Андрей Щупов

ХОЛОД МАЛИОГОНТА

(Сборник)

Доноры

Погоня казалась беглецу хищным зверем, вроде пумы или полярного волка, что с подвыванием семенил следом, время от времени облизывая огненным языком спину и икры бегущего. Он бежал по заброшенным кварталам уже довольно долго, но по-прежнему не мог оторваться от преследователей. Все обильнее кровоточило плечо, и оставалось только радоваться, что его ранило не в ногу. Пока он способен был передвигаться, сохранялась возможность и уцелеть.

Человек остановился. Впереди его поджидало освещенное пространство, и почти с ненавистью он взглянул на зависший в высоте ярко горящий фонарь. Он прекрасно знал, что произойдет с ним, едва его увидят под этим безжалостным светом. Вот тогда они точно не промахнутся, сопоставив прицел с мушкой самым роковым для него образом.

Рукой беглец зашарил на груди. Темный футляр с коротким отростком антенны оказался в ладони.

— Рупперт, откликнись же наконец! Я ранен, мне нужна помощь. Срочно нужна помощь!..

Рация безмолвствовала, шуршание эфира напоминало шипение множества разбуженных от спячки змей.

— Ты слышишь меня, Рупперт! На этот раз мне не оторваться. Молодчики Поджера разыгрались всерьез. Если хочешь, я аннулирую договор. С этой самой минуты…

Первая пуля взвизгнула над головой, вторая отколола от угла здания, за которым он прятался, приличный осколок. Кирпичная крошка больно хлестнула по щеке, беглецу стало по-настоящему страшно. А рация в руке продолжала испускать равнодушное шипение.

Торопливо прицелившись, мужчина дважды выстрелил из пистолета в фонарь. Затея не удалась. Стрелок он был не ахти какой. С таким же успехом можно было бы пытаться перемахнуть улицу единым прыжком. И, еще раз вглядевшись в темноту, доносящую до него топот преследователей, беглец решился. Лопатками оттолкнувшись от каменной стены, с шумом дыша, он помчался через залитую мертвенно-бледным сиянием улицу. И тотчас позади ожесточенно загрохотало. Ночные загонщики не собирались жалеть патроны. Уже на середине проезжей части человек споткнулся, неловко пробежав еще немного, перешел на вялый бессознательный шаг. Его повело влево, и мужчина описал почти замкнутый круг, прежде чем растянуться на тротуаре. Уже в упавшего, в него вонзилось еще несколько пуль.

Спустя пару минут, подвывая сиреной, на улицу вылетел автомобиль с полицейской мигалкой. Голубые блики метнулись по стенам домов. Держась настороже, из машины выбрались двое в униформе. Один из полицейских склонился над лежащим, внимательно вглядываясь в обагренные кровью руки убитого. На правом мизинце он обнаружил то, что искал — массивное кольцо необычной конфигурации.

— Да, это он, — полицейский оглянулся на коллегу. — Черный Дик будет доволен. Его подопечный благополучно скончался. Если он до сих пор на связи, можешь передать это ему прямым текстом.

— Нет уж… Передавай сам, если желаешь. Мне эти забавы никогда не нравились. — Полицейский, прячущийся за машиной, мрачновато следил за дальним, теряющимся во мраке концом улицы. В руках его тускло поблескивал револьвер.

— Можешь расслабиться, мы им не нужны. — Его коллега выпрямился в полный рост, с любопытством посмотрел на фонарный столб. — Бьюсь об заклад, его погубил свет. Рупперт говорил, что он малый из юрких. Если бы не этот фонарь — как знать, возможно, пареньку удалось бы смыться.

— Возможно. Но надолго ли?

— Тоже верно, — полицейский кивнул. — А все оттого, что их не учат как следует стрелять. Дурацкая предосторожность.

— Только не болтай об этом на каждом углу.

— Это уж само собой. — Вернувшись к автомобилю, напарник с кряхтением втиснулся на переднее сидение, щелкнул тумблером машинной рации.

— Вызываю дежурного ОПП. На связи патрульная машина спецсопровождения.

Откликнулись почти сразу, и полицейский коротко доложил о случившемся.

— …Все верно, мертвее не бывает. Шесть или семь пуль в туловище, одна в затылок. Судя по всему, работали ребятки из шайки Поджера. Их тут целая кодла по улицам сновала. Насолил им ваш птенчик… Ну, да!.. Вдвоем мы, понятно, не стали вмешиваться. Что?..

Он с усмешкой взглянул на коллегу. Покачав головой, снова поднес к губам микрофон.

— А чего вы, интересно, от них ждете? Что от всей этой швали они станут защищаться голыми руками?

— Олухи, — пробормотал второй полицейский. Прислушиваясь к разговору коллеги, он продолжал следить за улицей. — Грязные олухи…

— …Да, рассмотрел. У него «парабеллум». Номер, разумеется, вытравлен, обойма легонькая, как перышко… Конечно же, расстрелял все до последнего патрона и, очень надеюсь, кого-нибудь зацепил…

Рация зашуршала помехами, в голосе объяснявшегося с патрульной машиной сквозило очевидное раздражение. Продолжая прислушиваться и по мимике товарища догадываясь о смысле произносимого, второй полицейский снова несдержанно чертыхнулся.

— Их бы сюда сейчас! И носом ткнуть в спину этого парня!..

Когда с переговорами было покончено, патрульный в кабине откинулся на спинку сидения, расслабленно вытянул ноги.

— Ну, что там они сказали?

— Сказали — сидеть и ждать. Не дергаясь, не проявляя инициативы. Подъедет группа Малькольма, заберет тело. — Патрульный вновь обратил взор к фонарю. Со злостью процедил: — А все из-за того, что бедолагу не научили как следует стрелять.

Вытащив револьвер, он выстрелил, почти не целясь. Фонарь брызнул осколками. Улица, двое полицейских, машина и тело убитого погрузились во мглу.

Десять лет в одном классе, за одной партой — это внушает надежды. Так ему по крайней мере казалось еще пять минут назад. Действительность убедила Виктора в обратном. Черт его знает, чего ждал он от этого звонка, но с неожиданным ужасом он вдруг понял, что не в состоянии больше слушать однокашника. Все эти округло-безличные «ладненько» и «ясненько», прилетающие с того конца провода, раздражали его, вздымали в душе неясное озлобление. Разговору не суждено было стать спасительной соломинкой, напротив, Виктор еще больше утвердился в правильности выбранного решения. И даже не в правильности, а в некой роковой закономерности. Естественно, все вокруг было неправильно. Все до последней мелочи. Своей очевидной неправильностью поражал весь мир, вся вселенная, и мозг, измученный безуспешным поиском того, что можно было бы считать правильным, прибег к последнему из оставшихся выходов.

Увы, беседа с однокашником не помогла. В голосе, бубнившем из трубки, звучало все то же вежливое бездушие. Какого рожна он вообще затеял этот разговор!.. Виктор нервно прикусил губу… К нему, столь рано познавшему прелести эмиграции, исколесившему пол-Европы, испытывали в Отечестве нездоровый интерес. Хуже всего было то, что даже самым близким людям передалось это шкодливое любопытство. А как же! Эмигрант, прошедший войну и плен, избравший местом поселения чужбину! Тут, кто хочешь, стушуется. Здешние же новоиспеченные друзья и приятели понятия «эмиграция» не понимали вовсе. Возможность раскатывать по планете измерялась наличием свободного времени и толщиной кошелька. Не более и не менее. Да и к войнам они относились поспокойнее. Политические убеждения превращались в нечто осязаемое лишь с приближением к границам нефтяного Востока и той же непредсказуемой России…

Непринужденно объяснив, что живет он нормальненько, однокашник переметнулся на тему торговли машинами и компьютерами, и в интонациях его впервые промелькнули нотки заинтересованности. Виктор стиснул зубы. Это было уже чересчур! Открыть в друге детства, стопроцентном русском «Ванюшке», местного люмпена-капиталиста — это надо было специально додуматься и подстроить!.. Не дослушав фразы, он положил трубку.

Виктор снова исчез. На потрепанном жизнью диване третьесортного гостиничного номера очутился мужчина по имени Вилли — с седыми, переходящими в неряшливые баки висками, с глубокими, прорезавшими лоб морщинами.

Вялым движением вновь образовавшийся Вилли провел ладонью по подбородку. Колючая трехдневная щетина останется теперь, видимо, навсегда. Заставить себя побриться у него просто не хватит сил. Да и кого заинтересует такое пустяковое обстоятельство, что тридцатилетний покойник выглядит на все сорок! Умирать можно в любом возрасте. Были бы, как говориться, под рукой петля и надежный крюк.

Тусклым взглядом он обвел комнату. Серая малометражная берлога, в которой довелось провести не одну тысячу унылых часов… Тоненько журчала вода в ванной, за стеной страстно переругивалась латиноамериканская парочка. Все было до омерзения знакомо: дешевая гостиничная мебель, пожелтевшие, со следами потертостей обои. Кран в ванной протекал с самого въезда сюда, громкоголосые соседи с руганью просыпались, с руганью отходили ко сну.

Петля и крюк…

Вилли взглянул на простенькую пластмассовую люстру. Ее, конечно, придется снимать, иначе получится неловко — три серых запыленных плафона и под ними он — нелепое синелицее создание, показывающее миру вздувшийся язык. Без особых усилий Вилли представил себя стоящим на шатком стуле с обвившей шею веревкой. Прелестная картинка!.. И что же дальше, дружок? Какие-нибудь мудрые мысли напоследок или небольшая проникновенная речь?.. Он усмехнулся. Что же вы предпримите в свою последнюю минуту, сеньор? Что скажете такого, что следовало бы услышать потомкам?.. О том, что жизнь полна помоев по самый край, что хороших людей меньше, чем плохих, что за долгие годы, можно сказать, десятилетия, он, Виктор Пицеренко, мужчина с высшим образованием, не урод и не лодырь, прошедший огонь, воду и медные трубы, так и не обзавелся ни одним мало-мальски приличным товарищем?

Впрочем… Вилли вспомнил о Майкле. Микки или Майкл — звать можно было как угодно, в зависимости от настроения. Он скверно поступил, что забыл Майкла. Тот в самом деле любил его. Викки и Микки образовывали в совокупности довольно славный дуэт, в унисон роняющий слезу по временам «Битлз», неплохо исполняющий последнюю песнь «Варяга», «Йестедей» Пола Маккартни и гремуче-веселящее «Взвейтесь кострами…».

Да… Майкл, пожалуй, и впрямь огорчится, когда узнает. И на похороны обязательно явится. Посочувствует и ему, и себе, потому что только с Вилли у него получались настоящие «рашен загуль». Эти самые «загуль» Микки чрезвычайно уважал, видя в них одно из таинств великой северной державы. К таинствам подобного рода он желал приобщаться примерно раз в месяц. И раз в месяц он с германской пунктуальностью приходил к Вилли с сумкой, забитой разнообразными продуктами, а также с неизменной литровой бутылью виски. О своей очередной готовности к «загуль» он не забывал оповестить заранее. К таким мероприятиям он готовился ответственно, чрезвычайно опасаясь возможных препятствий. По его мнению, секрет посвящения в таинство Вилли знал доскональнейшим образом. Других русских знакомых у Майкла не водилось, и так уж получалось, что месяц от месяца дружба их крепла. «Без загуль ви такие же как ми, — вещал он. — Скучни и жадни сухарь». Вспомнив изречение приятеля, Вилли невольно улыбнулся и тут же с досадой отметил, что Виктор в нем все еще силен. Этот самый Виктор отчаянно не хотел умирать, и снизойдя до собрата, Вилли великодушно предложил привести сколь-нибудь убедительные доводы в пользу продления жизни. У Виктора подобных доводов не нашлось, но и прошение о помиловании он рвать отказался.

Так или иначе, но петлю и крюк Вилли, посидев еще немного, забраковал. Он вообразил, как, опрокинув под собой стул, он ринется вниз, подгоняемый зовом земли, распахивая рот, судорожно напрягая мышцы спины и шеи. Вышедшие из повиновения руки будут скользить по веревке, силясь подтянуть задыхающееся тело; ноги, пожалуй, сами собой забросятся на край шкафчика, стоящего неподалеку, тем самым ослабив нагрузку вдвое, а там, глядишь, хитрец-Вилли дотянется и до чертового крюка. Спастись ему скорее всего не удастся, но помучается он крепко. Словом, вариант не годился. Лучше уж сразу разбежаться забиякой-козелком и сигануть в окно головой.

Зажмурившись, Вилли полюбовался своим возможным полетом. Ноги как у финиширующего велосипедиста, лицо и руки во множественных порезах. Хотя, вероятно, бултыхать ногами он не будет. Лететь вниз — дело привычное — что с парашютом, что без. Не дай только Бог угодить на какого-нибудь случайного пешехода. То-то будет причитаний в газетах: «свихнувшийся эмигрант-камикадзе убивает невинных ситизен…»

Качнув головой, Вилли отверг и этот вариант. Пошлая это шутка сигать из окна. Да и на кого он будет похож там, на лощеном европейском тротуаре? Мокрое месиво без лица, без единой целой косточки, с расколотым черепом и выпученными от внутреннего кровяного удара глазами. А если поблизости окажутся дети?.. Его передернуло. Вода в ванной зажурчала звонче, на более высоких тонах закричали соседи за стеной.

Вилли снова погладил заросший подбородок, ногтями попытался уцепить какой-нибудь волосок, но не сумел.

Однако, мыслеохотливый сеньор, этак вы ни к чему не придете! Если уж действовать, то действовать решительно, без раздумий. Несколько оживившись, Вилли в последний раз обежал глазами комнатку. Через час-другой сюда заявится посыльный от хозяина и принесет розовую квитанцию счета. А чуть позже, вполне возможно, ворвутся гаврики из казино и ножами начнут полосовать по груди и по спине. Кажется, его долг у них до сих пор на счетчике. Сколько же всего там набежало?..

Не очень искренне зевнув, он посмотрел на столик, где внушительной пирамидкой лежали таблетки асептозола. Хитрец, ничего не скажешь! Заранее предусмотрел все. А может, не предусмотрел — предощутил. Мозг в подобных обстоятельствах мало чего стоит… Прозорливый Вилли застенчиво вздохнул, укрывшийся в недрах души Виктор грозно выругался. Как бы то ни было, но средством для трусов они запаслись заранее, еще не зная, воспользуются этим или нет.

Итак, средство для трусов! Поздравляем, сеньор, от всей души поздравляем!..

— И что с того? — с вызовом спросил он. Голос в пустой комнате прозвучал неожиданно громко. Даже крики за стеной на мгновение стихли.

В самом деле, бегство из жизни — всегда трусость. Это почти аксиома. Так почему же не воспользоваться соответствующим снадобьем? Не каждый сумеет, как Хемингуэй…

Вилли придвинул поближе графин с водой и потянулся к таблеткам.

— Не опоздать бы, — Люк бросил взгляд на часы и дробно пристукнул каблуком. Это была его первая операция и он заметно нервничал.

Таппи намеренно неторопливо пошевелился у стены, меняя позу, рассеянно прищелкнул пальцем по висевшей на поясе рации.

— Не спеши, парень. За ним наблюдают в четыре глаза. Когда будет пора, тебе скажут. А до того времени…

Его перебил короткий гудок рации.

— Внимание, восьмой и четырнадцатый! Немедленно ответьте!..

— Мы здесь, Рупперт, — Таппи поднес рацию к губам. — В десяти шагах от его комнаты.

— Так вот, он почти готов, ребята. Еще немного, и отбросит копыта. Малькольма я уже выслал. В общем, вперед, мальчики!

— Ясно. — Отработанным движением Таппи зафиксировал рацию на кожаном поясном ремне.

— Ключи были заготовлены заранее, и дверь высаживать не пришлось. Ворвавшись в номер, они миновали темный узкий коридор и набросились на человека, полулежащего на диване. Темный загар, серебряные виски — они попали туда, куда нужно. Громко икая, Вилли Пицеренко силился отхлебнуть из стакана. Глаза у него успели помутнеть, на непрошенных гостей он даже не обратил внимания. Выбив посудину из рук самоубийцы, Таппи рывком подтянул мужчину к себе, животом ловко уложил на колено.

— Какой-нибудь тах, живо!

— Сколько он их уже сожрал, интересно? — шумно пыхтя, агент подставил пластиковую посудину и покосился на стол, где оставалось всего несколько таблеток. — Давай, парень, напрягись. Потом будет легче.

Люк попробовал надавить потерпевшему на поясницу, но неожиданно пробудившаяся жертва с мычанием лягнула его в живот. Следующее, что сделал Вилли, это ухватил за ступню агента, видимо, пытающегося заставить его сблевать в собственном номере, и с силой крутанул вокруг оси. Исторгнув изумленный вопль, Таппи упал. Влетевший в комнатку с чемоданчиком и шприцем наготове Малькольм в нерешительности попятился.

— Долг вам нужен, да?.. — криво улыбаясь, Виктор шагнул навстречу. Я вам все верну, гады! Сполна верну!.. — шатаясь, как пьяный, он сделал еще один шаг и рухнул на старенький коврик.

— Ну и буйвол! — Таппи, потирая ногу, поднимался с пола. С любопытством глянул в сторону Люка. Тот был в порядке, но тоже держался за живот. — Стало быть, не ошиблись — взяли того, кого нужно. Давай, Малькольм, действуй.

Он все еще не понимал, что им понадобилось от него. Лишь догадывался, что спасение в гостиничном номере они организовали не зря. То есть, в самом начале он вообще об этом не задумывался. Слишком уж плохо себя чувствовал. Ему промыли желудок, напичкали антибиотиками, и около суток Виктор провел без сна, исходя потом, содрогаясь от мучительных спазмов. Размышлять над смыслом происходящего Виктор (а теперь он был Виктором и только Виктором, потому что снова жил и хотел жить) начал только сегодня, когда боли наконец отступили и он впервые самостоятельно прошествовал по длинному больничного цвета коридору.

Чем можно напугать человека, еще совсем недавно покушавшегося на свою жизнь? Оказывается, есть и такие вещи. Кто-то в больничной палате вполне серьезно назвал его донором. Нельзя сказать, чтобы душа у Виктора ушла в пятки, но мысленно он тут же поджался. В руках невидимых барабанщиков замелькали стремительные палочки, организм играл всеобщий сбор. Как всякий обыватель, он был наслышан об ужасах подпольных трансплантаций. Бессердечные охотники бродили черными призраками среди беспечного населения, выискивая наиболее здоровые экземпляры. Он подходил по всем параметрам — не наркоман и не калека, безработный эмигрант с минимальным количеством знакомых, человек, о котором не всполошатся родные и близкие. Так или иначе, но мысль о подобных вещах вызывала у него дрожь и омерзение. Приведись ему выбирать, он, не колеблясь предпочел был выстрел в упор, нежели шанс превратиться в объект кражи живых органов. Кости, глаза, кожа, почки, селезенка, сердце… Честно говоря, в подобные преступления он все еще не верил, столь черными они ему казались. Вот кого он сам, опустившийся на войне до самого страшного, согласился бы уничтожать десятками и сотнями. Суд для таких, кто без содрогания взрезал на прозекторских столах похищенных детей с их нежно-розовыми внутренностями, способными омолодить какого-нибудь разжиревшего мафиози, Виктор считал недопустимой роскошью. Потому что есть грешки и есть грехи, и преступление-поступок значительно отличается от преступления-ошибки. Первых карают, вторых только осаживают.

Уже через несколько часов он был готов действовать и с трудом сдерживал себя, чтобы не выдать раньше времени возвращающихся сил.

К великому удивлению, руки у него так и оставались свободными, никто не следил за ним, и когда он, нарочито покачиваясь, выбрел в коридор, охрана не остановила его окриками, за спиной не защелкали взводимые курки. И тогда окольными путями к Виктору вновь вернулась мысль о казино. Он побывал там всего раз, но успел угодить в ловушку, в которую попадаются лишь самые отъявленные простофили. Виктор проиграл последние деньги и еще остался им должен. Не то, чтобы очень уж много, но вполне достаточно для получения власти над человеком, когда в страхе перед грядущим должник соглашается на что угодно.

Слово «мафия» вертелось в голове все назойливее, вытесняя гипотезу о мультитрансплантации и ее черных хирургах.

Но если так, если он должник, то в каком качестве его поместили сюда?.. Место это напоминало больницу весьма отдаленно. Не походило оно и на казематы, где порой месяцами отбывают срок похищенные заложники. Разгуливая по просторным коридорам, Виктор все более запутывался в своих невеселых предположениях. И когда вечером за ним пришел высокого роста санитар, он ощутил смутное облегчение.

— Вас ожидает Дик Рупперт, — пояснил санитар. Имя это Виктору ни о чем не говорило, тем не менее он покорно проследовал за гигантом, обряженным в белое.

— Забудь о казино, парень! Мы не мелкая шушера, мы — вполне законное предприятие и работаем в тесном контакте с полицией. — Дик Рупперт стоял у окна, отчего Виктор не мог толком его рассмотреть. Впрочем, и тот темный силуэт, который он созерцал, выглядел довольно внушительно. Рыхлая громада под метр девяносто пять с массивными плечами и ястребиным профилем. Голос был под стать фигуре. Рупперт говорил, совершенно не напрягаясь, но голос его царствовал в кабинете, заполняя пространство до последнего кубического сантиметра. Временами в низкой раскатистой хрипотце слышался неприятный металлический лязг, и лязг этот выдавал небрежение к произносимому. Появлялось ощущение, что Рупперт снисходит до собеседника, втолковывая банальные вещи на банальном, привычном человечеству языке. О подобных голосах и подобных интонациях, вероятно, мечтают втайне мастера пыточных дел, дипломаты и юные командиры взводов. В сущности Рупперт и был командиром. Во всяком случае, замашки его вполне подходили под ранжир командирских. В мирной жизни таких субъектов называют «босс» или как-нибудь в том же духе. Беседуя с Виктором, хозяин кабинета все так же стоял у окна, время от времени прихлебывая из бутылки, прячущейся на добрых три четверти в огромной руке. Виктор видел лишь темно-коричневое донце и увенчанное колечком пены горлышко.

— Тогда что вам от меня нужно? — он постарался, чтобы голос прозвучал достаточно твердо. И все равно сравнение оказалось явно не в его пользу. «Блеяние овечки и рык тигра», — со злостью определил он про себя. Словно компенсируя акустический недостаток, Виктор более вольготно развалился в кресле. Манера Рупперта вести разговор, не отходя от окна, начинала его всерьез раздражать. Почему-то вспомнились фильмы, где следователи допрашивали арестованных, наведя на них слепящий электрический свет. Рупперт к электричеству не прибегал, но и заоконным мутнеющим сиянием не брезговал.

— Я уже сказал: мы работаем на закон. Фактически мы — та же полиция, но… — Рупперт поставил опустевшую бутылку на подоконник и скрестил на груди руки. — Дело в том, парень, что поле нашей деятельности более специфично. Если полицию можно определить как симбиоз закона и пули, то мы сочетаем несколько иные ингредиенты — скажем, пулю и науку.

— Обходя закон, на который вы работаете, стороной? Так вас надо понимать?

— Замечательно!.. Ты складно научился говорить по-английски! Рупперт хмыкнул, оставляя таким образом выпад Виктора без внимания. Честное слово! И не подумаешь, что русский.

— Так как насчет закона?

Словно осуждая его напористость, Рупперт покачал тяжелой головой.

— Ты ошибаешься, парень. О законе я выразился совершенно верно. Мы не только с ним дружим, но, смею надеяться, в самом скором времени сумеем превратиться в его первооснову. Хотя это не совсем то, о чем я собирался с тобой толковать. Речь ведь идет не о нас, а о тебе. — Рупперт поерзал обширным задом по подоконнику. — Попробую выразиться яснее: чего ты хочешь и что ты имеешь? Давай начнем плясать от этого. Кое-что мы о тебе разузнали, и потому могу сказать, что имеешь ты, парень, не очень сладкое прошлое и примерно такое же безрадостное будущее. Вот почему ты уже ничего не хочешь и сам в добровольном порядке вызвался внеочередником в ад. Сделаю небольшое признание: мы как раз нуждались в добровольцах и полагали, что ты нам подойдешь. Так что все случилось весьма кстати. Думаю, подойдем тебе и мы. В самом деле! Твоя жизнь стала тебе в тягость. Практически ты уже отказался от нее. Мы вмешались в самый последний момент и потому на спасенную жизнь вправе предъявить энные претензии.

— Право на мою жизнь?! — Виктора даже подбросило в кресле. — Да кто вас просил вмешиваться? Это было частным делом, касающимся одного меня! Подумать только! Чьи-то права на мою жизнь… Надо же! Да пошли вы к дьяволу со своими претензиями!

— Прекрасно понимаю тебя, парень, — Рупперт благодушно махнул рукой. — Но поверь мне, я знаю и другое: жизнь — штука переменчивая. Сегодня тебе плохо, а завтра может статься и так, что ты ужаснешься замысленному в прошлом. И в принципе это «завтра» сейчас в твоих руках. Как ты решишь, так и будет. Откажешься сотрудничать с нами — пожалуйста. Возвращайся в свою каморку и ломай голову над тем, как расплачиваться с кредиторами. Или доводи свое маленькое предприятие до конца. На этот раз тебе никто не помешает, могу дать свое слово.

Виктору показалось, что Рупперт улыбнулся. Мавр сделал свое дело. Подразумевалась сдача позиций и классический вопрос: «А что можете предложить мне вы, мистер Рупперт?» Виктор упрямо сжал челюсти. Надо будет — объяснят и без его заискивающих вопросов…

Некоторое время Рупперт в самом деле молчал. В конце концов пошевелил крупными плечами и одобрительно заметил:

— А вы мне нравитесь, Вилли. Ей-богу, мы с вами сработаемся.

Впервые он назвал Виктора по имени и обратился к нему на «вы».

— Так вот, Вилли, взамен мы хотели бы предложить вам работу. Работу весьма необычную, сопряженную с риском. Скажу прямо: может быть, мы даже предлагаем вам смерть. Никто не гарантирует счастливого исхода. Все будет зависеть от вас. Повторяю: летальной концовки я не исключаю. Но даже в этом случае подобная гибель не будет похожа на то стыдливое мероприятие, что затевалось в гостиничном номере с горсткой зажатых в ладони дамских транквилизаторов. В нашем деле смерть носит по-настоящему мужской характер. Зачастую это смерть героическая, а главное, далеко не бессмысленная. Наши волонтеры погибают на боевом посту, как погибает солдат, защищающий родину. Они помогают городу и делают этот мир немного чище и светлее. Кроме того, смерть вовсе не обязательна. Семьдесят процентов сотрудничающих с ОПП, как правило, остаются целы и невредимы. В случае ранений мы, разумеется, предоставляем экстренную медицинскую помощь. А в квалификации наших врачей, думаю, вы уже успели убедиться. В итоге же, выполнив работу по контракту, вы становитесь обладателем кругленькой суммы в пятьдесят тысяч долларов.

— Полсотни кусков?

— Именно!

— Но вы до сих пор не упомянули о сути работы.

Рупперт грузно отошел от окна и опустился в кресло напротив Виктора. Лицо у него оказалось гладким, неприятного желтоватого оттенка. Глаза ничего примечательного собой не представляли. Главной эффектной деталью внешности Рупперта оставался его хищный нос.

— Мы называем это «работать донором», Вилли.

— Донором?

— Да, донором. Ибо по своей сути это не что иное, как чистой воды донорство. Нет, нет!.. Вы снова меня неправильно поняли. Речь идет не о переливании крови и каких-либо опасных операциях. Вы делитесь с человечеством не кусочками кожи и не глазной роговицей, вы делитесь с ним спокойствием и счастьем.

— Не понял?

— Да, Вилли, да. Спокойный ток жизни — это тоже своего рода капитал, и, как всяким капиталом, им вполне можно делиться. Вы, конечно, можете заявить, что в вашем случае никаким спокойствием не пахнет, но уверяю вас, вы попадете впросак. В том-то и заключается парадокс! Даже тогда, когда человек не в состоянии помочь самому себе, он может помочь окружающим. Хотите примеры — пожалуйста! Человек, неизлечимо больной, собирается с духом и отправляется устранять опасную утечку на какой-нибудь атомной станции. Ничем не ухудшая собственного безнадежного положения, он оказывает существенную помощь другим.

— Вы собираетесь предложить мне службу на урановых рудниках? Или хотите, чтобы я потаскал на загривке нитроглицериновые запалы?

— Вы слишком спешите с выводами. — Рупперт озадаченно поскреб поросшую темным ежиком макушку. — Не следует понимать меня столь буквально… То, чем занимаемся мы, достаточно невероятно. Собственно говоря, мы эксплуатируем открытие, до сих пор как следует не изученное, но которое уже сейчас способно приносить ощутимую пользу. Я не принадлежу к числу краснеющих по любому поводу моралистов. В конце концов человек тысячелетиями разжигал огонь, поджаривая пищу, согревая продрогшую плоть. При этом он знать не знал ничего о плазме, о ее действительной природе и возможностях. Нечто подобное происходит и сейчас. Нынешний наш огонь спасает правопорядок в городе, все прочее — второстепенно.

— Что за скверная привычка ходить вокруг да около? Скажите прямо, чего вы хотите?

Рупперт поморщился.

— Прямо… Если бы это было так просто, я сказал бы давно. В будущем мы намереваемся сажать наших потенциальных доноров перед компьютерами. Знаете, бывают такие обучающие программы — парочка лазерных дисков — и все в порядке!.. Так было бы значительно проще, но, увы, пока мы вынуждены беседовать вживую.

Глаза Рупперта изучающе взглянули на Виктора.

— Представляете ли вы себе, что такое фактор риска?.. Нет, нет, не спешите с ответом! Наперед заверяю вас: ничего об этом самом факторе вы не знаете. Более того, и мы знаем немногим больше, однако с помощью специальной аппаратуры мы способны изменить ваш индивидуальный фактор, увеличив до предельно допустимого. Такой вот забавный парадокс… — Руки Рупперта пришли в движение. — Попробую обрисовать… Итак, вообразите себе замкнутую систему. Скажем, десяток среднестатистических жителей города. Фактор риска одного из них искусственно увеличен. Что произойдет в таком случае?

Виктор неопределенно пожал плечами.

— А произойдет, Вилли, удивительная картина. Все беды и несчастья девятерых автоматически перекочуют на испытуемого десятого. Так солнечный свет, равномерно рассеиваемый по поверхности, с помощью линзы фокусируется на одной крохотной точке. Всем вместе им было просто тепло, одному станет чертовски жарко. И он молодец — этот десятый! Он замечательный парень, потому что собственной грудью закрывает амбразуру, огонь из которой косит всех подряд.

— Не очень понимаю, к чему вы клоните?

— А я уже обмолвился. Мы способны создавать подобную фокусировку. Да, да, Вилли! Медленно, но верно, наука добрела и до этой тайны.

Виктор изобразил на лице презрительную усмешку. Все это очень напоминало гадание цыганки. Размеренная речь вещуньи, доверчивый взгляд простачка. Да только он-то отнюдь не простачок!

— Чепуха! По счастью, манипулировать бедами не в состоянии пока никто. Если вы, конечно, не имеете в виду некие божественные силы. Это не камешки, что можно пересыпать с ладони на ладонь.

— Верно, не камешки, — Рупперт кисло улыбнулся. — И тем не менее, к означенному явлению мы сумели подобрать ключик. Вероятно, не самый универсальный, но кое-каких результатов с помощью этого ключика мы достигаем. В той самой системе, которую я описал, девятеро из десятерых будут страдать намного меньше. Разумеется, за счет возросших мучений десятого. Такая вот немудреная игра. Увы, но баланс поддерживается лишь подобной несправедливостью.

— Словом, вы предлагаете мне стать этим десятым?

— Совершенно верно. И только на одну-единственную неделю. Большего срока вам не выдержать. Ровно одну неделю при поддержке всех муниципальных служб вы будете оберегать город от различного рода неприятностей.

— Почему только город, а не всю страну, не весь земной шар? Давайте поднимем планку выше, а?

— Не ерничайте, Вилли. Вы сами, должно быть, догадываетесь, почему. Вспомните пример с фокусирующей линзой. Чем больше площади вы попытаетесь охватить, тем вернее сгорите от немыслимого жара. Само собой, никаких норм в данной области никто еще не разработал. Мы, если можно так выразиться, пионеры-первопроходцы, однако не следует излишне рисковать. Мы предпочитаем не спешить, и отличие наших доноров от обычных обывателей позволяет экспериментировать без особых потерь.

— Отличие?

— Да, конечно! Опасность, которую зачастую мы все не замечаем по рассеянности, всегда готов встретить лицом к лицу наш подопечный. Кстати сказать, это далеко не случайные люди. Как правило, мы подбираем людей с надлежащей биографией, с надлежащей закалкой. Это немаловажное условие успеха, так как работа их сродни работе каскадера. Но главное — это то, что физически и морально они готовы к жестокой борьбе, и там, где рядовых граждан караулит катастрофа, граничащая с гибелью, донор обычно отделывается легким испугом.

— Однако очень уж просто вы это произносите — «легким испугом».

— Так оно и есть. Если вы убеждены в неизбежности атаки, вы заранее сгруппируетесь, избрав оптимальный способ защиты. К тому же — вы отнюдь не семилетний ребенок и не дряхлая полуслепая старушка. Не забывайте: приступая к работе донора, вы защищаете и их. В данном случае трудности могут быть самыми незначительными. Многие из них вы попросту не заметите. К примеру, тот же ребенок по невнимательности попадает под машину, — в вашем случае это исключено. Старушка или старик спотыкается и, падая с лестницы, ломает себе шею. Ваши кости куда крепче, да и лестниц вы, по всей вероятности, будете избегать. Лестниц, подвалов, оживленных улиц и многого-многого другого.

— И все же тридцать процентов ваших подопечных погибают.

Рупперт развел руками.

— Это и есть тот непредвиденный риск, за который мы щедро платим. Мы стараемся помогать своим людям по мере сил, но основная сила — они сами.

— Стало быть, семь дней я должен держаться настороже, глядеть в оба и быть готовым к самому непредвиденному?

Рупперт кивнул.

— Но я еще не оправился от чертовых таблеток. Много ли я навоюю в таком состоянии?

— Об этом не стоит волноваться. Наши медики творят чудеса. Не думаете же вы, что служба ОПП посылает на улицы недееспособных доноров? Более других мы заинтересованы в вашем успехе, а значит, и в вашем здоровье. Вас снабдят всем необходимым — вплоть до специальной одежды и концентрированных продуктов питания. Вы получите рацию и всегда сможете связаться с дежурным службы.

— Объясните, что такое ОПП?

— Отдел профилактики происшествий. Наверное, не самая удачная аббревиатура, но в дальнейшем мы придумаем что-нибудь более звучное. А пока, в стадии эксперимента…

— Вы хотите сказать, что мы — единственный город, практикующий подобное донорство?

— Единственный город и единственная служба. Все держится в строжайшем секрете, и это понятно. Пока набирается статистика, разглашать данные опыта в каком-то смысле даже опасно. Поэтому с персонала службы берется специальная подписка. Кстати, дать обет молчания придется и вам.

— Пятьдесят тысяч за семь дней, — Виктор в сомнении покачал головой.

— Если вы полагаете, что это чересчур щедро, то вы ошибаетесь. Ко всему прочему мы даже согласны урегулировать все ваши проблемы с долгами. Работа стоит того, и поверьте мне — вам придется изрядно попыхтеть. С самого начала каверзные события посыплются на вас, как из рога изобилия. Не сомневаюсь, что вы с ними справитесь, и все-таки труд окажется не из легких. Семь дней, а далее вас сменит очередной донор.

— Мой долг в казино…

— Считайте, что он уже погашен.

Виктор сидел молча, Дик Рупперт почесывал указательным пальцем переносицу. Складывалось впечатление, что за время беседы с Виктором хозяин кабинета устал и мысленно подгоняет минуты, чтобы, расставшись с гостем, достать из холодильника очередную парочку бутылок и, сидя на излюбленном подоконнике, в одиночестве распить их.

— Я вам не верю, — тихо произнес Виктор. — Все это какой-то дурацкий фокус. Если бы вы дали мне более убедительное подтверждение…

Глядя на него, Рупперт внезапно откинулся на спинку кресла и хрипло рассмеялся. Хищный нос его стал еще более похожим на клюв. Впрочем, клекот гигантского ястреба длился недолго.

— Вас в самом деле не взять голыми руками! Могучий скепсис здорового интеллекта!.. Честное слово, я сразу понял, что мы сработаемся. Можете называть это профессиональным чутьем. — Лицо его вновь стало серьезным. Хорошо, Вилли. Обычно никаких разъяснений мы не даем, но я попрошу доктора Борхеса сделать для вас исключение. Кое-что он вам, возможно, расскажет.

— Борхес? Кто это?

— Родной брат покойного Джозефа Борхеса, того самого, что открыл связь событийности и квантовой материи. Сейчас Мэрвил продолжает его дело. — Рупперт сокрушенно вздохнул. — Братья-биологи, золотые головы! Физика, математика, генная инженерия — чем они только не занимались. Вдвоем они не то бы еще сумели, но, увы, Борхес-старший не дотянул до реализации программы. Младшего нам приходится беречь, как зеницу ока.

— А отчего умер старший?

— Отчего? — Рупперт промычал что-то неразборчивое. Выпятив губы, посмотрел в сторону, словно искомый ответ находился там. — По-моему, у него были нелады с сердцем. Так что, скорее всего, инфаркт. Ну да, разумеется, инфаркт.

К Борхесу он попал лишь на следующий день, когда, согласно обещаниям Рупперта, чудо-медики отдела профилактики происшествий совместными усилиями поставили его на ноги.

— Вы желаете знать, как действует наша аппаратура? — брови Мэрвила Борхеса, худощавого человечка с рыжей всклокоченной шевелюрой, удивленно шевельнулись. На ученого он совершенно не походил — скорее уж на нескладного подростка, слишком рано обзаведшегося очками и житейскими морщинами. Они сидели в просторном зале, заполненном гудящими машинами. Впрочем, в настоящий момент гудения не было слышно, так как незадолго до начала разговора доктор задействовал на переносном пульте загадочную комбинацию клавиш, в результате чего на них опустился выполненный из прозрачного материала колпак. На первый взгляд это было обычное стекло, но, судя по прекрасной звукоизоляции, в своем предположении Виктор ошибался.

— Я хотел бы знать принцип. Разумеется, во всей вашей технике я не пойму ни бельмеса. Но хотя бы что-то в общих чертах.

Похоже, такое признание несколько удовлетворило Мэрвила.

— Рупперт говорил что-то о линзе, аккумулирующей отрицательную событийность. Но каким образом этого можно достичь? Насколько я понял из его слов… — Виктор замолк, остановленный движением руки доктора.

— Уверен, это была аналогия и не более того. Суть явления неизмеримо сложнее. Здесь нужно базисное знание природы кварков и глюонов, квантовой теории поля, глубинной хромодинамики и кое-чего еще. Кроме того неплохо бы разбираться и в нейронной биофизике, полистать кое-что из литературы вообще непопулярной в научных кругах. Я имею в виду книги Сатрема, Керши, Ауробиндо. Только в таком случае я мог бы еще как-то беседовать с вами. Но вы ведь даже не сумеете ответить, есть ли какое-то различие между квантом действия и постоянной Планка.

Виктор покраснел.

— Тем не менее суть ваших объяснений я смог бы понять. Если верить тому же Рупперту, принцип весьма прост, сложна технология.

— Дело Рупперта — доноры и организация охраны, — Борхес пренебрежительно сморщился. — Свой исключительный нос ему следует совать куда угодно, но только не в науку. Дело в том, что, не представляя себе, что такое мю-мезоны и дельта-кванты, вы навряд ли осмыслите результат того разрушения, которое причиняют вашим акспесным оболочкам данные частицы.

Заметив недоумение на лице Виктора, ученый хмуро принялся объяснять.

— Акспесные оболочки, если трактовать упрощенно, представляют собой биологический экран человека. Такова по крайней мере их основная функция. Это довольно тонко структурированная и одновременно мощная система защиты, связанная с нашими ноонейронами. Каким образом осуществляется эта связь, мы до сих пор не имеем ни малейшего понятия, но дело не в этом. Так или иначе, внутри нас и вне нас этот экран существует. В некотором смысле он подобен кожному покрову, предохраняющему человеческую плоть от воздействия ультрафиолета, механических повреждений, вирусного десанта. Увы, защитные свойства кожи существенно ограничены, это не кевлар и не броня. Примерно то же самое и с биологическим экраном. Океан событийности овевает нас со всех сторон. Иногда в нем разыгрываются настоящие штормы, достаточно редко царит штиль. И только благодаря прочности экранов мы ощущаем мощь волн лишь время от времени. Кстати, и здесь наблюдается своего рода дарвиновский отбор. Припомните, за некоторыми из нас упорно держится слава везунчиков, так называемых любимцев Фортуны. Других, напротив, постоянно преследуют неудачи. Это тоже свойство экрана. Там, где одним сходит с рук невероятное, другим не удаются элементарные пустяки. Статистическая событийность беспощадна. Она разит ударами в малейшие трещинки на экране, мгновенно распознавая самые уязвимые места. Чем больше мы пасуем и теряемся, тем более хрупкой становится оболочка и тем безжалостнее хлещут по ней океанские волны.

Подушечки пальцев Борхеса мягко сомкнулись друг с другом. Чуть позже сошлись и ладони. Доктор походил на изготовившегося к молитве монаха.

— Массированным облучением мы, Вилли, разрушаем экран. Да, да! Дробим его в куски и заставляем рассеиваться. Если можно так выразиться, человек выходит отсюда абсолютно обнаженным перед житейскими бурями. А далее действует та самая статистика, о которой говорил вам Рупперт. Среди тысяч невидимых вы начинаете светиться вызывающей расцветкой. Мы отпускаем вас в ночь, предварительно окатив люминесцентной жидкостью, и событийность обрушивается на вас, временно оставив город в покое.

— Рупперт толковал о недельном сроке!

— Правильно, это оговорено и в контракте. Именно такой срок необходим для полного восстановления экрана.

— Значит, экран способен восстанавливаться?

— Разумеется! Не думаете же вы, что мы выпускаем отсюда калек, обреченных на бедствия в течение всей жизни! По счастью, природа и здесь постаралась предусмотреть все. Порежьте себе палец, и через пару дней от раны не останется и следа. То же мы наблюдаем и тут. Через шесть-семь дней — наш экран в общем и целом восстанавливает свои защитные свойства.

Глаза Борхеса странно блеснули из-под очков. Он глядел на сложенные перед лицом руки, но иногда украдкой посматривал и в сторону Виктора.

— Вы хотите знать что-то еще?

— Да! То есть… — Виктор сглотнул образовавшийся в горле ком. — Если правда все то, что вы мне тут рассказывали…

— О! В этом вы убедитесь очень скоро, — Борхес хихикнул.

— Вероятно. Но у меня есть еще один вопрос, — Виктор озабоченно потер лоб. — Если существует некий событийный океан, хотя я с трудом представляю себе, что он собой представляет, то это ведь страшно! Получается, что на рубеже двадцать первого века человек овладел наконец возможностью управлять потоками событийности!..

Борхес снова перебил его.

— Должен заметить, что если это и можно именовать управлением, то довольно пассивным.

— Неважно. Так или иначе, но вы переступили черту, за которой происходит коловращение судеб. То, что казалось вечной загадкой, внезапно приоткрылось… Я хотел спросить вас: верите ли вы, что подобным образом можно действительно излечить Землю?

Мэрвил Борхес путаным мальчишечьим движением снял очки и принялся протирать их платком.

— Это не вопрос веры, дорогой мой. Я ученый. А ученые — это слепцы, семенящие по дорожкам, указываемым жизнью. Кроме того, частенько лечение начинают, не будучи уверенными в том, что используемая методика и лекарства окажутся достаточно эффективными. Что-то надо делать — и мы делаем. Со временем все разъяснится. Пока же мы работаем немногим более двух месяцев, однако смею вас уверить, результаты есть и эффект несомненен! Об этом ясно говорят многочисленные сводки, поступающие из полицейских участков. Кражи, ограбления, просто несчастные случаи — все скачет вниз, как только мы выпускаем очередного донора.

— Значит, я у вас вроде живца, — Виктор усмехнулся.

— Мне не хотелось бы употреблять подобный термин. Донор — существо, сознательно идущее на риск во благо окружающих. И кстати, вы можете еще отказаться, — последнюю фразу Борхес произнес с медлительной осторожностью. — В конце концов мы придерживаемся принципа добровольности, и если вы передумали, еще не поздно переменить решение.

— Поздно, мистер Борхес. Уже поздно. — Виктор задумчиво посмотрел на правый мизинец, отягощенный массивным кольцом. — Вы сами видите, меня успели оснастить всеми необходимыми аксессуарами: индивидуальным датчиком, ботинками скалолаза, рацией и прочей чепухой.

— Эта чепуха в самом скором времени спасет вам жизнь. И уверен, не однажды. — Снова водрузив очки на нос, доктор закинул ногу на ногу, руками обхватил колено. — Вам следует понять одно: вы участвуете не в каком-нибудь театрализованном шоу, здесь все всерьез. И дело, к которому вы подключаетесь, безусловно привлечет к себе в скором времени внимание десятков и сотен политических деятелей. Вполне возможно, наша программа станет программой номер один. Мы расширим деятельность, наводнив донорами города, устроив донорские здания и донорские банки. Да, да! Работа над неодушевленной материей также не стоит на месте. Правонарушителей, словно магнитом, будет тянуть к одним и тем же местам. Они не смогут с собой ничего поделать. Работа полиции сведется к минимуму: круглосуточное дежурство, арест и препровождение в камеру.

Мэрвил Борхес не сдержал довольной улыбки. Покосившись на него, Виктор оперся о рукояти кресла и медленно поднялся.

— И все равно не могу поверить. Слишком уж все просто.

— Это вам только кажется. — Борхес по-детски закачал ногой. — Кстати, вы зря встали. Дельта-квантование проходит именно здесь. Окружающий нас стеклопластик — не что иное, как защита обслуживающего персонала от дельта излучения.

— Вот как? — Виктор снова опустился в кресло. Борхес, напротив, поднялся.

— Минуточку терпения. Я обговорю кое-какие детали с Руппертом. И если никаким корректив нет, то, наверное, и начнем.

— Долго это все проходит?

— Тридцать-сорок секунд. И беспокоиться нет оснований. Процедура совершенно безболезненная.

— Я понимаю, — Виктор с иронией кивнул. — И спасибо за объяснения, док!

Борхес его уже не слышал. Прозрачный колпак поднялся и опустился. Доктор стоял уже наружу, ловушка захлопнулась.

Коренастый инструктор с дубинкой в полусогнутой руке шел чуть впереди. Следом за Виктором шагал Таппи — один из тех, кто брал его пару дней назад в гостинице. Они не слишком задержали его здесь. Отчасти Виктор был даже разочарован. Доноров выбрасывали на улицу, едва объяснив суть дела. При всем при том — в определениях донорской профессии никто не скупился на высокие слова, и отчего-то ему казалось, что говорят они это вполне искренне…

Монотонным голосом инструктор напутствовал его последними наставлениями:

— Одежду и ботинки рекомендуем не снимать. Куртка и брюки из особого кевларового волокна. На груди расположена пара керамических пластин. То же самое со шляпой. Под внешним фетром — стальная каска…

— То-то она такая тяжелая!

— Лучше будет, если ты потерпишь эту тяжесть. Она спасет тебя от множества мелких неприятностей.

— Ага, вроде того кирпича, что падает на голову, — Виктор нервничал, и язык его работал сам по себе. В эту минуту он просто не способен был сдерживаться.

Инструктор скосил на него равнодушный взгляд и тем же монотонным голосом продолжил:

— Датчик с мизинца снимать также не рекомендуется. Без него мы не сможем следить за твоим передвижением. Рацией пользуйся лишь в крайнем случае. Частоты могут прослушиваться случайными радиолюбителями. Таких в последнее время развелось сверх головы. По той же причине запрещается разговор в эфире открытым текстом. С основными кодовыми словами тебя ознакомили. — Инструктор зло взмахнул дубинкой, задев стену. Крупная голубая искра звонко треснула на металлическом кончике резинового оружия.

— Славная вещица! Почему мне не выдали такую?

Инструктор пропустил его слова мимо ушей. Судя по всему, игра в вежливость кончилась, и Виктор начинал понемногу заводиться.

— Я, кажется, задал вопрос! Ты не слышал, сержант? Почему мне не дали никакого оружия? Рупперт ничего не говорил об этом.

— Вооружение доноров запрещено инструкцией. Мы руководствуемся статьями закона и не намерены разводить стрельбу на городских улицах.

— А если будут стрелять в меня?

— За это тебе и платят, приятель. Кроме того, есть рация. Приспичит, выходи в эфир. Глядишь, кто-нибудь и откликнется.

Инструктор задержался перед массивной, выходящей на улицу дверью. Лязгая тяжелыми замками, снова покосился на Виктора. В глазах у него таилась усмешка.

— Удачи тебе, донор! — крепкая рука хлопнула Виктора по плечу. Готовый увидеть ту же ехидную усмешку, он обернулся к Таппи. Но нет, этот парень глядел на него иначе — даже, похоже, сочувствовал. Прежде чем шагнуть за порог, Виктор благодарно ему улыбнулся.

Теплый ветер шевелил волосы новоиспеченного донора. Окрашиваясь в малиновые тона, солнце неторопливо уползало за крыши. Виктор взглянул на часы. Десятый… — и всего ничего до полуночи. Инструктор говорил, что утро и день проходят терпимо. Главные донорские злоключения начинаются с приближением ночного времени. Что ж, великолепно! Его выпустили под самый занавес!..

Озираясь по сторонам, Виктор двинулся по улице. Пока ничего не происходило. Или ЭТО не происходит так сразу?..

Ветер с шорохом подволок к его ногам измятую газету. Осторожно переступив через нее, он приблизился к витрине. На кого он похож в этом балахоне? Виктор повернулся чуть боком. Наверное, не так уж страшно, но четверо из пяти с уверенностью отнесут его к категории бродяжек. Впрочем, если этот кевлар в самом деле чего-то стоит, можно и потерпеть. Он пристукнул по асфальту каблуком. Вот ботинки ему нравились! Мягкая и вместе с тем прочная кожа, высокие, как у сапог, голенища, ребристая подошва, позволяющая ступать без опаски, надежно ощущая под собой землю. Глубоко вздохнув, Виктор подмигнул отражению в витрине.

Что-то не спешит его заметить океан событийности. Или он не такой уж зрячий?.. Виктор ощутил, как губы сами собой вытягиваются в кривую насмешливую дугу. Занятно! Он приступил к работе, в которую до сих пор не верил. Ни Борхес, ни Рупперт так и не убедили его. Шапок-невидимок не бывает. Как и ковров-самолетов. Эти же деятели утверждали обратное. И ничего в том не было удивительного, что втайне от окружающего мозг Виктора продолжал вновь и вновь прокручивать ситуацию, пытаясь отыскать скрытый подвох, некий зловещий умысел, ускользнувший от внимания хозяина. В сущности реальных объяснений могло быть сколько угодно. На доверии простачков процветает добрая треть человечества…

Что-то капнуло ему на плечо. Дождь? Виктор задрал голову. Стая проплывающих птиц и ни одной тучки. Понятно. Он брезгливо стряхнул с куртки зеленоватый комочек. Сорвав с дерева листок, вытер пальцы. Может, так они и начинаются — донорские злоключения? Позади заурчал мотор, по дороге скользнул свет фар. Виктор поднял руку. В отделе профилактики его снабдили небольшой суммой денег. Он мог бы добраться до нужного ему района на машине. Правда, среди множественных запретов, внушенных инструктором, был и тот, что воспрещал использование какого бы то ни было транспорта. Риск возрастает до верных девяноста девяти процентов, убеждал инструктор. Лобовое столкновение, и никакая ловкость уже не спасет…

Машина и в самом деле оказалась такси, но ехала чрезвычайно странно. Она то и дело петляла, въезжая колесами на бордюр, соскакивала обратно.

Почувствовав неладное, Виктор сошел с дороги на тротуар. А в следующую минуту такси, взревев, ринулось прямо на него. Улочка была довольно узкой, и Виктора спас бетонный надолб, бывший, очевидно, когда-то вполне породистым телеграфным столбом. Машина со скрежетом вонзилась в препятствие, изуродовав передок и разбив одну из фар. Виктор успел заметить, как ткнулось в лобовое стекло очумелое лицо водителя. Чувствуя, что внутри поднимается мелкая неприятная дрожь, Виктор поспешил к такси. Стекло в дверце было опущено, и ему с расстояния шибануло в нос перегаром. Пьяно покачивая головой, водитель пальцами трогал разбитый лоб. Виктор шагнул вплотную к машине. Дрожь обратилась в бешенство. Только сейчас он отчетливо понял, что на его месте могла быть какая-нибудь старушонка или просто не очень проворная женщина. Без сомнения, жертва уже лежала бы под колесами этого нализавшегося кретина.

Чуть наклонившись вперед, левым кулаком он резко ткнул в скулу шоферу. Лязгнув челюстью, тот опрокинулся на сиденье и немедленно попытался достать Виктора ногой. Связываться с ним было бессмысленной тратой времени. Все еще ощущая внутреннюю дрожь, Виктор сплюнул на тротуар и зашагал от машины.

Добравшись до улиц, обозначенных инструктором в маршрутной карте, он уже не сомневался, что океан событийности или нечто чрезвычайно похожее на него существует в действительности. Воробьи, голуби и прочая крылатая мелюзга продолжали гадить, с исключительной меткостью пачкая его шляпу и куртку. Он всерьез начинал задумываться о том, что надо купить зонт, но магазины были уже закрыты. Еще одна машина сделала попытку сбить обляпанного птичьим пометом пешехода, и на этот раз отскочить в сторону не удалось. Виктор успел лишь оттолкнуться от тротуара и, скрючившись эмбрионом, удариться о крышу сверкающей лаком нарушительницы. Будь это какой-нибудь джип, происшествие могло бы закончиться печально. Но это была двухместная спортивная модель обтекаемой формы, и прокатившись по корпусу автомобиля, Виктор рухнул на землю без единой серьезной травмы. Три или четыре синяка — так оценил он свои потери. Не остановившись, машина поддала ходу и скрылась в конце улицы, а вокруг Виктора немедленно собралась толпа любопытствующих. Отряхиваясь, он слышал, как кто-то восторженно рассказывал приятелю или приятельнице: «Представляешь, все вышло, как в кино! Визг тормозов, удар, и он завертелся. И полюбуйся, стоит, как ни в чем не бывало! Может, он на самом деле снимается в фильмах? Как думаешь, можно его спросить об этом?..»

Сквозь гомонящую толпу хозяйственно протолкался полицейский — еще совсем молодой парень богатырского роста и с небольшим шрамом над верхней губой. Он действовал оперативно и без суеты. Убедившись, что Виктор в порядке, тут же стал выяснять приметы уехавшей машины. О результатах сразу сообщил в центр, воспользовавшись миниатюрной рацией. Ему что-то быстро отвечали… А потом случилось неожиданное. Полицейский заметил кольцо на мизинце потерпевшего. Гримаса на мгновение исказила молодое лицо, но только на одно-единственное мгновение. Разрешающе кивнув Виктору, он пробормотал:

— Никаких вопросов, приятель. Иди и будь осторожен.

Виктор стал протискиваться через людскую толчею. Замечательно! Значит, полиция была в курсе. Кольцо на мизинце — опознавательный знак, и содействие отдела профилактики их скорее всего устраивает. Это было еще одним подтверждающим моментом. Аура мистического сгущалась на глазах. Масштабы эксперимента начинали по-настоящему удивлять Виктора. Как ни крути, город — это более миллиона жителей и тысячи полицейских! Странно, что никто из доноров до сих пор не проболтался. Иначе об опытах ОПП давно бы трубила вся пресса. Или, может, об этом уже все знают? И этот шпингалет, настойчиво дергающий его за рукав, и девицы, забавным образом вытягивающие шеи, пытаясь рассмотреть, что же там все-таки случилось?..

Он посторонился, пропуская старичка с палочкой, упрямо проталкивающегося к месту события. Беззубый рот его безостановочно двигался, как будто старикашка что-то пережевывал, глаза были алчно устремлены вперед. Виктор прибавил шагу. Долгое время он жил отшельником, общаясь лишь с Майклом и еще парой-тройкой людей. Могло получиться и так, что он умудрился пропустить новость мимо ушей, хотя… Виктор вспомнил слова Рупперта, касающиеся секретности эксперимента. Подобные фразы встречались и в подписанном им контракте. Наверное, пятьдесят тысяч приемлемая цена за молчание. Полицию же навряд ли посвящали в подробности. Возможно, ей подарили удобоваримую легенду, вынуждающую не препятствовать задержанным донорам, а по возможности и всячески им содействовать.

Виктор мысленно воспроизвел гримасу молодого полицейского. Что она означала? Отвращение или своеобразное сострадание?..

Оглядевшись, он увидел зазывающую вывеску питейного заведения. Мозг еще буксовал на стадии раздумья, а ноги уже несли его к распахнутым дверям. Посещать различного рода публичные места, в том числе библиотеки, кинотеатры, выставки и бары, ему тоже настоятельно не рекомендовалось, но лояльности и послушания они могли требовать от кого угодно, но только не от Виктора. И снова он ощутил в груди знакомый трепет, уже второй раз за сегодняшний вечер. Подобного он не испытывал давненько — с тех самых пор, как, освободившись из плена, попал сначала в Австрию, затем в Нидерланды, а потом уже и сюда…

Он взял стакан апельсинового сока и, пристроившись за круглым столиком, зашарил рукой по подсумку. В помещении, чем-то похожем на склад, тот же инструктор выдал ему, помимо амуниции, карту города, адреса нескольких дешевых ночлежек и семидневный комплект белковых концентратов. Он мог жить вполне автономно, нуждаясь только в воде и крыше над головой в часы сна. Впрочем, и сон с помощью стимулирующих препаратов он мог сжимать в час-полтора — во всяком случае, если верить словам инструктора. Достав пакет с концентратами, Виктор надорвал одну из бумажных капсул. Он ожидал увидеть что-то вроде таблеток, но формой это больше напоминало куколку тутового шелкопряда. Сунув ее в рот, он вынужден был признать, что тающее на языке крошево на вкус достаточно приятно. Нечто среднее между растворимым какао и свежим гречишным медом, правда, не столь сладкое, слегка отдающее лимоном. Работники отдела профилактики утверждали, что в течение всей недели доноры прекрасно обходятся этими самыми брикетами. По их же признанию, подобными штуковинами снабжали спецподразделения во время операций на Ближнем Востоке. Совсем немного воды, и вы в прекрасной форме в течение суток! Впрочем, пока ему не на что было жаловаться. Нынешнее физическое состояние его более чем устраивало. Кроме промывания желудка, чудо-медики Малькольма организовали Виктору ряд тонизирующих ванн, а на ночь к левой руке была присоединена полуторалитровая капельница. Виктор понятия не имел, что за гремучую смесь они мало-помалу перекачали в его кровь, но на следующее утро он проснулся заново родившимся. Боли ушли, уступив место жаркому электричеству, проникшему в суставы и мышцы. В теле поселилась забытая легкость, он ходил, словно на звонких пружинах, с удивлением обнаруживая в себе ребяческие позывы коснуться в прыжке потолка, стремительным скоком пуститься по коридору. Именно тогда, беззастенчиво воспользовавшись его телесной эйфорией, новоиспеченного донора повторно провели в кабинет к Рупперту, где он и подписал жирно отпечатанные бланки договора. Сейчас одна из них покоилась в заднем кармане брюк, и Виктор машинально похлопал себя по ягодице; бумаги были на месте. Прислушиваясь к приятной трансформации проглоченного брикета в искристое тепло, он обвел помещение повеселевшим взглядом. Около десятка столиков, посетители — в основном грузные, с неряшливо раздавшимися талиями мужчины. Скучающие взоры, движения неповоротливых бегемотов, болтовня, которая и по сию пору казалась ему чужой. Виктор достаточно легко овладевал языками, и все-таки родной язык оставался родным. Сторонняя англо- и франкоязычная речь негодующе отфильтровывалась, и подобные толковища немногим отличались от подлинной стопроцентной тишины.

Паренек у стойки взирал на него мутным кроличьим глазом. Второй глаз парня скрывался за фиолетовой припухлостью, возникшей, по всей вероятности, совсем недавно. Виктор парню не нравился. Антипатия угадывалась столь явно, что неприятное чувство, родившееся сразу после приключения с машиной, мгновенно усилилось. В бицепсах появился нехороший зуд. Но главное — Виктор снова чувствовал трепет ВЕРНУВШЕЙСЯ К НЕМУ ВОЙНЫ.

Человек, перенесший хоть раз настоящий артобстрел, представляет себе, как страшно это наяву, как глупо и фальшиво отражен этот ад на мириадах клокочущих огнем кинолент. Война — подобие архипелага, на каждом из островов которого проживает страх. К чужой смерти можно привыкнуть, к своей — никогда. Притупляются чувства, правдивей и проще становятся речь и эмоции, и все же подниматься в атаку под пулями даже в двадцатый раз чертовски сложно. Может быть, даже сложнее, чем в первый, потому что знаешь не по рассказам, как просто споткнуться, встретивши пулю; потому что, своими руками выпустив несколько тысяч маленьких металлических посланцев дьявола, заранее готов испустить стон, вообразив собственную развороченную спину — результат одного-единственного попадания. Багровый тоннель, взрытый в доли секунды, идет расширяющимся конусом, начинаясь с крохотного лаза, проделанного в груди. Виденное приходит во снах, а чувство страха въедается в мозг, как грязь под ногти, но избавиться от него труднее, чем от грязи. На это уходят месяцы и годы, в течение которых спокойствие внешнего мира снова и снова отторгается взвинченными нервами; зуд, поселившийся под кожей, становится порой невыносимым, и люди сходят с ума.

Виктор отлично понимал тех ребят, что, покинув войну, спустя месяц или два с растерянностью в сердце ныряли в нее вновь. Это походило на кессонную болезнь, когда стремительное выныривание на поверхность угрожает бедой. Следовало возвращаться обратно и возобновлять подъем, выдерживая длительную декомпрессию. Щадящий режим выпадал на долю очень немногих, и, как очень многие, очутившись вне выстрелов, вне плена, Виктор испытал обморочное головокружение. Общепринятый быт с трехкратным питанием и восьмичасовым рабочим днем, вечерним телевидением и обязательной газетой так и не сумел увлечь его сызнова. И сейчас, сидя в этом кафе, к собственному ужасу Виктор чувствовал поднимающееся из черных глубин животное удовлетворение. Нескольких острых событий оказалось вполне достаточно, чтобы всколыхнуть в нем солдата — существо, ненавидящее страх и привыкшее к нему, как к кислороду. И глядя в лютоватый, налитый кровью глаз парня, Виктор позволил себе снисходительно улыбнуться. Возможно, благодаря его ухмылке, этот обормот не разобьет чьих-нибудь зубов и не сграбастает в пятерню случайно подвернувшуюся шевелюру.

Парень оттолкнулся от стойки и двинулся в его сторону. «Топай, козлик, топай!» — Виктор подзадорил его взглядом. А секундой позже пара смуглокожих посетителей стиснула его с двух сторон.

— Сиди, где сидишь, цыпа!

Тот, что очутился справа, довольно симпатичный, с цыганскими буйными кудрями, представлял несомненную опасность. Слишком уж был быстр в движениях и слишком уж уверено улыбался. Виктор научился распознавать силу и был готов биться об заклад, что за руками этого красавчика следует следить в оба. Слева расположился плечистый увалень, настолько же крепкий, насколько и безобидный. Безобидный, если вовремя не позволить ему обнять себя своими медвежьими лапищами. В общем, парочка что надо! Со стороны это, вероятно, выглядело встречей добрых старых знакомых. И тот, и другой сохраняли на лицах печать миролюбия. Однако почему среди прочих посетителей они выбрали именно его? Или он показался им легкой жертвой? Богачом-инкогнито, обрядившимся в загаженные пометом лохмотья?.. Подобными вопросами Виктор больше не задавался. Разумеется, он сразу не понравился им, как не понравился и парню с подбитым глазом. Виктору следовало приучить себя к мысли, что в течение семи дней он будет не нравиться многим и очень многим, став излюбленной мишенью слоняющейся по улицам вульгарной и лихой братии.

— Чем-нибудь могу быть полезен? — вежливо и тихо поинтересовался донор, и немедленно в бок ему уперлось острие ножа. Он старался следить за руками красавчика, но этого последнего движения не заметил.

— Часы, деньги — все, что есть ценного! Спокойненько собери и передай моему другу! — команда прозвучала также тихо. При этом красавчик не забывал улыбаться.

Увалень взял стакан с остатками апельсинового сока и, брезгливо понюхав, медленно вылил на брюки Виктора.

— Не заставляй его ждать, приятель. Сам видишь, сегодня он не очень-то в духе.

В баре заиграла музыка, и Виктору пришлось чуточку поднапрячь голосовые связки, чтобы они услышали.

— Рисковые вы ребята! Здесь же полно народу, а на улице полицейские. Что, если я закричу?

— Ты захрипишь, а не закричишь. — Кончик ножа красноречиво шевельнулся между ребер. — Это наш бар и наша территория. Никто слова за тебя не скажет.

Виктор заметил, что одноглазый парень уже находится на полпути к их столику. Появление смуглокожих, как ни странно, его ничуть не смутило. А может, это тоже один из их приятелей? Виктор покосился на красавчика.

— О'кей, парни. У меня с собой двадцать баксов, но это все, что есть, могу поклясться.

— Часы?

Виктор оттянул немного рукав, позволяя снять с себя часы. Слишком уж хрупкая вещь, чтобы таскать их дальше.

— Молодец! Ну, а теперь баксы… — красавчик недоуменно взглянул на приближающегося забияку. Темные брови его сердито сошлись на переносице. Виктор радостно прищелкнул языком.

— А вот, парни, и мой приятель, Джонни! Крепкий орешек, между нами говоря. Так просто вам его не взять.

Внимание грабителей переключилось на подходившего, и, схватив опустевший стакан, Виктор с силой ударил им по темени плечистого здоровяка. Ошарашенный взор и испуганно вздернутые руки он запечатлел лишь как мгновенный кадр. Пленка не стояла на месте. В следующем кадре его локоть заехал в челюсть красавчику. Еще раньше тот пырнул его ножом, но кевларовая куртка выдержала удар с честью. Еще один скромный синяк — вот и все, на что был способен его нож. С красавчиком, похоже, было покончено, зато увалень уже сжимал кулаки, готовясь перейти к самым решительным действиям, Стакан его не пронял, а жаль. Вскочив, Виктор опрокинул столик, создав таким образом временное препятствие между собой и наступающими силами. Над тем же, что произошло в следующую секунду, он чуть было не расхохотался. Увалень, остановленный неожиданной баррикадой, неловко развернулся и с воплем вонзил кулак в живот приблизившегося «Джонни». Второй его кулачище пошел следом за первым, но вхолостую просвистел мимо. «Джонни» и впрямь оказался парнем не промах. Во всяком случае, по части драк он мог бы дать увальню сто очков вперед. Мысок его туфли угодил под колено противнику, и одновременно одноглазый провел сокрушительную серию, работая кулаками, как кувалдами, в результате чего, хлюпая разбитым носом, здоровяк осел на пол. Кто-то из посетителей попытался ухватить парня за руки, и Виктор тут же встрепенулся. Другого такого благоприятного момента могло и не представиться. Сиганув через опрокинутый стол, он смаху ударил «Джонни» по виску и еще раз прямо по вспухшему глазу. Парня крепко мотнуло, но сознания он не потерял. Назвав его крепким орешком, Виктор попал в яблочко. Левый кулак «Джонни» мелькал с потрясающей виртуозностью. Дважды угодив по физиономии вцепившегося в него человека, он успел ужалить и Виктора. Можно было спорить на что угодно, что парень серьезно работает на ринге. Он был куда легче Виктора, и этим единственным преимуществом последний поспешил воспользоваться. Прыгнув на мастера ринга и заработав по пути еще одну плюху, Виктор обрушился на профессионала, захватив мускулистую шею в жесткий замок и повалив на пол. Столы, стулья и чьи-то дергающиеся ноги замелькали перед глазами. Возможно, статья инструкции, воспрещавшая посещение подобных мест, была написана весьма умудренным донором. Теперь в драке участвовало не менее десятка мужских особей. Били и Виктора, и лежавшего под ним парня. Хуже нет, чем находиться на полу в такой толчее. Гвозданув «Джонни» еще раз кулаком по кровоточащим губам, Виктор не без труда поднялся. Кто-то немедленно повис у него на шее, и оторваться удалось лишь у самого выхода. Обернувшись, Виктор с изумлением рассмотрел хлипкого человечка, выглядевшего гномом в сравнении с прочими участниками потасовки. Гномик и сам, по-видимому, был удивлен собственной отвагой, потому что, стоило Виктору замахнуться, как он исчез. В сторону дверей швырнули бутылку, и, проворно присев, Виктор спиной вывалился на улицу. Мощные пружины вернули деревянные створки в исходное положение, и хотя Виктор чувствовал себя еще вполне боеспособным, он не поленился пробежать пару кварталов, остановившись только тогда, когда полностью уверился в отсутствии преследователей.

На перекрестке он почтительно задержался, пропуская мимо колонну автофургонов. Высоко над головой захлопали крылья. Стая голубей решила сменить позицию, перелетая с одного карниза на другой, с перепачканного на более чистый и потому более приемлемый для голубиного времяпрепровождения. Виктор ничуть не удивился, когда на плечо ему в очередной раз что-то капнуло. Отряхнувшись, он с осторожностью пересек дорогу.

Прежде чем добраться до ночлежного дома, ему еще трижды довелось изведать, как неуютно может быть на ночлежных улицах одинокому прохожему. Следуя указанному на карте маршруту, Виктор все дальше уходил от центра, погружаясь в рабочие кварталы, словно в омут глубокого пруда.

Первый раз это была стайка ребят-подростков, с которыми он разобрался самостоятельно. Во второй раз ему брызнули в глаза и нос едкой жидкостью, и пока он отпыхивался, прислонясь к кирпичной стене, по-обезьяньи ловкие руки обшарили его немногочисленные карманы, изъяв договор, карту, деньги и рацию. Пошатываясь, он попробовал было пуститься вдогонку за грабителями, но по голове саданули чем-то тяжелым, и если бы не стальная, упрятанная под фетр каска, на этом его семидневная миссия, скорее всего, и закончилась бы.

Возобновив путь, Виктор подобрал с земли увесистый булыжник. Сегодняшних приключений с него было достаточно. Приходилось удваивать осторожность. Крадучись, он перебегал от здания к зданию, напрягая слух и ныряя в подворотни при малейшей опасности. А опасность таилась всюду: в молодцевато-задиристых голосах, доносящихся из темноты, в неясном шорохе за углом, в распахнутых окнах, из которых в любой момент могла вылететь случайная железяка, цветочный горшок или иной гостинец, время от времени пускаемый человеческой рукой в голову собрата.

Уже возле самой ночлежки к нему сунулись было три темных фигуры, но, размахивая зажатым в кулаке камнем, он атаковал их первый, сходу разбив одно из оскаленных злобных лиц, ногой саданув в грудь второго. Трое, не ожидавшие такой прыти от случайного путника, пустились от него наутек.

Это оказалось и в самом деле ночлежкой. Отличие ее от гостиницы он, знаток и ценитель дешевых «люксов», определил сразу. В номера здесь поселяли по четверо и по шестеро человек, белье выдавали лишь желающим, никаких ключей от дверей номера не существовало. Стоило подобное жилье чрезвычайно недорого, но и этой малостью в настоящий момент Виктор не располагал. Здесь же в затхлом вестибюле ему пришлось уговаривать угрюмого администратора дать ему возможность бесплатно воспользоваться телефоном. Администратор выдавил из себя разрешение лишь тогда, когда Виктор поклялся уплатить вдвойне, пообещав, что друзья вот-вот подвезут деньги, упомянув при этом некоторые имена местных теневых воротил. Последнее, по-видимому, оказалось решающим аргументом, и с желчной миной администратор просунул в узенькое окошечко телефонный аппарат.

Связавшись с полицией, Виктор попросил срочно сообщить дежурным ОПП о своем плачевном положении. Слово «донор» не было упомянуто, однако по интонациям незримого собеседника Виктор сообразил, что и в этом участке об отделе профилактики происшествий более чем наслышаны. Бодренький тенорок блюстителя правопорядка ничего конкретно не обещал, но уже через пятнадцать минут к ночлежке подкатил на мотоцикле заспанный фараон и, опознав Виктора по кольцу на мизинце, без особых помех устроил ему место в невеселом заведении.

— Послушай, дружище, — Виктор попытался использовать благодушие фараона, — а может, найдем гостиницу получше?

— Получше вам не положено, — полицейский не очень-то был расположен к разговору.

— Ладно, а как быть с деньгами? Я ведь у вас тоже вроде как на службе.

— Не у нас, а в ОПП. У них и спрашивай свои командировочные.

— А вы с ними связывались? Говорили им обо мне?

— Откуда мне знать? Ты ведь с начальством толковал. Мне оно ничего не объясняло. Сказали помочь с жильем, вот и помогаю.

Тон фараона оказался для Виктора новостью. Такого он не ждал.

— Вашего брата выручать — ног и рук не напасешься!.. — полицейский брезгливо пошевелил носом, и Виктор особенно остро ощутил собственную неопрятность. К птичьему помету и пятнам апельсинового сока можно было приплюсовать слезящиеся глаза и припухшую нижнюю губу. Самолюбие его оказалось болезненно задето.

— Послушай… А тебя что, в твоей полицейской академии не учили вежливо разговаривать?

— Тебя что-то не устраивает?

— Ты меня не устраиваешь! Ты и твой тон! Меня только что окатили какой-то ядовитой гадостью, огрели кирпичом по голове и обчистили самым паскудным образом. Уверен, при желании ты мог бы мне посочувствовать.

— Пусть сочувствуют твои дружки из ОПП, — полицейский взглянул на него с усталым небрежением. — С ночлегом тебе помогли, больше я тебе ничего не должен.

— А то, что меня ограбили в квартале отсюда, — это тебя тоже не касается?

— Такая у тебя, приятель, паршивая работа. Мне за нее не платят.

— Я-то считал, мы делаем одно дело.

— В чем-то ты, видимо, ошибся, — полицейский развернулся и грузным шагом двинулся к выходу. Стискивая и разжимая пальцы, Виктор проводил его глазами.

Вот так, сеньор Пицеренко!.. Полицейскому ты тоже не понравился. Как знать, не будь на нем этой ладной формы и серебристой бляхи законников, возможно, и он с удовольствием приложился бы к твоей физиономии чем-нибудь потверже…

— Ты что, батрачишь на копов? — в окошечке торчала лысоватая голова администратора. — Мы здесь таких не любим, заруби себе это на носу.

— Пошел вон! — Виктор пробормотал это по-русски, но сметливый гостиничный волк его понял. Юркнув в свое логово, он что-то сердито забубнил себе под нос.

Чуть помешкав, Виктор двинулся вверх по лестнице, в названный ему номер.

Прежде чем отправиться спать, он долго отшоркивался и отмывался в туалете. После той едкой аэрозоли, пущенной ему в лицо, в гортани до сих пор першило, глаза раскраснелись, максимально приблизив внешность к стандарту похмельного синдрома. Бродяжка, алкоголик, наркоман — он походил на всех троих сразу, а о том, чтобы полностью вычистить одежду, нечего было и думать. Птичий помет оказался штукой довольно прилипчивой, и Виктор всерьез усомнился, возьмет ли его самый крепкий растворитель. В довершение всего неожиданно перестала бежать вода, и, плюнув на прачечные дела, донор отправился в комнатку, где посапывало еще четверо. Ночлежка есть ночлежка. В воздухе стоял тяжелый дух чужого спертого дыхания, запах немытых тел и выставленной на просушку обуви, хорошо знакомой с такой радостью, как пот и прелые ноги. Однако Виктор слишком устал, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Повалившись на койку, он почти тотчас уснул.

Ранним утром один из жильцов покинул ночлежку, не забыв прихватить с собой Викторовы ботинки. Наученный горьким опытом, донор сунул их далеко под кровать, в самый угол, но принятой меры предосторожности оказалось недостаточно. Здешний пронырливый люд назубок изучил все уловки наивного обывателя. Подобным детским примитивом обмануть его было невозможно. Таким образом утро застало Виктора в расстроенных чувствах. Он лежал на койке, не двигаясь, сумрачно уставясь в серый неровный потолок. После того, как обнаружилось исчезновение обуви, сил его хватило только на то, чтобы бегло ополоснуться, разгрызть очередной из суточных брикетов и, спустившись вниз, сказать все тому же мерзкому типу за администраторской конторкой несколько колючих слов. Телефон ему на этот раз не дали, а на попытку Виктора ворваться к администратору силой, тот молча показал разбушевавшемуся гостю револьвер. Не очень крупного калибра, но вполне способного провертеть дыры в его кевларовом панцире.

Глядя в потолок, Виктор вычислил количество часов в семи сутках и, отняв прожитое, поморщился. Финиш таился где-то за горизонтом, и он все еще буксовал на старте.

Ну а если спрятаться? В каком-нибудь глубоком подвале или в катакомбах канализационной системы? За каким чертом кто-то полезет туда искать его?.. Наверное, это шанс, но ведь не для того ему выдали чертов датчик с картой рекомендованных маршрутов.

Спас ли он кого-нибудь за прошедшие часы? Вполне вероятно, только об этом ему никогда не узнать, как не узнать того же предполагаемым жертвам. Для них все прошло в привычном ритме, и он, размышляя об этом, вероятно, должен был испытывать благостное довольство исполненным долгом, но странно — ничего подобного Виктор не ощущал. И даже вчера все его чувства относились совсем к иной категории. Риск и близость вполне осязаемой угрозы — вот что добавило сладости во вчерашнюю жизнь. Сегодня он с удовольствием согласился бы на небольшой тайм-аут.

Отчего-то вспомнилась серия его юношеских влюбленностей. Он был пылким дурачком, живо сочинявшим себе принцесс и бросаясь за ними, очертя голову, теряя последние крохи рассудительности. Кое-кто дразнил его Митькой Карамазовым, и сейчас он от души жалел, что «карамазовщина» Виктора Пицеренко оказалась столь недолговечной. Стальным клинком армия отсекла юношеские шалости, познакомив с иными истинами, окунув в мир, в который швыряли всех без разбора, не спрашивая согласия, не затрудняя себя попытками как-то смягчить предстоящий шок, оградить от него наиболее неподготовленных. «Карамазовщина» исчезла, исчезло и многое другое. То, что явилось на смену, нельзя было сравнивать с ушедшим. Есть вещи, которые физически несравнимы — в силу своей природной сути, своих глубинных качеств.

Откровением для Виктора стало посещение в госпитале раненого друга. Легкие, простреленные в двух местах, с сипом всасывали воздух и, задержав лишь на крохотное мгновение, тут же выталкивали обратно. Друг умирал. Это знали все, в том числе и он сам. По его просьбе Виктор пронес в палату пачку американских сигарет. Друг чихал на запреты врачей, ему отчаянно хотелось курить. В свои последние часы он желал чувствовать себя свободным.

Перед встречей сгорбленный худощавый доктор отвел Виктора в сторону и драматическим голосом сообщил, что его товарищ отказывается от свидания с приехавшими родными. Наотрез. В противном случае даже угрожал сорвать с себя бинты. Доктор не понимал происходящего. Он видел непритворные слезы родных и вновь и вновь убеждал Виктора как-то повлиять на друга. Виктор обещал…

— А вот хрен им! — тиская в исхудавшей руке пачку сигарет, друг время от времени подносил ее к носу и трепетно раздувал ноздри. — Гадом буду, но попробую! Хотя бы одну…

Помня наставления доктора, Виктор опять заговорил о родных. В самом деле! Какого черта? Почему бы не быть с ними поласковее? В своем недоумении он был вполне солидарен с врачом.

— Нет, Витек, ты не понимаешь, — голос друга начинал дрожать. — Всю свою жизнь я был тихим и ласковым… Хватит! Пусть хоть последние дни станут моими. Целиком! Этот воздух, которым дышу, солнце и птицы, которых вижу… И я не хочу слышать их плача, их лживых ободрений!

— Господи! Ну почему обязательно лживых? Неужели они не любят тебя?

— Любят, Витек. Только очень уж по-своему. Отчего-то, общаясь с ними, я всегда должен был слушать то, что абсолютно меня не интересовало. Я и в институты поступал в те, в которые проталкивали меня они. Пытался заставить себя проникнуться уважением к их авторитетам, перенять их образ мышления. Потому и оказался в конце концов здесь, потому и не хочу их видеть. Все! К черту!.. Вот ты пришел ко мне — и славно. У меня сердце поет и дышать легче становится. Ты свой, и ты не треплешь языком только потому, что так надо… Я тебе верю, Витек, и знаешь… Если тот свет впрямь существует, я буду тебе помогать. Прямо оттуда. Правда, правда! Стану твоим ангелом-хранителем. Тебе ведь еще долго здешнюю кашу расхлебывать. Вдвоем, глядишь, и расхлебаем…

У лежащего на ночлежной койке Виктора снова запершило в горле. То ли от слез, то ли от той аэрозольной пакости. Друг умер в тот же день. Родных он, конечно, разрешил допустить к себе. А тотчас после их ухода вскрыл подаренную пачку «Кэмэла» и попытался затянуться дымом. Американская сигарета сработала похлеще пули, вызвав обильное кровотечение, добив друга в считанные минуты. С тех пор Виктор неоднократно ловил себя на том, что пытается установить мысленный контакт с умершим. Контакта не получалось, и все же не раз и не два ему казалось, что друг действительно ему помогает.

Виктор зло прикусил губу. Может быть, он помогал ему и сейчас?..

Комната давно опустела. Недавние жильцы отправились на дневной промысел. Последним уходил пожилой бородатый негр. Потоптавшись в дверях, он нерешительно взглянул на Виктора и как бы между прочим сообщил, что скоро начнется санобработка комнат, и всех не покинувших ночлежку в добровольном порядке выкинут из нее в порядке принудительном.

— А тогда в следующий раз, как пить дать, не пустят. Они тут все памятливые. — Негр со вздохом натянул на редеющую шевелюру кепи и, подволакивая ноги, заковылял по коридору. Чуть приподнявшись, Виктор с удивлением прислушался к удаляющимся шагам. Это был первый человек, испытавший желание не ударить его, а помочь. Пусть даже только советом.

И все же совету старого негра он не последовал. Какая там, к черту, санобработка! Комнаты эти убирались максимум раз в месяц. А если попробуют выставить его отсюда силой, что ж… Пусть попробуют. Он ничего не терял. Там ли, здесь ли — многоглазая беда одинаково расторопно высматривала Виктора среди прочих смертных, занося для ударов кулачища. Так или иначе, но босиком он отсюда не двинется. И если, оставаясь здесь, он нарушал условия договора, то пусть откликнутся наконец на его сообщение. Полиция обязана была передать информацию по адресу. Стало быть, где он и что с ним, ищейки Рупперта знают. Впрочем… Виктор покосился на массивное кольцо. Цвет многолетней ржавчины, зато вполне ощутимый вес… Вероятно, его координаты им несложно выяснить без всяких с его стороны попыток связаться с отделом профилактики. Кольцо — закамуфлированный передатчик. Пиликает на каких-нибудь УКВ, так что в пределах города проблемы обнаружения донора не существует.

Ладонями Виктор прикрыл глаза. Терпение, сеньор! Немного пустяшного анализа! Совсем немного…

Итак, им известно его местоположение, известно, что некие счастливчики обзавелись его рацией и деньгами. Что далее? К какому выводу должен был прийти многомудрый гроссмейстер, оказавшись в его положении? Ладони Виктора совершали вращательные движения, растирая по сию пору саднящие глаза, а заодно и лоб, стимулируя работу мысли. В интеллектуальную мощь гроссмейстеров он верил. Да и само слово «гросс-майштер» значило для него не столько шахматы, сколько способность предугадывать события на два хода вперед, а порой и на три. Абсолютное большинство людей существовало, боролось и мытарствовало, прибегая лишь к комбинации одноступенчатого порядка. Со вторым ходом отчего-то получалась закавыка, в дебрях второго и третьего измерений люди немедленно запутывались, в панике спеша обратно, в привычную одномерность. Но сейчас ему было чрезвычайно полезно заставить себя шагнуть несколько дальше.

