами ввод российского миротворческого контингента, чтобы вернуть Россию в процесс урегулирования на Балканах на равноправной основе, восстановить ее международный престиж.

Хотя, надо признать, и в МИДе, и в Генштабе были лица, которые рассуждали так: чего нам на рожон лезть, осложнять отношения с Америкой, главное — восстанавливать пошатнувшееся сотрудничество с НАТО.

Проект документа доложили министру иностранных дел И. С. Иванову. Он внимательно прочитал его, внес несколько поправок и завизировал. Позднее шли разговоры, что министр был якобы не в курсе дела, что его чуть ли не «подставили». Это, как видим, не так. И. С. Иванов, возможно, не знал деталей, но они ему и не требовались. Детали — дело военных.

Суть документа доложили маршалу Сергееву. Он, осознавая величину ответственности, провел совещание с должностными лицами Министерства обороны и Генерального штаба. Замысел был поддержан. Лишь после этого министр обороны поставил свою подпись и направился на доклад к Б. Н. Ельцину. Вернулся он из Кремля довольный: Президент дал санкцию на синхронный с натовцами ввод российского контингента на территорию Косово.

Для выполнения этой задачи Генеральный штаб определил батальон Воздушно-десантных войск из состава российской бригады, входившей в многонациональные миротворческие силы, которые были сведены в дивизию «Север» под командованием американского генерала и дислоцировались на территории Боснии. Российским воинам предстояло совершить марш из Углевика (БиГ — Босния и Герцеговина) до Приштины (Косово) протяженностью более 600 км, пересечь две границы. Одновременно планировалось десантировать два батальона с территории России.

Однако если натовские подразделения выдвигались с территории соседней Македонии, где они уже сосредотачивались, в открытую, то нашему батальону, чтобы успеть к границе с Косово в час «Х», необходимо было начать марш заблаговременно и — главное условие — незаметно.

О нормативах подразделений НАТО — сколько им потребуется времени на развертывание и выдвижение — наша военная разведка проинформировала точно и своевременно. Специалисты произвели расчеты, когда нашему батальону следовало начать выдвижение и какое количество времени он мог максимально затратить на выполнение марша. Был разработан оптимальный маршрут, предусмотрен порядок поддержания связи с министром обороны и Генеральным штабом, определены меры по соблюдению скрытности и дезинформации натовского командования.

На последнем остановлюсь особо. В группе, которая работала над планом, отдавали себе отчет в том, что в условиях боевых действий в регионе наша бригада в Углевике не могла не находиться «под колпаком» американцев. Поэтому сделать попытку покинуть место постоянной дислокации тайно от командования дивизии «Север» — означало бы наверняка провалить замысел. Дело не в том, что командир бригады проявил бы некое своеволие: нет, он и не подчинялся командованию дивизии, а, согласно установленному порядку, лишь информировал штаб дивизии о тех или иных своих действиях. Но любые, не оговоренные заранее перемещения неизбежно вызвали бы подозрения и доклад в штаб-квартиру НАТО по линии разведки. А если задействована разведка, то такие доклады — нам было хорошо известно — быстро идут на самый верх. В этом случае наш замысел рисковал рухнуть в первый же час своего воплощения в результате мощного политического давления на Б. Н. Ельцина из Вашингтона и Брюсселя, которое последовало бы незамедлительно.

После многочасовых размышлений родилось, казалось бы, простое, но очень остроумное решение — не пытаться скрыть, а, наоборот, официально проинформировать командование дивизии «Север» о выходе батальона с места постоянной дислокации. Такая практика установилась давно: наши офицеры постоянно находились в штабе дивизии и, оперативно не подчиняясь ее командованию, тем не менее в порядке информации сообщали ему, когда то или иное подразделение российской бригады выходило на разминирование, патрулирование или выполнение иной задачи подобного рода. Поскольку информирование о таких выходах стало, повторяю, обычным, даже рутинным делом, очередное из них не должно было никого насторожить.

И вот в установленный час в череду таких обыденных докладов командование бригады по указанию из Москвы ввело информацию о том, что наш батальон получил приказ на выдвижение на территорию Союзной Республики Югославии. При этом специально был выбран момент доклада — в послеобеденное время, когда тянет вздремнуть и восприятие имеет обыкновение притупляться. Командир дивизии воспринял эту информацию более чем спокойно. Лишь поинтересовался, не нужна ли какая помощь для выполнения той самой «частной задачи». «Помощи не требуется», — услышал в ответ и пожелал русским успеха.

Тонкий учет психологии командования дивизии «Север» сыграл свою роль. Представив начало марша как рутинный выход, мы добились главного — не пошли доклады «наверх» по линии натовской военной разведки и ЦРУ. Сам же штаб дивизии «Север» — это достаточно автономная структура, выше него находился лишь штаб многонациональных сил, в худшем для нас случае командир дивизии доложил бы туда, да и то, вероятно, лишь в рамках итогового доклада за день.

В общем, наш батальон получил временную фору и в течение нескольких часов двигался в удивительно спокойной обстановке. Хочется надеяться, что когда-нибудь имена двух достойных россиян — офицера Генерального штаба и офицера ГРУ, авторов этой остроумной дезинформации, можно будет назвать публично.

Колонна состояла из 15 БТРов и 35 бортовых автомобилей с личным составом. На стороне наших двухсот парней был один, но исключительный фактор: большая часть марша проходила по территории дружественной Сербии, и с первых часов стало ясно, что наш расчет на горячие симпатии сербов к воинам под российским триколором оправдался с лихвой. Эффективную помощь в продвижении батальона оказал генерал-лейтенант Е. Н. Бармянцев, наш военный атташе в Югославии.

Под Белградом батальон принял под свое командование генерал-лейтенант В. М. Заварзин. Выйдя с ним на связь, я официально проинформировал Виктора Михайловича, что приказ на осуществление ввода нашего контингента в Косово отдан И. Д. Сергеевым во исполнение прямого указания Президента России. Честно говоря, расстановка сил в Москве не гарантировала, что кто-либо из должностных лиц Генштаба, Министерства иностранных дел или президентской администрации не попытается вмешаться в действия В. М. Заварзина и не поведет какую-то свою линию. Я прямо уведомил об этом генерала и попросил немедленно докладывать обо всех таких попытках.

Когда почти через сутки батальон вышел к границе с Косово, он, как и было предусмотрено, притормозил. Российская сторона не ставила цель нарушать договоренности, достигнутые в рамках «восьмерки», и первой вводить свой контингент на территорию автономного края, но и отставать от НАТО не собиралась. Первый заместитель начальника ГРУ постоянно докладывал министру обороны о местоположении натовских войск, и как только спецподразделения альянса (разведки, связи и другие) пересекли границу Македонии с Косово, генералу В. М. Заварзину была дана команда: «Вперед!» Ночью 12 июня наш батальон в соответствии с планом пересек административную границу Сербии с Косово и двинулся на Приштину.

К этому времени о выдвижении российских десантников в Брюсселе уже знали. Мы ощутили это по резко возросшему дипломатическому давлению со стороны США.

Американская делегация во главе с Тэлботтом была на пути в Вашингтон, когда во время полета над Европой на борт поступила команда возвратиться в Москву. Задача, как потом стало ясно, состояла в том, чтобы сковать военно-политическое руководство России видимостью переговоров и обеспечить упреждающий ввод натовских войск в Косово.

Министр иностранных дел И. С. Иванов поздно вечером привез всю команду С. Тэлботта в Министерство обороны. Последний назвал себя специальным представителем президента США и потребовал (именно так!), чтобы переговоры с ним вели министр иностранных дел, министр обороны, начальник Генштаба и другие высокопоставленные военные. И. С. Иванов почему-то согласился удовлетворить это требование. В зале для заседаний коллегии сели за стол. Никаких переговоров на самом деле не было. Украдкой поглядывая на часы, заокеанский визитер вел неспешный светский разговор.

Вопросы же И. С. Иванова и И. Д. Сергеева о сроках введения войск НАТО в Коcово С. Тэлботт переадресовывал военным. Генерал Д. Фогльсонг то ли изображал, то ли действительно звонил в Пентагон и заявил: только через сутки. Наша же разведка и сербские источники докладывали о каждом шаге натовцев, мы видели, что они движутся, и раз эта машина тронулась, ее уже не остановишь.

Пустое времяпрепровождение становилось все более очевидным. Я предложил: пусть министры и начальник Генштаба идут заниматься своими делами, а «переговорщиками», если угодно, будем мы. Если нет конкретной темы, военные могли бы приступить к согласованию вопросов технического плана — об организации взаимодействия и прочем. С. Тэлботт категорически возразил, заявив, что он против отдельных переговоров военных. И действительно, ему нужно было отвлечь от дела не нас, а первых лиц Минобороны и Министерства иностранных дел.

Наконец, у И. Д. Сергеева и И. С. Иванова терпение лопнуло, и они ушли в кабинет министра обороны. Спустя некоторое время я последовал за ними, оставив С. Тэлботта и его команду в зале на попечении одного из генералов. В кабинете И. Д. Сергеева царила, конечно, не идиллия, но и того, о чем пишет в своих мемуарах С. Тэлботт, тоже не было. А он будто бы слышал, прогуливаясь по коридору у зала заседаний коллегии, как у И. Д. Сергеева в кабинете тяжелые предметы ударяются о стены. Мебель, разумеется, никто не ломал, но обстановка была рабочая, напряженная. Продолжали анализировать ситуацию, просчитывали различные варианты, высказывали свое мнение. И. С. Иванова больше всего страшила перспектива возможного боестолкновения с натовцами. Он настаивал: батальон вводить нельзя, давайте его вернем, задержим, посмотрим, как будет развиваться обстановка. Однако самое худшее в военном деле, когда несколько раз меняешь подчиненным задачу. Они, видя нерешительность командира, и сами начинают действовать с оглядкой.

По вопросам и репликам И. Д. Сергеева я видел, что маршал тоже опасался неспровоцированного открытия огня против нашего контингента. Но, в отличие от своего коллеги, склонность к импульсивным решениям не демонстрировал, а побуждал нас к более углубленному и всестороннему анализу ситуации. Вопрос о возможности вооруженного столкновения с натовцами мы отрабатывали еще на стадии принятия решения о броске в Косово. Опираясь на данные разведки и на практику принятия решений в НАТО, приводили аргументы в пользу того, что без решения Совета НАТО американцы удар не нанесут, а другие западные страны тем более. А чтобы такое решение не состоялось, нужно было работать с отдельными членами альянса. И даже если решение о вооруженной конфронтации примут, у нас оставалось время для реагирования, поскольку это могло случиться лишь после неоднократного со стороны США «выкручивания рук» своим союзникам. Но и при этом на конфликт с Россией решились бы немногие. Так что перспективы консенсуса в НАТО по вопросу о вооруженном столкновении с Россией были весьма призрачными. Скажу откровенно: европейцы да и американцы разучились воевать в открытом бою, они исповедуют бесконтактную войну, а в Косово мы входили в непосредственное соприкосновение.

Нам было также известно, что одной из причин отказа НАТО от наземной операции стало категорическое возражение всех европейских членов альянса против действий в первом эшелоне.

Был и еще один вариант, запасной: лететь в Белград и в случае угрозы боестолкновения с натовцами провести блицпереговоры о совместном с сербами противодействии угрозе нашим миротворцам. Мы хорошо знали настроения сербских военных: они были готовы развернуть войска в южном направлении и войти в Косово. В этом случае натовцы оказались бы перед перспективой наземной операции, которую они страшно боялись. Тем более что армия СРЮ с удовольствием отомстила бы агрессорам и за жертвы, и за поруганную честь. Да еще в братском союзе с русскими.

Этот аргумент стал решающим. Но можно лишь представить, какой груз ответственности брал на себя министр обороны.

Как стало известно почти сразу же, к давлению на него добавлялись и самочинные действия некоторых должностных лиц. Я находился в кабинете министра обороны, когда его адъютант сообщил мне о звонке В. М. Заварзина по мобильному телефону. Он сообщал: только что по командно-штабной связи боснийской бригады получен приказ начальника Генерального штаба А. В. Квашнина развернуть батальон в обратном направлении (колонна к этому моменту уже пересекла границу и двигалась по территории Косово, правда, об этом из числа присутствующих в кабинете министра обороны знали лишь единицы).

Пришлось напомнить В. М. Заварзину, что решение на ввод батальона принял Верховный главнокомандующий — Президент России, а приказ о нем отдал министр обороны. Следовательно, никаких разворотов и остановок — только вперед. А чтобы уберечь В. М. Заварзина от новых, не санкционированных министром обороны приказов, я предложил ему на некоторое время выключить мобильный телефон. Потом, правда, была еще одна попытка А. В. Квашнина — опять же через штаб бригады (в колонне шла командно-штабная машина со своей аппаратурой связи) — передать приказ на остановку батальона. Виктор Михайлович, помня о нашем разговоре, действовал четко и жестко, взяв на себя ответственность за выполнение поставленной задачи.

Между тем в кабинете И. Д. Сергеева обстановка явно стала уравновешеннее: батальон, если судить по докладу А. В. Квашнина, двигался в обратном направлении, и И. С. Иванов успокоился. Неожиданно в кабинет вошел генерал-лейтенант А. И. Мазуркевич, присматривавший за американской группой, и сообщил, что CNN ведет прямой репортаж о вхождении в Приштину российского батальона. А господин С. Тэлботт срочно желает видеть министра иностранных дел.

Для И. С. Иванова это было подобно грому с ясного неба. Он полагался на заверения А. В. Квашнина (начальник Генштаба и сам был уверен, что его команда о возвращении батальона дошла до исполнителей и действует), а тут… И. С. Иванов в сердцах обругал нас: мол, с вами, военными, как свяжешься, так обязательно попадешь в неприятность. Вышел к американцам и попытался объяснить им, что допущена техническая ошибка, которая будет оперативно исправлена. И уехал к себе. Вслед за ним здание нашего Министерства обороны покинули и С. Тэлботт с командой.

Через непродолжительное время по основным телеканалам прошел сюжет, в котором И. С. Иванов публично повторил сказанное американцам и добавил, что российский батальон будет возвращен на место постоянной дислокации. Но десантников уже с ликованием встречало сербское население Приштины, а мировые СМИ трубили об этом, как о триумфе России. Затем наш батальон вышел на аэродром «Слатина» и, как положено, занял круговую оборону.

Но, прямо скажу, одно напряжение сменилось в Минобороны другим. Назавтра в 11 часов утра И. Д. Сергееву предстоял доклад Президенту страны, и он, естественно, волновался в ожидании, как отреагируют натовцы. Не спровоцируют ли какой обстрел, столкновение. В тот же район шла английская бригада. Пытались мы предвосхитить и возможную реакцию Б. Н. Ельцина.

Обстановку разрядил звонок В. М. Заварзина. Он докладывал, что англичане предлагают ему встречу. Я, в свою очередь, доложил И. Д. Сергееву, получил согласие и поставил задачу генералу: встречайся, но на своей территории, англичан должно быть не более пяти-шести человек, чтобы не допустить даже тени провокации или чего-то подобного. По завершении встречи доложить.

Время проходит, В. М. Заварзин молчит. Наконец докладывает:

— Англичане — нормальные мужики. Никакой политики: обсуждаем, как организовать меры безопасности, взаимодействие и т. д.

Потом дополнительно доложил, что командир бригады и пять его старших офицеров просят разрешения переночевать в расположении батальона. У них еще ничего не устроено, а о русском гостеприимстве они наслышаны. Как быть?

От такого звонка сразу стало спокойнее на душе. Доложил Игорю Дмитриевичу Сергееву. От неожиданности он, кажется, даже слегка опешил. Гостей приютить разрешил, посоветовал накормить ужином и даже предложить им по рюмке водки, но не больше. Так что первую ночь новой косовской драмы руководители английской бригады ночевали в нашей командно-штабной машине.

Потом, уже под утро, и Д. Фогльсонг попробовал установить связь с В. М. Заварзиным. То есть стало ясно, что натовские военные восприняли рейд российского батальона спокойно и на разных уровнях стали налаживать взаимодействие. Это окончательно разрядило обстановку в окружении И. Д. Сергеева, и мы приступили к подготовке его доклада Б. Н. Ельцину. Изложили ситуацию до ввода нашего батальона и после, указали на попытку С. Тэлботта ввести нас в заблуждение относительно срока ввода натовских войск, убаюкать видимостью переговоров и упредить российский контингент, заняв важнейший стратегический пункт Косово — аэродром «Слатина».

В текст заложили твердое убеждение, что Россия, не сделав в сложившейся ситуации решительного шага, потерпела бы поражение, и не только на дипломатическом фронте, оказалась бы просителем в процессе осуществления международного присутствия в Косово.

Со слов очевидца знаю, что когда И. Д. Сергеев появился в зале, где должно было состояться совещание, присутствующие смотрели на него настороженно, и никто особенно не стремился поприветствовать его, обменяться рукопожатием. Вошел Б. Н. Ельцин, попросил доложить об обстоятельствах ввода российского контингента. Маршал не стал ссылаться на кого-то из подчиненных, хотя и знал, что реакция Президента — Верховного главнокомандующего обычно плохо предсказуема. Вполне можно было сойти с трибуны уже и не министром обороны, как случилось с его предшественником. Но взял всю ответственность на себя и доложил: «В сложившейся ситуации, выполняя ваше указание об одновременном вводе, принял решение выдвинуть батальон, взять под контроль стратегически важные объекты. Задача выполнена успешно. Воины-десантники под командованием генерала Заварзина действовали решительно и смело».

После доклада в зале наступила тишина. Паузу прервала фраза, произнесенная со всем известной ельцинской интонацией: «Ну, наконец я щелкнул по носу…» (здесь Президент назвал некоторых руководителей стран НАТО). Тут же из зала донеслось подобострастное: «Вы, Борис Николаевич, не щелкнули — вы врезали по физиономии». Б. Н. Ельцин поднялся и обнял И. Д. Сергеева, поблагодарив за подвиг российских ребят. К маршалу тут же выстроилась очередь с поздравлениями.

Добавлю, что на следующий день Б. Н. Ельцин подписал указ о присвоении В. М. Заварзину очередного воинского звания — генерал-полковник, с чем И. Д. Сергеев и мы, члены его команды, искренне поздравили старшего воинского начальника вновь образованного приштинского гарнизона.

Правда, и в этой ситуации не обошлось без маленькой интриги со стороны антироссийских (не побоюсь этого слова) сил. Нам стало известно, что лейтмотивом готовившейся на НТВ программы «Итоги» небезызвестный Е. Киселев намечал сделать утверждение, будто военные пошли на ввод батальона в Приштину самочинно, вопреки воле Президента. Намекалось на своеволие военачальников и чуть ли не на возможность военного переворота.

Пришлось пойти на упреждающие меры. Дело в том, что В. М. Заварзина я представил к очередному воинскому званию еще в феврале 1998 г., и он попал в общий «генеральский» указ. Как только указ о присвоении Заварзину воинского звания генерал-полковника был подписан, мы позаботились о скорейшем распространении этого известия по каналам оперативной информации. Теперь уже ни у кого не возникало сомнений, что военачальник отмечен Президентом именно за успешный рейд батальона. Столкнуть военных с Верховным не удалось, и Е. Киселеву оставалось лишь пробормотать нечто невразумительное: мол, если за командование батальоном давать генеральские звезды, то сколько же будет в России генералов.

Как стало известно уже после некоторой стабилизации обстановки в Косово, в НАТО все-таки нашлись горячие головы, которые предлагали вооруженным путем воспрепятствовать российскому контингенту. Американский журнал «Newsweek» сообщил о серьезных разногласиях Верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе У. Кларка и военного руководства блока, которые и стали причиной досрочной отставки Кларка. Последний отдал приказ натовским летчикам опередить русских и занять аэродром «Слатина». Но британский генерал М. Джексон, командовавший натовским контингентом в составе КФОР, отказался выполнять этот приказ. После этого У. Кларк обратился к главкому объединенными вооруженными силами НАТО в южной зоне Европы адмиралу Дж. Эллису с просьбой в спешном порядке направить военные вертолеты в приштинский аэропорт, чтобы они блокировали взлетные полосы и не дали сесть военно-транспортным самолетам из России. Однако адмирал отказался выполнить эту просьбу, сославшись на то, что это не понравилось бы генералу М. Джексону. А тот, в свою очередь, комментируя свое несогласие с действиями У. Кларка, заявил: «Я не собираюсь развязывать третью мировую войну». Как видим, трезвые головы были и в НАТО, и мы не ошиблись, полагаясь на это.

Итак, наш батальон прочно закрепился на аэродроме «Слатина». Первоначальный план предусматривал, что с территории России будут переброшены по воздуху еще два батальона. Один предназначался для Косовской Митровицы, а второй бы усиливал наш первый батальон в районе аэродрома. Потом он мог бы отойти в город Ниш и стать оперативным резервом. Однако Румыния и Венгрия в нарушение Чикагской конвенции о праве авиационных полетов не предоставили воздушного коридора, и тот вариант не сработал.

Какой должна быть зона ответственности российского контингента, определилось на переговорах с американцами в Хельсинки 18 июня. Вообще-то мы прорабатывали два варианта. Первый предусматривал, что Россия будет иметь свой самостоятельный сектор, второй — что будем присутствовать в каждом из секторов. Какой из них предпочтительнее — сразу сказать было трудно. Не было единого мнения и в югославском Генеральном штабе.

Скажу откровенно, что мы вели консультации и с представителями некоторых стран НАТО, дружественно настроенных к России. Одно время тесное взаимодействие сложилось с немцами. Мы вышли на договоренность о присутствии в их секторе двух российских батальонов и о последующем создании совместной бригады. Это было интересное предложение. Немцы даже брали на себя часть мер по обеспечению нашего контингента, но американцы впоследствии этого не допустили, спровоцировав там выступления албанцев против нашего пребывания. Но, повторяю, предложение было заманчивым.

Когда летели на переговоры в Хельсинки, еще не были уверены, какой вариант лучше. И в МИДе были свои расхождения, и в Минобороны, поэтому решено было выстроить тактику таким образом: настаивать на отдельном, российском, секторе, хотя было уже известно о негативной реакции НАТО на это предложение. А когда в переговорах обозначится тупик, как бы отступить и получить согласие на присутствие в других секторах. Такая тактика была одобрена министром обороны и поддержана министром иностранных дел, когда И. С. Иванов прилетел в столицу Финляндии чуть позже. Избранная линия себя оправдала. При этом американцы сочли результаты переговоров свой победой, мы — своей.

В конце концов, в соответствии с резолюцией Совета Безопасности № 1244 в Косово была развернута многонациональная группировка сил стабилизации. В ее состав вошли части и подразделения 22 государств мира, в том числе России. Общая численность группировки КФОР составляла около 46,5 тыс. солдат и офицеров. Российский воинский контингент насчитывал свыше 3,5 тыс. человек и организационно состоял из четырех тактических групп. Каждая из них выполняла свои обязанности в соответствии с общим планом операции, не подчиняясь натовскому командованию. Российские миротворцы предупреждали провокации албанских боевиков, оперативно выезжали на защиту православных храмов, откликались на социально-бытовые просьбы сербского населения.

Сложностей было много. Вспоминаю, с каким трудом удалось развернуть и ввести в дело тактическую группу, которая должна была действовать в районе населенного пункта Ораховец. В соответствии с договоренностями Ораховец являлся зоной ответственности российского воинского контингента, но был до этого занят голландскими подразделениями. На консультациях в Москве представителей России и НАТО было принято решение о том, что голландцы освободят эту зону. Мы даже предлагали выполнение задач совместно с голландцами, немцами, но, безусловно, под общим руководством командования российского контингента. На это натовцы не согласились. Да и препятствия всякие чинились, искусственно подогревалось недовольство албанского населения.

Постепенно удалось сгладить эти шероховатости. Наши миротворцы находили общий язык и с местным населением, и с военнослужащими других стран. Должен сказать, что на тактическом уровне было организовано надежное взаимодействие с командирами батальонов, рот, других подразделений тех государств, в чьих секторах несли службу российские воины, с кем соприкасались при исполнении своих нелегких обязанностей. По общему признанию, пребывание в регионе российских десантников существенно стабилизировало ситуацию.

Так продолжалось до апреля 2003 г., когда начальник Генштаба А. В. Квашнин вопреки всякой логике заявил: «У нас не осталось стратегических интересов на Балканах, а на выводе миротворцев мы экономим 25 млн долларов в год». Как следствие, российские миротворческие подразделения были выведены из Боснии и Герцеговины, а также из Косово. Убежден, что это идет вразрез со стратегическими интересами России на Балканах.

К сожалению, в силу господствующей сегодня бухгалтерской, утилитарно-прагматической логики мы бросили на Кубе уникальный разведцентр Лурдес, оставили вьетнамский Камрань — лучшую бухту в Юго-Восточной Азии… И что — Россия выиграла? Сдачей всех геополитических позиций обернулся и уход с Балкан. А ведь впервые за много лет ребята-десантники, совершившие бросок на Приштину, возродили у русских и той части мирового сообщества, которая не желает жить по указке из Вашингтона, настоящую веру в Россию. Но ей не суждено было сбыться.

* * *

Зададимся горьким вопросом: только ли натовцы в этом виноваты? Они-то выполняли свою антиславянскую, антиправославную миссию-программу. А на кого работали, какими интересами руководствовались иные наши доморощенные дипломаты и спецпредставители, предавая сербов и в конце концов Россию? Да и можно ли называть их российскими?

Власть в нашей стране отдана в руки самой дикой и невежественной, самой низкопробной и враждебной для России части нашего общества. И эта часть сформировала, благодаря опять-таки нашей русской мягкости, уступчивости, свой политический класс во главе с деградировавшей, бездуховной, нравственно сгнившей «элитой».

А вот собрать русское войско и совершить бросок, сродни приштинскому, против внутреннего врага нам все не под силу. Никто не хочет быть солдатом, но всяк желает быть вождем.