Если отдел профилактики происшествий действительно заинтересован в нем, если труд доноров нужен городу, то помогать ему полезно и целесообразно. Чем больше он разгуливает на своих двоих, колеся по улицам и отражая сыплющиеся справа и слева удары, тем лучше для Борхеса и его программы. Они обязаны убедить муниципальные власти и правительственных чинуш в том, что доноры — реальный противовес обывательским бедам. Значит… Значит, живучесть каждого отдельного донора — их основной козырь. Однако с помощью они не спешат, да и вообще не дают о себе знать. Почему? Он стал им не нужен? Но контракт подразумевает недельный срок! И откуда эти гримасы на лицах полицейских?..

Виктор отнял ладони от лица. Где-то этажом ниже с треском захлопали двери, по лестнице загрохотали чьи-то тяжелые ножищи. Еще не зная, в чем, собственно, дело, он преисполнился уверенности, что люди, производящие весь этот шум, мчатся по его душу.

Это могли быть служащие гостиницы, проверяющие, все ли номера освобождены согласно кодексу ночлежных домов, а могли быть и люди Рупперта, сообразившие наконец, что бедолага-донор нуждается в некоторой помощи. Но более всего Виктор склонялся к третьему предположению, вещающему, что большой и зевающей Беде наскучило ждать его на городских улицах и, сгорая от нетерпения, она просунула свою лохматую, когтистую лапу, стремясь достать строптивого донора, вытащить на свет божий и по-родительски крепко приласкать.

Вскочив с кровати, Виктор метнулся к окну, яростно задергал неподатливые шпингалеты. Тщетно! Запоры приземистых рам оказались закрашенными в несколько слоев. Впрочем, все равно. Второй этаж — прыгать босиком, да еще на тротуар, да в его положении — безумие. Оторвавшись от окна, донор кинулся к двери, ударившись по дороге коленом о металлический угол койки. Боль огненной волной прошлась по всему телу, эхом отозвалась в мозгу. Он с трудом удержал себя от крика. Но это было только начало. Уже у самого выхода Виктор поскользнулся в какой-то маслянистой луже и, падая, попытался ухватиться за дверной косяк. Разумеется, ладонь смаху угодила на шляпку торчащего гвоздя. Кожа расползлась, словно по ней полоснули тупым, иззубренным ножом. Отличное дополнение к ноющему колену! Вжавшись в угол, он с тоской наблюдал, как стекает по его пальцам кровь и частыми густыми каплями падает на пол, быстро скапливаясь в аккуратной формы озерцо. Если бы его снабдили хоть какой-нибудь аптечкой!.. Виктор напрягся. Кто-то бежал по коридору, и, судя по шагам, бегущих было несколько.

От крепкого пинка дверь распахнулась, едва не слетев с петель, и трое в капроновых, натянутых на головы чулках ворвались в номер. Четвертый, по-видимому, остановился на пороге. Виктор не мог видеть этого четвертого, но незримо чувствовал его близость по шумному дыханию, по неуловимому сжатию половиц, мгновенно отмечаемому обнаженными ступнями.

— Черт! Где же он?

— Тут я, тут!..

Они заметили бы его так или иначе, и он снова отважился развязать боевые действия первым. Резко толкнув от себя дверь, он зажал в проеме незадачливого собрата этих троих. Не особенно совестясь, с силой даванул плечом. Отвратительно хрустнула кость, человек пронзительно закричал. Страшилки в чулочных масках, словно по команде, бросились на Виктора. Кровати мешали им, и первого из подбежавших Виктору удалось отбросить ногой. Окажись на нем ребристые ботинки, унесенные сметливым соседом, он вывел бы из строя уже двоих, но голая пятка самурайских подвигов не знала. Противник даже не упал. Рванув дверь — на этот раз уже на себя, Виктор выскочил в коридор. Человек, поскуливающий в коридоре, серьезной угрозы не представлял. Отшвырнув его в сторону, Виктор помчался так быстро, как только мог. Увы, страшилки в чулках бегать тоже умели. Кроме того, на ногах у них была чудная каучуковая обувь. Пробегая мимо старой, насквозь заселенной клопами мебели, непонятно с какой целью выставленной в коридор, Виктор начал дергать все подряд, и потемневшие от времени шкафы с дружеским уханьем одни за другим стали хлопаться об пол. И тогда преследователи поступили чрезвычайно просто. Они открыли по нему огонь. Пара пуль просвистела над головой, уши тут же заложило. Вскинув руки, донор затормозил. Коридор был длинный и ужасающе прямой, а от мысли петлять перепуганным зайчонком он успел вовремя отказаться. Ему естественно не повезет — они попадут в него и не раз. Первые два выстрела, он не сомневался, были только предупредительными.

— Все, фантомасы, сдаюсь. Считайте, что ваша взяла. — Продолжая держать руки поднятыми, он осторожно развернулся. Переползая через рухнувшие шкафы, трое приближались к нему, поблескивая сквозь чулки белками глаз. Четвертый подранок плелся за ними, вполголоса изрыгая ругательства. Раненную кисть он придерживал перед собой, словно на перевязи.

Изобразив жалкое подобие улыбки, Виктор пробормотал:

— Мои искренние соболезнования, парни. Клянусь, все это не нарочно. Я думал, что это они, а это оказались вы…

— Что? — один из подходивших стянул свой дурацкий чулок и сунул в карман. Розовощекий блондин, образец преуспевающего студента-спортсмена. Длинные его ноги уверено ступали по бесцветному линолеуму. Виктор решил про себя, что этот догнал бы его наверняка.

— Что он плетет, этот недоумок? — приятели блондина раскрывать лица не спешили. У всех троих в руках поблескивали симпатичные никелированные револьверы. Четвертому по-прежнему было не до оружия. Виктор стоял на месте, стараясь не шевелиться. Мысли его змеиным клубком сплетались и расплетались, выбрасывая вопрос за вопросом. Но одно он все-таки уяснил. Если его не шлепнули сразу, стало быть, шанс уцелеть оставался. Он был им зачем-то нужен.

Подойдя ближе, блондин умело, почти без замаха ударил его под ребра. Он знал куда бить. Подлый кулак розовощекого целил в печень. Не ожидай Виктор чего-то подобного, кататься бы ему сейчас по полу, хватая распахнутым ртом воздух, зажимая руками разрывающийся от боли бок. Но напрягши мышцы живота и в последнее мгновение чуть отстранившись, он существенно смягчил удар. Однако чтобы не разочаровывать бившего, сыграл роль до конца — то есть исполнил то, чего от него ждали, — повалился с хрипом на линолеум, кусая губы и закатывая глаза. Он оказался умелым актером, ему поверили. Впрочем, Виктор не столь уж притворялся. Печень орган деликатный, и даже более основательные мышцы не в состоянии уберечь ее от подобных надругательств.

— Полегче, Грек! Нам еще везти его к Графу.

— Довезем как-нибудь. Взгляни на Пеппи. Этот подонок сломал ему руку.

Покалеченный Пеппи наконец доковылял до извивающегося на полу донора и путано начал бить ногами, стараясь угодить в пах и по голове. Талантливый парень, он старался от души, но, видимо, резкие движения причиняли боль ему самому, и очень скоро он угомонился. Виктор же, превозмогая клокочущую в сердце ярость, продолжал изумляться собственной, неизвестно откуда взявшейся звериной хитрости. Корчась на полу и уворачиваясь от ног покалеченного им бандита, разодранной ладонью он успел несколько раз мазнуть себя по лицу. Некоторых людей кровь пугает, кое-кого она способна ввести в заблуждение. В глазах этих четверых он наверняка уже выглядел полутрупом. Большего от них и не требовалось. Понемногу затихая, Виктор ждал дальнейшего развертывания события. Было бы неплохо, если бы, плюнув на него, они в конце концов ушли, но они не ушли. Двое из тех, что остались в масках, подхватили донора под мышки и, пыхтя от натуги, поволокли по коридору. Неприятно екнуло в боку, Виктор коротко застонал.

— Заткнись, слышишь?! — стальной ствол ткнулся ему в лоб. Блондин вышагивал рядом и ни на секунду не забывал о нем. Виктор неохотно замолчал.

В вестибюле сквозь полуприкрытые веки он рассмотрел пятого сотоварища похитителей. Рыжий худосочный юнец о чем-то беседовал с толстомордым администратором. Разговор протекал довольно оживленно и, как показалось Виктору, касался вчерашнего появления в ночлежке полицейского. Наверное, администратор успел настучать им про телефонный звонок, про номер, устроенный бесплатно, и они… Виктор мысленно ругнулся. До него внезапно дошло, из-за чего заварилась вся каша. Граф!.. Кто-то из них упомянул это имя. Именно Графу принадлежало казино, в котором так нерасчетливо он однажды побывал. Виктор задолжал им кругленькую сумму, и добры молодцы в чулочных масках наверняка заявились за деньгами. Правда, Рупперт уверял, что долг будет погашен, но может быть, он попросту шутил? Как шутил насчет помощи и всего остального?..

Свесив голову набок, Виктор усиленно соображал. Ноги его с шорохом скользили по бетонному полу, многочисленные синяки и царапины ныли, откликаясь на малейшее движение. Каждая рана способна напевать о своей маленькой боли. В сборном составе это превращается в некий зловещий хор, от звучания которого хочется плакать навзрыд. Виктор пытался отвлекать себя мыслями. Подумать ему было о чем.

— Тяжелый, зараза!

— Ничего, дотерпим…

Они волокли его к Графу — одному из крупнейших воротил города. Зачем?.. Кто такой Граф и кто такой он — рядовой житель и гражданин, случайно посетивший игорное заведение? Или Граф самолично любит разбираться с должниками?

Веки дрогнули от солнечного света. Его вынесли на улицу и почти тут же, словно куль с тряпьем, забросили в машину. Компактный автофургон, в каких обычно развозят заказы из ресторанов. Еще одна из запретных статей инструктажа — пользование автотранспортом… Машинально пронумеровав случайную мысль и отправив ее на склад вторичного ненужного хлама, Виктор с осторожностью подобрал под себя ноги.

Итак, их пятеро, достаточно много, чтобы называть это почетным эскортом. И везли его не куда-нибудь, а в некое зловещее место, где по обычаю потчуют гостей вроде него. Сначала поинтересуются долгом, а после станут расспрашивать про того полицейского. Какая разница, о чем разговаривать с донором? Есть повод — и ладно. О том, как поступят с ним после всех этих бесед, Виктору не хотелось думать.

— Очухался? — один из сопровождающих склонился над ним. — Значит, ты и с копами еще якшаешься? Занятно…

— Ничего, у Графа из него вытянут все до последнего словечка.

— Это уж точно. В этом, козлик, можешь не сомневаться, — человек, склонившийся над Виктором, растянул губы в ухмылке. Теперь от киношных чулок освободились все. Двое оказались неграми, а тот, что прижимал к животу покалеченную руку, был смуглолиц и остро очерченным профилем походил на испанца.

— Проще было его хлопнуть там, на месте, — проворчал он. В отличие от других исход дела его явно не устраивал. — Пришить, а ночью подбросить на какую-нибудь свалку.

— По-моему, наш клиент с тобой не согласен, — розовощекий блондин жизнерадостно оскалился. Негры прыснули смехом. Шофер впереди, тот самый рыжий юнец, что болтал с администратором, тщетно пробовал завести двигатель фургона. Поворот ключа зажигания вызывал томительное скрежетание в недрах машины, и каждый раз все заканчивалось тишиной.

— Что там, Рыжий? Может, кто-нибудь подходил к фургону?

— Как будто нет. Я же смотрел… — Водитель скрючился у рулевой колонки. — Ничего не пойму. Эта колымага всегда заводилась с полуоборота.

— Может, подтолкнуть? — с усмешкой предложил один из негров, но шутку не поддержали. Возможно, со временем у них было туго. Розовощекий блондин, которого почему-то звали Греком, пригнувшись, прошел к водительскому месту.

— Пойди проверь свечи!

Выразив сомнение, Рыжий все же полез из машины. И именно в этот момент на лобовое стекло угодила клякса, пущенная с высоты безымянным крылатым героем. За ней немедленно последовала вторая. Негры дружно заржали, и даже насупленный подранок насмешливо фыркнул. Привлекая внимание Рыжего, Грек застучал по стеклу. Увидев кляксы, тот бешено заругался.

— Каково, а? — Грек, улыбаясь, обернулся к ним. — Двойное попадание! Такого я еще не видел.

Что-то стукнуло по крыше. Подумав об одном и том же, все население салона загромыхало хохотом. Ругань Рыжего, долетевшая снаружи, только добавила им сил.

— Еще несколько минут, и нас придется откапывать!..

Откапывать никого не пришлось. Безостановочно ругающийся водитель нашел наконец причину неисправности. Тряпкой уничтожив кляксы, заскочил в машину и с треском захлопнул за собой дверцу.

— Одно к одному! — пробурчал он. — Эти голуби успели заляпать весь верх.

— Действительно странно, — блондин кивнул. — Вероятно, крыша ночлежки их излюбленное место.

Со второй или третьей попытки двигатель наконец завелся. Фургон дернулся вперед, и Виктора от стены перекатило на середину салона. Один из сидящих ногой толкнул его на место.

— Эй, Грек! Может, стоит надеть на него наручники? Шустрый паренек! Уже ожил.

— Перебьетесь! — Грек озадаченно смотрел еще на один зеленовато-белесый след, украсивший лобовое стекло. — Вот дьявол! Они что, летят за нами следом?

На одном из перекрестков мотор зачихал и чуть было не заглох.

— Похоже, отработала твоя колымага, Рыжий.

Водитель нервно заерзал. Он был обижен за свою машину, но ответить должным образом не мог. Факты красноречивее слов, а с фургоном явно творилось неладное. Он то и дело начинал рыскать по дороге, внутренности его дребезжали, а когда, заметив очередной вензель на стекле, водитель включил дворники, они попросту не шелохнулись.

Следя за происходящим, Виктор внутренне сжался. В любой момент можно было ожидать самого худшего. Эти люди ни о чем не подозревали. Поторапливая водителя, они только еще более сгущали атмосферу напряженности. Рыжий явно умел управляться с машинами, но нынешняя его нервозность была явно непоказной.

— Что, Рыжий, совсем спятил твой драндулет? — негр с поломанным, как у Бельмондо, носом подмигнул своему соплеменнику. Тот ответил ему тем же. Что-то хотел сказать и хозяин покалеченной руки, но его опередил вопль блондина:

— Черт возьми! Куда он прет?!

В следующую секунду Рыжий круто вывернул руль. Фургон занесло, шины заверещали по асфальту. Виктор не видел, что происходит, но рефлекторным движением оттолкнулся от близкой стенки. Однако беда нагрянула с другой стороны. Чей-то тяжелый передок с ужасающим треском ударился в фургон, разом прикончив всю троицу, сидящую напротив. Визгливо закричал Рыжий. За мгновение до того, как они перевернулись, Виктор успел рассмотреть лопающиеся по сварным швам металлические листы корпуса. Это напоминало кадр из фильма ужасов. Чужой радиатор подобием тарана прошиб стенку фургона, резво потащил их по бетону. Одного из негров с перебитым позвоночником швырнуло на Виктора, и тут же что-то упало ему на ноги. Оглушенный скрежетом и грохотом, донор задыхался от навалившейся на него тяжести. Встретив на своем пути препятствие, фургон совершил полоборота, и Виктор оказался наверху. Единственное, что продолжало давить ему на поясницу, это сорванное с креплений кресло. Сбросив его с себя, он рванулся к выходу. Одна из дверец согнулась дугой, второй не существовало вовсе.

— Стой!..

Обернувшись, Виктор с некоторым удивлением обнаружил, что сдавленный полухрип принадлежит блондину. Грек силился вырвать зажатую между полом и сиденьем ногу. Рукоять револьвера открыто торчала у него из-за пояса, но в горячке об оружии он, видимо, забыл. Рыжий лежал рядом с ним, по-детски обхватив изрезанное стеклом лицо. Между пальцев у него сочилась кровь.

Не дожидаясь, когда Грек вспомнит о револьвере, Виктор бочком протиснулся в деформированное подобие выхода и спиной упал на траву. Светлая громада рефрижератора высилась неподалеку. Визжа тормозами, справа и слева останавливались машины. За какие-нибудь десять-пятнадцать секунд их скопилось уже порядочное количество. К месту аварии бежали люди. Среди них он дважды заметил мелькнувшую полицейскую униформу.

Нет уж!.. Лучше понадеяться на собственные ноги. Поднявшись, он, прихрамывая, пересек узенькую полоску травы и выбрался на пешеходную дорожку. Перебежав к ближайшему зданию, заметил козырек подземки. Как раз то, что ему надо!.. Виктор прибавил ходу. Далеко позади раздались свистки. Оборачиваться и выяснять, свистели это ему или сумевшему наконец выбраться из фургона блондину, он не стал. Перепрыгивая разом через две ступеньки, Виктор побежал вниз. Прохожие поглядывали на его босые ноги, но никто не пытался делать ему замечание. Люди здесь видывали и не такое.

Неподалеку от платного турникета Виктор задержался, чтобы совершить сделку с одним из сидящих у стены нищих. За несколько монет, вынутых из жестяной банки, он сунул в сморщенную перепачканную ладонь пару брикетов из подсумка. Опасаясь, как бы нищий не поднял крика, он торопливо наклонился к его уху и убеждено проговорил:

— Отличный смэк! Попробуй, не пожалеешь.

Слово «смэк» тот знал и озадаченно уставился на собственную ладонь. Попрошайки справа и слева с любопытством начали вытягивать шеи, и, поймав на себе их алчные взгляды, обладатель загадочных брикетов крепко сжал пальцы. Так или иначе, но тревогу он поднимать не собирался, и Виктор успокоено возобновил путь.

Уже через каких-нибудь тридцать-сорок минут он вышел из-под земли на знакомую улицу. Прихрамывать он стал еще больше. В вагоне ему отдавили ногу, а потом свет под потолком не по-доброму замигал и в конце концов погас вовсе. В темноте Виктора обшарили чьи-то руки. Он не сопротивлялся, зная, что в карманах у него все равно ничего нет. Однако жулика это только разъярило. Оставив одежду донора в покое, он беззастенчиво наградил его крепкой зуботычиной. Виктор попытался ответить, но кулак его угодил в пустоту. По счастью, он все-таки добрался, куда хотел. В этом квартале проживала Летиция, его давняя знакомая, девочка-женщина, в часы депрессий дававшая ему приют и обманчивую умиротворенность, которую только и способны дарить женщины.

Стайка рослых тинэйджеров окружила его на знакомой улице.

— Эй, босс!.. Что-нибудь для голодных детишек! Ты ведь богатый, верно?

Хихикая, его пытались ухватить за рукав, но он вырвался. Наверное, взгляд его не сулил ничего доброго, и глумливые подростки остались за спиной. Однако до самого дома Виктор продолжал нервно сжимать кулаки. Оказавшись в подъезде, он со смущением сообразил, что не имеет понятия о номере ее квартиры. Пришлось подниматься пешком, не пользуясь лифтом. Хотелось надеяться, что он узнает нужную дверь. Виктор поморщился. Как-то уж так получалось, что всякий раз его привозили на эту квартиру несколько под хмельком, и, расслабленный действием алкоголя, он не задавал себе труда запомнить адрес или хотя бы записать его на клочке бумажки.

На лестничной площадке второго этажа Виктор угодил голой пяткой на тлеющий окурок. Зашипев от боли, поскреб ногой о прутья перил. Заодно с опасливой гримасой изучил порезанную руку. Кровь, слава богу, перестала бежать, но выглядела ладонь отвратительно. Хорошо еще, что, поджидая в метро электричку, он не поленился пробраться к замызганному зеркалу, установленному в конце платформы, и немного поработать над собственной внешностью. Рукав куртки, периодически смачиваемый слюной, заменил платок. Кое-чего он все-таки добился, иначе люди в вагоне шарахались бы от него, как от прокаженного. Тем не менее, сделанного было явно недостаточно. Летиция наверняка перепугается, а может, вообще примет его за взломщика и не откроет.

Виктор неуверенно остановился. Вот и та дверь, которую он искал. Во всяком случае, очень похожая. Он замер перед ней, успокаивая дыхание. Коричневым от ссохшейся крови пальцем дважды ткнул в пуговку звонка.

Удивительно, но Летиция ничуть не испугалась. Более того, вид донора привел ее в неописуемый восторг. Она немедленно повисла у него на шее, губами впившись в разбитый саднящий рот. Оттого-то Виктор и относился всегда к Летиции с некоторой настороженностью. Эта рано повзрослевшая девочка принадлежала к разряду авантюристок, изнывающих от серой повседневности, гоняющихся за экзотикой, всерьез рискуя благополучием, а порой и жизнью. Она и Виктора выделила среди прочих прежде всего за то, что он был русским. Под этим соусом их и познакомил однажды Майкл. Летиция была дамой опасной. Опасной в буквальном смысле слова. Она водила знакомства с «крутыми» парнями и отнюдь не чуралась таких занятий, как сводничество и торговля марихуаной. И секс, и наркотики она считала естественными в человеческой жизни. Да и само слово «преступление» она понимала очень уж по-своему. Участвовать в чем-то противозаконном было для нее все равно, что для малолетнего сладкоежки поглощать шоколад. Сколько знал ее Виктор, Летицию вечно влекли к себе загадочные, разукрашенные татуировкой и шрамами мужчины, страны с тяжело переносимым климатом, посвист ветра, овевающего закрылки дельтаплана, шумливые волны и таящееся под ними далекое дно. За свою недолгую девятнадцатилетнюю жизнь эта черноволосая смуглянка с лицом индийской актрисы и фигуркой Бриджит Бардо успела побывать в Австралии и Африке, в Европе и Южной Америке. Ее не привлекала участь обыкновенной туристки. В Австралии она охотилась на белых и тигровых акул, в Африке на взятом в аренду одноместном самолетике часами летала над дикими джунглями. «Крутые» парни неоднократно брали ее с собой на операции — брали исключительно по собственному волеизъявлению Летиции. Жизнь ее была стремительной настолько, что всякий соприкасающийся с Летицией чувствовал подобие ожога. Она и была порцией расплавленного металла — драгоценного, но смертельно горячего. До сих пор, благодаря очаровательной внешности и беспредельному обаянию, Летиция умудрялась выскальзывать из самых запутанных ситуаций. Вероятно, она обманывала судьбу тем, что никогда не пыталась останавливаться. Не пробуя даже лавировать, юная амазонка неудержимо плыла вперед по течению, пренебрегая порогами и водопадами, замечательно вписываясь в бурливую реку жизни. Те, кто шли за ней, неизменно напарывались на камни, захлебывались и рано или поздно отправлялись ко дну. Более осторожные, они садились на плоты и лодки, вооруженные неуклюжими лопастями весел, и тем самым совершали главную ошибку. Она плыла сама по себе, не оглядываясь и не просчитывая маршрута, и странное дело! — подобная «безголовая» тактика спасала ее от бед, караулящих более медлительных. Акулы, пираньи и аллигаторы, сплывающиеся на звук ее голоса, успевали как раз к подходу арьергарда скучающей красавицы. Самой Летиции к тому времени на месте уже не было.

Когда-то Виктор в горячечном порыве назвал ее Тицци. Теперь того же самого, как рассказывал Майкл, она требовала от всех своих мужчин, хотя и «Летиция», собственно говоря, не являлось ее родным именем. Норовистое существо, она и имена выбирала по собственному вкусу.

Они давно не виделись, и ему было чертовски приятно, что он застал ее дома, что ему искренне рады, что пусть на очень короткое время, но он обретет хоть какой-то относительный покой. Радость Виктора отравляло единственное «но»: первым пунктом зачитанных ему инструкций значился пункт, воспрещающий вовлечение в донорскую операцию посторонних людей. Под посторонними людьми подразумевались друзья, родные и просто люди со стороны. Но еще на лестнице он дал себе слово: один час и ни минутой больше. Этот час понадобится ему, чтобы привести себя в божеский вид, разжиться какой-нибудь обувью, а если повезет, то и надежным оружием.

— Боже мой! И это мой Вича-Виченька!..

«Виченька» — тоже было ее изобретением. Заменив букву «т» на «ч», она как бы и его записала в разряд своих творений.

— Какое амбре, какие жуткие синяки! Маленький мой, ты дрался? Эх, если бы я была с тобой, мы бы им показали кузькину мать…

«Кузькиной матери», как и многим другим крепким словечкам, она научилась от Виктора. Осторожно отстранив от себя девушку, он со значением подмигнул ей.

— Ванну и мужской косметический набор!

Летиция ответно подмигнула ему.

— Пятнадцать минут, и ты будешь в полном ажуре! Ссадины мы зальем клеем, а синяки замажем тональным кремом.

— Йод! Мне понадобится бездна йода, — добавил Виктор.

— Но сначала ванна. Мы примем ее вместе, и таким образом все получится скорее, чем ты думаешь.

В легком халатике, накинутом прямо на голое тело, она уже бегала по комнатам, оперативно собирая детали аптечки. Наблюдая за ней, Виктор с трудом подавил искушение. Ванну придется принимать ему одному. Он и без того подвергал ее основательному риску.

Пока он сидел в кресле, она собрала на столик все свои косметические припасы. Среди всего прочего Виктор заметил бутылочку йода и несколько пакетов с бинтом. И то, и другое он сунул в карманы брюк. И все-таки прежде всего обувь! Ему оставалось полагаться на ее оперативность! При желании Летиция могла достать все что угодно, но ведь времени у них в обрез!..

Он услышал, как с издевкой захлюпало в трубах. Она выкрутила краны, но вместо воды шел один воздух. Конечно, этого и следовало ожидать! Склонившись над столиком, Виктор стал перерывать пеструю парфюмерию подружки. Вот и тональный крем. О чем там она еще говорила? О клее?.. Знать бы, как он выглядит. В тюбике или пузырьке?..

Летиция вышла из ванной.

— Странно, — она пожала плечами. — Вообще-то такое бывает не часто.

— Но я ведь тоже бываю у тебя не часто? — он улыбнулся.

— Что верно, то верно, — Летиция укоризненно покачала головой. — Не звонить целый месяц — это мерзость, и ты, Виченька, мерзавец. Ты забыл обо мне, ты бросил меня одну.

— Я бросил тебя отнюдь отнюдь не одну! — Виктор все еще улыбался, но на сердце легла легкая тень. В их последнюю встречу он застал Летицию с каким-то волосатиком в спальне. Зная ее характер, он, конечно же, знал и о многочисленных ее увлечениях, но одно дело знать и совсем другое наблюдать факт измены воочию. Да и была ли это измена? Изменяют мужьям, а он был для нее одним из многих и не более того. Она тогда даже не побежала за ним и не подумала как-то оправдаться. Может быть, не сомневалась, что рано или поздно он вернется, как возвращались к ней другие разобиженные любовники. Такой она была в действительности, таковой ее следовало принимать.

— Глупый, ревнивый дурачок, — Летиция приближалась к нему странным зигзагом. Руки ее на ходу развязали поясок, полы халата вольно разошлись. Она намеренно двигалась шагом манекенщицы, утрированно покачивая бедрами. Искусству подражания эта девочка обучилась в совершенстве. А скорее всего и не обучалась она ничему такому, — все это жило в ней с самого рождения, будучи заложенным в гены, в мимику, в малейшие жесты. И Виктор с раздражением ощутил, как стремительно обволакивает ее гипноз тело и мозг. Летиция умела провоцировать до сумасбродства. В ее грации угадывались и красота, и некая хищная непредсказуемость. Многих женщин привлекает роль хищниц, но, увы, они ее только играют. Летиция не признавала ролей. Даже обезьянничая, она совершала это не ради каких-то целей, а только потому, что ей это в самом деле нравилось. Каждую минуту она умудрялась оставаться самой собой, и окружающих подобное поведение одновременно шокировало и привлекало.

— Тицци, — сипло произнес он. — Побойся бога, я грязный, как свинья.

— Грязный? — слово это она произнесла с особым смаком, словно и оно доставляло ей некую сладость. — Мальчик, босиком прошагавший полгорода, должен знать, что проделал весь этот путь не зря.

— Я знаю, Тицци, знаю! Но поверь мне, сейчас не время. Если я останусь чуть дольше…

— То что же? — она уселась к нему на колени, и рука его сама собой легла на ее теплую, чуть подрагивающую грудь.

— Тицци, ты ни черта не понимаешь! Это серьезно!.. Мне нужна обувь и нужен какой-нибудь пистолет… — Виктор сразу понял, что сболтнул лишнее. Глаза ее немедленно зажглись, и совершенно по-кошачьи она лизнула его в щеку.

— Маленький босой мальчик, мечтающий о пистолете…

— У меня в запасе всего час, не больше!

— Разве мы не успеем? — Летиция попыталась расстегнуть ему ворот рубашки, но в это время кто-то забарабанил в дверь.

— Ого! Это за тобой?..

Виктор вскочил, заставив и ее встать на ноги.

— Я хочу, чтобы у тебя не было неприятностей, Тицци. Чем раньше я уйду, тем раньше все успокоится.

— Спасибо за заботу, — она погладила его по щеке и, не завязывая пояска, убрела в прихожую. Очевидно, она собиралась преспокойно отворить дверь. Виктор в панике кусал губы. В самом деле! Не запретить же ей это делать. Кроме того, двери могут высадить, а тогда уж наверняка достанется и хозяйке. Не выдумав ничего более умного, он юркнул за портьеру. Было слышно, как лязгнул замок, и истеричный мужской голос певуче и полунавзрыд вывел вечный вопрос всех мужчин:

— Где он?!

Отклик Летиции был менее банален. Вместо ожидаемого «Кто?» она хладнокровно ответствовала:

— Иди в гостиную, Кларк, там его и увидишь.

— Ага! Значит, до спальни вы еще не добрались? Прекрасно!..

В прихожей загремели шаги. Легкую поступь хозяйки квартиры они заглушали напрочь.

— Интересно, кто тебе нашептал про него? Неужели опять соседушка-старичок? Какой же он непоседа!..

Шаги замерли. Мужчина остановился недалеко от портьеры. Хрипло дыша, он, видимо, оглядывал комнату.

— Кажется, ты сказала: он здесь?

— Он и был здесь, но услышал, как ты стучишь, и куда-то исчез.

— Ты спрятала его, Тицци! Куда?!

— Не смеши меня, Кларк! Тебе ли не знать все мои потайные места…

«Ведьма! — мысленно обругал ее Виктор. — Гнусная похотливая ведьма!»

— Послушай, какого черта ты заявился сюда с дробовиком? Ты собираешься прикончить его прямо здесь? А труп? Ты подумал о трупе?

Виктор опешил. Он изучил эту девочку вдоль и поперек. Она ничего не делала просто так. Господи! Да она же подавала ему знак! Заговаривала этому типу зубы и одновременно подсказывала спрятавшемуся донору, что этот самый Кларк приплелся сюда не с пустыми руками. Ай да Тицци! Ай да девочка!.. А если бы он не успел спрятаться?..

Он не стал доводить мысль до логического завершения. Мужчина рыскал по комнате, и вот-вот мог оказаться рядом.

Как оказалось, момент Виктор выбрал не самый удачный. Мужчина как раз оборачивался и, конечно же, заметил Виктора чуть раньше, чем надеялся последний. Внушительного вида двуствольный обрез дернулся в сторону соперника, однако за мгновение до выстрела Летиция опустила на голову Кларка тяжелую чугунную статуэтку. Выстрел все же прогрохотал, но картечь не задела Виктора. Он стоял, ошарашенный, во все глаза глядя на девушку и на поверженного у ее ног мужчину.

— Тебе не следовало этого делать. Когда он очухается…

— Когда он очухается, он вряд ли о чем-нибудь вспомнит вообще. Летиция поставила статуэтку на место. — А если и вспомнит, то, прости милый, мне придется свалить все на твоего дружка, который незаметно подкрался сзади.

— Какого еще дружка? — туповато спросил Виктор и тут же смутился. Хитрая бестия, она играла в свои игры быстрее любого смертного.

— Но зачем ты впустила его?

— Я заглянула в глазок и, рассмотрев Кларка, подумала, что ваши размеры могут вполне совпасть. Разве не замечательно, что твои ботинки пришли к тебе сами?

Она не наслаждалась произведенным эффектом и не позировала. Пока он стоял с раскрытым ртом, Летиция, присев на корточки, уже деловито стаскивала с Кларка обувь.

— И еще: ты забрал у меня все бинты. Оставь хотя бы один. Я замотаю голову этому олуху и расскажу, как самоотверженно спасла ему жизнь. Вот увидишь, он купит мне новые портьеры и самолично замажет все следы от дроби.

Все с тем же ошарашенным видом он принял от нее обувь.

— Примеряй же, чего стоишь! Чужие носки — не очень гигиенично, но вовсе без носок — это верные мозоли.

Виктор подчинился ей, как новобранец подчиняется суровому капралу.

— Так в какую же историю ты вляпался, милый? — она уже сидела в кресле, подперев точеный подбородок кистью.

— Долго рассказывать. И все равно ты не поверишь, — Виктор улыбнулся, заметив, что глаза ее знакомо разгораются. Там, где начинались разного рода тайны, начинался и ее настоящий мир. Единственный ее суженный, если такой вообще был возможен, должен был бы ежедневно драться с десятком-другим мужчин, бомбить с самолетов и вертолетов вражеские города и, участвуя в бое быков, ни в коем случае не забывать о супружеских обязанностях. Все вместе это, конечно, выглядело невыполнимым, и лучшее, что для нее могло существовать, это жалкое человекоподобное создание, именуемое донором.

Виктор снова улыбнулся. Неожиданная мысль ему понравилась. Вечное донорство и женитьба на Летиции были чем-то равноценным.

— За мной волочится целый шлейф несчастий, Тицци. В виде птичьего помета, камней и пуль. Таково условие договора. Там, где я, обязательно что-нибудь происходит. И потому я ухожу прямо сейчас. Не переживай особенно, сразу после того, как я покину дом, из кранов польется вода, а Кларк, придя в себя, уже не будет таким вспыльчивым.

— И правда, таким я его впервые вижу.

— Значит, больше оснований поверить мне.

Летиция выслушала его с серьезностью на лице, вдумчиво кивая головой. Виктор был благодарен ей за эту серьезность. Если бы она рассмеялась, он бы, пожалуй, обиделся. И снова ушел бы на целую вечность. Сейчас они расставались добрыми друзьями.

Натянув носки Кларка, Виктор принялся за ботинки. Сорок четвертый размер, не меньше. Тут она немножко напутала. Этот Кларк был здоровенным бугаем… Интересно, почему все-таки Летиция приняла сторону Виктора? Он действительно небезразличен ей? Или просто в данный момент избитый и изрезанный донор куда привлекательнее обыкновенного громилы с дробовиком?.. Потуже затягивая шнуровку, Виктор покривил губы. Он никогда не мог до конца понять Летицию. Она представляла для него чертовски сложную загадку.

— Вичи! — Летиция успела сходить на кухню и теперь протягивала ему кружку с кофе. Не рахитичную чашечку-наперсток, из которых все они тут цедили свой утренний «каф энд ти», а полновесную русскую кружку. Его привычки она еще помнила.

— Пей, Вичи, пей…

Виктор не сразу сообразил, что с его именем снова экспериментируют. Она столь часто меняла свое обращение к нему, что он откликался уже на что угодно.

— Не знаю, правда ли то, что ты сказал, но я бы очень хотела тебе помочь.

Виктор готов был в это поверить. Она всегда помогала дерущимся. Предложенная помощь представилась ему неожиданным искушением. С этим было не просто справиться. Он вдруг сообразил, что Летиция в самом деле может здорово его выручить. Но только какой ценой? Этого Виктор не знал.

Опорожнив кружку, он довольно вздохнул. Глянув вниз, преувеличенно бодро пристукнул каблуками.

— Малость великоваты, но с тем, что было, не сравнить.

— Вичу! Я серьезно собираюсь тебе помочь!

Ну вот, теперь он уже Вичу… Эта дама умела быть настойчивой. Виктор сконфужено взглянул на Летицию.

— Я все понимаю, Тицци… — он не договорил. Кирпич, брошенный с улицы, разбил стекло и, ударившись о пластины жалюзи, с громыханием упал на подоконник. Все правильно. Еще один знак, говорящий о том, что он засиделся. Женщины и уют тлетворно действуют на организм. Ему не стоило расслабляться. Красноречиво разведя руками, Виктор двинулся в сторону прихожей.

— Увы, крошка, если я задержусь еще, через полчаса от твоей квартиры не останется камня на камне.

— Вичи! — она догнала его и протянула кошелек. — Возьми хотя бы немного денег. Там есть и мелкие монеты, будешь звонить мне через каждую пару часов.

Виктор спрятал кошелек в карман. Черт возьми, а ведь сам бы он об этом не вспомнил! Или вспомнил, но уже вне квартиры — где-нибудь на лестничной площадке или через пару кварталов отсюда.

— Ты прелесть! — Виктор погладил ее по волосам. Она согласно кивнула.

— Вот теперь можешь идти.

— А этот? — он кивнул на высовывающуюся в коридор босую ступню Кларка.

Летиция беспечно махнула рукой.

— Дам ему нашатыря и окажу первую помощь. Потом, разумеется, выставлю вон. — Девушка на мгновение задумалась. — Пожалуй, скажу ему и про стекло. Пусть думает, что это наделал его дробовик. Кстати!..

Вернувшись в комнату, Летиция принесла ему обрез.

— Надеюсь, ты умеешь с этим обращаться? Ты спрашивал про пистолет, но пока только это. А что-нибудь более компактное я попытаюсь достать. То есть, не попытаюсь, а достану.

— Я знаю, — он притянул к себе девушку и с удовольствием поцеловал. Вопреки темпераменту целовалась она мягко, с какой-то трогательной осторожностью.

— Прости меня. Прячась там, за портьерой, я успел обругать тебя разными нехорошими словечками.

— Но ведь я их не слышала, — Летиция с мужской снисходительностью похлопала его по плечу. — Будешь пробегать мимо телефона-автомата, обязательно позвони. Я буду на связи.

— Но сначала запахни свой чудный халатик.

— Пожалуй, запахну… Так ты позвонишь?

— Обещаю, — он подмигнул ей, и, конечно же, Летиция ответила ему тем же.

Уйти далеко ему не удалось. Наверное, кто-то из соседей вызвал полицию. Едва разглядев в руке неопрятного бродяги дробовик, они тут же открыли по нему огонь. Виктор попытался было объясниться с ними, но его не собирались слушать. Раз в десять лет, когда перекипает в душе, когда лопается голова от сотен мелочей и нераспутанных дел, каждый полицейский имеет право сорваться. Именно так обстояло дело с приехавшим нарядом. Они оказались сердиты на весь белый свет и даже не пробовали разобраться, по тому ли адресу пущены их первые пули. А далее все пошло по давно накатанной колее. Виктор бросился бежать, они пустились в преследование. Кому и повезло в этой неразберихе, так это Кларку. Благодаря Летиции он успеет очухаться и уползти в свои апартаменты. Виктор утешал себя тем, что уползать Кларку придется босиком.

Кофе весело побулькивал в желудке, ноги в ботинках упруго толкались от тротуара. Слишком большое расстояние для верного выстрела, и все же он не забывал, что в любую секунду им могло повезти. Удача была целиком на их стороне. Заслышав за спиной шум двигателя, Виктор сообразил, что полицейские решили предпочесть преследование на колесах преследованию пешком. Свернув в боковую улочку, он успел добежать до ближайшего угла и вновь повернул. По крайней мере им понадобится какое-то время, чтобы догадаться, куда же он повернул… Какая-то старушонка, разглядев в руке Виктора обрез, испуганно прижалась к стене. Совсем некстати! Позже старушка с удовольствием поделится информацией с растерявшимися полицейскими.

В конце одного из проулков Виктор заметил каменный забор. Специальное препятствие для машин. Иные жильцы, ненавидя моторы и запах бензина, совместными усилиями сооружают подобные баррикады возле домов. Виктор немного поднажал. Юркнув в узенькую калитку, захлопнул за собой дверцу. Печально, что нет засова, но и засов не задержал бы их надолго. Впереди громоздились штабеля отслуживших свое тележек. Вспомнив свой недавний опыт с мебелью в ночлежном доме, Виктор дернул на себя один из поручней. Увы, железо было значительно тяжелее дерева. Он не сдвинул всю эту громадину даже на сантиметр. Зато вспугнул целое семейство котов. Одичавшие полосатики с грозным мявом посыпались вниз. Пара этих ночных хулиганов успела оцарапать ему руки. «Может быть, столбняка не будет», — подумал он. Но главное событие его поджидало впереди. В очередной раз свернув в какой-то из тупичков, Виктор едва успел остановиться. По улочке вышагивали четверо, и в лидере четверки донор без труда узнал розовощекого блондина. Грек — так, кажется, звали его… Виктор попятился.

Стало быть, пареньку удалось выпутаться из той передряги. Хорошо, пусть так, но каким образом они умудрились выйти на него в лабиринте домов и улиц? Или это тоже следствие везения? Везения всех без исключения противников и невезения его самого?..

Увидев Виктора, блондин что-то возбужденно крикнул. И снова тесное пространство между домами сотрясли частые выстрелы. Это начинало уже надоедать. Почти не целясь, Виктор вскинул увесистый дробовик и спустил оба курка. Один ствол бедолага Кларк успел разрядить в квартире Летиции, зато второй утробно громыхнул, на мгновение перекрыв револьверную трескотню. Боевик, оказавшийся ближе других, согнулся пополам и с театральной медлительностью повалился на дорогу. Это напугало остальных. Блондин залег прямо на тротуаре, двое оставшихся парней метнулись к кирпичу зданий. Впрочем, стрельбы они не прекратили. Пригибаясь, Виктор бросился назад за угол.

Брависсимо, сеньор! Вот бы посмеялась над тобой девочка Летиция. Уж она бы точно поперла на рожон. Или отчебучила бы какую-нибудь штучку, до которой не докумекать вам… Он суматошно огляделся. Итак? Куда дальше? Вперед — навстречу полицейским?.. Данная перспектива радовала его ничуть не больше, чем та, которую он оставил за спиной. Даже если поднять руки, они вряд ли остановятся. Сработает все тот же закон невезения, и блюстители порядка выпалят в него просто по инерции.

Выход нашелся сам собой. Заметив, как кто-то (и он догадывался, кто!) отворяет калитку в каменном заграждении, Виктор кинулся в сторону, плечом угодив в ржавую, почти сливающуюся с окружающим кирпичом дверь. К его удивлению, она поддалась. Шагнув в помещение и захлопнув за собой дверь, он очутился в полнейшей темноте. Руки зашарили по обветшалой обивке, пытаясь найти какой-нибудь запор, и — о, чудо! — поиски увенчались успехом. Великолепный тяжелый засов, которого донор не обнаружил на калитке, нашелся здесь. Виктор торопливо задвинул его до упора и, задержав дыхание, прислушался.

Чьи-то шаги, резкий окрик… А в следующую секунду снаружи возобновилась канонада. Кто из них начал первый, оставалось только гадать. Более беспокоило Виктора то, что очень скоро кто-нибудь из них вспомнит о нем, а вспомнив, поймет, что, не способный летать, беглец укрылся скорее всего за этой случайной дверью.

Развернувшись лицом к темноте, он на несколько мгновений зажмурился. Бесполезно. Мгла была плотной. Виктор с шумом перевел дыхание. Итак, куда его занесло на этот раз? Что это? Вход в заброшенный подвал или преддверие волшебной страны, о которой он читал в детстве?

Прежде всего надлежало решить проблему освещения. Памятуя об удаче с засовом, он рукой осторожно повел по стене. А теперь чуточку левее и выше… Кисть, локоть и все плечо встряхнуло пронзительной болью. Под пальцами проскочила звонкая искра, охнув, Виктор отдернул руку. Мышцы тут же онемели, и, неловко массируя их, он не сразу извлек из разобиженного сознания, что зловещая вспышка позволила ему разглядеть местоположение искомого выключателя. С опаской Виктор опять потянулся к стене и, ориентируясь по памяти, довольно быстро отыскал выпуклый пластмассовый корпус с остреньким рычажком. Понадобилось трижды перещелкнуть рычажком взад-вперед, прежде чем под низким потолком загорелась лампа. Чуть ниже кнопки Виктор разглядел торчащие из стены оголенные провода.

— Вот мы и дома, — он через силу улыбнулся.

Помещение представляло собой подобие мусорной свалки, на которую во время ремонта, проводимого, очевидно, в этом же здании, стаскивали все подряд, включая разбитый бетон с остатками арматуры, гипсовый лом и обрывки обоев, старые иссохшие доски с торчащими во все стороны кривыми гвоздями. В воздухе остро пахло ацетоном и сырой известью. У стены на подстеленных газетных листах громоздились ржавые ведра и початые банки из-под краски. Перемещаться среди этих завалов без света категорически не рекомендовалось. Отважившись на это, он мог бы запросто пропороть ногу или, развалив пирамиду цинковых емкостей, привлечь подозрительным шумом чье-нибудь внимание. Хотя после уличной перестрелки навряд ли кого заинтересует такой пустячок. Кстати сказать, револьверный грохот к этому времени прекратился. Следовательно, он должен был поторапливаться.

Осторожно приблизившись к одной из мусорных куч, Виктор вдавил в пыльную глубину отслуживший свое дробовик, сверху присыпал кусками бетона. Все. Теперь уходить отсюда, и поскорее!

Виктор уверен был, что найдет выход. Откуда-то ведь стаскивали весь этот хлам! Внимательно вглядываясь под ноги, он двинулся вперед. Выход и в самом деле обнаружился быстро.

Рупперт сидел возле главного монитора и, забросив ноги на специальную подставку, прихлебывал из бутылочки пиво.

— Ты не знаешь, Борхес, откуда в мире столько языков? Почему Господь Бог не сотворил одного-единственного?

Мэрвил рассеянно взглянул на него.

— Языки? По-моему, вначале как раз и был один-единственный. Но что-то там не заладилось, и вместо одного получилось несколько тысяч.

— Ты шутишь, Мэрвил? На земле не найдется столько наций.

— Не забывай, что многие народности уже вымерли, а кое-кто находится на грани вымирания.

— Ты не про нашего подопечного? — Рупперт хохотнул. — Парень ведет себя превосходно. По-моему, он начинает втягиваться. Еще чуть-чуть, и ему в самом деле придется помогать. Он экономит нам средства.

— Вот и пусть экономит дальше. Надеюсь, ты не собираешься выплачивать ему полсотни кусков?

— А что? Почти столько же Граф объявил за голову русского.

— С казино у нас вышла промашка, — Борхес пожевал губами. — Парень и впрямь хорош. Не случись этой шумихи с вознаграждением, возможно, он дотянул бы до конца срока.

— Брось! Ничего бы он не дотянул. Ты же сам мне рассказывал — не одно, так другое. Статистика событий изобретательна. Сейчас за ним охотятся мальчуганы с пистолетами, а так бы пыряли ножами на всех углах.

— Не скажи, Дик. Против ножа он хоть как-то защищен. Другое дело пуля.

— Не переживай, этот прохвост, конечно, уже обзавелся какой-нибудь лупарой. Он малый сметливый. Боюсь, скоро нам придется вмешиваться в события по просьбе полиции.

— Фрэнк! — Мэрвил повернулся к оператору, сидящему у пульта. Переключи на общий план. Посмотрим, где он сейчас.

Оператор пробежался пальцами по клавишам. На экранах схематически проступил план города. Где-то на северной окраине явственно замигала зеленая точка.

— Парень отклонился от маршрута, — Рупперт нахмурил брови. — Впрочем, они все это делают… А нельзя ли покрупнее?

Фрэнк послушно исполнил просьбу.

— Юго-западный район, двенадцатая улица. Почти посередине…

— Ага! Стало быть, из черных кварталов он умудрился выбраться. А ведь кое-кто из наших спорил, что этого не случится! — Рупперт качнул бутылью с пивом, словно салютуя успеху русского. — Готов поставить пять против одного, что этот хитрец протянет до вечера. Как, Мэрвил? Поддерживаешь?

— Не знаю, — Борхес поскреб подбородок. — Честно сказать, куда больше меня беспокоят те обшарпанные типы, которых ты навербовал на следующие дни. Это же отпетый сброд! Разве с полицией без того не хватает трений?

— Трения с полицией у нас по другому поводу, — на лицо Рупперта легла тень. — И это, приятель, твоя забота, как с ними разобраться… А то, что в дело придется выпускать сброд, — совсем нестрашно. Я во всяком случае не вижу в этом ничего особенного. Для наших целей они подходят как нельзя лучше. Или ты хотел набирать на донорские вакансии высоколобых выпускников Гарварда? В таком случае, ты заблуждаешься, Мэрвил. Уж те бы точно и пары часов не выдержали. Такая уж у донора работенка, — Рупперт прищелкнул пальцами. — Пора бы нам всем понять, что жилистые и небрезгливые бродяжки — самый оптимальный вариант. Они не артачатся и не чистоплюйствуют, подобно иным суперменам, да и город знают, как свои пять пальцев.

— От них не требуется знание города. Все, что они обязаны, это соблюдать условия контракта и не покидать заранее оговоренных районов.

— Чепуха, Мэрвил! — Дик Рупперт махнул огромной рукой. — Ты сам понимаешь, что все это чепуха. Одно дело болтать об этом на совете муниципальных чинуш и совсем другое — пытаться проводить подобные затеи в жизнь. Угодив на улицу в качестве донора, большинство наших подопечных мигом излечивается от всех своих болячек, включая склонность к суициду, к наркотикам и алкоголю. Жизнь заново раскрашивается для них во все цвета радуги, и на условия в контракте они плюют, ставя перед собой одну-единственную задачу: выжить. А для этого хороши любые средства. Любые, Мэрвил!.. В наши мифические пятьдесят кусков они быстро перестают верить. Но заметь, это ничуть не обесценивает их труд! Пока они находятся в пределах города, хотят того наши подопечные или не хотят, они — все те же стопроцентные доноры. Пытаясь выжить, эти ожившие ленивцы, еще вчера никчемные людишки, напрягают все свое естество. И вот тут-то жуликоватый бомж даст фору любому супермену. И даст по той простой причине, что будет действовать не по правилам и не по пунктам контракта.

— Но этот парень к разряду бомжей не принадлежал.

— Счастливое исключение из правил, только и всего. А потом, не забывай, он перенес год войны и полтора года плена. Это тоже школа — и школа немалая…

На панели мигнула лампочка вызова. Оператор поднял трубку. Прислушавшись, оглянулся на Рупперта.

— Это инструктор Гонсалес. Он сообщает, что сорок четвертый и сорок пятый к выходу готовы.

— Пусть повременят, — Рупперт с удовольствием взглянул на передвигающуюся по экрану зеленоватую точку. — На этот раз конвейер немного задерживается…

— Ты уверен, что это их телефон?

— Разумеется! Это было нетрудно перепроверить. То самое, о чем ты просил, — отдел профилактики происшествий. Кстати сказать, там же меня снабдили номером какого-то секретного факса. Ты не поверишь, но в этом полицейском участке оказались толковые ребята! Правда, возможно, они приняли меня за какую-нибудь шишку, не знаю. Но телефон мне выдали в полминуты. На факс времени у них ушло чуть больше…

— Нет, факс меня не интересует… — Виктор крутил в пальцах бумажку с телефоном. Он боялся звонить, боялся даже приблизиться к аппарату. Ему казалось, что опять произойдет какая-нибудь неприятность и где-то не сработает подуставшая автоматика или шипастый ковш нетрезвого экскаваторщика, ковырнув асфальт, подцепит телефонный кабель. Виктор и без того сиюминутно озирался по сторонам, ожидая непредвиденного — камней, взрыва, внезапного обвала, чего-нибудь еще более страшного. Он ни в коем случае не хотел подвергать опасности Майкла, не хотел, чтобы эта их встреча закончилась разрушением дизайнерской мастерской друга. Могло случиться что угодно, и оснований для беспокойств у Виктора хватало. В конце концов нервное его состояние стало даже забавлять Микки. А поначалу, перепугавшись видом своего разлюбезного Вилли, он проявил максимум рвения. Горячая вода, полотенце, чай и горка бутербродов — Виктор получил все в избытке. Совместными усилиями они залили медицинским клеем многочисленные ссадины, и между делом Виктор коротко поведал о своих злоключениях. Странное дело! Повествуя о случившемся, он все чаще начинал спотыкаться, прислушиваясь к собственному рассказу извне, понимая, как глупо и неправдоподобно выглядит излагаемое. Разумеется, Майкл ему не поверил. Это было видно невооруженным глазом. Вероятно, другого отношения к подобным историям не следовало и ждать. Тем более, что Майкл был слеплен из теста куда более жесткого и прагматичного. Слушая Виктора, он деликатно уводил глаза к высокому потолку и, особенно не возражая, отделывался от собеседника ничего не значащими междометиями. Должно быть, повлияло на него и скорое преображение друга. После того, как Виктор ополоснулся, смыв с себя грязь и багровые коросты, верить ему стало гораздо труднее. Вилли вновь походил на человека, а в устах обычного человека все рассказанное звучало нелепой фантазией. Так пугающее ночью — днем способно рассмешить, и про себя Майкл успел прийти к определенным выводам. Он по себе знал, как скучновато порой тянуть временные отрезки, начинающиеся утренним тоскливым пробуждением и заканчивающиеся все тем же отступлением в сон. Люди выдумывают небылицы не от избытка чувств, а скорее, от их недостатка. Дефицит реалий восполняет работа воображения. Вероятно, все обстояло несколько не так, как объяснял Виктор. Его историю следовало принять с энной поправкой — операция, которую Майкл и проделывал в голове всякий раз, слыша об очередном кровавом нюансе. По просьбе Виктора он все еще подбегал к окну и к дверям, но вглядываться и вслушиваться уже не пытался. Покачнувшаяся было вселенная вновь утвердилась на незримых своих опорах. Проверять ее незыблемость Майклу казалось все более несуразным занятием. В конце концов это его просто утомило. С тех пор, как Виктор объявился в мастерской, минуло более полутора часов. За эти девяносто с лишним минут не случилось ровным счетом ничего — во всяком случае ничего такого, что следовало бы считать подозрительным и угрожающим их здоровью. Кажется, и Виктора это несколько озадачивало, но в отличие от друга он не собирался успокаиваться прежде времени и даже на чертов телефон взирал взглядом следящего за котом мышонка.

— Пожалуй, мы сделаем так, — лицо русского внезапно просветлело. — Ты наберешь этот номер и соединишься с ними. Позовешь Дика Рупперта или Борхеса. Не получится, можно будет побеседовать с тем, кто ответит. Я буду говорить, а ты передавать им…

— Не понимаю, почему бы тебе не потолковать с ними самому?

— Я ведь уже объяснял тебе! — Виктор поморщился. — Хорошо. Ты только свяжешься с ними, попросишь этого поганца Рупперта, а потом передашь трубку мне.

Майкл вздохнул. Так соглашается утомленная мать с очередным капризом своего ребенка. Виктор, отойдя от него в дальний угол, затая дыхание, ждал. Событийность, какая бы хитрая она ни была, не может просчитывать подобные комбинации. Иначе с ней действительно бесполезно бороться. Виктор верил, что все происходящее с донорами носит достаточно прямолинейный и одноходовый характер. Все, что делает ОН, обречено на неудачу. Других это может касаться лишь при самом близком соприкосновении. Сейчас по телефону звонил Майкл. Его экран в полном порядке, у него ДОЛЖНО это получиться. А вот если телефоном воспользуется Виктор, что-нибудь наверняка приключится…

— Да, да! Господина Рупперта!.. — приятель оглянулся и удивленно изогнул брови. — Послушай, ты не мог отойти еще дальше? Твой Рупперт у телефона.

Но Виктор и без того уже бежал к телефону со всех ног.

— Рупперт, это ты?.. С тобой говорит Вилли Пицеренко. Ты еще меня не забыл?

Голос на другом конце провода прозвучал озадаченно:

— Каким образом тебе удалось связаться со мной?.. Ах да, номер не так уж сложно узнать. Насколько я понимаю, рацию ты где-то потерял.

— У меня ее украли! Вместе с деньгами… Послушай, Рупперт, ты обещал мне помочь, и я, осел, поверил тебе. Если вы хотите, чтобы я продолжал работать на вас, вы обязаны мне помочь!

— Ты в чем-то нуждаешься?

— Могу перечислить! Рация — это раз. В обязательном порядке! Я должен быть уверен, что в любую минуту могу связаться с вами. Второе, мне нужна обувь — вроде той, что была выдана в первый день. И третье — деньги. Пусть даже с вычетом из моих наградных.

— Я хорошо понимаю тебя, Вилли, однако в договоре ничего не сказано о том, что мы бесконечно будем снабжать тебя техникой, деньгами и одеждой. Пойми меня правильно, у нас свои лимиты, и мы стараемся по мере сил их придерживаться.

— Я же сказал: пусть это будет в счет наградных. Я совсем не обижусь, если вместо положенных пятидесяти получу на пять или десять кусков меньше. Но эту неделю мне надо как-то пробарахтаться. По вашей милости я пробегал чуть ли не полдня босиком. Окажись кто-нибудь из ваших рядом, большинство моих невзгод оказались бы сущим пустяком.

— Я отлично тебя понимаю, Вилли. И если бы в договоре были оговорены эти маленькие нюансы, я первый проголосовал бы за немедленную помощь, но документ есть документ…

— К черту твой документ! — Виктор взбеленился. — То, о чем я прошу, это такая малость. И если вы отказываете, то и мне чихать на мои обязательства. Спасайте свой город сами!

— Послушай, Вилли. Если договор у тебя с собой…

— Его стянули у меня вместе с деньгами и рацией. И кстати, очень надеюсь, что эту бумажку используют по ее прямому назначению.

— Ах, вот как. Стало быть, договора у тебя нет?.. Кстати, откуда ты звонишь и что это был за человек, что подозвал меня к аппарату?

— Это не твое дело, Рупперт.

— Ошибаешься. Именно такие вещи меня чрезвычайно интересуют. С самого начала ты стал пункт за пунктом нарушать нашу договоренность. Фактически ты уже аннулировал контракт. Какого же дьявола ты требуешь от нас?.. И еще: нетрудно догадаться, что ты используешь помощь друзей. Вот этого я бы тебе искренне не советовал. Ты всерьез рискуешь чужими жизнями…

— Не тебе давать мне советы, сукин ты сын! — Виктор уже не в состоянии был сдерживаться. — Слушай меня внимательно! Если вы мне не поможете, могу твердо обещать: я займусь вами лично! Ты слышишь меня, Рупперт?! Алло!..

В отделе профилактики происшествий повесили трубку. И даже не повесили, а пренебрежительно швырнули на клавиши. Виктор подавил желание поступить аналогичным образом. Как-никак телефон принадлежал его другу.

— Вилли…

Он медленно обернулся. Несколько смущенный, Майкл топтался неподалеку от него, держа в каждой руке по бокалу.

— Ты переволновался, Вилли. А стрессы просто так не проходят… Я кое-что читал об этом. Некоторые из докторов утверждают, что подобные вспышки способны приводить к тяжелым заболеваниям. Поэтому самое лучшее для тебя сейчас — это чуточку расслабиться. Пара глотков, и…

— Нет, — отрезал Виктор. — Никакой выпивки!

— Но ведь совсем чуть-чуть! Я вовсе не предлагаю тебе напиться. Восприми это как лекарство.

— И все равно нет. Спасибо, Микки. Если я сейчас позволю себе расслабиться, то до завтрашнего дня мне уже точно не дожить.

— По-моему, ты излишне драматизируешь события.

— Нет, Микки. Это ты недооцениваешь их. — Виктор прошелся вдоль выставленных в ряд планшетов. — Как бы то ни было, пить я не буду.

— А вот я выпью и с большим удовольствием, — Майкл поочередно осушил оба бокала. С загадочностью на лице прислушался к себе. Наконец глаза его заблестели, языком, подобно мальчишке, прикончившему порцию мороженого, он радостно облизнул губы. По давним застольям Виктор помнил, что приятель пьянел катастрофически быстро. Сейчас это его несколько встревожило.

— Ты бы не очень усердствовал, — посоветовал он. — Напиваться в одиночку не слишком веселое занятие.

— Но разве нас не двое?

— Все равно. Не место и не время.

Майкл несогласно выпятил губы.

— А на мой взгляд, и время подходящее, и место. Или я не в своей собственной мастерской? — он обвел рукой царство фигурного гипса и растянутых на деревянных рамах холстов. — Я уже упомянул: на днях я закончил один основательный проектище. Заказчик в восторге. В течение месяца никаких финансовых забот. Стало быть, — он стеснительно улыбнулся, — мы можем чуточку расслабиться. Я устал от проекта, ты от своего контракта. И мы давненько уже не сиживали за столом. Маленький «рашен загуль» ни тебе, ни мне не помешает.

На это раз его забавный «загуль» Виктора не развеселил. Хмуро донор покачал головой.

— Я уже сказал: нет.

Дизайнер поставил один бокал на стол, а во второй отважно плеснул вина. Вполне возможно, он давно уже поджидал подходящего повода, и этот повод в облике Виктора наконец-то заявился к нему в мастерскую. Подражая привычкам русского друга, он залихватски опрокинул бокал в рот, с шипом выдохнул воздух через ноздри.

— Эх!.. Хорошо пошла! — эту фразу он тоже позаимствовал у Виктора. Причмокнув губами, дизайнер потешно замотал головой. Возможно, ему хотелось только развеселить приятеля, но так или иначе он являлся прекрасным учеником.

— Может, тогда сразимся в шахматы?

Это было первым признаком начинающегося опьянения. Стоило алкоголю постучаться в двери сознания Майкла, как его неодолимо начинало тянуть помериться с кем-нибудь силой. Нет, он не становился разухабисто-задиристым, но некий дух соревновательности вселялся в этого мягкого человека.

— Три партии и без часов, а?

— Нет, Микки, не хочу.

— Жаль, — Майкл приблизился к полкам и, приподняв стопку иллюстрированных альбомов, достал шахматную доску. Он становился все более нелогичным. Виктор с подозрением покосился на бутылку. Он назубок выучил все предельно допустимые нормы художника-дизайнера. Если вино крепленое, стало быть, бросать его наедине с подобной порцией было по меньшей мере нечестно. Заткнув горлышко пластмассовой пробкой, Виктор спрятал бутыль под стол. Он успел вовремя, Майкл уже возвращался с доской. Величаво опустившись на стул, дизайнер отодвинул в сторону тарелку с бутербродами, гипсовое крошево смел прямиком на пол.

— Только, чур, мои белые!

Виктор присел напротив него.

— Ради бога. Желаешь играть сам с собой, играй на здоровье.

— Хорошо, я начну. Долго ты не усидишь, я тебя знаю…

Виктор рассеянно огляделся. Чего-то он снова не понимал. Или Борхес утаил от него некий примечательный нюанс, или ему следовало время от времени вносить в свои теории определенные поправки. Почему, например, не допустить, что степень опасности во многом зависит от географических координат? Напряженность реальных полей редко бывает устойчиво-равномерной. Где-то она выше, где-то ниже. Скажем, в тех кварталах, по которым он бродил, риск нажить неприятности достаточно велик даже при наличии экрана. А здесь, в респектабельном районе, на респектабельной улице, все могло быть совсем иначе. Хотя бы потому, что полицейские тут на каждом углу, а справа и слева живут не голодные обездоленные отшельники, а вполне законопослушные и преуспевающие граждане. Здесь все дышало благополучием, — несчастьям просто негде было развернуться. Даже сама мастерская Микки мало чем походила на крохотную квартирку Летиции. Просторное помещение с мощными сводами, двумя этажами и балконами. Сюда не проникал шум от соседей, а тройные стекла с успехом гасили автомобильный гул… Виктор огладил на себе кевларовую куртку. Если все действительно обстоит таким образом, то он может чувствовать себя в относительной безопасности.

— …Кто ни хрена не имеет, — разглагольствовал тем временем Майкл, тот много мечтает. Иллюзии — наше богатство в дни безденежья и физических тягот. Иллюзии тешат душу, в то время как материальные блага ласкают тело. И надо признать, что обласканное, лишенное тоски тело — это тоже неплохо, но что важнее — всяк определяет про себя сам.

В очередной раз перевернув доску, он испуганно хрюкнул. Ситуация на доске поставила его в тупик, и Виктор заметил, как рука приятеля начала шарить по столу.

— Странно… Мне казалось, что я оставлял ее тут. — Майкл растерянно заерзал на стуле. — Вилли, куда я ее сунул?

— Твой длинный нос уже чуточку побагровел. Я решил, что тебе хватит, и спрятал бутылку.

— Куда спрятал? — Майкл расстроено кидал взгляды по сторонам.

— Видишь ли, когда прячут, обычно не называют мест.

— Черт возьми, Вилли! Это уже свинство! Мы же честно обо всем договорились. Я пью один, а ты сидишь со мной просто за компанию.

— Нет. Мне такой договор не подходит.

— Но почему, Вилли?!

— Потому что и тебе, и мне следует находиться в форме. Просто на всякий случай. Потому что всякая тишина обманчива, и в любую минуту здесь может начаться черт-те что. Я говорил тебе: за мной охотятся. Уже несколько раз меня вполне серьезно хотели отправить к праотцам.

— Но всего пару дней назад ты сам, по твоим собственным словам, страстно желал того же самого. Так чего же ты переживаешь теперь?

— Твое дерьмовое вино стоит под столом! — Виктор резко поднялся и широким шагом направился к выходу.

— Да стой же! Куда ты? — Микки поспешил следом. Ноги его ступали не слишком уверено. — Думаешь, я черствая скотина? Думаешь, наплевал на своего друга?

— Ты прав. Именно так я и подумал.

— Ну, прости! Сморозил глупость…

— Подобных вещей не прощают.

— Ну и дурак, — Микки обиженно выпятил нижнюю губу. — А может, я таким образом подстегиваю свой мыслительный процесс? Может быть, мне полезно, когда ты злишься?

— А напиваться вдрызг тоже полезно?

— Я же немного хотел. Один маленький посошок.

— Посошок — это не посуда. На посошок пьют, прощаясь.

— Да? — Микки искренне удивился. Руки его торопливо зашарили по карманам. — Ага, где же она? Это надо как-то зафиксировать… А то обязательно забуду…

— Только не наделай ошибок. «Посошок» пишется через «о». — Виктор шагнул к выходу.

— Да стой же, ненормальный! — Майкл уцепил его за локоть. В глазах его мелькнуло отчаяние. — Ну хочешь, я ее сейчас выкину? Прямо в окно?

— Давай. — Виктор задержался. Майкл, спотыкаясь, побежал обратно к столу. Нашарив бутылку, схватил ее за горлышко, словно гранату, и бросился к раскрытому окну.

Виктору и впрямь было любопытно, сумеет это сделать Майкл или не сумеет, и здравая мысль пришла к нему с опозданием.

— Эй, Микки! Не надо!..

Художник-дизайнер, с натугой размахнувшись, запустил бутылью в окно. И тотчас здание содрогнулось от дребезга автоматов. Широкие стекла брызнули осколками, густо засыпая пол. Уже на бегу Виктор дернул приятеля за руку, увлекая вниз. Губы дизайнера немедленно приблизились к его уху.

— Там их десятка два. Возле машин…

Новая волна грохота перекрыла его слова. Впрочем, Виктор в словах не нуждался. Случилось то, чего он опасался с самого начала. Действие равно противодействию. В опасных районах риск повсюду, но он сиюминутен и легок. Кажущаяся безопасность на деле оказалась более страшным риском. Длительный беззвучный замах родил потрясающей силы удар. С нескольких позиций по окнам били теперь из автоматического оружия. От рам с треском отлетали щепки, на пол осыпался стекольчатый звонкий дождь. Возможно, их не успели как следует обложить, но Майкл своей гранатоподобной бутылкой, принятой, вероятно, за нечто противопехотно-осколочное, подстегнул события. Стены мастерской дымились от разбиваемой в пыль штукатурки, планшеты, обезображенные следами пуль, падали один за другим.

Майкл снова что-то прокричал ему, но из-за беспрестанных оглушительных очередей Виктор ничего не расслышал. Смысл выкрикиваемого он скорее угадал по губам приятеля.

— …второй этаж, Вилли!.. Там безопаснее!..

Палец Майкла указывал на винтовую лестницу в дальнем углу комнаты. В словах его был резон. Укрываться в мастерской с каждой секундой становилось все опаснее. Чего доброго, в помещение могли зашвырнуть бомбу — самую настоящую. Попутно Виктор подумал о балконах второго этажа. Так или иначе, им придется удирать. Отсидеться, увы, не удастся. Совершенно очевидно, что одной пальбой нападающие не ограничатся. Они заявились сюда за его головой, и он почти не сомневался, что это снова инициатива Графа.

В таких случаях говорят: «Попала шлея под хвост». О несчастном долге кассе казино давным-давно забыли. Виктор превратился в человека, неожиданно способного отравлять существование близживущих. Его страстно желали убрать, не отягощая головы вопросом, откуда, собственно, появилось такое желание. Ни разу в жизни не повидав печально знаменитого мафиози, Виктор, тем не менее, на расстоянии ощущал его разгорающуюся ненависть. Немудрено, что донора вновь так скоро разыскали. Удача продолжала сопутствовать Графу, но многомудрый бандит вряд ли понимал, что является пешкой в игре более крупных сил — сил мистического порядка, сил, природу которых, как оказалось, не знали и братья Борхес.

Тем временем Майкл на четвереньках двинулся по направлению к лестнице. Виктор ухватил его за брючину, в раздражении дернул.

— Ползком, Микки! Твой зад еще пригодится истории…

Приятель послушался. Кое-как добравшись до лестницы, они ненадолго задержались. Пространство первого ступенчатого полувитка прекрасно простреливалось через окна. Сюда и сейчас то и дело залетали шальные пули, и Виктор сообразил, что на решительный рывок вверх у Майкла не хватает духа. Первому бежать было безопаснее, но, абсолютно штатский человек, Майкл наверняка бы не понял друга. Кроме того, он откровенно боялся, и, заново переосмыслив ситуацию, Виктор растасовал роли, поставив на первое место себя. Он не располагал временем для объяснений. Так было проще и вернее, ибо Майкл прежде всего нуждался в примере. Подмигнув оробевшему дизайнеру, Виктор гигантскими прыжками помчался наверх. Запоздалая очередь разукрасила стену серым неряшливым созвездием, не причинив бегущему ни малейшего вреда. Уже наверху Виктор опустил вниз голову и что есть сил прокричал:

— Сосчитай до десяти и беги! Так быстро, как сумеешь.

Может быть, Майкл за выстрелами его не услышал, а может, сдали нервы, но считать до десяти он не стал. Запинаясь, он дробно застучал по ступенькам башмаками и уже где-то на середине, с охом повалился на перила. Ругаясь, Виктор протянул к нему руки и в несколько грубых рывков заволок наверх. Сердце внутри дрожало. Впервые со всей очевидностью ему было представлено доказательство того, какой опасности он подвергал помогающих ему людей. Сквозное ранение в икру, пуля, засевшая в бедре, — таков был результат преодоления одного-единственного лестничного пролета.

— Хуже, если бы они угодили мне в руку, — прохрипел Майкл. Преодолевая боль, он еще пытался улыбаться. Стоя возле приятеля на коленях, Виктор торопливо огляделся. Коротенький коридорчик, двери в комнаты и на кухню, чуть дальше выходы на балконные площадки — один на улицу, второй во внутренний двор. Понятно, что об улице речи не шло, а вот балкончик, совмещенный с пожарной лестницей, его заинтересовал. Виктор не раз бывал у Майкла и все же ориентировался не вполне свободно. Большей частью они просиживали в мастерской или в просторной кухне, что в какой-то степени напоминало российские кухонные посиделки, а потому чрезвычайно интриговало Майкла.

— Микки! — Виктор встряхнул друга за плечи. — Вспомни, ты говорил мне как-то о соседях. Будто ты отмечал с ними прошлое рождество… Ну, еще немка там какая-то была — фрау Хильда, кажется…

— Марта. Старенькая фрау Марта, — лицо Майкла стремительно бледнело, с цветом теряя и остатки жизненных сил. Виктор с досадой проследил за багровой блесткой дорожкой, протянувшейся от ноги дизайнера к ступенькам, по которым они только что выбрались на этот этаж. Если ногу вовремя не перетянуть жгутом, Майкл попросту истечет кровью. Увы, временем даже на такую простенькую операцию они не располагали.

— Сосредоточься, Микки! — он склонился над другом. — Вы ведь ходили друг к другу в гости через балкон, верно? Ты что-то рассказывал про совмещенные балконы. Это действительно так?

— Только со стороны улицы. Там у нас что-то вроде двери, — Майкл слабо пошевелил рукой, по-видимому, изображая эту самую дверь. — Там мы и ходим…

— Микки! А со стороны двора? Там что, нет такой двери? — Виктор говорил напористо, чуть ли не кричал. Внизу все еще забавлялись стрельбой по окнам. Огонь вот-вот могли перенести на второй этаж. А еще более скверно, если, преодолев страх, молодчики Графа ринутся на штурм. Знай они, что у Виктора нет никакого оружия, они без промедления так бы и поступили.

— Там… — Майкл снова заводил рукой, пытаясь изобразить то, на что уже не был способен его заплетающийся язык. Он производил впечатление человека, засыпающего от невероятной усталости. Следя за таинственными зигзагами руки, Виктор, как мог, старался облегчить задачу друга.

— Да, Микки, я тебя слушаю… Что там? Перила, нет?.. Ага, значит, между балконами какой-то зазор. Но перелезть все-таки можно?

Майкл вяло кивнул. Движением грузчика, взваливающего на плечи мешок с солью, Виктор взгромоздил раненого на спину и на подкашивающихся ногах засеменил по коридору. Где-то слева раздался звон стекла. Особо заскучавшие молодчики, видимо, стали забрасывать здание камнями.

Он успел пробежать еще немного, когда за спиной громыхнул взрыв. Треснувшая пополам дверь вылетела в коридор, с силой ударив о стену. Виктор успел миновать это место и все равно едва не упал.

— Поздно, сеньоры! К несчастью для вас, поздно… — Пугающе скалясь, он продолжал двигаться по коридору. Они в самом деле опоздали. Догадайся молодчики Графа швырнуть этот «камешек» чуточку пораньше — и не сюда, а в мастерскую, — с Виктором и Майклом было бы уже покончено.

Слегка затормозив и тем самым погасив инерцию, Виктор повернул направо. Ага, вот и калиточка на балкон. Конечно, закрыта, но, к счастью, на легонькую задвижку. Не останавливаясь, он ногой протаранил несерьезную преграду. Двойной вес сыграл свою роль. Задвижка слетела вместе с вырванными из древесины болтами. Покачиваясь, он вышел на открытый воздух.

Дворик был абсолютно пустынен. Еще один промах мафиози. Вероятно, бандиты действовали наспех и понятия не имели об этих площадках. Виктор ничуть бы не удивился, если на лавочке под окнами устроилась бы парочка стрелков с автоматами, но двор встретил их настороженным молчанием. Напуганные посвистом пуль люди успели попрятаться по квартирам, тщательно заперев двери на замки и цепочки.

«Только бы фрау Марта оказалась дома, — молил Виктор судьбу. — Только бы не убрела за покупками… В самом деле, если она старенькая, то какого черта ей ошиваться на улицах? Пусть сидит в кресле у телевизора и вяжет свитера сопливым племянникам…»

Дойдя до перил, он остановился. Внутренние балконы действительно оказались разобщенными. Пустячок в полметра пустого пространства навряд ли напугал бы здорового человека, но перетащить через эту мини-пропасть раненого?.. Виктор издал мучительный стон. Привалив Майкла к стене, он утер рукавом взмокший лоб. Мысли горячечно пульсировали, перебивая друг дружку, подсказывая свое несвязное, и оттого ничего путного не придумывалось. Виктор огляделся. Перебросить на ту сторону пару крепких досок? Или попытаться выломать перильца?.. В конце концов Виктор решил действовать простейшим образом.

— Микки! Пару секунд, слышишь! Только пару секунд! — он хлестнул приятеля по щекам. Тот поднял на него бессмысленный взор и снова уронил голову.

— Дьявол! — Виктор был в отчаянии. — Соберись же, старина! Ты же мужчина, я знаю. Продержись чуток, и я переволоку тебя к нашей доброй старенькой фрау.

Он положил руки Майкла на перила и с удовлетворением отметил, что пальцы дизайнера рефлекторно сжались. В таком положении — прислонившись к стене и цепляясь за перила — приятель мог, пожалуй, некоторое время продержаться. Не теряя ни секунды, Виктор перебрался на соседний балкон и, животом перегнувшись через жестяную, венчающую изогнутые прутья кромку, ухватил раненого под мышки.

Господи! Только бы хватило сил!..

— Последний рывок, Майкл! Если сумеешь, помоги мне самую малость…

Майкл не ответил. И все же по легкой дрожи его мышц, Виктор понял, что друг слышит его и пытается помочь. Дело было далеко не простым, и все же Виктор надеялся справиться. Не справиться он уже просто НЕ МОГ! Своего единственного друга он втравил в опасное предприятие и, конечно, не сумел бы оставить его истекающим кровью. Кто знает, когда прибудут сюда доблестные полицейские, а счет шел на секунды. И Виктор ощущал, что ответственность за жизнь друга целиком возложена на него. Это не было благородством, это больше напоминало вину, которую запоздало он стремился загладить.

С кряхтением Виктор потянул раненого на себя. Осторожненько!.. Еще чуть-чуть, и вот Майкл уже коснулся грудью его перил. Он с шумом дышал. Оставалась наиболее сложная часть. Виктор напрягся. В висках болезненно застучали маленькие молоточки. Колени Майкла сорвались в пустоту, и на какое-то мгновение Виктору почудилось, что он не удержит друга. Они оба враз застонали — Майкл от боли потревоженных ран, Виктор от последнего нечеловеческого усилия. Что-то треснуло у Виктора в спине, и в изнеможении он почти опрокинул приятеля на себя.

— Все, Микки, — он хрипло отпыхивался, — мы с тобой молодцы. Можно сказать, герои… А теперь вперед, к нашей сердобольной фрау Марте.

Балконную калитку ему пришлось вышибать с той же жестокой лихостью. Стучаться и ждать, когда им откроют, Виктор не стал. Они проникли на территорию соседей, но вот дальше их подстерегало неожиданное препятствие. Расторопная фрау Марта успела запереться в гостиной, и из-за двухстворчатых высоких дверей до них донесся ее дрожащий от страха голосок.

— Если вы не уберетесь, я немедленно вызываю полицию!

— Полицию и врачей! Очень хороших врачей!.. — Виктора до сих пор пошатывало. От перенапряжения у него ныла поясница, голову немного кружило. — Ради бога, фрау Марта, вызывайте пожарных, полицию, кого угодно, только откройте. Вашему соседу плохо. Нужна медицинская помощь, и как можно быстрее.

— Откуда вы узнали мое имя?

— Господи! Ну, конечно же, от Майкла! Я же говорю вам, ему плохо.

— Майкл? Что с ним случилось?

Виктор в нетерпении притопнул каблуком. Подобные диалоги имели свойство затягиваться. Но что поделаешь, он серьезно надеялся на помощь соседки.

— Его ранили. Сейчас он истекает кровью. Нужен резиновый жгут и доктор.

— Вы что, иностранец? — ее насторожил акцент Виктора. — И почему говорите только вы, а Майкл все время молчит?

— Я же объяснил вам: он ранен, ему сейчас не до того.

— Я знаю его голос. Если бы он что-то сказал…

— Черт вас возьми с вашей подозрительностью! — Виктор громыхнул по двери кулаком. — Как он может что-то сказать, если он без сознания? Откройте же, наконец! Я оставлю его и уйду. Им нужен я, а не он. Вас они не тронут.

— Они — это те люди, что стреляют под окнами?

— Поймите, мы теряем драгоценное время! — Виктор оценивающим взглядом прошелся по дверным створкам. Если ударить с разбега плечом, то можно, пожалуй, и справиться…

Он не довел мысль до конца. Лопнувший с той стороны выстрел обжег ему грудь и плечо. Глядя на дверь, испещренную россыпью пробоин, Виктор с ужасом осознал, что ранен. Заряд дроби прошиб древесную преграду и впился в его тело. На этот раз его не выручил и кевлар.

— Чертова баба! — он с изумлением смотрел, как кровь стекает по его груди на живот, превращая и без того замызганную одежонку в нечто совершенно неописуемое. — Микки! Твоя добрая соседушка чуть было меня не укокошила! Ты что, и впрямь встречал с этой ведьмой рождество?!

Щелкнул замок, дверь осторожно приоткрылась. С длиннющей бескурковкой в руках в проем выглядывала костлявая дамочка в очках, с седой всклокоченной шевелюрой. На тело лежащего Майкла и на окровавленного Виктора она взирала с виноватым испугом.

— Простите, я не хотела… — она и впрямь выглядела потрясенной. Оно выстрелило само. Я только держала его перед собой… Поверьте, я даже не знала, что оно заряжено.

Виктор рукой оперся о стену.

— Ради всего святого, вызывайте скорей полицию!..

— Вы должны поверить мне. Я даже не прикасалась к спуску!

— Хорошо, принимаю любые извинения, только не медлите. — Виктор ощутил подступающую тошноту. — Звоните в полицию и всем прочим.

— Но я уже связалась с ними. Полиция в пути…

— Замечательно! Тогда помогите мне с ним.

Вдвоем они затащили Майкла в комнату и снова заперли дверь.

— Вы умеете накладывать жгут?

— Когда-то я обучалась на санитарных курсах. Я могла бы перебинтовать и вас.

— Нет, — Виктор качнул головой. — Только укажите мне выход. Пока я здесь, и вы, и Майкл в опасности.

— Но вы не сможете выйти на улицу! Там стреляют… — Лицо фрау Марты внезапно просветлело. — Вам лучше подняться пока на чердак. По крайней мере до прихода полиции…

— Согласен, — Виктор устало шевельнул рукой. — Показывайте, где тут у вас чердак. Я поселюсь там навеки.

Чердак не поразил его какой-то особой новизной. Вероятно, чердаки всего мира удивительно похожи. То же гундливое урчание птиц, разгуливающих по деревянным балкам, запах чего-то иссохше-нежилого.

Шагая по хрусткому керамзиту, Виктор рассмотрел в дальнем углу гору каких-то потемневших от времени тюков. Здесь же валялись обломки кухонной мебели и тронутые ржавчиной прутья арматуры.

Очень кстати! Наклонившись, Виктор отобрал прут покороче, но и тот оказался почти в полный его рост. И все равно — какое-никакое, а оружие.

Выстрелы внизу смолкли, и он в зыбкой надежде на окончание бойни сунулся к чердачному окну. Увы, полиции до сих пор не было видно. На будущее это тоже следует записать. Длительный покой приводит не только к обилию пуль, но и, как видно, к полному отсутствию правоохранительных органов. Фрау Марта сказала, что они уже в пути, но, по всей видимости, она ошиблась. Возможно, двигатели полицейских машин все разом заглохли; может быть, у комиссара приключился инфаркт, а может, они догадались, в чем дело, и не очень торопились вмешаться. Виктор приблизился к тюкам. Если в них старое тряпье, он перемотает грудь и плечо, а для руки сотворит подобие перевязи. Чем меньше он будет двигать раненой рукой, тем лучше. Боль временно отступила, но кровь, он это чувствовал, — продолжала бежать.

Прислонившись спиной к балке и действуя одной рукой, Виктор подволок к ногам один из мешков. На ощупь разобраться, что же здесь напихано, было не столь уж просто. Если это даже и тряпки, то вряд ли они подойдут в качестве бинтов. Он с натугой взгромоздил тюк на колени. Скорее уж, это какой-нибудь жестяной хлам. Пытаясь развязать горловину мешка, Виктор чертыхнулся. Зачем ему какие-то прошлогодние тряпки? Ведь у него полные карманы бинтов, взятых из аптечки Летиции! Дырявая голова!.. Он потянулся к карману, и в этот момент кто-то полоснул по нему очередью. Пули прошили балку над головой, ударили по мешку и опрокинули его на пол. Пальцами правой руки Виктор впился в проржавевший прут и застыл на месте. Он ждал следующей и последней очереди, но ее не последовало. Недоумевая и оставаясь в полной неподвижности, Виктор прислушивался к приближающимся шагам. Внезапно его осенило. В полумгле противник все еще, вероятно, не замечал донора. Мешок в данном случае сыграл роль ложной цели. Подходивший видел лишь неясный силуэт, а падение тюка убедило его в полном успехе. Он шел, чтобы добить жертву, поразить контрольным выстрелом в голову.

«Олух! — Виктор чуть приподнял прут. — Ну иди же сюда! Иди и любуйся этой пробитой рухлядью!..»

Керамзит хрустнул совсем рядом. Еще секунда, и противник осознает свою оплошность. Глазами прикинув возможную траекторию, Виктор резко взмахнул рукой. Прут со свистом описал полукруг, ударив мужчину по лицу. Выскочив из-за балки, Виктор разглядел того, кто стрелял в него. Широкоплечий малый, обряженный в кожаную куртку и джинсы. На ногах щеголеватые сапоги «а ля ковбой», на голове знакомый чулок. Времени для нового замаха не оставалось, и Виктор, словно шпагу, вонзил прут в тело мужчины.

Уже потом, сидя поблизости, он ощутил позыв к рвоте. Злобное воображение вкупе с памятью вновь и вновь рисовали ему образ уничтоженного им человека. Как рыбак ощущает трепет заглоченной рыбой наживки, так и он на какую-то долю секунды почувствовал сопротивление живой плоти. Первый удар оглушил бандита, разбив ему челюсть, но лишил жизни именно второй. О бинтах думать уже не приходилось. Подобрав брошенный автомат, Виктор неловко повертел его перед глазами. Легкий и компактный «Узи» — то, что более всего годилось в данной ситуации. При некоторых навыках из такой машинки можно палить с одной руки. Подобные навыки у Виктора имелись. В последнем ему пришлось убедиться буквально через пару мгновений.

— Где он? Ты нашел его?

Виктор выстрелил на голос. Закрутившись волчком, еще один из молодчиков Графа повалился на керамзит. Морщась, Виктор стянул с мужчины заляпанный кровью чулок и натянул на собственную голову, постаравшись развернуть так, чтобы багровая клякса оказалась на затылке. Только теперь ему стало ясно, отчего первый противник так и не разобрался, что стреляет не в человека, а всего-навсего в старый тюк. Темный капрон еще более сгущал сумерки. Двинувшись вперед, Виктор дважды споткнулся. И все же этот вынужденный камуфляж ему придется потерпеть.

Уже на лестнице он повстречал еще двоих боевиков, спешащих на чердак. Его залитая кровью грудь изумила их. Оттого на угрожающее движение коротенького ствола «Узи» они отреагировали с опозданием. Длинной очередью Виктор сшиб того и другого со ступеней. Перешагивая через тела, на миг задержался, выщелкнув магазин из автомата поверженного хозяина. У второго из-под живота торчал полированный приклад «Калашникова». Будь у него целы руки, он предпочел бы отечественную машинку, но в теперешнем положении «Узи» был для Виктора сподручнее. Он коротко вздохнул. Там внизу, а затем и на улице начиналась очередная полоса препятствий. Возможности выбирать у него не было. Свой выбор он сделал три дня назад в разговоре с Руппертом. Чуть пригнувшись, Виктор стремительно помчался по ступеням.

На первом этаже ему предстояло миновать довольно просторный вестибюль. Прихожая фрау Марты, судя по всему, должна была походить на прихожую Майкла. Так оно и оказалось. Четверо душ — именно столько он насчитал здесь этих мерзавцев. Двое следили за улицей, двое по очереди что-то сердито бурчали в рацию.

— Привет, ребята!

Они разом повернули в его сторону головы. Лишь тот, что держал в руке рацию, потянулся к кобуре под мышкой. Для прочих он все еще оставался своим — и Виктор вдруг понял, как важно для него пусть даже в самый последний момент провести грань между собой и этими некоронованными королями подворотен. Потому он и окликнул:

— Ты правильно хватаешься за свою пушку. Абсолютно правильно!..

Парень уже выхватывал крупнокалиберный кольт, когда Виктор спустил курок. Магазин опустел в считанные секунды. Превозмогая боль в раненной руке, он тут же вставил новый. Этого мгновения однако хватило им, чтобы выпустить в него пару пуль. Одна из них разъяренной пчелой ужалила донора в ногу. Уже выбегая под открытое небо, холодным сторонним голосом он констатировал, что кость не задета. Виктор не нуждался в осмотре раны. Если бы пуля перебила кость, он попросту потерял бы сознание. Кусочек металла, летящий со скоростью четыреста метров в секунду, дробит кость в осколки, причиняя невыносимую боль. Не в силах совладать с нею, сознание отключается. Это и называется шоком. Кроме того, нога подломилась бы при первом же шаге. Однако он бежал — и бежал довольно прытко. В сгрудившихся у машин боевиков Виктор разрядил последний рожок и, не бросая автомат, вором-хромоножкой припустил вниз по улице. Оружие — лишняя тяжесть, но пусть лучше думают, что в любой момент этот сумасшедший может обернуться и прицелиться. Виктор знал по себе: когда думаешь о подобном, мысль о преследовании приходит в самую последнюю очередь.

Но бежать за ним они и не спешили. Сначала позади поднялся взволнованный галдеж, а затем утробно взревели двигатели. Погоня обещала превратиться в увлекательную охоту — что-то вроде вертолетных вояжей со снайперами, пуляющими с высоты по обезумевшим от боли и ужаса зверям.

За первым же поворотом Виктор отбросил автомат. Он уже задыхался, хромота усиливалась с каждым шагом. Было ясно, что ему не убежать от них. Частные дворики скрывали свои нехитрые секреты за бетонными стенами. Не очень высоко, — если подпрыгнуть, можно уцепиться за край. Но Виктор не сомневался, что в таком случае он останется без пальцев. Верхнюю кромку подобных заборов сердобольные владельцы частного сектора щедро посыпали битым стеклом. Да и не подтянуться ему с такой рукой. Позади загремели выстрелы, и Виктор вновь повернул.

Все… Он перешел на шаг, ловя распахнутым ртом огненный воздух. До следующего поворота ему не добежать. Он играл в эту забавную игру достаточно долго. Рупперт наверняка будет им доволен. Может быть, даже раскупоривая очередную бутылочку с пивом, скажет о нем что-нибудь залихватское. А может, и не скажет. Из семи дней минуло только два. Два несчастных дня, высосавших из Виктора все силы…

Раненным плечом он ткнулся в стену, со стоном отстранился. Впрочем… Сейчас можно было уже не беречься. Он слышал визг тормозов, приближающиеся голоса. Виктор с трудом удержал себя от желания зажмуриться. Первая машина, вторая, третья… Здорово же он разозлил Графа! Вместо двух-трех наемников за ним приехала целая армия головорезов. Вот и за спиной кто-то требовательно даванул на клаксон. Не слишком поспешно Виктор обернулся. Черный «Вольво» глядел на него распахнутыми окнами. Из одного торчал ствол пулемета, из другого фигурный раструб, напоминающий гранатомет. Господи! Это еще зачем? Неужели им мало превратить его в решето? Или Граф дал задание разнести его в клочья?.. Из раструба плеснула длинная струя пламени. Маленькая комета пронеслась мимо ошеломленного Виктора, вонзившись в бампер передней машины боевиков. Гулкий взрыв повышибал из зданий стекла, подбросив четырехколесное чудо на добрых полтора метра над землей, превратив его в огненный нефтяной факел. Жаркие языки с треском пожирали обивку и умерщвленную плоть, вздымая к небу плазменную дрожь. Пепельные клубы заволокли улочку, скрыв от глаз боевиков ошеломленного донора и черный «Вольво». Ему снова давался шанс, и еще не веря в приключившееся, Виктор, пошатываясь, впритирку к стене, скользнул мимо черной машины.

— Эй! Куда ты!..

Кричали из «Вольво», но донор уже бежал. Это стало отработанным рефлексом. Не доверяя ни глазам, ни самым искренним обещаниям, он предпочитал полагаться лишь на собственные ноги. И задним числом мозг удовлетворенно просчитал, что узкая улочка не позволит «Вольво» совершить разворот. Для того, чтобы ринуться за ним, машине придется некоторое время прокатиться задним ходом. А там, кто его знает, может, подвернется еще что-нибудь…

— Да стой же, придурок!..

С той стороны огненного шквала наконец-то ответили слепой пальбой. Виктору показалось, что он слышит, как с жестяным хрустом пули впиваются в лощеное и ухоженное тело «Вольво». Наклонив корпус вперед, он побежал что есть мочи. Простреленную ногу при каждом толчке некто невидимый стегал плетью, но на это донор запретил себе обращать внимание.

Ему удалось оторваться от «Вольво». Вернее сказать, пассажирам хищной машины на какое-то время стало не до него. Заработал пулемет, огрызаясь на пули боевиков, и еще раз громыхнул взрыв. В перипетии боя Виктор не вникал. Все было одинаково загадочно — и продолжительное отсутствие полицейских, и странное поведение пассажиров «Вольво». Всю оставшуюся энергию донору следовало тратить на бег. Анализ не поздно будет провести позднее…

Ветви хлестнули его по лицу. Перепрыгнув невысокую оградку, Виктор помчался по засаженному деревьями участку. На него испуганно озирались редкие прохожие. Какой-то малыш, оставленный на скамье, горько заплакал. Виктор чуть было не наступил на его игрушку. Свернув с дорожки, он побежал по траве. В голове плыли неясные образы, сознание ускользало, превращаясь в скользкую, трепещущую рыбину. Порой ему начинало казаться, что его окатили бензином и подожгли. Горела нога, пылало плечо, и не было поблизости ни огнетушителя, ни обыкновенной лужи.

Споткнувшись, он рухнул, зарывшись лицом в траву. Черный молот обрушился на затылок-наковальню. Гул прошел по телу, и нечто чужеродное, властное повлекло его в неведомое, опутывая липкой паутиной, смрадной ладонью затыкая рот и ноздри.

Ему казалось, что беспамятство длилось считанные минуты, но, когда Виктор снова перевернулся на спину, стало значительно темнее. Наступал вечер. Шагах в десяти от него на корточках сидел малец лет десяти и целился в окровавленного человека из рогатки. Виктор неуверенно улыбнулся. Он впервые видел в руках западного мальчугана рогатку. Забавно. Хотя почему бы им не увлекаться подобными самоделками?.. Темная резина натянулась, личико мальчика было не на шутку серьезным. Виктор ощутил растущее беспокойство. Из рогатки непросто попасть в цель, но он вдруг почувствовал, что юный стрелок не промажет. «Черт подери! Этот поганец угодит мне в глаз! Обязательно угодит…» За мгновение до того, как резина зловеще щелкнула, он успел дернуться в сторону. Металлическая гайка стукнула его по затылку и отскочила в траву.

— Ах ты стервец! — Виктор сделал попытку подняться, но у него ничего не вышло. Левая рука онемела, на неосторожное движение тело отозвалось болью. Кроме всего прочего, он понял, что его лихорадит. Снисходительно поглядывая на него, мальчуган неспешно удалился.

— Ремнем бы тебя! По заднице!.. — Виктор вновь откинулся на траву.

Сквозь колыхание листвы в темнеющем небе начинали поблескивать первые звезды. Отчего-то на ум пришло сказанное кем-то очень давно: «Детство это облако, называемое раем, с которого медленно, год за годом мы нисходим в преисподнюю». Надо было сказать об этом тому мальчугану. Он бы, конечно, ничего не понял, но, возможно, запомнил бы. Память — вещь неподвластная и любит всяческие фокусы. Забывают в юности, но вспоминают в зрелые годы…

Виктору захотелось рассмеяться. Отчего-то звезд стало больше. Неужели так быстро темнеет? Или часть небесных светил — инициатива его собственного зрения?.. После того, как в глаза ему прыснули едким аэрозолем, они стали способны на самые диковинные эффекты. Вот и сейчас!.. Они снова замыслили какую-то шутку. Стало светлее. Значительно светлее… Но ведь между вечером и утром пролегает целая ночь. Восход не наступает сразу после заката! Тогда что это? Бред?.. Виктор пошевелился. Он явственно слышал чьи-то голоса. Может быть, это ангелы? Они частенько спускаются к умирающим. Душе не просто отыскать нужную тропку на небо. Сколько их — отходящих ежедневно и еженощно! А ведь даже на небе любят порядок. Вот и высылают каждой душе своего сопровождающего, своего гида.

— …Ты только взгляни! Он весь в крови! Похоже, не стоило и затевать все это.

— Но он дышит!

— Что с того? Долго ли он протянет?

— Не знаю… Но если бы он был ранен серьезно, не улизнул бы от нас. Скорее всего, он просто ослаб.

— Верно. Дать ему глоток кофе, и он тут же придет в себя.

— Не остри. Так или иначе, но парня надо перенести в машину.

— Ты голова, тебе решать.

Виктор почувствовал, что его отрывают от земли. Он улыбнулся. Ангелы не использовали антигравитационных ухищрений. Забирая его с собой на небо, они шумно и как-то очень уж по-человечески пыхтели.

Грудь и плечо были умело перебинтованы. Раздетый до пояса, он восседал в мягком кресле, а горбоносый худой человек с копной светлых волос тщетно пытался вогнать ему в руку иглу шприца.

— Наконец-то! Только с третьей попытки… — Горбоносый врачеватель подмигнул приходящему в себя донору. — Первую иглу я сломал. Пришлось вытягивать щипцами. Вторая проткнула вену насквозь. Так-то, приятель! Только с нами и возможны подобные фокусы. — Он бросил использованный шприц в эмалированную посудину. — Видел бы ты, сколько свинца я из тебя выковырял. Где ты его только насобирал…

— Старушка добрая угостила.

— Что ж, скажи ей спасибо. Твое счастье, что дробь не вошла глубже. Фактически она сидела под кожей. В тебя что, стреляли из детского пугача?

— Нет. Но между нами была дверь и кевлар. — Виктор пошевелился. Ногу светловолосый балагур тоже успел обработать. Должно быть, он вколол ему какой-то наркотик. Боли Виктор не ощущал. Не было у него и температуры.

— Тогда все ясно. Честно говоря, мне следовало догадаться. Дробь выглядела основательно расплющенной. — Светловолосый поднялся с колен и, подойдя к умывальнику, энергично намылил руки. Белого халата на нем не было, да и вообще на доктора он не походил.

— Кто вы? — Виктор с удивлением огляделся. Яркие лампы, высокий потолок, на окнах плотные шторы.

— Пожалуй, в самом деле пора представиться, — мужчина с улыбкой покосился на раненого. Утираясь полотенцем, медленно приблизился. Горди-один, Горди-два, слышал о таких именах? Впрочем, откуда… Самуэль Гордон — так меня кличут. Для тебя я Сэм, хотя, если желаешь, можешь называть меня Горди.

— Ты из полиции?

— Попал пальцем в небо, — Горди рассмеялся. — Я из того «Вольво», что пытался выцепить тебя из-под носа у молодчиков Графа. Но ты слинял. Кто мог ожидать от раненого донора такой прыти!.. Словом, мы крепко помучились, прежде чем снова отыскали тебя. Пришлось воспользоваться услугами главного радара, а этого нам, ой, как не хотелось делать.

— Значит, ты из команды Рупперта?

— И опять мимо, — Сэм Гордон покачал головой. — То есть, я действительно значусь сотрудником ОПП, но могу тебя заверить, что наша с тобой встреча коренным образом расходится с замыслами Рупперта. Боюсь даже, если он узнает обо всем, мне несдобровать.

— Не понимаю, — Виктор рассеянно осмотрел свои руки. — А кольцо? Куда подевалось кольцо?

— Ты говоришь о радиодатчике? Забудь о нем. Некоторое время эту фитюльку согласился поносить один из моих приятелей. Тебе она ни к чему, а он день-два поиграет в тебя, дабы прозорливые операторы не забили тревогу раньше времени.

— Но зачем ему это надо?

— Рупперту?.. Лучше спроси, зачем МНЕ это надо! — Гордон, умывшись, забросил полотенце на крючок, из стоящего на полочке пузырька капнул на ладони какой-то ароматной жидкостью. Виктору показалось, что это духи.

— Так вот, приятель… Как я уже сказал, я работаю на ОПП. Более того, я был одним из первых доноров. Самым первым был Джозеф — брат Мэрвила Борхеса. Тебе скорее всего не поведали, но Джозеф слыл довольно мнительным субъектом. Так нам по крайней мере тогда казалось. Но черт побери, мнительность его имела под собой почву! Он был далеко не герой, но, как первооткрыватель этого чертового квантования, пожелал апробировать открытие на себе. Возможно, он чувствовал, что наткнулся на что-то чрезвычайно опасное, а потому, подобно раскаявшемуся грешнику, его тянуло на своеобразное самопожертвование. Я слышал, такое временами случается с учеными. Создатели атомных бомб тоже терзались угрызениями совести. Так вот случилось и с Джозефом. По-видимому, он догадывался, чем может завершиться эксперимент, и, увы, не ошибся в прогнозах.

— Он умер вскоре после квантования?

— Точно. Он получил основательную порцию квантов, а затем отправился на улицы, не сказав никому ни слова. А позже его нашли с тремя ножевыми ранениями в одной из подворотен. Нашли и того, кто поработал над ним. Юный наркоман шестнадцати лет объяснил, что ему показалось подозрительным лицо ученого. Попросту говоря, Джозеф ему не понравился.

Виктор кивнул.

— Это верно. Мы мало кому нравимся…. Что было потом? Донором стал ты?

— Не совсем так. Смерть Джозефа ничему не научила наших зарвавшихся кретинов. Я имею в виду братца Джозефа и Дика Рупперта. Должно быть, они уже витали в небесах, воображая себя нобелевскими лауреатами, претворившими в жизнь идею спасения человечества. Сразу после того, как министерство юстиции дало добро на субсидирование опытов, Рупперт занялся подготовкой донорских штатов. Тогда они еще обманывали себя тем, что успеха можно достичь малой кровью, что специальная подготовка сведет опасность к минимуму. На доноров-пионеров была ухлопана уйма средств. Нас отбирали по самым строжайшим меркам. Так, вероятно, отбирают учеников в диверсионные школы. Мы слушали лекции преподавателей-психологов, до изнеможения работали в физзалах, по картам изучали город до последнего крохотного названия. Мы и на улицы выходили обвешанные с ног до головы всевозможными телекамерами и датчиками. За каждым из нас на некотором отдалении следовал микроавтобус с вооруженной охраной и медперсоналом. Рупперт подготовил команду в двенадцать человек. Он рассчитывал использовать нас в течение полутора лет. Именно такой срок определила квалификационная комиссия ФБР. Но далее все пошло прахом. Жизнь оказалась хитрее, и в настоящее время из дюжины первопроходцев уцелело лишь двое: я и еще один счастливчик, коротающий поныне свои дни в особой клинике для ветеранов.

— Его тоже зовут Гордон? — поймав недоуменный взгляд Сэма, Виктор пояснил: — Ты сам упомянул имена Горди один, Горди-два.

— Ах, вот ты о чем!.. Нет. Того парня в клинике зовут иначе. Горди-один, Горди-два произошло от другого… Видишь ли, нам всем давали какие-нибудь имена. Так было легче общаться по рации. Нас ведь выпускали не по одному, а по двое, иногда даже по трое. Для нашей двойки выбрали условное сокращение «Горди». Я таким образом стал Горди-один, а напарник был обязан откликаться на Горди-два. Мда… Теперь его уже нет. — Сэм поерошил свою светлую шевелюру. — А ведь нам было куда легче, Вилли. И не только из-за выучки. Нас постоянно страховали, пичкали болеутоляющим, обеспечивали ночлегом и пропитанием. Да и мы сами страховались, как могли. Две головы, Вилли, две пары рук и ног — это намного лучше, чем один-единственный комплект.

— Потому ты и решил мне помочь?

— Верно, — Сэм простецки улыбнулся. — Мне не нравится то, что творится. Все, чем вас снабжают, выпуская в мир, стоит теперь жалкие крохи. С самого начала вы обречены, и потому на вас не желают тратиться. Вы считаете, что на вас высококачественный кевлар, а это устаревшие модели первых опытных образцов. Рации, с которыми вы носитесь по городу, вообще не работают, капсулы, которые выдают вместо питания, содержат порцию плохо очищенной марихуаны. Кроме того, ты угодил в переплет, о котором не подозревал. Вместо уличных хулиганов, вместо разбойников Поджера, раздевающих прохожих, тобою заинтересовалась рыбка покрупнее. На тебя вышел Граф, а это уже не по правилам.

— Долг Графу обещал уплатить Рупперт!

— Этот носатый прохвост всем что-нибудь обещает. Такая уж у него должность. Он обязан заманивать людей, заручаться согласием на эту адову работу. И, конечно, теперешних доноров не информируют о накопленной отделом профилактики печальной статистике.

— Рупперт утверждал, что большая часть доноров благополучно дотягивает до конца.

— Само собой! Сообщив правду, он лишился бы тебя и всех предыдущих волонтеров. Мы ведь только так называем их — волонтерами. Несмотря на то, что в основе своей доноры не очень-то счастливы прожитым, на верную смерть Рупперт сумел бы завербовать только стопроцентного сумасшедшего. Люди рискуют, когда у них есть шанс, и этот самый шанс Рупперт им щедро обещает. На самом же деле… — глаза Сэма недобро сузились, рот гневно скривился. Виктор отметил про себя странное. Веселье для глаз Гордона оказалось столь же естественным, как неукротимая злоба.

— Так вот, Вилли… На самом деле сегодняшние доноры погибают все поголовно. Даже те, кого успевают подбирать на улицах с травмами, умирают потом в больницах. Несчастные случаи преследуют их до конца. Не то лекарство или не та дозировка, задремавшая на стуле сестра-сиделка — и летальный исход обеспечен. В сущности, так оно все и начиналось. Именно в больницах Джозеф набрел на свое открытие. В то время еще практиковали облучение квантами Лимана. Считалось, что это излечивает нейродермиты, опухолевые заболевания и так далее. Словом, эффект вроде бы действительно наблюдался, но вот загвоздка! — пациенты умирали, как мухи. Правда, уже совсем от других причин. Тем не менее, Джозефа это заинтересовало. Он не поленился затребовать всю статистику по кожным заболеваниям — то есть, разумеется, в тех клиниках, где передовая администрация использовала дельта-квантование. Кстати, не спрашивай меня, что это такое, потому что все равно не отвечу… Так вот, будучи парнем неглупым, Джозеф моментально сообразил, что дело нечисто. На первый взгляд, с больными происходили вещи, совершенно не связанные с облучением, и все-таки некую строгую закономерность он уловил. А вскоре передовую методику запретили, целиком перенеся в исследовательский центр. И уже значительно позже родилась идея фокусировки несчастий.

— Но если доноры гибнут один за другим, проект навряд ли получит одобрение!

— Вся беда, Вилли, что его уже одобрили. Поначалу эффект был, да еще какой! Полицейские зевали в своих участках и в потолок поплевывали. Рупперт использовал обстоятельства в свою пользу. По городу рыскали представители секретной комиссии, ну а мы в те жаркие деньки прыгали по окраинам, оберегая граждан от бедственной чумы. Ежедневно нас чистили, обряжая в новенькое обмундирование, выставляя перед светлыми ликами очкастых типов, которые задавали нам одни и те же вопросы. Их интересовало наше самочувствие и наша кормежка, а еще через сутки-другие — снова наша кормежка и наше самочувствие. Они словно сговорились. Подозреваю, что в ту неделю в городе работали не одни мы. Слишком уж все было тихо да гладко. Уже тогда Рупперт не брезговал запретными приемами.

— Что ты имеешь в виду?

— Он подвергал облучению совершенно посторонних людей! Это было не так уж сложно. Прикидываясь овечкой, Рупперт вносил в полиции залог за одиноких бродяжек, приводил их к себе, подогревал особым снадобьем и выпускал на все четыре стороны. Естественно, что перед этим они успевали побывать под колпаком.

— И ты знал обо всем с самого начала?

Гордон покачал головой.

— Не торопись с обвинениями. Я знал то, что обязан был знать, и не более того. Просуммировать случившееся и неспешно обмозговать мне довелось гораздо позже. А тогда я в меру своих сил отрабатывал гонорар, обещанный контрактом. Между прочим, я его получил! Единственный из всей нашей команды. Того парня в клинике я в расчет не беру.

— Еще бы!..

Сэм Гордон развел руками.

— Хочешь — смейся, хочешь — нет, но все деньги я потратил на строительство этого дома. И знаешь, с какой целью я его строил? С самой что ни на есть идиотской. Я собирался еще разок вкусить донорского хлебушка и строил его для себя.

— Убежище?

— Точно! Этот дом — подобие крепости и отстоит от города на добрый десяток миль. Одумался я уже после, когда здание было готово. И уж, конечно, не мог предположить, что все-таки использую его по назначению.

— Ты привез меня сюда, чтобы позволить отсидеться?

— Все правильно, приятель! Такова основная твоя задача — выжить. Думаю, ты и сам это уже уяснил. Без посторонней помощи доноры живут недолго. Сутки, от силы — двое. Помощь же стоит дорого. Куда проще и дешевле скармливать событийности человечка за человечком. Что, собственно, они и делают. Иногда в качестве жертв подбирают людей вроде тебя. Это не самый худший вариант, и вас по крайней мере хоть чем-то снабжают. Но чаще всего продолжают облучать людей случайных — таких, о которых некому будет вспомнить. Это совсем дешево. Не нужно ни кевлара, ни датчиков. Думаю, что подобным жертвам впрыскивают в кровь нечто бодрящее, ставят под колпак и пинком выбрасывают за ворота.

— Но это же форменное убийство!

— А ты как думал! — Сэм кивнул. — Иные из них погибают уже через считанные минуты. Некоторые, впрочем, бегают дольше. Полиция давно подозревает неладное — оттого и скалит на ОПП зубы.

— Но почему бы им не прикрыть лавочку Рупперта!

— Да потому, голова садовая, что программа одобрена правительством. По крайней мере на те самые полтора года. Это во-первых, а во-вторых, Рупперт однажды уже показал им, что к чему, прекратив выпускать доноров. Урок длился всего пару дней, и полицейские взвыли. Ты себе не представляешь, что творилось на улицах. Такого количества травм, огнестрельных и ножевых ранений они никогда не видывали. Когда Рупперт, смилостивившись, вновь приступил к деятельности, полицейские заткнулись. Понимаешь, он здорово напугал их! Теперь они знают, что с ОПП лучше не связываться, хотя и любви к агентам отдела профилактики, понятно, не испытывают.

Сэм Гордон приблизился к бару и разлил по стаканам розовую пузырящуюся жидкость.

— Вино?

— Ни в коем случае! — Гордон отрицательно качнул головой. — Пока мы здесь и пока срок контракта не истек, спиртное нам категорически воспрещается. — Он протянул стакан Виктору. — Пей и ни о чем не волнуйся. Старина Горди не собирается подводить тебя.

— Кисло, — Виктор поморщился.

— Зато полезно! Пару глотков, и ты почувствуешь себя значительно лучше. Пока мы в относительной безопасности, и все же, чем раньше ты начнешь перемещаться на своих двоих, тем лучше.

— Сэм! — Виктор с трудом отхлебнул. — Все-таки я не очень понимаю… Какого дьявола тебе понадобилось влезать в это дело?

— По-моему, я уже объяснил, — Гордон улыбнулся. — Человек с датчиком разгуливает по городу, а ты здесь — в целости и сохранности. Еще немного и ты получишь кругленькую сумму. Разве это плохо? В кои веки Рупперт сядет в лужу, доставив тем самым огромное удовольствие мне и тому парню в клинике. Уж я не поленюсь к нему съездить и рассказать. Кроме того… — Сэм помешкал. — Не забывай, я ведь тоже был донором. Я еще помню, что это такое, — он шумно вздохнул. — Слишком хорошо помню…

С короткоствольным «ремингтоном» в руках Сэм двигался чуть впереди. Они обходили здание по периметру, засаженному колючей живой изгородью. Чуть дальше тянулась металлическая ограда, подключенная, как объяснил Сэм, к высоковольтному источнику напряжения.

— Если, конечно, польет дождь, тогда скверно, — Гордон сплюнул себе под ноги. — Все эти электрические ловушки не очень-то надежны, надо признать. Даже в обычный туман они норовят выйти из строя, — он оглянулся на Виктора. — Остается лишь надеяться, что стихийные бедствия не по плечу даже донорам. Иначе наш городок давно бы уже превратился в огнедышащий вулкан.

— А болезни?

— По счастью, с болезнями мы тоже не связаны. Уж не знаю, почему, но факт остается фактом. Должно быть, есть черта, пролегающая между несчастным случаем и вирусным заболеванием. То есть, мы-то, понятное дело, все заносим в единый список, но у природы свои мерки, своя демаркационная система. Люди многое упрощают. Вон и лошади нам кажутся все на одну морду, но что с того? Различие-то ведь есть! И, может быть, даже более разительное, чем у людей. — Гордон осторожно опустился на одно колено, вглядевшись в зыбкую цепочку следов, оставленных на песке. — Ящерица. Пока только ящерица…

— А похоже на змеиный след.

— Вот именно, только похоже, — Гордон огляделся. — Змей нам тут еще не хватало. Если увидишь что-то похожее на них, без раздумий стреляй. Можно не сомневаться, вся эта нечисть сползается сюда с одной-единственной целью.

Виктор припомнил раздавленного минуту назад ядовитого паука. А перед этим была парочка энергичных скорпионов… Его передернуло.

— Эта цель — я?

— А ты как думал! Крепость — крепостью, а ухо надо держать востро. Охота по твою душу продолжается.

Где-то неподалеку с громыханием промчалась автомашина. Вероятно, везли порожние канистры — жестяные посудины то и дело подпрыгивали, бились друг о дружку, может быть, вспоминая свои прошлые жизни — в облике менее громоздком и более звонком, где аналогичное действие именовалось чоканьем и носило вполне ритуальный характер. Двое, заслышав фырканье двигателя, в готовности подняли оружие — Сэм свой тяжелый «ремингтон», Виктор несуразную, но оттого не теряющую грозной силы «беретту». Автомобиль, не задерживаясь, прокатил мимо. Ствол «ремингтона» несколько опустился. Компактная «беретта» последовала его примеру.

— Будь аккуратнее с этой штучкой, — не оборачиваясь, предупредил Сэм. — Ложные спуски с осечками — не частая вещь, но в твоем случае это именно то, чего следует опасаться в первую очередь. Не забывай про кубик…

Виктор невольно покосился на автомат. Про кубик он помнил. После того, как ему вволю позволили понежиться на свежих простынях (а спал он сном Ильи Муромца — весь вечер и всю ночь!), Сэм угостил его отлично приготовленным завтраком, преподнеся на десерт игральный кубик — вроде тех, что трясут в деревянных кружках, облапошивая одурманенных алкоголем посетителей злачных мест. С довольно-таки кислой миной Виктор принял игру, выбросив кубик не менее трех десятков раз. Он уже подозревал, какую арифметику собрался продемонстрировать ему Сэм. Лишь дважды у Виктора выпала четверка. Троек было чуть больше. Но в основном верхняя грань кубика упрямо показывала одну или две черные точки. «Твоя нынешняя судьба, — с родительским назиданием сформулировал Сэм. — Шестерка, как известно, стереотип удачи. В ближайшие дни тебе придется примириться с ее полным отсутствием». Виктор не видел оснований не верить ему. И все же не отказал себе в удовольствии бросить кубик еще пару сотен раз. Увы, лишь один-единственный раз ему улыбнулись пять точек. Шестерка не выпала вообще. Такого Виктор не ожидал. Сэм же по-своему принял его озадаченность, дружески посочувствовав: «Не стоит отчаиваться. Если швырять эту костяную игрушку до изнеможения, рано или поздно выпадет и максимум. Вся беда в том, что у нас нет этого обилия попыток». Сразу после этой утешительной фразы Сэм Гордон принес ему пистолет-пулемет. «Я только хотел показать тебе, в какой степени надлежит полагаться на судьбу.»

Ствол «ремингтона» качнулся, описав полукруг.

— Место, сам видишь, неплохое. Всюду пустыня, подобраться незамеченным далеко не просто. Правда, в сотне шагов отсюда дорога, но в свое время я установил там пару коробочек на солнечных батарейках. Оптико-электронная система фирмы «Рек-Гэнгста». Такие же камеры, что и вдоль забора. Пульт в доме, на первом этаже. Там же и сигнализация. Не увидишь, так услышишь. — Сэм вновь двинулся вперед. — К сожалению, пока ты почивал, вся эта электронная хреновина успела отказать трижды. Пришлось подниматься на крышу и непосредственно обозревать окрестности. Такие вот дела, парень, — Сэм Гордон неопределенно покрутил рукой в воздухе. Жест мог означать что угодно — от самого замечательного до самого худшего. Однако в данном случае сомневаться в том, что именно он означал, не приходилось. — Привыкай, камрад. Системы — системами, но прежде всего будем доверять слуху и зрению. В темное время суток придется пользоваться инфракрасными очками.

— Но они тоже могут отказать. Разве не так?

— Верно, могут, — указательным пальцем и большим Сэм ущипнул себя за нос. — Но тот хитрый кубик я давал тебе не просто так, а с умыслом. Все дело в вероятности того или иного события. Скажем, сейчас ты неудачник, но из этого отнюдь не следует, что все будет валиться у тебя из рук. — Сэм пристроил винтовку на локтевой сгиб и остановился. В широкополой шляпе, в видавших виды сапогах и в мятом вельветовом костюмчике он напоминал худого бродяжку, прямиком сошедшего с экрана вестерна. Не хватало только шпор и повязанной на шее косынки. Они только что завершили обход дома, вернувшись к низенькому крылечку.

— Если, к примеру, используя исправное оружие и целевые патроны, получают вероятность осечки порядка одного отказа на тысячу шестьсот тысячу восемьсот выстрелов, то у такового счастливчика, как ты, это будет каждый двадцатый или тридцатый выстрел. Аппаратура же — вещь более капризная, значит, и ломаться будет чаще.

— И какой же я должен сделать вывод?

— А такой, что следует нам с тобой вдвойне осторожничать и ни в коем случае не теряться при очередных сбоях. Если перекосило двадцатый патрон, выбрасывай его к чертовой матери. Будь уверен, что двадцать первый и двадцать второй бабахнут, как положено.

— Хорошо, если так… Кстати, откуда такие цифры?

Гордон снисходительно взглянул на собеседника.

— Как-никак, но я работаю в ОПП. Или ты полагал, что я просиживал там даром штаны? Нет, приятель… Поначалу все мы там были энтузиастами. Борхес твердил о возникновении новой фундаментальной науки и грезил наградами. Кроме доноров в штат были набраны математики, физики, биологи. Словом, чего-чего, а различного рода цифр мы успели поднакопить, — Гордон ухмыльнулся. — Но сейчас тебя должно занимать другое: в эти несколько дней ты просто обязан уцелеть!

— Да уж постараюсь… — Виктор неловко присел на деревянную ступеньку. После ходьбы раненная нога ощутимо ныла.

— Пойми, приятель, неудача — не такая уж всесильная вещь! С ней тоже можно спорить. Самый наглядный пример — ты сам. Я держу тебя здесь уже более полутора суток — и что же? Кроме нескольких незначительных поломок, ничего более не приключилось.

— А скорпионы с пауком?

Гордон пренебрежительно отмахнулся.

— Чепуха! Было бы о чем говорить! Смотри под ноги, не плошай — и ни одна из этих гадин тебя не коснется.

— Твоими бы устами да мед пить!

— А по-моему, ты до сих пор не уяснил главного. Нас теперь двое, и это серьезным образом меняет весь расклад. Обречены одиночки, мы же с тобой можем дежурить посменно. Ты уже держишься на ногах, так что постоять за себя сумеешь, — Гордон приводил не бог весть какие аргументы, но голос его был тверд и оказывал на Виктора благотворное действие. Убеждали даже не сами слова, сколько та уверенность, с которой он рубил фразу за фразой.

— Кроме того, и у тебя, и у меня есть за что драться. Есть и чем драться, согласен? Словом, кто здесь кого — мы еще посмотрим!

Его напористость рассмешила Виктора.

— Я что, кажусь тебе полным размазней? Похоже, ты задал себе цель вдохнуть в меня уверенность?

— И вдохну! — несколько резковато отреагировал Гордон. Отвернувшись в сторону, добавил: — Потому что знаю, при каких обстоятельствах тебя брали люди Рупперта.

Виктор поморщился. Все-таки этот парень нашел, чем его ущемить.

— Давай не будем об этом. — Он недовольно потер ноющую ногу.

Они ненадолго замолчали. И сразу стало слышно, как тихо напевает скользящий над песчаными барханами ветер. Колеблющимся маревом зной плыл над землей, ломая далекую линию горизонта. От этой игры видимого глаз терялся, и марево воспринималось, как некое подобие тумана. Казалось странным, что ветер не в состоянии разогнать этот стекольчатый трепет, что, разогревшийся и успокоившийся, мир и здесь не может обойтись без вечных своих фокусов и причуд.

Чуть прищурившись, вместо песчаной равнины Виктор вдруг увидел взбаламученный до самого дна океан. Желтые гигантские волны вздымались и опадали. Но это был особый океан, медлительный и тяжелый. Бурю и шторм этой стихии обычное человеческое зрение по суетной своей непоседливости просто не замечало.

— Да… — протянул Сэм. Он по-прежнему глядел чуть в сторону. Наверное, это и впрямь не мое дело, и все-таки… — Он неловко прокашлялся. — Пойми меня правильно, Вилли. Если отправляешься в горы, то обязательно берешь курс на вершину. Иначе незачем трогаться с места. Это предприятие рискованное, но коли уж мы взялись за него…

— Я понял тебя. Сэм. Если дело только за этим, то на мой счет можешь не волноваться. Свой кризис я уже пережил.

— Ты уверен в этом?

— На все сто, дружище.

— Вот и замечательно! — Сэм облегченно вздохнул. Было очевидно, что опасения, которые он высказал, действительно мучили его. Он словно выдернул из души беспокоившую занозу, и даже серые его глаза как будто чуточку просветлели. А Виктор внезапно ощутил неудобство. Он даже заерзал на ступеньке.

— Сэм, — пробормотал он. — Я хотел тебя предупредить…

— Предупредить? О чем?

— Я ведь рассказывал тебе о Летиции с Майклом. Я их крепко подвел… — Он заметил нетерпеливый жест Гордона и заторопился. — Но речь я веду о другом. То есть, мне хотелось поделиться с тобой выводами, к которым я пришел после того, что приключилось с Майклом. Так вот, мне кажется, что событийность не обманешь. Это, конечно, не та вещь, о которой я умею рассуждать, и все-таки… Я понял, что существует некий баланс между амплитудой событий и частотой их повторения. Что-то вроде постоянного интеграла. Мелкие события происходят часто, крупные — редко. Это очень напоминает математическое уравнение. Можно ведь сформулировать и так: если слишком долго ничего не происходит, значит следует ждать чего-то особенно неприятного. Такова закономерность. Ее не перехитрить. Чем круче натягивают тетиву, тем длительнее полет стрелы, но тем и сокрушительнее удар. Оставаясь на одном месте, исключив всякое взаимодействие с миром, мы крепко рискуем, так как отягощаем грядущие события. Может быть, я путано объясняю, но отчего-то мне кажется, что все именно так и обстоит. — Виктор покосился на одинокое облако, плывущее по небу. — Это можно сравнить с зарядом, накапливающимся в тучах. Чем больше сопротивляемость диэлектрика, тем более мощная рождается молния…

Гордон слушал его с напряженным вниманием. На этот раз он не спешил отмахнуться или пренебрежительно скривиться.

— Вот, в сущности, и все, что я хотел сказать, — Виктор положил «беретту» на ступеньку, взмокшую ладонь вытер о брючину.

— В нашем случае, — медленно проговорил Гордон, — город, видимо, и являет собой тучу. Ага… Может быть, ты и прав. Однако не забывай: впереди отнюдь не вечность — все, что от нас требуется, это пережить несколько дней. А потом ты станешь таким же, как все.

— При условии, если молния не грянет раньше. Ты знаешь, мне думается, что силу этого удара можно даже вычислить. Во всяком случае помощники Борхеса наверняка это умеют.

— Но нам-то это зачем? — Сэм погладил ладонью ствол «ремингтона». По мне — так лучше обойтись без этих вычислений. Какой прок тебе в том, что кто-то подскажет день твоей смерти? Вот уж ничего хорошего! — Сэм передернул плечами.

— Зная, что нам грозит, мы могли бы и соответственно подготовиться.

— Я не Крез, и ты тоже, по-моему, не шах персидский. К тому, что мы имеем, добавить нечего. Ну а если твоя молния шарахнет раньше, что ж… Во всяком случае, мы встретим ее не с голыми руками. В доме полно оружия, освещение, связь — все продублировано…

— Черт! — вырвалось у Виктора. Наклонив голову, он смахнул с волос липкую кляксу. Высоко в небе, распластав крылья, парил нашкодивший коршун.

— Великолепно! — Гордон не сдержал усмешки. Виктор и сам был готов прыснуть.

Одинокая птица плавно заходила на второй круг. Очевидно, она пребывала в игривом настроении. Не дожидаясь повторения досадного происшествия, донор бывший и донор настоящий поспешили укрыться под крышей.

Общаться с Гордоном оказалось удивительно просто. Сам того не заметив, Виктор успел поведать новому товарищу о прежней жизни в России, о времени, проведенном в плену, о Майкле, о Летиции. Сэм не изображал из себя слушателя, он им был. Не только рассказчиками славен свет — и слушателями тоже. На рассказываемое Гордон реагировал с редким добродушием — внимание его зарождалось не от глазированной вежливости, а от искреннего участия. Умея держаться собственного мнения, он не заглушал чужого. Неторопливый в суждениях, он многому не верил, но и не спешил с опровержениями. Жизнь приучила Сэма к осторожности, однако и осторожность его была странного свойства, подчас граничащая с неприкрытым наивом. Простецкие рассуждения Сэма плохо вязались со словом «стратегия», порой поражая неуклюжестью, но именно в этой неуклюжести угадывалась крестьянская осмотрительная расторопность. Он не делал ничего не подумавши, ступая по жизни лисьими шажочками путника, пересекающего топкое болото. И даже ярость его к Рупперту вынашивалась кропотливо и бережно, со временем обрастая очередными зловещими фактами. Перестраховщиком Гордона Виктор вряд ли смог бы назвать. В нужный момент бывший донор действовал стремительно, хотя к моментам этим он подбирался крадучись, неторопливо.

Осознав множественное их несходство, Виктор не ощутил, тем не менее, разочарования. Напротив, близость этого уверенного в себе человека наполнила его странным покоем. Чем-то он даже напоминал ему Летицию. И Сэм, и девушка, должно быть, одинаково озадачивали Виктора своим совершенно отличным от его собственного взглядом на жизнь. Угол зрения теперь он ясно понимал, что подразумевалось под этой метафорой. Летиция с Сэмом глядели на окружающее под иным углом зрения. Но, размышляя иначе, чувствуя иначе, они не отталкивали Виктора. Скорее, наоборот — разжигали его любопытство. Мир, где все немножечко не так, где есть загадочное отличие, не может быть неинтересным. И отсутствие любопытства знаменует прежде всего собственную убогость. Убогость или усталость, ибо у всякого человека лишь два пути при встрече с загадкой: пройти мимо, не обратив внимания, или же, проникнувшись восхищением, задержаться, пытаясь понять, и даже не понимая, любоваться. Виктор безусловно принадлежал к числу последних. Сейчас он наконец-то нашел в себе мужество признать, что ни Летицию, ни Сэма Гордона он не в состоянии понять в полной мере. Другое дело — Майкл. Возможно, Майкл был частью его самого, и здесь вопросов не возникало. Гордон совершенно не походил на Майкла, и немудрено, что в беседе с ним — человеком, которого Виктор знал неполные двое суток, он так разоткровенничался.

Вскоре Сэм Гордон знал всю его подноготную. Рассказ Виктора не баловал последовательностью, изобилуя перескоками с первое на десятое, и соответственным оказался отклик Сэма. Они сидели на кухне, уплетая сэндвичи с кофе, и в перерывах между обжигающими глотками Сэм, продолжающий мысленное переваривание вываленной на него информации, изрекал вещи, которые, по его мнению, видимо, должны были снизить внутреннее напряжение напарника, помочь ему наладить ход жизненных событий в верном русле.

— Кто знает, наверное, нищета — это тоже полезно. Особенно если недолго. Год, от силы два. Дальше тянуть опасно. Можно превратиться в хроника и привыкнуть… А с другой стороны, попробуй привыкни! Кто в наше время поощряет подобные привычки?..

Не вставая со стула, он ногой распахнул холодильник.

— На всякий случай запомни: еще один холодильник в правом крыле. Тут и там пироги с вишней, пицца, всякая бутербродная лабуда. Кое-что есть в погребке.

— Это там, где ты расположил подземный лаз?

— Точно, — Гордон кивнул. — Продуктов и воды — на месяц с лишним.

— Это, пожалуй, чересчур.

— Чересчур, не чересчур, а лишние запасы никогда не помешают. — Сэм долил в кружки себе и Виктору из кофейника. — Сам видишь, готовился я основательно. Было такое поганенькое желание, признаюсь, — сорвать куш и утереть нос Рупперту.

— То логово, что ты соорудил в пустыне, тоже такое же шикарное?

— На логово денег уже не хватило, — Гордон покачал головой. — Минимум воды, галеты с консервами и тряпье, чтобы укрыться. Честно говоря, не хотел бы я оказаться там. Но карту все равно не теряй. Без нее это место найти сложно.

Похлопав себя по животу, он отвалился на спинку стула.

— Ты говорил, что Летиция тоже в случае чего может помочь? Забавно. Впервые слышу, что дамы помогают донорам.

— Она особенная дама, Сэм. Ввязаться в какую-нибудь авантюру — ей все равно, что раскусить плитку шоколада. Самое чудовищное, что соображает она быстрей любого мужика.

Гордон скептически улыбнулся.

— Женщины — хитрое племя, это всем известно, но чтобы так вот запросто обставить любого мужика?

— Смейся, смейся! Посмотрю, что запоешь потом, когда я попрошу эту даму продемонстрировать тебе какую-нибудь из обычных ее шуток.

Сэм не желал спорить. Вновь покачав всклокоченной головой, дипломатично пробормотал:

— Странные существа — эти женщины. Без них тоска, но и с ними то же самое. Один мой давний приятель говаривал, что женщина — это вроде стихии, от которой следует держаться подальше. Вроде альпийских гор или лазурного моря. Лишь на расстоянии мы мечтаем о них и видим во снах. Живущие в горах и на море слепы от рождения, красота их привычный фон, а красота не должна быть фоном. В привычном убивается прелесть. Один-единственный шторм можно запомнить на всю жизнь, бывалые же мореходы редко рассказывают что-либо занимательное.

Вновь улыбнувшись, Гордон умолк. От Виктора не укрылось то внимание, с которым он прислушался к гулу очередной далекой машины. Глаза Сэма скользнули к окну, перекинулись на дверь и вновь вернулись в исходную позицию. «Проверившись», бывший донор вновь был готов продолжать беседу.

— Умный был дружок, верно? Мудрые вещи говорил, — он по-прежнему избегал нравоучений, да и сама вдумчивая тональность его речи исключала всякую возможность менторства.

— Почему «был»?

— Разве я не сказал? — брови Гордона чуть шевельнулись, словно он досадовал на себя за подобную оплошность. — Он был когда-то моим партнером, тем самым Горди-два…

Закончить фразу ему не удалось. В воздухе звонко треснуло, и оба подпрыгнули, руками метнувшись к близкому оружию. По счастью, тревога оказалась ложной. Треснуло стекло в оконной раме. Извилистая линия с редкими лучиками перечертила его пополам. Они обменялись напряженными взглядами.

— По-моему, это то самое, о чем ты говорил. — Гордон пальцами провел по извилистому следу. — Жаль, если все оно так и окажется. Жаль…

— Оно растет, — мутно проговорил Виктор. «Беретта» уже лежала у него на коленях.

— Осторожнее, чудак, — Гордон кивнул на автомат, глядящий стволом в его сторону. — А с Летицией твоей я обязательно познакомлюсь. Только тогда и поверю, что такие женщины существуют в природе.

— Конечно, поверишь. Куда ты денешься. — Виктор отложил автомат в сторону. Трещина в оконном стекле встревожила его не на шутку.

Сэм Гордон, добродушный и медлительный паренек тридцати шести лет, обладатель железных нервов и по-детски выгоревшей шевелюры, дремал наверху, возле главной своей артиллерии — долговязого пулемета калибра двенадцать миллиметров и новенького армейского гранатомета. Благословляя Виктора на дежурство, он выразил надежду, что «оно» еще не подросло и уж во всяком случае позволит им дожить до рассвета. Сэм пробовал шутить, и Виктор, конечно же, поддакнул ему. Однако внутреннее предчувствие нашептывало ему об ином. Пауки, мигающее освещение — все это было только прелюдией. Главным сигналом стала трещина в стекле. Именно она заставила его напружиниться, холодной пощечиной вновь вернула в действительность. Подобно лакмусовой бумажке, она выявила скрытую агрессивность среды, сорвала обманчивый покров с клетки с рычащим хищником. Каждая минута растила мускулы мечущегося чудовища, пространство скручивалось резиновым жгутом, напрягалось, со скрежетом раздвигая гуттаперчевые прутья. Хищник вот-вот мог вырваться на волю — и тогда… Далее воображение Виктора рисовало расползающуюся надвое землю. Из ширящейся пропасти вздымались языки пламени, малиново-жаркое тесто магмы пожирало их дом, превращая в потемневший шлак и огненную плазму. С небес, раскрашенных жертвенной кровью, падали зигзаги молний, добивая уже подожженное.

Виктор крепче стиснул рукоять коротенькой «беретты». За этот стремительный день он уже успел привыкнуть к оружию. Тяжесть в руке стала чем-то естественным. В дополнение к автомату Сэм снабдил его на время дежурства револьвером. Он хотел выдать напарнику и пару гранат, но в конце концов передумал. Виктор вынужден был с ним согласиться. Донору бродить с гранами на поясе — все равно что слепому и глухому пересекать запруженные автотранспортом улицы.

Дойдя до угла здания, Виктор повернул обратно. На ходу потрогал туго забинтованную грудь. Под повязкой зудело, хотелось сдвинуть бинты и хотя бы чуточку почесаться. Мысль об этом назойливо свербила в голове, временами начинали мерещиться кусачие насекомые, компанией проникшие к ранам и переползающие теперь от коросты к коросте. В определенном смысле Виктор был даже рад дежурству. С этим нестерпимым зудом он вряд ли сумел бы уснуть. Ходьба приносила некоторое облегчение. Кроме того, он чувствовал, может быть, даже знал, что события начнут разворачиваться очень скоро. Вероятнее всего — еще до восхода солнца. Ночь вокруг домика сгустилась, справа и слева час за часом скапливалось невидимое войско. Кони, украшенные зловещими эмблемами, в нетерпении били копытами, молчаливые всадники нервно теребили плетеные уздечки, то и дело притрагиваясь к рукоятям мечей. Момент атаки еще не настал, но он был уже не за горами. Гонец с приказом о начале наступления приближался к финишу, язык горниста облизывал пересохшие губы. Все тот же затаившийся хищник, полутигр и получеловек, успел вырвать чеку; когти, сжимающие круглый снаряд, медленно разжимались…

Маршрут донора проходил по затемненному периметру вдоль стены здания. Прожекторы светили чуть дальше, заливая неестественно белым сиянием живую, в рост взрослого человека изгородь и чугунную острозубую оградку. Только теперь Виктор в достаточной мере оценил относительную прозрачность этих препятствий. Подкрасться к дому незаметно было действительно очень непросто. Просматривая все вокруг в радиусе пятидесяти шагов, сам он постоянно оставался в тени, а песчаная дорожка позволяла перемещаться совершенно бесшумно.

Несколько минут посидев на крылечке, Виктор проверил запертую дверь, пошевелил в кармане связку ключей и снова двинулся в обход — на этот раз против часовой стрелки. Не ради какой-то премудрой цели, а просто так — в угоду разнообразию. Несколько кругов по часовой стрелке, несколько против. Виктор нахмурился. Он делал очередную попытку взглянуть на ситуацию трезво. Разрушенный экран, перекошенная событийность — все это успело утрястись и улечься в возбужденном сознании. Сейчас он попробовал воссоздать масштабы того, что могло произойти в ближайшие часы…

Заслышав внезапный шорох, донор остановился, как вкопанный. Задержав дыхание, осторожно поднял автомат. Звук был слишком незначителен, чтобы обеспокоить его всерьез, но, очертив мушкой далекую ограду, он лишний раз проверил свою боеготовность, проведя мини-тренаж изготовившихся к стрельбе рук. Ящерица… Наверняка только ящерица. Ствол «беретты», помедлив, опустился вниз.

Итак, что все-таки может произойти? Землетрясение с цунами исключаются, вирусные заболевания тоже, но что тогда? Новый визит посланцев Графа? Но это уже было. И тогда он провел всего пару часов в мастерской Майкла. Здесь же близились к концу вторые сутки. Разница существенная, это очевидно. Не будет ли она столь же существенной в значимости событий?..

Виктор поежился. Какой чудовищной чертовщины им ожидать в этих богом забытых песках? Налета бомбардировщиков, атомного удара?.. Или теория прямой зависимости амплитуды и времени все-таки ошибочна? Как бы хотелось в это верить!

Виктор задрал голову. Небо, как нарочно, заволокло плотными тучами. Лишь отдельным безудержно храбрым звездам удавалось прокалывать лучиками темную пелену, но ни планету, ни даже крохотную пустыню они, разумеется, осветить не могли. Рука донора вновь потянулась к груди, одумавшись только в самую последнюю секунду, когда пальцы дернули повязку. Терпеть! Нужно терпеть!.. Виктор прикусил нижнюю губу и повернул обратно.

Вероятно, они увидели друг друга одновременно. Виктор как раз поворачивал за угол. Зевая, он утер выступившую слезу и звонко сомкнул челюсти. Зевок был скомкан, сладостную истому как ветром сдуло. Черная фигура прижималась к стене за водостоком, следя за приближающимся дежурным. Конечно же, это не Сэм, решивший подшутить, — тогда кто же?.. Донор и не думал останавливаться. Паника еще не паника, если она не отражается на внешнем поведении. Все с той же беспечностью он покосился вправо на шипастый кустарник живой изгороди, на металлические зубцы ограды. Нигде никаких следов, ветви кустарника не смяты и не поломаны. Откуда же взялся этот призрак?.. Виктор чуть замедлил шаг. До человека, прячущегося за водостоком, было рукой подать. Внутренне сжавшись, Виктор продолжал озирать пустыню, готовый в любой момент открыть огонь.

Стало быть, они уже здесь. Неизвестно каким образом перемахнули через кустарник и облепили дом со всех сторон. Или это не «они», а всего-навсего «он»? Первенец, за которым последуют остальные? А может, и вовсе просто случайный ночной путник? Натянул на тело водолазный костюм и завернул на огонек… Однако очень уж гладко одет и дышит бесшумно. Может, вообще задержал дыхание? Боковым зрением и слухом Виктор целиком теперь устремился к затаившемуся противнику. В том, что это противник, он уже ничуть не сомневался. Куда больше его интересовала цель этого человека или тех, кто его послал. Играя в ту же беспечность, Виктор неспешно развернулся и зашагал назад. Спиной он явственно чувствовал взгляд незнакомца, хотелось сжаться в комок, прыжком броситься в сторону словом, сделать что-нибудь, только не ждать неизвестности. Не выдержав мук, он снова остановился. Лучше все-таки держать гостя в поле зрения. И если тот швырнет какой-нибудь стальной пакостью, можно будет по крайней мере заметить замах и вовремя пригнуться. Стрелять этот призрак вряд ли станет. Тишина в его интересах. Иначе выстрелил бы давно.

Несколько запоздало Виктор подумал о сигнализации. Разумеется, чертова электроника не сработала! Ни те камеры, размещенные возле дороги, ни оптические датчики у забора. Может, не ждать неприятностей, а поднять автомат и разрядить в эту тень полрожка? Чего, кажется, проще?.. Не к месту вдруг вспомнилась заповедь, которую любил повторять его умерший в госпитале друг: «Превыше закона — любовь, превыше справедливости прощение». Друг неизменно выдавал и свою собственную интерпретацию заповеди: «Сомневаешься — не стреляй. Дрожит рука — не добивай». И там же, в госпитале, к Виктору, нет-нет, да и заскакивала в голову паскудная мыслишка, что вот, мол, благодаря этой елейной сладкоглупости, друг и схватил пулеметную очередь поперек груди. А был бы тверже, остался бы жив…

Решение пришло неожиданно, и Виктор немедленно ощутил облегчение. Не поворачивая головы, он чуть приподнял «беретту».

— Не шевелись, дружок! Одно движение, и ты покойник.

Левая рука слушалась его с трудом, и все же он заставил ее нашарить на поясе рукоять револьвера и большим пальцем взвести курок. Когда начинаются великие потрясения, одного ствола может оказаться недостаточно. Прятавшийся до сих пор человек проявил внезапное миролюбие.

— Я не враг, можешь успокоиться, — оторвавшись от стены, он шагнул навстречу. Виктору показалось, что говорит незнакомец с акцентом. Одет был мужчина во все черное, и даже на голове у него красовалась черная шапочка. Немудрено, что в таком обмундировании он успел перегреться. По смуглому лицу гостя стекали капельки пота.

— Я же сказал, не двигайся… — Виктор вздрогнул. Выстрел ударил оглушительно громко, и первой его мыслью было, что стреляли в него самого. Лишь мгновение позже он сообразил, что сработала «беретта». Донор мог бы поклясться, что не прикасался к курку, тем не менее спуск произошел, боек продавил латунный капсюль, и пуля с грохотом покинула ствол, пробив бок незнакомца и уложив его на землю. Подчиняясь интуитивному посылу, Виктор упал на колено и обернулся. Еще одна черная фигура летела на него в прыжке. Отработав в одиночном режиме, «беретта» молчала, и выручил его револьвер. Сухое пламя осветило лицо атакующего, человек с хрипом изломился в воздухе, рухнув возле ног Виктора. В руке лежащего донор разглядел нож. Наверху зазвенело рассыпающееся стекло, ночь наполнилась свистом пуль, но выстрелов не было слышно. Люди, подобравшиеся к дому, пользовались глушителями.

— Вилли! Ты жив?

С крыши вслепую веером полоснули пулеметные трассы. Пробудившийся Сэм, не протерев толком глаза, уже давал нападающим сдачи.

Пригнувшись, Виктор бросился вдоль стены. Прямо над головой лопнул один из прожекторов, его обожгло раскаленными осколками. С каждым новым выстрелом вокруг темнело. Довольно умело атакующие расправлялись с источниками света.

На крыльце Виктор разглядел двоих. Обряженные в ту же черную униформу, они остервенело ломали дверь. Судя по всему, делать это они тоже умели. Передернув затвор, Виктор вскинул автомат. У этих двоих не было ни единого шанса, и тем большим было его изумление, когда он понял, что нерасчетливо длинной очередью не зацепил ни того, ни другого. Один из взломщиков успел вжаться в дверной проем, второй, упав на деревянный настил, проворно скатился по ступеням и, едва остановившись, тут же открыл пальбу. Виктор видел огненные вспышки, но выстрелов по-прежнему не слышал. Юркнув за угол, он огляделся, с ужасом увидев, что из дюжины фонарей и прожекторов продолжает гореть один-единственный. А чуть позже, тщательно прицелившись, он разбил его вдребезги револьверным выстрелом. Мгла окутала дом. Трассирующие высверки очередей Сэма были не в счет. А он уже бежал. Отпущенных ему мгновений было достаточно для выполнения задуманного. С силой толкнувшись, он подпрыгнул, рыбкой перелетев через живую изгородь. Действительно, если это смогли нежданные гости, почему бы не исполнить ему?.. Животом он все же проехался по колючим веткам, а на землю упал и вовсе неудачно. Раненая грудь взорвалась ожившей болью, всплеском ей вторила потревоженная нога. Автомат он выронил в прыжке, теперь все его вооружение состояло из револьвера. На всякий случай Виктор все же обшарил пространство вокруг себя, но, увы, по всей видимости, «беретта» осталась по ту сторону изгороди. Вместо автомата пальцы его внезапно нащупали пластиковую длинную жердь. Вот и объяснение тому, каким образом ночные посетители сиганули через препятствия с сигнализацией. «Кузнечики хреновы!» — Виктор пополз вдоль кустов. Все, что ему было пока ясно, это то, что навестившие их ребята не служили у Графа. Почерк профессионалов при некотором усилии способен определить и дилетант. По крайней мере в данном случае ошибиться было сложно. Оттого-то и задал он драпа. Там, возле дома, с ним разделались бы в два счета. Здесь у него появлялся шанс. Те двое на время потеряли его из виду, и этой крохотной передышкой Виктор намеревался воспользоваться.

В полной темноте он продолжал ползти в сторону ворот. Песок шуршал под грудью, мерзко похрустывал на зубах. Приглушенно отплевываясь, Виктор спешил. Спешил, хотя и сам в точности не знал, что собирается предпринять. Первоначальное намерение унести ноги подальше пришлось с сожалением забраковать. Он втянул в этот пожар Сэма, а тому, по всей видимости, приходилось сейчас туго. Пулеметный грохот смолк, из дома донеслись крики, — нетрудно было догадаться, что на втором этаже происходит серьезная потасовка. Впрочем, в какой-то степени это тоже обнадеживало. Этим людям, обряженным в черное трико, они нужны были живыми. Зачем — другой вопрос. Главное — они не собирались убивать Сэма Гордона. По крайней мере — так сразу.

— Держись, Сэм! Держись, дружище! — Виктор неловко перевернулся на спину. Раны на теле снова горели, но ему было не до них. Именно он первопричина всего случившегося, ему и устранять эти беды. Конечно, можно было бы попытаться улизнуть в пустыню, но угомонятся ли гости, не укокошив сперва хозяина? В этом Виктор совершенно не был уверен. А значит, приходилось опять рисковать.

— То, что нам мешало, то нам теперь поможет, — он уныло улыбнулся, подумав, что сказанное напоминает фразу из какого-то фильма. Название и сюжет он припомнить не мог, но в памяти всплыло лицо героя — горбоносое, улыбчивое. Кажется, фильм был комедийным…

Шумно дыша, Виктор зашарил по карманам. Куртка и брюки принадлежали Гордону и были сшиты из того же жестковатого кевлара. Работая в основном одной рукой, он выгреб ворох каких-то бумажек, огрызок карандаша и пару плиток печенья. В конце концов нашлось и искомое — металлическая дешевая зажигалка.

— Вот и прекрасно! — скомканные бумажки Виктор сгреб в компактную кучку под шипастым кустом и энергично защелкал крохотной клавишей. С четвертой попытки сноп искр воспламенил фитиль, огонек весело сбежал на бумажное костровище, прибавив в росте, игриво принялся лизать нижние ветки. Виктор не сомневался, что разгоревшаяся изгородь отвлечет неожиданных гостей, другое дело — сумеет ли он сам воспользоваться их замешательством? Да и ощутят ли они это самое замешательство?..

Помогая огню, Виктор подносил зажигалку к веткам, поднимая ее выше и выше.

— Замерз, дружок?

Зажигалка выпала из дрогнувшей руки, и в тот же момент чья-то нога придавила Виктора к земле.

— Пойдем в дом, приятель. Там и согреешься, — чужой каблук поерзал по пояснице, что, по-видимому, означало приглашение.

— Как же я пойду, если ты взгромоздился мне на спину?

Каблук исчез, сильная рука за ворот потянула вверх, ее более проворная товарка скользнула вдоль пояса, движением фокусника выхватив из-за ремня револьвер.

— Других игрушек при себе нет?

— Поищи лучше. Может, что-нибудь найдешь…

Человек развернул Виктора к себе лицом, стальными пальцами стиснул раненое плечо.

— Да ты никак ранен? — губы его искривила усмешка. Пальцы переминались на плече, словно выискивая наиболее уязвимую точку.

— А ты никак садист? — в тон ему пробубнил Виктор. Пальцы тут же убрались с плеча, но только для того, чтобы, сжавшись в кулак, гвоздануть его под ребра. Донор упал на колени.

— Ну-ну, будь мужчиной, — чужая рука вновь помогла ему подняться, грубовато подтолкнула к воротам. — Двигай, дружок. Нам уже открыли…

Сэма привязали к стулу, выставленному посреди комнаты. Рядом на столике горела свеча, и тут же россыпью валялись какие-то спицы. В комнате находилось еще трое. Двое расположились у окон, третий, вероятный лидер компании, сидел в кресле напротив Сэма.

«Быстро они, однако, устроились!» Виктор полетел на пол от крепкого толчка в спину.

— Ага, вот и второй! — мужчина в кресле явно обрадовался. Был он светел волосом, крючковатый, изогнутый книзу нос его имел свойство трепетать ноздрями при каждом слове. Но более всего поразили Виктора его глаза — пронзительно ясные, пугающие некой умело скрываемой сумасшедшинкой. Первый же взгляд светловолосого моментально связался в мозгу Виктора с горящей свечей и спицами. Самым недвусмысленным образом их собирались пытать в этом доме!.. Догадку его немедленно подтвердил возглас Гордона:

— Представь себе, этот изверг специально таскает с собой спицы. И знаешь, для чего? Для того, чтобы…

Один из стоящих у ока стремительно развернулся, выбросив вперед обтянутый перчаткой кулак. Голова Сэма мотнулась в сторону. Виктор услышал, как лязгнули его зубы.

— Готов спорить, это орлы Моссада, — прохрипел неукротимый Гордон. Знакомые манеры…

Богатырь у окна проворно поднял руку, но светловолосый остановил его властным движением.

— Пусть выскажется.

— А я уже все сказал, — Гордон сплюнул сукровицей. — Ничего не имею против разведок, на какие бы страны они ни работали, только больно уж тошнотные у вас всех приемчики.

— Разве не вы сами нас вынуждаете на это? — с ласковой назидательностью осведомился светловолосый. Крупная голова его по-птичьи склонилась на бок. — Двое моих людей только что погибли, еще один ранен как я должен с вами разговаривать после этого?

— Приличные гости, прежде чем войти, стучатся. А в три часа ночи стучатся с особенной вежливостью…

Заметив всполохи за окном, светловолосый встрепенулся.

— Это еще что такое?!

Костлявый кулак вновь ткнулся Виктору между лопаток.

— Этот подонок успел подпалить кусты.

— Надо было потушить!

Человек за спиной Виктора смущенно прикашлянул, сознавая свою оплошность, не очень уверенно попробовал оправдаться:

— Ничего. До города путь неблизкий. Никто не заметит зарева.

Светловолосый поморщился. Сунув руку за пазуху, игривым движением достал фото, изображением вниз выложил на стол.

— Хорошо, не будем тянуть резину. Раз уж все здесь, приступим к делу.

— Только, если можно — без этих чертовых спиц!..

Светловолосый с интересом посмотрел на Сэма.

— А это уже будет зависеть от вас, дорогие мои! Временем, надо заметить, мы ограничены, поэтому советую отвечать быстро и откровенно, остротами особенно не увлекаясь.

Сэм Гордон улыбнулся разбитыми губами, бодро подмигнул Виктору.

— Угадай, кто из нас на том фото?

Виктор вздохнул. Угадать было несложно. Гордон же покровительственно кивнул светловолосому.

— Ладно, выкладывайте свои карты. Нечего тут темнить. На фото, скорее всего, он, а вернее, похожий на него человек. Могу заявить сразу: ни в каких президентов мы не стреляли и бомбы в правительственных машинах не взрывали.

Начало беседы разведчику не понравилось. Перевернув фотографию, он мельком показал ее Сэму и тут же протянул Виктору.

— Лучше признай сразу, что это ты. Иначе беседа наша затянется до утра, и боюсь, что без помощи спиц нам не обойтись.

Виктор покрутил фото в руках, пожав плечами, вернул светловолосому.

— Действительно похож. Даже очень.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Другому вы не поверите.

Сэм Гордон качнулся на своем перекрученном веревками стуле и нервно хохотнул:

— Черт подери! А ведь пожалуй нас запросто переправят в Израиль! Каким-нибудь дипломатическим багажом…

— Зачем? — поинтересовался Виктор.

— Чтобы в подробностях ознакомить с технологией современного допроса. — Гордон вздохнул. — Не люблю я эти штучки! Самое скверное, что ничего не докажешь. И все только из-за того, что какой-то паскудник оказался на тебя похожим!..

— Скорее уж виноват Борхес, — Виктор повернулся к сидящему в кресле. — Но ведь существуют еще отпечатки пальцев, иные неотъемлемые признаки. Прежде чем отправлять нас на тот свет, проверьте все как следует! Я говорю банальные вещи, но факт есть факт — вы взяли не тех, кого нужно!

— Мне кажется, вам стоит рассказать, кого вы ищите, — вставил Гордон. — Помочь мы вам навряд ли сумеем, но представить собственное алиби попытаемся.

Щеки светловолосого пошли пунцовыми пятнами. Фотографию он снова спрятал за пазуху.

— Что ж, побеседуем на ином, более доступном вам языке. А для затравки подброшу вопрос. Речь пойдет об организации «Черная пантера», вы оба прекрасно знаете, что это такое. Так вот, меня крайне интересует ее левое крыло. Имена лидеров, их планы, касающиеся стран Южной Америки. В особенной степени это относится к колумбийскому оружию и колумбийским наркотикам. После убийства наших людей в Сан-Винценто…

Его прервал хохот Гордона. Связанный по рукам и ногам, Сэм раскачивался на стуле.

Упреждая ярость светловолосого, Виктор шагнул вперед.

— Эй, ты! Не знаю, кто ты там по званию — капитан или майор, но давай попробуем обойтись без кулаков.

— Господи! Ну надо же! — продолжал приговаривать Гордон. — Так вляпаться!..

— Сэм, прекрати, — Виктор взглянул на светловолосого с некоторой надеждой. — Я понимаю, вы гоняетесь по всему свету за террористами и вам не до шуток. Наверное, вы неплохо работаете, но на этот раз вы сели в лужу. Ни я, ни Сэм подобными вещами никогда не занимались.

— Да он вообще русский! Пойми, осел ты этакий! — выкрикнул Гордон и выкриком этим все испортил. Хотя, может быть, и портить особенно было нечего. Скорее всего, красноречие Виктора светловолосый хладнокровно пропустил мимо ушей.

— Русский? — на губах его заиграла ядовитая усмешка. — Просьбу о кулаках я, пожалуй, приму к сведению. Хотя за тех двоих, а ведь это ты их пристрелил? — так вот за этих двоих я с удовольствием нарезал бы из тебя ремней. Однако с подобными забавами успеется. Начнем с пары невинных уколов.

— Все ясно, — Гордон закивал головой. — И честно говоря, это лучше, чем спицы.

— Если ты немедленно не заткнешься! — светловолосый с перекосившейся физиономией склонился над Сэмом. Дыхание его с шумом рвалось из груди, продолжить угрозу он не спешил. Сейчас, поднявшись на ноги, он оказался настоящим гигантом. Худой и скрюченный Гордон рядом с этим человеком напоминал костлявого подростка.

— Как скажешь, босс, — бывший донор смиренно качнул головой.

— И все-таки вы совершаете большую ошибку!

Рука стоящего позади человека стиснула Виктору раненое плечо, но он ударом сбросил ее вниз. В ту минуту, когда он оборачивался, вторая рука охранника наотмашь хлестнула его по лицу. Почти не напрягаясь, человек провел подсечку, и Виктор со стоном повалился на пол.

— Чего проще — бить раненого! — с пафосом прокомментировал Сэм и тут же получил свою порцию. Судя по всему, время мирных переговоров миновало. Все тот же охранник, нагнувшись над Виктором, быстро закатал ему рукав.

— Странная на нем одежка, шеф! Сдается мне, это самый настоящий…

Виктор не дал ему договорить. Ударом ноги в грудь он отшвырнул агента Моссада к стене. И в ту же секунду справа и слева загремели выстрелы. Агентов не спасла и профессиональная скорость. Человека, стоявшего у ближайшего окна, прошило очередью в нескольких местах, и, истекая кровью, он рухнул на ковер. Его коллега, караулящий у противоположного окна, успел поднять пистолет с глушителем и дважды выстрелить, после чего его постигла та же участь. Когда умер светловолосый, Виктор и вовсе не заметил. Разведчик лежал на извивающемся Сэме, в затылке его багровела рана.

— Вилли! Освободи же меня наконец! — все в том же скрюченном положении Гордон силился сбросить с себя убитого гиганта.

— Между прочим, он спас тебе жизнь, — Виктор торопливо подполз к напарнику. — Все, кто стоял, отправились на тот свет.

— Вилли!..

По глазам Сэма Виктор догадался об источнике угрозы. Так уж само собой получилось, что, оборачиваясь, он подхватил с пола пригоршню спиц. Охранник, которого он ударил ногой, целился в них из револьвера. С воплем Виктор швырнул в него спицы и метнулся в сторону. Лицо опалило близким пламенем, выстрел ударил по ушам. Следующее, что ему подвернулось под руку, была тяжелая ваза, и ее он тут же отправил вслед за спицами. Трудно сказать, что тому послужило причиной, — продолжающийся ли обстрел, удар ли Виктора ногой в грудь, но, выпустив подряд три пули, агент Моссада попал в цель один-единственный раз. Угодившая ему в лоб ваза погрузила разведчика в беспамятство ровно на пару секунд. Тряся головой, он вновь силился поднять револьвер. Продолжая извиваться на опрокинутом стуле, Сэм бессильно ругался:

— Вилли! Да сделай же с ним что-нибудь! Этот придурок угодил мне в ногу!

Вняв мольбе сотоварища, Виктор сделал. А вернее, это сделали те, что все еще поливали здание щедрым потоком пуль. Свет в комнате погас, и Виктор тут же метнулся вперед. Везение перемешалось с невезением. О тут же споткнулся о чье-то тело, полетев на пол. Падение спасло ему жизнь. Моссадовец был опытным воякой, и, реагируя на темноту по-своему, тут же выстрелил в сторону Виктора. Пожалуй, не случись этого падения, Виктор был бы уже мертв. Но обстоятельства обернулись иначе, и, лежа на ворсистом ковре, Виктор подивился тому, что некий неведомый ему счетчик бесстрастно дал знать, что выстрелов больше не будет. Свой пистолет моссадовец, должно быть, обронил, револьвер же, принадлежавший Виктору, добросовестно выпустил все шесть зарядов.

— Ну, держитесь, сукины дети!.. — хрипло дыша, израильтянин двинулся в сторону Сэма. Виктора он, по всей видимости, посчитал мертвым. Грохот же за окном агента ничуть не волновал, его задача заключалась в том, чтобы уничтожить террористов, и эту задачу он стремился довести до логического конца любой ценой. На какое-то мгновение Виктору даже стало его жалко. Кой черт их принес сюда? Почему столь безапелляционно они уверовали в схожесть какой-то фотографии? И молодчики возле дома, и эти тренированные ребята все они волею судьбы оказались марионетками в руках разъяренной событийности…

Стараясь не дышать, Виктор осторожно пополз следом за агентом. Глаза уже привыкли к темноте. Багровые отблески догорающего кустарника плясали на стенах, и тень перемещающегося на четвереньках человека напоминала крадущуюся рысь. Виктор почти не сомневался, что моссадовец вооружен. Какое-нибудь холодное оружие вроде ножа или кастета… Дожидаться развязки он не стал. Рывком поднявшись, донор пнул разведчика что есть силы — под ребра и по рукам, пытающимся прикрыть голову. Сэм, до поры до времени затаившийся в полумраке, присовокупил к его ударам еще один. Связанные ноги сработали наподобие тарана, угодив по затылку моссадовца. Охнув, тот отлетел к креслу и затих.

— Я так и понял, Вилли, что ты хитришь, — пробубнил Сэм. — Ей-богу, мы с тобой хитрые парни.

Нащупав на ковре нож, Виктор торопливо расправился с веревками, стягивающими напарника.

— Хитрым парням все еще не везет, — ответил он. — Уверен, там за окном Граф и его люди.

— Ничего. Справились с одним противником, справимся и с другим. Ты, кажется, уже понял — когда неприятелей слишком много, это не так уж плохо.

— Да. На этот раз они сшиблись лбами.

Сэм, лицо которого казалось багровым в отблесках разгорающейся за окном изгороди, залихватски хлопнул его по плечу.

— Осмотри здесь все. У этих ребят пистолеты с глушителями, у самого окна мой пулемет. А я бегу наверх к своему главному калибру. — С охами припадая на раненную ногу, он тронулся к выходу из комнаты. Уже возле дверей оглянулся. — И мой тебе совет: не поднимай головы выше уровня подоконника. Вот когда на улице полыхнет по-настоящему, тогда высовывайся и наблюдай. Сэм Гордон покажет тебе пару фокусов, о которых эти прохвосты и не подозревают.

Минутой позже Виктор с пистолетами в руках крался по коридору. Обещанных сюрпризов Сэма он решил не дожидаться. Только что молодчики Графа прекратили стрельбу, и означать это могло только одно: вволю натешившись грохотом, они набрались наконец мужества, дабы предпринять попытку проникнуть в дом. Кто знает, возможно, это им уже удалось… Под ногами хрустнуло стекло, и Виктор досадливо поморщился. Увы, бесшумного ниндзя из него не получится. Эти ребята — большие любители крошить стекла. Разумнее было затаиться и ждать.

Приблизившись к дверному проему, он все же не удержался и выглянул.

Живая изгородь догорала, однако сумерки и без того уже отступали перед приближающимся рассветом. В сером полумраке Виктор без труда разглядел сгрудившиеся за воротами машины. Штук шесть или семь. Значит, приехало человек двадцать или тридцать — целая армия против пары бойцов. Однако и возросшее количество противников бандитов, должно быть, смутило. Именно присутствие моссадовцев заставило их столь упорно обстреливать дом. Как и в том, первом их столкновении, когда они атаковали мастерскую Майкла, пуль мафиози не жалели.

Заслышав скрип ступени, Виктор отпрянул в сторону. Где-то наверху лязгал гранатометом Сэм. О тишине он не очень-то заботился, и человек, поднявшийся на крыльцо, конечно же, его слышал. Затаив дыхание, Виктор прижался к стене. Вошел не один человек, как он ожидал, а трое. И одновременно кто-то начал выламывать в соседней комнате раму.

— Ах, стервецы! — Сэму, очевидно, доставляло удовольствие комментировать события. — И ведь никаких угрызений совести! А я, может быть, год этот дом отстраивал! Своими собственными руками!..

Должно быть, он швырнул за окно гранату. Гулко ударил взрыв, в воздухе закружилась песчаная пыль. Короткая вспышка разрыва позволила разглядеть пригнувшиеся фигуры двоих. Они не спешили бежать вверх по ступенькам, что-то настораживало их. Возможно, проклятая событийность помогала им и здесь, обостряя чувствительность бандитов, незримо ощущавших близость заклятого врага.

Виктор выстрелил. Сначала в того, что стоял ближе, а потом и в дальнего. Не издавая театральных стонов, оба ничком повалились на пол. После недавнего грохота выстрелы прозвучали игрушечными хлопками. Все могло бы обойтись тихо, но пронзительно заблажил тот третий, что задержался на крыльце. Разобравшись в случившемся, он, должно быть, смертельно перепугался. Вскинув автомат, бандит ударил в дверной проем длинной очередью. Поливая огнем пространство прихожей, он вопил до тех пор, пока, вслепую выставив руку, Виктор дважды не нажал курок. Горланящего стрелка сшибло с крыльца на землю. Судорожно корчась на песке, он умудрился выпустить еще пару очередей — одну прямиком в небо, другую в направлении сгрудившихся машин.

Не дожидаясь, когда вновь начнется разгул пулеметных страстей, Виктор метнулся к убитым. Попавшийся под руки коротенький автомат он, не рассматривая, перебросил ремнем через плечо. Зашарил в поисках подсумка с магазинами, но ничего не нашел. И в этот момент заговорила тяжелая артиллерия Сэма. Невзирая на рану в бедре, приятель все-таки сумел справиться с гранатометом. Крохотная комета, прочертив крутую траекторию, вонзилась в скопище машин, взметнув к небесам жаркий клуб пламени. На землю посыпались куски искореженного металла. Даже здесь, на почтительном расстоянии, Виктор ощутил горячее дыхание превращенных в плазму бензобаков. В самом эпицентре температура, должно быть, достигала сумасшедших отметок. Машины воспламенялись одна за другой, подпрыгивая при взрывах топливных емкостей и моментально окутываясь огненными языками. Виктор ничуть бы не удивился, если в свою очередь подпрыгнуло бы и заполыхало их двухэтажное здание. Жар становился все более невыносимым. Проведя ладонью по щеке, он обнаружил, что она мокрая от пота. Так или иначе, но Граф получил крепкий отпор. Сэм же, по всей видимости, не собирался успокаиваться. Вслед за первой он послал еще пару гранат, вызвав настоящий переполох в стане врага. Отстреливаясь, бандиты уходили в пески — и уже не ровными цепочками, а беспорядочными горстками — по двое, по трое. С одобрением взирая на суету отступающих фигурок, Виктор послал им вдогонку несколько очередей. Теперь противник спасался бегством уже по всему фронту. Притворив дверь, донор задвинул массивный засов и, вновь споткнувшись о распростертые тела, поспешил наверх.

— Сэм! — заорал он. — Как ты там?

— Порядок! Лети сюда, сынок, тебе откроется волнующая картинка.

Однако полюбоваться заревом им не удалось. Видимо, Граф привез с собой снайперов. По ним открыли прицельный огонь издалека, и пришлось опять прятаться, прижимаясь животом и щекой к усыпанному стеклом полу. И, конечно же, Виктор немедленно порезался.

— Что за бардак они тут развели!.. — Сэм яростно ругался. При свете догорающих автомашин, стараясь не вставать, Виктор перевязал ему ногу. Такие ранения в его родном взводе называли чистыми. Пуля прошла навылет, не задев ни костей, ни кровеносных артерий. Входное и выходное отверстия были одинаково крохотными. При наличии элементарных медикаментов подобные прострелы вылечивались практически за неделю. Сэм, однако, пребывал в состоянии бешенства. От его медлительного добродушия не осталось и следа. Время от времени он пробовал пристроить ногу удобнее и на вспышки боли реагировал щедрым потоком ругательств. Многие словечки Виктор слышал впервые, а потому держал ушки на макушке. Не то чтобы ему импонировала интонация крепких фраз, но «черный сленг» — он знал по опыту — оказывался в иных ситуациях просто незаменим. Первый учебный курс Виктор прошел еще на родине, когда по юношеской наивности пытался изъясняться с некоторыми из особо отпетых граждан на нормальном человеческом языке. В лучшем случае его попросту не понимали, частенько поднимали на смех, а иногда брали в оборот, как любят брать в оборот иные червивые души неотхлестанных жизнью «вьюношей». В подобном, порой совершенно неосознанном посягательстве первых на последних проявлялась, вероятно, тысячелетняя, успевшая перекочевать в гены и кровь ненависть неимущих ко всему, что хоть как-то претендует на схожесть с имущими. Владеть речью — значит, тоже быть имущим и перекрашиваться в белую ворону. Таких соплеменники не любят, недрогнувшей рукой вычеркивая из списка своих. Настоящий неимущий просто обязан ругаться. То есть, у него есть и другие обязанности, но данное качество вернее всего выделяет его среди прочих, а правильнее сказать, объединяет с этими самыми прочими. Так рассуждает многочисленная стая неимущих, и, честное слово, их можно понять. Такова разбитая судьба этих людей — разбитая чаще всего в раннем младенчестве, таково их украшенное синяками и шрамами прошлое. Говорящий иносказательно, с подозрительной гладкостью, по их мнению, этих шрамов не имеет. Стало быть, некто прямолинейно-крепкий, разумеется, свой, обязан исправить положение посредством все тех же легко наносимых синяков и ссадин. Легкий грим, и с человеком можно уже общаться. Эмигранту, угодившему в места, лишь отдаленно напоминающие райские, виртуозная ругань пригождалась вдвойне. Способность ответить в любой момент колким словечком зачастую спасала от уличных приставал. В случайных компаниях одно-единственное грамотно или неграмотно составленное предложение могло занести человека как в черный список, так и в список лиц привилегированных, почти своих…

— Спрашивается, какого черта он выпалил в меня, если рядом находился ты?! — продолжал яриться Сэм. — Кажется, мой-то экран в полном порядке! Или я не прав? Да… Везунчик, нечего сказать! Простреленное бедро, полуразвалившийся дом… — внезапно оборвав себя, он взглянул на Виктора совершенно трезвыми глазами.

— Надеюсь, ты запер внизу дверь?

Виктор кивнул.

— Запер-то запер, только что толку. Окна расположены низко, если что, они ворвутся через них.

— Низко, да не очень, — Сэм подмигнул ему и шепотом торопливо заговорил: — Пока я тут сокрушаюсь, аккуратненько пробегись по всем комнатам. Проверь, где что, а заодно собери оружие. Только будь осторожен. Есть у меня одно опасение… Да и эти парни, похоже, не собираются так просто убираться.

— Значит, будем готовиться к осаде?

— А что нам еще остается делать?

— Думаешь, долго мы таким образом продержимся?

— Сэр! Не паникуйте раньше времени! — Гордон улыбнулся. — У малыша Сэма в запасе еще вдоволь сюрпризов для наших гостей.

— Я вижу, Горди-один действительно хлебосольный хозяин. Однако подобное гостеприимство может кое-кому выйти боком.