РУССКАЯ МЫСЛЬ

Александр Репников

ОТ ЛЕОНТЬЕВА ДО СТАЛИНА:

КОНСЕРВАТИЗМ, СОЦИАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ

Константин Николаевич Леонтьев родился 13 января 1831 года в селе Кудиново Мещовского уезда Калужской губернии в семье отставного гвардии прапорщика Николая Леонтьева. Константин был последним, седьмым ребёнком в семье, воспитанием его занималась мать, Феодосия Петровна (урождённая Карабанова), поскольку отец из-за размолвки с женой жил отдельно и умер, когда младшему сыну было всего восемь лет. В 1841 году Леонтьев был определён в Смоленскую гимназию, затем, сменив несколько учебных заведений, поступил в Демидовский лицей в Ярославле; но в том же году перевёлся на медицинский факультет Московского университета, где увлёкся литературой, историей и френологией. В 1851-м он познакомился с И. С. Тургеневым, который высоко оценил первые литературные работы Леонтьева и ввёл его в круг московских литераторов.

Практически все исследователи, затрагивавшие литературные произведения Леонтьева, обращали внимание на присущий его работам своеобразный автобиографический эстетизм. Исследователь К. М. Долгов отмечал, что «Леонтьев представлял собой такой тип писателя, художника, который, о чем бы он ни писал, что бы он ни создавал, все его произведения, всё его творчество всегда было — в известной мере и даже преимущественно повествованием о самом себе, о событиях своей собственной жизни, о злоключениях, которые с ним случались или которые ему еще предстояло претерпеть». Леонтьеву было мало литературных впечатлений, ему хотелось получить от жизни новые, необычные ощущения, и он, не окончив университетского курса, добровольно отправился в Крым, где во время войны служил батальонным лекарем. Приведём отрывок из воспоминаний Леонтьева, в котором он объяснял этот поступок: «Я в Крым поехал уже ученым и до болезненности размышляющим юношей… Я в Москве имел уже сам связи с людьми известными, влиятельными, богатыми, с учеными, с литераторами. Я по охоте бросил всё это, оставил не комнату, а хорошие комнаты в доме богатых родных… общество молодых девушек, которые говорили по-английски… и танцевали на лучших московских вечерах. Я бросил все это именно для того, чтобы кинуться головой вниз в жизнь более грубую, более страшную, более тяжкую для тела, но более здоровую и легкую для души и ума. Игра моего воображения внушала мне, что стыдно мне, поэту, когда другие воюют и лечат воюющих, просто жить все этаким вялым… студентом, который сидит с книжками. Что надо немного зверства в жизни порядочного человека. Какая-нибудь, слишком честная профессура меня вовсе не пленяла. Я хотел на казацкую лошадь, хотел видеть раненых, убитых людей, сам, может быть, согласился бы быть почти убитым… Я сам искал походных тягостей и… благословлял и дождь, который поливал меня в Крыму, и жар, который томил, и сотни мышей, которые съели у меня шинель, и степных жаб, которые ходили по мне, когда я спал в лагере… и лазаретные ужасы, и укрепляющие душу встречи с чужими смелыми людьми… Слишком тяжелый рефлекс сидячей жизни изгнал меня из Москвы; и его же остатки ободряли и восторгали меня в Крыму, среди внешних житейских невзгод». Этот обширный отрывок как нельзя лучше показывает восторженно-романтическое отношение Леонтьева к войне и военным.

Высшее общество, где он, опекаемый И. С. Тургеневым, часто бывал перед тем, как решил принять участие в войне, казалось ему неискренним. Некогда рыдавший над «Записками лишнего человека», он теперь жадно впитывал в себя грубую специфику новой реальности, работая в госпиталях Керчи и Феодосии. «Скука и проза — вот что пугало меня в то время в жизни людской, а не ядра, не раны, не кровь…». Простим Леонтьеву некоторую браваду. Такова была одна из черт его увлекающейся натуры. Леонтьев считал, что умения и навыки, присущие военным, могут пригодиться не только на поле брани. «Военный может легко и скоро стать всем: дипломатом, администратором, министром, хозяином сельским, хорошим мировым судьей, художником, ученым. Он может быть всем этим, не переставая быть военным! Генерала можно прямо сделать начальником губернии или поручить ему дипломатический пост. Но можно ли дать прямо полк камергеру и послать его в огонь?». Характерно, что даже те бедствия и страдания, которые он наблюдал, будучи врачом, Леонтьев стремился оценить с точки зрения эстетики, считая, что война несет с собой не только горе и разрушение, но также способствует раскрытию подлинных качеств человека, и именно на полях сражений люди проходят проверку «на прочность». К. М. Долгов, говоря о Леонтьеве, отметил, что «война имела для него не только и, может быть, не столько бедственное и гибельное значение, сколько значение возвышающее, героическое, очищающее, несмотря на все горе и бедствия, которые она несла с собой». Вместе с тем исследователь делает вполне разумное замечание, что «поэтизация войны, эстетическое понимание и толкование военных событий возможны, пожалуй, только тогда, когда человек не принимает непосредственного и прямого участия в военных действиях. Ведь Леонтьев участвовал в Крымской войне как лекарь, а не как строевой солдат или офицер, он не принимал непосредственного участия в боевых действиях и наблюдал войну несколько со стороны. А боевым солдатам и офицерам было, конечно же, не до поэтизации и эстетизации войны». «Любовь к войне и идеализация войны остались у Константина Леонтьева навсегда. В войне он видел противоположность современной буржуазной цивилизации», — отмечал Н. А. Бердяев. Леонтьев неоднократно противопоставлял военную и гражданскую жизнь, считая, что «в трудные и опасные минуты исторической жизни общество всегда простирает руки не к ораторам или журналистам… а к людям, повелевать умеющим, принуждать дерзающим!».

В письме публицисту И. И. Колышко Леонтьев доказывал, что общество людей книжных «всех неестественнее и в нем менее, чем где-либо, живой, непосредственной поэзии. Я это чувствовал еще смолоду; и, несмотря на то, что, будучи студентом в Москве (в 50-х годах), пользовался покровительством Тургенева и благосклонностью гр. Салиаса, Грановского, Каткова, Кудрявцева и других, с восторгом убежал от них в Крым, в военные больницы и в общество донских казаков, с которыми долго служил в степи на аванпостах. И до сих пор все московское (того времени) и все студенческое представляется мне болезненным и скучным, тяжелым для души, а все крымское, военное — здоровым, веселым и развивающим душевные силы». Эту же мысль он проводил в статье «Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой», когда писал: «…Я думаю, я верю, что благо тому государству, где преобладают эти „жрецы и воины“ (епископы, духовные старцы и генералы меча) и горе тому обществу, в котором первенствуют „софист и ритор“… Первые придают форму жизни; они способствуют ее охранению; они не допускают до расторжения во все стороны общественный материал; вторые, по существу своего призвания, наклонны способствовать этой гибели, этому плачевному всерасторжению». Он воспевал «то блаженное для жизненной поэзии время», когда «идеалом мужчины был воин…». Иосиф Колышко отмечал, что «люди пера, по мнению К. Н. Леонтьева, при всех их личных достоинствах, при всем подъеме их нравственных сил, не могут проявлять в жизни столько поэзии и не могут быть столь натуральными, как, например, армейский офицер на военном бивуаке, потому уже, что вся их внутренняя работа сосредоточена, концентрирована в себе и уходит на изображение образов, ими задуманных; образы же живые, рядом стоящие, для них только — модели, типы, равно как и единичные, будничные факты; к ним они подходят не непосредственно, а сквозь призму своего „я“, в котором, может быть, много искренности и поэзии, но много и скептицизма, тщеславия, самоуверенности и литературной черствости…». В Крыму молодой Леонтьев прошел свое первое серьезное жизненное испытание, именно там начал формироваться его характер. Там с ним произошло еще одно важное событие: он повстречал свою будущую жену — Елизавету Павловну Политову, дочь грека, мелкого торговца в Феодосии. Их жизнь напоминает приключенческий роман. Он, бросив больных, бежит к ней в Феодосию, с трудом избегает суда (вполне справедливого); его возвращают назад, в казачий полк. Следует новая командировка в Симферополь, где было много раненых и больных. «Мимоходом», как вспоминал впоследствии, похищает Елизавету, увезя ее от родителей. В это же время какой-то гусар увез другую девушку. Их перепутали, и Леонтьева со спутницей задержали. С большим трудом удается ему избавить подругу от ареста. В итоге Леонтьева вернули под стражей в Симферополь; девушку, отстоявши от полиции, он отправил к родным. Через два месяца беглянка опять была с ним, но Леонтьев пока не думал жениться. Он покидает Крым.

С 1857 года Леонтьев в отставке, служит домашним врачом. В 1860-м переселяется в Петербург, оставляет медицину и заводит новые знакомства в литературных кругах. Поначалу публикуется в либеральном журнале «Отечественные записки», поместив там несколько романов и критических статей; с восторгом воспринимает Манифест об отмене крепостного права.

Летом 1861 г. Леонтьев неожиданно возвращается в Крым и венчается с Лизой, хотя они не виделись уже несколько лет. Судьба благоприятствует Леонтьеву, и он, сдав в феврале 1863-го консульский экзамен, в октябре 1863-го получает место секретаря и драгомана (переводчика) российского консульства в Кандии (о. Крит). В 1864 году Леонтьев нанес «оскорбление действием», ударив хлыстом по лицу, французского консула Дерше, который позволил себе некорректный отзыв о России. Получив выговор, Леонтьев, который впоследствии с гордостью вспоминал об этом своем поступке, был переведен в российское консульство в Адрианополь, затем в Белград. В дальнейшем служил в Тульче, Янине, Салониках. Начинается дипломатический период жизни Леонтьева, когда его эстетика жизни получила новый импульс, что нашло отражение в художественных произведениях того периода. Служба на Востоке, знакомство с исламским миром, вдохновенные геополитические прозрения — все это осталось яркой страницей его жизни. Леонтьев не случайно испытывал симпатии к исламу и Корану и даже спорил со своим духовным отцом Климентом Зедергольмом, который упрекал Леонтьева за то, что тот не чувствует духовного омерзения «ко всему, что не Православие». Леонтьев буквально впитывал в себя все прелести Востока. Яркие зрелища, общение с представителями «света» и простыми жителями греческих колоний, увлечения женщинами — все это занимало Леонтьева. Его биограф A. M. Коноплянцев считал, что, несмотря на то, что «жену свою он продолжал любить», жизнь Леонтьева была весьма насыщенной: «человек он был по натуре страстный, несдержанный, очень любил молодых, красивых женщин… Л<еонтьев> исповедовал тогда прямо-таки культ сладострастия, и его необузданной фантазии в этом отношении не было ни удержу, ни пределов… Он любил жизнь, все сильные и красивые стороны ее, и, как язычник, этой жизни не боялся и хотел ею пользоваться без границ…».

К концу 1870 года Леонтьева начинают посещать мысли о необходимости изменить образ жизни. Перелом во взглядах произошел неожиданно. Служа консулом в Салониках, в июле 1871-го он заболел и, закрывшись в доме, стал ожидать неминуемой смерти, поскольку установил у себя симптомы холеры. Когда наступил кризис, он молился на икону Богородицы и дал обет уйти в монахи. Ему стало лучше, и, оправившись от болезни, он согласно обету отправился на Афон, забросив консульские дела. Год он пробыл на Святой Горе, но его просьбы о монашеском постриге были отвергнуты, так как старцы понимали, что он еще не готов к монашескому подвигу. С этого начинается новый этап в жизни Леонтьева. Некоторые исследователи (Н. Бердяев, Ю. Иваск и др.) пытались дать исцелению Леонтьева и произошедшему с ним духовному перелому материалистическую трактовку, не желая, как справедливо замечает Д. М. Володихин — автор сборника эссе, посвященных К. Н. Леонтьеву, «давать своему оппоненту в важнейшем вопросе умопомрачительный аргумент чуда».

К. Н. Леонтьев пришел к консервативной идеологии через борьбу с самим собой. Впоследствии он вспоминал, что в первые годы эпохи реформ «…все мы сочувствовали этому либеральному движению» и было «не легко… сжигать то, чему меня учили поклоняться и наши, и западные писатели… Но я хотел сжечь и сжег!». Избавившись от «увлечения» либерализмом, Леонтьев занял твердые консервативные позиции. «Мне стали дороги: монархии, чины, привилегии, знатность, война и самый вид войск; пестрота различных положительных вероучений и т. д.», — писал он впоследствии.

После Афона Леонтьев поехал в Константинополь. Там был написан его основной труд «Византизм и славянство». Получив душевное очищение, Леонтьев порывает с дипломатической карьерой, подав прошение об отставке. 1 января 1873-го он был уволен и жил в Константинополе и на о. Халки. Весной 1874-го вернулся в Россию. Зимой 1874–1875-го прошёл послушание в Николо-Угрешском монастыре. Часто бывал и подолгу жил в Оптиной пустыни, являясь духовным сыном о. Климента (Зедергольма), а после его кончины (1878) — старца о. Амвросия. Измученный физически, обремененный многочисленными долгами, Леонтьев был подвергнут еще одному испытанию. Душевная болезнь его жены стала ношей, которую ему пришлось нести до самой смерти. В России ему все нужно было начинать заново. В своей «Исповеди» Леонтьев писал, что «именно с тех пор как я обратился (с 1871 года), все мирские дела мои пришли в упадок. С тех пор как стал православным, я нигде себе места не найду… С Афона меня согнала болезнь, из Царьграда — удалила нужда. Из Кудинова изгнал меня в Оптину пустынь — страх. Да!.. Приехал я, дома нет — сломан и продан, сад зарос, мать в могиле… Везде разрушение, старость, нужда, одичание». Но, даже став окончательно на православные позиции, он не смог отвергнуть свое эстетическое понимание жизни, хотя безусловно и сразу отверг старые привычки: «От прежних привычек блуда я воздерживался там строго, хотя искушения были; посты содержал; Богу молился, духовное читал и других считал долгом приохотчивать к тому же; писал статьи Каткову в защиту церкви и имел одобрение от духовенства».