— Только не нам, дружок. В этом не сомневайся! Ну, а станет совсем невмоготу, воспользуемся лазом и смоемся отсюда к чертовой матери.

Сэм был полон оптимизма, и Виктору это пришлось по душе.

— Как нога, командир?

— Потерпит. Давай вниз и не разглагольствуй!

Виктор подчинился. Собственно говоря, он был не против встать под начало Сэма Гордона. Пусть покричит и покомандует. Куда хуже, когда соратники пасуют и угрюмо мозолят взглядами потолок. Утерявший присутствие духа — неважный партнер. Именно про таких толкуют, — мол, с ним бы в разведку ни ногой…

Виктор встрепенулся. Кстати, о разведке! Надо бы осмотреть тех парней. Кроме пистолетов с глушителями, у них могло найтись кое-что поинтереснее.

Спустившись в прихожую, он еще раз проверил дверь и без особой брезгливости обезоружил лежащих на полу бандитов. К виду обагренной кровью и ранами смерти, он давно привык. А правильнее сказать — еще не отвык. Мирное время — лекарь довольно вялый. Если сходу не погрузиться в какое-нибудь увлекательное занятие, не найти себя в подходящей профессии, то образы войны — оскаленные, синелицые, мертвенно шепчущие о чем-то своем — будут преследовать долго. Наверное, это и есть тихое помешательство когда вакуум тоскливого быта заполняет все та же война. Виктор давно пришел про себя к выводу, что именно войны в большинстве случаев плодят людское сумасшествие. Остаться нормальным человеком, перенеся ужас узаконенного смертоубийства, невозможно. Из-под пуль и бомбежек люди выходят с множественными внутренними травмами. Ассимилироваться среди гражданского населения им более чем тяжело. Мир пороховой гари и стонов умирающих перелопачивает настолько, что вернуться обратно самостоятельно, БЕЗ ПОСТОРОННЕЙ ПОМОЩИ они уже не могут. С равнодушной ленцой мирный быт хлещет по щекам, приводя в чувство, но на деле лишь переполняет непониманием настоящего, заражая дрожью перед надвигающимся пустым будущим…

Еще одного помощничка Графа он обнаружил застрявшим в оконном проеме. Бедолага почти влез в комнату, когда рванувшая позади граната исполосовала его спину осколками. Этот мертвец оказался более запасливым. Помимо автомата Виктор изъял у него тяжелый подсумок с магазинами.

В комнату с моссадовцами он не вошел, а с осторожностью заглянул. И тотчас встретился взглядом с глазами тяжело дышащего человека. Тот сидел, привалившись спиной к опрокинутому столику, тонкими пальцами теребя душащий его ворот. Ему было не сладко, тем не менее, заметив Виктора, он сделал над собой усилие и стал медленно поднимать пистолет. Он был в самом деле плох, — на это простейшее действие у него ушло секунд десять. Автомат Виктора давно смотрел в лицо израильтянину.

— Дурачина, — донор опустил оружие. — И чего бы тебе сразу не разобраться, в кого стрелять, а в кого нет.

— Уходи! — пистолет в руке моссадовца дрожал. Не дожидаясь, пока разведчик спустит курок, Виктор шагнул в коридор и прикрыл за собой дверь.

— Дурачина, — еще раз повторил он. О том, чтобы добить моссадовца, Виктор даже не подумал. Человек умирал, и умирал ни за грош. В свои последние минуты он заслуживал только участливого сострадания.

Сэма Виктор застал переговаривающимся с кем-то по рации. Темная антенна была выдвинута во всю длину, но слышимость все равно была скверная.

— Ты все понял, Фрэнк?.. Да, кажется, мы вляпались основательно. Очень бы не хотелось ввязывать в это дело полицию, но без ее помощи нам, пожалуй, не обойтись. Свяжись с кем-нибудь из твоих знакомых, кому можно доверять, и разъясни ситуацию… Все! До связи!..

— Ай-яй-яй! — Виктор укоризненно покачал головой. — Храбрец Сэм Гордон обращается за помощью?

— Храбрец Сэм Гордон — ко всему прочему — еще и малый неглупый. То, что парни Графа не сдвинулись до сих пор со своих позиций, не сулит ничего доброго. Скорее всего, они запросили подмоги. Есть у меня такое подозрение… А коли так, то отчего же и нам не выкинуть подобный финт? Сэм с усмешкой оглядел себя и Виктора. — Много мы с тобой не навоюем. У тебя одна рука, у меня одна нога — не слишком много для двоих отважных ребят. А этих сорванцов никак не меньше десятка. Плюс кто-нибудь примчится в подкрепление… Да садись же, не маячь на виду!

Виктор опустился на корточки, автоматы и магазины сложил на полу горкой. Наметанным глазом Сэм оценил трофеи.

— Отлично!.. Да у меня тут пара ящиков с боеприпасами. Гранаты и автоматические винтовки. Увы, боюсь, все это не слишком поможет. В прямую атаку они больше не пойдут. К тому же скоро рассветет, и снайперы Графа будут постоянно держать нас на мушке.

— К счастью, о твоей рации они ничего не знают.

— На это вся и надежда…

— А кто этот Фрэнк? Полицейский?

— Один из операторов Рупперта. Может быть, ты его даже видел. Он помогал мне раньше, поможет и сейчас.

Задумавшись о чем-то своем, Сэм невесело прищелкнул языком.

— Именно от Фрэнка я узнал, что эксперимент пошел прахом. Закавыка у них, Вилли, и ничего с этой закавыкой они поделать не могут. — Сэм скосил глаза в сторону окна, рассеянно ущипнул себя за нос. — По-моему, их просто понесло. Знаешь, когда летишь под горку и ничего не можешь поделать с тормозами. Жми, не жми — все бестолку. Вот и у них сейчас также.

— Не пойму, о чем ты?

— Да все о том же, камрад. Не вышло у них ничего с этим донорством, да и не могло выйти. Они же Господа Бога, ни много ни мало, собрались заменить! Гении доморощенные!.. Я Мэрвила знаю, — на вид тихий, скромный, а внутри стайка маленьких бесенят, — покрикивают, признания требуют. Наверное, такие тихони, как он, и есть самые страшные.

— Что-то не показался мне он тихоней.

— Это сейчас. А видел бы ты его раньше. Он ведь всю жизнь брату завидовал. Завидуя, и в последний путь проводил. Теперь он, конечно, изменился, хотя в полную силу еще не расцвел. Может, и хорошо, что из эксперимента ничего не вышло, а то получили бы еще одного самовлюбленного адольфа.

— Ну, а Рупперт?

— Что Рупперт? Рупперт — тот более практичный. Как говорится человек дела. Случись что, смоется, и вся недолга. Но помяни мое слово, это пауки скаредные — и тянуть они будут до последнего. Да и выбора у них другого нет. Стоит им чуток приостановить этот донорский конвейер, как на улицах начнется черт-те что, — Сэм повернул к нему голову. — Хуже стало, понимаешь? Намного хуже. Раньше без доноров обходились, а сейчас и с ними еле сводят концы с концами. Фрэнк говорит, что стирается более половины информации. Чтобы, значит, не ужаснуть кого-нибудь из комиссии. Один донор на неделю — так у них значится по контрактам. В действительности погибает человек шесть или семь. Иногда до десятка доползает. Эти самые имена они и засекречивают. А вернее — просто вымарывают из машинной памяти. Кое-что Фрэнк успевает дублировать, но далеко не все… А в общем, это — как черная дыра. Не было ее, и жили себе спокойно. Теперь туда затягивает все, что ни попадя. Чем старше возраст дыры, тем мощнее притяжение. Чем больше становится доноров, тем стремительнее идет рост преступности. По сути говоря, эффект наблюдался лишь в самом начале эксперимента, теперь факты предпочитают замалчивать. Иные цифры такие, что сам Рупперт рад бы их не знать.

— Зачем же они продолжают все это?

— Я ведь уже объяснил: это жадные пауки. Своей кормушки они будут держаться до последнего. Да и небогато у них с выбором. Стоит им все прекратить, как в городе начнется настоящая вакханалия. А тогда уж и им не поздоровится. Это, Вилли, вроде наркотиков. Чем дальше, тем хуже. Чтобы остановиться, нужно обладать мужеством и, наверное, кое-чем еще. А этих вещей у них и ранее недоставало.

— Но как-то ведь это нужно прекратить?

— Как-нибудь оно и прекратится. Все и без того на грани срыва. Полицейские — те, кто в курсе, потому и ропщут. И наблюдатели от правительственных комиссий тоже, должно быть, подозревают неладное.

— И чем же кончатся эти опыты?

— А тем и кончатся, что кончатся, — Сэм хмыкнул. — Скорее всего, когда окончательно припечет, эти два субчика сграбастают всю имеющуюся наличность ОПП и зададут тягу. Билеты и паспорта у них наверняка заготовлены, и где-нибудь в Мексике или жарком Гонолулу в один прекрасный день вынырнет пара неизвестных никому купчишек с чемоданами, битком набитыми пачками зелененьких…

Гордон не договорил. Лопнул одинокий выстрел, где-то внизу зазвенело стекло.

— Черт возьми! Туда-то они зачем садят?!

Вспомнив об уцелевшем моссадовце, Виктор в двух словах поведал о недавней своей встрече. Гордон нахмурился.

— И он не выпалил в тебя?

— Видимо, ему хотелось это сделать, но он сдержался.

— Невероятно! — Сэм покачал головой. — Сдается мне, парень, что невезение твое сходит на нет… — Он прислушался. — Ого! А ведь твой дружок лупит по молодчикам Графа!

Виктор и сам расслышал частые хлопки. Они поспешили к окнам.

— Так и есть! Пока мы болтали, эти ребята перешли в наступление. Обрати внимание, до чего умные! Наступают со стороны солнца, — на одной ноге Сэм запрыгал к ящикам с боеприпасами. — Спасибо твоему израильскому дружку! Вовремя предупредил…

Отомкнув ящик, он бросил Виктору винтовку.

— Хватай, камрад! От автоматов много трескотни и мало толку. Тем более, что многие из этих бестий последовали примеру ящериц и ползут сюда на брюхе.

Виктор и сам это видел. Восход окрашивал барханы в рыжую бронзу, и там, среди оранжевых волн, копошились ползущие фигурки бандитов. Червячков в тесте — вот кого они ему сейчас напоминали. Из такого теста они пекли на войне лепешки. И радовались еще, что есть чем набить животы…

— Странно, что они почти не стреляют.

— Значит, что-то задумали, — Сэм пододвинул к окну табурет и, усевшись, начал пристраивать на плече громоздкий гранатомет. — Ничего, сейчас мы поджарим этих хитрецов.

Он целился не долее секунды. Гранатомет дернулся в его руках, выплюнув струю пламени, и шагах в ста от дома в воздух взвился огненный фонтан. Кое-кто из бандитов вскочил с земли и стремглав помчался назад.

— Бей их! Не тяни резину!

Виктор вдавил приклад в плечо и пару раз пальнул по отступающим. В диссонанс его выстрелам одна из фигурок дернулась и неловко уткнулась в песок.

— Молоток, Вилли! Долби их в хвост и гриву!

— По-моему, это не я, — честно признался Виктор.

— Ах, вон оно что!.. Что ж, если мы уцелеем, стоит, пожалуй, помириться с этим парнем внизу.

Часто забил автомат. Пули стеганули по рамам, кроша их в щепки.

— А это еще что такое? — Виктор кивнул на подскакивающий на дороге далекий грузовик. Сэм осторожно выглянул.

— Скоро узнаем.

— Может, случайная машина?

— Очень сомневаюсь, — Сэм торопливо снаряжал гранатомет новым снарядом. — На всякий случай я бы взял эту машину на прицел. А ты пока выгляни в другие окна. Коварные людишки и воюют по-коварному.

На западной стороне Виктор и впрямь разглядел еще одну реденькую цепочку пластунов. Не очень надеясь попасть, он стал бить в них одиночными выстрелами. Бандиты немедленно ответили автоматным огнем. Пришлось снова опуститься на пол.

— Ничего, — приговаривал Сэм, — этот бой они запомнят надолго. Он выпустил второй снаряд и тоже поспешил прижаться к стене. — Ох, и обозлятся они сейчас! И ежу понятно, что их пукалки не причиняют нам никакого вреда.

— Судя по виду твоего дома, этого не скажешь, — Виктор отошел в глубь комнаты и, остановившись на середине, стал целиться в окна, выстрел за выстрелом разряжая магазин. Гильзы, кувыркаясь, летели через плечо, падая к ногам Сэма.

— Хитрец! — Гордон хлопнул рукой по колену. — Пожалуй, и я добавлю им порцию.

Он сунулся к окну и тут же заругался.

— Так я и думал! Это их грузовик, Вилли! И сюда он, стервец, соваться не стал. Если не ошибаюсь, эти черти что-то с него сгружают.

Рывком бывший донор подскочил к шкафчику у стены и суматошно принялся рыться в ящичках.

— Ага, вот и он, дорогуша! — с биноклем в руках он заторопился обратно. Лицо его раскраснелось, глаза выдавали высшую степень возбуждения.

— Все, Вилли!.. Сейчас и начнется самое главное, — он обернулся. Похоже, у них настоящие «Стингерсы». Это похлеще моей старушки. Доставай-ка сюда еще одну винтовку!

— А если попробовать взорвать грузовик?

Сэм в сомнении оценил дистанцию.

— Далековато. Боюсь, не достанет…

— Ну а что сделают винтовки?

— По крайней мере не дадим им приблизиться, — Сэм привычно вставил магазин, пришлепнул его ладонью. Передернув затвор, поднял ствол. Сейчас, дорогие мои, сейчас!.. Маленькая физзарядка…

Палец его заработал с фантастической скоростью. Виктор рассмотрел, как в панике черные фигурки попрыгали — кто на землю, а кто за грузовик.

— Ты не был случайно снайпером, Сэм?

— Бог миловал, — стремительно сменив магазин, Гордон поправил планку прицела. — Но Корея, парень, это Корея, и впредь избавь меня, пожалуйста, от подобных вопросов.

Виктор рванул его за плечо и вовремя. Целый град пуль забарабанил по противоположной стене.

— Это еще откуда?

— Трое или четверо сумели подобраться к воротам! — с винтовкой в руках Виктор перебежал в соседнюю комнату. — Проклятье! Они уже возле дома! Как же мы их проморгали?

Снизу опять донеслись частые хлопки. Кто-то испуганно вскрикнул, а через мгновение все звуки покрыл дребезг автоматов.

— Как ты думаешь, они справа или слева? — Сэм зубами сорвал кольцо с гранаты и, не дожидаясь ответа, швырнул в ближайшее окошко. Следующую гранату он также без раздумий метнул в следующее по счету окно.

— Открой рот, — посоветовал он. — Сейчас рванет…

Оно и впрямь рвануло. И дважды дом, как показалось Виктору, весомо качнулся. Подобные шутки расшалившегося хозяина скроенному на совесть жилищу явно не нравились.

— А это вам на десерт, — Сэм бросил очередную гранату, но взрыв последовал гораздо раньше. Дымом заволокло комнаты, с потолка посыпалась древесная труха.

— «Стингерс»! — Сэм часто кашлял. — Эти стервецы все-таки сумели сгрузить их.

— Куда они угодили? В крышу или в первый этаж? — Виктор пополз было к окну, но вторая ракета ударила где-то совсем рядом. Дышать стало невозможно, что-то явственно хрустнуло в основании дома. Взглянув наверх, Виктор рассмотрел, что потолок испещрен сетью безобразных трещин.

— Все, Вилли! Уходим! — прикрывая голову руками, Сэм вприпрыжку на одной ноге пустился через комнаты. — Я эти подлые ракеты знаю. Еще три-четыре подобных гостинца, и от моей харчевни останется груда пылающих обломков.

Лестница уже горела. Защищаясь от огненных языков, трескуче пожирающих ступени и перила, они сбежали вниз.

На ходу Сэм рванул на себя дверь той самой комнаты, в которой совсем недавно их собирались пытать израильские разведчики.

— Где он, твой дружок? Все еще там?.. — он отшатнулся, отброшенный дыханием нестерпимого жара.

Снаружи вновь загремели очереди. Лупили по второму этажу. Там же гулко громыхнул взрыв — видимо, забросили бомбу. Полуослепший, Виктор крутился на месте. Ему все время казалось, что вот-вот из пламени вынырнут враги, и, застигнутые врасплох, они не сумеют оказать должного сопротивления.

— Где же твой лаз? — нервно выкрикнул он. Дважды ему послышалось, что за стеной звучат близкие голоса.

— Не волнуйся, лаз там, где ему и надлежит быть. Все равно в такое пламя никто не сунется. — Опираясь о стену, Сэм заковылял в конец коридора. От едкого дыма оба безостановочно кашляли.

— Не сунутся, это точно, — вертя головой, Виктор следовал за ним. Разве что шарахнут ракетой разок-другой для надежности…

— Это запросто, — задержавшись, Сэм указал на огромный кованый сундук. — Надо бы отодвинуть его в сторону. Там тебе будет и лаз.

Тужась, они оттащили сундук к стене, и Сэм неуклюже приподнял крышку люка.

— Вот он, мой бездонный погребок. Собирайся с духом и ныряй вниз.

Виктор упрямо покачал головой.

— Только не надо геройствовать, Сэм. Ты знаешь, что происходит с машинами, едва в них садится донор. Так что не затевай спора и ползи первым.

— А что? Было бы забавным, если бы нас вдвоем завалило. В братской могиле по крайней мере не скучно… Впрочем, как хочешь, — Сэм, охая, полез под землю. — Как все-таки мерзко жить с простреленной ногой!.. И где, черт побери, Фрэнк с его доблестной полицией?..

Брюзжание Гордона постепенно стихло. Борясь с перханьем в груди, Виктор все ниже клонился над проходом. Здесь еще хоть как-то можно было дышать. Серая клубящаяся полумгла заволокла здание, треск пламени понемногу превращался в добротный рев взрослеющего пожара, и все же Виктор решил выждать минуту, а уж потом следовать за напарником. Возможно, Сэм говорил правду — и экран его в действительности понемногу начинал восстанавливаться, но до поры до времени мысль эту следовало держать на разумной дистанции.

Минута, вероятно, прошла… Чувствуя, что волосы на голове вот-вот вспыхнут, а сам он, одурманенный недостатком кислорода, кувыркнется вниз, Виктор неуверенно стал спускаться. Захлопнув над собой люк, он двинулся вперед на ощупь — сначала в полный рост, затем согнувшись в три погибели, а после и вовсе на четвереньках.

Взрывы, прогремевшие сзади, он не услышал, а скорее почувствовал. Всем телом. «Поздно, государи! Слишком поздно, милые!» Губы его сами собой расползлись в довольную улыбку. Пот стекал по лицу и рукам, теплыми капельками щекотал пространство между лопаток. Кажется, вновь кровоточила нога. За эту ночь он крепко ее потревожил. Но все это оставалось по-прежнему пустяком. Помощь Сэма позволила преодолеть еще один барьер, может быть, самый трудный.

«А ведь ты аферист, Вилли! На чужом горбу в рай — это не про кого-то там, а про тебя!.. Не будь Майкла, Летиции и Сэма Гордона, лежать бы тебе в дешевеньком городском морге…»

Виктор мутно подивился неприятному открытию. А оно действительно было не слишком приятным. Благодаря ему пострадала мастерская Майкла, Сэм Гордон лишился загородного дома. И тот, и другой ранены. Легче других отделалась Летиция, но не хватало еще ему и ее бед!..

Земля содрогнулась сильнее прежнего. Теплое дуновение коснулось спины, и в тот же миг на голову хлынул поток камней и песка. Стиснутый со всех сторон, он все же успел невесело подумать: «Так или иначе, а я молодец! Я заставил этого прохвоста Сэма ползти впереди себя…»

— Послушайте, лейтенант! Я ведь объяснял уже тысячу раз. Это особая ситуация, им нужно помочь… Да, я знаю, что постановление запрещает вмешательство в дела ОПП, но если вы не вмешаетесь сейчас, будет поздно. Что?.. Да, могу повторить…

— Вежливо попрощайся с лейтенантом и положи трубку, — ствол «Магнума» уткнулся в щеку Фрэнка. — Поживее, малыш. Ты меня знаешь, я шутить не люблю.

— Извините, лейтенант. Небольшая помеха… — Глядя на устрашающе длинный ствол, Фрэнк заторможено опустил трубку.

— Небольшая помеха, — издевательски повторил Рупперт. — Да, Фрэнк, одна крохотная помеха действительно возникла.

— Ты не понял, Рупперт. Это… Это была всего-навсего шутка.

— Прекрасно понял, Фрэнк. Но я, как было уже говорено, шуток не люблю.

Все еще не веря в то, что может случиться в ближайшие секунды, Фрэнк попытался встать. Кровь отлила от его лица, сердце колотилось, как у загнанного зайчонки. Глаза Рупперта с безжалостной точностью отмечали перемены, происходившие в облике оператора. Страх — то самое чувство, что постигается человеком с отроческих лет. Наука эта из простых, и всякий в ней готов преуспеть, получая наивысшие отметки. Даже если все обстоит гладко и благополучно, а друзья с родителями добры и улыбчивы, редко кому удается остаться неприобщенным к таинству означенной мерзости. Впрочем, без того же страха не было бы и отваги, не было бы хитрости, переходящей в ум, спасающей от напастей, преодолевающей жуткие жизненные виражи. И уж во всяком случае, не испытав страха, человек не способен состояться как личность. Гнусное это ощущение он обязан испытать хотя бы для того, чтобы единожды преодолеть, тем самым поднявшись внутри себя на очень важную ступеньку. Те же, кому не дается эта премудрая задачка, до седых волос обречены числиться в низших категориях. Так рассуждал Дик Рупперт, вглядываясь в лица устрашаемых им людей. Он знал, что напугать человека проще простого. Но это происходило лишь в первый момент. Далее люди начинали вести себя совершенно по-разному. Иные на ватных ногах не способны были даже на элементарное бегство. Их волю и голоса пронизывала дрожь, из таких можно было вить веревки и лепить что угодно. Иные багровели от пяток до корней волос. На смену страху приходило психопатическое состояние, называемое бешенством. Зачастую именно в таком поведении люди усматривают элементы отваги, но Рупперта интересовала третья и, пожалуй, самая многочисленная когорта людей — тех, что сопротивлялись, трепеща. На тех же ватных ногах они неожиданно шагали вперед и отнюдь не звонким, а скорее осипшим голосом, заикаясь от ужаса, высказывали то, что думали. Дух торжествовал в них над трусливой плотью, и, если приходилось расправляться с такими, наравне с изумлением Рупперт чувствовал и вспышку невольного уважения. Когда-то он не слишком разбирался в этом. Мужество сквозь страх смешило его, иногда раздражало полным отсутствием видимой логики. Однако с годами пришло понимание внутреннего мира людей. По крайней мере ему стало казаться, что наконец-то он приблизился к истокам настоящего мужества, отделив его от плевел и попутного сора. Не ошибся он и в данном случае. Оператор оказался именно из таких.

— Так кому же ты звонил, дружок?

— Это т-тебя не к-касается!

Рупперт с удовлетворением отметил заикание Фрэнка.

— Ошибаешься. Это очень и очень меня касается! — он качнул тяжелым «Магнумом», описав стволом замысловатую восьмерку. Люди первой категории, узрев подобную кабалистику, рушились в обморок или с причитаниями начинали молить о пощаде, вторая категория, ругаясь, швыряла в него стульями и цветочными горшками, и лишь действия третьих оставались для Рупперта совершенно непредсказуемыми.

В предвкушении занимательной и без сомнения острой беседы Рупперт улыбнулся. Свободной рукой придвинул к себе стул на крохотных роликах и по-ковбойски оседлал его. Слишком грузный, он чертовски не любил стоять. Природа даровала человеку зад с умыслом, и умысел этот из столетия в столетие реализовался лучшими мастерами-мебельщиками, а ныне опытными дизайнерами — в виде шикарных диванов и кресел, стульев с гнутыми ножками, туалетных стульчаков и простых табуретов.

— Ну-с, Фрэнки…

— Ты н-ничего не узнаешь, жирный боров! По крайней мере от меня!

— Брось, Фрэнки! — улыбка Рупперта стала еще шире. — Конечно же, узнаю. Ты ведь в курсе наших возможностей.

— Тебе не напугать меня, Рупперт, — Фрэнк сделал еще один шаг назад и поясницей уперся в пульт управления мониторами. — Я знаю тебя прекрасно, но ни тебе, ни этому ничтожеству Мэрвилу…

Казалось, выстрел лопнул над самой головой Рупперта. От неожиданности он даже пригнулся.

— Бог мой, Мэрвил!.. Что ты наделал, идиот?!

Пуля, выпущенная из «Браунинга» Борхеса, пробила оператору горло. Фрэнк обхватил шею руками, кровь ручейками сочилась между пальцами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Фрэнк больше не жилец.

Борхес стоял у двери такой же бледный, каким еще совсем недавно был Фрэнк. Нервно тиская дамский «Браунинг», он пробормотал.

— Ты слышал? Этот подонок назвал меня ничтожеством.

— Этот подонок мог бы рассказать массу интересного! — с досадой выкрикнул Рупперт.

За его спиной раздалось частое хлюпанье. Дик Рупперт обернулся. Оседая на пол, Фрэнк силился что-то сказать. Кровь била теперь из его горла маленьким фонтанчиком, губы кривились в издевательской усмешке.

— Он обставил нас, — Рупперт неспешно поднял свой «Магнум». — Надо признать, Фрэнки, ты оказался умнее, чем я думал.

Дважды «Магнум» с оглушительным грохотом выплюнул струю пламени. Откинув голову, Фрэнк замер на полу.

Штат операторов суетился у экранов, следя за перемещениями зеленой точки по линиям улиц. Еще двое служащих в наушниках сидели возле внушительного корпуса радиостанции, плавая по фиксированным частотам полицейской радиосети.

— Да, скорее всего, это он, — один из них чуть повернул голову. Сорок шестая дорога, ведущая к старому карьеру.

— Это что? Там же, где расположен серебряный рудник? — Рупперт недоуменно взглянул на Борхеса.

— Нет. Рудник милях в тридцати западнее. В этом карьере когда-то добывали глину.

— Но там же никто не живет! Это почти пустыня!

— Проверяя запрос, полицейский вертолет засек горящее здание. Судя по всему, там произошло вооруженное столкновение. Пилот уже сообщил об этом на базу.

— Черт! Значит, нам уже не опередить их, — Рупперт кулаком пристукнул по столу. — Что это за база и кто там у них начальником?

Один из радистов энергично принялся перелистывать служебные журналы, взглядом суматошно пробегаясь по строкам.

— Минутку! — Мэрвил Борхес, прохаживающийся за спиной Рупперта, уставился на светящийся экран. — А это тогда что за сукин сын?

Рупперт устало махнул рукой.

— Неужели не понятно? Мастак-Вилли передал кольцо очередному своему приятелю.

— Он, видимо, решил, что так легче будет скрываться от бед? — Мэрвил презрительно фыркнул.

— Не думаю. Скорее всего, он решил скрыться от нас. Этот Вилли становится настоящей проблемой. Вероятно, пора избавиться от него.

— Но он протянул дольше других! В определенном смысле он мог бы стать нам полезным.

— Это если бы нам удалось с ним подружиться, — Рупперт в сомнении покачал головой. — Но мы с ним навряд ли подружимся. Особенно теперь. Хуже всего, что он способен привлечь к эксперименту внимание прессы.

— Он уже привлек его!

— Вот-вот!.. Об этой расстрелянной мастерской успели пропечатать все газеты. А то ли еще будет! Благодаря тебе мы так и не узнали, много ли разболтал ему Фрэнк…

— Сэр! Свежее сообщение, — один из операторов встрепенулся. — Полиция навела справки и выяснила, что горящий дом принадлежит Самуилу Гордону. Вы, может быть, помните его. Он работал у нас в прошлом…

— Черт побери, конечно, помню! — взревел Рупперт. Сжав кулаки, он вскочил с места. — Вот кто его надоумил избавиться от кольца! Об этом нужно было сразу догадаться.

— Но когда они успели снюхаться? Фрэнк, Гордон и этот русский?

— Осмелюсь напомнить, — вмешался все тот же оператор. — Гордон и Фрэнк с самого начала были приятелями.

— Вот как? — Рупперт шевельнул бровью. — Очень жаль, что я не знал об этом раньше.

— Что будем делать с ним? — Борхес кивнул на экран, где с прежней беспечностью по улицам и перекресткам скользила зеленая точка. — Ты только полюбуйся, с какой скоростью он мчится! А доноры ведь редко пользуются транспортом.

— Что лишний раз свидетельствует о нашей беспечности. — Рупперт звучно прищелкнул пальцами. — Ничего! Скоро этот лихач отъездит свое. Вызовите Таппи!

— Таппи? — Борхес в сомнении пожевал губами. — Вряд ли он подойдет для такого дела. До сих пор Таппи поставлял нам рабочих лошадок. На такого рода операцию он просто не согласится.

— Сэр! Разрешите мне? — тот же неугомонный оператор в готовности привстал. — Мне знакома эта профессия, так что проблем не будет.

— Ты? — брови Рупперта недоуменно взлетели вверх.

— Джо в самом деле специалист по такого рода затеям, — подтвердил Борхес. — Я думаю, на него можно положиться, Дик.

Чуть поразмыслив, Рупперт сумрачно кивнул.

— Хорошо. Сделай это, Джо! Но постарайся не напортачить. Неприятностей в эти дни у нас будет хватать и без того. Бери машину с сонаром, все, что посчитаешь нужным. И чтобы через час эта точка погасла!

— Она погаснет, сэр, — радист стянул с себя наушники и поднялся. Через час с небольшим я положу на ваш стол кольцо.

Когда он покинул комнату, Рупперт хмуро поинтересовался:

— Мэрвил, это ведь ты нанимал его?

— Я, — Борхес неуверенно улыбнулся. — Поверь мне, Джо Фармер — парень и впрямь способный. До сих пор ты ведь был доволен им?

— Я всегда считал его только радистом… — Рупперт помолчал. — Впредь мне бы очень хотелось, чтобы каждый в этом учреждении занимался своим делом. Кадры, Мэрвил, это моя обязанность. Ты понял меня?

— Разумеется, Дик! Кадры действительно твоя обязанность, и ты справляешься с ней превосходно. Фрэнка ведь, кажется, нанимал ты? Да и Гордона тоже…

Стиснув зубы, Рупперт шумно задышал. Подобные выпады со стороны коллеги он не переносил.

— Ну-ну, Дик, не злись. Что в том плохого, если изредка я тоже буду тебе помогать? Во всяком случае за радиста я ручаюсь головой.

— Что-то уж очень охотно он вызвался на операцию.

— Что тут такого? Парень мечтает сделать карьеру, хочет понравиться грозному Рупперту. Я его понимаю.

— Не знаю… Как бы не наломал он дров.

— Не наломает. Года три назад он помогал террористам в Гватемале. Конечно, молодо-зелено, но надо признать, он многому там научился.

— Сэр! — радист, сидящий за журналом, поднял голову. — Это четвертый полицейский участок. Начальник — Рой Хантер. Вылетевшую к месту происшествия группу возглавляет лейтенант Ричардсон. Боу Ричардсон. Если вам нужны дополнительные данные, я попытаюсь связаться с архивами Ай-Си. Если действовать через компьютерную сеть, они вряд ли что-нибудь заметят.

— Не надо, — Рупперт отмахнулся, но Борхес запротестовал:

— Отчего же не надо? Пусть поглядит. Семья, личные привязанности кто знает, что нам понадобится в ближайшие часы…

Выбираться из песка легче, чем из земли, — в этом он убеждался не раз. Правда, на первых порах Виктор чуть-чуть не задохнулся, но в конце концов затылок вынырнул на поверхность, и, подобно тонущему, он широко распахнул рот, вдыхая теплый и такой желанный воздух.

Как оказалось, от дома, охваченного огнем, Виктор отполз совсем недалеко. Оглядевшись, он искренне понадеялся, что старине Сэму повезет больше. Где кончался лаз, Виктор не имел понятия, но, как говорил Сэм, подземный ход убегал довольно далеко в пустыню. Впрочем, о том, что, по его мнению, далеко, а что близко, Виктор мог только догадываться.

Убедившись, что поблизости никого нет, он рискнул наконец выбраться из-под обвала. И только тогда разглядел бандитов. Шагах в тридцати от него, припав на колено, затаился косматый крепыш, внешностью смахивающий на мексиканца. Для полноты образа не хватало только неряшливой бахромы на брюках и узорчатого сомбреро. В оптический прицел винтовки, пристроенной между прутьями ограды, крепыш изучал занимающееся огнем здание. Чуть дальше Виктор заметил спину еще одного снайпера. Вероятно, пожару эти ребята не слишком доверяли, предпочитая слепой стихии весомую литую пулю.

Стараясь двигаться осторожно, Виктор начал перемещаться по направлению к машинам. Сначала ползком, а затем перебежками на полусогнутых ногах, телом пригибаясь чуть ли не к самой земле. Бежал он, заметно прихрамывая. Раненую ногу простреливало при каждом шаге, и чтобы не застонать, ему приходилось кусать губы. И совсем некстати болтающийся на груди коротышка-автомат саданул его по пропитавшимся кровью бинтам. Охнув, он перехватил его рукой и присел на песок, чтобы переждать приступ боли.

Позади потрескивало пожираемое пламенем дерево, издавая жалобный скрип, рушились балки. Запах гари перебивал неживую сухость пустыни.

Оправившись от болевого шока, Виктор возобновил путь. Он не видел и не мог видеть, что уже несколько пар глаз с интересом наблюдают за ним. Слишком поглотил донора процесс передвижения, требующий столь основательных усилий и терпения. Он мог бы соревноваться в скорости с одноногим калекой на костылях, но никак не с обычным путником. До машин он добрался не скоро, и прежде чем влезть в кабину, лежал некоторое время, отдыхая. Ему было отлично видно, как суетятся возле здания ликующие «мафики». Один из них, приблизившись к пылающим руинам, послал в огонь еще одну ракету «Стингерс». Сноп искр взвился к небу, и словно шляпа споткнувшегося человека, треугольная крыша перекосилась набекрень, с шумом завалилась внутрь здания. Стрелок исторг обрадованный вопль.

— Щенок! Сопливый щенок… — Виктор с сожалением погладил автомат и неспешно поднялся.

Дверцу они, разумеется не заперли, чему он вовсе не удивился. На месте оказался и ключ зажигания. Прежде чем отъехать, Виктор намеревался порадовать пулями скаты близстоящих машин. Он уже изготовился к стрельбе, когда чьи-то пальцы сжали его запястья, лезвие армейского ножа скользнуло к горлу.

— Замри, удалец!..

И тут же хлопнула дверца. В машину следом за Виктором втиснулся еще кто-то.

— Мы взяли его, Граф! Этот недоумок сам сюда приполз!

— Видел, как же…

Те же крепкие пальцы без особого усилия отняли у Виктора автомат. Кулак человека, поднявшегося с заднего сиденья, снисходительно ткнулся в скулу донора.

— Пощупать его, босс?

— Позже, Билли. Ребята сказали, что видели вертолет. Он не стал приближаться, но, надо думать, обязательно вернется и, может быть, не один.

А далее Виктора выволокли из кабины и вновь впихнули, но уже на заднее сиденье легковой машины. Рядом с ним очутился тот самый Билли, который так ловко подкараулил его. И снова знакомый кулак без особой силы мазнул по лицу.

— Сиди спокойно, мозгляк. Будешь дергаться, дух вышибу.

Вышибать дух из тех, кто дергался, по-видимому, входило в профессиональные обязанности Билли. Выглядел он внушительно, а кулаки его были столь пугающих размеров, что Виктор всерьез усомнился, что на них сумели бы налезть самые огромные боксерские перчатки. Граф, на деле оказавшийся смуглокожим усатым детиной, повелительно буркнул что-то шоферу, и тот послушно завел мотор. «Завел с первой попытки», — отметил про себя Виктор. Он как-то враз устал и сдался, а оказавшись на мягком сиденье, ощутил, как тяжелеют его веки и сон клонит голову на грудь.

Шурша песком, кто-то подбежал к машине, и Граф отдал последнее распоряжение:

— Поджарьте эту конюшню еще пару раз, а затем на машины — и следом.

— Босс! Если вертолеты сядут нам на хвост, что делать?

Граф ничего не ответил, но, видимо, одарил вопросившего таким взглядом, что тот поспешно забормотал:

— Ясно, босс! Все будет сделано в лучшем виде…

Машину дернуло вперед, и Виктор ударился головой о пенопленовую обивку кабины.

— Вот так штука!.. Босс! А пленник-то наш, похоже, заснул! Я думал, он дурака валяет, а он и впрямь задремал.

Открыв глаза, Виктор очумело поглядел на обращенные к нему лица. Черт его знает, но он действительно почти заснул. И, слыша все их разговоры, даже успел увидеть какое-то обрывистое подобие сна.

«Вам бы не поспать столько!» — беззлобно подумал он. Организм, поддерживаемый наркотическим снадобьем, а в первую очередь — розовой надеждой выжить, утерял свою главную опору. Сон стал реакцией на случившееся. Вполне возможно, сказывалась и потеря крови. А может, это было то самое нервное истощение, о котором упоминал Сэм.

— Значит, у парня железные нервы, — в глазах усача мелькнул интерес. — Впрочем, это мы скоро выясним.

Выясняльщики… Виктор выдавил из себя кривую усмешку. На это сил у него еще хватало. И губы Графа ответили ему тем же. Виктору захотелось рассмеяться. Разве не идиотская ситуация? Двое взрослых мужчин сидят в мчащемся по пустыне автомобиле и ухмыляются, испытывая то ли собственную выдержку, то ли выдержку противника.

А случай с Графом в самом деле был не простой. Ни себе, ни своим приближенным этот смуглокожий мафиози так и не сумел объяснить, какого дьявола ему понадобился этот невзрачный русский, задолжавший казино крохи, о которых и заговаривать-то вслух было неприлично. Окружающим он мог, конечно, пользуясь правом сильного, ничего не объяснять вовсе, но наедине с самим собой Граф наверняка ощущал некоторую растерянность. Он домогался этого русского, как не домогался никого другого и сейчас наконец-то Граф добился своего. Пленник, доставшийся ему страшно дорогой ценой, дремал на заднем сиденье, и, наверное, впервые перед гангстером во весь рост вставал вопрос: а что дальше?..

Виктор не стал домысливать пришедшее на ум. Это его не касалось. По крайней мере — на время движения по дороге. Милой и доброй няней автомобиль покачивал пленника, сон кутал его в объятия, отвлекая от ноющей ноги, мягкой рукой целителя поглаживая раненную грудь. Ни переживать, ни думать ему не хотелось…

— Это еще что за куколка? Как она здесь оказалась?..

— Ну-ка, притормози! Взгляну поближе. Как думаешь, Билли, может, посадить ее в багажник?

— Зачем же в багажник? А мои колени на что?

Виктор вяло приоткрыл один глаз. И увидел стоящую посреди дороги Летицию — в шикарной мини-юбке, в кожаных сапожках, с золотистым плащом, перекинутым через руку. Улыбаясь от уха до уха, она махала рукой столь энергично, что напоминала ребенка, рвущегося ответить на вопрос любимой учительницы. Разве что не подпрыгивала, но это было бы чересчур. Мужчины в кабине и без того ожили, суетно зашевелившись. Флюиды Летиции действовали безотказно даже сквозь стекло и сквозь металл.

Когда машина заводится с первого раза — это что-нибудь да значит. Появление Летиции на дороге, разодетой в пух и прах, как никогда обворожительной, тоже могло означать чрезвычайно многое. Но еще более значимым (по крайней мере для Виктора) было то, что эти три мужлана, повидавшие на своем веку всякого — в том числе женского и мужского коварства, не сговариваясь, решились на остановку. Докапываться до причины Виктор не стал. Да у него и не было на это времени. Одним незримым взмахом рук он выбросил тело из волн сонного океана и изготовился к чуду, которое не замедлило последовать.

— Мальчики, какие вы все расчудесные! — Летиция заглянула в окошечко. Черные глаза ее источали медовый сок, она ни одного мгновения не находилась в состоянии покоя. Виктор прекрасно помнил одно из ее железных правил: стремительная женщина обворожительна вдвойне. Стоит ей лишь чуть остановиться, как она тут же необратимо тускнеет. Алчущие взгляды успевают прикоснуться к прекрасному, отпивая ровно столько, чтобы утолить первую сумасшедшую жажду. Совершив этот роковой глоток, мужчины трезвеют, тотчас начиная замечать то, чего им вовсе не следует замечать. Но помня об этом, очень важно не переусердствовать и не превратить утонченную демонстрацию в суетливое мелькание кадров. За это самое мелькание люди и ненавидят рекламу. Задача женщины безмерно сложна — успеть показать себя со всех сторон, но ни одну из этих сторон не дать толком разглядеть. Когда видишь всплескивание рыбы на поверхности реки, прежде всего замечаешь золотой чешуйчатый блеск. Сама обладательница чешуи вполне может оказаться невзрачной пескарихой, но об этом догадываешься гораздо позже. Блеск завораживает и блеск пьянит. Иначе чем иным объяснить долготерпение чудилы-рыбака, прикипевшего к удилищу? И именно такой блеск должен исходить от женщины. Летиция владела подобным искусством в совершенстве. Пуская в ход природную искрометность, она попросту била ниже пояса. Все четверо сидящих в машине смотрели в ее прекрасные глаза, внимали ее чарующему голосу, выпав на какое-то время из реалий. Летиция же, интуитивно угадав лидера, ласково взирала на Графа. Она не собиралась рассеивать свои чары попусту, она собирала их в смертельный пучок и била наверняка.

— Боже, как ты изменился! А эти усы!.. Вичу, слушай меня внимательно! Зажмурь глаза и задержи дыхание… — при последних словах она даже, не удержавшись, погладила Графа по щеке.

— О чем ты говоришь, красотка? — он и не подумал отстраниться. Какой еще Вичу? Мое имя…

— Да нет же, нет! Я только говорю о том, что ты здорово изменился, Вичу, — голосок Летиции продолжал ворковать все так же сладко. Никто и не заметил, как из-под накинутого на изящную руку плаща проклюнулся коротенький ствол. Три выстрела слились в один дробный удар. Виктор вжал голову в плечи. Левое ухо совершенно оглохло. Тем не менее он успел выполнить ее команду, хотя толком не понял, зачем это было нужно.

— Сейчас, Вичу, потерпи…

Хлопнула дверь, всхлипывающий Билли грузно вывалился наружу.

— А теперь ты, Вичу. Выходи, не открывая глаз.

Слепо шаря руками и продолжая довольствоваться скудной порцией набранного в легкие воздуха, Виктор кое-как выбрался из кабины. Летиция тотчас захлопнула за ним дверь.

— Замечательно! Я как чувствовала, что у нас все получится!

Разумеется, она все знала наперед. И уж во всяком случае помнила, какой магией обладали ее самые пустячные приказы. Женщина-повелительница так она любила называть себя… Шагнув вперед, Виктор немедленно наступил на чью-то ногу. Послышался стон, перемежаемый бранными словечками.

— Все, милый! Можешь дышать и любоваться небом.

Растерянно заморгав, он послушно выдохнул и вдохнул. В носоглотке ощущалось слабое першение. Увидев, что он кашляет, Летиция тут же протянула ему платок.

— Дома я смочила его амистолом и упаковала в полиэтилен. Это должно помочь.

Виктор растер платком саднящие щеки и лоб. Амистол чем-то напоминал нашатырь, но был куда мягче. Жжение в горле постепенно поутихло. На всякий случай он все же держал платок у лица. Бросив взор в сторону машины, угрюмо поинтересовался:

— Что ты с ними сделала?

Шофер грудью лежал на рулевой колонке, рядом с ним корчился в мучительной рвоте Граф. Билли — тот немного уже оклемался и даже пробовал подняться на ноги. Впрочем, и он выглядел не лучше. Лицо покрывали пятна ожога, из глаз потоком текли слезы.

— Кажется, я не слишком точно попала. Он ведь сидел рядом с тобой, Летиция направила маленький револьвер в бандита и надавила спуск. Выстрел швырнул Билли на дорогу. Затихая, огромное тело вяло скребло каблуками по пыльному грунту.

— Газовые патроны, — пояснила девушка. — Очень удачная модификация. Используется таиландской полицией для усмирения особо буйных клиентов. Действует даже на наркоманов.

— Охотно верю, — Виктор утер выступившие слезы. Газовая атака напоминала о другом неприятном инциденте. Ощущения были знакомы.

— Однако ты прелестно выглядишь! — Летиция потрепала его по голове. Парень моей мечты!.. Но не стоит рассиживаться. Моя машина вон за той скалой. Надо сказать, дорогуша, было не слишком просто отыскать тебя. Спасибо знакомым из полиции.

— Поверь, я еще оценю твою помощь.

— Это уж само собой! — присев, Летиция стянула с себя киношный кич сапожки на высоком каблуке и зашлепала по песку босиком. — Поторапливайся, Вичу! Если не ошибаюсь, скоро на сцене объявятся новые персонажи.

Она снова командовала, а он снова готов был подчиняться. Только у машины Виктор сумел опомниться.

— Погоди, Тицци! Куда ты собираешься меня везти?

— Конечно, к себе!

Он решительно покачал головой.

— Не пойдет. У меня есть место получше.

— Тогда поехали в это твое место!

— Нет. Нам придется расстаться. Возвращайся в город, а я возьму автомобиль этих уголовников.

— Да там же не продохнуть, о чем ты говоришь! — Летиция даже притопнула от нетерпения ногой. — Не будь идиотом, садись и поехали!

— Это не очень комфортное местечко, — Виктор вновь стал испытывать сомнения. Вдвоем с Летицией он никогда не чувствовал себя полноценным мужчиной. — Всего-навсего пещерка с минимумом, необходимым для жизни.

— Пещерка? — черные глаза ее чудесным образом зажглись, словно их подключили к внутреннему электричеству. — Ты говоришь, крохотная пещерка? Да ведь это здорово!.. Ты только представь себе, как уютно там можно устроиться вдвоем! Ты, я и огромная пустыня!

Виктор устало поморщился. У него не было сил спорить с ней. Без слов он полез в автомобиль. Летиция проворно шмыгнула за руль.

— Давно бы так!..

Ее бледно-голубой «Ситроен» завелся с третьей или четвертой попытки, что тоже само по себе было замечательным признаком. «Добравшись до места, надо будет обязательно осмотреть крышу, — подумал он. — А уж тогда соберусь с духом для оптимистических выводов…»

Погасить «точку» — в данном случае означало убить человека. Джо Фармер справлялся с подобными заданиями и прежде. Более того, именно в такого рода предприятиях он начинал чувствовать свою значимость, свое очевидное превосходство над окружающими. Так, вероятно, происходит отбор в сословие хирургов. Человек впечатлительный и импульсивный для точной и холодной этой профессии не подойдет. Рука его дрогнет в решающий момент, скальпель совершит роковую ошибку. Он не сможет всматриваться в изможденное лицо больного сторонним взглядом, и сопереживание почти наверняка повредит последнему. В операционной хирург обязан превращаться в точную аналитическую машину, а на это способен далеко не каждый. В своем деле Джо Фармер тоже слыл мастером. Он умело управлялся со взрывчаткой и детонаторами, владел рукопашным боем, в совершенстве зная, что такое нож и нунчаки. Кроме того он неплохо разбирался в радиоаппаратуре, мог работать в качестве шифровальщика. Немудрено, что Борхес ухватился за него, немедленно зачислив в штат. Рупперт таким обстоятельством, похоже, остался не очень доволен, и потому Фармер с особым воодушевлением отправлялся на эту операцию. Он здорово наследил в Южной Америке. Борхес снабдил его документами и крышей над головой. От этого так просто не отмахиваются, и он просто обязан был доказать, что Джо Фармер именно тот человек, которого так часто не хватало им для выполнения щекотливых поручений.

Компактный экран монитора, расположенный справа от рычага переключения скоростей, непрерывно корректировал его перемещения. Обнаружить «жертву» оказалось проще простого. В ту секунду, когда точка на экране сошлась с перекрещивающимися рисками, Фармер разглядел перед собой зеленый «Шевроле». Они ехали на скорости около тридцати миль в час по Хэйвенс-Авеню. Мужчина, управляющий «Шевроле», сидел, выставив локоть в окно, и, кажется, курил.

«Профан и чайник! — с оттенком презрения решил Фармер. — Этот ничего не заметит, даже если я буду висеть у него на хвосте битый час».

Он действовал по наитию. Обещание, данное Рупперту, следовало держать, но он брякнул что-то про кольцо, а об этом не стоило, пожалуй, говорить. Так или иначе, скрупулезность не входила в разряд его любимых качеств. «Точку» велено было погасить — в этом и заключалась суть задания. Все остальное по обстоятельствам.

Приближался мост. Дорога перед мостом разветвлялась надвое, сворачивая на набережную, а далее уходя к Южным кварталам. Нажав на подушечку клаксона, Фармер вытеснил машину, едущую бок о бок с «Шевроле». Правой рукой взвел затвор тяжелого автоматического пистолета. Судя по всему, намеченная жертва тоже намеревалась ехать по мосту, но Фармер рассудил иначе. Метров за сорок, зафиксировав руль левой рукой, правую он вскинул в раскрытое окно, целясь в висок мужчине. Два стремительных выстрела, и рука его нырнула обратно. Мужчину швырнуло вправо, и, как предполагал Фармер, заваливаясь на сиденье, убитый потянул за собой руль. «Шевроле» вильнул в сторону и, промчавшись еще немного по набережной, ударил по бетонному поребрику, опрокинувшись в бурые воды Брэгос-ривер. Получилось даже лучше, чем ожидал Фармер. Впрочем, радости он не выказывал. Он вел себя с солидностью профессионала, добротно исполнившего порученное дело. Его беленький и чистенький автофургон достиг уже середины моста, место катастрофы осталось далеко позади.

Что может ЗНАТЬ женщина о собственной груди? Что может СКАЗАТЬ женщина о собственной груди?.. То есть, скажет-то она несомненно больше, чем знает, но чтобы услышать полную соматическую характеристику загадочных полусфер, нужно, конечно, обратиться к мужчине. Ибо только он знается с этим феноменом с младенческих лет и до глубоких седин. В течение всей жизни он изучает сей предмет с прилежанием первого ученика. Без оценок и похвальных грамот, однако с завидным энтузиазмом. В юношеские годы женская грудь становится подобием иконы, превращаясь в объект мучительных вожделений. С течением времени детский платонизм обрастает практическим опытом, и вот тогда мужчина, если он не полный идиот, переходит в сан настоящего бакалавра по данному вопросу. Профиль и геометрия, объем соска, цвет, упругость и пространственное расположение — любой из этих тем он сумеет посвятить не менее часа пространственных разглагольствований. Слушать его, разумеется, будут в такой же компании разглагольствующих мужланов, но оттого отнюдь не померкнет красота высказываемых суждений, не пропадет истина, которой столь напористо доискивались и доискиваются в подобных компаниях…

О такой вот чепухе и размышлял Виктор, покачиваясь в машине, ведомой твердой рукой Летиции. Тяжелая от бредовых видений голова покоилась на коленях шофера, соприкасаясь с тем самым предметом, о котором рассуждал сейчас некто смахивающий на поэта, восторженный и вечно глупый, поселившийся с некоторых пор в его мозгу. Вряд ли это был сам Виктор. Утомленный событиями дня, Виктор Пицеренко спал. Бодрствовала лишь какая-то часть сознания. Именно она фиксировала приятное положение его головы, его левой щеки и левого уха. То есть сначала это было всего-навсего остренькое женское плечико, но на одной из благодатных дорожных рытвин машину тряхнуло, и голова съехала вниз, чуть притормозив на крутом взгорке. Таким образом часть его головы ничего не знала, не слышала и не желала слышать. Она жила чувственным созерцанием прекрасного, совершенно не внимая рокоту двигателя, шелесту песка под протекторами и рассудительной речи Летиции.

— …Дурачок… Что бы ты делал без меня — в этой своей темной пещере? А кто караулил бы тебя по ночам, перебинтовывал твои раны? Об обеде и ужине я не говорю…

Виктор лениво подбирал контраргументы, мысленно возражая ей, однако рта при этом не раскрывал. Если кто и спал по-настоящему, так это его язык и губы. Им было плевать на хозяина. Не очень утрудив себя за день, они тем не менее требовали своих законных часов отдыха. А потому Виктору, а вернее, той его части, которая не услаждала себя ощущениями левого разомлевшего уха, приходилось разговаривать с Летицией молча, то есть про себя.

— …А если опять начнутся неприятности? Что ты сделаешь своей единственной рукой? Тебя обезоружит восьмилетний ребенок!.. И этот твой Сэм тоже хорош — дал деру при первой возможности. Очутись он тут, сказала бы я ему пару ласковых! Хорошо, хоть карту оставил, — рука девушки погладила Виктора, словно большого, прильнувшего к ней кота. Наверное, он и казался ей сейчас одичавшим котом. — Какой же ты худющий! Одни ребра!.. Не очень-то это удобно, между прочим, для нашего брата. Ну да я тебя откормлю — сделаю этаким кабанчиком. Будешь протискиваться в двери бочком, а лифты небоскребов будут скрипеть и подергиваться, поднимая тебя наверх.

Неожиданно для себя самого Виктор хрюкнул. Ему стало смешно, а она, услышал его хрюканье, с готовностью рассмеялась. Ей было хорошо: красивые губы, замечательно розовый, скрывающийся за жемчугом зубов язык — все исправно работало, подчиняясь молодой хозяйке, не допуская и мысли о каком-либо саботаже.

— Как подлечишься, обязательно вернемся в город, — сообщила она, отсмеявшись. — Это дело так просто мы им не спустим. Сначала навестим твой паршивенький отдел профилактики, а чуть позже прогуляемся в гости к Графу. Жаль, ты сразу не сказал, что он находился в той машине. Уж я бы обязательно вернулась. Вот было бы здорово отстричь ему усы! Такого позора он уж точно не снес бы! — Летиция снова рассмеялась. Развеселая ее дрожь через грудь и упругие колени передавалась голове Виктора, и он ничуть не протестовал.

Проворная рука девушки поднялась от живота к лицу донора, ноготками осторожно заскользила по щеке. Эти ощущения он тоже помнил прекрасно.

— Ты знаешь, а ведь я, наверное, тебя люблю, — призналась Летиция. Виктору отчего-то показалось, что она и сама изумилась собственному признанию. — Действительно! Чего ради я пустилась бы на все эти безумства? Или ты считаешь, что я сумасшедшая?

Виктор затаился, не отвечая. Он ждал продолжения, хотя про себя тотчас решил, что Летиция лжет. Может быть, искренне полагая, что сейчас это и есть та самая ложь во спасение. Она не любила никого и никогда. И вероятно, не способна была полюбить, ибо любила слишком многое и слишком многих. И все-таки Виктор напряженно ждал продолжения. Ложь во спасение казалась такой приятной…

Увы, продолжения не последовало. Откуда ни возьмись на машину упала рычащая тень, Летиция притормозила. Пришлось срочно просыпаться.

— Что это, Тицци?

Вокруг ревел настоящий ураган. Песок вздымало бешеным вихрем, крутило в воздухе, застилая свет. Видимость снизилась до нулевой.

— Черт побери, это же вертолет! — Летиция, пригнувшись, выглянула в окно. — Они прямо над нами.

— Думаешь, это полиция?

— Думаю, что в любом случае разумнее остановиться, — заглушив двигатель, Летиция спешно подняла стекла справа и слева. В кабину и без того успело напустить целое облако пыли. Словно по мановению волшебного жезла, буря улеглась. Видимо, оценив их уступчивость, вертолет отлетел чуть в сторону и завис над землей.

— Действительно полиция, — на этот раз она рассмотрела окраску гигантской стрекозы. — Кстати, если хочешь, мы можем сбить ее.

— Сбить? Каким образом? — он ошеломлено взглянул на девушку.

— Очень просто. Дождемся, когда они сядут, разгоним машину и саданем их в бок. Как твой любимый Покрышкин.

— Покрышкин не ходил на тараны. Потому и стал маршалом авиации. Поэтому, если хочешь дожить до маршальства…

— Ишь ты какой! Всего сразу не бывает, желай чего-нибудь одного! довольная, она улыбнулась. Изящным движением головы откинула назад черную гриву волос. — Не бойся. Раз мы ничего такого не хотим, стало быть, и тарана не будет. Зачем нам маршальство, верно?

Разобраться в ее логике не представлялось ни малейшей возможности, и хотя Летиция всего-навсего шутила, ему показалось, что в голосе ее звучит некое сожаление. Так передумавший хулиган со вздохом опускает рогатку.

— Но-но! Не вздумай! — Виктор на всякий случай погрозил ей пальцем.

И, конечно, она сделала то, чего он меньше всего от нее ожидал, подавшись к Виктору, обхватила его щеки руками и нежно поцеловала в губы. И тут же еще раз — уже не столько нежно, сколько с азартом легко разгорающейся молодости.

С некоторым смущением Виктор моргал. Да, елки-палки! Она действительно была молода, а он был стар, ужасающе стар. Разница эта, нет-нет, да била ему по глазам, колола шипом розы, к которой так часто он пробовал неосторожно прижаться. И наверное, дело заключалось даже не в возрасте, — в чем-то совершенно ином, но в чем именно, он так и не мог разобраться по сию пору.

— Для ласк сейчас не самое подходящее время, — растерянно пробормотал Виктор.

— Напротив, самое-самое, — легко возразила она. — Эти болваны посадят нас в разные камеры, вот увидишь. А целоваться сквозь стены человечество еще не научилось…

Громыхание мегафонов заглушило ее фразу.

— Медленно отворите дверцы и выходите из машины с поднятыми руками!

Вертолет продолжал зависать над землей метрах в тридцати от них. Стволы могучих «Мини-Ган» угрожающе целились в сторону беглецов. Виктор не понаслышке знал силу этих скоростных пулеметов. В пару секунд они способны были превратить автомашину в полыхающий дуршлаг. Он посмотрел на Летицию.

— Ну что, амазонка? Пойдем сдаваться?

Она пожала плечиком. Сдаваться эта барышня явно не привыкла. Прежде чем отворить дверцу, она проворчала:

— Надеюсь, машину они догадаются перегнать в город. Я одолжила эту колымагу всего на один день у знакомого психопата. Если не верну в срок, он очень обидится.

— Что-то ты не вспоминала о нем, пока мы направлялись к пещере.

— Сам видишь, обстоятельства изменились.

— Ладно, крошка, не будем их злить, — Виктор торопливо пожал ее кисть. — Если что, вали все на меня и на ОПП. Но лучше не слишком афишируй свою осведомленность. Просто проезжала мимо, решила помочь.

— Не учи ученого, — она с бравадой распахнула дверцу и, оправив на бедрах коротенькую юбочку, выбралась из кабины. Виктор поторопился вылезти с другой стороны.

— Я сказал: с поднятыми руками! Оружие, если таковое имеется, отбросить на пять шагов перед собой. Бросать левой рукой, держа за ствол!..

Пропустив мимо ушей тираду об оружии, Виктор покорно сложил ладони на затылке. Плечо привычно отозвалось болью. Летиция, обойдя машину, приблизилась к нему и заботливо оправила на доноре куртку. Смешливо покосилась на его руки.

— Не переусердствуй, Вичи! Не забывай, что ты ранен.

Из приземлившегося вертолета один за другим выпрыгивали вооруженные полицейские.

— Вы что, не слышали команды?! — один из них целился из револьвера в Летицию.

— Я, офицер, все слышала, но не все поняла. Решила, что это относится только к мужчинам, — последнее слово Летиция почти пропела, произнеся по слогам. Очень медленно, словно издеваясь над блюстителями правопорядка, она стала поднимать руки. Она поднимала их, не сгибая, через стороны так, словно делала гимнастику или собиралась нырнуть с водной вышки. И, конечно же, коротенькая юбочка по-своему отреагировала на это движение. Уразумев, какую картину он рискует увидеть в самом скором времени, полицейский качнул револьвером, хмуро пробурчав:

— Бросьте ваши штучки! Разумеется, сказанное относилось только к мужчинам.

Летиция немедленно сложила руки на поясе, деловитой развальцей направилась к вооруженным людям.

— Учтите, он серьезно ранен. Так что по возможности обращайтесь с ним аккуратно.

Двое из вертолетной команды, приблизившись, быстро обшарили машину, еще двое топтались возле Виктора, внимательнейшим образом ощупывая его одежду. Ни тех, ни других он не замечал. С глупейшей улыбкой на лице Виктор наблюдал, как, отведя офицера под локоток в сторону, Летиция что-то весьма эмоционально ему втолковывает. Полицейский чин стоял перед ней провинившимся, но не утерявшим еще упрямства мальчуганом. Стриженый его затылок часто и расстроено кивал. Руки Летиции все более энергично жестикулировали перед носом офицера. Завороженный ее красноречием, он не делал ей ни единого замечания…

Сколько себя помнил Виктор, женщины, напоминающие Фаню Каплан, ему никогда не нравились. Не нравились и Софья Перовская с Верой Фигнер. Единство жестокости и женского начала ассоциировалось у него с чем-то абсолютно противоестественным. Захватчик и воин мужчина — было явлением мерзким, но тем не менее привычным, а потому вполне приемлемым. Женщина, получающая удовольствие от чужой смерти, была страшнее, чем женщина наркоманка и алкоголичка. Старуха с косой была все-таки старухой, но даже и здесь женское обличье он воспринимал как некую ошибку или неточность народных сказаний. Виктор не верил в орлеанских дев, не верил в суровых комиссарш с осиными талиями и сухо поджатыми губами. Они казались ему некими жутковатыми призраками, материализовавшимися по халатному недосмотру природы. И тем ужаснее было его признание собственных чувств к Летиции. Все более он ощущал крепость ловушки, в которую угодил. Виктор сознавал, что отказаться от Летиции вторично ему будет во сто крат труднее. Он угодил в клетку, и дверца этой клетки немедленно закрылась на замок. Ключиком, запершим замок, послужили те самые слова, которые Летиция произнесла в машине…

Вечером Виктора сосредоточенно осматривали и ощупывали тюремные лекари. Ему наложили несколько швов, в кровь впрыснули дозу антибиотиков и болеутоляющего. Вероятно, под действием всех этих лекарств ему приснился пугающий сон. С развевающимися волосами Летиция мчалась по небу в деревянной ступе. Виктор сидел где-то сзади — вроде как в багажнике. Ступа пикировала вниз, и у него перехватило дыхание. Из крохотных кубиков, не более спичечного коробка, дома вмиг вырастали до своих истинных размеров. Летиция с уханьем взмахивала метлой, и ступа вновь возносилась к облакам. Ничего страшного они не вытворяли — просто носились с воплями над городами и селами. Тем не менее, ужас, пропитавший его душу, не покидал Виктора ни на минуту. Он сознавал себя мужем ведьмы, и мысль эта заставляла горячечно биться сердце. Что-то было не так, но что именно, он не мог понять. Лишь позже с облегчением опытного обманщика он списал тревожное состояние на предчувствие, которое, как известно, во снах обостряется, предупреждая спящего о грядущем. В данном случае грядущим Виктор посчитал не ступу с Летицией, а то, что произошло с ним тотчас по пробуждении.

Зачастую процесс пробуждения и без того — весьма неприятная процедура. Проснуться же в минуту, когда тебя душат тюремной подушкой, действие, вовсе лишенное какой бы то ни было прелести. Несчастный царь Павел, первый и последний из всех российских павлов, знал, что умирать лучше бодрствуя. К такому же выводу пришел организм Виктора, ощутив острую нехватку кислорода. Забарахтав руками, он попытался сесть, но из этого ничего не вышло. Голову его с силой прижимали к койке. Кулаки тоже оказались бесполезными. Человек оседлал его грудь, ногами ограничив мобильность рук. Убийца, казалось предусмотрел все и на потуги Виктора отвечал приглушенным хихиканьем.

Даже в самой критической ситуации у людей в запасе еще бездна способов самозащиты. К сожалению, о большинстве этих способов они просто не подозревают. Дикий зверь тем и сильнее цивилизованного существа, что без стеснения практикует все дозволенное и недозволенное. Собственно говоря, спасающему свою жизнь дозволено все. Человек вправе кусаться и царапаться, бить чем угодно и по чему угодно, нисколько не заботясь о последствиях. Там, где в человеческие игры вмешивается ее величество Смерть, джентльменские правила не в ходу. Оттого-то война и есть самое гнусное лицемерие на земле, фарс узаконенного убийства, где не желающий убивать — дезертир, и безжалостно приговаривается трибуналом оскаленных звероящеров к расстрелу. Расстрел отказавшихся от насилия — могло ли выдумать человечество что-нибудь более постыдное? Впрочем, конечно же, могло. В подобных вещах достижения землян уникальны, и, если бы не скромное умалчивание летописцев, все давно бы потонуло в славословии кровавого ханжества…

Ударив сидящего на нем человека коленом по спине, Виктор добился того, что противник подался слегка вперед, — удары по почкам никогда не приветствуются теми, кто их получает. Почувствовав перемещение громоздящейся на нем тяжести, донор рывком выгнул тело дугой, сбрасывая соперника на пол. Подушка соскользнула с лица, а в следующую секунду они уже поменялись местами, и Виктор молотил кулаками по ненавистной, впервые видимой им физиономии, не забывая пускать в ход и здоровую ногу. Ярость его была такова, что оторвать донора от исходящего визгом душителя удалось лишь троим полицейским.

В коридорах уже громыхали шаги бегущих на помощь. Проснувшиеся арестанты, ругаясь, молотили по прутьям железными мисками. Всюду горел свет, с дубинками наготове надзиратели спешно обходили свои владения.

Как оказалось, одному из сидящих здесь психопатов удалось выбраться из камеры. Вооруженный замысловато изогнутой шпилькой, с успехом заменившей ему отмычку, он направился прямиком к апартаментам Виктора. Событийность вновь властно напоминала о себе. Освободившемуся психопату удивительным образом везло. Никто не заметил его пробирающимся по коридору, никто не увидел, как он проникает в камеру к русскому. А десятью минутами позже Виктор вновь объяснялся с арестовавшим его офицером.

— Теперь-то вы мне верите? — Виктор сидел на табурете напротив молодого лейтенанта и, морщась, потирал потревоженную грудь. Поверх бинтов вновь выступили багровые пятна, и только что заспанный лекаришка в очередной раз вколол ему какое-то снадобье.

Он и без того знал, что ему верили. Летиция как следует пропесочила мозги лейтенанту. Вопрос был чисто риторическим. Сначала Боу Ричардсон беседовал с девушкой, потом с ним, а в конце концов снова с Летицией. Как оказалось, о деятельности ОПП он кое-что уже слышал и все-таки поверить в рассказываемое отказывался. Летицию полицейские отпустили с миром, Виктора же по его собственной просьбе упрятали в одну из ближайших городских тюрем. Формальности лейтенанту удалось уладить. Донору было обещано трое суток гарантированной безопасности, но уже в первую ночь с гарантиями вышла промашка.

— Как ему это удалось? — караульный сержант продолжал вертеть в пальцах металлическую шпильку. — Одно дело отомкнуть наручники, совсем другое — специальный замок в камере.

— Вы думаете, если оставить вас здесь, случится что-нибудь еще?

— Я этого не исключаю.

Ричардсон смущенно взглянул на Виктора.

— Видите ли, это риск. И мне, и кое-кому из моих коллег может крепко достаться. Ваше содержание здесь не совсем законно, а в деятельность ОПП нам запрещено вмешиваться.

— Но кольца у меня нет, формально я могу считаться подозреваемым в поджоге дома. Да мало ли кем вы можете меня записать! Мы рассказали вам все, но могли ведь и не рассказывать, верно?

— Тем не менее, вы рассказали, — лейтенант, краснея, опустил глаза. По всей видимости, честность была для него не пустым звуком. Долг в нем боролся с совестью, и чему отдать предпочтение, он не знал.

— Разве я не объяснил вам, в чем заключается деятельность отдела профилактики? Фактически они банкроты. Не сегодня, так завтра их обязательно разгонят.

— Да, я все понимаю. Конечно, этих субъектов следует как можно быстрее одернуть, но в том-то вся и штука, что свободному гражданину или тем же журналистам выполнить подобное куда проще. Я всего-навсего лейтенант и в этом городе работаю только год. Словом, вы должны понять — я не слишком многое могу сделать…

— К тому же субординация и все такое, — вяло подсказал Виктор. Очень уж мучился и переживал лейтенант. Вот и в тюрьму прикатил среди ночи.

— До утра, разумеется мы обеспечим вам охрану, а потом… — офицер развел руками и снова убежал взглядом в сторону. — Та девушка говорила, что ей есть куда вас пристроить.

— Слушай, Ричардсон, — сержант подсел к их столу и раздумчиво застучал шпилькой по пластиковой поверхности. — Мы сделаем проще. Здесь у нас есть карцер. Если включить отопление, там не так уж плохо. Стены и двери такие, что ни один псих не проникнет. Он сейчас как раз пустует. Парень перекантуется там пару дней и отправится к своей дамочке. Чем, скажи, плохо?

Он подмигнул Виктору, и тот ответил ему благодарным кивком.

Лейтенант заерзал на стуле, рукой стал теребить мятый ворот.

— Насколько я понял, эта самая событийность может подкинуть сюрприз и похлеще. Я понятия не имею, что это может быть, но в случае чего мы с тобой ответим головами.

— Да почему ответим-то? — сержант удивился. — Начальство сюда носа не кажет. Болтунов здесь тоже нет. Два дня абсолютно ничего не решат.

— Но тот придурок из камеры все же умудрился выбраться, — возразил офицер. — И никто это не предвидел. А если прорвет трубы и карцер затопит? Или обвалится какой-нибудь из этажей? Пойми, может случиться что угодно!

Лицо лейтенанта пошло пятнами, сержант глядел на него озадаченно. Чем бы закончился разговор, неизвестно, но где-то в каменных недрах хлопнул выстрел. Все трое вздрогнули, обернувшись на дверь.

— Пойду узнаю, что там стряслось, — сержант спешно поднялся и вышел из комнатки.

— Вот видите! — лейтенант нервно пригладил коротенький ежик волос. Он хотел сказать что-то еще, но промолчал. Виктор не стал ему помогать. Захочет, сам все объяснит, а нет — так нет. Виктор вытянул на полу располневшую от повязки ногу, коротко кашлянул. В полуночной голове царил полуночный сумбур, и все-таки он чувствовал, что с лейтенантом что-то не так. Беседа, которую они провели часов шесть или семь назад, протекала вполне дружески. Ему думалось, что они поняли друг друга. Если не к Виктору, то уж к Летиции этот Ричардсон проникся явной симпатией. А теперь испуган и взвинчен до последнего предела. Почему?.. Виктор окончательно решил про себя, что сцена с душителем здесь ни при чем. Вряд ли испугался лейтенант и ответственности. По крайней мере днем он показался ему достаточно отважным человеком. Или он успел навести об этом ОПП справки и струхнул?..

В комнатку вернулся сержант.

— Что там такое? — как-то уж очень поспешно лейтенант вскинул голову. Он словно нуждался в том, чтобы услышать еще что-нибудь страшное. Лишний аргумент укрепил бы его позиции, убедил бы его самого в том, что он совершает верный шаг.

— У одного из охранников выстрелил револьвер. Он уверяет, что даже не прикасался в кобуре. Пуля угодила ему в ногу. На этот раз сержант и сам выглядел смущенным.

— Случайность, — пробормотал он. Пробормотал не слишком уверенно.

— Значит, так, — лейтенант хозяйственно поднялся, его момент все-таки наступил. — В шесть утра мы вынуждены будем отпустить вас.

— Я так и понял, — насмешливо обронил Виктор. — Одна маленькая просьба: как только вернетесь домой, позвоните Летиции и сообщите ей о том же. Объяснять ничего не надо, просто сообщите, через какие ворота и во сколько вы выставите меня на свободу.

— Обещаю это сделать.

Глаза их на мгновение встретились, и в это самое мгновение неким мистическим образом Виктор уверился в своей правоте. С лейтенантом действительно было не все в порядке. Его припугнули и припугнули как следует. Иначе не мялся бы он тут и не краснел. Этот взгляд походил на некое покаяние, и сообразив, что Виктор прощает его, офицер облегченно вздохнул. Руку он подать не решился, но, уходя, пожелал удачи.

На этот раз машина у Фармера была более скоростная. Спортивная модель «Альфа-Ромео». Собственно говоря, на переполненных городских улицах, где транспорт не движется, а ползет, подобный автомобиль был столь же уместен, как реактивный истребитель на аэродромах четырнадцатых годов. Тем не менее Джо Фармер не отказал себе в удовольствии выбрать для задуманного именно это техническое чудо.

Оценив нового работника по достоинству, Рупперт дал ему очередное поручение. Еще одна точка, которую следовало погасить. Задача облегчалась тем, что жертву не нужно было выслеживать по экранам сонаров. Фармеру назвали время и место, снабдив парой неплохого качества фотографий. Ранние часы его тоже устраивали: меньше возможных свидетелей, больше простора для итальянского механического чуда.

Стартующая «Альфа-Ромео» подобна стреле, спускаемой с тетивы. На пустынной улочке увернуться от ее удара одинокому пешеходу практически невозможно. Опыт наездов Джо Фармер уже имел, а потому действовал, как никогда, хладнокровно.

Метров сто он следовал за опознанной жертвой на черепашьей скорости, и лишь когда человек повернул на более ровную улицу, Фармер воспользовался педалью акселератора. Его вдавило в спинку кресла, и вырулив на прямую, он послал механического коня вдогонку за уходящим. Чуть дальше стояла еще одна машина, но она его не слишком обеспокоила. За те короткие секунды, когда произойдет столкновение, они ничего не успеют заметить. Кроме того, не исключалось, что машина стоит пустая, без хозяев. Однако Фармер ошибался.

Обернувшись, Виктор заморожено наблюдал, как с ревом на него несется сверкающий автомобиль. Все напоминало тот первый его день, когда он покинул центр ОПП, только эта машина выглядела намного страшнее. Руки, поворачивающие руль, принадлежали не терзаемому похмельем опойке, а знающему свое дело убийце. Скрываться от него было совершенно бесполезно, и потому Виктор просто стоял и ждал.

Трескотню очередей за спиной он воспринял с полным спокойствием. Безжалостным ураганом пули обрушились на красавицу-машину, дробя стекла и сияющий лаком металл. «Альфа-Ромео» вильнула в сторону, перевернулась раз-другой, с пронзительным скрежетом проехалась крышей по асфальту, остановившись в каких-нибудь пяти-шести шагах от донора. Виктор ожидал, что она вспыхнет или даже взорвется, пытаясь хоть таким образом достать ускользающую жертву, но этого не произошло. Его убийца, человек, повисший на ремнях безопасности, был мертв, и залитая кровью рука нелепо высовывалась в окно, не дотягиваясь до тротуара какой-нибудь пары сантиметров.

Отвернувшись, донор торопливо зашагал. В конце улицы его поджидали двое: размахивающая автоматом Летиция и нахохлившийся, чем-то напоминающий тощего галчонка Сэм. В руках последнего, разумеется, тоже красовалось оружие. Галчонок был настроен воинственно.

В пять коротких минут Летиция выложила все новости… Майкл успел выйти из больницы и уже разгуливал на костылях по ремонтируемой мастерской. Лейтенант, как было обещано, сообщил ей о Викторе и о том, что они вынуждены отпустить его. Сэм же разыскал ее к вечеру, еще до звонка Ричардсона. Таким образом они подоспели вовремя.

— Интересно, как это ты разыскал Летицию? — Виктор покосился на хмурящегося Гордона.

— Это было проще простого. Вспомни, ты прожужжал мне о ней все уши. Адрес, цвет волос, характер, привычки… Я выучил ее данные наизусть. Во всяком случае запомнить кое-что не составило труда.

— Чего же ты хмуришься?

— Твоя подружка успела дать мне отставку. Да, да! Отставку! Не веришь, спроси у нее сам.

— Все он врет, — бесцеремонно заявила Летиция. При этих словах она энергично потерлась щекой о щеку Виктора. — Он просто боится. Взгляни на его руки — они дрожат, как у восьмидесятилетнего старика.

Она совершенно не деликатничала. Видимо, с Сэмом они уже были на короткой ноге. В течение всего времени, пока Гордон рассказывал, как, выкарабкавшись из подземного лаза, он на случайных попутках добирался до города, Летиция то и дело вставляла язвительные замечания.

— В общем, — подытожила она, — друзья познаются в беде. Пока одному плохо, второй что есть сил спешит к его подружкам, и наоборот.

— Вот ведьма! — Сэм подпрыгнул на сидении. — Ведь сто раз ей объяснял, что ждал тебе не меньше часа! Даже успел сползать обратно — до того места, где обрушилась земля.

— Представляешь! Он уверяет, что пытался отрыть тебя голыми руками! Вот уж я посмеялась…

— И пытался! Но вовремя сообразил, что Вилли удалось спастись. А после там уже шуровала вовсю полиция. Если бы я показался им на глаза, сюда бы я не приехал — это уж точно.

— Только, ради бога, не нервничай! Того и гляди, мы куда-нибудь врежемся, — Виктор погладил Летицию по волосам — ласковее, чем ему хотелось, и потому с избыточной суровостью он тут же ее одернул: Отстань, наконец, от человека.

— Что ж, ради интересов дела… — Летиция изобразила скучающий зевок. Сэм же продолжал нервно подрагивать за рулем.

— Честное слово, она меня достала. Вилли! Ты же намеревался удрать от нее. Какое умопомрачение на тебя нашло?

— Я стал донором, Сэм. Всего-навсего. А она меня выручила.

— Ты всерьез считаешь это основанием для того, чтобы тискаться с ней у меня на глазах? — Сэм возмущенно зыркнул на него в зеркальце заднего обзора. — Хорошо! Тогда спроси у нее, куда мы направляемся, герой-любовник!

— И куда же мы направляемся? — Виктор простодушно перевел взор на девушку.

Вместо ответа Летиция вновь зевнула. И даже скучающе попорхала ладошкой у рта. Все, что она хотела сказать, она уже сказала. За нее опять пришлось говорить Сэму.

— Мы едем к Рупперту, Вилли. Не больше и не меньше. Чтобы вывести вражье семя до четвертого колена. Так выразилась твоя подружка. Самое поразительное, что она меня убедила. По правде сказать, другого выхода у нас действительно нет. По крайней мере у нас с тобой. Я успел обзвонить кое-кого из ребят и получил занятную информацию: на моей квартире засада. Рупперт все-таки пронюхал обо мне… И потом, ты видел ту гоночную машину! Я ни грамма не сомневаюсь, что это тоже дело его рук.

— Подожди! О чем ты говоришь? На кой черт ему понадобилось убирать меня?

— А на кой черт ему посылать ко мне на квартиру громил? Слава богу, он не добрался еще до вашего Майкла.

— Вы спятили! — Виктор поочередно посмотрел на Летицию и на Сэма.

— Спятили или нет, но обратного хода давать уже не будем, — Сэм угрюмо поджал губы. — Кое-кого из своих я уже предупредил. Так что сегодня там будет минимум охраны.

— Милый, если мы этого не сделаем, — с нажимом произнесла Летиция, то можно быть уверенным, что и Сэма, и тебя просто пристрелят в ближайшие часы. В общих чертах Сэм обрисовал мне положение. Ясней ясного, что герои вроде вас у них как кость в горле. Они и без того сидят на вулкане, а потому пойдут на любые жертвы.

— Но им-то какая выгода от этого?!

— Убрав вас, они выгадают еще пару месяцев относительного покоя. Вы поднимаете слишком большой шум, а шум всегда привлекает внимание. Ни Борхесу, ни Рупперту это совершенно ни к чему.

— Ладно, пусть вы правы, — все они подонки и их место за решеткой, но неужели для этого нужен еще один штурм Зимнего?

— Зимнего? Что ты имеешь в виду? — Летиция приподняла верхнюю бровь. Она не поняла его фразы. Сэм, вероятно, тоже. Виктор отвернулся к окну.

— Я хочу сказать, что мне не нравится ваша задумка. Одно дело бегать и защищаться, совсем другое — атаковать.

— Атака — лучшая форма защиты, — убеждено произнес Гордон.

— А если ты беспокоишься насчет деталей, то зря, — певуче сказала Летиция. — Нахрапом такие дела не делаются, но и затягивать их опасно. Закрой глаза и успокойся. Мы с Сэмом все обсудили. Эта задача вполне выполнима.

Закрывать глаза Виктор не стал. Потерянно глядя в окно, он терзал зубами губу. В памяти всплыли обрывки давних университетских лекций что-то о временах язычества и ранних славян. Те давние времена он изучал с содроганием. Он не хотел бы в них жить. Даже в образе какого-нибудь князя. В своих походах славяне были безжалостны, а те же сарматские женщины воевали наравне с мужчинами. Более того, не убив единожды неприятельскую душу, они лишены были права выходить замуж…

Виктор ощутил на языке привкус крови. Все верно! Сейчас рядом с ним сидела сарматская женщина, потомок тех убежавших в прошлое, но не умерших времен. О Сэме он не думал. Сэм был мужчиной, прошедшим войну. Таким же, как он… Виктор зябко шевельнул плечом. Таким же, да не таким. Милые преданные друзья чем-то его необъяснимо пугали, и он ничего не мог с этим поделать.

Вставив личную карточку в прорезь электронного привратника, Сэм довольно кивнул на мигающую надпись разрешения.

— Милости просим!.. Вот увидите, никакой стрельбы не будет. Аналогичным образом мы доберемся до сердца этого гадюшника.

С выводами он явно поспешил. У гаража, моментально разгадав в них чужих, на троицу набросилась пара охранников. Одного из них выстрелом из газового револьвера уложила Летиция, второго в четыре кулака Сэм с Виктором загнали под лестницу, где и спеленали куском медного провода. Предусмотрительная сообщница впрыснула каждому из лежащих по полкубика вербитуума. Она и здесь использовала не шприц, а нечто пистолетоподобное с пружинным тугим затвором, приводящим в движение поршень.

— Десять часов сна, — хладнокровно прокомментировала она.

Чуть позже им повстречался доктор Малькольм. С ним обошлись гуманнее, заперев в одной из лабораторий. Буянить Малькольм не стал, со смиренностью приняв участь пленника. А в общем газовый револьвер пришлось использовать еще трижды. На трескотню выстрелов и вопли выглянул краснорожий детина, который без излишнего колебания открыл по гостям автоматный огонь. К несчастью, бедолага прятался за обыкновенной дверной филенкой. Сэм прошил ее очередью, и обладатель багровой физиономии вывалился в коридор.

— Теперь бегом! — скомандовал Гордон. Виктор подчинился. Время рассуждений кончилось. Он снова стал бойцом своего взвода и, преодолевая боль в ноге, мчался с оружием в руках на врага. Смешно и глупо, но мгновениями ему хотелось исторгнуть из груди нечто пугающее и протяжное. В фильмах это изображают как дружное и басовитое «ура». На деле люди ревут, воют и плачут — от страха, злобы и безысходной необходимости бежать под пулями в неизвестность. Так кричит заяц, спасаясь от волка и лисы, так рычат хищники, настигая зайчонка.

— Где этот проныра Фармер, где Таппи с охраной?! — поглядывая на дверь, Дик Рупперт нервно облизывал губы. Шквал приближающейся перестрелки он, конечно, слышал. В руке его подрагивал громоздкий «Магнум», внутреннее чувство опасности отсчитывало последние секунды. Борхес же продолжал копошиться возле компьютера.

— Какого черта ты там возишься! Неужели это нельзя было сделать раньше?

Впрочем, в ответе он не нуждался. Если бы перевод денег можно было оформить раньше, они бы обязательно это сделали. Но финансовые кражи при помощи электронной техники должны совершаться стремительно и, по возможности, под самый занавес. Вот почему они откладывали операцию на критический день и критический час. Компьютерная сеть — это океан необозримых возможностей. Единственная преграда — система шифров и паролей — лишь в некоторой степени охлаждает пыл аферистов. Нужными кодовыми словами они располагали. Всю имеющуюся наличность Борхес только что сгреб в саквояж, но это были крохи. Главные деньги ОПП лежали на банковском счету, где и положено лежать всем солидным суммам. Этой самой суммой Борхес теперь и жонглировал, перебрасывая с депозита на депозит, вторгаясь в банковскую сеть городов и, аккуратно исчезая. Цепочка прерывистых следов уходила все дальше и дальше, потихоньку приближаясь к местечку, которое и тот, и другой облюбовали для своего будущего совместного отдыха.

Следя за мельканием пальцев Борхеса, Рупперт снова пожалел, что не знает всех тонкостей операторского ремесла. Вдвоем они управились бы значительно быстрее…

В дверь коротко постучали. Сглотнув, Рупперт поднял «Магнум».