В январе-апреле 1880-го Леонтьев был помощником редактора газеты «Варшавский дневник», где напечатал ряд статей. 15 марта 1880 года, рекомендуя наследнику Александру Александровичу статью с критикой суда присяжных, Победоносцев заметил: «Радуюсь: в первый раз нашелся человек, имевший мужество сказать истинную правду о судах наших. Как на него заскрежещут зубами». В ответной записке будущий император отметил, что прочел статью с удовольствием. Однако издание закрылось. В письме Победоносцеву от 27 мая 1880 года хорошо видны чувства, переживаемые Леонтьевым. Ходатайствуя перед Константином Петровичем о финансовой поддержке газеты, Леонтьев признавался: «…я забочусь и о себе, или, вернее сказать, о возможности говорить ту правду, которая многим, и в том числе Вам, понравилась и которую высказывать публично я могу только в таком органе, который бы зависел или от меня самого, или от… единомышленника моего». Прося поддержать «Варшавский дневник», Леонтьев выражал сомнение в том, что издание получит реальную помощь. Письмо заканчивалось следующими строчками: «Лучше бы было, если бы никто не хвалил бы статей наших, если бы никто не пробуждал бы нашу энергию и нашу веру в отчизну, в которую мы оба верить совсем было переставали; тогда бы мы знали, что ждать успеха для доброго дела в наше время нельзя… Жить самим нашлось бы чем… и помимо этого бремени: но каково же видеть, что над всем охранительным и народным лежит какое-то… проклятие неудачи… Тут и слез мало…». Отсутствие поддержки вызвало у Леонтьева сильное раздражение против петербургских единомышленников, имевших деньги и власть, но на деле не оказавших никакой помощи. После закрытия газеты он получил место цензора в Московском цензурном комитете, где работал в 1880–1887 гг. В феврале 1887-го вышел в отставку и вскоре поселился близ Оптиной пустыни, проходя полумирское послушание.

Хотя к тому времени сочинения Леонтьева были представлены Александру III, на положении философа это особо не отразилось. Отмечая, что похвалы государя дороже, чем «похвалы 5000 читателей», Леонтьев вовсе не обольщался относительно своей роли, считая, что имеет на политику контрреформ не большее влияние, чем метеоролог на предсказываемую им погоду. Леонтьев желал не только «подморозить Россию». Он мечтал о консервативном творчестве. В письме Вл. С. Соловьеву он сетовал на сложившуюся ситуацию: «…Все казалось, что невозможно нам, не губя России, идти дальше по пути западного либерализма; западной эгалитарности, западного рационализма. Казалось, что приостановка неизбежна, ибо не может же Россия внезапно распасться! Но теперь, когда эта реакционная приостановка настала, когда в реакции этой живешь и видишь все-таки, до чего она неглубока и нерешительна, поневоле усомнишься и скажешь себе: „только-то?“».

Леонтьев любил Родину, как любят живого человека. Он необычайно тонко чувствовал душу России. Характерен в этом отношении отрывок из одной его работы: «Прекрасен тот дом, — писал он, — из которого вид на широкие поля… И в этом доме я, давно больной и усталый, но сердцем веселый и покойный, хотел бы под звон колоколов монашеских, напоминающих мне беспрестанно о близкой уже вечности, стать равнодушным ко всему на свете, кроме собственной души и забот о ее очищении!.. Но жизнь и здесь напоминает о себе!.. И здесь просыпаются забытые думы, и снова чувствуешь себя живою частью того великого и до сих пор не разгаданного целого, которое зовется „Россия“.

Философ желал блага своей родине. Он хотел дать самодержавию идейное вооружение, хотел возвысить и усилить власть.

Леонтьев предсказывал неизбежное торжество индустриализации. Он считал, что технические изобретения „выгодны только для буржуазии; выгодны средним людям, фабрикантам, купцам, банкирам… одним словом… среднему классу, который… является главным врагом царей, положительной религии, воинственности и дворянства“, а дальнейшее распространение их приведет неминуемо к насильственным и кровавым переворотам, „вероятно даже и к непредвидимым физическим катастрофам…“. По его мнению, индустриализация наносила удар по основам традиционного общества, подрывая религию, ослабляя дворянство и ухудшая положение рабочего класса. Леонтьев предлагал идею формирования замкнутых социальных групп — общин, сословий, корпораций и т. п., считая, что „сами сословия или, точнее, сама неравноправность людей и классов важнее для государства, чем монархия“, и выдвигал необходимым условием для существования всякого прочного и долговечного строя наличие юридически оформленных социальных страт. „Для того… чтобы Царская власть была долго сильна, не только не нужно, чтобы она опиралась прямо и непосредственно на простонародные толпы, своекорыстные, страстные, глупые, подвижные, легко развратимые; но — напротив того — необходимо, чтобы между этими толпами и Престолом Царским возвышались прочные сословные ступени; необходимы боковые опоры для здания долговечного Монархизма“

Большое значение в работах Леонтьева уделялось дворянству. Это в немалой степени было обусловлено происхождением самого Леонтьева, твердо уверенного в том, что аристократия — это носительница исторических преданий, хранительница „идеи благородства, идеи чести“. Вместе с тем в качестве беспрекословного авторитета, стоящего над сословиями (в том числе и над дворянством), выступал монарх. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что народ чтил дворянство только как сословие „царских слуг“.

Подобно большинству консерваторов, Леонтьев считал, что крестьянская община, в силу традиций коллективизма, напрямую „связана с самодержавной формой правления“. Положительный момент он видел в том, что, освободившись от личной власти помещиков, крестьянский мир остался зависим от общины, разложение которой было бы трагедией, поскольку неизбежно привело бы к расслоению крестьянства и в итоге повлияло на прочность всей самодержавной системы. Замыкая крестьянский мир в рамках общины, Леонтьев не замечал, что этот мир уже стал неоднородным.

Помимо тех социальных слоев, которые находились в поле зрения консерваторов (дворянство, крестьянство и др.), К. Н. Леонтьев обратил внимание на рабочих (прежде всего в контексте осмысления западноевропейского опыта). Он считал, что „порабощение голодающего труда многовластному капиталу“ неизбежно приведет Европу (а возможно, и Россию) к социалистической революции. Леонтьев писал: „Рабочий вопрос — вот путь, на котором мы должны опередить Европу и показать ей пример. Пусть то, что на Западе значит разрушение, — у славян будет творческим созиданием“, считая, что только „одна могучая Монархическая власть“ может найти „практический выход из неразрешимой, по-видимому, современной задачи примирения капитала и труда“.

Последние годы жизни Леонтьева были отмечены его активной перепиской с Л. А. Тихомировым — бывшим народовольцем, перешедшим на консервативные позиции. К моменту личного знакомства оба мыслителя уже успели познакомиться заочно, прочитав и оценив работы друг друга. 27 октября 1889 года Тихомиров писал: „Читаю… Леонтьева. Это очень оригинальная голова…“. Леонтьев отнесся с большим вниманием к брошюрам Тихомирова с критикой либеральных и социалистических доктрин. 12 сентября 1890 года, рассказывая о своем пребывании в Москве, Тихомиров отметил: „Из знакомых — единственный новый и очень интересный К. Н. Леонтьев“. Спустя два дня он продолжил эту тему: „В Москве я еще совсем чужой. Кроме легких редакционных знакомств, познакомился только с Леонтьевым (Конст. Ник.). Человек очень любопытный, но в Москве он ненадолго, а живет собственно в Оптиной пустыни“. 24 сентября Тихомиров вновь упоминает о Леонтьеве: „Меня с ним познакомил В. А. Грингмут, по желанию самого Леонтьева; я у него был два раза“. Вскоре и К. Н. Леонтьев сообщал своей корреспондентке о Тихомирове: „Он сам желал со мной познакомиться и провел у меня в гостинице „Виктория“ два-три вечера в долгих и задушевных беседах“. Беседы продолжались во время последующих приездов Константина Николаевича в Москву и поездки Тихомирова в Сергиев Посад, где жил Леонтьев.

Леонтьев оказал значительное влияние на духовное развитие Тихомирова. Сильное впечатление на него произвела, в частности, книга Леонтьева „Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной пустыни“, по поводу которой он писал автору 21 ноября 1890 г.: „Отца Климента“ я уже прочел. Это прекрасная книга… Вы объясняете, как никто, православие и монашество. Говорю „как никто“, понятно, — из светских писателей. В отношении понимания православия я Вам вообще чрезвычайно много обязан. Теперь я читаю Василия Великого о подвижничестве. Но даже и теперь, — когда я все-таки кое-что уже знаю, — все же трудно читать. У Вас же все приспособление именно к русскому интеллигентному уму. Жаль в высшей степени, что Вас мало читают именно те, среди которых Ваша проповедь православия была бы особенно полезна и, м[ожет] б[ыть], - не удивляйтесь странности предположения, — нашла бы наиболее прозелитов. Я давал Ваши сочинения людям радикального направления — или, лучше, отрицательного, „нигилистического“, — и они вас понимают гораздо лучше, нежели всяких „умеренных“, середку на половине».

В тот период у Тихомирова еще не было достаточно близких друзей и он был искренне рад возможности поделиться своими идеями с более опытным и умудренным человеком. В письмах Леонтьеву он подробно обсуждал необходимость «миссионерской деятельности» среди молодежи: «Я думал, думаю и буду думать, что нам, православным — нужна устная проповедь. Или лучше — миссионерство. Нужно миссионерство систематическое, каким-нибудь обществом, кружком. Нужно заставить слушать, заставить читать. Нужно искать, идти на встречу, идти туда, где вас даже не хотят. И притом… важно не вообще образованное общество, важна молодежь, еще честная, еще способная к самоотвержению, еще способная думать о душе, когда узнает, что у ней есть душа. Нужно идти с проповедью в те самые слои, откуда вербуются революционеры». Леонтьеву в этих планах отводилась роль своеобразного вождя: «С Вами, под Вашим влиянием или руководством пойдет, не обижаясь, каждый, так как каждый найдет естественным, что первая роль принадлежит именно Вам, а не ему. Наоборот, если… взять меня, то никто, во-первых, не обратит внимания на мои слова, а если ж — паче чаяния — я бы и имел бы успех — это самое и оттолкнуло бы многих. Ведь люди — все такие свиньи, с этим нужно считаться. А то, знаете, от этих писаний (имеется в виду публицистическая деятельность. — А. Р.) польза очень минимальная. Никто все равно не читает. Да еще хорошо Вам, по крайней мере пишете, что хотите. А мне напр<имер> даже и развернуться нельзя. Везде свои рамки, и как дошел до этой рамки — стукнулся и молчи. Какая же это работа мысли?».

В письме от 7 января 1891 года Тихомиров поделился с Леонтьевым рассуждениями о интересующем его «еврейском вопросе». Он жаловался: «Плохо дело, Константин Николаевич, с евреями. Они, кажется, форменным образом штурмуют Россию, хотят взять… По совести — не то, что почитаю, а прямо люблю Государя, и Церковь — но прочее — так все ранит, так разочаровывает, так все слабо, что болит сердце и болеть устало! Куда нашим с евреями бороться! Все у них в руках». Отметим, что отношение самого Леонтьева к этому вопросу было не так четко выражено, как у Тихомирова. В то же время оно было и не так нейтрально, как считали исследователи. Например, 4 декабря 1890 г. Леонтьев писал И. Фуделю о том, что для сохранения государственной мощи России, без которой неосуществимо ее религиозное призвание, нужно не только сохранить то деспотическое начало, которое уже было в истории России, «но и создать кое-что небывалое в подробностях (изгнать решительно евреев, сделать собственность менее свободной, а более сословной и государственной и т. п., сосредоточить церковную власть, причем, конечно, она станет деспотичнее)».

Большой интерес у Леонтьева вызвала статья Тихомирова «Социальные миражи современности». Направляя ее Леонтьеву, автор писал, в частности, следующее: «Посылаю Вам мою статью… Это собственно продолжение „Начал и Концов“. У меня еще тогда работа была задумана в трех частях. Не знаю, когда удастся сделать третью. Некогда у нас писать. Странная какая-то пресса. Впрочем, Вы это знаете лучше меня»; и с сожалением констатировал: «О социализме — пришлось скомкать. Предмет громадный и потребовал он вплотную больше мороки». В статье доказывалось, что в случае практического воплощения в жизнь социалистической доктрины новое общество будет построено не на началах свободы и равенства, как это обещают социалисты, а на жесточайшем подавлении личности во имя государства. Тихомиров прогнозировал: «Власть нового государства над личностью будет по необходимости огромна. Водворяется новый строй (если это случится) путем железной классовой диктатуры». Размышления Тихомирова об установлении при социализме новой иерархии и железной дисциплины отвечали прогнозам самого Леонтьева. Последний, к великому удивлению автора статьи, заметил, что если все действительно обстоит так, как описано в статье, то коммунизм будет полезен, поскольку восстановит в обществе утраченную справедливость.

«В Леонтьеве, — замечал Тихомиров, — на эту тему зашевелилась серьезная философская социальная мысль, связанная с теми общими законами развития и упадка человеческих обществ, которые он излагает в „Востоке, России и славянстве“. Он об этом серьезно задумался, ища места коммунизма в общей схеме развития, и ему начинало казаться, что роль коммунизма окажется исторически не отрицательною, а положительною». Леонтьев всерьез заинтересовался возможностью противопоставления радикальных социалистических идей буржуазным. В связи с этим представляется интересным мнение В. В. Розанова, считавшего, что Леонтьев заперся в «скорлупу своего жестокого консерватизма» только «с отчаяния», «прячась, как великий эстет, от потока мещанских идей и мещанских факторов времени и надвигающегося будущего. И, следовательно, если бы его (Леонтьева) рыцарскому сердцу было вдали показано что-нибудь и не консервативное, даже радикальное, — и вместе с тем, однако, не мещанское, не плоское, не пошлое, — то он рванулся бы к нему со всею силой своего — позволю сказать — гения».

В письме от 7 августа 1891 года Леонтьев, поблагодарив Тихомирова за присланные «Социальные миражи современности», отмечал: «Приятно видеть, как другой человек и другим путем приходит почти к тому же, о чем мы сами давно думали». 20 сентября он еще раз вернулся к заинтересовавшей его теме. «Кроме разговоров о службе, я имею в виду переговорить с Вами о другом деле, не знаю — важном или не важном — я на него смотрю так или этак, смотря по личному настроению. Желал бы знать, что Вы скажете о нем. Я имею некий особый взгляд на коммунизм и социализм, который можно сформулировать двояко: во-1-х, так — либерализм есть революция (смешение, ассимиляция); социализм есть деспотическая организация (будущего); и иначе: осуществление социализма в жизни будет выражением потребности приостановить излишнюю подвижность жизни (с 89 года XVIII столетия). Сравните кое-какие места в моих книгах с теми местами Вашей последней статьи, где Вы говорите о неизбежности неравноправности при новой организации труда, — и Вам станет понятным главный пункт нашего соприкосновения. Я об этом давно думал и не раз принимался писать, но, боясь своего невежества по этой части, всякий раз бросал работу неоконченной. У меня есть гипотеза или, по крайней мере, довольно смелое подозрение; у Вас несравненно больше знакомства с подробностями дел. И вот мне приходит мысль предложить Вам некоторого рода сотрудничество, даже и подписаться обоим и плату разделить… Если бы эта работа оказалась, с точки зрения „оппортунизма“, неудобной для печати, то я удовлетворился бы и тем, чтобы мысли наши были ясно изложены в рукописи». Таким образом, Тихомиров получил от Леонтьева предложение написать совместную работу о социализме. Но взгляды двух мыслителей на социализм разделились. Хотя Тихомиров и признавал за социализмом определенные заслуги, он не считал, что в число этих заслуг входит установление диктатуры государства над личностью. В статье «Славянофилы и западники в современных отголосках» Тихомиров даже мягко покритиковал своего уже покойного наставника: «Я лично не имею надобности объяснять свое несогласие с социализмом, неизбежно ведущим к рабскому, антихристианскому строю. Я говорил об этом достаточно в последние годы… К. Н. Леонтьев так и умер, не разобравшись в точных отношениях вполне правильно понимаемого им православия и столь же правильно сознаваемого органического характера социальных явлений».

Несмотря на то, что отношение Тихомирова к социализму было иным, чем у Леонтьева, он практически повторил рассуждения своего старшего друга, считавшего, что революционные учения появились «несомненно как реакция против либерализма, которому на экономической почве всегда соответствует бессовестное господство денег…». Причем Леонтьев шел в своих рассуждениях еще дальше, предупреждая о неизбежной трансформации социализма на русской почве: «То, что теперь — крайняя революция, станет тогда охранением, орудием строгого принуждения, дисциплиной, отчасти даже и рабством… Социализм есть феодализм будущего… в сущности, либерализм есть, несомненно, разрушение, а социализм может стать и созиданием». Он допускал, что на первых порах наибольшее распространение получат именно разрушительные лозунги — «сначала анархия, организация — позднее; она придет сама собою», но не сомневался, что русские социалисты станут последовательными государственниками. Во главе будущего социалистического государства Леонтьев видел вождя, который сумеет восстановить утраченную дисциплину. Он считал, что будет создан «социалистический феодализм» с подчинением отдельных индивидуумов мелким и крупным организациям («общинам»), а самих «общин» — государству. Предполагалась даже возможность «закрепощения» отдельных лиц в виде их «прикрепления» к различным учреждениям или же другим лицам, стоящим высоко по служебной лестнице. В качестве антипода этому деспотическому обществу Леонтьев видел некую «все-Америку», обобщенный космополитический символ. «Я когда думаю о России будущей, то я как непременное условие ставлю появление именно таких мыслителей и вождей, которые сумеют к делу приложить тот род ненависти к этой все-Америке, которою я теперь почти одиноко и в глубине сердца моего бессильно пылаю! Чувство мое пророчит мне, что славянский православный царь возьмет когда-нибудь в руки социалистическое движение (так, как Константин Византийский взял в руки движение религиозное) и с благословения Церкви учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-либеральной. И будет этот социализм новым и суровым трояким рабством: общинам, Церкви и Царю. И вся Америка эта… к черту!».

При всей уязвимости исторических параллелей можно отметить, что Леонтьев сумел более четко, чем другие консерваторы, предсказать судьбу России. После окончания Второй мировой войны СССР отдаленно напоминал смоделированное им общество. И. В. Сталин предоставил еще недавно гонимой православной церкви определенное место в государственной системе. Народ был подчинен общинам (в виде колхозов) и правящей партии, построенной по иерархическому принципу на основе строгой дисциплины. Все это существовало на фоне растущего противостояния советской страны и капиталистической Америки. В то же время народ, победивший в тяжелейшей войне с врагом, грозившим «не оставить камня на камне и опустошить всю страну», испытывал законную гордость за свою родину. Странно, что при обилии параллелей между Данилевским и Сталиным долгие годы никто не попытался серьезно провести параллель между прогнозами Леонтьева и сталинской державой. Подобные вопросы, несомненно, требуют глубокого анализа и специального исследования.

Леонтьев не сомневался в реальности осуществления социалистической программы в России: «социализм (т. е. глубокий и отчасти насильственный экономический… переворот) теперь, видимо, неотвратим… Жизнь этих новых людей должна быть гораздо тяжелее, болезненнее жизни хороших, добросовестных монахов в строгих монастырях (например, на Афоне). А эта жизнь для знакомого с ней очень тяжела… Но у афонского киновиата есть одна твердая и ясная утешительная мысль, есть спасительная нить… загробное блаженство. Будет ли эта мысль утешительна для людей предполагаемых экономических общежитий, этого мы не знаем».

Считая, что популярности социализма способствует его мессианский налет и вселенский оттенок, Леонтьев утверждал, что в России социализм приобретет религиозные и жертвенные черты. В этом утверждении он был не одинок. Определенный псевдорелигиозный налет видели в социализме Данилевский и Тихомиров. Данилевский подчеркивал, что если на Западе материалистические и атеистические учения носили научный характер, то в России в силу особенностей культурно-исторического типа они приобретали мессианскую окраску, порождая своих мучеников за идею, своих «апостолов» и «проповедников». По Тихомирову, обожествление материальных сил могло привести к появлению «через 100–200 лет алтарей… Маркса и Энгельса в новом социалистическом язычестве производительных сил природы».

Одному из своих корреспондентов Леонтьев писал, что в XX и XXI веках социализм будет играть ту роль, которую некогда играло христианство. В этом же письме была высказана мысль о том, что «социализм еще не значит атеизм», и для социалистического учения может найтись свой Константин, свой проповедник, который путем «и крови и мирных реформ» создаст новое общество. В противном же случае человечество сольется в единую рационалистическую цивилизацию. Леонтьев даже прогнозировал пути возможной гибели этой цивилизации: или человечество начнет принимать искусственные меры к уменьшению рождаемости, или же от неосторожного и смелого обращения с химией и физикой совершит такую ошибку, что мгновенно уничтожит себя.

К. Н. Леонтьев предсказывал, что установление в России новой власти социалистов будет связано с большими жертвами. В возможность установления в России долговременного демократического правления он не верил, считая, что, даже если либералы и восторжествуют в России, то разрушительная энергия масс сметет их. И тогда к власти должны неизбежно прийти крайние радикалы: «Как вы думаете, гг. либералы, вам они что ли поставят памятник? Нет! Социалисты везде (а особенно наши Марки Волоховы и Базаровы) ваш умеренный либерализм презирают… И как бы ни враждовали эти люди против настоящих охранителей или против форм и приемов охранения, им неблагоприятного, но все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся. Им нужен будет страх, нужна будет дисциплина; им понадобятся предания покорности, привычка к повиновению… Да, конечно, если анархические социалисты восторжествуют где-нибудь и когда-нибудь, то они отдадут справедливость скорее консерваторам… чем тем представителям осторожного… отрицания, которых зовут либералами и которых настоящее имя должно быть: легальные революционеры…».

Леонтьев предсказывал, что возможен вариант, когда Россия сможет «взять в руки крайнее революционное движение и, ставши во главе его — стереть с лица земли буржуазную культуру Европы. Недаром построилась — и не достроилась еще — эта великая государственная машина, которую зовут Россией… Нельзя же думать, что она до самой (до неизбежной во времени все-таки) до гибели и смерти своей доживёт только как политическая — т. е. как механическая — сила, без всякого идеального влияния на историю».

Сравнение либерализма и социализма как путей развития России заканчивалось не в пользу первого: «Умеренный либерализм для ума есть, прежде всего, смута, гораздо больше смута, чем анархизм или коммунизм». В работе «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения» Леонтьев сравнивал действия радикальных социалистов с пожаром, отмечая, что пожар может принести не только вред, но и пользу. Построенное на месте сгоревшего новое здание может быть более совершенным, на обломках старого может возникнуть новое. При этом Леонтьев оговаривался, что «поджигателей» нужно сурово наказывать, а не прославлять, и призывал строже наказывать «поджигателей неосторожных» (либералов), которые приносят больший вред государству, чем «умышленные поджигатели» (революционеры).

Большое значение придавалось наличию в социализме деспотических элементов, без которых Россия, по мнению Леонтьева, превратится в некое подобие всемирной буржуазной республики. Незадолго до смерти, в письме Розанову от 13 июня 1891 года, мыслитель предлагал в качестве спасения России союз социализма с русским самодержавием и «пламенной мистикой», считая, что в противном случае «все будет либо кисель, либо анархия».

Отмечу, что при всей оригинальности леонтьевской идеи «охранительного социализма» в XX в. возникает целый ряд концепций, в которых идея социализма соединялась с консервативными принципами. Примерами могут служить идеи «прусского социализма» (О. Шпенглер), концепция «немецкого социализма» (А. Меллер ван ден Брук), течение «национал-большевизма» в Германии (Э. Никиш и др.) и в русском зарубежье (Н. В. Устрялов, Ю. В. Ключников и др.), доктрина социальной монархии («младороссы», И. Ильин, И. Л. Солоневич) и др.

Другой оригинальной идеей был проект создания тайной организации, которая должна была быть направлена на борьбу с бюрократией во имя самодержавия. В воспоминаниях Тихомиров увлеченно рассуждал о том, как могла бы действовать эта так и не созданная организация. Это общество, считал он, должно быть тайным, то есть нелегальным. Правда, это создает «постоянный риск правительственного преследования». Для того чтобы не попасть под удар своих же правительственных сил, общество не должно иметь никаких признаков организации. У него не должно быть печати, списков членов и протоколов заседаний. Идею создания именно тайного общества одобрял и Леонтьев. Развивая эту тему, Тихомиров предположил, что если бы дошло «до серьезного обсуждения этого плана», он бы высказал идею принять два устава — один явный и безобидный, удобный для властей, а второй настоящий для внутреннего пользования. Подобные игры взрослых людей «в заговорщиков» проистекали в значительной степени из осознания собственного бессилия изменить что-либо «сверху». Это признавал и сам Тихомиров, считавший, что в общество могли входить только знакомые между собой единомышленники. Политическая ортодоксальность верхов и утрата способности адекватно реагировать на происходившие в России изменения породили у большинства правящей верхушки веру в несокрушимость самодержавия, а мыслители, подобные Леонтьеву и Тихомирову, выступали в качестве «беспокоящего фактора». Их просто не хотели слушать.