— Скорее, Мэрвил! Ради бога, скорее!.. — пробормотал он. Указательный палец заерзал на спуске, но рокового нажатия так и не совершил. Растерянность Рупперта объяснялась тем, что он увидел не вооруженного с ног до головы агента Федерального Бюро, а входящую в зал девушку. Подобных див он до сих пор встречал лишь на страницах мужских журналов и в некоторых телепередачах. Перебирая стройными ножками, гостья робко приблизилась к нему. На руке она держала золотистый плащ, темные ее глаза с интересом рассматривали Дика.

— Вы тот самый Рупперт? — она произнесла это с таким неподдельным восхищением, что он тут же с глуповатой готовностью признался, что да, это он самый и есть.

— Ну, а я добрая приятельница Мэрвила, — она застенчиво улыбнулась.

— Мэрвила? — чувствуя, что совершает что-то непоправимое, Рупперт изумленно оглянулся на погруженного в компьютерные игры Борхеса. — Разве у этого тихушника водятся приятельницы? Вот уж не догадывался…

Боковым зрением он отметил быстрое движение девицы, но предпринять ничего не успел. Едкое пламя трижды обожгло ему лицо. В глаза и нос словно плеснули кислотой. Взревев, Рупперт скакнул в сторону и, наткнувшись на стол, полетел на пол. Он ничего не видел, пищевод содрогался в чудовищных спазмах, и все же «Магнум» в его руке разок попытался ответить, вслепую послав пулю, но ничего уже не изменив.

— Кто ты? Что тебе надо?! — глядя на девушку с ужасом, Борхес отскочил от компьютера, быстро попятился. — Не делай этого! Пожалуйста не делай!..

В зал уже вбежали Сэм с Виктором.

— Я тебе говорил, она справится!

— Ты в порядке? — Виктор коснулся локтя девушки.

— Еще бы! — шагнув к корчащемуся на полу Рупперту, Летиция прижала к жирному плечу пистолетоподобный шприц и надавила на спуск. Механизм с треском разрядился очередной порцией вербитуума.

— Следовало бы разрядить в него другую игрушку, — Сэм медленно направился к Борхесу. — Что там у тебя за пазухой, гений? Неужели термометр? Вот уж не поверю… Давай, давай — двумя пальчиками осторожно и в сторону.

Мэрвил послушно освободился от оружия.

— Срок действия облучения? Какую дозу получил Вилли?

— Как и все. Порядка шестнадцати мегакланов, — голос Мэрвила дрожал. Он все еще пятился. — А срок, ты знаешь, у одних это быстрее, у других медленнее…

— Стало быть, все те же пять-семь дней?

Голова Борхеса часто задергалась, что, по-видимому, означало подтверждение слов Гордона. Виктор с Летицией наблюдали за происходящим.

— Вы успели запустить кого-то еще?

— Да, один человек… Беглый негр. Рупперт выловил его где-то на окраине.

— И что с ним теперь?

— Я… Я не знаю. Правда, не знаю! — заметив, что Сэм направляет на него ствол автомата, Борхес часто закивал. — То есть, кажется, Дик говорил про больницу… Черепно-мозговая травма или что-то в этом роде.

— С этим ясно, — Сэм кивнул. — Где Фрэнк? — он продолжал наступать на Мэрвила, подобно грузному медлительному танку. Создавалось впечатление, что он гонит своего подопечного к тщательно замаскированной ловушке, к известной ему одному волчьей яме, прикрытой обманчивым пологом веток и присыпанной землей.

— Фрэнк?.. — рука Борхеса дернулась, скрюченный палец неуверенно указал на лежащего Рупперта. — Это он, клянусь! Я был против. С самого начала я считал Фрэнка отличным работником и полагал, что он не может быть опасен для эксперимента.

— Вот как? — лицо Сэма побледнело. Стволом он качнул в сторону оказавшегося возле Мэрвила кресла и резкой командой усадил ученого.

— Разговор наш еще не окончен, — он вернулся к пульту, по пути подобрав миниатюрный «Браунинг» Мэрвила. — Невзрачная душонка, невзрачное орудие убийства. По крайней мере — полное соответствие.

— Вы… Вы за все это ответите! — Борхес неожиданно осмелел и даже попытался встать. Уязвленное самолюбие прибавило этому человеку храбрости.

— Сидеть! — окрик Сэма сработал, как удар плети. Сморщившись от ужасных предчувствий, Борхес замер в кресле.

— Я же объяснил, это Рупперт, — промямлил он. — Ты ведь знаешь его бешеный нрав.

— Знаю, — подтвердил Гордон. — Но я знаю также и твое паскудное величие. Вы оба стоите друг друга.

Говоря это, он нажал одну из клавиш на пульте. Опустившись с высокого потолка, Борхеса накрыл стеклянный колпак.

— Нет! Вы не сделаете этого! — бедный аферист не сразу осознал, что происходит. Прочная звуконепроницаемая преграда встала между ним и вооруженной троицей. Сэм продолжал колотить по клавишам указательным пальцем.

— Вот таким образом!.. — он жестко улыбнулся. — По идее нужно было бы засунуть туда и Рупперта, но он весит добрых полтора центнера. В нашем с тобой состоянии таскать такие тяжести небезопасно.

Должно быть, Мэрвил вопил во все горло, но они видели лишь беззвучно распахнутый рот.

— Еще чуть-чуть, и он станет нашим собратом, — Сэм качнул головой. Я что-нибудь сделал не так?

Виктор неопределенно пожал плечами. Летиция же с готовностью подняла руку.

— Лично я целиком «за»!

Гордону было мало ее голоса. Он жаждал согласия Виктора.

— Тебя трудно понять, Вилли. Ты что, жалеешь их?.. А как быть тогда с теми парнями, что погибли до тебя? Как быть с Фрэнком или тем приятелем, что согласился поносить твое кольцо? Их тебе не жаль?

— Мне жаль их, но пойми и другое, Сэм: мы с тобой не судьи.

— Ну а кто же тогда судьи? Кто?! — Сэм почти кричал. — Не слишком ли часто мы переваливаем ответственность на людей в мантиях? А собственная совесть тогда на что? Только для того, чтобы жаться по углам и скромненько переживать?!

— Чего ты от меня хочешь, Сэм? — Виктор тоже разозлился. — Чтобы я размозжил затылок Рупперта прикладом и станцевал на его трупе? Или чтобы разнес эту лавочку по кускам?

— Во всяком случае это я сумел бы понять, — просто сказал Гордон. Без малого неделю человека гоняют по городским улицам, как последнего разбойника, и вот он вдруг начинает распускать нюни и предлагать: «не отпустить ли нам организаторов этой гонки подобру-поздорову?»

— Ничего я не предлагаю! — взорвался Виктор. — И вообще, пошел ты к черту!

— К черту? — Сэма затрясло. — И этому кретину я заштопывал раны, бок о бок с ним… — ему не удалось закончить фразу. «Браунинг» Мэрвила в его руках неожиданно выплюнул язычок пламени, и пуля прошелестела над головой Виктора.

— Великолепно! — Летиция шутливо поаплодировала. — Этого следовало ожидать. Соратники-друзья, перебив всех врагов, решили поохотиться друг за дружкой.

— Вилли! — Сэм потрясено смотрел на маленький пистолетик. — Ты же понимаешь, я не нарочно. Он сам…

— Разумеется, сам, — Летиция решительно приблизилась к Гордону и отняла у него «Браунинг». — Пусть эта штучка побудет у меня. А вам пока лучше разойтись.

— Да говорю же вам, он сам выстрелил!

— Конечно, сам. Кто же спорит? — Летиция, обернувшись к нему, без тени улыбки подмигнула. — И все равно вам пора немного остыть. Виктора я забираю с собой, а все остальное пусть следует плану.

— Какому еще плану? — тупо пробормотал Сэм.

— Господи! Что за память у мужчин!.. А ФБР? А полиция? Кто-то ведь должен их вызвать, встретить и все объяснить? Вот этим ты и займешься. Заодно предупредишь о возможных беспорядках в городе. Милая доброжелательная беседа, ничего больше. Лучше, если сюда приедет Боу Ричардсон. С ним ты быстро найдешь общий язык.

— По-моему, у тебя это получилось бы лучше.

— Безусловно. Но кто тогда отвезет домой нашего Вичу? Только взгляни на него! Своими воплями ты довел друга до ручки.

— Он сам хорош…

— Не будем спорить. Так или иначе, нам разумнее будет уйти, а, уходя, мы прихватим и этот любопытный чемоданчик. Незачем афишировать его властям, — Летиция встряхнула саквояжем. Опережая возможное недоумение, пояснила: — Ваш гонорар, господа доноры. Или вы считаете, что не отработали его? — распахнув саквояж она продемонстрировала содержимое.

Гордон пробурчал себе что-то под нос, Виктор промолчал вовсе.

— Все, мы убегаем, — Летиция подхватила последнего под руку и энергично повлекла к выходу.

— Минутку! — уже в дверях окликнул их Сэм. — А если федералы мне не поверят?

— Сошлись на Боу Ричардсона, на Майкла и его соседушку. В крайнем случае присылай этих невер ко мне. Но только в самом крайнем. Я буду очень занята, — Летиция помахала ему ладонью. — Помни, Сэм, я доверяю тебе.

Виктор меланхолично наблюдал, как на хмуром, изможденном лице Гордона мало-помалу расцветает наиглупейшая улыбка. Да и как ей было не расцвести? Сэму оказывали доверие! А значит, оставляли некую розовую надежду. Надежду на что именно — об этом никто не задумывался. Зачастую люди воодушевляются пустяками, не имеющими логического объяснения. Такова их судьба обманываться, увлекаться и уж после трезветь…

Летиция потянула его за руку, и он покорно, как бычок, ведомый на веревочке, поплелся за ней следом.

— Ты хочешь, чтобы кто-нибудь опять разбил окна в твоих апартаментах?

Прежде чем ответить, Летиция завела двигатель и с удовлетворением прислушалась.

— Видишь, как все прекрасно? Раньше, ты говорил, это получалось не так просто, — она вырулила на дорогу, ведущую к воротам. — А вообще-то я надеюсь, что пуля, выпущенная из «Браунинга», окажется последней. Должно же это когда-нибудь кончиться… — она поглядела на Виктора, словно погладила. Она умела это делать в совершенстве, и все же он отметил, что былого кокетства в ее глазах поубавилось. Должно быть, обилие шумных событий утомило и ее. Это было для Виктора несколько непривычно.

— Наверное, мне будет с тобой трудно, Вичу, — она вздохнула. — Очень трудно.

— Кажется, тебя никто не держит. Ты вполне свободная дама, ступай куда хочешь.

— Вот уж нет! — Летиция вывела машину за ворота и двинула вверх по улице. — Черта с два я тебя отпущу. Что мое, то мое!

— Но я не люблю сарматских женщин! И амазонок с ведьмами не люблю. Сейчас я это понял окончательно. Так что ничего не выйдет, Тицци!

— Ну это мы еще посмотрим! — она вскинула руку и, уцепив его за чуб, словно мать, наказывающая дитя, легонько потрясла. — Зато я люблю именно таких, как ты, — квелых и всепрощающих. Это я тоже поняла только сегодня. Поэтому придется тебе потерпеть.

— Я вовсе не квелый!

— Квелый, конечно же, квелый!

— И я ни за что не стану подкаблучником! Если ты изменишь мне с каким-нибудь негодяем!..

— То что? Что ты тогда сделаешь?

— Сотру его в порошок!.. Ты мне не веришь?..

Летицию разобрало от смеха. Она даже чуточку притормозила, свернув к обочине. Покосившись на нее, Виктор тоже улыбнулся. Она-таки сумела его подловить. Улыбаясь, он некстати вспомнил глупейшее выражение лица Сэма. Попробовал было насупиться, но губы не слушались хозяина. Каким-то особым своим зрением они пялились на эту хохочущую девицу и сами собой расползались до ушей. Губы, принадлежащие рохле!.. Безвольному, квелому идиоту…

Машина остановилась, мотор заглох. Голубь, акселерат и коренной урбанист, спланировал на крышу автомобиля, зациркал коготками туда-сюда. Зачарованно глядя на голубя, дорогу перебежал рыжий полноватый для своих лет кот. Чуть поразмыслив, он устроился в тенечке между передних колес. Проходящий мимо шалопай в конопушках в тысячу сто сорок третий раз циркнул сквозь зубы слюной. Он научился этому только вчера и очень боялся разучиться обратно.

Седая старушка, сидя у окна, любовалась идиллической картиной: «Кот, голубь, хохочущая парочка и плюющийся мальчик». Она и не подозревала, что сама стала персонажем этой картины. Ей было семьдесят три года, и она не чаяла души в своих внуках. Добрые ее глаза следили за улицей, пальцы весело кувыркались вперемежку со спицами.

Внукам вязались мохнатые носки.

Косяк

Вечернее подуставшее солнце уже не пекло. Сняв темные очки, Линда с облегчением убедилась, что на мир можно смотреть, не прищуриваясь. Тот же песок из ослепительно белого превратился в золотистую, не обжигающую глаза россыпь, море перестало металлически плавиться и впервые за день мерцало живыми красками. Пляж постепенно заполнялся людьми.

— Линда, смотри! Папа там, среди бурунов! — маленькая Джу показывала пальчиком в сторону перекатывающихся волн. Иногда, забываясь, она называла мать по имени, за что получала нагоняй и небольшую лекцию о правилах хорошего тона. Но сейчас обычного наказания не последовало. Машинально бросив взгляд в указанном направлении, Линда побледнела и судорожно прижала руки к груди. Сердце ее на мгновение остановилось, она не могла сделать ни единого вздоха. А в следующую секунду, вскочив, Линда уже бежала к воде. Хрипло повизгивая, навстречу ей спешно выбирались две пожилые матроны. Грузные, колышущиеся, спешащие выбраться на берег, они едва не сбили Линду с ног. Кто-то помог ей, придержав за локоть. Пенные серебрящиеся буруны стремительно приближались к берегу, а следом за ними неслись серповидные плавники столь известных всем пловцам хищников. Мелководье, сколько хватало глаз, почему-то кипело от вздрагивающих рыбьих тел. Чешуйчатая масса продолжала двигаться вперед, словно собиралась выползти на сушу. Впрочем, Линда не задумывалась над странным поведением рыб. Она видела только страшные плавники и Генри, плывущего из последних сил, отца ее маленькой Джу. Он то и дело скрывался под водой, захлебываясь, вяло загребая одной рукой, — вторую Генри старался держать на весу — вздувшуюся, окровавленную.

— Акулы!..

Рано или поздно кто-то должен был это крикнуть, и пугающий возглас гранатой ударил по пляжу, заставив взорваться отдыхающих паническими криками. Катер береговой охраны уже мчался к месту событий, но что-то помимо спасателей удерживало хищников на дистанции. Возможно, они не могли подобраться к истекающему кровью человеку из-за огромного количества рыбы.

Шагнув в воду, Линда тут же поскользнулась. Всюду была скользкая бьющаяся рыба: плавники, задыхающиеся жабры, хвосты. Кто-то снова пытался ей помочь, но она вырвалась. Там, за спиной, кипела паника. Родители хватали в охапку детей, кто-то громко ревел, проснувшимся и подбежавшим позже возбужденно рассказывали про акул. Ударив по заботливым рукам, Линда нырнула в живую чешуйчатую массу. Несколько взмахов, и она уже снимала с Генри тяжелый акваланг. Всхлипывая, подставила плечо и медленно повела на берег.

— Черт возьми! Эти твари оттяпали ему руку!

— Доктора! Найдите же доктора!..

Линда не видела и не слышала людей. Она сидела рядом с Генри и, плача, убеждала его не вставать.

— Линда, пойми! Это не акула! — Генри с дрожью смотрел на кровоточащую руку. — Это скат. Всего-навсего крупный скат…

Потемневшие губы его жалобно улыбались. Было видно, что ему больно, и Линда стоически отводила взгляд от пораненной руки и, гладя на мужа по груди, бормотала что-то успокаивающее. Она и сама не понимала, что говорила. Боже! Какой же Генри храбрец! Не обращая внимания на ужасную рану, он в свою очередь пытался ее утешить… Да где же наконец эти врачи?!

Доктор появился минуты через две. Опустившись на колени, заставил Линду чуть отодвинуться. Тонкие его пальцы осторожно, но твердо ощупали опухшую кисть, старческий голос недовольно произнес:

— Шума-то сколько! Спрашивается, из-за чего?..

— Вы не отнимете у него руку, ведь нет? — Линда умоляюще смотрела в незнакомое лицо. Ей казалось, что именно от теперешних его слов будет зависеть все. Доктор владел их судьбами, и важно было убедить его сжалиться…

— Линда! Я же говорю тебе, это просто скат!

— Ваш друг абсолютно прав, — доктор выудил из чемоданчика шприц и пенал с ампулами. — Без инъекции ему, конечно, не обойтись, но уверяю вас, это совершенно не смертельно.

— Док, это моя жена, и она, вероятно, подумала…

— Неважно, о чем она подумала. Скажите ей, что никому ваша опухшая рука не нужна.

Больше Линда ничего не слышала. Затылок ее неожиданно очутился на песке, а в глазах сверкнуло болезненно яркое небо. Она лишилась чувств.

При выдохе дыхательный автомат всхрапывал, выпуская стайку суетливых пузырей. Колеблясь, они спешили к поверхности, все более раздуваясь, напоминая не в меру энергичных медуз. Ската Генри заметил случайно, только потому, что оказался прямо над ним. Расплющенные тысячелетиями рыбины неплохо маскируются. Лишь опытный глаз может отыскать их на дне. Подобно камбале, они полностью сливаются с окружающим. Выдает ската лишь едва уловимый трепет плавниковой бахромы. Замерев на месте, Генри ополоснул стекло маски изнутри, решив нырнуть поближе. Морское чудовище заслуживало того. Три с половиной метра, никак не меньше, целое одеяло, способное укрыть человека, изящность и сила, плюс длинный хвост, оснащенный шипом, размерами в добрый десантный кинжал.

Любуясь скатом, Генри подплыл к нему вплотную. Он и сам не знал, откуда возникла эта мысль — погладить рыбину. Скат был красив, а красота не вступает в диалог с разумом. Генри хотел только прикоснуться к нему. Ничего больше. Умей скат читать его мысли, он, конечно бы, не стал сопротивляться. Но в момент движения человеческой руки он отреагировал достаточно однозначно. Его атаковал враг, и на угрозу следовало ответить контрударом. Жесткий, напоминающий плеть хвост с взведенным в боевое положение шипом хлестнул по человеческой руке. Работая ластами, враг отпрянул в сторону.

Собственно говоря, на этом морское путешествие можно было считать законченным, — Генри сразу это понял. Руку встряхнуло так, словно он прикоснулся к оголенным электропроводам. Единственное отличие заключалось в том, что боль после удара не исчезла, а напротив, стала нарастать с каждой секундой. Промычав в загубник, Генри рванулся к поверхности. Краем глаза он заметил, как из треугольной глубокой ранки потянулся багровый шлейф. Только сейчас он вспомнил, что в шипе скатов-хвостоколов имеется яд. Руку беспощадно скручивало, невидимый огонь лизал рану, перемещаясь выше и выше.

Вынырнув, Генри заставил себя успокоиться и не паниковать. Чем меньше яда проникнет в ткани, тем лучше. Выплюнув загубник, он припал к ране лицом. На мгновение зажмурился от болезненной вспышки. Словно еще один шип ударил в то же самое место. Рот немедленно заполнился теплой солоноватой кровью. Выплюнув ее, он снова сунул в рот загубник, торопливо вздохнул. Вокруг него расплывалось мутное, зловещего цвета облако. Шевельнув ластами, он отплыл в сторону и бросил взгляд вниз. Скат лежал, как ни в чем не бывало. Он наказал человека, — большее не входило в его планы. Мерзкая тварь!.. Генри последними словами ругал себя и ската. Так было легче переносить боль. Следовало плыть к берегу, пока яд не заработал в полную силу. Головокружение ощущалось уже и теперь, рука все больше немела. Худшее, что может произойти под водой, это потеря сознания. Любой обморок был тождественен смерти…

Генри почудилось, что пространство вокруг него засеребрилось. Встревоженно он завертел головой. Или уже начинаются галлюцинации?

Нет, ему не почудилось. Со всех сторон серебристым потоком наплывала рыбья стая. Косяк, границы которого скрывались в голубой дымке. Им-то что здесь нужно?.. Мысленно подивившись плотности рыбьего войска, Генри вновь припал губами к ране. Ноги размеренно работали, не очень быстро, но все же толкая его вперед. Теперь он плыл в самой гуще косяка. Это было нечто удивительное. Во всяком случае такого ему еще не приходилось видеть, сплошное переливающееся зеркало справа и слева. Впрочем, сил на любопытство уже не оставалось. Ему нужен был берег, и он двигался к нему, стараясь сохранять ровное дыхание, перехватив опухшую кисть здоровой рукой. Отчего-то получалось так, что он плыл вместе со стаей в том же самом направлении. Рыбы словно сопровождали Генри, и в другое время подобное предположение наверняка позабавило бы его. Сейчас он отнесся к нему равнодушно.

Высунув голову из воды, он на глаз оценил расстояние. Не так уж и много, метров двести или чуть больше. По старой привычке крутанулся на месте и тут же разглядел серповидный плавник. Вот так! Дождались в гости и акулу!.. Момент был малоприятный. Не то чтобы Генри растерялся, но и рассчитывать особенно было не на что. Плавник разрезал морскую гладь, двигаясь прямиком к нему. Если скат только защищал себя, то обладательницу изогнутого плавника защита отнюдь не интересовала. Она спешила к нему, подобно гончей, взявшей след. Генри помнил, что акулы способны чувствовать кровь за многие километры. Теперь ему пришлось убедиться в этом воочию.

Снова окунувшись в воду, Генри нашарил на поясе нож, торопливо отстегнул ремешок. С одной рукой против могучего хищника? Да еще в его родной стихии?.. Нет, иллюзий он не строил, однако, как и всякий живущий, надеялся на тот шанс, что выпадает раз в десятилетие на долю везунчиков и любимцев фортуны. Генри никогда не включал себя в число последних, но сейчас, вспомнив о Линде и Джу, о своей незавершенной работе, с отчаяньем подумал, что судьба чудовищно несправедлива, и если кому-то должно повезти в нынешнем десятилетии, то только ему, попавшему в столь опасную передрягу.

Подобно слепому, боящемуся случайного столкновения, он лихорадочно озирался и все-таки появления акулы не заметил. Она вынырнула сбоку и живой торпедой пронеслась мимо, едва не коснувшись человека огромным хвостом. Стремительно развернувшись, ринулась на него снизу. И опять у нее что-то не получилось. Темная туша промчалась перед глазами. Тяжелая голова акулы подрагивала, словно у разъяренного быка. Он попытался ударить хищницу, но с таким же успехом можно было стучать по броне танка. Нож даже не оцарапал ее. Генри находился в каких-нибудь пяти метрах от акулы и мог разглядеть ее до мельчайших черточек. Завораживающая пасть, полная кривых зубов, раздутые жабры и маленькие глазки, лишенные всяческого выражения. Выставив перед собой бесполезный нож, он попятился. Готовясь к броску, акула оплывала его по дуге. Генри попробовал грести раненой рукой, и боль немедленно напомнила о себе, наотмашь хлестнув по кисти, по всему предплечью. Он скрючился, ничего не видя и не слыша.

Когда огненный туман рассеялся и дыхание успокоилось, он приоткрыл глаза. Вместо того, чтобы терзать его зубами, акула вялыми кругами опускалась на дно. Генри не поверил глазам. Голова хищницы исчезла под судорожно подрагивающим рыбьим комом. Он мог разглядеть только огромное туловище и абсолютно неподвижный хвост. Генри ничего не понимал. Что случилось с акулой? Или она попала в стаю пираний? Да нет же… Откуда здесь взяться этим зубастым обжорам?.. Ему показалось, что вода вокруг засеребрилась гуще.

Вторую хищницу он заметил издалека. Акуле даже не давали добраться до него. Ожившее пространство сжалось воедино, и жабры хищницы, глаза и пасть — все снова очутилось в трепещущем капкане. Пытаясь высвободиться из ловушки, она бешено крутанулась раз, другой, но кислородное голодание утихомирило ее так же быстро, как и предшественницу. В конвульсиях изгибая длинное тело, акула опустилась на дно.

В ушах Генри шумело, он плыл, чувствуя, что вместе с кровью теряет последние силы. Его бил озноб, в икрах опасно покалывало. Страшась, что ноги может свести судорогой, он греб только одной рукой. Скорости не было, и мысль, что он не плывет, а стоит на месте, стремительно напугала его. Генри забарахтался, словно муха, попавшая в паутину. А в следующее мгновение его подхватило и понесло вперед. Он ошеломленно вытаращил глаза. Да, да, он не ошибся! Кровь, струившаяся из раны, клубилась не перед лицом, а уже где-то за спиной. Значит, он действительно плыл! Известно, что дельфины помогают иногда тонущим, но чтобы обыкновенные рыбы делали то же самое?!. Нет, этому он отказывался верить. Мысль о сумасшествии неожиданно показалась уютной и достойной внимания. По крайней мере, она не пугала. Сегодня испугать Генри было уже невозможно…

Мгновение, и голова его оказалась над поверхностью! До берега было рукой подать. Он машинально поднял над собой раненную кисть. Та же загадочная живая волна продолжала толкать его вперед. Увидев бросившуюся к нему Линду, Генри попробовал самостоятельно встать на ноги. Ласты мешали, и он спотыкался. Господи! Она плакала! Зачем?! Генри боялся женских слез. Неожиданно ему пришло на ум, что она плакала бы еще больше, не случись этих рыб рядом. В следующий миг Линда обняла его за плечи, ломая маникюр, стала отцеплять акваланг. От ее голоса и от ее слез в голове у Генри все перемешалось. Пляж смотрел на него сотнями глаз, здесь творилось какое-то сумасшествие. Вполне простительно, что в тот момент он забыл обо всем. О рыбах и об акулах.

Художнику удалось передать атмосферу сказочности. Стены были разукрашены облаками и птицами, чешуйчатый дракон глазел на посетителей с потолка, готовясь вот-вот выдохнуть сноп пламени. Два огромных телеэкрана ни на мгновение не прекращали показ мультфильмов. Дети, входящие в кафе в сопровождении родителей, с восторгом начинали озираться. Им в самом деле было на что посмотреть. Именно сюда время от времени Генри приводил свою семью.

Расположившись на низеньких табуретах в центре зала, они с удовольствием наблюдали, как Джу разыгрывает на тарелке кулинарную баталию. Блюдо, которое заказал ей Генри, называлось «Гибель Испанской Армады». Голубого оттенка пюре тонким слоем покрывало фарфор, и «плывущие» по этому морю парусные, величиной с наперсток суда покорно ожидали своей печальной участи. Только у Джу все происходило не так. Сначала она пожалела испанцев и решила подарить им победу, но позже со вздохом рассудила, что если кому-то и позволено побеждать на морских просторах, то это, конечно, несокрушимым американцам. Таким вот образом и появился среди древних морковных дредноутов стройный эсминец с американской символикой, с вафельной опалубкой и кремовыми башнями.

— Извините, что надоедаю, но мне бы хотелось все-таки коротко переговорить…

— Мы едим, — буркнул, не оборачиваясь, Генри.

— Конечно, ради бога, — журналист Джек Барнер передвинул от соседнего столика детский табурет и присел рядом. — Если позволите, я присяду. Надеюсь, не помешаю?

— Вероятнее всего, помешаете.

Джек Барнер обворожительно улыбнулся. Всем троим сразу. Так просто отступаться от своих намерений он не привык. Линда обеспокоенно взглянула на мужчин и наклонилась к Джу.

— Поменьше играй и побольше ешь.

— Я ем, — откликнулась Джу, болтая ногами.

— Нет, ты играешь. И потом, откуда взялся этот кораблик? С папиной тарелки? Но в те времена таких кораблей еще не строили.

— А у меня построили, — тряхнув черными кудряшками, Джу с торжеством посмотрела на мать. — Он будет один против всех. И против англичан тоже.

Джек Барнер добродушно улыбнулся.

— Вот он, ура-патриотизм молодых американцев. Наше отечество всегда было и будет сильнее всех… Мистер Больсен, может быть, вы все-таки передумаете насчет интервью? Это займет минимум времени…

— Нет.

Генри ответил раздраженно, почти зло. Даже Джу, оторвавшись от своей флотилии, бросила на отца удивленный взгляд. Барнер как ни в чем не бывало сменил тему.

— В этих детских кафе настоящие мастера-кулинары. И даже не кулинары, а ювелиры. Чего стоит одно только сходство с прототипами! Я как-то раз проверял ради интереса: копии действительно недалеки от оригиналов. Чего не скажешь о начинке… Честно говоря, сколько ни пробовал эти игрушки, так и не сумел понять, из чего они сделаны.

— Это вегетарианское кафе, — мягко улыбнулась Линда. — Все, что вы видите, самые обыкновенные овощи: картофель, лук, морковь…

— Мне уже говорили об этом, — Барнер оживленно повернулся к ней, — да только я не поверил. Такой уж у меня характер — подвергать все сомнению. А может быть, я законченный мясоед. Во всяком случае, морковные самолеты напоминают мне говядину, а НЛО из свеклы — свиные отбивные. Неужели я настолько ошибаюсь?

— Но вы сами упомянули об искусстве здешних кулинаров.

— Да, но не до такой же степени! К примеру, объясните мне, из чего сделаны эти паруса?

— Возможно, из лепестков ромашки? — предположила Линда.

— Да из капусты же, мам! Разве ты не видишь? — Джу укоризненно покачала головой. Подцепив палочками один из парусников, отправила в рот и с хрустом разжевала. — Ну, конечно, из капусты!.. А эсминец я лучше не буду есть.

— А ты не думаешь, что он может оказаться самым вкусным? — Барнер сострил хитрую гримасу.

— Нет, не думаю! — Джу сморщила личико, передразнивая журналиста.

— Джу, не гримасничай!

— Но он же первый начал!

— Верно, первый… — Барнер рассеянно постучал пальцами по столу. Как вы считаете, мистер Больсен, не ошибка ли — детям давать подобные угощения?

— А чего вы опасаетесь? Раннего цинизма? — Генри отодвинул свою тарелку и потянулся за салфеткой. — Зря. Вот увидите, они подрастут и сами во всем разберутся.

— Может, да, а может, нет.

— Это еще почему?

— Да потому что иногда разбираться бывает чересчур поздно.

— Разбираться никогда не поздно. Даже в вашем возрасте, Барнер.

— Звучит утешающе, спасибо.

— Не за что.

— Секундочку! Мистер Больсен, вы ведь фаталист, правда? Я делаю такой вывод из ваших же суждений.

— Не теряйте зря времени, Барнер. С меня интервью хватит.

— Вы слишком обидчивы. Не вините прессу излишне строго.

— Излишне строго? — Генри издал смешок. — Не будь вас так много, я бы каждого постарался привлечь к суду.

— Вы категоричны — это во-первых, а во-вторых, вы редкий упрямец, выложив локти на стол, Барнер подался вперед. — Давайте-ка начистоту, Генри! Так будет лучше и для вас, и для меня. Месяц назад вы попали в неловкое положение, вас осмеяли, и пресса безусловно перестаралась — с этим я абсолютно согласен. Никто до сих пор не принес вам своих извинений — это тоже прискорбно. В газетах вас выставили наивным простофилей, которому померещилось бог весть что, и вы не в состоянии были защититься ни единым словом. Но заметьте! — Барнер поднял указательный палец. — Среди авторов, поливавших вас помоями, не было фамилии вашего нынешнего собеседника. Это раз! А во-вторых, то, что сейчас происходит неподалеку от калифорнийских берегов, отчасти подтверждает вашу историю. Решайтесь, Генри! С моей помощью вы можете взять своеобразный реванш. Мы накажем писак, что так досадили вам, и попутно откроем нашим читателям правду.

— Я сыт этой правдой по горло, Барнер. Все, чего я хочу, это чтобы меня оставили в покое!

— Но не забывайте, что сначала вас лишили этого самого покоя. Черт возьми, Генри! Я прекрасно понимаю ваши чувства. Наш брат может допечь кого угодно, а вы в ту пору оказались довольно лакомым кусочком. Все это так, Генри, но неужели вас выжали, как лимон? Выжали до такой степени, что вы даже не желаете возродить свое доброе имя? В конце концов речь идет о бесплатной рекламе!

— Я археолог и в рекламе не нуждаюсь, — сухо отрезал Генри. — Джу, поторапливайся!

— Генри, может быть, в самом деле тебе стоит побеседовать с мистером Барнером? — нерешительно произнесла Линда. — Мне кажется, он не очень похож на тех, других…

— Ей-богу, вам стоит прислушаться к ее словам, — отечески посоветовал журналист. Протянув руку, он погладил Джу по голове, на что та протестующе дернула плечиком.

— Нет… С прессой я больше не связываюсь.

— Жаль. Очень и очень жаль. — Барнер принадлежал к породе стратегов и вовремя сообразил, что перегибать палку не имеет смысла. Коса нашла на камень. Клиент требовал более длительной осады. Поднявшись, он развел руками.

— Не хотел нарушать ваше уединение, но надеялся отчего-то, что вы поймете меня, а может быть, и себя самого. Во всяком случае, время у нас еще есть, и если вы передумаете… — Барнер скользнул рукой в карман и, выудив визитную карточку, положил на стол.

— Нет, — Генри мрачно разглядывал скатерть.

Попрощавшись с Джу и Линдой, Барнер обернулся к нему.

— Напоследок скажу лишь следующее. Журналист журналисту — рознь, как и человек человеку. Об этом следует вспоминать почаще. Особенно, когда тяжело.

— До свидания, мистер Барнер, — Линда незаметно от мужа кинула визитку в сумочку.

— Пока, — Джу помахала Барнеру перепачканной ладошкой.

Когда Генри подъехал с работы, Линда купала Джу в ванной. Он попробовал было сунуться к ним, но мокроволосая маленькая индианка тотчас подняла негодующий визг.

— Линда, убери его! Он смотрит!.. — вырвав у матери полотенце, она проворно обернула его вокруг талии.

— Генри, она тебя стесняется, выйди.

— Вот как! Апачи протестуют против моего присутствия? Странно, пятясь из ванной, Генри печально подумал, что Джу еще нет и пяти, а она уже прячется от него за полотенце. Что же пойдет дальше? Или дети действительно стали взрослеть раньше?.. Он вспомнил мальчугана, которого видел по дороге домой, напряженно застывшего возле киоска, торгующего экзотическими журналами. Еще одно бедное создание! Юная жертва свобод и излишеств. В старые добрые времена соблазны таились за семью печатями, и жилось значительно легче…

— Генри! Там, на столике, «Дневные новости», сегодняшний номер. Барнер все-таки написал о тебе.

До него не сразу дошел смысл сказанного. Он все еще размышлял о быстротекущем времени, о Джу, о проблемах, которые рано или поздно встанут перед ними.

— Что ты говоришь? Газета?

— Статья того самого Барнера. Тебе стоит взглянуть.

Чертыхаясь, Генри прошел в комнату. Значит, все повторяется? Намеки, насмешки, идиотские вопросы приятелей и людей вовсе не знакомых… Он в бешенстве схватил со стола газету. Статья была подчеркнута фломастером. Видимо, Линда постаралась для него. Буквы прыгали перед глазами, и он никак не мог сосредоточиться на тексте. Несколько раз поймал свое имя и одолел наконец заголовок. «Так ли уж безмолвны рыбы?» Мерзавец!.. А ведь как сладко пел в кафе! Он чуть было не поверил!.. Кутая Джу в махровое полотенце, в гостиную вошла Линда. Сидя у нее на руках, дочь перебирала собственные волосы и что-то напевала. Генри покосился в их сторону. Вид жены и дочери подействовал на него успокаивающе. Вот кто будет с ним до конца и не поверит ни единому слову из этих пасквилей.

— Мне кажется, Барнер действительно неплохо к тебе относится.

Что? Барнер — к нему?.. Генри заставил себя углубиться в статью. И все равно получилось так, что он вырвал сначала абзац из середины, потом прочитал окончание и лишь тогда вернулся к первым фразам.

— Да не нервничай ты так. О тебе тут только хорошее.

Теперь Генри и сам это видел. За свои скоропалительные мысли ему стало стыдно. Журналист не прибавил ничего лишнего. Он в подробностях припомнил случившееся с Генри на море. Здесь было и про ската, и про удар шипом, и про нападение акул. «Рыбий клан усыплял хищниц одну за другой, закупоривая им жабры. И этот же клан помог раненому человеку добраться до берега, откликнувшись на его боль, как на свою собственную…» Барнер не только не осмеивал предположение Генри о том, что действия косяка носили разумный и организованный характер, но напротив, подхватывал версию, дополняя ее новыми фактами, гипотезами именитых биологов… Генри отложил газету и, присев в кресло, краешком полотенца Джу утер собственный взмокший лоб.

— Интересно, кто мылся под душем — он или я? — вопросила Джу, но родители никак не отреагировали на ее замечание.

— Это действительно сюрприз. Я ведь грешным делом подозревал, что у него для меня в запасе пригоршня грязи.

— В последнее время ты про многих так думаешь. А журналист журналисту рознь. Помнишь, кто это сказал?

Генри нахмурился.

— Если бы он действовал поделикатнее, а не бегал за нами повсюду… Ладонь Линды зажала ему рот.

— Ты собираешься передо мной оправдываться? Не надо… Я все прекрасно знаю, глупенький Генри.

— Глупенький Генри! — радостно подхватила Джу и запрыгала на руках у матери. — Генри еще маленький и очень глупенький!

— Между прочим, там есть и другие статьи. Похоже, Барнер сколотил команду единомышленников. Там говорится, что косяк постоянно передвигается. В Карибском море у рыбаков он оборвал уже несколько тралов.

— Оборвал? Но это же невозможно!

— Прочти сам. Оказывается, возможно и еще как! — Линда опустила Джу на пол и легонько шлепнула. — Беги одевайся!.. Там упоминаются задушенные касатки. Кое-кто предполагает, что и здесь не обошлось без загадочной стаи. Если они сумели справиться с акулами, то почему бы им не осилить касаток? Все дело в тактике — так, по крайней мере, уверяют единомышленники Барнера.

— Но, Линда! Если так, то что же выходит? С кем мы, черт подери, имеем дело?!

— Разве не ты сам попытался ответить на этот вопрос? Вспомни-ка… Подобия нейронов, образующих огромный морской разум. Теперь это повторяют во всеуслышание.

— Это слишком фантастично, чтобы быть правдой, — пробормотал Генри. Я говорил об этом, но я никак не предполагал…

Линда опустилась на его колени и ласково обняла за шею.

— Пусть об этом теперь спорят другие. Барнер и его коллеги.

— Их заклюют, как и меня.

— Мне кажется, Джек Барнер не такой человек, чтобы дать себя обидеть.

— А я, значит, такой? — обидчиво усмехнулся Генри.

— Не говори чепухи. За Барнером стоят новые факты, мнение людей, а у тебя имелся лишь твой собственный опыт.

— У меня были свидетели! Целый пляж!

— Они видели окровавленную руку и акул. Больше ничего.

— Наверное, ты права, — Генри рассмеялся. — Ты умеешь утешать, как никто другой. Не понимаю, почему другие мужья сетуют, когда их жены чересчур рассудительны!

— Это потому, что они олухи и не понимают своего счастья. — Линда прижалась щекой к его груди. Гладя ее длинные белокурые волосы, Генри отметил про себя, что дочь больше всего походит на него. Во всяком случае, внешне. Такая же черноволосая и смуглая. Хотя, кто знает… Возможно, с годами все изменится, и она преобразит его черты в материнские…

Легка на помине, в дверях объявилась принаряженная Джу.

— Опять обнимаетесь? — с презрением спросила она. — Линда, ты рассказала ему про звонок Дэмпси?

— Ты должна говорить «мама» и «мистер Дэмпси», — строго заметил Генри.

Лицо у дочери вытянулось — медленно, как у мима, приняло выражение глубокого раскаяния. Актерские задатки у Джу без сомнения водились, и Генри с огорчением констатировал, что все, чего он добивается своими замечаниями, это очередных клоунских трюков, на которые фантазия у дочери была поистине неистощима. Так вышло и на этот раз. Присев в книксене, Джу ангельским голосом прощебетала:

— Милая мамочка, ты рассказала милому папочке про звонок милого мистера Дэмпси?

— Посторонних людей вовсе необязательно называть милыми, — недовольно проговорила Линда.

— Что еще за мистер Дэмпси? — Генри решил не обращать внимания на выходки дочери.

— Совсем забыла тебе сказать. — Линда устроилась на его коленях поудобнее и поправила волосы. — Наверное, сработала статья Барнера. Мистер Дэмпси из института океанологии собирается задать тебе несколько вопросов.

— Сегодня? — Генри озабоченно наморщил лоб. — Но надеюсь, все-таки после ужина?

— Значит, ты не откажешь ему?

Генри почувствовал в ее словах легкий укор. В самом деле, он легко обижался, но так же легко отходил. Еще недавно он готов был накинуться на Барнера с кулаками, а сейчас соглашался на встречу с абсолютно незнакомым человеком. Доверчивость и угрюмость сменялась в нем с последовательностью дня и ночи. Линда же всегда умела держаться разумной середины.

— В конце концов, он не из прессы, — пробурчал Генри. — Если это не займет много времени, то почему бы не поговорить?.. Джу! Ты что делаешь?..

Маленькая индианка с пыхтением взбиралась к нему на колени. Рот ее был чуть приоткрыт, темные бровки изогнулись сердитой волной.

— Расселись тут вдвоем!.. — она чуть не плакала.

Мистер Дэмпси оказался высоким плотным мужчиной в строгом плаще и таком же строгом костюме. Угловатые черты лица отнюдь не прибавляли ему обаяния, зато, вопреки внушительным габаритам, он был быстр и подвижен. Улыбка совершенно не шла ему, но он, по-видимому, об этом не догадывался. Джу мистер Дэмпси сразу не понравился. Показав гостю язык, она галопом умчалась в детскую.

— Шустрый парнишка, — мистер Дэмпси натянуто улыбнулся. Покосившись на него, Генри тотчас пожалел, что согласился на встречу. К некоторым из людей он, сам не зная, почему, проникался антипатией с самых первых минут. Кроме того, этот Дэмпси назвал его дочь парнишкой, а люди, ничего не смыслящие в детях, также не нравились Генри. В настоящий момент он с удовольствием присоединился бы к убежавшей Джу, но гость по-прежнему стоял в прихожей, и положение хозяина обязывало хотя бы выслушать его. В конце концов, это действительно не пресса, и вопросы, которые ему зададут, будут носить специальный характер. Это они оговорили заранее, и мистер Дэмпси не возражал.

Однако все вышло несколько иначе. Разговор о косяке гость повел настолько издалека, что, перепугавшись, как бы беседа не затянулась далеко за полночь, Генри сам, по собственной инициативе принялся рассказывать о скате, о странном поведении рыб. Какое-то время мистер Дэмпси слушал его все с той же дежурной улыбкой, а затем перебил неожиданным вопросом:

— Вы ведь боялись тех акул, верно?

— Боялся?.. — Генри пожал плечами. — Вы считаете, в подобной ситуации можно сохранять спокойствие?

Мистер Дэмпси ухмыльнулся.

— А вы знаете, что это были за рыбы? Я имею в виду семейство, вид?

— Кажется, сельдевые… Но я в этом не очень-то разбираюсь.

— Само собой, — загудел мистер Дэмпси. — Ваша область — черепки, кости, наскальные надписи… Я и не надеялся получить точный ответ, тем более, что этих сельдевых насчитывается около двадцати родов и более ста девяноста видов. А водятся они где попало — и в морской воде, и в пресной… Видите ли, мистер Больсен, закавыка вся в том, что, по последним сообщениям, косяк этот — смешанный. Другими словами, он объединяет несовместимых рыб. Кролики не живут вместе с оленями и кротами — так и в морской стихии. Здесь же мы видим непонятное исключение.

— Чем же я могу помочь? — Генри развел руками. — К сожалению, я не специалист.

— Да, это так, — Дэмпси взглянул на него остро и пронзительно. Длилось это одно мгновение, но Генри успел ощутить волну озноба, прокатившуюся от копчика до затылка. Дэмпси суховато откашлялся, и взор его вновь затуманился, угловатые черты лица натужно изобразили благодушие.

— Может быть, угостите меня виски?

— Разумеется, — Генри воспользовался предлогом, чтобы повернуться к гостю спиной. Не чувствуя на лице серого неприятного взгляда, он испытал облегчение.

Теперь они сидели с рюмками в руках, продолжая свой странный диалог. Причины этой странности Генри не мог бы с точностью объяснить, но что-то не клеилось в их беседе. Между улыбающейся физиономией океанолога и его фразами угадывался некий диссонанс. Генри не знал, почему, но мистер Дэмпси представлялся ему несгораемым сейфом, запертым на прочнейший замок. Интуиция в данном случае опережала логику, и он никак не мог справиться со своей антипатией.

— …Мы занимаемся этой проблемой уже несколько месяцев и до сих пор не понимаем, что могло объединить столь пестрый состав в опасный управляемый монолит.

— Вы говорите, опасный?

— Разумеется, — мистер Дэмпси не спешил глотать виски, смакуя и перекатывая его языком. — В вашем случае это несколько не так, но в целом… Вы же читали об убытках, которые понесли рыболовные фирмы. Есть кое-что и другое.

— Я согласен лишь с тем, что все это загадочно и туманно, но не спешил бы с выводами об опасности.

— Признайтесь, вы ведь устанавливали с ними контакт?

Вопрос прозвучал, как выстрел. На этот раз океанолог смотрел в сторону. Взгляд он, как видно, приберегал напоследок.

— Контакт? — Генри удивился.

— Конечно! Иначе какого черта они стали бы помогать вам?

Тон Генри не понравился.

— Этого я не знаю, — сухо сказал он. — И вообще не слишком понимаю о каком контакте вы тут толкуете.

— Вы уверены в этом? — Дэмпси все-таки пустил в ход свои неприятные глаза, но того пугающего озноба они уже не вызвали. Человек беззащитен, если его застать врасплох. Попробуйте-ка напугать того же человека, настроенного воинственно. Именно так успел настроить себя Генри.

— Абсолютно уверен.

Может быть, Дэмпси почувствовал смену его настроения, а возможно, ощутил резкость собственных интонаций, — во всяком случае рот гостя вновь изогнулся приветливой дугой.

— Поймите, мистер Больсен, поведение косяка неординарно. Мы не в состоянии предсказать, что за этим кроется, а любая неизвестность подобного рода уже сама по себе может представлять угрозу. Разве не так же поступают врачи в отношении неизученных болезней?

— Но рыбы — не болезнь!

— Как знать, мистер Больсен! Как знать… А если это эпидемия? И завтра вы, например, прочтете в газетах уже не об одном косяке, а о двух? А что будет через неделю, через месяц?

— Насколько я знаю, до сих пор человечество не очень-то интересовалось своим завтрашним днем.

— И вас устраивает подобное положение дел?

Возразить на это было нечего.

— Вы должны согласиться, мистер Больсен: ни вы, ни я не ведаем, сколько времени нам отпущено. Что, если это считанные дни? Не мы ли с вами будем ругать себя за то, что и пальцем не пошевелили для предотвращения беды?

— Но почему вы так убеждены в катастрофическом исходе?

— Я отнюдь не убежден, — голос Дэмпси зазвучал мягче. — Но мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы беды не произошло. Для этого мы и собираем всюду информацию, обращаясь к всевозможным очевидцам, запрашивая рыболовецкие суда. Согласен, это крохи, но другого нам просто не остается.

— Понимаю, — пробормотал Генри. — Но если бы я мог как-то реально помочь…

— Вы разрешите? — Дэмпси по-хозяйски налил себе еще одну рюмку, пригубив, закрыл глаза. Потом порывисто придвинул кресло поближе к хозяину и доверительным шепотом заговорил: — Вы не знаете всех фактов, мистер Больсен. Неделю назад эти чешуйчатые проказники уничтожили два боевых вертолета. Как вы догадываетесь, очевидно, информация секретная и разглашению не подлежит.

— Но это невозможно! — вырвалось у Генри.

— А возможен тот факт, что косяк уничтожает акул и касаток? Или для вас подобные вещи объяснимы?

— Нет, но согласитесь… Боевые вертолеты — далеко не касатки. Что могут им противопоставить живущие в воде?

— Представьте, то же самое я хотел спросить у вас. — Дэмпси залпом опорожнил рюмку, тяжело зашевелился в кресле. — Неужели у человека, столь сдружившегося с косяком, нет ни одной гипотезы? Признаться, мы надеялись на вас.

— Это нельзя назвать дружбой. Я полагал, что… — Генри смешался. То есть, некоторые свои предположения я уже имел неосторожность изложить журналистам. Если вы следили за прессой, то, должно быть, знаете, чем все кончилось.

Дэмпси энергично кивнул.

— Я в курсе. Газетчики подняли вас на смех. Болтливые недоумки!.. Вам следовало сразу связаться с нами.

— И вы бы поверили мне?

— Кто знает, может быть, и да. Такая уж у нас специфика… Итак, ваши предположения?

— В общем-то, в газетах об этом тоже писали, но… Словом, я подумал, что мозг человека в чем-то идентичен косяковым скоплениям. Любой макроколлектив теоретически в состоянии образовать некую организованную структуру. Пчелиные семьи, муравейники, планктон… В сущности, никто не знает, что такое разум. Мы можем говорить только о логике поведения, а в данном случае определенная логика, без сомнения, присутствует. Ощутив себя единым целым, косяк пытается изменить собственную жизнь. Касатки и акулы его естественные враги, и он нашел эффективное средство защиты.

— Вы это серьезно?

— То есть?.. — Генри опешил. — Но вы же сами хотели, чтобы я поделился своими догадками. Или вы считаете это чушью?

— Никоим образом. Это одна из тех красивых гипотез, в которые очень хочется верить. Кстати сказать, далеко не новая. — Дэмпси расстегнул ворот рубахи. — Довольно жарко у вас. М-да… Так вот, мистер Больсен, истина куда более прозаична, чем кажется на первый взгляд. Человечество излишне романтично. Оно смотрит на звезды, когда следовало бы повнимательнее взглянуть себе под ноги. Так было всегда, так скорее всего обстоит дело и сейчас. Я спрашивал о ваших ощущениях — и спрашивал не из пустого любопытства. Мы предполагаем некий психоконтакт между человеком и косяком. Если мы правы, то в этом и кроется разгадка.

— Не совсем понимаю вас…

Дэмпси с усмешкой растер ладонью массивную шею.

— Вы знакомы с основами дрессировки? Я имею в виду методы воздействия на объект, теорию привития рефлексов.

— Вы считаете это возможным по отношению к рыбам?

— Я допускаю, что это вероятно. То есть, конечно, методы здесь несколько отличны от цирковых, но тем не менее в основе своей это та же дрессура с косвенной реакцией на боль и искомым результатом подчинения. Вы, должно быть, знаете, что морские обитатели чрезвычайно чувствительны ко всяческого рода полям. Вот вам и хлыст. Таким образом некто, может быть, даже целое государство достигло определенных результатов в возможности манипулировать рыбьими сообществами.

— Но причем здесь психоконтакт?

Дэмпси с шумом втянул в себя воздух.

— Видите ли, мистер Больсен, манипулирование — вещь достаточно тонкая. Мы плохо себе представляем, чего сумели добиться наши неизвестные изобретатели. Возможно, их успехи куда грандиознее. Кроме того, настораживает ваш случай.

— Я не ощутил никакого психоконтакта.

— Очень может быть, — Дэмпси изучающе поглядел на Генри. — Я ведь уже сказал: манипулирование — вещь достаточно тонкая… Наверное, это не тот вопрос, на который можно ответить сразу. Я предложил бы вам подумать, прислушаться к себе, повспоминать. У вас будет наш телефон, и если что-нибудь приоткроется…

— Я вас понял.

Мистер Дэмпси поднялся.

— В таком случае, на первый раз достаточно. Думаю, мы с вами еще увидимся.

— Возможно.

Генри проводил гостя до двери. Вернувшись в гостиную, вяло опустился в кресло. Пяти минут оказалось довольно, чтобы принять решение. Генри придвинул к себе телефон. К счастью, карточку Джека Барнера Линда предусмотрительно сохранила.

Они встретились в Мартинсоновском парке возле старого фонтана. На этом настоял Джек Барнер, и, вялым шагом углубляясь в боковую аллею, Генри начинал испытывать смутное раздражение. Так было всегда. Период угрюмой замкнутости, казалось, миновал, но после разговора с Дэмпси мир вновь окрасился в подозрительные тона. Генри Больсен не умел жить по-иному. Середины, с которой мирилась Линда, для него не существовало. Он мог относиться к людям только хорошо или только плохо, подобно цветку, раскрываясь навстречу солнцу и смыкая лепестки при малейшем дуновении холода. Собственная непоследовательность приводила его в ярость, но он ничего не мог с этим поделать. Кроме того, Генри принадлежал к тому редкому сорту людей, которые, получив пощечину утром, лишь к вечеру начинают сжимать кулаки. Он не был тугодумом, но в отношении к людям перестраивался крайне тяжело. Нечто похожее происходило с ним и сейчас. Недоумение от вопросов внезапного гостя постепенно переросло в раздражение. Ему вновь дали понять, что мир, окружающий его, значительно сложнее. Мир этот жил по своим таинственным и многозначительным правилам, правилам жестоким, вынуждающим защищаться, и чего-то он снова не понимал, а, не понимая, злился…

— Мы что, играем в шпионов? — Генри плюхнулся на скамью рядом с Барнером. Тот сидел, нахохлившись, натянув на лоб широкополую шляпу.

— Я думал, вас это позабавит, — Барнер стянул с головы шляпу и виновато улыбнулся.

— Разве мы не могли побеседовать по телефону?

— Разумеется, могли. Но, честно говоря, не люблю подобных бесед. Телефон — это что-то вроде звукового телеграфа. Он требует лаконичности, а наш разговор, по-моему, не из таких. Или я ошибаюсь?

Генри промолчал.

— Уверен, вы только что подумали о женщинах, — Барнер приподнял руки. — Согласен. Они действительно захватили изобретение мистера Белла, но первоначально телефон принадлежал не им. Он был создан исключительно для деловых людей…

— Это вы и хотели мне сообщить?

— Да нет же — наоборот, я хотел послушать вас! — Барнер изобразил на лице удивление. — Что, черт побери, с вами стряслось? Поссорились дома? Или я не угодил вам статьей?

Генри смутился.

— Извините. Просто иногда находит… А за статью я, конечно, благодарен.

— Вы отказались дать интервью, поэтому я не предлагаю гонорар.

— Мне это и не нужно.

— Хорошо, тогда приступим к делу. — Барнер закинул ногу на ногу и обхватил колено руками. — Вы сообщили мне, что вас посетил работник службы безопасности. Я правильно понял?

— Мне показалось… — Генри опустил глаза. Черт возьми, он снова угодил впросак! Только сейчас ему пришло в голову, что в отношении мистера Дэмпси он вполне мог и ошибаться. С чего он взял, что «океанолог» работает на службу безопасности? Слепая догадка?.. Но ведь Барнер ждет от него другого.

— Не знаю. Возможно, это и не так, но он показался мне подозрительным.

— Он был без оружия?

— Я не заметил.

— Но он показывал вам какие-нибудь документы? Права, удостоверение?

— Только визитную карточку.

— Понятно… — Барнер произнес это таким тоном, что Генри тотчас разозлился.

— Может быть, я недотепа, — пусть! Но своим глазам я пока еще верю. Он не был тем, за кого себя выдавал.

— Почему вы так решили?

— Разные несущественные детали. Блеск глаз, манеры… В отличие от большинства людей я придаю им куда большее значение. Как человек встал, поздоровался, задал вопрос… Кстати сказать, вопросы этого человека практически не касались океанологии, хотя он и старался придать им некую специальную окраску. Кроме того, у него отвратительные глаза, неприятная мимика — словом, он совершенно не походит на ученого.

Барнер задумчиво покачивал головой.

— Мистер Больсен, — вкрадчиво спросил он, — вы считаете себя наблюдательным человеком?

Генри стиснул зубы. С таким же успехом его могли спросить, считает ли он себя дураком. Этот Барнер был не просто говорлив, он умел выворачивать людей наизнанку.

— Да, я считаю себя наблюдательным человеком, — с вызовом ответил Генри.

— Прекрасно, — журналист улыбнулся. — Вероятно, я понимаю, что вы имеете в виду. Жесты, мимика, манера беседовать… Отчасти и мне это знакомо. Господа из службы безопасности не умеют беседовать. Обычно они спрашивают, а допрос и беседа — это далеко не одно и то же.

Барнер угодил в точку. Обдумав сказанное, Генри вынужден был кивнуть.

— Возможно, эту разницу я и ощутил.

— Скорее всего… Что-то затевается на океанских просторах, — тихо проговорил Барнер. — Что-то более серьезное, нежели обычная шумиха вокруг думающих рыб. Теперь я почти не сомневаюсь, что здесь задействованы и военные.

— Военные?

— Да. Я пробовал что-нибудь разузнать о сбитых вертолетах, но информация действительно секретная. Я чуть было не попался.

— Во что же это все выльется?

— Детский вопрос, — Барнер усмехнулся. — И как на всякий детский вопрос, на него нет вразумительного ответа.

— Но вы что-нибудь предпримите?.. То есть, я хотел сказать, что был бы признателен, если бы вы держали меня в курсе событий.

— Любопытно?

Генри насупился.

— Скажем так: эта история интересует меня. В конце концов, я тоже оказался замешанным в ней.

— Не спорю, — Барнер оглядел пустынную аллею. — А теперь признайтесь-ка, мистер Больсен, вы ведь что-то скрываете от меня?

Генри поджался.

— О чем вы?

— Да все о том же. Полагаю, если мы действительно единомышленники, то в этом деле между нами должна соблюдаться полная ясность. Служба безопасности не очень-то жалует конкурентов. Если мы будем что-либо скрывать друг от друга…

— Я ничего не скрываю.

— Тогда вам, должно быть, есть что сказать о гипотезе психоконтакта. Дэмпси доверия не заслуживал — это понятно, но возможно, заслуживаю я?

— Господи, до чего вы все похожи!.. Я ведь уже сказал: мне нечего скрывать. Все мои мысли давно стали достоянием гласности, и покончим с этим.

— Покончим, так покончим… Признаться, я надеялся вытянуть из вас чуть больше.

Генри порывисто поднялся.

— Я буду ждать вашего звонка. Если вам удастся что-либо разузнать… В общем вы поняли.

Барнер усмехнулся.

— Хорошо, хорошо. Будем считать, что договор заключен. Я беру вас в связку, хотя, убей меня Бог, не знаю, есть ли в этом какой-нибудь смысл.

— До свидания, — повернувшись, Генри зашагал по аллее.

— Спрашивается, за каким чертом мы оба приперлись сюда? — донеслось ему вслед. Генри не удержался от улыбки. Кажется, Барнер снова начинал ему нравиться.

Если чужая душа — потемки, то что можно сказать о своей собственной? Разве не то же самое?.. Где тот свет, что помогает людям разобраться в себе и своих сокровенных помыслах, позволяет отгадать, кто же они на самом деле — в прошлом, настоящем и будущем?..

Наблюдая за реставрацией экспонатов, Генри то и дело отвлекался. Работа не клеилась. Голоса сослуживцев раздавались где-то вовне, не сразу пробиваясь к его заполненному дымом раздумий сознанию. В сущности и Дэмпси, и Барнер были в чем-то правы. Он не рассказал им всей правды, но не потому что хотел что-либо скрыть, а по той простой причине, что и сам едва догадывался о реальном положении вещей, сомневаясь в собственных ощущениях, не доверяя выводу разума. Спросите человека, за ЧТО он любит то или иное живое существо, и вы наверняка поставите его в тупик. То есть, если он на самом деле любит. И ваше «за что» останется без ответа, несмотря на всю кажущуюся свою простоту. Лишь в мелочах человек ощущает себя хозяином, в вопросах более многослойных он неизменно теряется. Прислушиваясь к себе, Генри отыскивал тот заковыристый пунктик, что не позволял ему забыть случившемся, и крохотный этот нюанс был подобен болту, удерживающему дверь запертой. Следовало подобрать к нему ключ, с силой повернуть в нужную сторону.

Что испытывает потерпевший к спасшим его от гибели? Сердечную привязанность? Формальную благодарность? Или неприязнь за вынужденность долга?.. А если в роли спасателей выступают рыбы? Можно ли испытывать все перечисленное по отношению к ним?

И по сию пору Генри видел во снах, как трепещущая серебристая масса окутывает голову акулы, как смыкаются раз за разом тяжелые челюсти, как мутно парят в воде багровые останки маленьких существ.

Когда человека спасают обстоятельства, он склонен возносить хвалу судьбе и небесам. В данном случае адресата Генри просто не знал. Угодившие в засаду волки начинают огрызаться. Но может ли преследуемый по пятам косяк обнаруживать способности серых хищников? Опрошенные Барнером биологи неохотно и вразнобой подтверждали такую догадку. Вероятно, у них не было иного выхода. Их поставили лицом перед фактом. А кроме того они не подрывали научных основ. Все вновь объяснялось инстинктами — этими сложнейшими микропрограммами, повелевающими животным миром на протяжении веков и тысячелетий. Иного этому миру не было дано, и отклик на боль, осмысленное поведение — извините — всегда оставалось привилегией «гомо сапиенс» и никого более… Генри с лихвой поплатился за первое свое интервью. Сейчас он предпочитал помалкивать. Одно дело — обосновать выношенную годами мысль, совсем другое — выказать робкое и неоформившееся чувство, поддержки которому нет ни в себе самом, ни среди окружающих. Он уже знал, как поступают с порывами откровенности, какой бурей смеха встречают оголенную искренность, наперебой и побольней стараясь ее расклевать. Сторонники седых догм никогда не стеснялись в выборе средств. Это ведь только додуматься до такого! Разум в селедочных головах?!. Что за нелепое предположение, что за бредовая блажь!.. Вы поглядите на их невыразительные малоподвижные глаза! Какой, к чертям, разум? Покажите нам хоть одного человека, что мог бы уверовать в подобную глупость!..

Кто получал пощечины от женщин, знает что это такое. Пощечина общества неизмеримо больнее. Поэтому даже наедине с собой Генри продолжал осторожничать. Собственный консерватизм яростно боролся с воображением и памятью, но переубедить себя было не столь уж просто. И он отчаянно боялся того необъяснимого ощущения, что мало-помалу прорастало в нем. Он опасался признаться самому себе, что отныне его судьба и судьба спасшего его косяка повязаны крепчайшими узами.

Новая встреча состоялась через полторы недели у Барнера на квартире. Кроме журналиста и Генри здесь присутствовал коллега Барнера — некий Легон, философ нетрезвого толка, человек запоминающейся наружности и хриплого непевческого голоса. Лоб его был скошен назад и простирался до самой макушки, волосы топорщились где-то на затылке, и Легон то и дело проглаживал их мягким движением руки. Серые выразительные глаза его близоруко щурились, всякий раз рассматривая собеседника с неизменным удивлением, массивная челюсть находилась в постоянном движении, — в своей прошлой жизни, Легон был убежден, что был жвачным животным. Пьедесталом этой впечатляющей головы служило длинное тощее тело, не признающее чистых рубашек и галстуков, глаженных брюк и глянцевых туфель. Если бы не глубокомысленные речи, Легон запросто сошел бы за выпивоху-докера, только-только вернувшегося домой после трудового дня. Барнер рядом с ним выглядел настоящим аристократом, причесанным и благоухающим, принимающим банку с пивом, словно бокал с шампанским. Беседу, впрочем, они вели на равных, с удовольствием награждая друг друга нелестными эпитетами, гримасами и взмахами рук выказывая полное взаимное небрежение.

— Надо вам сказать, мой друг — большой приверженец авантюр, — хрипло вещал Легон, обращаясь к Генри. — И если бы он подвергал опасности только себя! Так ведь нет! Тащит за собой кого ни попадя! Самым бессовестным образом!.. Советую обратить особое внимание на этот нюанс. Ибо для вас, дорогой мой юноша, он может оказаться роковым.

— Мсье Легон, должно быть запамятовал, что именно «дорогой юноша» оказался инициатором нашего плана, — возразил Барнер.

— Чушь! — Легон сердито отмахнулся. — Все эти уловки я знаю прекрасно. Человеку не обязательно предлагать напрямую, ему нужно лишь слегка намекнуть, что, нисколько не сомневаюсь, ты и проделал без зазрения совести… Да, хмм… Так оно все и было, и не пытайся обмануть старого мудрого Легона.

— По поводу старости я бы не стал возражать, а вот насчет второго мог бы поспорить.

Фыркнув, Легон потянулся за пивом. Пена смочила ему нос, но он даже не позаботился ее вытереть.

— Мне грустно вас слушать, господа. Вы пыжитесь и усердствуете, сами не зная, ради чего. Вы забываете, что жизнь наказывает дерзких. Должно быть, по недомыслию эта самая дерзость вам кажется сейчас героизмом, но на деле это далеко не так.

— Ты упрекаешь нас в дерзости или в недомыслии?

— И в том, и в другом! — Легон с недоумением понюхал опустошенную банку. Багровый нос его явственно шевельнулся. — Задаю элементарный вопрос! Что вы сделаете в первую очередь, ступив на борт судна?

— Нас проверяют, — Барнер с улыбкой подмигнул Генри. — Но мы ведь не ударим лицом в грязь, верно?..

— Я не слышу ответа, — напомнил Легон.

— Ответ прост. Мы поприветствуем капитана корабля и всех его помощников. Поприветствуем самым теплым образом, дабы не вызвать ни малейших подозрений.

— Чепуха! — голова Легона протестующе мотнулась. — Первое, что вы сделаете, это приблизитесь к борту и плюнете вниз. И не пытайтесь возражать. Такова уж наша человеческая суть. Балконы, крыши, мосты — все в этом мире создано для того, чтобы плевать вниз. Высота кружит голову, и с этим, увы, ничего не поделаешь, — Легон с нежностью погладил свой хохолок. — Вот почему я никогда не стану президентом. Ни этой страны, ни какой другой. Слишком высоко, дети мои…

— Думаю, ты не станешь им по другой причине, — с усмешкой ответствовал Барнер. Обратившись к Генри, пояснил: — Наш ценный источник информации предпочитает закапывать талант в землю. Вниз, а не вверх таков его лозунг, а, как известно, глубь земная — неважный трамплин для карьеры. Бедный болтливый Легон был и будет рядовым журналистом всю свою жизнь.

— Зато бедному и болтливому Легону не придется плевать на головы соотечественников. И эту самую жизнь он с полным основанием назовет честно прожитой.

— Самоуверенность, достойная зависти… — Барнер снова обратился к Генри. — Между нами говоря, фраза про талант, зарываемый якобы в землю, принадлежит ему. Он твердил ее столь часто, что люди поневоле стали ему верить. Воистину наш бедный Легон наделен силой убеждать — даже когда убеждает в самом фантастическом.

— Зависть… — вздохнул Легон. — Самое черное из чувств…

— То есть тупицей его, вероятно, не назовешь, — продолжал Барнер как ни в чем не бывало, — но что касается таланта, извините меня, это явный перебор. В его годы пора бы знать, что талант — это не потенциальные возможности, а результат. Гений живет в каждом третьем из нас, но реализуется лишь раз на миллион. А значит… Ты догадываешься, Легон, о чем я? Нет? Я так и думал. Так вот, это значит, что талант — это еще и грандиозный труд.

— Труд… — Легон хмыкнул. — Утешение сирых и серых.

— Вот-вот! — Барнер хлопнул ладонью по колену. — И он же еще рассуждает о высоте и плевках. Гордое недоступное изваяние!.. Взял, да окатил всех разом: серые и — как результат — сирые.

Генри уже сообразил, что пикировка старых приятелей может продолжаться до бесконечности. Слушать их было небезынтересно, но он явился сюда не за этим.

— Легон… — он слегка смутился, впервые осмелившись обратиться к старому журналисту по имени. — Можно ли гарантировать, что нас примут с Джеком в состав команды?

— Обрати внимание, Легон! Он спрашивает «можно ли», а не «можешь ли ты». Согласись, это деликатно!

— Он спрашивает, а стало быть, не доверяет. Какая же, к дьяволу, деликатность?

— Ты твердолоб и толстокож, а он человек осторожный.

— Осторожный… — Легон помассировал указательными пальцами виски. Взгляд его затуманился. — Как я уже сказал, все будет устроено в лучшем виде. Я поручился за вас, а это, поверьте, стоит немалого. Кое-кто еще верит старому Легону и знает цену его словам. Эскадра выйдет из Пагоса через четыре дня. Постарайтесь не опоздать. Преимущественно это военные корабли, три-четыре рыболовных траулера и исследовательское судно «Вега». На «Веге» я знаю двоих: Стоксона, эхо-оператора, и бригадира водолазов Кида. Первый — парень что надо. Он вам все и оформит. Второй тоже способен на многое, хотя общаться с ним далеко не просто. Ну, да Джек его знает, так что и с этим проблем не будет.

— Да уж, знаю, — пробормотал Барнер. — Этакий верзила с норовом необъезженной лошади. Однако парень надежный, и, говорят, отличный специалист. Дружить с ним хлопотно, но можно.

— Это верно!

— Словом, и на того, и на другого мы можем положиться? — подытожил Генри.

— В определенной степени — да, хотя… — Легон пожевал бесцветными губами и потянулся за очередной порцией пива. — В незыблемость всегда верить опасно. Не сотворяй себе кумира… Это все о том же. На все в этом мире можно полагаться лишь до определенного уровня, — рука старого журналиста описала в воздухе странную кривую, демонстрируя, очевидно, этот самый загадочный уровень. — Не надо забывать, мои хорошие, что для них вы всего-навсего представители прессы. Как моим друзьям они, конечно, помогут вам, но помощь помощи — рознь. И если запахнет жареным, выкручивайтесь как-нибудь сами.

— Но разве они подчинены военным? — удивился Генри. — Почему вдруг может запахнуть жареным?

Барнер хмыкнул.

— Ты хочешь знать все наперед, а это невозможно. Уверен, что экипаж «Веги» даже не догадывается, что их пристегнули к эскадре. Такой вот парадокс. Можно мнить себя гражданским, а числиться в рядах вооруженных сил. И потому до поры до времени вам лучше не козырять журналистскими удостоверениями.

— Все равно не понимаю… Зачем тогда они берут исследовательское судно, если изначально не доверяют экипажу?

— В этом, разумеется, их просчет, но и военных можно понять. На «Веге» имеется аппаратура, которой нет на траулерах и боевых кораблях. Разные там датчики, эхолокаторы, специальные сонары. Не забывай, они собираются повстречаться с косяком во всеоружии.

— Хотел бы я знать, что они задумали!

— Еще бы! — Легон капризно нюхнул собственную ладонь, брезгливо обтер о платок. — Черт!.. По-моему, это пиво прокисло.

— Вечно с твоим обонянием что-то происходит. И почему-то в тот самый момент, когда ты добираешься до последней банки.

— Как это?.. Ты хочешь сказать, что эта банка была последней? Зачем же я здесь сижу?..

— Затем, что тебе нравится наша компания, разве не так?

— Естественно, нет!

— А не ты ли каждую неделю звонишь мне, напрашиваясь в гости? Тебе, старому болтуну, должно быть, чертовски скучно без умных собеседников…

— Джек! — Генри прервал словоохотливого журналиста. — Что случится, если военные посчитают существование косяка опасным для людей?

— Еще один детский вопрос! Генри, признайся, ты наверняка научился этому у своей дочери!

— Наш юный друг не очень понимает, что значит ОПАСНОЕ для людей. Легон обнюхал последнюю опустошенную банку, со вздохом поставил на стол. Если реальность признана опасной, это отнюдь не означает, что она подлежит уничтожению. Опасность всегда или почти всегда можно направить в нужное русло. А если это случается, стало быть, опасность трансформируется в ВЫГОДУ. Как известно, водой можно захлебнуться, но водой можно и тушить.

Барнер покровительственно кивнул.

— Иногда тебя просто приятно послушать. Ты говоришь не просто грамотно, но и членораздельно.

Легон не удостоил его даже взглядом. К Генри же он продолжал обращаться с подчеркнутым уважением.

— Мой юный друг, вы, должно быть, слышали о попытке превращения дельфинов в живые мины. Это вовсе не сказка. Подобные работы проводились когда-то, может быть, проводятся и теперь. Если один дельфин способен отправить ко дну эскадренный броненосец, чего же можно ожидать от твоего косяка? Я слышал иные рыбьи стада растягиваются на сотню километров. Так что это великолепное оружие, и им обязательно попытаются завладеть.

— Поэтому они и прислали ко мне этого Дэмпси, — глухо проговорил Генри.

— И не только к тебе, — Барнер приблизился к громоздкому тренажеру возле стены, с силой подергал какой-то рычаг. — Насколько мне стало известно, они прошерстили все восточное побережье. Очевидцы опрошены, трупы акул и касаток заморожены и переправлены в институты для дополнительного изучения. Одновременно в военно-морских частях проведена серия тренировочных тревог.

— Но ведь это уникальное явление природы! Почему не вмешаются ученые, подразделения «зеленых», наконец?

Легон хрипло рассмеялся.

— Милый мальчик! За что я уважаю археологов, так это за их устаревшее понимание мира. Почему, спрашивается, радуга не появляется на небе каждый день?.. Да потому, что так не бывает. Не бывает — и точка! Тем же ученым и тем же «зеленым», вполне возможно, дали понять, что первые в очереди военные. В данном случае политический аспект перевесил все остальное, и не у каждого найдется мужество, чтобы подняться против этой громады в хаки.

— Себя Легон, конечно, не имеет в виду.

— Разумеется! Я предоставил в ваше распоряжение свои связи, разве это не помощь?.. Или вы хотите, чтобы старый Легон выступил на очередном заседании ООН?

— Это было бы забавно…

— Для кого как. — Легон недовольно поводил носом. Тень глубокой печали легла на его лицо. — Я скажу неприятную вещь, Джек, однако ты выдержишь. Ты должен выдержать, ибо пышешь здоровьем, подобно свежевыпеченному пирогу. Так вот, Джек, ты никогда не блистал особым умом, твои статьи поражали и поражают очевидностью оспариваемого, а твои шутки всегда отличались окладистой бородой, но, видит Бог, ты не страдал отсутствием мягкосердечия! Ты готов был выручить и спасти, если тебя очень об этом просили. Вопрос бескорыстия оставим в стороне. Так или иначе, но ты протягивал руку помощи и порой даже радовался чужому счастью…

— Я уже понял, Легон. Ты хочешь, чтобы я позвонил в службу заказов? Три куска пиццы и пару дюжин пива, так тебя надо понимать?

— Мы умираем от жажды, ты же видишь!

— Ничего подобного! Я вижу перед собой крепкого молодого человека и не менее крепкого старика, который пышет здоровьем, если уж не как свежевыпеченный пирог, то уж по крайней мере как сдобный деревенский крендель.

— У тебя что-то со зрением, это во-первых. А во-вторых, ты скупердяй, Барнер, я всегда это утверждал.

— Зато я не страдаю отсутствием мягкосердечия. Кажется, так? Или ты желаешь осведомиться, какой осел мне это сказал? С удовольствием разрешу твое любопытство.

— Чепуха! Это была лесть от первого до последнего слова!

— Выходит, ко всему прочему ты еще и льстец?

— Я дипломат, дорогой Барнер. Думаю, ты понимаешь, что при определенных обстоятельствах дипломаты просто вынуждены прибегать к неправде. Это жизнь!

— Знаю, знаю! Сразу сообразил, как только ты коснулся моего ума и бородатых шуток.

— Вот уж нет, дорогуша Барнер! — Легон яростно пристукнул кулаком по столу. — На сей счет ты заблуждаешься, и я докажу это, как дважды два!..

Генри ошеломленно следил за спором. Он не умел так. Будущее скрывалось за пеленой тумана; они ступали на скользкий и опасный путь. Через считанные дни эскадра выходила на поиски загадочного косяка. Они собирались отправиться вместе с ней. Генри откровенно нервничал. Не всякий компромисс приносит облегчение. Возможно, таких не существует вовсе. Просто-напросто он не мог поступить иначе, и принятое решение давило на него немалой тяжестью. Груз ответственности, уравновешивающий азарт и отвагу. Это было ему понятно и в какой-то степени привычно, однако эти двое отнюдь не бравировали. Они бранились и шутили, как ни в чем не бывало. Люди сегодняшнего дня. Завтра для них начиналось только завтра. Генри мог им только позавидовать. Сомнения по поводу собственного «завтра» глодали его вечно.

Они все-таки пошли его провожать. Упрашивать было бесполезно. Линда знала, что делала. Больше всего на свете Генри не переносил таких вот расставаний. Именно они превращали любой отъезд, даже самый кратковременный, в мучительную пытку. Если от Джу можно было откупиться обещанием подарков, то с женой все было не так просто. Она не протестовала и не укоряла, она действовала более жестко. Линда вела себя так, словно ничего не происходило, и ее нарочитое спокойствие выводило Генри из себя. Они брели к автобусной станции, и все это время Джу заводным лягушонком прыгала между ними, цепко ухватившись за родительские руки. Разговор происходил преимущественно с дочерью.

— Это будет очень большой подарок, да?

— Пожалуй, не очень.

— Но все-таки и не маленький. Правда?

— Конечно же, Джу.

— Смотри, не потеряй его по дороге. И обязательно пришли письмо. В конвертике!

— Я могу даже позвонить.

— Нет, хочу письмо!..

Он украдкой взглянул на Линду. Она держалась молодцом, и только в глазах угадывалась некая напряженность. Уж лучше бы она высказалась. Все-таки было бы легче. Он отвернулся. Вероятно, Линда была права. Настоящий отец и настоящий муж должен остерегаться авантюр. Он же не делал этого и потому был виновен…

Барнера они увидели еще издали. Журналист стоял возле одного из сверкающих автобусов и махал им рукой.

— Все-таки не понимаю, почему автобус, а не машина?

— Барнер объяснил, что мы отправляемся в район, куда частные машины не пропускаются.

Они приблизились к журналисту.

— Похоже, Джек, ты собрался на курорт?

— Так оно и есть. Море — это всегда курорт. — Барнер протянул ладонь Джу, и они с серьезными минами обменялись рукопожатием. — Рад, что вы помните меня, сударыня.

— Ты был в кафе, — уличающе заявила Джу, — и приставал к Генри с вопросами.

— Точно! — Барнер, смеясь, взглянул на насупленного отца Джу. — Что небо нынче хмуро. Не дождь ли собирается?

— Вы считаете, ему следует веселиться? — спросила Линда.

— Ага, теперь понимаю. Вот оно в чем дело… — Барнер окинул их внимательным взглядом. — Вы боитесь за своего мужа, верно?

Линда промолчала, и, выждав, Барнер продолжил:

— Вы умная женщина, а таких трудно в чем-либо переубедить, и все-таки я попробую… Скажите, вы ведь считаете меня пройдохой, заманившим Генри в сомнительное путешествие? Ведь так?

— Меня никто туда не заманивал, — вмешался Генри. — Я сам…

— Сам? — Линда поглядела на него так, что он осекся.

— Миссис Больсен, не отвлекайтесь. Ваш муж — ангел во плоти и семьянин, каких уже давно нигде нет. И в его оправдание достаточно сказать следующее: прибавьте к «пройдохе» еще и «труса» и вы немедленно успокоитесь. Да, я не шучу. Я в самом деле пройдоха и трус.

Хихикнув, Джу ткнула кулачком в колено Барнера.

— Такой большой — и трус!

— Увы, это так, — журналист виновато развел руками. — А теперь делайте выводы. Я ведь еду вместе с Генри. Так вот — стану ли я совать голову в пасть льву? Говорю честно, как на духу: нет, не стану. А значит, пока мы вместе, вашему мужу ничего не грозит. На всякие такие рискованные штучки у меня профессиональный нюх, — Барнер эффектно пошевелил носом, и Джу снова захихикала. — Я люблю о них писать, но, как правило, держусь от них подальше.

— Это правда? — голос у Линды дрогнул.

— Разумеется! — Барнер ответил ей честным взглядом. — Не то чтобы я горжусь тем, что я трус, но когда необходимо в этом признаться, я особенно не стесняюсь.

— Это я вижу…

— Линда! — торопливо заговорил Генри. — При первой же возможности я свяжусь с тобой.

— А уж я прослежу за этим! — подхватил Барнер. — Радист — наш человек, так что проблем не будет.

— И подарок, — напомнила Джу. — Не очень маленький.

Барнер показал ей два пальца.

— Два!

— Чего, чего?

— Не подарок, а два подарка — ты ведь это хотела сказать? Неужели ты забыла про меня, негодница? Я ведь тоже люблю дарить детям безделушки.

Джу запрыгала и захлопала в ладоши. Генри с Линдой невольно заулыбались. Барнер умел разряжать обстановку, причем это ему ровным счетом ничего не стоило. Генри подумал, что, вероятно, все дело в обаянии. У Барнера оно есть, а у него, великого молчуна, нет. И ничего с этим не поделаешь. Самый простой выход — обзаводиться такими друзьями, как Барнер.

— Мы вернемся, и очень скоро, — заверил журналист. — Вы не успеете соскучиться.

— Хотелось бы вам верить, — в глазах Линды промелькнула тревога.

— А сколько вам Генри расскажет, когда вернется, — просто уму непостижимо!

Джу протянула Барнеру свою маленькую ладошку.

— Ну, вы ведите себя более или менее… Чтобы никто потом не жаловался.

— Разве есть на этот счет какие-нибудь сомнения? — журналист торжественно пожал девочке руку.

Они стояли под палубным тентом, сумрачно наблюдая, как убегает за корму пепельная равнина океана. Его живые лоснящиеся мускулы перекатывались вдоль бортов, раскачивали корабль, демонстрируя устрашающую мощь хозяина. Сквозь завесу дождя справа и слева мутно прорисовывались силуэты военных судов. Вытянувшаяся гигантской подковой эскадра осторожно настигала косяк.

— Это правда, что радист наш человек?

— С чего ты взял? — Барнер недоумевающе взглянул на Генри и тут же смутился. — Ах, ты об этом… Да нет, увы.

— Зачем же ты солгал Линде?

— Но надо же было как-то их успокоить? Как говорится, ложь во спасение.

Генри обиженно отвернулся.

— Эй, чудак-человек, что-нибудь придумаем. Возьмем этого оператора в оборот и уговорим…

За их спиной громко чихнули. Они вздрогнули, словно от выстрела.

— Черт побери, Кид! Неужели надо подкрадываться и пугать!

Темноволосый детина, возвышающийся над ними, как боровик над опятами, мрачно плюнул за борт и с кряхтением уселся на кнехт.

— Это уж не моя вина. Стоит развестись слякоти, как тут у меня и начинается. Вот, кажется, снова… — Кид сморщился и оглушительно чихнул. — Чтоб они в ад отправились, все эти туманы и дожди! Вместе с ослами, журналистами и военными!..

— Эй, Кид, полегче, — предостерег Барнер. — Мы парни обидчивые.

— Обидчивые, значит нечего было соваться сюда, — пробурчал моряк.

— Не обращай на него внимания, — Барнер подмигнул Генри. — Хамство у Кида — самое обычное дело. Сейчас он начнет обливать грязью капитана и старпома, а заодно и всю медицину, которая не в состоянии избавить его от насморка.

Хмурым кивком бригадир водолазов одобрил его слова.

— Чтоб они все задохнулись от собственных миазмов!

— Что я тебе говорил! — Барнер заулыбался. — Он ненавидит врачей, как я ненавижу политиков.

Кид поднял на него глаза.

— О таблетках и сыворотках я знаю побольше твоего, сынок, поэтому не комментируй того, о чем не имеешь ни малейшего представления.

— Поверь мне, Кид, о насморке я кое-что знаю.

— Дело вовсе не в нем, — водолаз снова чихнул. — Давным-давно у меня был инфаркт. Самый настоящий.

— Инфаркт? — Барнер недоверчиво покачал головой. — Быть такого не может! Насморк и Кид — это я еще могу понять, но чтобы инфаркт!..

Генри тоже с сомнением покосился на могучие плечи водолаза. Гора мышц, хриплый бас и бронзовое с жесткими чертами лицо — все это никак не вязалось с сердечными болезнями.

— Да, сударики, шесть лет без малого — именно столько я провалялся по разным клиникам. Видел такое, что вам и не снилось! Поэтому и знаю, как там лечат и от чего лечат.

— Ну, тебя-то, положим, вылечили.