Свой обет стать монахом Леонтьев смог осуществить только незадолго до своей смерти, приняв 18 (по другим данным — 23) августа 1891 года тайный постриг под именем Климента, в честь своего покойного наставника о. Климента Зедергольма. По благословению о. Амвросия, бывшего почти при смерти, Леонтьев отправился для монашеского служения в Троице-Сергиеву лавру. Прощаясь с ним, о. Амвросий произнес: «Скоро увидимся, скоро увидимся». 30 августа 1891 г. Леонтьев приезжает в Троице-Сергиеву лавру. Задумав провести зиму в лаврской гостинице, он решил обустроить свой номер и попросил купить в Москве марли голубого цвета для занавесок. Как утонченный эстет, он хотел видеть свое жилище уютным. Посланный им человек выполнил просьбу, но купить нужную марлю смог только… в лавке гробовщика. В начале ноября Леонтьев заболел. В натопленной комнате ему стало жарко, и он, отворив форточку и сняв теплый кафтан, сел работать за письменный стол возле окна. Результат — воспаление легких. 9 ноября Леонтьев вызвал своего духовника, иеромонаха Варнаву, потом дважды исповедался и причащался. 11 ноября он, по воспоминаниям воспитанницы Вари, бредил, повторяя: «Еще поборемся», и после: «Нет, надо покориться!», и опять «Еще поборемся!». 12 ноября утром к нему зашел Ф. П. Чуфрин, обращенный атеист. Кроме него в комнате были Варя и прислуга. Потом прибыли о. Веригин, о. Трифон, А. А. Александров с женой. По воспоминанию о. Трифона, Леонтьева соборовали «за час до смерти, когда он уже находился в бессознательном положении», и в 10 утра он скончался «под чтение отходного канона».

Похороны пришлось устраивать с помощью друзей, так как Леонтьев оставил всего 50 рублей. Великий мыслитель был похоронен на кладбище Гефсиманского скита Троице-Сергиевой лавры у церкви Черниговской Божией Матери. При погребении поминали не монаха Климента, а болярина Константина. Погребальную литургию и чин отпевания совершили о. Антоний, иеромонахи Трифон, Григорий и другие. Желая быть до конца искренним, о. Антоний, критически относившийся к некоторым идеям Леонтьева, отказался говорить надгробное слово, которое сказал о. Веригин.

22 февраля 1917 года в «Новом времени» была опубликована статья В. В. Розанова «О Конст<антине> Леонтьеве». В ней отмечалось, что Леонтьев, любивший жизнь до самозабвения, но рожденный не в свой век, не был понят современниками. Его время еще впереди: «Торопиться не надо, время его придет. И вот, когда оно „придет“, Леонтьев в сфере мышления, наверное, будет поставлен впереди своего века и будет „заглавною головою“ всего у нас XIX столетия… В нем есть именно мировой оттенок, а не только русский». Характерно, что и оказавшиеся в вынужденной эмиграции российские либералы принялись заново перечитывать наследие русской консервативной мысли. Н. А. Бердяев, П. Б. Струве, С. Л. Франк обратились к наследию Леонтьева, наполняя его размышления новым смыслом. Бердяев писал о нем как о человеке, предвидевшем не только мировую революцию, но и мировую войну, а также появление фашизма. Струве считал, что идеи Леонтьева нельзя напрямую замыкать на конкретные политические события, поскольку они должны рассматриваться в метафизически-мистическом ключе: «Успехи „демократии“ не опровергают философских идей Леонтьева, и успехи „фашизма“ их не подтверждают». Франк увидел в Леонтьеве человека, обладавшего «гениальным прозрением» и сумевшего предсказать «предстоящую коммунистическую революцию в России». Впоследствии появились публикации, авторы которых попытались соединить идеи Леонтьева с идеологическими постулатами фашизма. Так, в 1932 г. поэт-эмигрант Г. В. Иванов утверждал: «Совпадение политических теорий Леонтьева с „практикой“ современности прямо поразительно. Не знаешь иногда, кто это говорит — Леонтьев, или гитлеровский оратор, или русский младоросс». Впоследствии исследователи находили аналогии во взглядах Леонтьева и Муссолини на возможность осуществления «антимарксистского национального социализма».

К консервативному наследию, правда, совсем в иных целях, обращались и идеологи сменовеховства Н. В. Устрялов и Ю. В. Ключников. Устрялов с одобрением писал: «Из всех политических групп, выдвинутых революцией, лишь большевизм, при всех пороках своего тяжелого и мрачного быта, смог стать действительным русским правительством, лишь он один, по слову К. Леонтьева, „подморозил“ загнивавшие воды революционного разлива…». Определенную преемственность консервативно-государственной идеологии отмечал В. В. Зеньковский, объединявший Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева и евразийцев. Зеньковский считал, что в их творчестве превалировал политический, а не религиозно-философский мотив. «В евразийстве прежде всего оживают и развиваются леонтьевские построения об особом пути России — не Данилевский с его верностью „племенному“ (славянскому) типу, а именно Леонтьев с его скептическим отношением к славянству ближе всего к евразийству». Что же касается антизападничества с «советофильским» уклоном, то здесь Зеньковский не видел идеологической подоплеки, считая это исключительно пропагандистским и политическим явлением. В то же время он отмечал, что призыв повернуться от Запада к Востоку «мы найдем… и у Леонтьева, но у евразийцев этот поворот к Востоку сблизил их неожиданно с той позицией, которую заняла Советская Россия…». С точки зрения автора фундаментальной биографии К. Н. Леонтьева Ю. П. Иваска, тот «скорее всего… мог бы защищать теорию и практику корпоративного государства в Португалии и в Испании, но и то без увлечения…».

В советской историографии отношение консерваторов к социализму в течение десятилетий рассматривалось через заданную политическую призму, что не допускало никаких полутонов в толковании этой проблемы.

Однако есть несколько пикантных моментов. То вдруг Н. И. Бухарин в докладе на заседании Ассоциации по изучению культуры весной 1936 года вспоминает о Леонтьеве и его мнении о необходимости существования зла и подчеркивает, что социализм отвергает восхищение злом. То вспомнят Леонтьева на совещании по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году, дабы «припечатать» оппонентов: «как может поворачиваться… язык у партийного советского человека говорить о Каткове, Победоносцеве или об Аракчееве что-нибудь доброе!.. Как можно так говорить о Каткове, о котором даже такой растленный человек, как Леонтьев, говорил, что это „публичный мужчина“».

А в 1935 году в СССР выйдет публикация воспоминаний Леонтьева, во вступительной статье к которой исследователь Н. Л. Мещеряков поставит его труды на одну ступень с разработками идеологов фашизма: «К. Леонтьев был полон страха и ненависти по отношению ко всякому прогрессу… Но этот же страх и эта ненависть проникают всю философию Шпенглера, Кайзерлинга, Пауля Эрнста и других „философов“ и „социологов“ современного фашизма… Страх перед неуклонно надвигающейся революцией диктовал К. Леонтьеву и диктует теперь фашистам одинаковые или очень сходные мысли и настроения». Характерно, что в аналогичном духе спустя шестьдесят лет высказался и современный публицист Ю. Каграманов. Перечисляя основные приметы фашизма, он назвал первой приметой «неприятие истории», отметив, что «здесь просматривается некоторая связь умонастроений фашистского типа с консервативной, аристократической традицией критики демократического и капиталистического общества — от де Местра и Карлейля до Леонтьева и Шпенглера».

После статьи В. Ермилова «Мечта художника и действительность», опубликованной в 1939 году, в которой Леонтьева сравнивают с дуче и фюрером, упоминания о философе на долгое время исчезнут с печатных страниц. Определенный перелом в советской историографии наметился только после выхода на Западе ряда исследований, в которых утверждалось наличие единых антизападнических тенденций, объединяющих и самодержавную, и Советскую Россию. Своеобразным символом этой традиции в глазах зарубежных исследователей стал Н. Я. Данилевский. Одним из первых указал на типологическую близость концептуальных построений Н. Я. Данилевского и марксистской идеологии американский исследователь Г. Кон. Для него критика Запада Н. Я. Данилевским и И. В. Сталиным была идентичной. Правда, по Данилевскому, Запад должен был потерпеть поражение в столкновении со славянской идеей, а по Сталину — в столкновении с социалистической идеей. «Данилевский был глубоко убежден, как и Сталин семьюдесятью пятью годами позже, что русский народ преследует идеалы, противоположные воинственному и плутократическому духу Запада. Данилевский и Сталин были едины в одном фундаментальном убеждении: они рассматривали Россию как олицетворение демократии и социальной справедливости».

Еще дальше пошел американский исследователь Р. Мак-Мастер, считавший, что Данилевский был основателем тоталитарной философии, а «его доктрина была опасной и вредной, типологически схожей с идеями предшественников Сталина и Гитлера». В главе с характерным названием «Тоталитаризм» Мак-Мастер проводит сравнение между теорией Н. Я. Данилевского, идеями К. Маркса, В. И. Ленина и отчасти И. В. Сталина. С точки зрения автора, существует много общего между взглядами Н. Я. Данилевского и К. Маркса, поскольку и тому и другому якобы была свойственна ставка на насилие. Мак-Мастер считает, что «подобно Марксу и особенно его большевистским последователям Данилевский нуждался в изначальной жестокости и насильственности процессов в мире». Отвергая наличие во взглядах Данилевского религиозной константы, он пишет: «Герцен, Достоевский, Данилевский и Ленин — все приверженцы определенного рода материализма. Они все верили в близкую связь между природой и историей, действием и мыслью…». По мнению Мак-Мастера, и самодержавная, и Советская Россия враждебны по отношению к Западу, и типологическая близость «тоталитарной» идеологии Данилевского, Ленина и Сталина только подтверждает это. Выход на Западе ряда монографических исследований, посвященных русскому консерватизму, потребовал адекватного ответа от советских исследователей. С конца 60-х годов в отечественной историографии возрождается интерес к разработке тематики русского консерватизма. При этом нельзя было обойти и отношение консерваторов к социализму. Так, например, по поводу взглядов К. Н. Леонтьева говорилось, что он «ясно ощутил революционную грозу более чем на четверть века раньше ее приближения и в страхе неистовствовал, рыдая загодя о потерянном рае монархии, дворянства и церкви».

Своеобразной квинтэссенцией западного взгляда на соединение консервативных и социалистических идей в истории России стала вышедшая в 1980 г. в Париже книга М. Агурского «Идеология национал-большевизма». Н. Я. Данилевский и К. Н. Леонтьев были представлены здесь в роли своеобразных предтеч новой национал-большевистской доктрины, отличной и от консерватизма, и от социализма.

Ровно через 100 лет после написанных Леонтьевым прогнозов о союзе социализма с русским самодержавием, в 1991 году, распался СССР. На этот же год пришлась 100-летняя годовщина смерти Леонтьева. Но лишь немногие исследователи обратили тогда внимание на прогнозы этого «забытого мыслителя» в отношении будущего России.

В начале 90-х годов началось активное переиздание работ отечественных традиционалистов, что привело к новому рассмотрению темы «консерватизм — социализм». Имя Н. Я. Данилевского стало упоминаться на страницах газеты «День» в связи с внешнеполитическими действиями И. В. Сталина в послевоенный период. К. Н. Леонтьев попеременно объявлялся то критиком социализма, то «национал-большевиком». Так, С. Г. Бочаров, обратившись к идее союза социализма с русским самодержавием, предложенной Леонтьевым, писал: «История не осуществила столь причудливой комбинации и, надо надеяться, уже не осуществит…». А вот Г. Д. Гачев считал, что Леонтьеву «…вполне эстетически приемлем мог быть восточный деспот Сталин (с его своеобразной… эстетикой…), а ныне Хомейни». Одни стремились увидеть в Леонтьеве борца с социализмом, другие, подобно М. П. Лобанову, заметили в «сталинской загадочности» некий «соблазн… в духе К. Леонтьева, видевшего своеобразную красоту во всем, что выходит за пределы усредненности, буржуазной безликости». Не случайно и то, что именно работы Леонтьева были востребованы как среди современных правых националистов, так и среди сталинистов. Сошлюсь на такой пример. Если в 1999 году автора этих строк критиковали в «Экономической газете», доказывая, что Леонтьев «никакой не философ» и необоснованное причисление Леонтьева к философам «фактически служит нынешней политике реакции „затмить“ все прогрессивное в истории общественной мысли чем-нибудь второстепенным или второсортным», то в 2004-м патриотические издания уже вовсю сравнивали взгляды Леонтьева и Сталина. Действительно, Константин Николаевич один из немногих смог чутко уловить первые «подземные толчки» приближающейся революционной бури. И дело не только в извечном эсхатологическом настрое, свойственном традиционалистскому мышлению. «Правые» и «левые» крайности сплелись на русской почве, и, помимо прочего, их объединял общий антикапиталистический и антилиберальный настрой. Думается, что размышления мыслителя о социализме и либерализме остаются актуальными и для XXI века.

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.

2. Бочаров С. «Ум мой упростить я не могу» // Литературная газета. 1991. 18 декабря.

3. В. В. Розанов: pro et contra. Кн.2 / Сост., вступ. ст. и прим. В. А. Фатеева. СПб., 1995.

4. Володихин Д. М. «Высокомерный странник». Философия и жизнь Константина Леонтьева. М., 2000.

5. Гачев Г. Д. Сладострастный культ палки // Независимая газета. 1991. 23 ноября.

6. Долгов К. М. Восхождение на Афон. Жизнь и миросозерцание Константина Леонтьева. М., 1997.

7. Из воспоминаний К. Н. Леонтьева / Публ. О. Майоровой // Лица. Биографический альманах. Вып. 6. М.; СПб., 1995.

8. К. Леонтьев, наш современник / Сост. Б. Адрианов, Н. Мальчевский. СПб., 1993.

9. К. Н. Леонтьев: pro et contra. Кн.1 / Сост., послесл. и примеч. А. П. Козырева. СПб., 1995.

10. К. Н. Леонтьев: pro et contra. Кн.2 / Сост., послесл. А. А. Королькова; сост., примеч., прил. А. П. Козырева. СПб., 1995.

11. Каграманов Ю. Отчего затянулась «гибель богов». Фашизм как феномен европейской культуры // Новый мир. 1995. № 12.

12. Кожинов В. В. Российская цивилизация: специфика проблемы // Российская цивилизация (этнокультурные и духовные аспекты). М., 1998.

13. Колышко И. И. Маленькие мысли 98–99 гг. СПб., 1900.

14. Консерватизм в России и мире: Сборник научных трудов. Ч. 1–3 / Отв. ред. А. Ю. Минаков. Воронеж, 2004.

15. Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб., 1990.

16. Косик В. И. Константин Леонтьев: размышления на славянскую тему. М., 1997.

17. Кремнев Г. Б. Константин Леонтьев и русское будущее: К 100-летию со дня смерти // Наш современник. 1991. № 12.

18. Леонтьев К. Н. Записки отшельника / Сост., вступ. ст., примеч. В. Кочеткова. М, 1992.

19. Леонтьев К. Н. Страницы воспоминаний. СПб., 1922.

20. Леонтьев К. Н. Избранное. М., 1993.

21. Леонтьев К. Н. Избранные письма / Публ., пред. и коммент. Д. Соловьева. СПб., 1993.

22. Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872–1891) / Общ. ред., сост. и коммент. Г. Б. Кремнева; вступ. ст. и коммент. В. И. Косика. М., 1996.

23. Леонтьев К. Н. Письма из Оптиной пустыни // Литературная учеба. 1996. Кн. 3.

24. Леонтьев К. Н. Моя литературная судьба. Воспоминания / Сост., вступ. ст., примеч. Т. Ф. Прокопова. М., 2002.

25. Мещеряков Н. Л. У истоков современной реакции // Литературное наследство. 1935. Т. 22–24.

26. Орлов А. Данилевский, советский Сталин // День. 1993. № 32.

27. Памяти Константина Николаевича Леонтьева: Литературный сборник. СПб., 1911.

28. Репников А. В. Консервативная модель // Модели общественного переустройства России. XX век. / Отв. ред. В. В. Шелохаев. М., 2004.

29. Розанов В. В. Из старых писем. Письма Влад. Серг. Соловьева // Вопросы жизни, 1905. Октябрь-ноябрь.

30. Розанов В. В. Сочинения / Сост., подгот. текста и коммент. А. Л. Налепина и Т. В. Померанской. М., 1990.

31. Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995.

32. Розанов В. В. Литературные изгнанники: Воспоминания. Письма. М., 2000.

33. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи / Сост. М. Лобанов. М., 1995.

34. Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // Вопросы истории. 1996. № 7.

35. Mac-Master. Danilevsky. A Russian totalitarian philosopher. Cambridge, Massachusetts, 1967.

36. Thaden E. Conservative nationalism in nineteenth-century Russia. Seattle, 1964.

37. РГАЛИ, ф. 290 (Леонтьев К. Н.).

38. РГАЛИ, ф. 345 (Новикова О. А.).

39. ГАРФ, ф.634 (Тихомиров Л. А.).

40. ГАРФ, ф.1099 (Филиппов Т. И.).

КРИТИКА

Марина Климкова

О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ

Опыт взаимного изучения искусств

…В наших песнях и сказках мир слова так похож на какой-то вечно светящийся Фавор, где всякое движение живет, преображаясь.

Сергей Есенин

1

В восприятии человеком окружающего мира решающее значение издавна принадлежало слову, которому наши предки приписывали великую чудодейственную силу: способность прогнать беду, излечить болезнь, оградить от злых духов. Слово примиряло человека с непонятными ему явлениями природы, с окружающим миром в целом. Населяя мир словесными понятиями, близкими образам своего домашнего очага, древние люди делали окружающую их действительность уютной и вполне объяснимой. Так, например, заря представлялась в виде девицы, держащей в руках иголку и зашивающей кровавые раны на небе. Сверкающая в грозовом небосводе молния уподоблялась веревке, а моросящее дождем облако — мешку с мукой. Василий Белов в книге «Лад», посвященной укладу русской деревни, пишет: «Что значило для народной жизни слово вообще?…Слово приравнивалось нашими предками к самой жизни»1.

Подготовленная всем своим мифологическим периодом существования, Русь восприняла от Византии с принятием христианства не столько формулы изложения новой веры и построения речи, сколько отношение к слову как к чему-то вещественному и таинственному. Известно, что Русская Православная Церковь в отличие от церкви западной не создала в области богослужения оригинальной поэзии и самостоятельных жанровых систем. Все ее творческие усилия были направлены на точность передачи канонических греческих текстов, на нахождение соответствующих способов их выражения в пределах иной языковой культуры. Средством этого нелегкого дела всегда оставалось образное осмысление предмета, высказываемое на языке искусства. В эмоциональной наглядности архитектурных форм, красок, звуков, в их осязательной конкретности, в преобладании художественного мышления над абстрактно-логическим выражалось миросозерцание древнерусского человека.

Именно в этом чудесном роднике образов и представлений видел истоки своего творческого пути поэт Сергей Есенин. Он считал: творцы слова «должны постичь, что предки их не простыми завитками дали нам фиту и ижицу, они дали их нам как знаки открывающейся книги»2.

Рождение буквы Есенин связывал с определенной ступенью постижения человеком мира и самого себя, наделяя алфавит антропологическим значением. Разбирая русский алфавит, он писал:

«Начальная буква в алфавите А есть не что иное, как образ человека, ощупывающего на коленях землю. Опершись на руки и устремив на землю глаза, он как бы читает знаки существа ее.

Буква Б представляет из себя ощупывание этим человеком воздуха… Знак сидения на коленях означает то, что между землей и небом он почувствовал мир пространства. Поднятые руки рисуют как бы небесный свод, а согнутые колени, на которые он присел, землю.

Прочитав сущность земли и почувствовав над ней прикрытое синим сводом пространство, человек протянул руки к своей сущности. Пуп есть узел человеческого существа, и потому, определяя себя или ощупывая, человек как-то невольно опустил свои руки на эту завязь, и получилась буква В.

Дальнейшее следование букв идет с светом мысли от осознания в мире сущности. Почувствовав себя, человек подымается с колен и, выпрямившись, протягивает руки снова в воздух. Здесь его движения через символы знаков, которыми он ищет своего примирения с воздухом и землей, рождают весь дальнейший порядок алфавита, который так мудро оканчивается буквой Я. Эта буква рисует человека, опустившего руки на пуп (знак самопознания), шагающим по земле, линии, идущие от середины туловища буквы, есть не что иное, как занесенная для шага правая нога и подпирающая корпус левая.

Через этот мудро занесенный шаг, шаг, который оканчивает обретение знаков нашей грамоты, мы видим, что человек еще окончательно себя не нашел. Он мудро благословил себя, с скарбом открытых ему сущностей, на вечную дорогу. Которая означает движение, движение и только движение вперед»1.

Переходя от буквы к букве, разбирая древнерусский алфавит, Сергей Есенин погружается в глубины бездонного колодца народной памяти, к истокам человеческого языка. Он понимает, что именно там, в седой давности, таится зерно творческого начала слова: чуткость к произносимым звукам, его живописующий — картинный характер, способность поэтического созерцания природы, мифологичность.

Каждый древний народ подобен Адаму, идущему по Раю и с детской радостью дающему всему свои имена. В этих первозданных звуках и словах заключена внутренняя история становления человека, его взгляд на природу и на самого себя^2. Но чистота, красочность и образность языка постепенно утрачиваются в течение его долгой истории и эволюции, сменяясь абстрактностью форм, становясь послушным орудием для передачи звуков речи. Лишь в краткие моменты просветления наш разум с удивлением и трепетом открытия обретает вдруг потерянное «зрение», и мы вслед за поэтом готовы, словно молитву, повторять: «О слово, отчее слово, мы ходили с тобой на крыле ветрянем и устне наши не возбраним во еже звати тебе…»3.

Постигая окружающий мир словом, Есенин в своем творчестве шел дорогой предков — дорогой осознания сущностей: открытия яркого многоцветия родной земли и неба, обнаружения между ними пространства и самого себя в нем. Его поэтическая мысль двигалась в этом пространстве, очерчивая зримые образы. Перед читателем его стихов расстилаются бескрайние приволья лугов и полей, в которых возникают низенькие околицы деревенских хат, кружево лесов, старые церквушки:

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

……………………………….

Сторона ль моя, сторонка,

Горевая полоса.

Только лес, да посолонка.

Да заречная коса…

Чахнет старая церквушка,

В облака закинув крест.

И забольная кукушка

Не летит с печальных мест.

…………………………………..

Гляну в поле, гляну в небо —

И в полях и в небе рай.

Снова тонет в копнах хлеба

Незапаханный мой край.

От предметов земных красот он устремлял взгляд к небу и до боли в глазах вглядывался в его бездонную синеву, вдыхая запахи земли и прислушиваясь к звукам жизни. Мир его стихов не только изобразителен, красочен, но и насыщен различными голосами (звоном трав, шепотом сосняка, девичьим смехом, игрой тальянки, песнями рыбаков, звоном монастырских колоколов) и ароматами (яблок, меда, вербы, смолы, дубрав). Все органы его чувств включены в попытку постичь тайну мироздания, коснуться всех его заветных дверей:

От луны свет большой

Прямо на нашу крышу.

Где-то песнь соловья

Вдалеке я слышу.

…………………………..

Поет зима — аукает,

Мохнатый лес баюкает

Стозвоном сосняка.

………………………….

Никнут шелковые травы,

Пахнет смолистой сосной.

Ой вы, луга и дубравы, —

Я одурманен весной.

И вот, наконец, его взгляд остановился на человеке, движущемся в этом пространстве форм, красок, звуков и запахов. Кто он: только ли безвольный атрибут природы? Нет. Человек — это чудесный, сказочный богатырь, который, схватившись сильной рукой за небо, может повернуть землю:

За тучи тянется моя рука,

Бурею шумит песнь.

……………………………….

Ей, россияне!

Ловцы вселенной,

Неводом зари зачерпнувшие небо, —

Трубите в трубы.

Но, как оказалось впоследствии, для достижения счастья необязательно переделывать мир, меняя местами землю и небо. Счастье или несчастье — внутреннее состояние человека, а потому в своих последующих стихах поэт дальше и дальше углубляется в настроения души, выявляя их разные оттенки. То в нем просыпается былая молодецкая удаль, то охватывает романтическая мечта, то посещает необъяснимая грусть.

Дождик мокрыми метлами чистит

Ивняковый помет по углам.

Плюйся, ветер, охапками листьев, —

Я такой же, как ты, хулиган.

……………………………………………

Несказанное, синее, нежное…

Тих мой край после бурь, после гроз,

И душа моя — поле безбрежное —

Дышит запахом меда и роз.

……………………………………………..

Этой грусти теперь не рассыпать

Звонким смехом далеких лет.

Отцвела моя белая липа,

Отзвенел соловьиный рассвет.

Минуя своим творчеством весь алфавит от «А» (описание земли и прочтение ее красот) до «Я» (осознание своей внутренней сущности и ее ценности), Есенин приходит к мысли о смерти: «Ни одной тайны не узнаешь без послания в смерть»1. И здесь, обращаясь к позднему творчеству поэта, соприкасаешься с изменением «цвета» его образов. Если стихи раннего периода были насыщены яркими красками — синей, желтой, красной, зеленой («красная вода», «зеленое вымя», «лес зеленый», «желтые долы», «красная рюшка», «парень синеглазый», «малиновая ширь», «горит в нем бирюза» и т. д.), то в поздних стихах колорит все более и более высветляется («белая лунность», «серый камень», «седое небо», «голубая звезда», «бель песка» и др.).

На смену весенне-летнему яркому пейзажу приходит пейзаж зимний, ослепительно-белый. Остановимся на одном стихотворении, относящемся к последним годам жизни Сергея Есенина, и попытаемся осмыслить его с точки зрения пейзажной композиции.

Снежная равнина, белая луна,

Саваном покрыта наша сторона.

И березы в белом плачут по лесам.

Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?

(1925 г.)

Каждая строчка четверостишия представляет собой изобразительную картину с чередованием в его ритмах горизонтальных и вертикальных линий:

«снежная равнина» — образ горизонтальной панорамы;

«белая луна» — композиция с доминирующей вертикалью, ассоциирующейся с льющимся сверху лунным светом;

«саваном покрыта» — образ покрова, набрасывания, связывается с вертикальным движением сверху вниз;

«наша сторона» — вызывает в памяти отчий пейзаж со сменой степей и лесов, разворачивающихся по горизонтали;

«и березы в белом плачут» — череда вертикалей;

«по лесам» — опять протяженная горизонталь;

«кто погиб здесь?» — горизонталь интонационная и образная, связанная с лежащим человеческим телом, гробом;

слово «умер» по своему звучанию может напомнить звук падающего предмета и, видимо, несет образ вертикального движения.