— Черта-с два! — Кид ткнул себя в грудь кулачищем. — Вот кто меня вылечил! Я сам и никто другой! И не примешивай к моему выздоровлению белую братию. Слушай я их внимательно, давно догнивал бы среди гробовых досок!

— Алло, Кид! — Барнер лукаво прищурился. — Тогда почему я впервые слышу об этом? Даже Легон ничего не знает! Или ты все придумал только что?

— Черта-с два!.. — снова начал Кид и умолк. Лицо его исказилось, он распахнул рот и чихнул так, что у Генри зазвенело в ушах.

— Это было бесподобно, — признал Барнер. — Но если так пойдет дальше, боюсь, мы скоро оглохнем. Так все-таки как же ты вылечился, Кид?

— Как? — водолаз довольно усмехнулся. — Очень просто. Прежде всего я разозлился на врачей. Я вдруг понял, что они такие же люди, как мы. Подобно нам, ничего не знают о болезнях и о том, как их лечить. Я прозрел, Джек! Я перестал надеяться на медицину, и это было, в сущности, первым шагом к выздоровлению!

— Продолжай, Кид. Мы полны внимания.

— А дальше все обстояло просто. Я начал прислушиваться к себе и стал уважать собственный организм, — Кид фыркнул. — Если человек принимается изучать себя, это уже половина успеха. Умные люди придумали сотни излечивающих методик, наша задача — выбрать подходящую. Спустите свое тело с поводка, и все пойдет само собой. Природа умнее нас и живо отыщет то, что требуется. Главное — не спешить, и тогда рано или поздно все пойдет на лад.

— Но что-то ведь конкретно помогло тебе!

— А вот то и помогло, о чем сказал, — Кид улыбнулся. — Плюс то, что так усиленно запрещали мне белые халаты. Меня спасли штанга, баня и женщины…

— Не верю! — заявил Барнер. — Добавь к этому вино и никотин, и я объявлю тебя лжецом.

— Только попробуй. Кроме того, ты знаешь, что я не курю.

— А вино? Еще скажи, что ты не пьешь!

— Ты хочешь назвать меня алкоголиком?

Барнер поскреб в затылке.

— Пожалуй, нет. До берега слишком далеко, а плаваю я неважно.

— Зато правильно рассуждаешь. Кстати, к нам кто-то приближается… Стоксон, это ты, заячья душа? Иди смелее! Дядюшка Кид тебя не тронет.

Барнер и Генри обернулись в сторону трапа. По узким металлическим ступенькам в самом деле спускался Стоксон. Генри невольно улыбнулся. Высокий рыжеволосый швед ему нравился. Спокойная уравновешенная речь, способность мгновенно понимать собеседника. У Легона оказались славные друзья на «Веге».

— Я-то думал, вы обсуждаете наш маршрут, а оказывается, в центре внимания Кид.

— Кстати, что там с маршрутом? — оживился Барнер. — Мы вроде бы прибавили ходу? Или я ошибаюсь?

— Все правильно. Мы наконец-то настигли косяк и сейчас идем вплотную за ним.

Генри в волнении схватил Барнера за руку.

— Но мы ведь спрашивали об этом старшину, и он ничего нам не сказал!

Сидящий на кнехте водолаз хрипло рассмеялся.

— А больше вы его ни о чем не спрашивали?

— Это человек Тореса, — пояснил Стоксон, — командующего эскадрой. Я уже говорил вам, что на судне около десятка военных. Для того мы и собрались здесь. Мне кажется, что вы под подозрением.

— С чего ты взял это? — Барнер прищурился. — Мы вели себя достаточно осторожно.

— Если не считать того, что приставали к каждому встречному со своими дурацкими вопросами, — ехидно вставил Кид.

— Вовсе нет… — начал было журналист, но Стоксон прервал его движением руки.

— В кают-компании о вас состоялся разговор. Я не знаю подробностей, но капитану пришлось основательно отдуваться. Когда дело доходит до диалога с военными, он не слишком-то храбр. По счастью, он и сам мало что знает о вас, и тем не менее, вам следует проявлять осторожность.

— Поменьше любопытства и побольше скромности, — напутствовал Кид. Обернувшись к Стоксону, проворчал: — Если все так плохо, нечего было и собираться здесь.

— В такую погоду на палубе никого нет, и я считал…

— Все ясно, Стоксон, не оправдывайся. Мы, конечно, благодарны тебе, Барнер переглянулся с Генри. — Как далеко от нас косяк?

— Примерно полтора-два километра.

— И что собираются предпринять военные?

— Спроси что-нибудь полегче. Полагаю, что этого не знает и сам Торес. В любом случае приказы пришлют с флагманского крейсера. До сих пор никаких новых указаний мы не получали.

— Скажите, а вы видите их на экране? — Генри кивнул в сторону моря.

Стоксон понял, кого он имеет в виду. Задумчиво пожал плечами.

— Разумеется, мы их видим. Но пока ничего интересного. Обычное скопление рыб. Довольно плотное, хотя размеры не столь уж впечатляющие. Движется косяк без изменения направления. Наше присутствие их, похоже, ничуть не беспокоит…

— Тшш!.. — Кид резко привстал. Приложив палец к губам, замер в напряженной позе. — Дождь затихает — это раз. И кто-то пыхтит на верхней палубе, прямо над нами — это два.

Стоксон прислушался.

— Лучше, если нас не будут видеть вместе.

Барнер и Генри одновременно кивнули.

— В случае чего обращайтесь к Киду. Он свяжется со мной.

— Разбегайтесь, суслики, и побыстрее, — Кид снова уселся на кнехт. А старина Кид еще покараулит.

— Береги свое нежное сердце!

— За него можешь не беспокоиться, сынок. Оно намерено стучать звучно и долго. Как минимум лет сто.

— Не следует жадничать, Кид, — улыбнулся Стоксон. — Ты переживешь всех нас и останешься один-одинешенек. Разве это не скучно?

— Я подумаю над твоими словами…

В каюте они сняли набухшие от влаги штормовки, и Генри расслабленно опустился в кресло.

— Похоже, они не очень-то горят желанием помочь нам. То есть я не хочу сказать ничего плохого, но, кажется, Легон был прав. Мы и впрямь должны рассчитывать прежде всего на самих себя.

— А чего ты ждал? Что они будут прыгать вокруг нас, наперебой предлагая услуги? — в мокрых носках Барнер прошлепал к буфету, раскрыв зеркальные дверцы, достал початую бутыль и пару бокалов. — Человек всегда должен рассчитывать прежде всего на самого себя, иначе грош ему цена.

— Странно ты рассуждаешь.

— Напротив! Вполне обыденно. Твоя работа — это только твоя работа, к лицу ли перекладывать ее на чужие плечи?

— Но мы предполагали помощь с их стороны…

— Ты ее и получишь, не волнуйся, — Барнер умело разлил вино по бокалам. — Не отчаивайтесь, мистер Больсен, они просто осторожничают. Им есть что терять. Киду — его приятелей водолазов, Стоксону — лабораторию, которой он руководит со дня ее основания. А мы здесь, как говорится, люди пришлые, появились и исчезли. Так что не требуй от них ненужного героизма.

— Ненужного ли?

— По правде сказать, не знаю. Ты сам видишь, мы пробиваемся ползком и ощупью. Может, что-нибудь обнаружим, а может, и нет.

Приняв бокал, Генри кивнул.

— Наверное, ты прав.

— Еще бы… — Грузно вздохнув, Барнер во весь рост развалился на тахте. — Кида я не встречал уже больше года, но вряд ли он изменился. Если его заинтересовать по-настоящему, он горы своротит. Заводной характерец!..

— А Стоксон?

— Тут несколько сложнее. У него семья, трое детей, служебное положение. Если он попытается избежать риска, я его пойму. В сущности, мы и сами не знаем, чего хотим. Вернее, я-то охочусь за сенсационным материалом, а вот ты…

— Что — я?

— А это уж у тебя надо спросить. — Барнер одним глотком осушил бокал и со стуком поставил его на столик. — Кажется, мы уже говорили об этом. Я по крайней мере честен с тобой. Меня интересует сенсация. Кроме того, это дело принципа. Всегда симпатизировал «зеленым» и недолюбливал вояк. Но ты? Какого, извини, рожна надо тебе?

Генри уставился на собственные колени.

— Вероятно, все зависит от того, — медленно начал он, — как сложатся обстоятельства.

— Отлично! — Барнер энергично кивнул. — Пока я ничего не понял, но тем не менее первый шаг сделан. Наш великий молчун заговорил! Хорошо, предположим, что все обошлось тихо-мирно, хотя… Нет, такого, конечно, не произойдет. Допустим иное! Весь этот косяк вскоре подтверждает самые мрачные опасения Тореса и его коллег. Выясняется, скажем, что он действительно разумен и способен совершать самые удивительные вещи. Военные начинают действовать, и довольно-таки решительно. Что делаешь ты?

Генри прикусил губу. Вопрос, маячивший перед внутренним взором, прозвучал из уст журналиста. В самом деле, как он в таком случае поступит?

— Это будет зависеть…

— Да от чего, черт возьми! От чего?! — Барнер подпрыгнул на тахте и, пересев на край, нервно взъерошил шевелюру. — Я ведь уже предположил, что они начали действовать… Ну хорошо, ладно!.. Пусть произошло самое худшее. Это ты, надеюсь, в состоянии себе представить? В ход пошли бомбы, химические отравляющие вещества. И что тогда? Ты попытаешься помешать Торесу? Или нет?

— Это не твое дело, — пробормотал Генри.

— О, да! Конечно, не мое! — Барнер расхохотался. — Я уговариваю друзей устроить мистера Больсена на место научного консультанта в лабораторию Стоксона, помогаю пробраться на «Вегу», послушно собираю для него информацию, и вдруг в один прекрасный день скромняга Больсен выкидывает трюк, в результате которого в переплет попадают и Кид, и Стоксон, и Легон, не считая вашего покорного слуги. Само собой, не мое дело!.. Но только ты не на того напал, барашек! Со мной тебе придется быть поразговорчивее…

— К счастью, у нас две комнаты! — кипя от сдерживаемой ярости, Генри поднялся.

— Да мы никак вздумали обижаться? Ай-яй-яй! — насмешливо пропел Барнер.

Не отвечая, Генри прошел в соседнюю комнатку и хлопнул дверью. Приблизившись к иллюминатору, раздвинул дрожащими руками шторы и невидящим взором уткнулся в кипящую брызгами тьму.

Барнер в это время сидел на тахте и задумчиво разглядывал собственную ладонь. Линии, прожилочки, бугорки… Иероглифы хиромантов. Налив себе еще порцию, залпом выпил. Опустив ноги на пол, осторожно прокрался к двери.

Генри не услышал, как вошел журналист. Он по-прежнему стоял возле иллюминатора и следил за ползущими по стеклу каплями дождя.

— Алло, мистер Больсен! — Барнер постучал по двери. — Нам надо объясниться.

Генри промолчал.

Подойдя ближе, журналист выбрал положение, из которого мог видеть отражение Генри в иллюминаторе. Театрально развел руками.

— Ну вот, такой уж я есть, и ничего тут не попишешь! Резковатый и прямолинейный. И не надо на меня дуться, слышишь?.. На меня не дуются. Меня или уважают, или ненавидят… Эй, мистер Больсен! У вас спина дымится! Не верите? Ну, как хотите… — Барнер присел на стул. — В конце концов, я имею право подразнить тебя? Согласись, отчасти я все-таки прав. Это наше с тобой плавание — не самое комфортное путешествие. Нутром чую, что мы хлебнем здесь лиха. Значит, чем больше мы будем знать, тем лучше. С самого начала я ориентировался на тебя. Семейные действительно предпочитают не лезть в пекло… А ты полез. И кстати, Линда тоже что-то почувствовала.

Генри обернулся к нему, и Барнер с готовностью изобразил виноватую мину.

— Ладно, Генри, забудь. Я ведь нарочно злил тебя, надеялся, что ты раскроешься. Теперь все, больше не буду. Приберегу эти штучки для Кида. Он у нас парень толстокожий, так что они ему пойдут только впрок.

— Джек, — Генри глядел на него с мукой. — Пойми, если бы я знал, как это объяснить, я бы давно рассказал. Но я сам в том же положении, что и ты.

— Но что-то такое есть, верно? — живо заинтересовался Барнер.

Генри кивнул.

— Все! — журналист обезоруживающе поднял руки. — Более мне ничего не нужно. Что-то есть, и это самое главное! — он хохотнул. — А ведь я с самого начала подозревал! Ну да ладно, молчу…

У двери он остановился.

— Если что-то прояснится или, скажем, захочешь поделиться, милости просим. То есть я хочу сказать, что ты можешь рассчитывать на меня. Честное слово, Генри, не такой уж я прохвост, и твои дамы сообразили это раньше тебя, — Барнер улыбнулся. — Иначе не отпустили бы своего единственного мужчину со мной.

Они сидели в каюте и с любопытством наблюдали, как Кид переругивается с Брэндой, стюардессой судна. С минуты на минуту должен был подойти Стоксон, а пока разыгрывалась дискуссия на тему: верны ли жены своим мужьям, а если нет, то почему и можно ли их за это прощать.

— …Все вы на один манер — преданные и ласковые до поры до времени. Уж кому, как не мне, знать об этом, — Кид страдальчески морщил лоб.

Брэнда возмущенно фыркала.

— Еще немного, и ты, пожалуй, расплачешься. Так я и поверила! Разве не тебя ждут — не дождутся в каждом втором порту?

— Ну и что? Я-то знаю, что здесь и здесь, — Кид показал пальцем на грудь и голову, — всегда и везде хранились воспоминания об одной-единственной. А вот вы!.. У вас и этого нет. Память женщины тоньше волоса. Раз — и словно ничего и не было.

— Ну, трепач! — Брэнда гневно скрестила на пышной груди руки. Говори, говори, я послушаю.

— Вспомни хотя бы Наполеона, — Кид растопырил пятерню и загнул один из пальцев, словно намеревался назвать еще с десяток-другой аналогичных имен. — Не помню, сколько уж у него там их было, но только когда он умер, сердце его, помещенное в сосуд со спиртом, предназначалось всего одной женщине.

— Это какой же?

— Императрице Марии-Луизе, — торжественно произнес водолаз.

— Что ты такое говоришь! — насмешливо протянула Брэнда. — Тогда просвети-ка меня, пожалуйста, кто такая Жозефина Богарнэ, и почему утверждают, что именно ее Наполеон любил всю свою жизнь?

— Жозефина? — Кид несколько растерялся. Подобной осведомленности от Брэнды он явно не ожидал. — Это которая, значит, первая?..

— Первая, первая!

— Так ведь она вроде бы изменяла ему?

— Изменяла?! — Брэнда перешла в атаку. — Да это он ей изменял всюду, где только успевал — и в Польше, и в Италии, и в России! Да он годами не появлялся дома! Только и знал, что воевать! А как только его сослали на остров Святой Елены, так она, бедняжка, тут же и скончалась.

— Секундочку, Брэнда…

— Что Брэнда, что?!

От неминуемого разгрома Кида спасло появление Стоксона. Оператор вошел несколько встревоженный и облегченно вздохнул, разглядев разгоряченные лица спорящих.

— Я-то думаю, что тут творится? Крики даже на палубе слышны.

— Да это Брэнда раскудахталась… — начал было Кид, но, поймав сверкающий взгляд стюардессы, примолк. Несколько суетливо пробормотал: Мы еще обсудим эту историю. Попозже. Я объясню тебе, как там было дело…

— Конечно, ты объяснишь!.. — вильнув бедрами, Брэнда поплыла из каюты, у двери махнула полной рукой. — Пока, козлики!

Глядя ей вслед, Кид озабоченно почесал за ухом.

— Откуда она выкопала эту Жозефину? Я, признаться, и забыл про нее.

— Не связывайся с женщинами, — посоветовал Стоксон. — Когда-нибудь они непременно побьют тебя.

— Что, свежие новости? — поинтересовался Барнер.

— Кое-что есть, — швед оглядел присутствующих загадочным взором. Он не спешил выкладывать все сразу.

— Ну же! Не тяни душу! — поторопил Кид. — Почему мы стоим?

— На рассвете к эскадре подошло еще несколько рыболовных траулеров. Это во-первых… А во-вторых, Торес предпринял попытку переговорить с ними.

— С кем, с траулерами?

— С косяком.

— Что?! — все трое вскинули головы. Стоксон горделиво сиял. Вытащи он из кармана чудовищных размеров алмаз, он и тогда бы не произвел столь действенного эффекта.

— Я уже сообщал вам, что Торес добился того, чтобы с «Веги» сняли главные эхо-генераторы. Сейчас они на флагмане и ранним утром начали свою работу. Разумеется, наши датчики регистрировали все попытки установить контакт с косяком.

— Так военные чего-нибудь добились? — взволнованно спросил Генри.

— Они добились того, что сегодня утром косяк встал. А полчаса назад он приступил к делению.

— Постой-ка! — Барнер вскинул руку. — Слишком много для первого раза. Давай-ка, все по порядку. Значит, началось все с эхо-генераторов, так? Тогда пару слов о том, что это такое. Инфраволны, ультразвук?

— Парой слов мы, боюсь, не обойдемся. Диапазон — это не тот критерий, который объяснит работу эхо-генераторов. Одних частотных изменений, конечно же, недостаточно, нужно модулирование, нужно спектральное дифрагирование. На «Веге» располагались специализированные аква-генераторы, которые дорабатывались на протяжении последних семи лет. Они напрямую связаны с компьютером, в памяти которого зашиты все расшифрованные и нерасшифрованные сигналы, издаваемые китами, дельфинами, нимерланами. Машина перебирает комбинации и предлагает наиболее подходящие. Само собой, с сигналами можно работать и вручную…

— Стоп! Для дилетанта вполне достаточно. Какие сигналы посылал Торес?

— Какие? — Стоксон улыбнулся. — Ты хочешь, чтобы я обрисовал их тебе жестами? Или пропел? Не надейся, ничего у меня не получится. Даже если я покажу зафиксированные самописцами диаграммы, это ничего не даст.

— Я настолько туп или это действительно так сложно?

— Нет, но пойми, в этом нужно хотя бы немного разбираться. С таким же успехом я мог бы попытаться насвистать моцартовский «Реквием». Кроме того, комбинаций перебрали великое множество. В ход была пущена даже морзянка.

— Морзянка? — Барнер хмыкнул. — Воистину Торес забавная особь. И что же милые рыбки просигнализировали в ответ?

— С этим пока неясно. Каких-то определенных сигналов зафиксировать не удалось, однако вскоре после посылки первых кодов косяк стал выдавать странные зигзаги. С северо-запада он вдруг повернул на юг, а позднее стал дрейфовать к юго-востоку.

— А вы отследили, когда произошли эти перемены? Я имею в виду — после каких кодовых комбинаций?..

— Уверен, что они откликнулись на морзянку, — пошутил Кид, но его никто не поддержал.

— Естественно, кое-какой анализ мы проделали, но что толку? Зоолингвистика нам все еще не по зубам, увы… Кроме того, пару часов назад аква-генераторы на флагмане замолчали, и вдруг ни с того ни с сего последовала эта остановка.

— А потом, ты сказал, косяк начал делиться. Как тебя понимать?

— В буквальном смысле слова. Все это время косяк так или иначе представлял собой единую массу. Сейчас его конфигурация явственно меняется. Мы не сразу сообразили, что идет постепенная локализация двух очагов, но теперь это уже видно отчетливо. Они разнесены друг от друга примерно на три километра, так что внешне это напоминает неправильной формы гантель…

— Минуточку! — воскликнул Барнер. — Возможно, я дам объяснение! Язык бывает звуковой, но иногда…

— Может быть представлен и посредством зрительной динамики! возбужденно закончил Генри.

Швед в сомнении покачал головой.

— Об этом мы, конечно, тоже думали. В воздухе и сейчас кружит пара вертолетов. Наблюдение организовано самое тщательное, и все-таки пока военным похвастаться нечем. Они видят то же, что и мы — несимметричную гантель, медленно трансформирующуюся в два самостоятельных шаровидных скопления.

— Что значит — несимметричную?

— Значит, что одно из скоплений больше, другое меньше. Если тебя интересует соотношение, то это приблизительно один к пяти или один к шести…

— Черт возьми! — вскочив, Барнер заметался по каюте. — Все очень просто, Стоксон! Это все-таки язык, и они обратились к нам с простейшей фразой. В самом деле, не изображать же им таблицу Менделеева! Они прибегли к основе основ — изобразили главную биологическую аксиому: рождение нового существа. Перед нами классическая картина: мать и припавший к ее груди ребенок.

Кид громко хмыкнул.

— Если уж говорить об основе основ, то они должны были начать с изображения первородного греха. Без этого, как известно, детей не бывает.

— Балбес! — Барнер метнул на подводника яростный взгляд. — Что ты в этом понимаешь?

— Очень и очень многое, Джек. Когда дело касается первородного греха, могу тебя заверить…

— Брось придуриваться, Кид, — Стоксон поморщился. — Это серьезный разговор, и никого тут не интересует твой богатый опыт.

— Его место на палубе или в кубрике среди пьяной матросни, — хмуро проворчал Барнер.

— Сток! — Кид удивленно посмотрел на оператора. — Но ты ведь и сам не веришь в то, что он тут наговорил?

— Пожалуй, нет, — признался Стоксон. — «Сикстинская Мадонна» — это действительно чересчур. На мой взгляд, тут что-то иное.

— Предлагайте другие версии, я не против, — Барнер обиженно развел руками. — Только помните, — мы находимся в том положении, когда даже самая необычная идея не должна казаться сумасшедшей.

— Присядь, Джек, отдохни, — Кид огромной лапищей ухватил журналиста за пояс и подтолкнул к креслу. — Сток прав, на этот раз твоя фантазия разгулялась чересчур.

Плюхнувшись в кресло, Барнер протестующе взбрыкнул ногой.

— Хорошо, мое предположение вы отбросили. Посмотрим, что скажете вы!

— Что мы ему скажем? — Кид вопросительно взглянул на оператора.

Стоксон неуверенно пожал плечами.

— Что бы мы ни сказали, это будет только догадкой. Мой вывод: нужно ждать. Возможно, события сами подскажут ответ.

— А если нет?

Кид звучно зевнул.

— Если, не если… Чего ты хочешь от нас, Джек? Чтобы мы стали ясновидцами?

— Я хочу, чтобы мы думали. Думать — значит опережать события. По крайней мере мысленно. Что вы против этого имеете?

— Ничего, Джек, абсолютно ничего. Другое дело, что нам и думать пока не над чем. Кроме того, ты знаешь, кто контролирует ситуацию. Здесь мы на положении рядовых наблюдателей, не более того. Поведение косяка, конечно, нестандартно, но пока чего-то из ряда вон выходящего мы не видели. Деление встречается в природе сплошь и рядом. Те же пчелы, те же муравьи… Почему бы не делиться рыбам?

— Я хочу опуститься под воду, — неожиданно подал голос Генри.

— Похвальное желание, — Кид насмешливо кивнул. — А больше вы ничего не хотите? — он обернулся к Стоксону. — Кстати! Почему бы и нет? Сдается мне, это было бы интересно. И мне, и Джеку, и Генри.

Оператор удивленно шевельнул бровями.

— Выбросьте это из головы. Мы ведь до сих пор не знаем намерений Тореса. Да и капитан на это не пойдет. А без его разрешения…

— Что без его разрешения? — водолаз язвительно улыбнулся.

— Пойми, Кид, мы не можем самовольничать.

— А по мне — так идея хорошая. Мы и без того здесь засиделись, — Кид помахал рукой Генри. — Прошу прощения, малыш. Есть такой минус — люблю поехидничать.

— Кид, но это риск!

— С чего вы взяли, парни? Какой риск? Мы все равно стоим на месте, так? Когда тронемся, неизвестно. А компрессоры, аппараты, помощники — все это у нас есть. Можно потолковать с машинным отделением, чтобы в случае чего устроили маленькую поломку и чинились до тех пор, пока мы не вернемся. Разве не ты, Джек, еще пять минут назад убеждал нас торопить события?

— Не торопить, а опережать. Мысленно!

— Какая разница?

— Но вас могут увидеть!

— Кто? Мы отправимся ночью с фонарями и ручным эхо-зондом. Погода наладилась, стало быть, звезды и луна будут на месте. Словом, не вижу каких-либо причин отказываться от прогулки. Правда, пойдем без концов, потому как путь не близкий, но, думаю, не заблудимся… Эй, Генри! Я ведь не спросил тебя. Как ты с аквалангом — дружишь или нет?

Генри кивнул.

— Вот и отлично! Забьем аппараты, приготовим фонари, костюмы и прочую чепуховину…

— А если с вами что-нибудь случится? Или Торес надумает испытать косяк торпедой?

— Брось, Сток! Что за ерунда? Торпедой… — Кид скривился. — Случится что, вали все на меня. Вот и вся диспозиция.

Стоксон обернулся к Барнеру.

— Джек! Мы договаривались только о сборе информации! О спусках под воду речи не шло. Это тройной риск, как вы не понимаете!

— Ну, завел волынку! Двойной риск, тройной… — поднявшись, Кид приблизился к двери. — Считаю, что мы обсудили все. Верно, Генри? А машинное отделение я беру на себя.

— Кид!..

Дверь за водолазом захлопнулась.

— Ты мог бы поддержать меня, Джек.

— Сомневаюсь. Ты ведь его знаешь лучше меня. Уж если что втемяшится ему в голову, так это и колом не выбьешь. Кроме того, Сток, меня учили, что ценная информация всегда добывается с риском для жизни. Такая уж у меня профессия.

Оператор достал платок, нервно утер взмокший лоб.

— Вы ведете себя, словно дети! И совершенно не думаете о последствиях!

— Чего ты так разволновался, Сток? В конце концов, судовые ведомости заполнял Легон. В случае неудачи ты в стороне. Можешь стоять на мостике с капитаном и чертыхаться на наш счет.

— Ты не слишком высокого мнения обо мне, — Стоксон опустил голову. Хорошо. Поступайте, как считаете нужным.

— Выходит, ты — за?

— Нет, я против. Потому что не знаю, чем завершится эта вылазка. Но разумеется, я помогу вам, — Стоксон в задумчивости вытряхнул из пачки сигарету, стиснул ее зубами. — Кид уже сообщил вам о своем инфаркте?

— Да, а что?

— Он, вероятно, не сказал, что заработал его в армии. Должно быть, вы уже поняли, что Кид и такая штука, как подчинение, несовместимы. В армии ему пришлось несладко. Гауптвахты, ссоры с лейтенантами и так далее. В общем, все закончилось сердечным срывом. Из армии его списали, а потом он и в самом деле вылечился.

— Вот так номер! — Барнер покачал головой. — Я-то полагал, что это история всего-навсего шутка.

— Какие уж тут шутки. С тех самых пор он и не переносит военных. Думаете, чего он так загорелся? Рыбы его заинтересовали? Ничего подобного! Это он желает показать, как глубоко ему плевать на Тореса.

— В нашей ситуации подобное качество тоже может оказаться полезным.

— Я так не считаю, — Стоксон вытащил изо рта сигарету, с удивлением взглянул на нее и смял в ладони.

Генри опустил глаза. Впервые за короткое плавание он ощущал необыкновенный прилив сил. Как ни крути, Кид согласился на спуск, и сейчас Генри жаждал одного — скорейшего наступления вечера. Тревоги Стоксона ничуть его не смущали. Он чувствовал ход времени, как чувствуют его дети в ожидании новогодних подарков.

Они зависли над водой, вцепившись руками в канаты. Над головой лучисто и беззаботно перемигивались звезды и там же черным контуром маячила фигура перегнувшегося через борт Барнера. Торопливо, вполголоса Кид заканчивал краткий инструктаж, заставляя Генри часто кивать головой.

— …Идем своим ходом, не особенно торопясь, но и не мешкая. Запаса кислородной смеси хватит на четыре часа плюс тридцатиминутный резерв. Не забывай о ноже и компасе, почаще промывай стекло маски. И вообще старайся держать меня в поле зрения. Капроновый шнур — вещь ненадежная, мало ли что. В крайнем случае возвращайся самостоятельно. Вон та зеленая полоса между топовыми огнями — опознавательный знак «Веги». И помни, переговорное устройство вытягивает метров до пятнадцати, а дальше амба — полная тишина. Среди рыб слышимость еще более ухудшится…

Сверху донесся громкий шепот:

— Скоро вы там?!

Кид хлопнул Генри по плечу и профессиональным движением натянул на лицо маску с переговорным устройством. Пару раз вздохнул, проверяя работу дыхательного автомата. Генри отчетливо услышал, как с шипением перещелкнули клапаны. По-змеиному извернувшись, Кид без всплеска ушел в черную воду. Тоненький шнур скользнул у Генри меж пальцев.

— Удачи, Генри! — шепнул сверху Барнер. — Встретим вас с песнями и оркестром. И не лезь на рожон, слышишь?

Не отвечая, Генри натянул на лицо маску и ногами вперед плюхнулся в воду. На мгновение чувство растерянности овладело им. Глаза еще не привыкли к темноте, а Кид уже пропал где-то далеко впереди. Поднеся к маске руку, он разглядел подсвеченный циферблат. Итак, начало первого. Время ночных сюрпризов, время отхода ко сну. Здесь же на циферблате ютилась крестовина компаса, световое пятно на шкале глубин дрожало между второй и третьей отметкой. И, кажется, он продолжал погружаться. Капроновый шнур рывком натянулся. Кид успел выплыть за пределы слышимости переговорного устройства. Толкнувшись руками, Генри торопливо заработал ластами. Натяжение шнура тотчас ослабло. Дыхательный автомат размеренно пощелкивал, пузыри стайками уносились за спину. Сбавив темп, Генри попробовал приноровиться к партнеру и вскоре с удовольствием убедился, что это у него получается. Им предстояло проплыть без малого километр, и двигались они, как и советовал Кид, держась глубины двух-трех метров, стараясь слышать дыхание друг друга, «не торопясь, но и не мешкая».

Генри еще не доводилось плавать ночью, и он не мог не поразиться удивительной силе зрения. С каждой минутой границы видимого ощутимо раздвигались. Вода оказалась настолько прозрачной, что, как в иные свои погружения, он начинал представлять себя птицей, парящей на высоте. Белой витой нитью капроновый шнур уходил вперед, и оттуда же тянулась пузырчатая беспокойная вязь — след, оставляемый ластами Кида. Мгла простиралась вокруг, но она отнюдь не страшила, не наполняла душу холодом. Черный цвет на поверку оказался не таким уж и черным. Волшебные изумрудные оттенки угадывались и сейчас. Странное дело, Генри не утратил способности любоваться! Он следовал за своим спутником с уверенностью, которая смущала его самого. Черт возьми! Он ни на секунду не забывал, что инициатива спуска под воду принадлежала ему. Но что толкнуло его на этот шаг?..

— Как самочувствие, малыш?

Он с трудом узнал голос Кида. Переговорное устройство вкупе с водной средой значительно искажало звуки, внося в тембр говорящего неприятные писклявые нотки.

— Это ты, Кид?

— Кто же еще? — в ушах забулькал знакомый смех. — Это еще ничего. Послушал бы ты меня на глубине метров в семьдесят!.. Лепет годовалого младенца.

— Кид, мы ведь уже где-то рядом с ними, как ты считаешь?

— Если верить компасу, часам и Стоксону, то так оно и есть. Еще немного, и мы будем у цели. Ты не устал?

— Не беспокойся, я в форме.

Они замолчали. Работая ластами, Генри продолжал прислушиваться к себе. Изредка справа и слева мелькали стремительные силуэты. Отраженные в чешуйках звезды проблескивали таинственным всполохом. О том, что под ними бездна в полтора километра, он как-то не задумывался. Генри по-прежнему волновали иные проблемы. Вновь и вновь он убеждал собственное «я» прекратить бесполезное самокопание. Его действительно тянуло сюда, и вот он здесь. С того самого момента, когда он погрузился в воду, ему следовало успокоиться, окончательно покорившись воле бессознательного. Разгадка таилась впереди, и он приближался к ней, ведомый опытным проводником.

Длинная, похожая на пиявку рыбина ткнулась в стекло маски. Генри и не заметил, откуда она появилась. Шарахнувшись в сторону, он разглядел, что и рыбина пугливо поспешила прочь. Ее змееподобное тело серебристой синусоидой вонзилось в глубину и бесследно растворилось. А в следующую минуту океан стал оживать. Сердце Генри забилось чаще. Они приближались к границе косяка.

— Добрались, — голос Кида прозвучал хрипло. Генри рассмотрел его замерший силуэт и подплыл к напарнику вплотную.

— Кажется, да.

— Взгляни внимательнее, сынок, и ты отбросишь свое «кажется», — Кид шевельнул рукой.

Генри поразился, что не сумел разглядеть ИХ сразу. Слишком уж неподвижно стыли в воде рыбины. Должно быть, он ожидал чего-то иного. Потому и уподобился слепцу… Косяк располагался прямо перед ними. Серебристая стена тел, начинающаяся от поверхности воды и исчезающая в чернильной глуби. Одна за одной, размежеванные строгим интервалом, сотни, тысячи и миллионы маленьких существ. А в следующее мгновение, словно повинуясь дирижерской палочке, живая стена дрогнула и развернулась. У Генри появилось чувство, будто огромное задремавшее существо обратило в их сторону голову.

— Они заметили нас! Кид! Ты слышишь?

— Чушь! — Кид откашлялся. — Нормальная реакция на приближение хищника. И не обязательно, что этот хищник — мы. Возможно, он за сотни метров отсюда.

— Но они движутся синхронно!

— А как же иначе, — Кид хмыкнул. Шевельнув ластами, он развернулся к Генри. Шнур вился между ними спутанными кольцами. — Цепная реакция, парень. Сторожевые посты задают нужное движение, а все эти твари необычайно чуткие и им ничего не стоит в точности повторить маневр. Видел когда-нибудь солдатиков на параде? Здесь то же самое. Добавь к этому наше замедленное восприятие, и все встанет на свои места. Уверен, если бы кто заснял этот разворот ускоренной съемкой, обязательно обнаружилось бы несоответствие.

— А кто-нибудь проводил подобные съемки?

— Конечно. Как же иначе?

— Ты уверен в этом?

Кид отмахнулся.

— Я уверен в одном, парень: это обычные рефлексы. Перед нами рыба, Генри! Снедь для консервов. Торес попал впросак, и черт с ним! Но за тебя и за Барнера мне обидно.

— Но они спасли меня, Кид! Сознательно спасли! Это убедит кого хочешь!

— Только не меня! Я-то прекрасно знаю, что такое удар хвостокола. Ужаленным змеей тоже мерещится не весть что.

— Я не бредил, клянусь тебе!

— Хорошо, не будем спорить.

— Но пойми, это важно!

— Я уже сказал: все, хватит. Покончим на этом. Ты хотел что-то проверить? Так давай, действуй.

— Честно говоря, я рассчитывал на тебя… — Генри испытал озноб. Не от слов Кида и не от холода. Что-то вокруг изменилось. Рыбья стая вновь совершила небольшой разворот, мириадами зеркальных тел родив в толщах воды голубоватый отсвет. И одновременно с ними Генри непроизвольно шевельнул ластами. Новое незнакомое чувство повергло его в трепет.

— Кид! — он, не отрываясь, смотрел на рыб. Строгий шахматный интервал выдерживался с удивительной точностью. Ему хотелось восхищаться тем, что он видит, и самое главное — ему хотелось БЫТЬ СРЕДИ НИХ! — Кид!.. Мне кажется, я общаюсь с ними… Я начинаю понимать их!

Огромная ладонь взяла его за плечо, дружелюбно встряхнула.

— Ерунда, Генри! Ты навоображал себе какой-то чертовщины. Их просто много, и это, разумеется, производит впечатление. Во всем остальном ты обманываешься.

— Кид! Но я действительно что-то чувствую!

— Пусть так, разве я против?

Генри показалось, что подводник усмехнулся.

— Маленький эксперимент нам не помешает. И боюсь, я разочарую тебя.

Раньше, чем Генри успел что-либо сказать, Кид отплыл чуть в сторону и вскинул противоакулий пистолет. Детонация капсюля ударила по ушам. Прочертив пузырчатую траекторию, гарпун ударил в глубину косяка. Они не в состоянии были разглядеть, где завершился его полет, но оставленный им смертоносный след просматривался совершенно ясно. Нарушив структуру рядов и колонн, окрашивая пространство кровью, жертвы, оказавшиеся на линии огня, судорожно затрепетали. Генри с ужасом пронаблюдал, как окруживший их океан приходит в движение. Стена из рыбьих существ приблизилась вплотную. Теперь всюду, куда они не оборачивались, их встречал блеск чешуи.

— Что ты наделал, Кид! — Генри закружил на одном месте, порывисто подгребая руками. — Кид!

Его партнер пропал. Генри и не заметил, когда это произошло. Суматошным движением потянул к себе капроновый шнур. Конец оказался обрезанным.

— Кид!

Серебристая масса окутала его плотным кольцом, не позволяя ничего разглядеть. Генри продолжал крутиться на месте. Розовые подрагивающие полуокружья, бахрома плавников и мириады глаз… Рыбы вели себя спокойно. Никто не атаковал Генри. Но что в таком случае стряслось с Кидом?!. Режущий звук пронзил воду. Он несся повсюду и с каждой секундой нарастал. В ужасе Генри вообразил, что это напарник, терзаемый рыбьим богом, кричит в переговорное устройство. Генри поплавком вылетел на поверхность. Выплюнув загубник, глотнул свежего воздуха. И тут же по глазам ударил ослепительный свет. Неприятный гул превратился в гул приближающегося мотора.

Катер!.. Он сообразил это слишком поздно. Его заметили.

— Быстрей, быстрей, ребятки! Ищите второго!

Чужие руки подхватили Больсена, выдернув из воды, не очень аккуратно перевалили через борт.

— Может быть, спустить тройку-другую пловцов?

— Где же они его разыщут? В такой каше…

— А может, и нет никакого второго?

— Оператор говорил о двоих… Эй, парень! — Генри грубо тряхнули за плечо. Ослепленный светом прожектора, он ничего не видел. — Где твой приятель?

— Не знаю, — Генри мотнул головой.

— Послушай, с тобой не собираются шутить. Если ты не хочешь, чтобы этот олух попал в трал…

— Да говорю же вам, я не знаю! — Генри всего трясло. — Он был в воде, а потом исчез.

— Это я и без тебя вижу… Ладно, этого везем на флагман. Второго будем искать. Время еще есть.

Подвесной мотор снова взревел. Качнувшись, Генри едва ухватился за мокрый от брызг поручень. Зрение постепенно восстанавливалось. Огни главного крейсера маячили прямо по курсу. Выловленного из воды пленника везли на флагманский корабль.

Допрос проходил в богато обставленном салоне. Высокие потолки, зеркала и картины, мохнатый ковер, покрывающий пол. Торес оказался человеком лет сорока пяти, темноволосым и смуглым. Сидя в просторном кресле, он скучающе разглядывал красивые ухоженные ногти и, казалось, не слушал ответов Генри. Кроме него присутствовали еще двое: старшина с «Веги» и неприятный маленький офицер с тонкими стрелочками усов и излишне аккуратным пробором на голове. Собственно говоря, допросом это нельзя было назвать. В течение пяти минут старшина коротко изложил Торесу все свои наблюдения относительно «консультантов от прессы» Генри Больсена и Джека Барнера. Когда он закончил, усатый офицерик немедленно задал вопрос:

— Кто был вторым, мистер Больсен? Барнер или кто-то из команды?

— Осмелюсь заметить, — вмешался старшина. — Барнера видели на «Веге». Это кто-то другой.

— Я ценю вашу осведомленность, и все-таки старайтесь ее проявлять, когда вас об этом попросят, — офицер метнул в сторону старшины сердитый взгляд. Чуть помешкав, снова обратился к пленнику:

— Так кто же был тот второй? А, мистер Больсен?

Чтобы не встречаться с его глазами, Генри опустил голову. Из всего, что он услышал по дороге сюда, можно было понять следующее: военные до сих пор не нашли его приятеля. Таким образом, Кид либо погиб, либо успел благополучно вернуться на судно. О первой возможности Генри даже не хотелось думать. Он не знал, что случилось с подводником, но, как бы то ни было, откровенничать с Торесом и его людьми не собирался. Мертвому Киду они бы не помогли, живой Кид меньше всего нуждался в подобном откровении. Будь на его месте Барнер, уж тот нашелся бы, что сказать. Генри же не был уверен в собственном красноречии, а потому предпочитал молчание. Кроме того, мысли его занимал Стоксон. Он не мог поверить, что спокойный и улыбчивый швед решился на предательство. Что-то здесь было не так, и прежде всего сомнение вызывал тот факт, что военные не знали ничего о Киде. Возможно, их заметили случайно? Есть же, в конце концов, ночная оптика, подводные радары…

— Может быть, вы объясните, зачем вам понадобилось спускаться под воду? — стрелочки усов на лице офицера нервно подрагивали. — Вы избрали нелепую тактику. Рано или поздно все прояснится, но выводы, к которым мы придем, будут для вас не самыми благоприятными.

Генри опустил голову.

— Я жду объяснений! Что вы вынюхивали здесь?

— Не стоит, Ребель!

Генри впервые услышал голос адмирала. Низкий, умело приглушающий властные раскаты. Почему-то ему подумалось, что командующий эскадрой неплохо поет. Если он, конечно, вообще имеет обыкновение петь.

— Оставьте его, Ребель. Он ничего нам не скажет, — Торес лениво поднялся. — Разве вы не видите по его физиономии, что он о нас думает.

— Вы полагаете, он заслан от «зеленых»?

— Зеленых или красных — какая разница? Так или иначе, мы знаем о них достаточно много. По крайней мере достаточно для того, чтобы не бояться их.

Мягким шагом Торес прошелся по ковру. Он оказался меньше ростом, чем предполагал Генри. Казалось странным, что такой невысокий человек владеет столь мощными голосовыми связками. Дойдя до края ковра, Торес остановился. Словно желая подтвердить мысли Генри, рокочуще произнес:

— Капитан Дэмпси, войдите! Покажитесь покорителю глубин!

Дверь в конце салона открылась, и грузной походкой в помещение вошел человек, который совсем недавно представлялся Генри сотрудником института океанологии. На этот раз Дэмпси был облачен в мундир и держался более прямо и строго. Но как и прежде, улыбка совершенно не шла его лицу.

— Здравствуйте, мистер Больсен. Вы меня узнаете?

Торес изучающе поглядел на пленника.

— Приятная неожиданность, не правда ли? Отчего же вы не ответите на приветствие?

Генри продолжал свою игру в молчанку.

— Впрочем, это несущественно, — Торес усмехнулся. — Я только хотел показать, что мы знаем несколько больше, чем вам представляется. Я не собираюсь затевать расследование. Скажу откровенно, вы меня совершенно не волнуете. Подобное противодействие со стороны кого бы то ни было мы даже предусматривали. Поэтому и старались вести себя со всей возможной осторожностью. Вас волнует ваша судьба? Что ж… Могу успокоить. Вы вернетесь к семье целым и невредимым. Более того вас будут охранять мои люди. Вас и ваших друзей. Самого главного вы не увидите, а значит, не сумеете и пересказать. Да, да, Дэмпси! Я прощаю их. И почему, собственно, я не могу этого сделать? В конце концов, ими двигало элементарное любопытство. Ведь так, мистер Больсен?

Генри машинально кивнул.

— Вот видите, с какой готовностью он соглашается! Он совершенно безобиден, — на губах Тореса заиграла непонятная улыбка. — А если найдутся еще какие-нибудь не в меру ретивые активисты, то наших сил хватит и на них. Мы живем в свободной стране, и каждый из нас имеет право возмущаться. В этом и заключается определение свободы. — Вернувшись к креслу, Торес присел на массивный подлокотник. — Не мы виноваты, мистер Больсен, что закон и прочие преимущества на нашей стороне. Что поделаешь, государство всегда было и будет орудием подавления. Весь наш прогресс — всего-навсего путь к более гуманным и цивилизованным формам подавления. Так что смиритесь с этим, мистер Больсен, и не обижайтесь.

— Вы, я вижу, философ, — процедил Генри.

— Ого! Вот вы и заговорили!.. Нет, я не философ, — Торес развел руками. — Я практик и, надо вам сказать, неплохой практик. Неплохой, потому что всегда добиваюсь того, чего хочу. Ребель! — Торес обернулся к офицеру. — Я поручаю этого человека вам. А мы с Дэмпси вернемся к нашим делам.

С аудиенцией было покончено. Генри услышал, как позади отворилась дверь. В сопровождении рослых морских пехотинцев он покинул салон.

Только оказавшись на палубе, он заметил, что ночь пошла на убыль, уступая натиску зарождающегося утра. Багровое солнце, холодное и неяркое, только-только оторвалось от горизонта. Кинув взгляд на расцветающий красками океан, Генри представил себе тело Кида, медленно и безжизненно погружающееся на далекое дно. Его передернуло. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком чудовищно…

Тяжелая рука охранника опустилась на плечо. Сутулясь, Генри проследовал в указанную ему каюту.

Единственный плюс усталого человека — способность стремительно засыпать. Он не страдает бессонницей и не прибегает к снотворному. Даже возбужденное состояние ему не помеха. То же самое произошло и с Генри. Ночные события доконали его. Оставшихся сил хватило только на то, чтобы стянуть с себя гидрокостюм. Стоило ему вытянуться на кушетке, как сон смежил веки, заставив отключиться от всего окружающего.

Проснулся он от близкого скрипа и, подняв голову, тут же сел. На соседней койке, зевая, ворочался Барнер — Джек Барнер собственной персоной!

— Ты?! Здесь? — Генри протирал глаза. Он ничего не понимал.

— А ты не рад? — журналист приветственно помахал ладонью. — Лучше бы, конечно, мы встретились в другом месте, но в конце концов и здесь не столь уж плохо.

Вид у журналиста был незавидный: полуоторванный ворот рубахи, недостающие пуговицы и густая синева под левым глазом. Однако вопреки всему Барнер жизнерадостно улыбался.

— Здоров же ты спать! Я думал, хоть бомбы тебя разбудят… Между прочим, только что заглядывал стюард, спрашивал, будем ли мы ужинать. Так будем или нет?

— Ужинать?.. — Генри ладонями протер лицо. — Подожди! Ты сказал о каких-то бомбах! Или я ослышался?

— Да нет. Со слухом у тебя полный порядок, — Барнер уселся, скрестив ноги по-турецки. — Они пустили в ход бомбы. Часа три назад. Помнишь, Стоксон говорил о гантелеобразной форме косяка? Так вот, Торес решил перерубить эту перемычку и попытаться выловить одно из полушарий с помощью сетей. Своеобразная лоботомия…

— Выловить? — Генри растерянно оглядел комнату. — Но они же убьют их таким образом!

— С чего ты взял?

— Я не уверен, но может случиться и так. Если это единый большой мозг… — Генри в волнении сжал собственное запястье. — Ты знаешь, что Стоксон сообщил о нас военным?

— Выбрось это из головы, малыш. Стоксон может хитрить, но он никогда не предаст. Ему пришлось вмешаться, потому что речь зашла о глубинных бомбах. Ни он, ни я не знали, когда вы вернетесь, и он сообщил капитану, что двое водолазов находятся в воде. Все вышло слишком уж неожиданно. И я считаю, что Сток поступил правильно. Если бы он этого не сделал, от вас осталось бы одно мокрое место.

Генри кивнул.

— Теперь мне понятно. Он не назвал наших имен.

— Это единственное, что он мог для вас сделать.

— Но Кид… С ним что-то случилось! — вскочив с кушетки, Генри нервно заходил по каюте. — А все это чертово погружение! Если бы я мог только предполагать, что все так произойдет!

— Не переживай, малыш, — Барнер загадочно хмыкнул. — В конце концов, Кид сам виноват. Взбалмошный капризный тип!

— О чем ты говоришь, Джек! — Генри потрясенно уставился на журналиста. — Он ведь был твоим другом!

— Почему был? Он им и остался. Кстати, тебе от него привет. Сейчас он на «Веге» и, должно быть, все еще сходит с ума от новости, что ты жив. Он ведь тоже клял себя за эту вылазку.

— Жив!.. Кид жив! — Генри в волнении пристукнул кулаком по собственному бедру. — А я-то чего только не передумал. Все обернулось так странно… — он неожиданно взглянул на Барнера. — А тебя кто так разукрасил?

— Завидная логика, — журналист рассмеялся. — Ладно, придется рассказать все по порядку. Но для начала сядь и не мельтеши перед глазами.

Генри послушался, и Джек неспешно повел рассказ.

Начал он с главного — о Киде. Иначе бы Генри просто не выдержал. К счастью, худшие предположения не оправдались. Подводник остался цел и невредим, и более того умудрился вернуться на судно до того, как обнаружили его отсутствие. В тот первый момент, когда он потерял Генри из виду, Кид находился в полной уверенности, что их атакуют. Никогда ничего подобного он не испытывал. Он оказался в окружении рыб — настолько плотном, что у него мелькнула мысль о карцере. Всюду, куда он ни оборачивался, взор натыкался на серебристую живую стену. А чуть позже Кид сообразил, что тонет. Происходило что-то невероятное. Уши закладывало, ему приходилось то и дело продуваться. Руками и ластами он судорожно выгребал наверх, но глубиномер упрямо показывал на продолжающееся погружение. Мрак становился все более густым, а световой зайчик на циферблате лениво переползал с одной отметки на другую. Если Генри помнит, они находились на смехотворно малой глубине, почти у поверхности. Тем не менее битых пять минут Кид, как заправский пловец-спринтер, прорывался наверх, к воздуху. По его словам, рыбы совершили с водой какой-то фокус. Они превратили ее в текучее масло, и в этом самом масле Кид не мог продвинуться ни на сантиметр. На глубине примерно сорока метров он совсем обезумел и ринулся вниз. Он и сам не понимал, зачем это делает и кого пытается перехитрить. Трюк не удался, мрак стал совершенно непроглядным, а световое пятно на глубиномере пересекло шестидесятиметровую отметку. Вот тогда-то он ощутил настоящий страх. Возможности акваланга ограничивались ста двадцатью метрами, но ограниченный запас воздуха, необходимость делать декомпрессионные остановки при всплытии превращали и этот предел в нечто недопустимое.

Муки его прекратились внезапно. В очередной раз взглянув на циферблат, он с удивлением обнаружил, что постепенно всплывает. А когда вода просветлела, понял, что живого чешуйчатого плена больше нет. Его отпустили, наказав за содеянное. Казнь была отменена в последнюю минуту. Сумев собраться с мыслями и сориентировавшись, Кид взял курс на «Вегу». Вскоре он уже был там и ему удалось подняться на борт незамеченным. Сообщив о погружении, Стоксон не упомянул имен. Никто из коллег-ныряльщиков также не собирался выдавать Кида. Словом, для этого счастливца все обошлось наилучшим образом.

А вот Барнеру отвертеться не удалось. Ему досталось и от старшины, и от капитана. А когда в ответ на глубинные взрывы Джек устроил демонстрацию протеста, его попросту забрали с «Веги». Прислать за скандалистом катер Торесу было нетрудно.

— Значит, ты тоже виделся с командующим эскадрой?

— Еще бы! Напыщенный индюк — вот кто он такой.

— А мне он показался человеком неглупым.

— Эффект красивой фразы!.. Это сбивает с толку многих, так что не обольщайся на его счет.

— Кажется, начинаю догадываться, откуда этот синяк.

— Верно. Когда я срываюсь, я срываюсь до конца. Сегодня досталось всем — и Торесу, и его помощникам, и нашему с тобой надсмотрщику.

— А в конце концов и тебе.

— Чепуха, — Барнер прикоснулся пальцами к синяку и ойкнул. — Ты бы поглядел, как я с ним схватился. Я говорю о нашем великане-надсмотрщике. Со стороны это был, наверное, цирк. Таких, как я, ему нужен минимум десяток. Детина ростом под потолок, каждый кулак, как голова ребенка, в общем, этакий Примо Карнера без перчаток. Ну да ты с ним еще увидишься…

Слова Барнера оказались пророческими. Не успел он договорить фразу, как дверь отворилась и в каюту заглянул морской пехотинец. Едва взглянув на него, Генри понял, что журналист нисколько не преувеличивал. Даже Кид выглядел рядом с этой горой мускулов замухрышкой.

— Так как насчет ужина? — вошедший окинул их колючим взором.

— А ты разве не прихватил его с собой?

Фыркнув, военный вышел. Барнер с видом победителя обернулся к Генри.

— Только так с ними и нужно!

— Неужели ты и впрямь дрался с этим слоном? Не понимаю…

Барнер самодовольно улыбнулся.

— Я напал первым! И даже успел дважды ударить. Уж не помню, куда я попал, но поверь мне, это были удары в цель.

— Хорошо, но что же делать теперь? Мы оба под замком, и мне это очень не нравится.

— Согласен, приятного мало, — журналист беспечно кивнул. — И потому первое, что мы предпримем, это плотно поужинаем. Сытый взгляд на события существенно отличается от голодного.

— Но если произойдет что-нибудь важное? Мы ведь ничего не узнаем!

— Ты хочешь, чтобы я снова завелся? — Барнер пожал плечами. — Нет уж, уволь. С меня достаточно и одного синяка. Хочешь знать, что я чувствую? Зависть. Черную зависть.

Генри недоуменно приподнял брови.

— Поясню. Вы с Кидом поставили меня в идиотское положение. По долгу службы я любопытен, но так уж вышло, что из нас троих я единственный, кто не ощутил силу рыбьего разума.

— И ты переживаешь по этому поводу?

— Не то слово. Я в бешенстве! После того, как Кид описал свои злоключения, я не нахожу себе места. Это как шило в одном месте. Э-э, да разве ты поймешь!..

В каюту вошел стюард с подносом. Следом заглянул бритоголовый охранник. Покосившись в его сторону, Барнер со вздохом приблизился к столу.

— Впрочем, может, хоть это меня успокоит? — он сорвал с блюда салфетку, шумно втянул носом воздух. Удрученно констатировал: — Конечно. Так я и думал. Яд — и довольно сильный.

Охранник у двери что-то буркнуло себе под нос. Барнер немедленно обернулся к Генри.

— Садись же! Он желает нам приятного аппетита…

Крупная черная муха бродила по потолку. Возможно, она решилась пересечь его из конца в конец, но, не располагая компасом и картой, то и дело сбивалась с пути, петляя и возвращаясь на исходный рубеж. И все же путешествие пешком, по-видимому, доставляло ей удовольствие. Останавливаясь, она счастливо потирала лапки. Жизнь была чудесна, просторы манили и радовали. И разве не подвиг — отказаться от крыльев, как некогда Икар отказался от ног? Самоотречение, даже самое бессмысленное, всегда подвиг!..

Лежа на кушетках, они лениво следили за успехами насекомого. Длилось это уже добрых полчаса, и Генри чувствовал, что потихоньку начинает ненавидеть муху. Она отвлекала от мыслей — и без того бледных и скучных.

— Всех понимаю — жуков, червей, пауков, — забормотал Барнер. — Даже комаров! Они-то знают, на что идут и чем могут заплатить. Но только не мух! Безмозглые создания! Мелькают, снуют — и все без смысла.

— А какой смысл у комара?

— Ну, не скажи! Комар сполна платит за чужую кровь. Все-таки собственная жизнь — не шутка! Он рискует — и одним этим заслуживает уважения. А вот мухи… — Барнер привстал, держа в руках полотенце. — Их и убивать-то противно.

Он взмахнул импровизированным орудием. Муха исчезла. Поглядев на Генри, журналист невесело рассмеялся.

— Честно говоря, ненавижу режиссеров, помешанных на натурализме. Лазейка для бездарей с претензиями.

— Это ты к чему?

— Да просто так. Отчего-то вспомнилось. Представь: таких же мух или тараканов кто-нибудь медленно давит пальцем. А то еще хуже — рубят головы петухам или стреляют из ружей по собакам. Никогда не видел подобных киношедевров?

Генри покачал головой.

— Счастливец! — Барнер снова улегся на кушетку. — А я вот насмотрелся. Так сказать, чреватое любопытство. Хотел понять, для чего это делается.

— И понял?

— Нет, но понял другое. Смерть животных и насекомых — это авангард и экзотика. Сам же человек — давно за рамками натурализма. То есть, к сковыриванию прыщей и испражнению на экране нам, вероятно, еще предстоит попривыкнуть, но убийство мы давно прошли. Настолько давно, что иного кинотворчества у нас практически не осталось. Смерть гуманоидов — это норма, обязательный атрибут любого сериала. Остренький пустячок, как приправа к салату. — Барнер печально усмехнулся. — А помнишь, был такой фильм «Тарзан»? Пожалуй, взглянуть на него сегодняшним зрением ужаснешься. Сколько животных там поубивали, жуть!

— Нравы были иные.

— Верно. Тогда это никого не шокировало. — Барнер язвительно провозгласил: — Эволюция, мой друг! От животного к человеку!

Генри озабоченно потер виски.

— А может быть, все к лучшему? Как ни крути, мы отходим от привычного эгоцентризма, если начинаем жалеть бегемотов и обезьян.

— Чушь! Никого мы не начинаем жалеть. Просто окончательно перестали уважать самих себя, сопоставили наконец животный мир и человека, сделав вывод, что звери невинны и потому достойны некоторого сочувствия, а вот человек — тот тысячу раз заслуживает наказания! Он может даже еще не родиться, но он уже обречен на зло, которое ему суждено вершить. Мы обременены разумом, и по одной этой причине наше место на скамье подсудимых. Только осмысленное зло является злом. Львы, волки и тигры грызутся, мы же смакуем! Слышишь, Генри, сма-ку-ем! Процесс смакования мы довели до невероятных форм. Умнейшие представители рода человеческого без устали предостерегают нас, а мы даже их не слышим! Сам Господь Бог бессилен! Одну за другой ниспослал на землю три религии — и что толку? Мы прем и прем вперед, как обезумевшее стадо. Да и вперед ли? — Барнер в раздражении махнул рукой.

— Прекрасная речь, — похвалил Генри. — Ты в самом деле так думаешь?

— Не знаю. Можешь считать это экспромтом, произнесенным в запальчивости.

— Ну, а что ты думаешь насчет косяка?

— А что я могу думать? — Барнер живо перевернулся на бок и подпер щеку ладонью. — Ты о нем должен знать больше. Как-никак дважды сталкивался лоб в лоб. Я же маленький человек и даже не способен совершить такого пустяка, как поднять бунт на флагмане и вздернуть Тореса на рее. Да и почему, черт возьми, нашим рыбкам самим не позаботиться о себе? Если они действительно представляют собой разум, отчего не сообразят, что к чему? В конце концов, стоит им рассыпаться в стороны, и Торес окажется с носом. Ищи-свищи ветра в поле!

— Но это будет равносильно самоубийству. Сами по себе рыбы не располагают разумом. Их сила в единстве.

— Тогда почему бы им не наказать Тореса? Могли же они сделать это с Кидом! А касатки, а вертолеты? Не идеализируй их, Генри. Они уже знакомы с основами самозащиты, и я совершенно не понимаю нынешнего их бездействия.

— Мы не понимаем еще многого. Вспомни, того же Кида они выпустили, как только он по-настоящему испугался.

— Рыбы-телепаты, — Барнер хмыкнул. — Стало быть, они все-таки в состоянии понимать нас? Но отчего бы им не установить с людьми более тесный контакт? За ними следят сотни глаз, и целая армия операторов была бы счастлива зафиксировать хоть что-нибудь, отдаленно напоминающее разумный отклик.

— Ты подходишь к этому явлению с точки зрения человеческих мерок.

— Наверное, но иных у меня нет.

— Возможно, ты прав, но не забывай, у эскадры иная задача. Сомневаюсь, что Тореса вообще интересуют успешные контакты. А кроме того, я далеко не уверен, что мы поймем рыбью логику. Слишком уж мало общего. Они лишены языка и плохо видят, зато прекрасно ощущают электромагнитные поля. Нашим мыслям будет непросто соприкоснуться. Возможно, состояние ужаса и предчувствие надвигающейся опасности — то немногое, что нас роднит. Пример с Кидом — лишнее тому подтверждение.

Журналист внимательно вгляделся в лицо Генри.

— Может быть, я ошибаюсь, но то, о чем ты не договаривал раньше, все еще остается в силе, — Барнер помолчал. — Вероятно, ты даже в состоянии сформулировать ЭТО. Или я по-прежнему не прав?

Закрыв глаза, Генри прислушался к себе. Медленно покачал головой.

— Я до сих пор не знаю, что ЭТО. Иногда мне кажется, что я чувствую их… На расстоянии. И чаще всего это похоже на тревожное ожидание. Я даже словно вижу наши корабли со стороны, но это так зыбко и мимолетно… Скорее ты будешь прав, если не поверишь мне вовсе. Я и сам склонен списывать все на разгулявшееся воображение. Ни одного ясного и убедительного доказательства.

Барнер пошарил по карманам и достал сигареты.

— Если бы я не беседовал вчера с Кидом, я знал бы, что посоветовать тебе. Но вся беда в том, что и Кид ощутил НЕЧТО. Его рассказ и есть то самое недостающее доказательство. Разумны они или неразумны, но они способны на многое.

Поднявшись, журналист приблизился к двери и требовательно постучал. Обернувшись к Генри, пояснил:

— Даже в худших из тюрем узникам положены прогулки на свежем воздухе. Надеюсь, ты присоединишься ко мне?

Генри было плохо. Он стоял, перегнувшись через планшир, и часто дышал. Волна за волной судороги пробегали по телу, и где-то в затылке разгорался болезненный огонь. А прелюдия была такова. Торес действительно сменил тактику. От ожидания он перешел к действиям. Операция по отлову косяка началась еще на рассвете, и, потеснившись, крейсера уступили место траулерам. Тогда-то рыбы и оборвали один из тралов. Это было что-то вроде живого тарана, пробившего ячеистую паутину. Лебедки с системой блоков на рыболовном судне мгновенно вышли из строя. Операцию приостановили. Подводный противник впервые продемонстрировал силу, и сила эта внушала серьезные опасения. Катер, спущенный с поврежденного траулера, не сумел сдвинуться с места, а едва двигатель заглушили, как люди ощутили могучий рывок, и несчастная посудина чудом не затонула, отброшенная назад, к траулеру. Именно после этого инцидента Торес и пустил в ход глубинные бомбы. «Лоботомия» была произведена по всем правилам хирургии, и, соорудив что-то вроде гигантского кармана, рыболовецкие суда повели меньший из косяков к берегу. Решено было идти полным ходом в Лоди, на военно-морскую базу. Окруженные железным кольцом боевых кораблей, траулеры тянули за собой отяжелевшие сети. Позволить «разрубленному» косяку воссоединиться не входило в планы командующего. Несмотря на поздний час, свободная от вахты команда не покидала палубы. Дневные события взбудоражили людей. Никто не хотел спать, и главным развлечением вечера стала рыбная ловля. Наживкой не пользовались. Вода кипела от рыбьих тел, и все, что требовалось от разохотившихся моряков, это удачно подсечь дрожащую леску. В то самое время, когда их выпустили на прогулку, у Генри и случился первый приступ. Один из рыбаков, вытащив из воды тридцатисантиметровую сельдь, небрежно швырнул ее на палубу.

— Трепыхается, зараза!

Тяжелый каблук размозжил рыбью голову, и тотчас взрыв боли обрушился на Генри. Стиснув ладонями виски, он тщетно пытался сообразить, что же с ним творится. Увы, это было лишь началом. Через пару минут его скрутило с новой силой. Потоками расплавленной магмы боль стекалась к нему со всех сторон. Он превратился в озеро, вбирающее чужое страдание. Барнер в растерянности суетился рядом. Он ничем не мог помочь Генри.

Завершилось все тем, что их препроводили обратно в каюту. Находящийся на грани обморока, Генри так и не понял, очутился ли он на койке самостоятельно или благодаря заботам журналиста. Явь ускользала, и лихорадочные видения проплывали перед его мутнеющим взором. Он снова барахтался в черной беспросветной глубине. Понятий «верха» и «низа» не существовало. Куда бы он ни двигался, всюду была вода. В панике Генри крутился на месте, с ужасом сознавая, что воздух в баллонах вот-вот кончится. А когда это случилось, он выплюнул загубник и неожиданно ощутил облегчение. Его посетило внезапное озарение! Водой можно было дышать!.. Он совершал один вздох за другим, и вода проникала в грудь покойно и сладостно. Все его боли прошли, и только голова еще слегка кружилась. Продолжая вдыхать воду, Генри искренне недоумевал, почему люди не открыли такой простой вещи до него. Насколько бы облегчилась их жизнь. Мир ихтиандров — как это было бы здорово!..

— Проснись же, Генри! Ты слышишь меня?

Водная мгла просветлела, видения смешались и осыпались пушистыми хлопьями. Открыв глаза, Генри увидел Барнера и Кида. Последний сидел на стуле совершенно мокрый, в тесно облепившей тело одежде. Вода стекала по его лицу, а у ног скопилась порядочных размеров лужа.

— Кид?! Как ты очутился здесь? Тебя тоже задержали? — Генри порывисто ухватил водолаза за кисть.

— Не все сразу, малыш, — Кид отечески похлопал его по руке.

— Он с «Веги»! — выпалил Барнер. — Представляешь? Вплавь, без ласт и акваланга! Сумел взобраться на флагман да еще приласкал нашего славного Карнеру!

— Не знаю уж, как там его зовут, но парень явно был против того, чтобы я повидал вас.

— Услади мой слух, Кид! Расскажи еще раз, как ты его уложил? — Барнер в возбуждении пощупал свой синяк. — Правой в пах, не так ли?

— Ты считаешь меня таким недомерком?

— Да нет же, Кид! Но при его росте… Честное слово, не могу себе представить!

— Все очень просто, Джек. Я попросил его сесть, а уж потом познакомил его со своим кулаком…

— Подожди, Джек! — Генри ошеломленно взглянул на Кида. — Как вплавь? Мы же идем полным ходом! Я и сейчас чувствую!..

— А ты не понял? — Кид устало улыбнулся. — Это ОНИ помогли мне. Не скажу, что это было совсем уж плевое дело, но все-таки я добрался сюда.

— Чудеса! — Барнер присвистнул. — Чтоб меня сожрала акула!.. Нет-нет, ребятки, не обращайте на меня внимания. Это всего-навсего зависть. Черная, но не злая. Мне надо походить, успокоиться…

— Значит, ты окончательно поверил в них? — тихо спросил Генри.

— Больше, чем поверил. Да ты и сам знаешь, как это бывает. — Кид вздохнул. — По крайней мере, одного сеанса мне вполне хватило, и теперь… Теперь я на ИХ стороне. Собственно говоря, потому я и здесь.

— Господи! Чтоб я лопнул!..

— Да сядь же ты, Джек! Сколько можно дергаться!

— Тебе легко говорить! А каково мне?

— Не волнуйся. Если тебе мало впечатлений, сегодня ты их получишь в избытке.

— Мы совершим побег?

— Хуже, — глаза Кида весело заблестели. — Мы навестим Тореса, командующего эскадрой.

— Что?! Ты свихнулся, Кид!

— Ничуть. У нас найдется, о чем поговорить с этим полководцем. Это во-первых…

— А во-вторых?

— А во-вторых, ты наконец-то успокоишь свой журналистский зуд.

— Черт побери! Но это же совсем другая история! То, что ты предлагаешь — сумасшествие!

— Может быть, но у меня нет другого выхода.

— Как тебя понимать?

Кид удивленно посмотрел на журналиста. Насупившись, опустил голову.

— Не знаю. Честное слово, не знаю. Но я должен помочь ИМ.

— Если ты считаешь, что так надо, я готов присоединиться, — медленно проговорил Генри. — Когда мы начнем?

— Чем скорее, тем лучше.

Барнер безмолвно переводил взгляд с одного на другого.

— Дело в том, что Торес не ждет нас, — Кид тряхнул головой. — Немного сноровки, и он даст отбой траулерам. А большего нам и не нужно.

— Ребятки, погодите! — Барнер успокаивающе поднял руки. — Ради Бога, не так быстро! Давайте обсудим все подробно.

— Время, Джек. Мы не можем ждать. Рано или поздно охранник очнется или кто-нибудь хватится его. Главное наше оружие — неожиданность.

— Но я должен понять, черт возьми! Что с вами произошло, и о чем вы тут толкуете? О телепатии, о чем-то другом? Каким образом косяк управляет вами?

— Он не управляет, он… — Кид беспомощно пожал плечами. — Я не знаю, как это объяснить. Генри, может быть, ты сумеешь?

— Он уже как-то пробовал, — Барнер нервно усмехнулся. — Впрочем, возможно, попробует еще раз?

— Возможно, — Генри посмотрел ему прямо в глаза. — Понимай, как хочешь, Джек, но мы породнились с НИМИ. Да, да, это сильнее нас!.. Наверное, я говорю чушь, но иного предложить не могу. Если косяк — единое целое, то вероятно, существуют какие-то поля, которые способствуют подобному единению. И теперь мне кажется, что в определенной степени ЭТО перенеслось и на нас. Ослабленно, неполно, но… Словом, мы стали частью гигантского разума, и ЕГО боль отчасти стала нашей.

— И тогда, на палубе, во время рыбной ловли?..

— Да, я терял сознание именно по этой причине. Впрочем, было кое-что и другое. Еще до того, как ОНИ остановились. Что-то вроде чувства раздвоенности. Иногда во сне, иногда наяву. Это настолько напоминало бред, что я не решался поделиться с вами. Мне казалось, что я плыву. Да, да! Плыву!.. Мышцы мои напрягались, и вместо каюты я начинал видеть воду. И не только видеть. Я испытывал то, чему нет аналога в человеческой речи. Я в самом деле чувствовал ИХ близость. Чувствую и сейчас.

— А когда погружаешься в воду, — добавил Кид, — все усиливается в десятки раз.

— Это усиливается и со временем.

— Но после того случая с акулами ты преспокойно жил в городе! возразил Барнер. — Сколько времени прошло!

— Насчет спокойствия ты ошибаешься. Кроме того, мне было не до НИХ, ты это помнишь. Я отбивался от прессы и я пытался заставить себя забыть о случившемся.

— Но в конце концов все-таки согласился на встречу со мной.

— Верно, согласился…

— Мы теряем время, — напомнил Кид. — Если дело удастся провернуть сейчас, за ночь косяк отойдет на безопасное расстояние.

— А что помешает Торесу повторить операцию?

— Второй раз ОНИ этого не допустят.

Барнер одарил Кида странным взглядом. Водолаз с усмешкой обернулся к Генри.

— Надо понимать так, что он отправляется с нами.

Гигантским колпаком ночь опустилась на океан. Выбравшись на палубу, они смогли разглядеть лишь огни движущихся вдалеке кораблей. Флагманский крейсер шел почти бесшумно. Лишь внизу за кормой, вспененная гигантским винтом, бурлила вода, и где-то на баке вполголоса и сонно переругивалась вахта.

Первым делом они затащили великана-охранника в каюту, на всякий случай стянули ремнем руки и ноги. Вновь оказавшись на палубе, некоторое время стояли, прислушиваясь. На первый взгляд все казалось спокойным, и, стараясь не нарушать тишины, заговорщики двинулись вдоль борта.

— Третья дверь, — шепнул Барнер. — Потом вниз по лестнице и в коридор. Но там часовые.

Кид приостановился.

— Часовые, говоришь? — поколебавшись, он вытащил широкий водолазный нож. — Что ж… Придется использовать тактику устрашения.

— Кид! — Барнер схватил его за рукав. — Может быть, повернем назад? Пока не поздно?

— Нет, — Кид покачал головой. — Мы пойдем вперед. Пока действительно не стало поздно.

— Генри? — словно ища поддержки, журналист обернулся.

— Я иду с ним.

Некоторое время Барнер размышлял.

— О'кэй, парни. Вы знаете, на что идете. Наверное, я осел, но отвечать за все нам придется вместе.

После сумрачной, залитой мглой палубы коридор показался им более надежным местом. Впрочем, ночные плафоны давали света ровно столько, чтобы не спотыкаться на каждом шагу. Часовых они так и не встретили, добравшись беспрепятственно до обшитых сверкающей бронзой дверей.

— Вы уверены, что это здесь? — Кид в сомнении поскреб затылок.

— Да, но… Днем здесь были часовые. Двое или трое.

— Странно, — водолаз взялся за металлическую ручку. — Хотя, с другой стороны, все мы люди и все хотим спать.

— Кид! — Генри попытался предостеречь друга, но дверь уже открылась. Переступив через порог, водолаз озадаченно посмотрел на них.

— Вы что-нибудь понимаете? — шепнул он. — С каких это пор подобные двери оставляют незапертыми?

Порывисто шагнув вперед, Генри схватил Кида за рукав.

— Тут что-то нечисто! Это западня, Кид!

Предупреждение его запоздало. Свет под потолком ослепительно вспыхнул, и знакомый рокочущий голос насмешливо поприветствовал заговорщиков:

— Входите же! Разве вы не желали побеседовать со мной?

Закинув ногу на ногу, в кресле перед ними сидел Торес. Молчаливой шеренгой, с автоматическими винтовками наперевес, вдоль стены выстроились морские пехотинцы.

— И не устраивайте, пожалуйста, беготни. В коридоре еще около десятка человек, — Торес не без самодовольства потер ладони. — Вы не заставили себя ждать, господа. И хотя сон мой прерван, я намерен простить это вторжение. В конце концов, мы и без того спим слишком много. Чуть ли не треть всей жизни. Я нахожу это чудовищным. Почти таким же чудовищным, как ваш нож, мистер Кид. Спрячьте его. Иначе мои молодцы попросту его отберут.

— Пусть попробуют, — водолаз угрожающе шевельнул плечом.

— Бросьте, — Торес поморщился. — Нож против штыков — ничто. Так что умейте проигрывать.

— Он прав, — журналист оправился от потрясения первым. Успокаивающе коснувшись руки Кида, обратился к Торесу: — А я и не догадывался, что вы можете упасть так низко. У вас электронное подслушивание или вы подсылаете под чужие двери своих наушников?

— Вы напрасно думаете о падении, — Торес и не думал обижаться. — В некотором роде мы работаем и на разведку, а там подобные методы никогда не считались зазорными.

— Хорошо. Оставим эту скользкую деталь в стороне, — Барнер кивнул. Но если вы слышали нашу беседу, стало быть, вы в курсе всех подробностей. И я вправе спросить, возможен ли между нами диалог?

— А вы нетерпеливы, мистер Барнер, — Торес улыбнулся. — Вы берете быка за рога, хотя в вашем положении…

— У нас прекрасное положение! — прорычал Кид. — Вы даже понятия не имеете, насколько прекрасное! Лучшее, что вы могли бы сделать, это согласиться с нашим требованием — дать отбой траулерам. Косяк должен воссоединиться.

— А если этого не произойдет? — мягко спросил Торес. — Что произойдет тогда?

— Вы крупно пожалеете об этом!

— Прекрасно вас понимаю, — Торес одобрительно покачал головой. — Вы пытаетесь оказать на меня давление, не имея на руках ничего. То есть почти ничего. И не скрою от вас, такая игра вызывает уважение. Но… Не следует забывать, что блеф не всегда приводит к удаче.

— Мы не блефуем!

— Что же вы в таком случае делаете? Все козыри, сколько их есть, целиком и полностью в моих руках.

— Один все-таки есть и у нас, — спокойно заявил Барнер. — И вы догадываетесь о нем. Иначе не устраивали бы этот спектакль. В самом деле, кто мы для вас? Мелочь. Однако, как вы справедливо заметили, вы вынуждены были прервать свой драгоценный сон и заняться нами. Стало быть, этому есть причина.

— Я не знаю ее, — сухо произнес Торес.

— Но вы знаете, должно быть, что Кид пробрался сюда вплавь. В состоянии ли это сделать обыкновенный человек? Можете не отвечать. Вы опасаетесь, что нечто может помешать вашим намерениям осуществиться, и вы недалеки от истины. Появление на флагмане Кида — довод достаточно веский. Вы не согласны со мной?

— С вами нет, — Торес уже не улыбался. — Это должны были бы говорить не вы, а ваши друзья. Они, а не вы, спускались под воду. Цена вашему красноречию — ломаный грош.

— Вы хотите, чтобы говорили мы? — Генри покосился на водолаза. — Мы скажем то же самое. Если человек в состоянии делать то, что проделал Кид, вам следует его опасаться.

— А вы можете повторить его подвиг?

— Думаю, что да.

— Мы убедили вас? — Барнер шагнул вперед. — Может быть, диалог все-таки состоится? Поверьте, мы не сторонники насилия.

— Насилия? — медленно повторил Торес. Взор его цепко обежал всех троих. — Хорошо, поговорим. И если можно, я начну с вопросов. Что мешает косяку рассеяться по океану? Разве мы могли бы помешать этому?

— Вы сами знаете ответ. Они не могут распасться. В единстве их жизнь.

— Разумная жизнь, — добавил Генри.

— Значит, вы полагаете, что косяк — это гигантский разум? Так вас прикажете понимать? Зачем же понадобилось это странное деление?

— Разве не вы сами ожидали от них какой-либо реакции? Возможно, таким образом они откликнулись на ваши сигналы.

— Это лишь ваше объяснение!

— Правильно. Мы тоже знаем не все.

— Хорошо. С этим можно и повременить. Более существенно другое, Торес прикрыл рукой глаза. — Если это разум, он должен быть способен к сопротивлению. Не так ли?

— Они пробуют сопротивляться. Вспомните акул и порванные сети.

— Я ни на минуту не забываю об этом. Как не забываю о пропавших вертолетах и вчерашнем катере.

— Вот видите!

— Нет! Я ничего не вижу! Ровным счетом ничего!.. Подобное проявление силы — ничтожно. Разум обязан защищать себя более действенно. Если он в состоянии разрушать, он ДОЛЖЕН разрушать. И если они этого не делают, значит и выводы ваши поспешны.

— Не равняйте их с людьми. Это совершенно иная жизнь!

— В самом деле?.. Ладно, даже если и так, то скажите мне, пожалуйста, на кого я, представитель людей, должен держать равнение? На эту вашу иную жизнь? Но чего ради? Я знать не знаю, чего хочет этот косяк! Если разумом здесь не пахнет, мы зря спорим. А если косяк разумен, то разве это не обостряет ситуацию? Вы сами упомянули об акулах и порванных сетях. Намекнули на загадочные возможности вашего приятеля. Значит, этот разум при желании может быть и зубастым?

— Только не надо пробуждать в них подобное желание!

— Почему же? Если природа наделила их способностями к самозащите, пусть защищаются. Это вполне закономерно. И вам в таком случае не следует вмешиваться. При необходимости они сумеют постоять за себя сами.

— Значит, вы провоцируете их! — выпалил Генри.

— Совершенно верно. И что из этого следует?

— Но вы должны пересмотреть свое решение! Вы совершаете чудовищную ошибку!

— Если я что-то и должен кому-нибудь, то уж во всяком случае не вашему подводному разуму. Я уже сказал: я представитель рода человеческого и в первую очередь ответственен перед людьми. А ошибки, что ж… От них никто не застрахован. В конце концов вся наша жизнь — сплошная ошибка.

— Но то, что вы пытаетесь сделать, жестоко!

— В такую уж эпоху мы живем, — Торес вздохнул. — Все, что нам остается, это действовать в соответствии с требованиями эпохи.

— Но мы живем не в эпоху истребления!

— Правда? — Торес насмешливо улыбнулся. — А в какую, осмелюсь вас спросить? Назовите мне день в истории Земли, когда бы не пролилось ни единой капли крови, не прозвучало бы ни единого выстрела. Увы, вам не найти такого дня. Мы хищники, и незачем открещиваться от столь очевидного факта. Мы и самих-то себя едва терпим на этой планете, чего уж говорить об иных формах жизни! Возьмем тот же косяк. Вы можете гарантировать его вечное дружелюбие? Уверен, что нет. А можете ли вы обещать, что завтра или послезавтра мы не будем иметь дело с десятками и сотнями подобных косяков? Или вы готовы отказаться от рыбы на вашем столе? То есть вы, трое, может быть, и да, но абсолютное большинство вас не поддержит. Когда речь заходит о хлебе насущном, человечество преспокойно забывает о своей многовековой культуре. Вся эта фантастическая белиберда об иноконтактах радует воображение лишь в сытом состоянии, но в сущности нам плевать на всех и на все. Жизнь не изменится от того, что в музеях прибавится чучел, а в Красной книге страниц. Мы сожалеем, но не останавливаемся. Такова наша эпоха, таковы мы с вами.

— Довольно смелое толкование. Вы беретесь судить о необъятном.

— Не могу согласиться. Мир тесен — это сказал не я. И он действительно тесен. Объять необъятное оказалось для нас сущим пустяком.

— Смотря какие объятия подразумевать, — Барнер хмыкнул.

— Все равно какие. Даже приверженцам мнимой справедливости необходимо место под солнцем. И неразумно забывать, что место это было расчищено стрелами и копьями. Человеческая совесть надежно укрыта щитом и доспехами. Только там ей уютно и тепло. Без них она обречена на гибель, хотя ей кажется, что это не так. Эгоизм — вот, что правит миром. Не я выдумал это слово, но мне приходится признать, что все наше существование подчинено ему. А симбиоз — вещь зыбкая и сомнительная. Особенно когда дело касается иного разума.

— М-да… Вас непросто слушать. Но убежденность еще не свидетельствует о правоте. И отчего-то вы говорите от имени большинства, в то время как даже здесь нас трое, а вы один. Ваше слово против нашего, и кому же отдать предпочтение?

— О! Это легко устранимо. Если желаете, можно пригласить Дэмпси с Ребелем. Уверяю вас, мы тут же уравняемся.

— Но допустите на минуту, что вы ошибаетесь! Как бы то ни было, мы тоже представители того самого человечества, о котором вы то и дело поминаете. И мы не разделяем ваших взглядов, что уже само по себе наталкивает на мысль о пользе сомнения.

— Я уже высказался по поводу ошибок. Они меня не пугают. А что касается вас и того факта, что вы вышли на уровень понимания этих существ, могу лишь посетовать на невозможность нашей совместной работы. Вы, конечно же, не примете моих предложений. А жаль. Сообща мы добились бы отменных результатов. Свой человек в тылу врага — это серьезная поддержка. В этом смысле люди — достаточно искушенное племя. Политика шпионажа насчитывает тысячелетия.

— Скверная политика! И вы правы, мы ее не поддержим, — Генри взволнованно расстегнул ворот.

— Вот видите, — Торес развел руками. — Как я и предполагал, с сотрудничеством у нас ничего не получится. Мы стоим на разных полюсах.

— Зачем же так категорично? — возразил Барнер. — В конечном счете все зависит от нас. Мы могли бы прийти к взаимопониманию, если бы постарались. Вы хотите покончить с косяком, мы в состоянии предложить кое-что получше.

— Возможно. Но у меня нет гарантий, что вы не поведете со мной двойную игру.

— Идите вы к дьяволу со своими гарантиями! — взорвался Кид. — Если уж на то пошло, то человечество никогда не располагало никакими гарантиями! Тем не менее оно выжило!

— Чушь! Гарантии были всегда. В лице мудрых и осторожных людей.

Барнер несдержанно фыркнул.

— Кажется, одного из таких людей я вижу сейчас перед собой. Боже мой, какое счастье!..

— Хватит! — Торес пристукнул ладонью по подлокотнику. — Я не намерен более тратить на вас время. Пожалуй, на этом и закончим нашу бесплодную беседу.

— Еще бы!.. — Барнеру не удалось договорить. Порывисто поднявшись, Торес раскатисто приказал:

— Сержант! Вызовите сюда Ребеля!

Один из пехотинцев покинул шеренгу и направился к двери. Он допустил промах — на короткий миг оказался между пленниками и штыками своих людей. Кид немедленно этим воспользовался, стремительно шагнув навстречу и взмахнув кулаком. Солдат рухнул, как подкошенный. А в следующее мгновение Кид бросился на Тореса. Шеренга пехотинцев тотчас же сломалась, но стрелять никто не решился. С устрашающим воплем Барнер кинулся на солдат, но его тут же сбили с ног. Генри был драчуном не лучше. Пригнувшись, он цепко ухватил ринувшегося на него пехотинца за талию. Опрокинувшись, они покатились по полу, силясь одолеть один другого. Киду также не удалось завершить свою акцию. Торес оказался проворнее, чем он ожидал. Выпрыгнув из кресла, адмирал швырнул под ноги нападавшему случайный стул. Короткого замешательства хватило, чтобы на Кида насели пехотинцы. Действуя кулаками и прикладами, его оттеснили к стене. Кид с рычанием отбивался. Скрестив на груди руки, Торес стоял чуть в стороне, с интересом наблюдая за схваткой. Впрочем, долго это продолжаться, конечно же, не могло. В конце концов отважных заговорщиков скрутили по рукам и ногам.