Любопытно, что все слова трех первых строк и первого предложения четвертой строки начинаются с согласных букв (исключение составляет буква «И» третьей строки, но она играет скорее роль связующего, а не смыслового элемента). Только со слова «умер» появляются гласные «У» и «Я». Разбирая древнерусский алфавит, Есенин писал о них:

«Человек по последнему знаку отправился искать себя. Он захотел найти свое место в пространстве и обозначил это пространство фигурой буквы q. За этим знаком пространства, за горой его северного полюса, идет рисунок буквы У, которая есть не что иное, как человек, шагающий по небесному своду. Он идет навстречу идущему от фигуры буквы Я (закон движения — круг).

Волнообразная линия в букве q означает место, где оба идущих должны встретиться. Человек, идущий по небесному своду, попадает головой в голову человеку, идущему по земле. Это есть знак того, что опрокинутость земли сольется в браке с опрокинутостью неба. Пространство будет побеждено…»2.

Сергей Есенин определял знак фиты (q) как образ пространства, в котором человек «земной» (тело) и человек «небесный» (дух) встречаются, обретая свой законченный смысл и первозданную цельность.

На законах скрещивания вертикалей и горизонталей построены все формы бытия, образуя гармонию мироздания. Христианские мистики твердо верили, что «идущий по небесной тверди» в соединении с земным телом образует знак креста и образ распятого Спасителя, «на котором висела… доска с надписью: Иисус Назаретянин Царь Иудейский»3. Только через Голгофу, согласно вероучению, Христос преодолел земное пространство, вознесясь к небесному Отцу.

По Есенину, буквы «Я» и «У» в их соединении дают образ креста как символа преодоления пространства и духовного прорыва к сущностным основам бытия. Этот образ несет последнее предложение четверостишия:

Уж не я ли сам?

Таким образом, каждая строчка стихотворения представляет собой явление скрещивающихся линий:

В «Ключах Марии» Есенин писал о трех типах образности: об образе заставочном — «от плоти», корабельном — «от духа» и ангелическом — «от разума»1. Заставочный образ поэт представлял как уподобление одного предмета другому и в этом смысле сравнивал его с метафорой. Так, в его стихотворении в первых трех строках и в первом предложении четвертой строки образ креста является через зрительные ассоциации, связанные с пейзажем. Композиция пейзажной картины — метафора креста.

«Корабельный образ есть уловление в каком-либо предмете, явлении или существе струения, где заставочный образ плывет, как ладья по воде»2. Действительно, во всем четверостишии «Снежная равнина…» за зрительными впечатлениями (заставкой) ощущается какая-то недосказанная тайна. Читатель понимает, что существует нечто большее, чем то, что определяется здесь словами и обычными понятиями.

«Ангелический образ есть сотворение или пробитие из данной заставки и корабельного образа какого-нибудь окна, где струение являет из лика один или несколько новых ликов»3. Таким соединением физической картины стихотворения с запредельным, метафизическим смыслом, который начинает просвечивать через эту картину, является умозрительный символ креста, выраженный через образное восприятие буквы алфавита. Этот ключ, этот путь к инобытию, возникший за природным миром лик — есть чудесное и прекрасное.

Белый цвет, который как свет пронизывает все стихотворение, несет в себе образ гармонического слияния всех цветов, идею упокоения и успокоения, полноты и всеединства. Он эмоционально дополняет образ широкого, недвижимого пространства и придает ему сакральный характер.

2

В древнерусской культуре фита принадлежала не только к жизни слова, но и богослужебного пения. Мелодия на Руси записывалась не при помощи нот, как в наше время, а при помощи знаков — знамен, размещавшихся над словами текста. Некоторые напевы, которыми распевалось слово, обозначались знаком фиты^4. В древнерусских азбуках знаменного пения к ним применяются такие определения, как «сокровенные», «тайносокровенные», «таинственные», «тайнозамкненные», «мудрые строки», «узлы»5. Являясь по музыкальной форме «узлом», кульминационным местом песнопения, фита размещалась над наиболее значимыми словами текста: «рождается (Бог)», «Пречистая (Дева)», «крестом», «апостолами», «призываю (Предстательницу)» и т. п. Своей мелодией фитный распев устремлялся от самых низких по звучанию звуков к высоким, светлым, звонким, видимо, символизируя соединение земного и небесного, материального и духовного, познаваемого и непознаваемого^1. Очевидно, не случайно он был часто связан с тематикой Богородицы, называемой христианскими гимнографами «мостом» (древнегреч. — .(Xn<D″) между небом и землей.

Знал ли об этом поэт, когда давал образное толкование знаку q? Так или иначе, но известно одно: Сергей Есенин размышлял о единстве искусств^2. Он был уверен, что все виды человеческого творчества, как и сами люди, имеют один исток, и философски определял его символом мирового древа жизни: «… совсем не важно, что в Иудее это древо носило имя Маврикийского дуба… Скандинавская Иггдразиль — поклонение ясеню, то древо, под которым сидел Гуатама, и этот Маврикийский дуб были символами „семьи“ как в узком, так и в широком смысле у всех народов… Наши бахари орнамента… поняли его, развязав себя через пуп, как Гуатама. Они увидели… что мы есть чада древа, семья того вселенского дуба, под которым Авраам встречает Святую Троицу»3.

Сергея Есенина не оставляла мысль о том, что изобразительное искусство, мифический эпос и музыка русского народа произошли именно от этого символического мирового древа. Волшебная дудочка пастуха, сделанная из тростинки (младшей «сестры» дерева) и говорящая о событиях глубокой старины, — вот, по мнению поэта, образ, сливший на Руси тайну слова и музыки. Соединение слова и изобразительного искусства — буквы алфавита и красоты, созданной человеческими руками, — он видел в образе орнамента.

Слово — древний единый центр, от которого, словно лучи от солнца, расходятся все виды творчества, превращаясь то в незатейливую песнь пастуха или вышитые узоры на деревенском полотенце, то в буквенный орнамент, то в красочное изображение ангелов на листе Евангелия или пластическое тело собора: «Исследователи древнерусской письменности и строительного орнамента забыли главным образом то, что народ наш живет больше устами, чем рукой и глазом, устами он сопровождает почти весь фигуральный мир в его явлениях, и если берется выражать себя через средства, то образ этого средства всегда конкретен»4.

По словам Есенина, мир творчества животворится словом.

Если проделать путешествие к истокам человеческой памяти, заключенной в словесности, то на самом ее «дне» действительно можно обнаружить историческое место, где все виды искусств сосредоточены в слове. Пиктография — то есть рисуночное письмо — была «живоносным древом», из которого «выросли ветви» письменности и изобразительного искусства. Слово, воплощенное в зримом образе, материально овеществленное, явилось заветным родником, который питал человеческую фантазию.

Так, например, культура Древнего Египта несет пример удивительного слияния изображения и надписи, картины и слова. Один из самых древних египетских рельефов — шиферная палетка^5 фараона Нармера, восходящая к четвертому тысячелетию до нашей эры, в художественных образах показывает покорение Нижнего Египта властителем Верхнего Египта. Это изображение не сопровождается надписью, а само представляет ее — пиктограмму, расшифровывающуюся как фраза: «Царь вывел шесть тысяч пленных из равнинной страны». Художественные образы оборотной стороны рельефа переводятся на язык слова так: «Царь разрушает крепости, уничтожает врага»1.

Другой пример — глиняные таблички народов Древнего Шумера, говорящие языком знаков-рисунков. Они наглядно и просто повествуют о круге земледельческих представлений, изображая предметы домашнего очага, музыкальные инструменты, оружие, животных, птиц и растения. Постепенно, по прошествии веков, рисунки их упрощались, приводились к строгой геометрической форме и превращались в клинопись. Так называемый столб Хаммурапи (законы аккадского царя) представляют собой вариант клинописного текста, по которому можно составить впечатление о жизни людей Старого Вавилона в 1792–1750 годах до нашей эры.

Письменность у всех народов совершала обычный путь от пиктографии к идеографии — письму, в котором каждое изображение обозначало слово или понятие. Затем возникло слоговое и алфавитное письмо. Несмотря на то, что буква — абстрактный знак, все же ее линии могут рассказать пытливому уму о многом неожиданном, намекая на изначальную рисуночную изобразительность.

Дохристианские знаки славянской письменности не дожили до сегодняшнего дня, поскольку роль бумаги выполнял не камень, как в Египте, не затвердевшая глина, как в Шумере, а недолговечная береста. Любовь русичей к дереву, воспетая Сергеем Есениным в «Ключах Марии», явилась не лучшим средством для сохранения потомкам своих мифов и сказаний, поэтому о характере синтеза искусств в те далекие времена можно лишь догадываться. Но единство слова, изображения и письменности непременно существовало, как оно существовало у других древних народов. «…Всякая мифология, будь то мифология египтян, вавилонян, иудеев и индийцев, носит в чреве своем образование известного представления. Представление о воздушном мире не может обойтись без средств земной обстановки, земля одинакова кругом, то, что видит перс, то видит и чукот, поэтому грамота одинакова… Самостоятельность линий может быть лишь только в устремлении духа…»2.

Буквы русского алфавита, художественно осмысленные Есениным, и знаки богослужебной знаменной нотации дают повод предполагать о единстве искусств наших предков в XI–XVI веках. Не будем здесь размышлять об истоках возможного синтеза: что больше в нем — исконно «русского» или болгаро-византийского, привнесенного христианскими проповедниками. Отметим это лишь как факт, который требует заинтересованного и подробного изучения. Но в связи с излагаемой темой еще большей загадкой представляется творчество Сергея Есенина, органично соединившего в себе знание и провиденциализм, факты и интуицию.

Заглянув в сердце народного творчества, Есенин всем своим талантом и словом не уставал призывать писателей и поэтов окунуться в старый родник живого слова, не боясь показаться подражателями. Он писал: «…мы можем показаться неопытному глазу талантливыми отобразителями этих пройденных до нас дорог. Но это будет просто слепотой неопытного глаза»3. Поэт верил, что крещальная вода родной старины может явиться спасением любого умирающего творчества, омолаживая и излечивая его, словно прокаженного. Именно она может открыть «глаза» разума для восприятия мысли и образа. Именно забытые знаки способны, подобно Христу, протянуть руку умирающей культуре со словами: «Возьми одр твой и ходи». Тогда не только мир слова чудесно преобразится и расцветет красками образов, но и другие виды искусств откроют свои тайники для нового восприятия.

Примечания

1

Марина Александровна Турчинович, проработавшая более полувека ведущим режиссером литературно-драматического вещания Всесоюзного радио, вспоминает о своей полуторамесячной поездке за Полярный круг с фронтовой бригадой артистов Театра имени Моссовета.

2

Борис Ключников — доктор экономических наук.

3

Леонид Александрович Ивашов — первый вице-президент Академии геополитических проблем, генерал-полковник запаса, доктор военных наук.

Content

№ 10 2005

ПАМЯТЬ

Николай Пеньков ЯВЛЕНИЕ ТЕАТРА (из книги воспоминаний «Была пора»)

Нижнее фойе

Кино

Баллада о пропавшей разведке

Валентик

Николай Власик «ОН ВНИКАЛ БУКВАЛЬНО ВО ВСЁ…» (из дневников начальника личной охраны Сталина)

Записки. Страницы дневника

Записки

Дело Федосеева Как оно велось и чем кончилось

Страницы дневника

Михаил Вишняков ПЕРО КРАЕВОЕ (Судьбы писем в Сибири)

МОЗАИКА ВОЙНЫ

Марина Александровна Турчинович «МЫ ОБЪЕЗДИЛИ ВЕСЬ СЕВЕР…»

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Александр Зиновьев КАК ИГОЛКОЙ УБИТЬ СЛОНА

Станислав Куняев ВЫ МНЕ НАДОЕЛИ…

1. Что говорил Пилсудский

2. Немного истории

3. Фашиствующая Польша

4. «Стоящие с оружием у ноги…»

5. «Берег левый, берег правый…»

6. От Волыни до Катыни

7. Катынский психоз

8. От Версаля до Ялты

9. «Гильотинированный чувашский народ»

10. «У меня комплекс неполноценности»

Борис Ключников ЧТО ПРИДЁТ НА СМЕНУ МОНЕТАРИЗМУ?

Николай Рыжков ИСТОКИ РАЗРУШЕНИЯ

К читателю

Тбилиси. 9 апреля 1989 года

О саперных лопатках

Об отравляющих веществах

Оценка ущерба здоровью и причина гибели людей

Леонид Ивашов БРОСОК НА ПРИШТИНУ

Косовская рана на теле Югославии

В группе специального представителя Президента РФ

Российский десант — в Приштине

РУССКАЯ МЫСЛЬ

Александр Репников ОТ ЛЕОНТЬЕВА ДО СТАЛИНА: КОНСЕРВАТИЗМ, СОЦИАЛИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ

КРИТИКА

Марина Климкова О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ Опыт взаимного изучения искусств

Примечания