Повернув гудящую голову, Генри разглядел входящего Ребеля. Странно… Усатому офицеру приходилось идти сквозь багровый туман. Он и сам временами расплывался, исчезал вовсе и лишь через миг-другой вновь проявлялся из небытия. Колеблющимся призраком Ребель приблизился к адмиралу. Они о чем-то заговорили, и офицер почтительно склонил голову. С трудом пошевелившись, Генри перевел взгляд на товарищей. Джек лежал без сознания, Кид делал отчаянную попытку подняться. Кованые сапоги, хозяина которых Генри не мог рассмотреть все из-за того же плывущего по салону тумана, с ужасающей методичностью били водолаза под ребра. Футболист, забивающий мяч в никем не защищенные ворота… Генри ощутил обморочную тошноту. Голова его бессильно упала на мохнатый гостеприимный ковер, глаза закрылись.

Мысли лежащего отличны от мыслей движущегося. Их не подстегивает содрогание шагов, не подогревает жар сердца. Как правило, лежащий — уныл, глуп и холоден. Это не дефект человека, это дефект состояния. Даже процесс созерцания в лежачем положении — по обыкновению бесплоден. Пессимизм довлеет над оптимизмом, умиротворенность — над ожиданием. Радоваться и ликовать лежа — почти невозможно. Рано или поздно эмоциям суждено сбиться с шага, уподобиться несчастным улиткам.

Потолок. Иконостас двадцатого века. И не только двадцатого, но и девятнадцатого, восемнадцатого… Повторенный миллионы раз во всех точках планеты, молот удушающего пресса, замершего над головой. Господи! Зачем все это? Бесконечный вопрос кубической формы. Небесная глубь и свод каземата — в чем отличие? Да и есть ли оно? Прямодушие бетонной материи и недостижимая вязь облаков. Какая, в сущности, разница?..

Нечто решительное и злое внутри Генри величаво прошло вперед и, раздвинув плечом жалобно бормочущих просителей, вонзило в грунт мертвую точку. Приемный час был закончен, на скуку и лень объявлялся запрет. Вновь включилось осязание и слух. Голос Барнера, пойманный с полуфразы, начал записываться на истертую ленту бытия…

— …Брезент, господа! Всюду вульгарный брезент! Я не вижу ничего. Вероятно, палуба перед нашими иллюминаторами — лучшее место для просушки морского инвентаря. Но скорее всего, мы в Лоди. Судно уже час стоит неподвижно. Чувствуете? Даже не качает.

— Док, — угрюмо пробурчал Кид.

— Наконец-то! Первое теплое слово! А я уже решил, что вы дали обет молчания. Генри — тот, похоже, точно. Только полюбуйся на него! Полная отрешенность!

— Тебе-то что?

— Да нет, ничего. Только ведь скучно! В иллюминатор ни черта не разглядишь, да еще вы словно воды в рот набрали.

Хрипло прокашлявшись, Генри поднял голову. Опоясанный гипсовым каркасом, Кид лежал на койке. Журналист сидел за столом, уныло подперев подбородок рукой.

— Мы уже давно в Лоди? — спросил Генри.

— В Лоди? Если бы я знал!.. Я даже не уверен, что это действительно Лоди.

— Во всяком случае это порт, — определил Кид. — Подобный гул и лязг ни с чем не спутаешь.

— Тебе лучше знать…

— Нам надо выбраться отсюда, — Генри сел.

Кид внимательно взглянул на него.

— Ты тоже чувствуешь?

— Удушье… — Генри расстегнул ворот. — Так было и тогда, на палубе, когда вылавливали рыбу.

— Значит, ОНИ здесь, поблизости, — Барнер снова покосился в сторону иллюминатора и вполголоса ругнулся. — Выбраться бы, но как?

Зажмурившись, Генри пробормотал:

— Это действительно похоже на док. Воды очень мало, кругом бетон и железо… Черт! Как же здесь душно!

— Душно? — журналист приподнял левую бровь. — А ты, Кид, что на это скажешь?

— Только то, что он прав. Кругом в самом деле бетон. ОНИ задыхаются.

Барнер невесело усмехнулся.

— Давайте, кудесники, давайте! Поражайте и дальше старика Джека. Тем более, что после всего случившегося он поверит во что угодно.

— Мы должны что-нибудь предпринять.

— Что? Мы ведь уже пытались один раз.

— Если так будет продолжаться и дальше, ОНИ задохнутся.

— По крайней мере те, что находятся в доке. Основной косяк пока на свободе. Где-то там, — Кид неопределенно махнул рукой.

Держась за стену, Генри поднялся.

— Мы заперты, — напомнил ему Барнер. Генри будто и не слышал его. Медленно обернулся к Киду.

— Что там происходит? Зачем они это делают?

Кид не ответил.

— Торес сказал, что хочет спровоцировать косяк, — Генри в раздумье прошелся по каюте. Вернувшись к кушетке, снова присел. — Таким образом он развяжет себе руки. Реверанс общественному мнению.

— А мне-то казалось, что на общественное мнение ему плевать.

— Зачастую общественное мнение зависит от таких, как он. Что стоит военной цензуре взять в оборот издательства?

— Это слишком фантастично! Им не справиться с газетами.

— Ты уверен в этом?

— Тише! — Генри поднял руку. — Слышите?

Они прислушались.

— Катер, — предположил Барнер. — И где-то рядом кран.

— Нет, не то…

— Я… — начал было Кид и умолк. Судорожным движением Генри стиснул виски. Некоторое время все трое молчали.

— ОНИ пытаются обращаться к вам? — осторожно спросил Барнер. — Или это что-то другое?

— Не знаю, — Генри ладонями растер глаза. — Это странно… Трудно объяснить.

— Понимаю, — Барнер покачал головой. — В свое время я пробовал изучать китайский.

— Это совсем другое, — Генри поднял голову. — Нам никогда не понять ИХ. И дело не в сложности языка, дело в том, что это не наш язык — не английский, не китайский и не русский. Языки человечества предназначены только для людей. И то же самое можно сказать о всяком ином разуме.

— Но есть же и какие-то общие истины! Некие категории, претендующие на универсальность!

— Диады и монады, — усмехнулся Генри.

— Причем тут это?

— А притом, что язык человека условен. Набор косвенных понятий, не имеющий ни одного четкого определения, ни одной абсолютной истины.

— То есть?

— А что здесь неясного? Мы учим язык с самого рождения, запоминая условность за условностью. Нас не интересует ни этимология, ни первозданное значение слова. Мир обозначен удобными звукосочетания, и большего нам не надо. Понять чужую нацию возможно лишь потому, что она вовсе не чужая. В сущности это тот же словарь и те же глаголы. Наше миропонимание не меняется ни на йоту. Тем не менее, и там не все просто, а здесь… Здесь все другое. Движение, условия жизни, цели. Даже самые твердые наши монады — солнце, холод, разумная деятельность — могут превратиться в бессмысленную абстракцию. Если им неведом страх, значит неясны и угрозы. А если им не нужен партнер, то бесполезно предлагать и дружбу. Это не язык и не шифр. Это мировоззрение, которого мы лишены.

— Значит все попытки Тореса установить контакт — заранее были обречены на провал?

— Видимо, да. Тем более, что обращены они были вовсе не к косяку. Торес таким образом попросту подстраховывался. На всякий случай. От гнева того самого общественного мнения. Дескать, сделал все, что мог.

— Но разве не произошло деления косяка? Возможно, это и был ответ на все его запросы.

— И что с того? Никто ведь не расшифровал этот ответ. Так что будьте покойны, мистер Барнер! Мы их спросили, они нам ответили, и, ничего не поняв, мы хладнокровно взялись за выполнение задуманного. Уверен, что еще там, на материке, Торес знал, чем завершится экспедиция.

— В таком случае он редкостный негодяй. В конце концов он мог бы попытаться использовать косяк в военных целях. Ты помнишь, Генри, что тебе толковал Дэмпси? Секретное биологическое оружие! Почему бы нет? Это вполне в их духе.

— Не совсем, — Генри покачал головой. — Оружие оружию рознь. Одно дело — какие-нибудь микробы или опытный образец ракеты, и совсем другое косяк. Ни Торес, ни его коллеги не готовы к подобному явлению. Иной разум — это нечто новое, что требует специфического подхода. Но сколько времени займет подобный подход? Год, два, столетие? А если ничего вообще не выйдет? Или выйдет, но не у нас, а у кого-то из соседей? Не проще ли поступить жестко и решительно?

Взглянув на Генри, Кид стиснул зубы. Они поняли друг друга без слов. Услышал их мысленный диалог и Барнер.

— Но мы же совершенно бессильны! Это не тот противник, на которого можно подать в суд. Это военная машина! Люди, облеченные властью и попирающие законы!..

— Мы не собираемся воевать, есть и другие пути… — Кид не договорил. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. В проеме стояли Ребель с охранником.

— Ба! Какие люди! — Джек Барнер, засуетившись, подбежал к двери. Милости просим, сеньоры! Такая радость, просто глазам не верю!

Ребель недоуменно покосился на Барнера. До него еще не дошло, что над ним издеваются.

— Эй, Кид! Улыбнись же гостям! И ты, Генри! Не обращайте на них внимания, мистер Ребель. Издержки дурного воспитания, — журналист оживленно потирал руки. — Признайтесь, мистер Ребель, это ведь вы подслушивали нас в ту ночь?.. О! Мсье Торесу повезло. У него преданный помощник. Не будь вас, кто знает, что бы сейчас творилось на флагмане. Мы ведь замышляли бунт, вы знаете? Впрочем, конечно, знаете. Вы прятались у двери и прижимали ухо к замочной скважине. Я узнал ваше пыхтение и старался говорить погромче. Вам было хорошо слышно?..

Ребель раздраженно махнул рукой, но Барнер не позволил прервать себя. Его красноречие прорвалось с неудержимой силой.

— Страшно подумать, мы хотели вздернуть Тореса на рее, вас килевать, а Дэмпси, вы же дружите с ним? — так вот, мистера Дэмпси…

— Дьявол! Да заткните же ему глотку! — рявкнул Ребель. Лицо и шея его побагровели. Чуть пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, в каюту шагнул охранник с винтовкой. Барнер немедленно подскочил к нему.

— Кажется, мы знакомы? О! Да это Примо Карнера собственной персоной! Как ваше самочувствие? Вынужден извиниться за поведение Кида. Временами он бывает невежлив. Кстати, сейчас он немного не в форме, так что можете опустить винтовку…

— Замолчите наконец! — Ребель в ярости сжал кулаки.

— Джек, прекрати, — попросил Генри.

— Само собой разумеется! — журналист подбежал к единственному стулу и с готовностью опустился на него. — Если общество просит.

Гости остались стоять. Впрочем, это никого не беспокоило — в том числе и самих гостей.

— Я буду краток, — процедил офицер. Он все еще боролся с душившими его эмоциями. — Минут через десять за вами подойдет катер. Адмирал сдержал свое слово. Вас возвращают на «Вегу» в целости и сохранности, хотя будь моя воля…

— О! Прекрасно представляю, что бы было! — Барнер подпрыгнул на стуле. — Куда же вы, мистер Ребель? Вы оставляете нас с этим орангутангом? Но за что?! Ради бога, подождите! — он кинулся было за уходившим офицером, но кулак охранника отшвырнул его к стене.

— Выйдешь, когда разрешу, — великан зловеще улыбнулся. — И не советую болтать. На меня это не действует.

Барнер сплюнул на пол кровью. Губы у него были разбиты.

— Подумать только! Снова по лицу и снова от тебя. Это уже чересчур.

— На этот раз ты сам напросился, — пробурчал Кид.

Охранник метнул в его сторону взгляд, и Генри заметил, что в глазах великана мелькнуло опасливое уважение.

— Но за что? — Барнер поднял руки, словно взывая к невидимым небесам. — Я ведь даже не успел спросить, каким образом этот офицеришка умудрился нас подслушать.

— Что-что? — склонившись к журналисту, охранник с медлительностью сгреб его за рубашку. Ткань затрещала, и Генри обеспокоенно привстал. Он уже готов был кинуться на вооруженного пехотинца, когда Барнер с неожиданным миролюбием похлопал своего противника по плечу.

— Успокойся, старина. Ничего плохого я не имел в виду. Конечно же, мистер Ребель не способен подглядывать в замочные скважины.

— Стало быть, ты угомонился?

— Разумеется! Мысль о фарфоровых зубах меня откровенно пугает, Барнер оскалился. — Лучше уж я сберегу эти. Неплохая идея, как ты считаешь?

Хмыкнув на своей койке, Кид негромко сказал:

— Отпусти его, приятель.

С той же медлительностью пальцы охранника разжались. Выпрямившись, он оглядел всех троих.

— По одному выходите на палубу.

— Все просто, как дважды два, — бормотал Барнер. — Нас разместят на «Веге» и продержат месяц, а то и два. Это ничуть не хуже тюрьмы. Кид за это время успеет подлечить ребра, а я свою челюсть. Что и говорить, каждый найдет себе занятие. Ребель с Дэмпси будут щеголять новыми погонами, Торес уладит дела с прессой, а, переждав немного, отпустит восвояси и нас. Время, сеньоры, коварная штука! Пойди докажи тогда кому-нибудь, что нас охраняли, словно важных государственных преступников.

— Ты будешь доказывать?

— Не знаю, — Барнер с тоской покосился на вышагивающего взад-вперед охранника. — Ничего я не знаю.

— Тогда чего же кукарекал перед ними? Ребель чуть было не лопнул от злости.

— И пусть бы лопнул. Никто бы не расплакался. Улыбка у него какая-то масленая, а глаза будто из стекла сделаны. Жаль, что ты его не успел приголубить. Как эту дылду… Эй, Генри! Правда, жаль?

— Я не вижу косяка, — рассеянно сообщил Генри. Он стоял, опершись о борт, и сосредоточенно вглядывался в узкую полоску воды между причалом и корпусом судна. Чуть дальше за окантованной покрышками пристанью высилась бетонная твердь дока. А еще выше мелькали маковки решетчатых кранов, рычали грузовики и контейнеровозы.

— Отсюда мы ничего и не увидим, — Барнер повертел головой. — Вот если бы перебраться на ту сторону.

— Каким, интересно, образом?

Барнер пожал плечами.

— Вопрос не по адресу. Я мог бы кое-что предложить, но по причине телесных травм у нашего главного бойца все мои предложения становятся трудновыполнимыми. По-видимому, и катер подадут прямо сюда, а на головы нам Ребель собственноручно натянет брезентовые мешки… Алло, Кид! Что-нибудь не так? — он с тревогой уставился на побледневшее лицо водолаза. — Что там опять стряслось?

— Они… Они начали вылавливать рыбу, — Генри вновь стиснул виски. Мелкими партиями. Два или три катера…

Кид медленно осел на палубу. Подскочив к нему, Барнер беспомощно присел на корточки. Поддерживая голову друга, крикнул охраннику:

— Ну, чего ты встал? Зови кого-нибудь! Им же плохо!

Великан презрительно улыбнулся.

— Кретин безмозглый! Да помоги же чем-нибудь! Это не шутка. Ему в самом деле плохо!.. Генри, как ты?

— Это что-то вроде агонии… Пекло! Их сваливают прямо под солнце…

Вздрогнув, Генри открыл глаза. Он не понял, что произошло, но ему стало легче. И тут же до них долетел второй взрыв.

— Что это? — Барнер вскочил на ноги. На них градом посыпались осколки. Палуба дробно загудела. Кид со стоном заворочался. Грохот продолжал нарастать. Неожиданно вскрикнув, охранник метнулся от них прочь. Подняв голову, Генри тоже закричал. С пугающей медлительностью на них заваливался грузовой кран. Гигантская стрела клонилась ниже и ниже, тросы натягивались и с омерзительным треском лопались.

— Вставай же, Кид! Давай, родимый!..

Журналист отчаянными усилиями пытался оторвать водолаза от палубы. Генри бросился к нему на помощь. Вверх они больше не глядели. Они и без того спешили, как могли. Раскатисто рвануло над головами. Воздух наполнился свистом и ревом. Крейсер ощутимо накренился, и они едва удержались на ногах. Перевалившись через бетонный бордюр, кран все-таки опрокинулся вниз. Огромная стрела с грохотом пробила верхние перекрытия судна, тяжелые гусеницы угодили в башню командно-дальномерного поста, вдребезги разбив оптику, оставив на броне глубокие вмятины. И тут же гулко заработала артиллерия. Подобно живому существу, судно вздрагивало от каждого выстрела. На баке заливисто били спаренные «эрликоны».

Ад — удивительно простая вещь. По крайней мере, его легко воспроизвести. Они лежали на исковерканной палубе, прикрывая головы, не зная, куда бежать. В нескольких шагах от них гудело пламя, и было совершенно не ясно, откуда оно взялось. Преодолев страх, Генри передвинулся в сторону кормы и осторожно приподнялся. Вода в доке являла собой нечто неописуемое. Она вспучивалась фантастическими холмами, с дрожью и не сразу опадала. Разбитые в щепы катера валялись на причале, и всюду метались взволнованные люди. Ворота дока, ведущие к океану, дымились самым противоестественным образом.

— Генри, что там?

Он не ответил. Взор его был прикован к кипящей от рыбьих тел воде. А через секунду ворота перестали существовать. Бетон и металлическая арматура лопнули огненными брызгами. В пролом водопадом хлынула вода. Генри рассмотрел далекую синеву океана, стоящие на рейде корабли. Стены дока продолжали плавиться и взрываться, от раскаленных камней клубами исходил пар. От грохота орудий Генри почти оглох. И он не сразу услышал Кида, который крикнул, указывая в сторону океана:

— Это ОНИ, Генри! Торес все-таки получил свое!

Зрелище было удивительным. Впору было не верить глазам. Недалеко от мола над водой высился серебристый холм. Чуть покачиваясь, он плавно перемещался по поверхности волн, словно некое исполинское, высунувшее из глубин голову чудовище. Округлые его очертания беспрерывно менялись. Только что оно напоминало яйцо, и вот уже поверхность серебристого чуда вытянулась вширь, изломилась в глубокую, поставленную на ребро чашу. И с каждым вновь возникающим изгибом на холм все труднее становилось смотреть. Подобно прожектору, он разгорался, наливаясь злым нестерпимым жаром. Генри успел зажмуриться, а Кид с руганью схватился за глаза.

— Вот оно что! — Барнер в восторге дергал Генри за полы пиджака. Все проще пареной репы! Они смастерили вогнутое зеркало. А здесь, в доке, еще одно — поменьше. Система зеркал, чтобы не терять солнце и бить в любую сторону. Ай да молодцы!.. — из глаз у журналиста текли слезы. — Говорят, Архимед таким образом сжигал на море древние суда.

Над головами у них раскатисто рявкнуло. Крупный калибр продолжал бить по «основному зеркалу». И в ту же секунду крейсер залило жгучим светом. Вспышка накрыла, казалось, всю палубу. А через мгновение огонь сжался в узкий пучок и ударил по орудийным башням. Результата не пришлось долго ждать. Черный густой туман повалил из амбразур, в недрах корабля глухо рвануло.

— А ведь мы, пожалуй, взлетим сейчас на воздух, — предположил Барнер.

Он был не так уж далек от истины. Оставаться на флагмане становилось опасным. Позади рубки, возле сигнальной мачты с яростным треском загорелись бухты резиновых шлангов. Кашляя, из дыма вынырнула шатающаяся фигура. Она двигалась как-то боком, неуверенно. Окровавленные руки опирались на автоматическую винтовку, словно на костыль. Огненный луч скользнул над головой человека, но тот, должно быть, ослеп и ничего не заметил.

— Пригнись, идиот! — перхая, прокричал журналист. — Ты же сгоришь!

Возможно, матрос что-то расслышал. Шарахнувшись, он скрылся в дыму.

— Черт! К палубе невозможно прикоснуться!

Генри машинально прижал ладонь к раскаленному металлу и тут же отдернул.

— Нужно уходить отсюда…

Никто не собирался с ним спорить. Пространство дока полыхало солнечными вспышками. Зеркала выныривали из океана одно за другим, поливая беспощадным огнем надстройки флагмана. Генри разглядел, как двое из экипажа корабля, пристроившись между станин крупнокалиберного пулемета, длинными очередями садят вниз, в направлении вспухающих рыбьих холмов. Генри смотрел на стрелков, как завороженный. И только когда человеческие фигурки вспыхнули кричащим пламенем, поспешил отвернуться. На носу судна от поднявшейся температуры сами собой стали рваться снаряды. И тут же стало заметно, что флагман неотвратимо кренится на правый борт. Часть швартовых уже лопнула, в любую секунду судно могло перевернуться. И тем не менее корабль продолжал огрызаться. Взревела и умолкла пожарная сирена. Мощная струя воды слепо ударила в небо, рассыпавшись зеленым фонтаном. Люди спасались с погибающего флагмана, перебрасывая на причал сходни, перебегая по обломкам рухнувшего крана. Поднявшись, Генри ухватил водолаза за руку. Барнер уже был на ногах. С испугом они одновременно взглянули друг на друга. Копоть успела въесться в кожу, ресницы и брови были опалены, на щеках и на лбу появились кровоточащие волдыри.

— Неужели это мы такие красивые? — Барнер нервно рассмеялся. Значит, действительно следует бежать. И очень быстро!..

Уже на причале, в относительной безопасности, они имели возможность пронаблюдать исход сражения. Накренившийся флагман лег на близкое дно, окончательно лишившись огневой силы. Задранные до предела стволы пушек почти касались воды. Впрочем, и самой воды больше не существовало. Акватория дока превратилась в гигантскую уху. Рыбий запах перемешивался с горечью дыма, заставляя людей дышать через смоченные тряпицы. Бой перенесся на внешний рейд. Эскадра покидала берег, преследуя «морское око». Теперь оно вспыхивало реже, скорее огрызаясь, нежели атакуя, постепенно теряясь в морской дали. Канонада не прерывалась ни на миг. Люди не жалели снарядов. Зенитно-ракетные комплексы обрушивали на океан лавину губительного огня. Как и следовало ожидать, природа вновь отступала….

С шипением волны накатывали на берег, ворочая гальку и выбрасывая медуз, нехотя возвращаясь назад, рождая пенные водовороты. Наступала очередь следующей волны, и все повторялось с удивительной точностью. Никогда в жизни вы не увидите, чтобы одна волна обогнала другую. Странно, но так не бывает. По крайней мере — в природе. И никто убедительно не объяснит вам, почему.

Генри зажмурился и повернул лицо к солнцу. Мир стал розовым и теплым. Цепкие лучики запутались, пробираясь через паутину ресниц. Розовое тепло и ничего больше… Веки его дрогнули, и свет разбился в радужное соцветие, удивив зрачок щедрой палитрой. Откуда это? Кто сумел выдумать подобную красоту? И что было бы с людьми, закрутись все вокруг одного-единственного цвета? Воистину многоцветие — подарок живущим. Дифракция и интерференция лишь два заковыристых слова, ровным счетом ничего не объясняющие.

— Папа! Ну иди же сюда!

Лениво пошевелившись, Генри покосился в сторону моря, где плавала сейчас Линда. Их дочь бегала по мелководью, всматриваясь себе под ноги.

— Ну вот!.. Рыбка ждала, ждала тебя и уплыла.

— Ничего, когда-нибудь она еще вернется.

Но Джу уже забыла о рыбке. Подбежав к отцу, она плюхнулась рядом и тут же начала толкать его ладошками.

— Ложись-ка, Генри, книзу. И хоть бы ты не шевелился!

На грудь и на живот Генри посыпались пригоршни песка.

— Это будет как бы гора и как бы вся из снега… Ну что же ты!

Генри сел, обрушив песчано-снежные горы, и порывисто притянул к себе дочь. Это случалось с ним иногда. Приливы нежной сентиментальности. После той морской экспедиции он не раз уже задумывался, что было бы с ними, если бы произошло непоправимое? Как мог он рисковать благополучием семьи? Имел ли на это право?

— Сколько же можно, папа! — Джу энергично вырвалась. — Вот вылезет из воды Линда, с ней и обнимайся!

Выпустив дочь, Генри снова упал на спину. Как говорится, хорошо то, что хорошо кончается. И больше он никуда не сунется. Если он счастлив, то счастьем следует дорожить. Пусть Линда думает что угодно, но от воды он будет держаться подальше!.. Правда, от яхты Барнера не отвертеться, но он ведь уже принял решение: они согласятся на получасовое путешествие вдоль берега. И не более того! Генри успокоенно улыбнулся.

Все эти полгода он переписывался и с Барнером, и с Кидом, но вот увидеться им довелось только вчера. Друзьям удалось уговорить его приехать сюда вместе с семьей. Отказывать Генри не умел. Кроме того ни Линда, ни Джу не имели ничего против поездки. Два дня ушло на сборы, и вот они здесь. Удивительно, но громила-Кид успел стать другом маленькой Джу, а журналист развил столь бурную дипломатию, что вопрос с яхтой решился сам собой. Красноречие Барнера способно было смутить кого угодно. Во всяком случае Джу и Линда казались довольными. Глядя на них, Генри не находил в себе сил осторожничать и возражать. Их неподдельная радость полностью обезоруживала его, чем беззастенчиво и пользовался Джек Барнер.

— Линда, папа, они едут! Вон их кораблик!..

Генри привстал. Яхта, напоминающая древний пиратский фрегат в миниатюре, входила в залив. Нечто подобное, по описанию Кида, они и должны были увидеть. Черные паруса, «Веселый Роджер» на мачте. Единственное, чего не хватало фрегату для «истинного пиратства», это деревянной бочки наблюдателя и пушек. Впрочем, отсутствию пушек Генри мог только порадоваться. Поднявшись, он отряхнул от песка соломенную подстилку и, скатав ее в рулон, двинулся к воде.

Вероятно, чего-то подобного он втайне от себя ждал. Оттого и не поразился столь явно. Сердце забилось гулко и сильно, но внешне он сохранил спокойствие. Посмотрев на него, Барнер разочарованно присвистнул.

— Я знал, конечно, что наш Генри великий молчальник, но не сказать в такую минуту громкого «гип-гип» — это, простите меня, святотатство.

— Не волнуйся. Свое «гип-гип» он еще скажет. — Кид поднял Джу и усадил к себе на колени. — Ну что, дружок, как тебе это нравится?

Пальчик Джу скользил по экрану прибора, повторяя замысловатый маршрут зеленого мерцающего пятна.

— Это одна рыбка или их много?

— Их много, Джу. Очень много. Целая стая размерами в десять наших кораблей.

— О! — глаза Джу загорелись. Она приблизила лицо вплотную к экрану. Почему же я их не вижу? Они такие маленькие?

Линда оторвала девочку от экрана и терпеливо принялась объяснять, почему пятнышко зеленого цвета, а не цвета рыбок, и почему оно такое крохотное. Джу слушала рассеянно и беспрестанно болтала ногами.

— И мне можно будет поиграть с ними?

— Увы, Джу, из этого ничего не получится, — торопливо сказал Генри. Мы можем только посмотреть на них издали.

— Отчего же? — Барнер ухмыльнулся. — У нас имеется детский акваланг. Великолепная штучка! Компьютерный регулятор парциального давления и к нему все, что положено. Джу будет выглядеть в нем морской царицей!.. Хочешь быть царицей?

— Хочу! — Джу хлопнула ладонью по колену. Этому она тоже научилась у Барнера.

— Но послушай!..

— Это специальная конструкция, старина! Никаких причин для волнений!

— Хорошо, об этом мы поговорим позже, — Генри опасливо покосился на Линду. — Каким образом вы отыскали ИХ?

— Ты удивишься, но это оказалось чрезвычайно просто. Я дождался, когда Кид выйдет из больницы, и тут же повез его на море. Рыскать с радарами по океану было бы нелепо. Совсем иное дело — иметь под рукой такого человека, как Кид. Того, что вы мне нарассказывали, было достаточно, чтобы прийти к определенному выводу. Помнишь, ты говорил мне, что вы породнились с косяком?

— Да, но не в буквальном же смысле!

— В буквальном, Генри, в самом что ни на есть буквальном. Сын чувствует в незнакомом человеке отца, а отец узнает сына. Мир рыб тоже переполнен чувствами. Это поля, которых мы не понимаем и не поймем. Но как бы то ни было, я надеялся, что Кид превратится для НИХ в подобие маяка. Так оно и вышло. ОНИ приплыли к нам уже через пару недель. Конечно, не все, а сколько их там осталось после той бойни. Ты же видел, их преследовала целая эскадра. Но Торес был бессилен уничтожить все. Часть гигантского разума сохранилась. Очень малая, но, может быть, это и к лучшему.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что эта стая во многом отлична от того прежнего косяка. Перед нами быстро растущий младенец. И этот младенец привязан к нам. Мы в состоянии учить его! Наш мир, наши понятия… Оказывается, он способен кое-что усваивать! Ребенку всегда легче дается чужой язык. То же самое мы наблюдаем и здесь.

— И вы не боитесь, что все повторится? Торес, эскадра…

— В том-то и дело, что нет! Разве я не об этом тебе толкую! Несчастного беспризорного разума больше нет. Кид, я и ты станем его воспитателями. И уж мы-то сумеем привить ему хорошие манеры. Только представь себе! Пройдет три-четыре года, и он повзрослеет. Умный, красивый, с благородной осанкой, почитающий своих опекунов…

— Ну, заладил!.. — Кид ссадил заскучавшую Джу с колен, осторожно поднялся. — А не отложить ли нам ученые беседы до вечера? Просто грех упускать такую погодку. Что скажешь, Генри?

— Ты предлагаешь мне…

— Не только тебе, всем! Всем, кроме Барнера. Он будет нас охранять, хотя с нашим «малышом» этого и не понадобится. Но как говорится, на всякий непредвиденный случай…

— Но, Кид! Это невозможно!

— Почему, Генри? — Линда мягко взяла супруга за руку.

— Вот именно! Почему?! — попугайчиком выкрикнула Джу.

— Черт подери, ведь я отец, не так ли? И я отвечаю за свою дочь! Она даже не умеет плавать!

— Не смеши меня, Генри. У нее будет прелестный костюм морской нимфы, ласты, акваланг. Да она в две минуты выучится плавать! Главное, не бояться, а ты ведь не боишься, Джу?

— Еще чего!

— Вот видишь, — Кид улыбнулся. — Все будет в порядке. Я лично буду сопровождать твою дочь… Эй, Барнер! В чем дело? Это ты вызвал ИХ?

— Нет, но… ОНИ и впрямь приближаются!

Кид внимательно взглянул на Генри.

— ОНИ не приближаются, ОНИ мчатся, как угорелые… Интересно знать, что их так заинтересовало?

— Я бы сказал, не что, а кто, — с улыбкой заметил Барнер. Внимательно следите за нашим Генри. Кажется, он все-таки воскликнет желанное «гип-гип». Что с вами, мистер Больсен? К чему эти волевые усилия? Признайся, ты же рад, старина?

— Да скажи хоть что-нибудь, черт тебя подери! — прорычал Кид. — Ведь не может такого быть, чтобы ты не ЧУВСТВОВАЛ ИХ, И ОНИ тоже знают уже, что ты здесь.

Бледный от охватившего его волнения, Генри поднялся. И все же не смог произнести ни звука. В горле стоял ком, и он боялся сморозить какую-нибудь глупость. Рука Линды пожала ему пальцы.

— Иди к НИМ, Генри.

— Вот видишь, как все замечательно, — Барнер поглядел на Кида. — Чего ты встал, как вкопанный? Готовь снаряжение! Четыре акваланга — не шутка.

— Может быть, Джу мы пока оставим на яхте? — выдавил из себя Генри. А потом, как-нибудь в следующий раз…

— Нет! — его дочь притопнула ножкой.

— Но, Джу!..

— Не надо спорить, мистер Больсен, — Линда ласково прижалась к нему. — Разве твои друзья не сказали, что этот косяк еще в сущности младенец? Давай позволим Джу поплавать с ним. В конце концов, сверстники быстрее находят общий язык. Я верю, что они подружатся.

— Мудрые слова, миссис Больсен, — серьезно прокомментировал Барнер. Весьма и весьма мудрые.

Вертолет

В наушниках тревожно пискнуло. Оператор покосился на багровое от напряжения лицо пилота.

— Вот увидишь, Костик, сейчас начнутся экспромты…

Экспромты в самом деле начались. Центр сообщил, что из квадрата А-12 — того самого, где находился сейчас вертолет, неожиданно поползли танки чуть ли не целый полк. Спутник углядел их семь минут назад. Выходит, «синие» решились на импровизацию. А раз так, ответно приходилось импровизировать и «зеленым». Вся стрекозиная братия, оказавшаяся вблизи упомянутого квадрата, мановением генеральской длани из многоцелевой и десантной обращалась в противотанковую.

— Вот так фокус! — оператор прищелкнул языком. Темные глаза его искрились весельем. — Значит, отправляемся крушить броню?

— Точно! И кстати, мы почти на месте.

— А что делать с десантом? Надо было поинтересоваться. Все-таки в трюме шестнадцать гавриков. Начнем пикировать — они, как горох, раскатятся. И стены нам все попачкают.

— Не попачкают… Предупреди капитана, что действуем по запасному варианту. Высадим их в предгорье.

— То-то обрадуется!.. — оператор перещелкнул на пульте тумблером. Задействовав внутреннее оповещение, строгим голосом кондуктора передал командиру десанта известие. Капитан Чибрин отреагировал замысловатым ругательством, из коего явствовало, что о танках не мог знать только слепой да глухой, что с самого начала и ежу было ясно о намерениях «синих» и что незачем было ждать информации от идиотского спутника — и так далее, и так далее…

Тумблеры погасили разгневанную тираду, но оператор насмешливо прокомментировал:

— Что тут скажешь, парнишка прав.

— Парнишке просто лень пехать от предгорья до сборного пункта. Все-таки лишних семь-восемь километров.

— И что такого? В боевых условиях тоже не мелочь. И вообще, если готовится танковый удар, где, скажи на милость, прятать сотни этих махин? Только в лесу. А лес, вернее, лесок у нас здесь один-единственный.

— Попомни мое слово, когда-нибудь вы с капитаном договоритесь. Теоретики хреновы!..

— Нет, в самом деле! Будь я командующим авиацией…

— По счастью, ты командуешь всего-навсего вертолетом. Да и то — на пару со мной — человеком опытным и вполне внушающим доверие.

— И очень жаль! В смысле, значит, что не командующий… Я бы живо навел тут порядок. И учения провел такие, что все бы только ахнули.

— Ладно, как-нибудь обойдемся без твоих ахов.

— То-то и оно. Мрачновато глядишь, Костик, на рядовой состав. А ведь старички-генералы — такие же, как мы. И даже в большей степени подвержены умственным болезням. Склероз, Костя, — болезнь века. Гиподинамия в совокупности с холестерином вытворяют такое…

Что именно вытворяют холестерин с гиподинамией, оператор договорить не успел. Треснуло над головами, желтая сверкающая полоса распорола небо. Машину тряхнуло. На пару мгновений они ослепли. Когда вновь вернулось твердое ощущение реальности, они сообразили, что машина падает.

— Черт возьми! Что это было? — оператор бегал пальцами по клавиатуре бортовой ЭВМ, считывая информацию с датчиков. — С третьего пилона сорвало ракету…

— Ничего, Серега, не суетись, — пилот остановил падение, выровнял машину. — Все в порядке, отделались легким испугом.

— И ракетой, не забывай! На всякий пожарный засеки место. Слушай! Неужели это и есть сухая молния?

— Кто его знает… Это ведь навроде Бермудов. Все слышали, но никто не видел…

Позади в дверь забарабанили кулаками.

— Вот и Чибрин спохватился. Сейчас будет разбивать нам носы, оператор протянул руку, щелкнул замком. Дверь тут же приоткрылась, в проеме показалась взлохмаченная голова капитана. Он был встревожен.

— Что тут у вас стряслось, ребятки?

— Из «Калашникова» попали. В фюзеляж…

— Не болтай! — резко оборвал оператора пилот. Нехотя пояснил капитану: — Сами не успели сообразить. Похоже на грозовой разряд, но откуда ему взяться?.. Вон небо-то какое чистое.

— А может, действительно кто снизу шарахнул?

— Да нет, машина вроде в исправности. Серега считает, что это сухая молния. Слыхал когда-нибудь о такой?.. Кое-где их регистрируют, случались даже и жертвы. Твои ребята как?

— Ничего… Трухнули малость, но пережили. Будешь докладывать?

— Не сейчас. Так нам и поверят. Сначала отбомбим эти чертовы танки, а уж потом… — пилот озабоченно поглядел вниз. — В общем, капитан, готовь людей к высадке.

— Предгорье?

— Оно самое, дорогой, — пилот забубнил себе под нос неразборчивое. Чибрин покачал головой и исчез.

Десант — широкоплечие парни с «Калашниковыми» на груди — прыгали на землю метров с четырех-пяти. Высадка прошла успешно. Шестнадцать человек уложились чуть ли не в минуту. Чибрин же, прыгавший в числе первых, уже размахивал на земле рукой, отдавая распоряжения. Разведка затрусила вперед, за ней змейкой потянулись остальные.

— Богатыри! Не мы… — оценил оператор.

— Да уж, — пилот протер глаза, оглянулся на приятеля, не решаясь о чем-то спросить. — Между прочим, странная здесь какая-то земля, не находишь?

— А что? Обычный песок… Или это камни?

— То-то и оно. Впервые такое вижу. Или у нас со зрением нелады? После той чертовой молнии, ей-богу, чего-то недопонимаю. К примеру, та гора…

— Что гора?

— Да видишь ли, в чем дело — не помню я, чтобы здесь был такой высоты пик.

— Ну, а предгорье?

— Что предгорье?.. Там чепуха — максимум сотни три метров. И все было куда более плоским.

— Не забывай, Костик, вид сверху и вид сбоку — разные вещи. Орел тоже, когда садится на твердь земную, должно быть, чувствует себя неуютно.

— При чем здесь орел! Мы же эту местность вызубрили наизусть. Я вот что думаю: может, нас после того удара перешвырнуло куда-нибудь?

— Ага! От предгорья — и прямо в деревню Збруевку! Лучше поднимай аппарат. Над нами уже кружат собратья… Однако! Ну и скоростенка у них! Парни не балуются…

Пилот добавил оборотов, вертолет с гулом взмыл вверх, пренебрегая законами гравитации. Цепкая старушка-земля ослабила хватку, с сожалением следя за недоступным летуном.

— Ну? Как теперь?

Пилот покачал головой. От волнения принялся терзать зубами уголок рта. На языке появился солоноватый привкус.

— Нет, Серега, ни хрена не узнаю.

— Прелестно! Где же мы их, получается, высадили?

— Я думал, сразу за предгорьем, а теперь…

— Один момент, командир! Кажется, это вовсе не собратья.

— Кто же тогда? «Синие»?

— Похоже на то, — Сергей следил за экраном визора. Пальцы его лежали на клавишах бортового компьютера. — Странно! Идентификатор отчего-то не работает. Это и не вертолеты, и не истребители.

— Ладно, я иду по маршруту.

— Ради бога. Но если воздушный противник заинтересуется нами, пеняй на себя. Сейчас их уже шестеро или семеро. Кстати, один пикирует вниз.

— Прямо на нас?

— Нет, но мы вот-вот его увидим. Где-то справа…

Оба одновременно повернули головы. В эту минуту вертолет, сумасшедшая мясорубка, вместо мяса перемалывающая тысячи атмосферных кубометров, мчался над тем самым подозрительным пиком. Небо по-прежнему радовало глаз синевой. Для учебной войны денек был выбран что надо.

Моргнула индикация правого оптического «капкана». Заработал компьютер, запуская программу идентификации мишени. Немедленно загорелась клавиша рекомендуемого оружия: ракета класса «воздух — воздух».

— Дистанция два шестьсот, — доложил оператор. — Дьявол! Машина все еще не понимает, что это такое! Не самолет, не вертолет — нечто третье…

— Может, НЛО? — пилот нервно хмыкнул.

— Прибавь высоты. Сейчас мы его разглядим.

Черная трепещущая тень промелькнула перед вертолетом. Сидящие в кабине вздрогнули. Из уст пилота вырвалось проклятие.

— Мы чуть-чуть ее не срубили!..

— Подожди! Это что же получается? Птица?

— Ну да, обыкновенная птаха.

Сергей ошеломленно следил за экраном. Не поверив, опросил вычислительную машину еще раз. В левом уголке монитора сухонькие строчки выстроились в стройные шеренги. Результат был тот же самый.

— Господи! По-моему, с нашим электронным мозгом что-то стряслось. Он сообщает, что птаха была идентифицирована как вероятный противник.

— Быть такого не может! Ты же сам видел: пичуга пронеслась под самым нашим носом.

— А эта настырная железяка талдычит об ином. Объект пикировал по крутой дуге. В момент визуального контакта дистанция составляла чуть более полукилометра.

— М-да… Похоже, учения для нас и впрямь кончились. Надо доложить на базу и возвращаться.

— А танки?

— Ты можешь мне подсказать, где они? С такими приборами мы залетим к черту на кулички. Если уже не залетели.

— Подожди, подожди, Костик! Как же так? Ты что, заблудился?

Пилот не отвечал. Но Сергей видел, что коллега до боли в глазах всматривается в простирающийся внизу ландшафт.

— Прелестно! — оператор молотнул по панели кулаком. — Нас же засмеют! Давай хоть попробуем их найти!

— А может, пойти на сближение с «синими»? Принять бой?

Оба, сами того не сознавая, цеплялись за ускользающую реальность. Переосмыслить и проанализировать случившееся они смогли гораздо позже. Сейчас приходилось действовать по наитию. Наверное, это неплохо, когда наитие подсказывает путные решения. В данную минуту ни одна из самых трезвых подсказок не способна была принести хоть какое-то облегчение. Увы, оба летчика принадлежали к числу простых смертных. Судьба асфальтовым катком подмяла их под себя, но ни тот, ни другой этого пока подозревали.

Иные до конца дней своих предпочитают играть в самих себя. Смешно, но зачастую — играть легче, чем жить. Играть — значит срезать углы, плыть по течению и не вставать поперек. Капитан Чибрин ролей не играл. Везде и всегда он оставался самим собой. Потому и считался надежным, проверенным офицером. Потому и лишался последнего шанса повышения по службе. Деловая хватка, прямолинейность — хороши в среднем звене. Дальнейшую карьеру делает язык и то, что называют хитростью. Капитану же грозило вечное капитанство и как последнее поощрение — майорское звание на пенсии.

Оглянувшись на уходящий ввысь вертолет, он отметил про себя нестандартность взлета. Капитан не сумел бы точно определить, что именно его насторожило, но он повидал достаточно летающих крепостей и поневоле впитал в себя пластику разгона подобных аппаратов. У истребителей, у бомбардировщиков, у вертолетов — у каждой конструкции свои повадки и характерные признаки. Здесь же попахивало чем-то незнакомым. Очень уж легко полетела гигантская стрекоза. То, что капитан ощущал ранее — как напряженную дрожь мелькающих лопастей, — теперь как будто отсутствовало. Вертолет подпрыгнул по игрушечному легко, словно был детским резиновым мячиком. И так же легко понесся в направлении предполагаемого противника.

Капитан отмахнулся от странной мысли. Безответности он не любил. Да и какая это мысль? Чепуха! Шестнадцать лбов в полной боевой выкладке с десантным вооружением — это более полутора тонн. Вот вам и вся алгебра, господин капитан. И не алгебра даже, а арифметика. Сначала прибавить, а потом вычесть. Полторы тонны…

Уже на бегу он запоздало отметил еще одну особенность. Бешеный вихрь лопастей не поднял вездесущей пыли. Обычно людям приходилось жмуриться, прикрываться руками, — в этот раз все было несколько иначе.

Капитан машинально взглянул на часы, сверился с положением солнца. Они приближались к лесу. Через тридцать — сорок минут он рассчитывал привести людей к месту. Задачи, возложенные на подразделение, носили диверсионный характер: несколько разудалых взрывов, огненный рейд по тылам противника. Таких групп было наверняка не менее десятка. В боевых реалиях лишь одна или две имели шанс выжить. Диверсант — это заноза в теле, и выковыривают ее с удвоенной яростью.

— Это что? Бамбук?.. Товарищ капитан, взгляните!

— Бамбук, не бамбук — какая разница?! — Чибрин взглянул на желтоватый стебель, вздымающийся на высоту пяти-шести метров, озадаченно крякнул. Таких растений он и впрямь не видел.

— А наверху — листья. Вроде как у пальмы…

Они задрали головы, но в это мгновение тишину распорола автоматная очередь.

— Вот и нарвались! — капитан с руганью рванулся вперед. Как котенка, швырнул солдата в заросли. Питомцы его возвращались. Действовали по оговоренному заранее плану. Разведка напоролась на засаду. Конечно, жаль, но приказ есть приказ. Группа, лишившаяся трех человек, немедленно меняла направление и самым скорым темпом уходила от возможных преследований. А далее все повторялось. Вновь вперед высылалось трое наблюдателей, основной отряд двигался на безопасном отдалении.

— Кажется, засекли… — сержант, бегущий рядом с Чибриным, на ходу сплевывал кровь — рашпильной жестокости листва беспощадно хлестала по лицам. Капитан и сам слышал преследователей. С треском продираясь сквозь заросли, за ними мчались соколы «синих». Одной разведки им было, конечно, недостаточно.

— Заразы! — капитан прибавил прыти. — Симаков, Дудкин! Взрывчатку мне и сержанту. Сами оставайтесь. Задержать во что бы то ни стало!..

Еще одно беспощадное решение. Такое можно принимать на учениях, но в бою… Фактически любой заслон — это готовые смертники. Такая у них задача — задержать врага ценой собственной гибели. Не было бы все так стремительно, капитан обязательно оставил бы им пулемет. Но, увы, счет шел на секунды. Засыпаться в самом начале операции, не совершив ни единой диверсии, было бы основательным позором…

За спиной громыхнул взрыв-пакет, затрещали очереди. Симаков с Дудкиным уже вступили в бой.

Скоренько, однако!.. Капитан шумно дышал. Пот заволок спину, сочился по ногам. Преследователи висели буквально на пятках. Это означало одно: они напоролись не на зеленых новичков, а на матерых асов. Если так, то можно было сдаваться сразу. Капитан знал своих ребят. Это были крепкие парни, но до серьезного боя все же не дотягивали. Вот и сейчас кое-кто уже начинал отставать. Спринтерская дистанция затягивалась, дыхания не хватало. Тем более, что бежали отнюдь не налегке и через адские заросли. Сержант с рычанием пинал отстающих, шепотом матерился.

— Ходу, сынки! Ходу! Иначе заклюют!..

Лес казался более чем странным. Голые стволики деревьев, смыкающаяся над головами листва. Ни травы, ни песка, ни змеистых древесных кореньев. Какая-то пашня, по которой только что проехались плугом…

Далеко позади пронзительно закричали. Капитан чуть повернул голову. Симаков?.. Чего же он блажит, дурной? Или бьют?

Крик не стихал, и поневоле капитан ощутил холодок непривычного страха. Не кричат так, когда бьют…

— Стойте! — выдохнул он. Грудь его часто вздымалась. От каждого слова под ребрами болезненно екало. — Сержант! Останови ребят! Что-то здесь не так…

Заклацали затворы. Отпыхивающаяся горстка бойцов щетинилась стволами, готовясь к отпору.

— Пулемет и гранаты к бою! — капитан шагнул за зеленый древесный ствол, поднял автомат.

Вот сейчас… Мелькнет первый, второй — и начнется маленький цирк. Одна кучка людей будет садить в другую холостым огнем, а потом, видимо дойдет до рукопашной свалки. Тут уж все решит количество. Если это окажется взвод, то лучше и не рыпаться. Поломают ребятишкам зубы. А на кой ляд им возвращаться домой щербатыми?..

В зарослях снова громыхнула очередь. Капитан нахмурился. Он был достаточно опытен, чтобы отличить холостые выстрелы от настоящих. Стреляли всерьез.

Что за черт!.. Он вытянул голову. Кто-то там в зарослях хрипло дышал и даже почти взрыкивал. Трещали ломаемые стволы, на людей это не было похоже.

— Капитан!..

Его звал сержант. Трясущейся рукой он показывал куда-то влево. Чибрин метнулся к нему.

— Там медведь.

— Медведь?.. — Чибрин и сам увидел. Но это был не медведь. Шагах в тридцати от них в просвете между частыми бамбукообразными стволами по земле катались серые взлохмаченные существа. Величиной и впрямь с рослого медведя, но они, тем не менее, отличались и лапами, и строением головы.

— Господи! — капитан вздрогнул. Он разглядел бьющие по рыхлому грунту голокожие длинные хвосты.

— Это что же такое? Крысы?..

Лохматые твари явно дрались, отнимая друг у дружки нечто багровое, с расстояния неугадываемое. Более сильный соперник победил. Мотнув головой, завладел добычей, торопливо затрусил в сторону. Оставшийся ни с чем обернулся к затаившимся десантникам. Черные глазки разглядывали людей, лапки с коготками в готовности подобрались. Кровь пузырилась на клыках животного, пятнами пачкала шерсть. Чибрин похолодел. Это была кровь его людей! И тварь явно не довольствовалась ею. Она собиралась вновь атаковать.

Учения — это грохот, это безопасные болванки. Видимости огня достаточно. В каждом из подсумков десантников покоилось по три магазина. Шесть штук — сплошная бутафория и только три, отмеченные синей предупреждающей полосой, хранили боевые патроны. Этот запас предназначался для одного из последних рубежей, где посредники обязаны были оценить не только шум и грохот диверсионных подразделений, но и прицельность огневого урагана. Поражение условных пулеметных расчетов, фанерных фигурок часовых… Именно такой магазин очутился сейчас в руках капитана.

— Заряжай боевыми! — сипло выкрикнул он. Но чересчур поздно, потому что знал уже цену этой команде. Пятеро ничего не успевших понять перед смертью ребят — такова была плата за его командирскую беспечность.

Гигантская крыса уже мчалась к ним, когда капитан даванул спуск. Выстрелы ударили по ушам, в один миг оглушили. Автоматы били справа и слева. Перезарядить магазины догадались не все, но и той малости, что светящимися злыми пунктирами обожгла крысу, вполне хватило. С визгом лохматое, длиннохвостое существо подскочило на высоту двух человеческих ростов, перекувыркнувшись, упало наземь, судорожно забило когтистыми лапами. А люди распаленно шли дальше. Чибрин и сам бежал впереди всех. Возможно, он еще надеялся спасти кого-нибудь из тех пятерых.

На пугающе розовой поляне он остановился. Здесь серых тварей сгрудилось не меньше десятка. Рыча и кусаясь, они раздирали то, что осталось от разведчиков. Некогда живая плоть превратилась в обыкновенное мясо. Мучительный спазм едва не согнул капитана крючком. Чибрин никогда не жаловался на зрение, — в данном же случае он предпочел бы полную слепоту. Возможно, картина была естественна для природы, но людям созерцание подобных ужасов зачастую стоит основательной седины.

Шепотом ругаясь, сержант, задержавшийся возле Чибрина, остервенело передернул затвор. С одним магазином он уже расправился.

— Береги патроны, — выдохнул Чибрин. — Целься по глазам…

В следующее мгновение бойцов атаковали. Пули калибра 7,62 убивали гигантских грызунов, но не останавливали. В этом полном отсутствии страха перед мощью цивилизации крылось нечто чудовищное. Дрогнув, десант начал отходить. Странный псевдобамбуковый лес продолжал трепетать от множественного грохота.

Шмель гудел так, что его было слышно даже в салоне. И пилот, и оператор, ничего не соображая, следили за виражами огромного насекомого. Вертолет завис над поляной — самой обыкновенной лесной поляной. Крупные бутоны цветов чуть покачивались от воздушной струи винта, трава лениво шевелилась. Электронный альтиметр показывал добрую сотню метров, глаза говорили об ином.

— Аберрация!.. Это просто оптическая аберрация. Ни за что не поверю! — пилот нервно подрагивал руками на штурвале. Вторя его волнению, машина неуверенно покачивалась.

— Может, мы спятили? — у оператора тряслись губы. — Вспомни! Еще утром все было в норме. Мы загрузились, приняли ракеты, а потом… Может, все началось после той чертовой молнии?

— Что началось, Серега? Что? — пилот упрямо замотал головой. — Я говорю тебе: это какая-то аномалия. Или у нас что-то с глазами.

— А лес? Те сосны?.. Тоже аномалия?

— Уничтожь его! — выкрикнул пилот. — Я ни за что не поверю, что мы… что все кругом таким стало… Умоляю! Врежь по нему снарядом. Вот увидишь, все сразу рассыплется. Это как мозаика в калейдоскопе — поверни на какой-то угол, и узор сразу изменится.

— Сейчас, — оператор движением пианиста прошелся по клавишам бортового ЭВМ. — Сейчас, Костик… Я выпущу в него пару снарядов. Из пушки. Этого, наверное, хватит.

Система наведения запульсировала сигналом готовности. Словно пьяный, оператор ткнул пальцем в малинового цвета клавишу. Из-под фюзеляжа басовито рявкнула двадцатимиллиметровая автоматическая пушка. Шмеля, перед этим опустившегося в желтую сердцевину ромашки, сбило с цветка. Второй снаряд просвистел мимо. Выписывая бешеные спирали, насекомое понеслось ввысь, быстро исчезло из поля зрения.

Все осталось как прежде. Вертолет продолжал зависать в воздухе. Под ним совсем рядом и так далеко ерошилась буйно заросшая земля.

— Может быть, сесть? По крайней мере, оглядимся.

— Сесть, но куда? — пилот с нервическим смешком указал вниз. — В эту зелень? Да мы утонем в ней! И винт поломаем об эти стебли.

— Тогда куда движемся? На базу?

— На базу… — пилот продолжал посмеиваться. Лицо его подергивалось в тике. — А дотянем ли мы до нее в таком состоянии?

— Что ты имеешь ввиду?

— Если этот шмель — величиной с собаку, то дистанция в сорок-пятьдесят километров тоже несколько увеличилась.

— Ага! Сейчас пораскинем мозгами… Пропорции! Вот, что надо оценить. Хотя бы приблизительно… Если запас хода у нашей машинки порядка восьмисот километров, а с запасным баком раза в полтора больше, то сейчас это может составить…

— Господи! Ты так спокойно об этом рассуждаешь!

— А что нам еще остается делать? Психовать и рвать на себе волосы? Ладно, если бы это помогло… Сколько топлива мы издержали?

— Примерно треть.

— Так… Стало быть, треть, — веснушчатое лицо оператора поморщилось. Арифметика в нынешней, не самой благоприятной ситуации давалась ему нелегко. — Черт! Сколько же это будет?.. Если взять коэффициент, равный пятнадцати, то… Послушай, Костя! Кажется, все в порядке. Долетим даже при таком раскладе. Гирокомпас работает, как-нибудь сориентируемся.

— Как-нибудь!.. — передразнил его Константин. — А ты подумал, что мы скажем на этой твоей базе? Или ты полагаешь, нас соберутся послушать? У них же учения, запарка! И к кому ты там рискнешь обратиться, интересно мне знать?

— Хорошо, а что ты предлагаешь, голова садовая! — заорал в ответ оператор. Нервы у него тоже были на пределе. — Что нам, так и висеть над этой чертовой поляной?

Оба умолкли. Пилот чуть приподнял вертолет, двинул по краю уходящего вдаль луга. Мимо пронеслась муха. Догоняя ее, стрекоча стеклянистыми крыльями, из ослепительной высоты спикировала вниз стрекоза.

— Господи!.. Сколько же это будет продолжаться!..

Вертолет прибавил ходу. С одной поляны, перемещаясь по затененному каньону между смолистых, убегающих к небесной синеве стволов, они перебрались на другую, более широкую. Главный сюрприз ожидал их здесь.

— Что это? Погоди-ка!.. Это же… Это…

— Корова, Серега… Самая натуральная корова, чтоб я сдох!

Животное привязали к колышку. С аппетитом пережевывая траву, оно обмахивалось хвостом, сгоняя мошкару и слепней, неспешно переставляло свои шишкастые от прилипших репьев ноги.

Вертолет завис совсем неподалеку, и зрелище навевало трепет. Одно дело увидеть слона, лишь вдвое превосходящего человека по высоте, и совсем другое — повстречаться с таким гороподобным экземпляром.

— Скажи, что с нами, Серега?

— Это молния, Костя. Я думаю, это она…

— И теперь… Теперь мы всегда будем такими?

В голове оператора сверкнуло. Он встревожено уставился на коллегу.

— Послушай!.. Тот десант… Мы ведь высадили их уже после удара молнии. Понимаешь? Значит, они тоже?..

Пилот понял его без продолжения. Вертолет с ревом взмыл к кронам сосен-великанов. Маршрутная карта высветилась на мониторе компьютера. Место выброса десантного подразделения было помечено зеленой звездочкой. Летающая крепость понеслась к своим недавним пассажирам.

Теперь все вокруг напоминало им о крови: и малиновый жук, ползущий по коре неподалеку от людей, и маковые бутоны, оставшиеся далеко внизу. Кровью было заляпано плечо сержанта. На этом плече до последнего он тащил искусанного пулеметчика. Голубой погон был теперь цвета засохшей крови. Чибрин покосился на Ваню Южина. Голова радиста беспокойно перекатывалась из стороны в сторону, с губ срывались несвязные слова. Капитан протянул руку, коснулся его лба. Настоящая печь!.. И тоже ничем не поможешь. Правая нога бедолаги чудовищно распухла. Причина — пустячок, укус рыжего муравья. Эти самые муравьи стали их второй напастью. Когда покончили с гигантскими крысами, откуда ни возьмись нахлынули проворные насекомые. Размерами с добрую кошку, они сновали под ногами людей, шевеля усиками-антеннами. Главным образом их интересовали трупы — но если бы только уничтоженных крыс! Тогда-то Южин и попробовал раздавить одного из насекомых сапогом. Тельце муравья явственно хрустнуло, но сам он, изогнувшись, впился в ногу радиста. И снова пришлось пускать в ход оружие.

А потом было отступление. Сначала вчетвером, а когда пулеметчик скончался, — уже втроем. Ваню несли по очереди. Каким-то чудом сумели взобраться на дерево. Здесь время от времени тоже появлялись муравьи. Сержант сбивал их прицельными одиночными выстрелами. Об экономии патронов речи уже не заводили. Одного из непрошеных гостей капитан попытался смахнуть автоматом, уцепив «Калашников» за ствол, как дубину. Ничего хорошего из этого не вышло. Насекомое цепко ухватилось за приклад. Растерявшись, Чибрин разжал пальцы, и «Калашников» полетел вниз вместе с насекомым. Впрочем, оружия было предостаточно: еще два автомата, ракетница и тяжелый подсумок с «диверсионными» взрыв-пакетами.

— Ну как, Ванек? Слышь меня? — сержант склонился над бредящим радистом. Взглянув на капитана, покачал головой. — Вот ведь штука! Змея так не кусает, как эти бестии. Что там у них — яд или муравьиная кислота?

— Бес их знает, — Чибрин пожал плечами. Настороженно оглядел ветку, на которой они расположились, полез в карман за куревом. — Спички есть?

— Обязательно, — сержант кинул ему коробок. — Как думаете, товарищ капитан, может, снять ему жгут? Лекарств все равно нема, так что один хрен. Чего парню мучиться? И сапог надо бы разрезать.

И снова Чибрин пожал плечами. Смутно он чувствовал, что все его командирство кончилось. Был командир, да сплыл. Сначала потерял людей, потом потерял и себя. Уж что-что, а потеряться в этих кошмарах было отнюдь не сложно.

Сержант внимательно осматривал оружие, раскладывал возле себя.

— Отец у меня в Отечественную воевал. Где-то на финской границе. Расхваливал автоматы «Суоми» и «Шмайсер». А «ППШ» называл поленом. Я после в музей ходил, разглядывал — и впрямь полено. Чем-то смахивает на старинные мушкеты и пищали. Те тоже были дуры, дай боже. Отец у меня невысоконький, в роте маршировал в последнем ряду. Так «ППШ», рассказывал, у него вовсе забирали. Чтоб, значит, не смешил людей. Уже потом, когда грянул тридцать девятый и наши поперли на Линию Маннергейма, его в разведку перевели. Там он и обзавелся трофеями поизящней. — Сержант любовно погладил цевье автомата.

— Ты это к чему?

— Да вот все думаю, как бы ему понравились наши нынешние «Калашниковы»? У меня вообще иного таких мыслей иногда. В детстве мать про Ленинград блокадный рассказывала, и я все думал, вот бы туда мою утреннюю кашу, капусту тушеную… Я-то их терпеть не мог — и все как-то хотелось разделить по справедливости…

— Смотри-ка! — капитан не слушал подчиненного, глазами указывал на горящую спичку. Язычок пламени в самом деле был необычным. В сущности, вообще никакого язычка не было. Шаровидный огненный сгусток голубоватого оттенка медленно пожирал восковую плоть спички, подползая к пальцам Чибрина. Тот резко взмахнул рукой.

— Обожгло? — сержант тоже заинтересовался.

— Да, — капитан задумчиво сунул в зубы сигарету. — Пожалуй, Матвей… Тебя ведь Матвеем зовут?

— Так точно, товарищ капитан, — сержант кивнул и даже чуть улыбнулся.

— Так вот, Матвей, надо бы нам поосторожнее с огнем. Расстреляем боезапасы, будем держаться огня. Это единственное, что сможет нас защитить в сложившихся обстоятельствах.

— Вроде как у пещерных людей, — сержант невесело усмехнулся.

— Точно, — капитан вскинул голову. Издалека долетел знакомый гул. Он привстал. Над землей плыла эскадрилья боевых самолетов.

— Черт! — сержант сдернул с себя берет и тоже поднялся. — Кажись, настоящие, а?

Капитан не ответил, но почувствовал, как защипало правый глаз. Левый был сух и суров. Правый хотел плакать.

— Я читал, после Бородинской битвы еще несколько лет по тем местам мор ходил. Более ста тысяч убитых солдат и ополченцев, да еще сколько лошадей, — и все это несколько месяцев покоилось под открытым небом…

Оператор шел чуть впереди, взведенным пистолетом поводя из стороны в сторону.

— Японский городовой!.. Что же здесь все-таки стряслось?! — пилот, тоже вооруженный пистолетом, склонился над окровавленной тушей гигантской крысы, брезгливо поморщился.

— По-моему, все ясно. Наши парни наткнулись на этих чудищ и открыли огонь… Ого! А это мне уже не нравится!..

Сергей поднял с земли автомат.

— А вон и чей-то подсумок.

Они зашагали было вперед, но тут же остановились. Впереди послышался шум. Оператор обменялся с коллегой взглядами. Шепотом предложил:

— Может быть, наши?

Прячась за узенькими стволами стеблей, пилоты осторожно возобновили движение. Вертолет остался позади. Они углубились в сумрачные дебри леса, фактически представлявшие собой буйные заросли августовской пожелтевшей травы.

— Осторожнее! — оператор кивнул Константину на озерцо воды, на краю которого они очутились. — Не желаете ли искупаться, сеньор?

Шутка никого не повеселила. В воздухе явственно ощущался запах смерти, и на этот самый запах они потихоньку двигались.

— Да это же муравьи! — оператор поднял оружие. — Ты взгляни, что они тащат! Ну, стервецы!..

— Стой! — Константин ухватил его за плечо. — Этим ты ничего не исправишь. Надо искать живых.

Сразу за озером им повстречалось еще несколько групп муравьев. Эти тащили какой-то строительный мусор. И все-таки хозяева вертолета двигались по свежим следам. В основном это были россыпи гильз, угадываемые издалека по латунному блеску, чуть реже попадались отметины пуль, оставленные на суховатых травянистых стеблях.

— Десантный берет и еще один «Калашников», — Константин поднял с земли находки. — Будем собирать?

— Обязательно, — оператор кивнул. Хмурясь, он напрягал слух, надеясь услышать человеческие голоса. Увы, кругом царило безмолвие. Точнее сказать, безмолвия, как такового, не было, но все слышимое принадлежало иному миру звуков: явственно шелестели чьи-то крылья, гортанно кричали птицы, мощные стебли шаткими стволами покачивались под ленивым ветром без скрипа, но тоже со своим специфическим шумом.

— Надеюсь, что я ошибаюсь, но очень похоже на то, Серега, что мы опоздали.

— Но ведь должен кто-нибудь уцелеть! — оператор в отчаянии взмахнул пистолетом. — Должен!..

К вертолету возвращались нагруженные десантным скарбом: оружием, подсумками с магазинами, беретами, ремнями и флягами. Увиденного хватило, чтобы поникнуть и тому, и другому. Троих истерзанных они еще застали на поле боя, однако все говорило за то, что жертв было больше.

На лопастях вертолета сидело по мухе. Сверхпрочный композит чуть прогибался под их тяжестью. Вскинув пистолет, оператор сшиб выстрелом ближайшее насекомое. Свалившись на землю, муха с ужасающе громким жужжанием стала кататься взад и вперед. Бледный от пережитого, Сергей твердой рукой расстрелял в нее всю обойму. Лишь от последних двух пуль муха затихла.

— До чего живучая! — он с омерзением пнул по раскорячившему лапы трупу. — А наших ребят всех до единого! Как клопов — в четверть часа!..

Константин покосился на часы.

— Между прочим, уже полдевятого. Пора бы смеркаться, а солнце все еще чуть ли не в зените. Странно, ты не находишь?

Сергей пропустил его слова мимо ушей. Перезарядив пистолет, спрятал в кобуру. Некоторое время из-под ладони разглядывал далекий травяной лес.

— Слушай, а если попробовать пускать ракеты? Может, кто откликнется?

— Но мы ведь уже пробовали. Прямо с воздуха пускали.

— То-то и оно. Если они попытаются привлечь наше внимание выстрелами, из вертолета их не услышишь. А ракетница… — мы даже не знаем, есть ли у них она. В общем, не получится сейчас, дождемся темноты. Из автоматов попалим. Холостых патронов у нас теперь хоть отбавляй.

— Разве я против? Конечно, попытаемся еще раз. И сегодня, и завтра сколько понадобится…

Ладонью великана-массажиста ветер гнал неспокойные волны по засыпающей степи. Травы размеренно начинали шелестеть, и шелест их в самом деле порой напоминал о морских набегающих волнах. А перед этим был гул танкового сражения. Содрогалась земля, воздух лопался от далеких разрывов. Багровеющее солнце клонилось к горизонту с намерением поджечь его, предать огню всю степь. Лишь в сумерках пушечная канонада прекратилась. И эти же сумерки помогли им наконец встретиться.

Гроздья красных ракет первым заметил сержант. В темноте, торопливо зарядив ракетницу случайным патроном, они тут же ответили. Фейерверк вдали повторился. А чуть позже донеслось гудение вертолета.

Аппарат приземлился где-то поблизости от дерева. Оставив сержанта возле продолжающего метаться в бреду Южина, капитан торопливо спустился вниз. Еще при подъеме он отметил ту особенную легкость, с которой они умудрились взобраться до первой развилки. Объяснение, по всей вероятности, крылось в их изменившемся весе. Трансформацией пропорций дело не закончилось. Чибрин мог бы поклясться, что они стали многократно сильней. Приведись ему встретить турник, он не сомневался, что сумел бы подтянуться раз сто или двести. Может быть, даже с тем же раненым Южиным на плечах. Искать физических первопричин он не стремился. Проще было принять случившееся как свершившийся факт. Кроме того, головоломки и без того изрядно измучили командира.

Очутившись на земле, он тут же выпустил из автомата короткую очередь. Где-то справа во мглу встревоженно скакнула глянцевая тушка. То ли лягушонок, то ли кузнечик… Капитан шарахнулся было в сторону, но вовремя сообразил, что бежать более не от кого. Его самого испугались. А в следующий миг слуха коснулись человеческие голоса.

— …Они здесь, близко, клянусь тебе!

— Чего клясться? Кажется, я не глухой.

— Братцы! — позвал капитан. — Тут я…

Нервы его окончательно сдали, слезы потекли по щекам. Первого же вынырнувшего из мглы человека он заключил в объятия.

— Братцы! Хлопцы вы мои дорогие!..

— Чибрин? Ты, что ли? — его хлопали по спине. — А остальные где? Господи! Неужели только тебе одному?..

— Еще двое, — капитан по-мальчишески всхлипывал. — Не уберег я ребятушек. Полегли. И даже схоронить не смогли по-человечески…

— Все, капитан, успокойся. Соберись. Раз уж приключилась такая кулебяка… Мы — тоже хороши! Могли бы раньше за вами рвануть, да вот недокумекали.

— Ладно, Костяй, делаем так. Ты карауль здесь с капитаном, а я лезу за теми двумя. Все вместе возвращаемся к вертолету.

Сияло солнце, лохмы невзрачных облачков лишь еще больше оттеняли сочность небесной синевы. Утробно каркала не видимая за листвой ворона, с дизельным гулом в воздухе роили пчелы и слепни.

Офицеры и рядовой состав — всего пять человек, считая пришедшего в себя Ваню Южина, заседали на древесном срезе лесного пня. Вертолет стоял тут же, заботливо прикрывая своих хозяев от жаркого светила.

— …Ты извини, Вань, но я думал, ты точно копыта отбросишь. Такая у тебя была нога! Раздутая, страшная…

— Что теперь об этом, — Чибрин нахмурился. Матвей, однако, имел что возразить. Живо повернувшись к капитану, заговорил.

— А что? Это, между прочим, немаловажное обстоятельство! Выходит, живучесть человеческая повышается! Как я вчера с дерева сорвался, — метров пятнадцать, наверное, пролетел, — и что? Даже синяка не заработал!

— Если бы так было со всеми…

Фраза тенью легла на лица. В памяти были свежи вчерашние потери.

— Ладно, братцы, — Константин взял на себя роль старшего. Майорские погоны все-таки к чему-то обязывали. — За ребят, что погибли, хлебнем чайку. Это пока… Потому как нельзя нам расслабляться. Хлебнем и временно забудем. Потому что и горевать нам тоже некогда. В войну плакать не позволялось, а сейчас у нас — та же война.

— Надо решать, что делать дальше, — буркнул капитан.

— Согласен. Но это вопрос — особый. С кондачка не решишь.

— А что тут решать? — оператор заволновался. — Ясное дело, летим на базу!

— Хорошо. И что дальше?.. То есть, я хочу спросить, как ты себе это представляешь? Залететь в солдатские казармы и приземлиться на чью-нибудь тумбочку? А если дежурный со страху швырнет подушкой?

— Пусть только попробует! У нас семь ракет! Даже при таких габаритах этого достаточно, чтобы разнести черепушку любому идиоту.

— Так за каким дьяволом ты собираешься туда лететь? Чтобы лупить из ПТУРсов по солдатским черепушкам?

— Зачем? Проникнем в штаб! Если не хочешь, для начала — сядем на крышу. Кто-нибудь разведает обстановку и оглядится.

— Так, а дальше?

Оператор разозлился. К многостадийным прогнозам он не привык.

— Дальше-дальше! Сообразим по обстановке. Может, напишем какую-нибудь записку. Сигнал какой-нибудь дадим. Надо же сообщить командиру полка.

— Надо-то надо, только что ты сумеешь объяснить ему в записке? Константин был неумолим.

— Очень просто! Так, мол, и так, напишу, случилось загадочное ЧП. В чем дело, не знаем, но просим принять меры. Должен же он что-нибудь сделать!

— Не знаю… Да и не поверят в штабе такой записке, — усомнился Чибрин.

— Вот и я о том же, — кивнул пилот. — Решат, что кто-то подшутил.

— Но потом-то, когда мы объявимся, должны поверить! — оператор даже пристукнул ладонью по пню.

— Скор ты, братец, на выводы, — пробормотал Константин. В отличие от других он не сидел, а полулежал. Солидный его майорский живот вольготно свешивался набок. На этот живот нет-нет, да и поглядывали спорящие. В чем-то он убеждал их лучше всяких слов.

— Уверить-то мы их, может быть, уверим, — предположил капитан. — Но как предугадать реакцию?

— В том-то вся и беда, — вздохнул Константин. — Нам ли не знать наших начальников! Даже если и поверят, то ничем они нам не помогут. Это во-первых. А во-вторых, у нас с вами такая житуха начнется, что лучше даже не помышлять об этом. Наедет сотни четыре экспертов — биологов, физиков, радиотехников, инженеров. Вертолет разберут на кусочки, а каждого из нас посадят под микроскоп и будут чесать подбородки, аналитики хреновы.

— А кого-нибудь и разрежут, как подопытную лягуху, — невесело пошутил сержант. Южин слабо улыбнулся. В разговоре он не участвовал, но и с закрытыми глазами к словам сотоварищей прислушивался.

— А что? Очень даже запросто! — подтвердил Константин. — Надо себя заранее готовить к тому, что заниматься всей этой бодягой будут особые ведомства. Тему, конечно, засекретят, и никому из родных ничего не сообщат.

Словно по команде, беседующие пригорюнились. Мрачноватый Константин на этом не успокоился и подбавил дегтя.

— Кое-кому, возможно, покажется очень удобным сложившееся положение. Сами посудите, в некоторых делах мы можем стать незаменимыми.

— Это в каких, например? — прищурился оператор.

— А в таких. Обязуют тебя, скажем работать на разведку или контрразведку, и отправишься за кордон выполнять спецзадания. Чего проще упрятать тебя в дипломат, а то и вовсе в карман.

— Ну уж дудки!..

— И никакие не дудки! С тобой и разговаривать никто не станет. Пока ты такой, ты — никто. И уж не волнуйся — вцепятся в нас такой хваткой, что не выпутаешься.

— Что же ты предлагаешь? Так и скитаться по этим лесам? Или тебе мало вчерашнего? По мне, так лучше пусть контрразведка, чем крысы со шмелями.

— В самом деле, майор, — Чибрин поднял голову, — с вариантами у нас не густо. Ты можешь предложить что-нибудь иное помимо базы?

— Не знаю, — честно признался Константин. — Ей-богу, не знаю. Одно могу только сказать: пока у нас оружие и боевой вертолет, пока нас пятеро — это кое-что да значит. И можно проводить свои собственные эксперименты. Во всяком случае, никакие ученые нам не помогут. Это не грипп и не ангина, и аспирина против нашей болезни еще не выдумано.

— Значит, торчать здесь? — с тоской вопросил оператор.

— Зачем же? Можно отправиться в город. Ни в пище, ни в чем другом недостатка у нас не будет.

— А особенно в женщинах, — буркнул сержант. Константин пропустил реплику мимо ушей.

— Так или иначе — один я ничего не решаю, а звания в сложившейся ситуации не в счет. Предлагаю проголосовать. Первый вариант — возвращаемся на базу с различными мерами предосторожности, второй — летим в город, успокаиваем родных и начинаем ломать головы самостоятельно. Нас пятеро, стало быть, к одному из решений мы обязательно придем.

Оператор вскинул руку.

— Извини, Костик, но я за возвращение. Кто его знает, власть есть власть — чем-нибудь да поможет.

Почти тотчас руку поднял и сержант. Помедлив, к ним присоединился капитан Чибрин.

— Вань, а ты? — сержант оглянулся на Южина. Лежащий разлепил бесцветные губы.

— Нет. Я бы, пожалуй, вернулся в город…

Командир вертолета невесело подытожил:

— Что ж, стало быть, мы с Иваном в меньшинстве. Попытаем вариант с базой, но!.. — он поднял палец. — Все меры предосторожности должны быть соблюдены. Прежде чем заявиться пред ясны очи начальства, мы предпримем кое-какие шаги…

Шаги действительно были предприняты. Перелет до базы совершили ночью. На складе горючки, где оператор знал все до последней мелочи, из жестяной посудины, выставленной под массивный кран одной из цистерн, дозаправились горючим. Чуть позже, вспугнув стаю голубей, опустились на плоскую, залитую битумом крышу. Здесь и проспали до утра. Оживший после муравьиного укуса Ваня Южин попробовал было прогуляться с палочкой, но был остановлен бдительным сержантом. Искристых звезд, загадочной луны и прочей ночной романтики Матвей не понимал. В результате короткой перепалки Южин все-таки добился своего. С ворчанием сержант последовал за ним, чем, собственно, и спас жизнь однополчанину.

Они отошли от вертолета совсем недалеко, когда, подчиняясь смутному чувству опасности, Матвей вскинул автомат. С высоты на него пикировала черная крылатая тень. Автомат завибрировал в руках, россыпь злых светляков понеслась в небо. Тень с визгом взмыла вверх. А Матвей бил уже по другой цели, парящей над головами.

— Вот они, твои звезды дурацкие! — ухватив Южина за руку и с опаской озираясь, сержант попятился к вертолету. — Погуляли, и будет!..

За спиной вспыхнул свет, из кабины вертолета с оружием выскочил Чибрин.

— Что там такое?

— Сами не поняли… — сержант неопределенно покрутил автоматом. Летают тут какие-то твари.

— Да мыши это! Летучие мыши, — Южин кивнул в сторону далекого фонаря. — Вон там хорошо видно.

— Черт! Вот тебе и мыши!.. — сержант отпыхивался. — А мне показалось — драконы, не меньше.

— А нам, ребятки, сейчас один хрен, — Чибрин, прищурившись, вглядывался в мелькающих время от времени летунов, — что драконы с птеродактилями, что мыши.

Укрывшись в вертолете, некоторое время еще спорили о перспективах ночных прогулок.

— Нам, ребятки, теперь постоянно настороже надо держаться, — бурчал, засыпая, Чибрин. — И всегда вместе.

— Вот и я о том же! — восклицал Матвей. — Твой дом — твоя крепость! Ни шагу в сторону, а если уж приспичило погулять, то выходить втроем или вдвоем.

— И что, так всю жизнь?

— Зачем? Пока все это как-нибудь не закончится.

Южин с удивлением покосился на сержанта. В голосе Матвея звучали уверенные нотки. Похоже, сержант ничуть не сомневался, что любые передряги рано или поздно благополучно завершаются. Дети не верят в смерть, Матвей же не верил в печальные исходы. И это несмотря на то, что потерял большую часть своих товарищей. Южин молча ему позавидовал. Сам он до недавнего времени испытывал шок. Гигантская трава, грызуны, терзающие погибших людей… Грань сумасшествия начиналась где-то совсем рядом. Может быть, он и спятил бы, не укуси муравей его в ногу. Крючконосая старуха с косой из мифического образа стала вдруг вполне явственным существом. Она дышала ему в лицо и терпеливо ждала. Но, наверное, нашлись у нее дела поважнее. В тот кризисный час Южин разглядел, как с ворчанием старуха удаляется прочь, забрасывая на плечико ветхонькую котомку. А наутро он пошел на поправку. Но более важным было то, что, заглянув в пропасть, откуда тянуло мертвецким холодом, Южин изменил свое отношение к происходящему. Вернее, оно переменилось само. Страхи отступили в сторону, потесненные человеческим любопытством. Почти приготовив себя к смерти, он вдруг обнаружил, что и безысходность вполне переносима. Лучшее из всех утешений — знать, что бывает и хуже. Что такое «хуже», он теперь знал. Хотя и не питал иллюзий, подобно Матвею.

— А мне думается, нам надо, наоборот, почаще осматриваться, изучать этот мир. Вертолет — крепость до поры до времени.

— Да ты никак жить здесь собрался?

— Не он собрался, а его собрали, — буркнул Чибрин. Он почти спал.

Южин пожал плечами.

— Надо быть готовым ко всему. Кто его знает, насколько затянутся эти приключения.

— Вот ты и готовься, — не слишком дружелюбно отреагировал Матвей. — А я в этой лилипутии ничего не забыл. На гражданке у меня родители, сестренка, так что извини, браток. Надумаешь оставаться, компанию тебе не составлю.

— При чем здесь компания! — Южин заволновался. — Не я же вас сюда затащил. Надо просто просчитывать варианты!

— К примеру, вариант возвращения к пещерной жизни, — съехидничал сержант. — Научиться добывать огонь трением и на кострах поджаривать мясо мышей…

— А что? То есть, я имею в виду, конечно, не мясо, а пещерную жизнь. Это может оказаться надежнее вертолета.

— Жить в пещерах? Спасибо!..

— Да что тут такого? Только представь, какие пещеры в нашем нынешнем положении можно обнаружить!

— Ага… Ищи дураков!

— Между прочим, в древние времена существовало великое множество пещерных городов. С жилыми помещениями, кладовыми, банями… Один только Вардзиа чего стоит! Более шестисот залов!

— Что еще за Вардзя?

— Не Вардзя, а Вардзиа. Пещерный город, расположенный на территории Грузии. И жило там чуть ли не двадцать тысяч человек!

— Это что же, все до последнего клозета — под землей? Как у кротов каких?

— Почему как у кротов? Как у людей. И свечи имелись, и лампады. Мебель, само собой…

— Лампады… Много ты при таком освещении увидишь!

— Зато безопасно. Ни тебе дождя, ни града.

— Чего уж безопасного… Напусти в любой такой город фосгена, и без единого выстрела все двадцать тысяч отправятся прямиком к Аллаху.

— Какой, к черту, фосген в двенадцатом веке?

— А-а… Так вон это когда было. Чего ж теперь вспоминать?

— Можно и вспомнить, не помешает. Древние — они дураками не были, хоть и знать не знали о твоем фосгене…

В кабине пилотов тем временем тоже шел разговор. Не самое завидное дело — пробуждаться от всхлипов, но именно всхлипы разбудили оператора. Вздрогнув, он открыл глаза, непонимающе уставился на широкую спину Константина. Плечи майора дрожали, и время от времени доносились те самые подозрительные звуки.

— Ты что, командир, очумел? — Сергей чуть привстал. — Ты чего делаешь, Костя? Плачешь, что ли?

В подобном состоянии он видел коллегу впервые.

Спешно утерев глаза, Константин глухо прокашлялся. В полумгле лицо его было трудно разглядеть, и на мгновение Сергей даже усомнился, да слышал ли он в действительности что-нибудь? Оператор потянулся рукой, чтобы включить свет, но голос Кости остановил.

— Не надо, Серег… Так это я — о своем думал.

— Может, сон какой приснился?

Майор странно усмехнулся.

— А разве то, что с нами творится, на сон не похоже? Чистый бред!

— Так-то оно так, но… — Сергей споткнулся, не зная, что сказать дальше.

— Я, Серега, понимаешь, представил вдруг, что никто и ничто нам уже не поможет. И чего ради? Откуда ждать этой помощи? Ребята Чибрина — вон какие малолетки были, а и то…

Оператор молча слушал. Заворочавшись в пилотском кресле, майор продолжал:

— Я ведь, Серега, дед уже. И внуков у меня аж двое.

— Да ну?..

— Вот тебе и ну! Сын-балбес успел настрогать. Хоть на одно путное дело сподобился. Да… Вот я, стало быть, и представил, что придется им теперь без меня, — Константин снова глухо прокашлялся. — Главный кормилец, так сказать, — и пропал без вести.

— Брось, Костя, чего ты… — Сергей похлопал по рыхлому плечу коллеги. — Ни куда не денутся твои внуки. Вырастут. Тем паче, что пацаны. Если б девки были — другое дело…

Ладонь майора нашарила его руку, благодарно пожала, и к этому самому пожатию Сергей с интересом прислушался. Сухие, горячие пальцы принадлежали не кому-нибудь, а обладателю внучатого поколения. Странная это, должно быть, штука — быть дедом…

А Ваня Южин шепотом продолжал рассказывать сержанту:

— …Флора — она, Матвей, в солнце нуждается. Научный факт, аксиома. Чтоб, значит, вырабатывать хлорофилл и разный там фотосинтез. А на юге Казахстана глубоко под землей обнаружили целую рощу. Представляешь?

— Как же она там выросла? Если без солнца нельзя?

— Загадка. Пещеры — всегда загадка. Сколько спелеологов там погибло! Не зря же все они туда лезут и лезут.

— Стало быть, ты хочешь, чтобы и мы туда теперь лезли?

— Вынужденная мера, Матвей. Размеры диктуют все. Оглянись. Где живут крысы, хомяки, змеи? В катакомбах. Иной возможности выжить мир им не предоставляет.

— Иди ты, знаешь куда! В норы он нас зовет жить… Спасибочки, утешил!

— Да ты не понял, Матвей!

— Понял. Прекрасно все понял! Хочешь чирикать воробышком на дереве чирикай. Жить в пыльных норах — пожалуйста! Только без меня!

— Ну, а где же ты собираешься жить?

— В доме, как все нормальные люди! И кончим на этом.

Окно по летнему времени оказалось распахнутым. Они влетели в кабинет командующего сводными войсками округа и, зависнув над огромным письменным столом, медленно сели. В комнате было пусто, о чем и поспешил сообщить первым выбравшийся наружу сержант.

— Сами видим, — Чибрин соскочил за ним следом. — Это еще что за чертовщина? Лед что ли? — ноги его скользили.

— Да нет… — Матвей неуверенно подпрыгнул, нагнувшись, колотнул прикладом по поверхности стола. — Может, он стеклом столешницу накрыл? Знаете, еще суют под него фотографии всякие…

— Может быть.

Ребус разрешил оператор. Высунувшись из кабины вертолета, он окинул окрестности пытливым взором.

— Ничего-то вы, мужики, не смыслите в мебели. Это же полировка! Обычная лаковая полировка.

— Вы бы лестницу спустили, — посоветовал Константин.

— Спустим, — оператор тоже присоединился к стоящим на столе. — Ну, а ты как? Там? Или с нами?

— Посижу здесь, — майор озабоченно потер лоб. — На всякий пожарный.

— Ого! Вот это объект! — Матвей гигантскими прыжками уже летел к краю стола.

— Шею не сверни, стрекозел! — рявкнул ему вслед капитан Чибрин. С автоматом наперевес он двинулся к противоположному краю стола. — Однако, впечатляет, честно скажу!..

Люди осматривались, не веря глазам. Восприятие привычного оказалось неизмеримо труднее. Природа — это природа. Она способна ошеломить любого цивилизованного человека, изредка вырывающегося за пределы города. Совсем иное дело — созерцать настенные часы, превышающие размерами пятиэтажное здание, перешагивать через чернильную ручку, напоминающую доброе бревно и так далее, и так далее.

— Ну и дела! — Ваня Южин, прихрамывая, поспешил на помощь Матвею. Тот катил перед собой катушку с нитками.

— Это еще зачем? — капитан Чибрин нахмурился.

— Мало ли… — сержант довольно улыбался. — Я их на прочность проверил — канат да и только! Ни за что не порвать. Южин мне вчера про спелеологов рассказывал, говорил, будто им лазать приходится. Все равно как альпинистам. Так что, может, пригодится.

Подкатив катушку к вертолету, Матвей уверенно вскинул ее над головой, швырнул в вертолетное чрево.

— Видали, какая силища! — он забежал с хвоста и, ухватившись за один из стабилизаторов, попытался раскачать вертолет. Это ему в самом деле удалось.

— Эй! Вы что? Сбрендили? — из кабины показалась голова майора. — А если отвалится что-нибудь?

Взглянув на Матвея, Чибрин красноречиво повертел пальцем у виска. Тот смутился.

— Я ведь только хотел проверить. Силы-то у нас и впрямь раз в пять больше стало.

— Значит, давай крушить все подряд, давай воровать нитки — так что ли?

— Нитки, я мыслю, оставил дневальный. Верно, что-нибудь пришивал тут перед нами. Там, кстати, и иголка валяется. Хотите, принесу? Чистая шпага!

Чибрин хотел воспретить, но в последний момент передумал.

— Что ж, неси, поглядим…

Константин похлопал по металлической дверце, привлекая к себе внимание.

— Однако, капитан, похоже, мы прибыли не очень удачно.

— Все на ученьях, будь они неладны!

— Вот-вот! И сколько прикажете ждать?

— Ну, вернутся же они когда-нибудь…

Константин открыл было рот, но так и не сказал того, что думал. Вместо этого встревоженно уставился в сторону двери.

— Что это?

Сотрясения следовали с размеренной упорядоченностью, постепенно приближаясь. Дрожь этих звуков они чувствовали, не слыша и не видя источника.

— Черт побери! Неужели — шаги?..

— Что-то больно медленно.

— Так и должно быть. Помните, что приключилось с нашими часами?

— Часы — механика. При чем тут они?

— Механика механикой, только время у нас и впрямь изменилось. За ночь два раза выспишься…

Константин замахал рукой.

— А ну, ребятки, полезайте-ка лучше в машину. Хрен его знает, как оно все обернется.

Чибрин его поддержал. Кивком велел Южину и Матвею ретироваться.

Сергей влез в кабину, вопросительно глянул на майора.

— Может, завести движок? Пусть себе крутится.

— Подожди. Мы же не для этого сюда прибыли. Вдруг да получится разговор…

Капитан переминался с ноги на ногу, с тревогой косясь на дверь. Константин вновь высунулся из кабины.

— Будете говорить, старайтесь растягивать слова.

Капитан, не оборачиваясь кивнул. Опыты с рацией он помнил. Лишь на самых длинных волнах им удавалось выловить из эфира сигналы какого-то радиомаяка. Трансформация времени не изменила видимого, но изменило слышимое. С горьким сожалением они осознали, что весь мировой диапазон колебаний переполз в сторону низких частот. Писк превратился в бас, а бас и вовсе перешел в область едва угадываемого хриплого рокота. Они наблюдали шумных насекомых, гавкающих птиц. Мыши рычали, голубиное урканье обратилось в нечто угрожающе страшное, стрекотанье кузнечиков напоминало теперь барабанную дробь. Но судя по всему, худшее ожидало их сейчас. К кабинету приближался человек, — последние сомнения в этом отпали. Шаги раздавались с интервалом в секунды две-три, гул их разливался подобно волнам, заставляя подрагивать вертолет и его пассажиров.

— Сейчас зайдет…

Дверь и впрямь пришла в движение, но распахивалась она настолько медленно, что Чибрин несколько поуспокоился. В короткие мгновения мозг капитана проделал нехитрые подсчеты текущих временных несуразиц, в которых он, капитан Чибрин, узрев опасность, успевает легко добежать до вертолета, на спасительный миг опередив жутковатое решение великана.

И все же обстоятельства были сильнее их. Капитан и сам не заметил, как потихоньку попятился. Дверь наконец-то отворилась, в помещение шагнул человек в форме рядового. Надраенный его сапог из дырчатой кирзы описал гигантскую дугу и ахнул по половицам. Чибрин внезапно ощутил запах табака. Куревом разило от карманов дневального. У капитана закружилась голова. И все-таки он справился с собой. Солдат еще поднимал на них глаза, а он, уже сложив ладони рупором, тягуче выкрикивал фразу за фразой.

— Нам нужен кто-нибудь из командования! Полковник Власьев или генерал Воронцов… Свяжитесь с кем-нибудь из офицеров и сообщите, что вертолет Б-342-й потерпел крушение. Предполагаем, что это была сухая молния…

Чибрин замолк. Сердце отбивало взволнованную чечетку, он так и стоял — задрав голову, с ладонями у рта. А дневальный, возможно, зашедший сюда за оставленной по небрежности катушкой ниток, ужасающе медленно хлопал глазами. Он моргал. То ли от удивления, то ли от бессонной ночи. И молчал.

— Пилот машины Б-342 Константин Беркович хочет обратиться к командующему учениями! — Чибрин старался, как мог. В горле першило. — Нас пятеро! Капитан Чибрин, майор Беркович, лейтенант Марецкий, сержант Косыга и рядовой Южин. Немедленно обратитесь к дежурному офицеру, сообщите о нашем появлении…

Великан, застывший в дверях, вновь проявил признаки оживления. Губы его зашевелились: шагая вперед, он заговорил. И тотчас стало понятно, что ничего он не услышал. Рев, исторгшийся из его горла, заглушил последнюю фразу капитана. Пялясь на игрушечного вида вертолетик, очутившийся на столе начальства, дневальный восторженно орал. Возможно, ор его был вполне осмысленный, но они не поняли ни слова. Может быть, только отдельные звукосочетания, но не более того. Гласные, одни лишь гласные. Шипящие, глухие и звонкие в лексиконе дневального напрочь отсутствовали. Рассыпчатый рев ошалевшей турбины — такова была речь солдата.

Чибрин дрожащей рукой стянул с плеча автомат, подняв ствол, попятился к вертолету. А солдат продолжал шагать. Губы его лениво расползались в улыбку. И эта улыбка пугала. Из-за ревущего воздуха шума заработавшего двигателя капитан не услышал, но ощутил дуновение винтов. Значит, пилот с оператором испытывали то же, что и он. Как и все, они жаждали переговоров с начальством, переговоров с людьми, но ощущение опасности давило, заставляло действовать вопреки разуму и логике.

Если бы этот чертов дневальный оставался на месте! Но он продолжал шагать — медленно, но всего-то и шагов было от дверей до стола — три или четыре. И правая рука солдата начинала подозрительно подниматься. В панике Чибрин оглянулся. Вертолет уже завис над столом, из окна ему махали руками, куда-то показывали. С некоторым запозданием он сообразил, что надо бежать. Южин с Матвеем скинули веревочную лестницу, и, бросившись к ней, он вцепился в дюралевые перекладины двумя руками. Добавив оборотов, вертолет взмыл к потолку, увильнув от пятерни солдата. Пара секунд, и они очутились за его спиной. Дневальный еще оборачивался, а вертолет уже выскользнул через открытую дверь в коридор.

Позже Константин взял вину целиком на себя. Разумнее было вылететь в то же окно, но он действовал машинально, не задумываясь. Голос дневального ошеломил его, как и всех. Чего-то подобного они, по всей видимости, ожидали, но действительность перешла все границы. Общение оказалось не просто затрудненным, оно оказалось НЕВОЗМОЖНЫМ! И с фактом этим смириться было тяжелее всего. Чибрин майора оправдывал. Кто знает, — могло получиться и так, что в коридоре им попался бы кто-нибудь из знакомых. Однако, знакомые не встретились. Случилось то, чего они не могли предвидеть. Скучающая солдатня выскакивала в коридор, присоединяясь к орущему и размахивающему руками дневальному. Навряд ли это можно было назвать охотой, но солдатской братией в самом деле овладел некий шальной азарт. Крохотный вертолетик, вполне осмысленно уворачивающийся из-под рук, только разжигал аппетиты. Так стая собак гонит до последнего перепуганного зайчонка. Один из дежурных додумался швырять в них собственной пилоткой, еще двое спешно снимали с себя ремни.

— Ходу, командир! Это становится опасным! — оператор нервно кусал губы.

Вертолет летел вперед по коридору, уходя от бегущих людей. В скорости, слава богу, они могли дать этим великанам завидную фору.

— Дьявол! — Константин мучительно сморщился. — Стекло!..

Оператор и сам видел, в чем дело. Дверь на лестницу была прикрыта, единственный путь на свободу перегораживало широкое окно в конце коридора.

— Может, попробовать вернуться? Прорвемся в кабинет, а там попрощаемся с этими голубчиками.

— Боюсь, эти голубчики нам такой возможности не предоставят, Константин развернул машину в воздухе.

Первый из преследователей — черноволосый, смуглявый солдат крутил над головой пряжкой. И, разумеется, что-то тоже кричал. Рокот двигателя не в состоянии был перекрыть многоголосого человеческого рева.

— Один удар — и нам хана, — пробормотал майор. Он прикидывал возможный маршрут в обход этих взмочаленных голов, мелькающих в воздухе латунных пряжек и звездных пилоток.

— Ну уж нет, командир! — оператор положил руки на пульт. В глазах мелькнул злой огонек. — Так за здорово живешь мы им не дадимся!

— Что ты собираешься делать?

— Не беспокойся. Целить буду исключительно по прыщам. Они же нас потом и поблагодарят.

Сергей действовал быстро, словно каждое свое движение продумал заранее. Визор с рисками поймал цель, и в ту же секунду оператор заставил заговорить пулеметы.

— Ограничимся небольшой порцией!..

Оглушающе взвыв, солдат потянулся ладонями к лицу, на котором каплями там и сям выступила кровь.

— Два десятка попаданий, командир! Как-нибудь переживет.

— Теперь они вовсе заведутся.

— Так мы и станем этого дожидаться. Разворачивай машину!

Константин послушался. Теперь перед ними вновь было огромное окно.

— Вот и проверим, чего стоят наши лилипутские пульки, — Сергей вновь нажал на клавишу. Сдвоенный светящийся пунктир вонзился в стекло. Пули крошили его, местами пробивали насквозь, но эффект был явно недостаточен.

— Придется задействовать пушку.

Подвешенная на турельной установке трехствольная двадцатимиллиметровая пушка присоединила свою огневую мощь к пулеметам. Сеть трещин побежала по дрогнувшему окну. Стеклянная стена с грохотом начала осыпаться.

— А! Что я тебе говорил! — Сергей ликовал.

— Не забудь, под нами на лестнице Чибрин.

— Само собой! Расчистим тоннель пошире…

Хор громоподобных голосов позади смолк. Ошарашенные солдаты в молчании наблюдали за происходящим.

— Помаши ручкой дядям! — Сергей ухмыльнулся.

Теперь наступил черед поработать Константину. Вертолет, взбодренный близостью свободы, покачнулся и, склонив лобастую голову, ловко нырнул в проделанную брешь. Небольшой вираж над плацем, и по крутой дуге они полетели в утреннее небо, огибая верхушки стриженных тополей и тонкий шпиль мачты с красным вымпелом.

— Сходи, взгляни, как там у капитана, — Константин кивнул за спину.

Сергей послушно стянул с головы наушники, расстегнув ремни безопасности, поднялся с операторского кресла.

— Если что, свистни, командир.

— Свистну, не беспокойся.

Нынешние их сутки насчитывали от сорока до пятидесяти часов — такой неприятный вывод сделал Константин. Организм, привыкший к двадцати четырем часам, шел вразнос, люди начинали чувствовать себя более скверно. Так или иначе, но что-то было не то и что-то было не так.

— Мозг! — предположил оператор. — Все из-за этих суетных полушарий. У животных нет того обилия впечатлений, оттого и счет времени иной.

— Очень может быть, — лениво ответствовал Чибрин. — То-то у детишек день тянется и тянется…

— Откуда ты про них знаешь? Про детей-то?

— Чего мне знать? Я себя помню. Бывало, во все игры переиграешь и подерешься раз пять или шесть, а вечер по-прежнему далеко. Зеваешь, мать за подол дергаешь, чтоб, значит, придумала какое-нибудь занятие.

— Я, к примеру, не дергал.

— А что ты делал?

— Как что? В футбол гонял.

— Что день-деньской — один футбол?

— И очень даже запросто! Это ж такой азарт, дурень! Можно б было, наверное, и ночью бы мяч гоняли…

Они лежали на крыше под полуденным солнцем и тщетно пытались уснуть. Память и мозг, обессиленные отсутствием сна, — уже не память и не мозг, а только жалкие их подобия, качающиеся тени, доверять которым следует с большой осторожностью. Тот же самый майор попробовал рассчитать новый график сна и бодрствования, но и по графику ничего не выходило.

— Может, Вань, снова почитаешь? — предложил капитан. Южин послушно сел, раскрыл на коленях книгу.

— Откуда начинать?

— А где закончил, оттуда и продолжай. Все одно — ничего не запомнили.

— Зачем же читать тогда?

— Может разморит…

Южин фыркнул, но читать все же не отказался.

— Ладно, побежим отсюда… «Фрейд не зря называл религию иллюзией. Вероятно, это справедливо, но даже в таком случае утверждение не решает изначальной проблемы. Фантом ли, истина — никто не в состоянии доказать, что именно движет человеком, что управляет миром. Люди не знают смысла жизни, и впору заявить, что искомого нет, что горизонт остается горизонтом, сколько к нему не иди. Но если так, стало быть, нет и какого-либо смысла в вере. Единственная ее суть — помощь, единственная форма — соломинка тонущим»…

— Я тоже раз тонущего одного вытянул, — вспомнил Матвей. — Думал, вытащу — отблагодарит. Хрен там. Отошел в кустики — вроде как отжаться — и смылся. Все они, тонущие, — с хитрецой…

— «Укрепление слабых, отчаявшихся — вот функция веры, — продолжал Южин, — и противопоставление религии науке — архинелепо»…

— Это, часом, не Ленин написал?

— Нет… — Южин кашлянул. — «Ибо… Ибо корень религии кроется отнюдь не в отторжении физики мира, а в потребности ощущать сколь-нибудь надежную опору под ногами. Вера — наиболее доступное средство для обретения таковой. И отход от религии осуществится не с техническим прогрессом, а с прогрессом духа, который не искоренит веру, а лишь изменит ее формы, ее внешнюю подачу. Технический прогресс — помеха религии лишь на узком временном этапе. Наука не излечивает человеческие комплексы, она лишь приближается к ним на расстояние вытянутой руки, в бессилии замирая. На иное она и не способна, так как главный ее стимул — туманный рубикон материального благополучия. Но слаще сахара и солонее соли людям, как они не мудрят, никогда не потребуется. Рост человека — в ином, и по мере приближения к материальному благополучию наукой будет заниматься все более единичное число энтузиастов. Надежда на сытость СЕЙЧАС — основной рычаг науки. По достижении же сытости человечество окунется в вакуум, а вот тогда начнется усиленный поиск новых верований, возврат к старым»…

— Да… — Матвей широко зевнул. — Что-то знакомое, а что — не пойму. Может, все-таки Ленин? Ты взгляни на имя.

— Имени нет, поскольку нет обложки, — Южин покрутил в руках книгу. А по-моему, умный дядька писал.

— На бумаге оно всегда по-умному выходит. Ты в жизни ум прояви!..

— Точно. У меня вот бабка тоже умная была, утром молилась, перед сном чего-то шептала, а спорить со мной боялась. Знала, что переспорю. И всю жизнь зарабатывала какие-то крохи.

Сергей мечтательно забросил руки за голову, протяжно зевнул.

— Был у меня поп знакомый. Пил так, что завидно становилось. На «Волге» разъезжал, книги галиматьей называл. Я, — говорит, — Бога нутром чую и вас, подлецов, этому обучу!..

— Так что? Читать дальше или нет? — не дождавшись ответа, Южин продолжил: — «…Верно, что опасно преподносить религию с детства, лишая навсегда любопытства, загадочное объясняя сомнительным. Религия состояние не разума, но духа. Без предварительного вызревания не будет и свободного выбора, который делается лишь по достижении зрелого возраста»…

— Зрелый возраст — это, значит, когда? Когда в армию гонят или когда жениться можно?

— Когда паспорт выдают.

— А если, к примеру, в четырнадцать обвенчаться с какой-нибудь? Я слышал — разрешают. В порядке исключения. Отличникам там разным, комсомольцам. Так они что? Тоже, значит, зрелыми становятся?

— Раз без паспорта, значит, нет.

— Так мне читать или не читать?

— Не надо, Вань. Голову кружит. Лучше поедим… А? Никто не против? Устроим ленч номер два. Или ланч, не знаю, как правильно…

— Это всегда пожалуйста! Ужин или там ленч — не важно. Если дожидаться, когда сядет солнце, сдохнуть можно. А желудок — орган святой, на него наступать нельзя.

Константин, морщась, сел, несвежими глазами оглядел сверкающую под солнцем крышу.

— Между прочим, орлы, пище скоро конец. Так что опять требуются добровольцы.

— Уж на эту надобность добровольцы всегда найдутся! — Матвей с готовностью поднялся. — Кто со мной, братцы-проглоты? Фуражиров надобно трое.

Южин отложил книжку, вскинул руку.

— Чур, я!

— А нога твоя как? — строго поинтересовался сержант.

— Могу сплясать, если хочешь.

— Ладно, годишься. Кто еще, господа офицеры?

Какое-то время господа офицеры скромно помалкивали. Наконец со вздохом перевалился на спину Сергей.

— Не о том мы думаем. Ох, не о том!.. Как говорится, не хлебом единым…

— Знаем мы твой хлеб, — Матвей хмыкнул.

— А что? Вот сейчас бы сюда Лизу-Лизоньку из нашей библиотеки. Разве плохо было бы?

— Ага, а она тебя пяточкой бы придавила, и всех делов.

— И пусть. Я не против. Хоть пяточкой, хоть каким другим местом.

— Только что от тебя тогда останется?

Чибрин захрюкал, явственно представив неосторожную встречу Марецкого и библиотекарши.

— И ничего-то вы в этих делах не понимаете! — Сергей лениво поднялся. — Сколько мы уже здесь? Почитай, неделю. И ни одной женщины кругом. Катастрофа! Драма и трагедия!..

Матвей уже взваливал на загривок катушку трофейных ниток. Южин вытянул из вертолета за ремни пару автоматов.

— И осторожнее там! — напутствовал Константин. — Знаю вас, оглоедов!

— А знаешь — помалкивай! — нагловато откликнулся Сергей.

— Разговорчики!..

— Давай, давай, командуй. Поглядим потом, кто останется без второго и третьего.

— Совсем распустились, — Константин вздохнул.

Глядя на удаляющихся фуражиров, капитан Чибрин придвинулся к нему.

— Поговорить надо, майор.

— Раз надо, значит надо. Говори.

Капитан начал издалека, рассеянно взял в руки книгу, отложенную Ваней Южиным.

— Откуда такое чудо взялось?

— Спроси что полегче. Должно быть, Серега притащил. Библиотеки на вертолете не полагается. Разве что пара каких-нибудь уставов… А его подружка вечно ему какую-нибудь ерундовину в сумку засовывала. Не всегда же в небе патрулируешь. Иной раз на базе торчать подолгу приходится ждать очередной дозаправки или команды сверху. Вот Серега и читал от скуки.

— Что-то не то ему на этот раз дали.

— Да уж… — Константин снова вздохнул.

— Ладно. Без книг, так без книг, хотя и жаль… А я вот что хотел сказать, майор. Придумать надо бы что-то. Безделье до добра не доводит. Спим, загораем, глаза трем. Серега твой за женщинами подглядывает в бинокль, Матвей трофеями начал увлекаться — вместе с продуктами булавки какие-то прет, пуговицы. На кой ляд они, спрашивается, ему? Вчера копейку медную приволок.

Константин рассеянно потер подбородок.

— Все верно, капитан. Бардак, если разобраться. Дисциплинка падает. Но ведь надо же мужикам чем-то заняться. Со скуки помрут.

— Вот я к тому и веду. Придумать надо им занятие. А кто придумает, как не мы?

— Есть конкретные предложения?

— Как тебе сказать, — Чибрин поморщил нос. — Много чего можно выдумать, но главное — чтобы был смысл, польза какая-то были. Согласен?

— Ну, положим, — Константин кивнул.

— Вот и надо поднапрячь мозги. Помнишь, Матвей драку где-то внизу видел? Кто-то там разбил витрину и так далее?..

— И что?

— Может, нам это — патрулированием заняться? — смутившись от собственного предложения, Чибрин крякнул в кулак. — А что? Вооружение у нас имеется, почему не помочь той же милиции? С режимом у нас все равно нелады, а тут и работенка, и польза. Хоть как-то начнем оправдывать отворованное.

— Ну… Не так уж много мы и воруем, — Константин пожевал губами. — А в общем ты, конечно, прав. Не мешало бы заняться делом. И за патрулирование я проголосовал бы двумя руками, если бы не одно «но».

— Что еще за «но»? — Чибрин нахмурился, готовясь отстаивать и отбиваться.

— Видишь ли, капитан, не долго мы таким образом полетаем.

— Ты говоришь о горючке? А что препятствует время от времени наведываться на базу?

— Я о другом. Горючка — ладно, не такая уж и проблема. Люди нам не дадут патрулировать. Люди.

— Не понял? — Чибрин продолжал хмуриться.

— Чего ж тут не понять? Люди, чай, не слепые. Даже если по ночам будем летать, все равно кто-нибудь да заметит. Поползут слухи, заинтересуется начальство, а потом и на крыши полезут. Организуют какие-нибудь рейды любителей ДОСААФ, и прикроется наше гнездышко.

— Да ну, глупости какие! Кто у нас чем когда интересовался? Снежные человеки вон бегают в лесопарках, и что? — много их ищут? А с нами, думаю, посложнее будет. Попробуй, приметь-ка!

— Верно. Но ты же собрался не вхолостую летать. Ты хочешь за порядком на улицах следить. Значит, придется вмешиваться в жизнь людей. Так сказать — самым активным образом. Вот это вмешательство они рано или поздно заметят.

Чибрин принялся удрученно грызть ноготь большого пальца. А Константин тем временем продолжал:

— К примеру, наблюдаем мы пацанву, громящую какой-нибудь киоск. Или, скажем, трое раздевают одного. Что делаем мы? Экстренно снижаемся, берем правонарушителей на прицел и выдаем по двадцатимиллиметровому гостинцу. Для них это вроде осиного укуса — больно, но не смертельно. Предположим даже, что шпана разбегается, но!.. Без последствий уже никак.

— Это еще почему?

— Потому что свидетели. Потому что улики в виде тех же двадцатимиллиметровых гостинцев. Стоит кому-нибудь копнуть глубже, и вычислят.

— Ну?

— Вот тебе и ну!

Чибрин поскреб затылок.

— А может, черт с ними — с последствиями? Что нам тут — всю жизнь отсиживаться?

— Тоже верно, хотя это уже другой разговор. Ты пойми, я ведь не возражать тороплюсь, я стараюсь анализировать. Мы же до сих пор так ничего и не решили. Может, действительно стоит возобновить переговоры — скажем, в виде переписки с командованием? А условия сами будем диктовать, назначать встречи со спецами и так далее. Или ты настроился всю жизнь прожить в таком обличье?

— Ничего я не настроился! — Чибрин раздраженно поднялся.

— Да ты не серчай. Просто надо обмозговать все как следует. Не выдумаем ничего, займемся патрулированием.

— Ладно, будем думать… Но я припас еще сюрприз. Не знаю, заслуживает ли внимания, но… Словом, сам увидишь.

Капитан неспешно приблизился к вертолету, заглянул в грузовое отделение.

— Вот они, субчики! Специально в сторонку отложил… — он вытянул на свет автомат, за ним еще один. — Полюбуйся на этих красавцев.

Константин принял у Чибрина оружие, недоумевая, повертел перед глазами.

— Кажется, все в порядке. Да вы же сами вчера все вычистили и смазали.

— Все, да не все. Переставь-ка магазин с одного автомата на другой.

Константин послушался. С щелчком вынул рожки, попытался поменять местами.

— Не понял… — искомого результата он не добился. Пальцы совершали привычные манипуляции, но что-то стопорилось, магазин не желал вставать в чужеродную позицию. У майора возникло ощущение, что гнездо значительно меньше сечения рожка.

— Деформация, так, что ли?

— Нет, не так, — капитан забрал у него автомат, аккуратно приставил к собрату — ствол к стволу, приклад к прикладу. Майор присвистнул. Один из автоматов оказался длиннее. То есть, даже не просто длиннее, — были изменены все пропорции. С таким же успехом можно было бы поставить рядом первоклассника и второклассника. Капитан тут же подтвердил его мысль.

— Этот красавец крупнее. Причем это касается абсолютно всех деталей: пенала, затвора, шомпола.

— Погоди, погоди! А калибр у них…

— Калибр обычный, под основной патрон «Калашникова».

— Значит… — майор положил руки на автоматы. — Что же ты раньше помалкивал, ядрена-матрена!

— Раньше я и сам не знал. Только вчера и приметил, когда оружие чистить начали.

— Но это же важно! Очень важно… — Константин зачарованно смотрел на автоматы. — А что с другим оружием?

— То же самое. Правда, расхождения поменьше. Вот Ванек с Матвеем вернутся, посмотришь…

— Стоп! — майор решительно направился к вертолету. — Это дело надо срочненько зафиксировать. Где-то тут у нас метр складной валялся…

Константина даже залихорадило от волнения. Капитан следил за ним с удивлением.

— И все-таки есть плюсы в лилипутской жизни! — разглагольствовал Матвей. Катушка с нитками на загорбке ничуть его не беспокоила. — Жаль, нет фотоаппарата. Обязательно бы снялся.

— Кого нынче будем грабить?

— А тех же и будем. Кухня у них богатая, так что не обеднеют.

— Стой, мужики! — Матвей поставил на крышу катушку. — Готов спорить, что запрыгну на эту фиговину.

— Чердачное окно? — оператор в сомнении прикинул высоту. — Навряд ли… Тут метров шесть по нашим старым меркам.

— По нашим новым меркам, — поправил его Южин.

— Но сам-то по себе метр — величина старая.

— Ладно вам! Старая, новая… — какая разница? Лучше глядите. Потом подтвердите, если не будут верить.

— Ну, смотри, оглоед! Поломаешь ноги, я за тебя отвечать не буду!

— Не дрейфь, лейтенант. Какая ответственность, если войска разные? Чибрин далеко, а майор твой мне тоже не указ.

— Не допрыгнешь, Матвей, — тихо предупредил Южин.

— Это я-то? На эту ерундовину?.. — Матвей уже пружинисто раскачивался на крепких ногах, готовясь к разбегу.

— Разогрелся бы сначала.

— Не дрейфь, мужики, — Матвей застучал каблуками по крыше, не добегая до чердачного выступа, толкнулся. У будущих свидетелей захолонуло дух. Матвей не долетел совсем чуть-чуть, но успел уцепиться руками за шиферный край, одним рывком выбросил тело наверх.

— Однако!.. — Сергей озабоченно поскреб макушку.

— Видали? — Матвей стоял наверху, приплясывая от горделивого возбуждения. — Бубка с Брумелем обзавидовались бы!

— Это если бы ты туда чисто долетел. А так — все равно что сбивать планку задом.

— Вот уж и нет! — возмутился Матвей. — А потом, будь на мне фирменные кроссовки, да будь я в форме…

— По-моему, ты в форме, — заметил Сергей.

— Знаток!.. — фыркнул сержант наверху. — Я о другой форме толкую. О спортивной!..

— Ладно, спортсмен, сползай вниз. Твоя катушка тебя ждет.

— А почему бы добрым товарищам меня не сменить?

— Сам рассуди: один из твоих добрых товарищей все еще слегка хромает, а второй как-никак — командир. Сам, небось, знаешь, что это за штука такая — субординация.

— Точно. Знаю. Ранговая дискриминация, — Матвей с воплем сиганул вниз. Не удержавшись на ногах, шлепнулся на спину, но тут же вскочил.

— Все-таки рано или поздно ты что-нибудь себе поломаешь, прыгун, озабоченно пробормотал оператор.

— Типун тебе на язык, господин лейтенант, — Матвей молодцевато отряхнулся. — Этот скальп, — он подергал себя за коротенький чубчик, — не так-то просто содрать.

— Но если хозяин поможет…

— Ладно, хватит препираться! — по-командирски взвизгнул рядовой Южин. — Время не ждет.

— Да… Насчет дисциплинки майор, пожалуй, прав, — проворчал Сергей. — Распустились…

— Что верно, то верно, — жизнерадостно подхватил Матвей. Легко поддел носком катушку, поставил на попа. — Собственно говоря, мы ведь уже пришли.

Еще в прошлый раз они не поленились навязать на нитке узлов. Спускаться и подниматься по узлам было значительно легче. Премудрый оператор предложил ко всему прочему соорудить через каждые двадцать-тридцать метров по петле, чтобы появилась возможность отдыхать, не выбираясь наверх. Катушку укрепили в щели между двумя шиферными плитами, нить свободными змеистыми кругами растянули на крыше.

— Кто лезет первым?

— Чур, я! — шагнул вперед Южин.

— А-а, комсомольский призыв?.. Ну уж, дудки! — Матвей покачал головой. — Или я, или лейтенант. Третьего, Ваня, не дано. Ты, как укушенный муравьем, в первые ряды не допускаешься.

— Тогда вторым.

— Вторым — это пожалуйста, это завсегда с радостью…

— Ну, а первым полезу я, — объявил Сергей. — В прошлый раз лазил Матвей, стало быть, приспело время меняться.

— Как скажешь, господин лейтенант, — Матвей с напускным равнодушием пожал плечами. — Хотя Ваня вон подтвердит, я по этим делам спец. По шмону, значит. Так что, возникнут затруднения, дерните за веревочку. В один момент припожалую.

— Никаких «пожалую»! Сиди на стреме и поглядывай в оба.

Матвей циркнул слюной сквозь зубы, снова пожал плечами.

— Как хотите.

Ваня уже суетился у кромки крыши, осторожно стравливая нить.

— Ветер пошаливает, — пожаловался он. — Раскачивать будет.

— Переживем, — ободрил его Сергей. — Ну все. Крепи трос, я пошел.

— Колбаску там с сыром присмотрите, — напутствовал их Матвей. Хлеба-то мы везде найдем.

Сергей одарил его насмешливым взглядом, руками перебирая узлы, скрылся внизу. Чуть позже последовало два легких рывка. Вниз стал спускаться Южин.

— Давай, Ваня! Главное не теряй головы, — Матвей подмигнул сослуживцу.

Совет был не лишним. Давным-давно, еще в детстве, у Южина в самом деле кружилась от высоты голова. На деревья он лазил без особой охоты и в парашютную секцию только потому и записался, чтобы изжить наконец высотобоязнь. По той же самой причине очутился в десантных войсках. Страх не пропал, но Южин научился его преодолевать.

Не глядя вниз, он перебирал нить руками, машинально считая проползающие мимо кирпичи. На сорок третьем его окликнули. Скосив глаза, он разглядел в распахнутой форточке оператора. Сидя верхом на раме, Сергей ерошил свои белокурые волосы, мечтательно озирая гомонящую внизу улицу.

— Кажется, дома кто-то есть, — сообщил он. — Так что действовать надо осторожно.

Автомат он перевесил на спину, с рамы соскользнул по той же нити вниз на подоконник. Южин присел, последовав примеру лейтенанта, обхватил ногами деревянную раму. Работали по схеме, предложенной Матвеем еще в прошлый раз. Один из спустившихся в квартиру рыщет по кухне в поисках съестного. Обнаружив что-нибудь существенное, привязывает к той же нити, и груз аккуратно вытягивают на крышу. Второй и третий из маленькой группы страховали таким образом товарища и груз.

— Живем, Ваня! — прокричал оператор. Он стоял уже на столе, возле салатницы. Приподняв салфетку с прижимающей ее вилкой, он узрел то, о чем просил Матвей: нарезанные плиточками куски сыра, основательный кусок батона и полурастаявший кубик масла. Должно быть, хозяева недавно позавтракали, — недалеко от салатницы лежал огрызок огурца, в кухонной мойке громоздились стаканы.

Отомкнув от пояса штык-нож, Сергей споро взялся за дело. Нарезая сыр по возможности ровными кирпичиками, кидал на заранее расстеленный брезент. Масло пришлось упаковывать в полиэтиленовые кульки. В конце концов дошла очередь и до хлеба…

— Все, Ваня, тащим! Посылка номер раз, — уже на подоконнике оператор привязал тюк к той же нити, махнул рукой. — Вира помалу, Ванек!

Южин без особого труда поднял объемистый груз до уровня форточки, взгромоздил на раму и, дернув за нитку условленным образом, просигналил наверх.

Энергия переполняла Матвея. Не зная, куда деть себя, он расхаживал по крыше взад-вперед. Голуби держались в отдалении, не решаясь к нему приблизиться, однако время от время кося в его сторону оранжевые любопытствующие глаза. «Их счастье», — решил про себя Матвей. Отложив автомат, он встал на руки, легко пробежался по шиферу. Вздумал было решиться на сальто, но вовремя усомнился. А ну как не получится? Вот и загремишь под уклон… Гвоздь, прижимающий шиферную волнистую плиту, торчал наружу, напоминая корабельный кнехт. Собственно говоря, они и пользовались им, как кнехтом, наматывая нить чуть пониже массивной, порыжевшей от ржавчины шляпки. Подобные грибки кособоко выглядывали там и тут. Ухватившись за ближайший, Матвей натужно закряхтел. Ничего из этого не вышло. Гвоздь остался на месте, а Матвей в досаде попинал его каблуками. Усевшись сверху, стал разглядывать раскинувшийся под тополями дворик.

Двор — как двор. Собачка обнюхивает фонарный столб, задирает тощую лапу. Басовито орут дети, гоняясь друг за дружкой, кидаются какими-то щепками. Все движения — с медлительностью слонов, вытанцовывающих на манеже цирка. Матвей снисходительно фыркнул. В песочнице пластмассовые лопатки выкапывали ямку-котлован, вполне способную вместить всех пятерых обитателей вертолета. Бабочку, порхающую на уровне третьего этажа, желтую, как лимон, можно было запросто прошить короткой очередью.

Матвей опустил глаза ниже.

Сморщенный старичок сидел на скамейке у подъезда. Голова его чуть тряслась, а вместе с ней тряслись и пигментные пятна, густо покрывающие дряблое лицо. Несмотря на приличное расстояние, Матвей видел его до последней морщинки. В водянистых глазах старика лучилось угасающее прошлое; настоящее, шумное и цветное — отражения в них не находило. Сидел старичок однако, кокетливо припечатав ладошки к скамье, взвалив одну ножку в коротковатой брючине поверх другой. Рядом с ним пристроился серо-полосатый кот. Покусывая время от времени грязноватую грудку, он с удивлением разглядывал собственное отражение в луже. Прищемив зубами очередное насекомое, с осторожностью трогал водный глянец неуверенной лапой. Мир приасфальтового зазеркалья его не пугал, но из состояния всеобщей ясности и объяснимости, вероятно, выводил. Так обезьяна, глазея в зеркало, тщетно пытается ущипнуть скрюченными пальцами своего двойника. Злясь и нервничая, колотит зеркалом по мохнатому колену и возобновляет попытки. Кот взирал на лужу с большей выдержкой. Разумеется, загадка требовала разъяснения, но придумывать что-либо эффектное, по-эйнштейновски акробатическое, коту было лень. Жужжание мух отвлекало, кроме того не следовало забывать о песике, обнюхивающем столб за столбом и дерево за деревом. Кот крутил ушастой головой, косясь на старика. Тот сидел абсолютно неподвижно. Слово «суета» для него умерло, взор ветерана лазерным прицелом бил в одну и ту же точку. Кот пробовал было проследить за взглядом человека, но потерпел неудачу. Старик рассматривал недоступное постороннему глазу. Возможно, это недоступное принадлежало к той же мистической категории, что и зазеркалье луж.

Скучая, Матвей подхватил ползущего по шиферу жучка, с любопытством приблизил к лицу. Жук напоминал крупную черепаху, многочисленные шипастые лапки его возбужденно шевелились.

— Ох, и пахнет же от тебя, — Матвей брезгливо швырнул жучка с крыши. — Полетай покуда…

Коснувшись пальцами натянутой нити, ощутил ритмичную дрожь.

— Быстро же управились!.. — порывисто наклонившись, он энергично стал вытягивать нитку. — Кажется, и набрали прилично. Надо будет лейтехе выписать благодарность…

Опасность он почувствовал спиной. Может быть, просигнализировало обоняние. Чужой запах, вкрадчивые шажки… Матвей обернулся, не выпуская из рук петель. И тут же позабыл о грузе, об оставшихся внизу товарищах. Два огромных желтоватых глаза следили за ним с дистанции не более двадцати шагов. Двадцати шагов — для него. Для хозяина глаз хватило бы одного легкого прыжка.

— Черт! Сколько же вас кругом!.. — Матвей еще пытался шутить. Но в следующую секунду уже ринулся за автоматом. Изготовившийся к атаке кот опередил человека. Когти его скребнули по шероховатому рельефу шифера, гибкое тело взвилось вверх. Матвей закричал что было силы.

Тюк со снедью, утянутый к небу, неожиданно пролетел мимо изумленного Вани Южина, вытравив всю нить до конца, вздрогнул и неспокойно закачался.

— Что еще там стряслось? — Сергей встревожено взглянул на Южина. Солдат пожал плечами. И только тут до них долетел далекий вопль.

— Так… — оператор взволнованно огляделся, в сомнении прикинул метраж, отделяющий их от раскачивающейся нити. — Значит, так… Оставайся, Ваня, тут, а я разузнаю, что и как.

Прижав одной рукой автомат к груди, он толкнулся ногами. У Вани Южина захолонуло дух. Не имея такой практики в прыжках, как Матвей, оператор чуточку перестарался. Правая кисть успела вцепиться в нить, но тело понесло по инерции вперед. Описав двойную дугу, новоявленным маятником он ударился спиной о кирпичную кладку. Впрочем, на подобные мелочи не стоило обращать внимание. Мышцы стремительно работали, вытягивая тело наверх. Узлы и петли, попадающиеся на пути, он не разбирал. Более того — они мешали ему. Тревога удесятерила силы, он поднимался с головокружительной скоростью. Еще немного, и Сергей уже выглядывал из-за краешка крыши. «Если это только шутка!..» Он заранее скрежетнул зубами. Но это не было шуткой. Открывшаяся взору картина заставила его похолодеть.

Продолжая кричать, Матвей трепыхался в пасти семенящего в направлении чердачного окна кота. Животное не спешило. Слуха оператора коснулось довольное урчание.

— Стой, подлец! Стой, я сказал! — передернув затвор, оператор бросился следом. И вовремя мелькнула мысль: если кот ускользнет на чердак, то там люди будут совсем бессильны. Под открытым небом они владели своим главным оружием — вертолетом, оснащенным пулеметами, пушкой и ракетами. На чердаке, среди балок, среди множественной рухляди, они рисковали разбить машину в первые же секунды.

— Ну, тварь! — Сергей на бегу вскинул автомат, ударил пулями по удирающему животному. Парочка светляков полоснула по брюху беглеца. Кот взвизгнул, но не остановился.

— Ладно! Ты сам напросился. Сам… — оператор, шумно дыша, упал на одно колено. Палец прирос к спуску, дрогнув, дал команду грохочущей очереди. Сергей выпустил весь рожок. Часть пуль пришлась по ногам кота, часть угодила в вертлявый зад. Выронив Матвея, кот заходил вьюном, пытаясь узреть ужалившего недруга.

— Матвей! — оператор в нерешительности стоял на месте. Теперь он и сам был совершенно беззащитен. — Матвей! Постарайся отползти от него подальше! А я сейчас… Позову мужиков и вернусь.

Он видел, что сержант чуть пошевелился. Коту же было пока не до него. Зализывая лапы, он нервно встряхивал головой и снова принимался работать языком. Боль на какое-то время отбила аппетит. Спотыкаясь, Сергей бросился к вертолету. На полпути растянулся, споткнувшись о какую-то щепку.

К счастью, его разглядели издали. Когда было нужно, полноватый Константин умел суетиться. Оператор еще забирался в кабину, а над головой уже шумели набирающие скорость лопасти.

— Кот!.. — Сергей хватал распахнутым ртом воздух. — Здоровенный котяра! Сграбастал, скотина, Матвея. Я стрелял в него… Должно быть, они еще на крыше…

На каждую его несвязную фразу Константин сосредоточенно кивал. Чибрин дышал в затылок и что-то стонуще себе выговаривал.

— Не скули, капитан! — Константин кричал, стараясь перекрыть рев двигателя. — Бегом к люку! Будь на стреме!..

Чибрин подчинился без звука. Оператор тем временем, спешно натянув на голову наушники, запускал бортовой компьютер. Оторвавшись от крыши, вертолет плавно взлетел.

— Где? — Константин не тратил времени на длинные фразы.

— Правый склон крыши. Почти на самом конце… Там чердачное окно, понимаешь?

И снова майор лаконично кивнул. Набрав высоту, машина тут же спикировала к антеннам, перелетев конек крыши, чуть затормозила ход, приближаясь к указанному месту. Увидев кота, оба с облегчением вздохнули. Застыв над распластанным человеком, полосатый хищник озабоченно глядел на металлическую стрекозу. Габариты летающего противника не внушали особого опасения, и все же кот проявлял некоторое беспокойство.

— Черт! Он сейчас схватит Матвея и смоется. Стреляй же!

Пальцы Сергея нервно подрагивали. Важнее, чем когда-либо, было не промазать. Отказавшись от мысли о ракете, он задействовал пушку. Визор светящейся окружностью замер на теле кота. Лазерный дальномер уже выдавал искомые данные о дистанции, о кривизне траектории. Мультиплексная компьютерная система была готова к бою. Затаив дыхание, Сергей нажал клавишу пуска. Дробная очередь сотрясла вертолет. С яростным мявом кот отпрыгнул в сторону.

— Не уйдешь!.. — Сергей вновь поймал его в роковую окружность. Система управления огнем вновь заморгала светодиодом, оповещая, что цель взята на автоматическое слежение. Палец Сергея повторно утопил клавишу. На этот раз коту пришлось совсем худо. Спотыкаясь и подволакивая раненую лапу, он ринулся к чердачному окну. На лежащего в стороне Матвея он даже не взглянул. Секунда, и полосатый хищник растворился во мгле. Чердак проглотил его, и уже из-под шифера до них донеслись приглушенные взрыкивающие вопли. Вертолет заходил на посадку.

Южин отнюдь не был трусом. Как только оператор, перебирая нить руками, скрылся из виду, Иван решил сосчитать про себя до десяти и последовать примеру Сергея. Все было бы хорошо, но он допустил оплошность. Разбегаясь перед прыжком, шагнул назад, совершенно забыв о том, что стоит на деревянной крестовине окна. Нога Южина провалилась в пустоту, он хрипло вскрикнул и полетел в межоконный проем.

Он не разбился, хотя падение оказалось чертовски болезненным. Гулом наполнился череп, в сотрясенном организме ныло все до последней косточки. Прислушиваясь к колокольному перезвону, гуляющему от виска к виску, он лежал, боясь пошевелиться. Заставить себя двинуться — значило обнаружить возможные переломы. Так контуженный боец на поле боя некоторое время понятия не имеет, все ли у него на месте.

— Прелестно! Очень даже прелестно…

Звук собственного голоса несколько успокоил Южина. Выждав еще немного, он решился на то, чтобы медленно поднять руку. Бледная растопыренная пятерня зависла над лицом. Чуть погодя к ней присоединилась и вторая. Теперь ноги… Южин скосил глаза вниз и шевельнул носками. Значит, и позвоночник в порядке. Старчески охнув, он сел. Автомат валялся в нескольких шагах от него. Пахло пылью, пахло дохлыми мухами. С окостеневшими лапами они лежали тут и там — лохматые и безобразно усохшие. Пчела, по собственной глупости отлученная от свободы, тыкалась в стекло над головой, не понимая прозрачности преграды, вообще мало что понимая в этом мире, кроме цветов, нектара и уз пчелиного братства. Из опушенного брюшка нет-нет да и показывалось жало, размерами и формой напоминающее средней величины кинжал. Южин осторожно встал на четвереньки и подполз к автомату. Опасливо поглядывая на пчелу, пробормотал: «Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай…»

На улице грохочуще прокатил бульдозер, стекла гулко задрожали.

— Как же я отсюда выберусь? — вслух вопросил Южин. Вспомнив о прыжке Матвея, сожалеюще вздохнул. Во-первых, это был Матвей — живчик и спортсмен, а во-вторых, здешнюю высоту не смог бы преодолеть и он.

Может быть, вырезать в дереве подобие ступенек? Ваня достал штык-нож, ковырнул раму. Под ноги посыпалась ссохшаяся краска. В принципе — вещь возможная, но и времени он на это угрохает бог весть сколько. А если попросту ждать, можно ли гарантировать, что кто-либо за ним вернется? Он же не знает, что случилось с Матвеем. Возможно, они сами нуждаются в его помощи. О, Господи!.. Южин с удвоенной энергией заработал ножом. Слой краски скалывался относительно легко, но с деревом дело явно стопорилось. Кое-как покончив с первой ступенькой, он встал на нее, глазами измерил оставшуюся гладь рамы. Таких ступеней понадобится не менее трех десятков. Южин ощутил тоску. Самое скверное заключалось в том, что выскабливать следующие ступени будет неизмеримо сложнее. Он почти не сомневался, что не раз еще сорвется вниз. И так ли благополучно все обойдется, как при первом падении?

Поток воздуха шевельнул волосы на затылке, гудящая пчела пронеслась мимо, едва не коснувшись солдата. Вздрогнув, Южин потерял опору и шлепнулся в пыль. Что и требовалось, собственно говоря, доказать!.. Эта тварь могла бы напугать его на десятой или двадцатой ступени. Он вертанул со спины автомат, зло даванул спуск. Прошитая очередью пчела загудела еще громче, описав петлю Нестерова, вслепую добралась до края рамы и вылетела наружу.

Вот так… Южин глядел ей вслед и молчал. За спиной раздались тяжелые шаги. Он метнулся за створ рамы. На кухню зашла женщина, медлительно и плавно стала мыть стаканы. Следя за ее движениями, Южин почувствовал, что в глазах у него защипало. Женщина мыла посуду. Вода шумела в мойке, бренчали ложечки. От картины веяло уютом, чем-то до обыденного родным. Присев на корточки, Ваня Южин заплакал.

Уткнувшись носом в собственные колени, он спал, когда его разбудили легким прикосновением.

— Вставай, соня. Все на свете проспишь.

Над Южиным стоял капитан Чибрин. Рядовой вскочил. От резкого перехода из сна в бодрствование у него слегка закружилась голова.

— А где лейтенант? Что с Матвеем?

— Оба дышат, не гоношись. Матвея кот крепко помял, ребра малость погнул, но жив… Вовремя подоспели.

— Лейтенант…

— Лейтенант-бедолага всю кухню излазил, тебя разыскивая. Ты тут так свернулся, что поначалу и не заметили. А я в прихожей в капкан едва не угодил. Хозяева, должно быть, приметили, что кто-то сыр у них кромсает, вот и поставили. Один в прихожей, другой в спальне.

— Там была женщина, мыла посуду.

— Была да сплыла. Мы тут одни пока. Серега реквизировал пару конвертов, листочки из блокнота. Грифель отломил от карандаша. Так что собирайся, будем писать письма.

— Письма?

— А ты как думал? Пора подавать о себе сигнал. Не век же нам лилипутствовать, — Чибрин внимательно оглядел Южина. — Ты-то сам в порядке?

— Вроде да, — Южин стеснительно пожал плечами.

— Тогда вперед! — подавая пример, капитан первым ухватился за нить.

Поверх носилок настелили маскировочных халатов, и все же Матвею было неудобно. Ныл он, однако, об ином.

— Не поверишь, капитан, за всю мою жизнь у меня было всего три женщины. Три жалких женщины у меня — у Матвея Косыги!..

— Бог любит троицу. Переживешь.

— Тебе легко говорить! У самого, небось, и семья и детей полон рот…

— Дочка, — лицо Чибрина на мгновение осветилось.

— Вот видишь! А что останется после меня?.. Я и с теми-то подружками — так, как говорится, самым несерьезным образом. Одну только и помню по имени.

— Слушай! Чего ты ноешь? — Чибрин разозлился. — Кажется, ребра целы, ноги с головой тоже, — чего тебе еще надо?

Матвей обиженно смолк. Вполголоса пробурчал:

— Тебе бы на мое место…

— Не каркай! — ответствовал капитан. На Матвея он, как и все остальные, перестал обращать внимание, едва убедившись, что жизни сержанта ничто не угрожает. Сам Матвей испытывал серьезные сомнения по этому поводу, но к опасениям его приятели не прислушивались. Даже добросердечный Ваня Южин отмахнулся, сказав:

— Кот — это что!.. Вот я брякнулся на подоконник — это да…

Подобное невнимание не было причиной людской черствости. Всех взгоношил Константин. Горячечно шагая между вертолетом и деревянной штакетиной, на которой красовались метки, знаменующие рост людей, он нервно тер виски и пытался рассуждать вслух.

— Ясно пока одно: это не хаос. Если бы все шло вразброд, автоматы бы не стреляли, а двигатель вертолета давно бы развалился к чертям. Там уймища передач, поршней, цилиндров… Значит… — майор заглянул в блокнот, усеянный десятками цифр. — Значит…

— Кое-кто из нас явно подрос. И не только кое-кто…

— Но и кое-что! — вскинул палец Константин. — И это говорит очень о многом! А в первую очередь о том, что у нас появился шанс, вы понимаете!

— Может, он с самого начала был? Шанс этот? Был, только мы его не замечали?

— Возможно… Вполне возможно, — изучая свои записи, Константин делал мысленные прикидки. — Нет, никак не могу ухватить гидру за хвост. Чую, что где-то она совсем рядом, а ухватить не могу.

— Давай рассуждать сообща, — предложил Сергей. — И вслух, хорошо?

— Ну.

— Что, ну? Докладывай о своих соображениях, а мы поправим, если что, — оператор обратился к капитану с Южиным. — Семь автоматов, так? Три точь-в-точь одинаковые, а с четырьмя какая-то неразбериха. Разница — и разница явная. Патроны от одного не подходят к другому и так далее… Теперь о нашем собственном росте. Я был метр восемьдесят — возьмем за римский эталон, так? И что же тогда выходит? Костя каким был, таким и остался, а вот вы двое и этот нытик…

— Сам ты нытик, — Матвей ругнулся. — Я, между прочим, и до армии был дылдой, а в армии еще подрос. Метр восемьдесят шесть, — пусть вон майор запишет.

— Ты ладно! С тобой разговор особый, а эти друзья вполне официально измерились возле штакетины. И что вышло? Капитан был одного роста со мною, а стал на пару пальцев выше. У Южина то же самое.

— Нам бы еще этого орла измерить, — Чибрин кивнул на Матвея. — Так сказать, для полной ясности.

— Ну и что? Предположим, стал он метр девяносто, — говорит нам это о чем-нибудь?

— Растем понемногу, — неуверенно и с надеждой пробормотал Ваня Южин.

— Это вы растете! А мы нет! — выкрикнул оператор. — Надо же думать! Анализировать! Вдруг все с самого начала так и идет? Я имею в виду — после той молнии. А мы тут распустили слюни…

— Исключено! — твердо возразил майор. — С самого начала такого разброса не наблюдалось.

— Но мы же ничего не измеряли.

— И не надо. Если бы трансформация вертолета характеризовалась столь существенными девиационными неравномерностями… То есть, я хочу сказать, если бы была допущена хоть малейшая погрешность в пропорциях машины, мы бы уже давно рухнули. Но этого не случилось. Стало быть, и машина, и все, что в ней находилось, уменьшилось одинаково. Один и тот же закон, один и тот же коэффициент подобия.

— Тогда почему мы наблюдаем обратное? — оператор красноречиво обвел рукой разложенные на крыше автоматы, фляги, противогазы, штык-ножи и прочее солдатское барахло.

— Значит, происходит нечто, чего мы пока не замечаем. Возможно, субстанция, из которой состоят наши тела, оружие и одежда, находится в неком неустойчивом состоянии. То есть, как ты говоришь, я пытаюсь анализировать вслух. Разумеется, это только гипотеза… Если наполнить баллон сжатым газом, равновесие будет нарушено. Объем А превращен в объем Б, но лишь до поры до времени. Стоит сорвать свинцовую заглушку, и объем Б вернется в исходное состояние.

— Испустив громкое «пссс»… — добавил Матвей.

— Что? — майор не расслышал.

— Я сказал: значит, надо найти эту чертову заглушку и сковырнуть. Кажется, так? Или я не прав?

— В том-то и дело, что не прав. Заглушки, как таковой, уже не существует. Во всяком случае… — Константин снова задумался.

За него продолжил Сергей.

— Так или иначе, если пользоваться терминологией сжатых газов, некий сквозняк налицо. Пробка оказалась с дырочкой… Послушай, Костя! А как тогда вертолет? Мы же только что летали. Все исправно.

— То-то и оно, опять возвращаемся обратно, — Константин приблизился к штакетине, всмотрелся в метки с надписями. — В общем, будем измерять каждого дважды в день.

— А оружие?

— Оружие тоже. Нам надо наблюдать, собирать факты и думать…

— Минуточку! — Сергей хлопнул себя по лбу. — А ведь не все трансформировалось, командир! Помнишь, когда нас тряхнуло? С одного из пилонов сорвало ракету… То есть, это я тогда решил, что сорвало, а могло получиться и так, что…

— Стоп! — майор остановил его движение руки. — Как ты думаешь, мы можем отыскать эту ракету?

— Вообще-то иголка в стогу сена, хотя… — Сергей задумчиво потянул себя за нос. — В бортовом компьютере все наши маршруты зафиксированы в особых файлах. Конечно, привязка к местности — вещь скользкая, но многое зависит от того, что именно будем искать. Если бы это была ракета класса «Зэт», тогда включился бы радиомаячок. Но у нас-то ракеты были простенькие.

— Простенькие, да не простенькие, — непонятно выразился Константин. Ты правильно сказал: многое зависит от того, что именно мы станем искать ракету величиной со спичку или то самое, что она представляла собой до удара молнии.

— Я думаю, стоит проверить, — предложил Сергей. — Кто знает, возможно, это и окажется недостающим звеном в цепочке.

— Да пока, собственно, никакой цепочки нет. Сплошные иксы-игреки, но… Может быть, ты и прав, — майор поднял голову. Глаза у него загорелись. — Сделаем так. Полет — штука опасная. Тем более, что путь не близкий. Придется разделиться. Сгрузим половину провианта, оружие, снимем с турели один из пулеметов, — он хозяйственно огляделся. — Соорудим здесь подобие блок-поста. Капитан, проверь все чердачные окна, перекрой какими-нибудь щеколдами. В крайнем случае встретите противника не с пустыми руками.

— Это как же? Значит, нам оставаться здесь?

Майор пожал плечами.

— Так надо, капитан. Клянусь, мы будем осторожны и вернемся побыстрее. Скучать вам тоже не придется. Организуй посты, дежурство. Днем можете писать письма. Наблюдайте. На всякий пожарный оставим вам ракетницу.

— Зачем? У меня своя.

— Пусть будет две. Мало ли что. Вечером и ночью давайте по ракете. Так сказать, маленький салют в нашу честь. Нам легче будет разыскать вас.

— Чего проще запомнить адрес.

— Я же говорю: мало ли что. Туман там или горючка кончится.

— Вы мне смотрите, орлы! — пригрозил Чибрин.

— Ладно, будем смотреть, — майор улыбнулся. — Это я тебе обещаю.

— Так-то…

— А я думаю, братцы, вот было бы здорово оказаться в какой-нибудь венской опере семнадцатого века. И чтоб на сцену вылетел с микрофоном Меркюри или Шевчук. Колонки, гитары, само собой… Представляете? Парики, монокли, веера — а тут рев бас-гитары с ударником! Хотел бы я поглядеть на реакцию публики. А что? Мы-то их Моцартов с Бахами слушаем. Даже нравится кое-кому. Пусть бы и они… Вот был бы шок, верно?

Все четверо глядели на Матвея, как на сумасшедшего. А помятый котом сержант продолжал мечтать.

— И надо бы организовать все неожиданно. Чтоб, значит, ждали они какого-нибудь благородного Паганини в накрахмаленном жабо, а тут вдруг мы. Три тысячи ватт, двадцатый век, цивилизация!..

Гуляя по клетчатому листу босиком, Южин прицеливался к еще ненаписанным строкам. Обломок грифеля он держал, как нож, как сосульку.

— Ну что, каллиграфист, приготовился? — лежа на боку, Матвей с удовольствием принялся диктовать:

— Здорово, господа командиры! Сирые и забытые, пишем вам, потому как кто еще вам, гадам, напишет…

Южин, опустившийся было на колени, хихикая, поднялся.

— Пиши, пиши, шнурок! Как говорю, так и пиши, — Матвей помахал в воздухе артистической рукой. — И помяни про того лопуха в кабинете, что хотел нас пилоткой прихлопнуть. Пообещай, что как только подрастем, вернемся на базу и таких всем наваляем!..

— Кого это вы тут валять собрались? — из-за гребня крыши показался Чибрин. Он нес вахту. На груди капитана болтались сразу два автомата. Или замыслы насчет выпивки?

— А что? — Матвей потянулся на своем импровизированном ложе. — Мне по моей болезни, откровенно сказать, не помешало бы. Хотя бы сто граммов красненького. Подводникам, говорят, выдают.

— Ты не придуривайся! Подводникам… — капитан опустился на корточки. — Как идут дела с письмами?

— Тяжеловато, — признался Южин. — Руки устают.

— Нормально, — Матвей покровительственно улыбнулся. — Два уже сообразили. Моим предкам и Ванькиным. Хотели в полк отписать, но решили лучше дождаться майора. Все ж таки поближе к начальству. И слог нужный подскажет.

— Правильно, — Чибрин стянул с шеи один из автоматов, положил возле ног. Из-под руки оглядел небо, поморщив лоб, с силой провел по нему пальцами — словно причесывал многочисленные морщины.

— Может быть, вашим что-нибудь сочинить, капитан? Мол, секретная командировка, разглашению не подлежит — и все такое.

Чибрин, подумав, мотнул головой.

— Не надо. Пока не надо, — он пожевал губами. — Мда… Однако, пора нашим соколам возвращаться. Как думаете?

— Договаривались — не более двух суток, так что время вроде бы терпит.

— Время-то терпит, а нам каково!..

Ваня Южин с усердием выводил грифелем по листу бумаги. Капитан, крякнув, поднялся, зашел ему за спину.

— Что-то бледновато получается.

— Такой уж карандаш попался, — Южин пожал плечами.

— А ты посильнее дави…

— Вы бы, товарищ капитан, обувку сняли, — посоветовал Матвей. — Следы остаются. От сапожек ваших. Могут не так понять.

— Следы? — Чибрин поглядел вниз, и на лицо его набежала тень. В сердцах сплюнув, он сошел с листа. — Следы… Какие это, к черту, следы!

— Какие уж есть, — Матвей не решился развивать тему.

В это время пилоты высматривали злополучную ракету.

— …Если принять поправку на ветер, а ветер у нас тогда был юго-западный, семнадцать метров в секунду, и если вообще верить данным компьютера…

— А ты верь, — Константин хмыкнул. — Если бы они, да если бы у них… Не бери в голову. Всех поправок все равно не учтешь. Твои семнадцать метров были на высоте, а у земли ветер мог вовсе отсутствовать. Вот и попробуй — рассчитай кривую.

— Так-то оно так…

— А кроме того, мы не знаем главного! То бишь, в какой момент ракета отделилась от пилона. Если до того, как вертолет претерпел превращение это одно, а если после… — майор вздохнул. — Словом, нечего зря трепать языком. Вот он, намеченный квадрат, будем шарить, пока не найдем.

— Ну, а вдруг не найдем?

— Со спокойной душой повернем обратно. Все, что от нас зависело, мы по крайней мере попытались сделать. Не будем потом кусать локти и каяться.

— Кажется, действительно не будем, — голос Сергея прозвучал неожиданно весело.

— Чего это ты?

— Да так, пустяки… — оператор колдовал над монитором. — Можешь снижаться. Я ее засек.

Заметив удивление на лице Константина, он рассмеялся.

— Не забывай, командир, в моем распоряжении универсальный компьютерный визор, снабженный программами идентификации. Если дать грамотное описание и задействовать хотя бы половину датчиков…

— Где она? — рявкнул пилот.

— Не шуми. Сбавь высоту и сам увидишь. Эта красавица вонзилась в землю и стоит почти вертикально. С «Эмпайр Стейт Билдингом» ее, конечно, не сравнить, но в общем и целом — зрелище тоже впечатляющее.

Вертолет стремительно пошел на снижение, Константин нетерпеливо крутил головой.

— Да где же?

— Взгляни чуть левее.

— Вот, черт! В самом деле, — Константин рассмотрел ракету.

Лес к этому времени остался позади. Они летели над усыпанной сучьями просекой, целью избрав небольшой взгорок. Можно было с уверенность сказать, что им повезло. Ракета могла угодить в какой-нибудь пруд или болото, могла рухнуть в непроходимом буреломе, но на этот раз судьба сжалилась над ними. Ракета вонзилась в земляной холм и была видна издалека.

— Здоровенная-то какая!

— Почему она не изменилась? Ты понимаешь?

Чуть развернув вертолет, Константин медленно стал приближаться к взгорку. Брови его сошлись на переносице, лицо отражало сосредоточенность.

— Могу предложить две версии. Первая — с ракетой вообще ничего не случилось. То есть, возможно, она попросту не вписалась в пределы критической зоны. Мы уменьшились, а она нет. Потому ее и сорвало с креплений.

— Это как гайка с болтом.

— Гайка с болтом?

— Ну да! Если болт минимизировать, а гайку оставить в прежнем состоянии, то и не будет уже никакого крепежа.

Майор недовольно поморщился.

— Минимизировать… Ладно, пусть будет гайка с болтом. Но это только первая гипотеза. Не исключаю и того, что упала она сюда такой же крохотулей, но потом постепенно подросла.

— Ага, как гриб, — заметив раздражение коллеги, оператор тут же убрал с лица усмешку. — Сомнительно, командир. Смотри, как глубоко она сидит. Если бы был рост, о котором ты говоришь, ракету выперло бы из земли. Выперло и в конце концов опрокинуло.

— Хмм… Вероятно, ты прав, — майор нахмурился. — Рост и вширь, и вглубь — это как-то не того… В самом деле сомнительно.

— Слушай, майор! А может, мы ее ликвидируем? Врежем ракетой по детонатору и ходу, а?

— Я тебе дам! Тоже придумал!..

— А что? Чего ей здесь торчать? Детишки найдут — еще похлеще изладят. Запалят вокруг костерок и спрячутся за березки. И не станет ни березок, ни детишек.

Пилот задумался.

— А что будет с нами?

— Сейчас прикинем, — оператор ткнулся к монитору. — Дальность стрельбы до четырех километров, считай, по-нашему — метров двести. Если бить по горизонтали, то… В общем так: думаю, тряхнет как следует, но в целом выживем. Случайные осколки, разумеется, в счет не идут.

— Не годится, — майор покачал головой. — Во-первых, мы не одни, а во-вторых, есть более разумные предложения.

— Это какие, например?

— Вернемся в часть и доложим о координатах ракеты.

— Лихо… — оператор крякнул, но от дополнительных комментариев решил воздержаться.

— Так что давай, дружок, отметим здешние ориентиры, и пусть твоя машинка их запомнит.

— Запомнить-то она запомнит, да только востребуется ли сие в ближайшем будущем?

— Востребуется. Обязательно востребуется, — майор вяло улыбнулся. Что-то хотел он еще сказать, но не успел. Сработала система оповещения, мигнул огонек на пульте оператора.

— Черт! Да нас атакуют!..

Вертолет содрогнулся от удара, на мгновение гигантская тень закрыла небо. А через секунду они уже падали.

Константин обтер руки ветошью, сумрачно взглянул на выходящего из зарослей травы оператора.

— Ну? И что там?

— То ли ястреб, то ли коршун, — Сергей изобразил что-то, напоминающее харакири. — Винтом всю грудь исполосовало и лапы оторвало. В общем, я его, бедолагу, добил.

— Как же, слышал…

— Я тебе доложу — настоящая птица Рух! Такой и в юрском периоде не страшно было бы летать. А с каким достоинством умирала… Думаешь, легко было пускать в нее пулю?

— Легко, не легко, но пустил.

— Правильно! Чего мучиться? Ты бы в глаза заглянул этому гиганту. Печаль и мука…

— Вот она, настоящая печаль и мука, — Константин кивнул на кособоко замерший вертолет.

— Ты же сказал, двигатель в порядке?

— Двигатель — да, а вот винт… Странно, что он вообще не разлетелся. Удар сдюжил, но погнулся крепко. Ты когда-нибудь летал с кривым винтом?

— Считаешь, что навернемся?

— Кто его знает…

— А кроме винта, что еще?

— Шасси, разумеется, малость того. Ну, и фюзеляж поцарапало. Впрочем, это уже твое хозяйство. Поинтересуйся инфравизорами. По-моему, им крышка.

— Ничего, переживем, — прихрамывая, Сергей обошел вертолет кругом. Главное, в живых остались. Хорошо, что высота была небольшой.

— Дело не в высоте, а в нас самих.

Закончив осмотр, Сергей втянул носом воздух.

— А почему горючим пахнет?

— Потому что оно пахучее.

— Я серьезно!

Константин отбросил ветошь в сторону, неопределенно махнул рукой.

— Левый бак дал трещину. Так что половина топлива сейчас в земле. Только что перед тобой вон оттуда выполз громадный червь и дал деру.

— И что теперь?

— Ничего. Придется снова лететь на базу. Лететь, разумеется, ночью. Там снова подзаправимся — и в город.

— Парни будут волноваться.

— Ничего не поделаешь. Не мы это все устроили…

— Оп-ля! — Сергей вскинул автомат, не целясь, выпустил очередь. Серая, в крапинках птаха, размерами с добрую лошадь, трепеща крыльями, вильнула к ближайшему дереву.

— Кажется, нам лучше не маячить у них на виду. Как говорится, не искушай…

— Вот, заразы! — Сергей внимательно изучал небо и ближайшие окрестности. — У меня патронов всего ничего.

— Вот и полезли в машину.

Выждав около часа, Чибрин вновь вышел под открытое небо и пустил четвертую ракету. Уныло проследил за полетом красной звездочки. Если кто из прохожих и видел фейерверк, наверняка решил, что некто балуется, кидая во тьму окурки. Не слишком заметный ориентир. Особенно над городом, залитым огнем электрического освещения.

Когда он вернулся в собранное из жестяного хлама убежище, Матвей истерично хохотал. Южин сидел бледный, возле ног его валялось нечто полураздавленное, отдаленно напоминающее комара.

— Представляешь! — Матвей обернулся к капитану. — Ваня рассказывает мне что-то про авестийское учение, а сзади к нему подлетает вот такущий комар. Подлетает, значит, и садится на спину. Я гляжу и думаю, просадит он Ваню насквозь или нет. Затем любопытство отступает в сторону и побеждает, так сказать, чувство товарищества. Говорю ему: «Замри!» и захожу с тыла…

— Как я его не почувствовал, понять не могу! — Южин неловко улыбнулся.

— В общем, комара вы убили и развеселились, — Чибрину надоел этот спектакль. Хохот Матвея царапал сердце.

— Да нет же! Это, конечно, надо было видеть! Рассказ — тьфу!.. Комар-то — ловкач оказался. Я его только за ногу и поймал. А Ванька так перетрухал, что начал его душить. Словом, совместными усилиями после долгой мороки враг был побежден. Хотя, повторяю, это надо было видеть.

— Может быть, еще увижу, — Чибрин безучастно опустился на импровизированное ложе. — Следующим дежуришь ты.

— Что? Прямо сейчас?

— А ты как думал! И захвати с собой ракетницу. В случае чего начинай подавать сигналы.

— Как-нибудь догадаюсь, — Матвей с ворчанием стал собираться. — И какого черта?.. Чердаки перекрутили проволокой, ни одна тварь сюда не пролезет — и те же самые идиотские наряды…

— Разговорчики! — пробурчал Чибрин. Ругаться не хотелось. Думалось о пропавшем вертолете, о тех, что пропали еще раньше. В том камышовом лесу…

Ухватив убиенного комара за лапу, Матвей поволочил его к выходу.

— Нащипать вам лучины?

Капитан на глаз оценил запасы.

— До утра хватит. А в одиночку этим заниматься не стоит.

— Как скажете.

— И смотри мне! Не спать, ясно?!

— Ага, как же…

— Матвей! — гаркнул капитан. Был бы рядом стол, обязательно двинул бы по нему кулаком. — Тебе мало одного раза? Отвечай: мало?

— Ладно, капитан, будь спок. Что я — совсем, что ли? — Матвей тут же и схохмил: — И подрос, и поумнел…

— Ладно, иди.

Жестяной ржавью загородив вход в логово, капитан зажег очередную лучину, хмуро скомандовал Южину:

— Спать, Ваня. Будем меняться каждые три часа.

— Надо бы снова измериться, товарищ капитан. Мне этот диван, похоже, уже мал.

— Ничего, до утра перебьемся, — Чибрин лег на расстеленный брезент и тут же заставил себе закрыть глаза. В порядке и жестком расписании виделось какое-то спасение. Возможно, он обманывал себя, но в его возрасте людей уже не переделывают. Так горбатыми и сходят в могилу.

А Южину хотелось поговорить, он ворочался. И лезли в голову сумасбродные идеи. Однако делиться ими было не с кем, нрав капитана он успел уже изучить. Собеседником Чибрин являлся неважным.

Ваня Южин прислушался. За тонкими перегородками хижины шелестела многозвучная ночь. Пели комары, гудели далекие машины. Нужно было уснуть, и именно по этой причине не спалось. Он не сомневался, что у Матвея, притаившегося сейчас снаружи, — проблемы противоположного рода. Ваня Южин зажмурил глаза, рукавом чужого маскхалата прикрыл ухо и часть лица. Спать по-прежнему не хотелось, но по крайней мере стало тихо.

Утро казалось парадно-легким. Сами собой, непрошеные, крутились мысли о воздушных шарах, о нарядных толпах демонстрантов. Странности контрастов. Выгода контрастов.

Вертолет летел замысловато, приобретя норов, к которому следовало еще привыкнуть. Так или иначе, они дотянули до базы. Воровато заправившись, там же решили заночевать. Когда оба уже спали, некто начал скрестись в дверь. Разбуженный Сергей, особенно не разбираясь, стал палить в окно. Некто, поскуливая, вновь убрел во мглу. Константину показалось, что эта была крыса, Сергей настаивал, что гостья походила на летучую мышь. Далее спали по очереди. С первыми лучами солнца взлетели над битумным полем крыши и взяли направление на город.

Птицы их больше не тревожили. С ощущением загадочной приподнятости они летели над улицами, угадывая места, в которых бывали, читая надписи на табличках. Ранний прохожий проводил их изумленным взором и тут же закрутил головой, очевидно, пытаясь угадать, из какой точки управляют радиоигрушкой.

Проблем с ориентацией не возникло. Солнце указывало путь, и уже через какой-нибудь час они садились на крышу знакомого дома.

— Все точно! Вон он и наш жестяной барак, — оператор встревожено покосился на Константина. — А где встречающие?

— Спят, — Константин постарался пристроить вертолет таким образом, чтобы свести угол наклона к минимуму, и все же машину основательно перекособочило. Травма шасси давала о себе знать.

— Что ж, с прибытием домой! — пробормотал Константин.

— Сейчас я им задам! — Сергей выбрался наружу, бегом устремился к строению.

— А ну, лежебоки!.. — он заглянул в дверной проем и примолк. В помещении было пусто. — Але, командир! Тут что-то не так!..

— Так, Сергуня, все так…

Оператор, как ужаленный, обернулся. Тень, накрывшая его, принадлежала Матвею. Ухмыляющийся сержант стоял, возвышаясь над пилотом на добрые три или четыре головы.

— Черт! Как у тебя это получилось?

— Морковку ел, капусту. Кашу гречневую…

— Брось издеваться, оболтус! Объясни толком, — из чердачного окна показался капитан Чибрин, такой же огромный, как и Матвей. Следом выбирался Ваня Южин.

— Ничего сложного, лейтенант. Ждали вас и росли, — Чибрин вдруг застеснялся. — Так уж оно само вышло. Ничего хитрого мы не делали.

— А оружие? Впрочем, вижу, — оператор разглядывал изменившихся сотоварищей.

— Все растет. И оружие, и одежда, — Чибрин деликатно присел на корточки, оказавшись одного роста с оператором. — Я, честно сказать, думал, что и с вами то же самое.

К ним приблизился Константин.

— Так… — он оглядел собравшихся внимательным взглядом. — Поговорим, господа Гулливеры?

— Чего ж не поговорить! Поговорим…

Компания уселась в кружок.

— Значит, теперь здесь обретаетесь?

— Ну да… Мы почему сюда сунулись? Тесно там. А голуби нас самих уже побаиваются.

— Сейчас уже ничего, — авторитетно добавил Матвей. — Жить можно. И автоматы стали бить сильнее.

— В общем, — подытожил смущенный Чибрин, — решили сменить дислокацию.

Правильно решили, — глухо произнес майор. Он смотрел себе под ноги.

— Послушай, Костя, — Чибрин неловко коснулся его плеча. — Если б я знал, в чем дело, первый поменялся бы с вами местами.

— Глупости говоришь.

— Нет, не глупости! — загорячился Чибрин. — Если кому из нас и страдать, так в первую очередь мне.

Константин резко поднял голову. Капитана он, похоже, слушал внимательно.

— Вот, что мы сделаем, — властно изрек он. — Пока не поздно, двое из вас забираются в вертолет и пореже высовывают нос наружу. В десантном отделении, слава богу, еще достаточно просторно даже для таких дылд. Доброволец же остается вне машины.

— Не понял? — Матвей стянул с головы беретку, озабоченно почесал макушку.

Константин посмотрел на него загадочно и туманно. Складывалось впечатление, что мыслями он блуждает где-то далеко. Так оно в действительности и было.

— Дело, братцы мои, в вертолете, — выложил он. — По крайней мере все говорит за это. Пока мы находимся внутри нашей птички, рост заторможен, а возможно, и вовсе отсутствует. Пока мы летали, вы выросли. Теперь в росте отстанет тот, кто переночует разок в вертолете. Такие вот пироги, парни.

— Непонятно, — Ванечка Южин помотал головой. — То есть, я понял бы, если речь шла об одушевленном и неодушевленном, но гимнастерки, автоматы они ведь тоже растут!

Константин пожал плечами.

— Увы, причин я не знаю, да и не о них нам надо сейчас думать. Согласен, капитан?

Чибрин напряженно кивнул.

— Погоди, Костя! Пусть так, но… Тогда зачем же залезать туда?

— Действительно, какого хрена? — Матвей вновь простодушно потер макушку.

— Все проще простого. Во-первых, окончательно проверим, прав я или нет. Во-вторых… Судите сами. Если вертолет обречен оставаться таким, как есть, значит, отдалившись от него, мы лишим себя последней защиты. Автоматы — дело хорошее, но вертолет — это возможность передвижения, пулеметы, ракеты… Увы, при таких темпах роста в кабину мы очень скоро не влезем. Может, даже через пару дней. И что тогда? Будем прятаться по чердакам и подвалам? А что прикажете пить-есть? Как ни верти, у лилипутов свои неоспоримые преимущества. Человеку ростом в полметра в квартиру незаметно не проникнуть — и веревки не выдержат, и с улицы увидят… майор махнул рукой. — А воровать придется уже не по четвертушке бутерброда, а значительно больше. Обстоятельство, как говорится, щекотливое. Обеспечить пропитанием одного или пятерых — вещи разные.

— Кажется, начинаю понимать! — взор Сергея просветлел. — Откармливаем добровольца, а он нас везет потом на дачу, и роли меняются.

— Верно. Сначала опекаем его, затем он опекает нас. А иначе, братцы-кролики, придется туго.

— Есть еще один аспект, — вмешался Ваня Южин. — Мы ведь понятия не имеем, чем завершится рост. А вдруг что-то пойдет не по плану и в нужный момент рост не прекратится?

— Сомневаюсь, чтобы это было так, но… — Константин развел руками. Потому-то я и упомянул о добровольце.

Чибрин бедово шагнул вперед.

— Лучшей кандидатуры вам не найти. Южин с Матвеем — не местные, без тебя и Сергея вертолет — все равно что консервная банка. А я и к голоду привычен, и живу на Волгоградской в трехкомнатной квартире с женой и дочкой. Дачи предложить не могу, но и в квартире места всем хватит.

Константин не удивился. Чего-то подобного от капитана он ждал.

— Что ж… — он внимательно оглядел собравшихся. — Есть иные предложения?

— Есть, — Ваня Южин поднял руку…

…Чибрин ругался, Чибрин настаивал, однако в конце концов победил вариант Вани Южина. Городские неопрятные крыши с голубями и зубастыми кошками надоели всем. Улетали не столько в сельскую местность, сколько убегали от автомобильного рокота, от чердачных запахов, от необходимости вороватых усилий, направленных на добычу продуктов из пустующих квартир. Капитану не признавались прямо, но обещанное в перспективе сожительство с его родными отчего-то тоже пугало. Лилипутам сложно наслаждаться комфортом, когда поблизости снуют гулливеры. И одно дело следить за великанами, вышагивающими на далеких тротуарах, и совсем другое — делить с ними кров, жить в одних стенах. Неприятная встреча с солдатами на базе все еще была жива в памяти. Ваня же предлагал деревеньку, где жила его бабушка — подслеповатая добрая старушка, давным-давно вышедшая на пенсию. Там, по словам Южина, было все: и молоко, и душистый сельский хлеб, и огород, гарантирующий некоторую автономность. А главное — Южин признался, что большую часть своего розового детства провел в выстроенной собственными руками хибарке, называемой в разное время и штабом, и крепостью, и землянкой. Маленький сарайчик, упрятанный среди яблонь, подходил для их целей идеально. В дальнейшем имелась возможность без проблем переселиться на сеновал. Образ сеновала с мятным запахом трав, с сонной, располагающей к лени мягкостью особенно пришелся по душе Матвею. Он немедленно повеселел и даже засвистал себе что-то под нос. Внутренняя загадка всех горожан любить деревню, не видя и не зная ее, предпочитая раздолье стожков пуховым перинам и белоснежным спальням. Так или иначе Ивана внимательно выслушали и, не глядя на разобиженного Чибрина, проголосовали за вариант с деревней.

К селу подлетали уже поздно вечером. Втиснувшись в кабину пилота, Ваня Южин вглядывался в кривые ниточки улиц, указывая направление.

— Вот! — он вскинул дрожащий палец. — Тут я когда-то жил. Дом-пятистенок, коровник… Садиться можно прямо в сад. Там лужаечка такая есть. И сарайчик мой в двух шагах.

— Да не волнуйся ты так, — майор повел аппарат на снижение. — Найдем твою лужайку. И сарайчик найдем.

Спустя пару минут вертолет уже стоял в траве. Рев двигателя смолк, винты замелькали реже, мало-помалу замедляя бег.

— Может, и нет уже никакого сарайчика? — предположил Матвей. — Зачем он твоей бабуле? Так — помеха одна…

— Нет! — Иван энергично замотал головой. — Это ведь МОЙ сарайчик. Пока я в армии, она и пальцем никому тронуть его не даст.

— Не даст, так не даст, — Матвей одобрительно кивнул. — Хорошая вещь — убежденность…

Прежде чем распахнуть десантный люк, Чибрин предупредил:

— Порядок следования не нарушать! Я с Южиным иду вперед. Матвей, ты прикрываешь нас с тыла.

— Да это же наш садик! Тут и забор кругом… — столкнувшись с суровым взглядом капитана, Южин умолк.

— Разумнее было бы переночевать в машине, — медленно начал капитан, но поскольку имеет смысл не терять времени, и рост вне вертолета доказан…

— Чего тут рассусоливать! — прервал его Матвей. — Вылезаем — и всех делов!

Чибрин сердито крякнул, но промолчал.

— Валяйте, ребятки! — из кабины высунулась голова Сергея. — Прожектор один еще есть, подсветим, если что.

Тяжелая дверца откинулась в сторону, десантники беззвучно спрыгнули на землю.

— Матвей, сзади! — еще раз напомнил капитан. На этот раз голос его звучал жестко, и Матвей не решился прекословить.

С металлическим щелчком вспыхнул вертолетный прожектор, разом отвоевав у мглы порядочный кусок пространства.

— Глядеть и слушать в оба!..

— Тут должно быть совсем близко. Вон за теми двумя яблонями… — Ваня Южин взволнованно крутил головой. — Окно еще светится. Бабушка, наверное, телевизор смотрит…

— Разговорчики! — капитан на ходу стиснул в пальцах толстый травянистый стебель, не без усилия сломал. А вскоре, обойдя полукругом разросшийся куст смородины, они разглядели в полутьме приземистый сарайчик с кривенькими стенками и дверцей, запертой на щеколду.

— Это и есть твоя крепость? — Матвей коротко хохотнул. — Славная дачка, нечего сказать!

— Ничего. Для нас будет в самый раз, — капитан оценивающее взглянул на щеколду. — Ну что, спортсмен? Сумеешь справиться?

— Чего же не суметь? Подсадите только… — Матвей залихватским движением перекинул автомат за спину.

Это походило на цирковой трюк. Южин взгромоздился на плечи капитана, а Матвей с легкостью акробата взобрался на спину Ивана. В реалиях подобное упражнение им было бы ни за что не повторить.

— Крепко же ты ее вбил! — Матвей уперся в щеколду плечом. — Да еще от дождя разбухла…

Однако в конце концов дерево поддалось усилиям, щеколда, больше напоминающая массивный отшлифованный брус, кувыркаясь, полетела на землю.

— Учитесь, студенты! — Матвей сиганул вниз и первый потянул на себя дверь.

— Гигант, ничего не скажешь, — Чибрин настороженно оглянулся. — Вроде тихо пока.

— Да тут ничего нет! — взволнованно зашептал Южин. — Ничего и никого. Раньше держали поросенка, но теперь и того продали.

— Жалко поросеночка! — Матвей отважно шагнул в дверной проем. — Ну и темнотища тут! Надо сообразить какой-нибудь факел.

— Сейчас придумаем, — капитан кивнул Южину, и тот зашарил по земле, подыскивая подходящий заменитель факелу.

В сарайчик зашли с огнем, подбадривая друг дружку голосами. Ваня Южин активно жестикулировал.

— Вот там я подвешивал пойманную рыбу, а здесь держал что-то вроде тайника. Крючки там разные, монетки…

— Ты и ночевал, наверное, тут?

— Два или три раза. Брал с собой фонарик и даже пытался разжигать примус. Заваривал чай, книжки читал.

— Чай — это замечательно! — Матвей прищурился. — А ну-ка, любитель чая, вопрос на засыпку! Ты сидишь перед телевизором и прихлебываешь чай. Последний глоток — и кружка пуста. Твои действия? С кружкой бредешь на кухню за добавкой или приносишь с кухни чайник и наливаешь прямо перед телевизором?

— Что еще за глупости? — Чибрин нахмурился.

— Это не глупости, капитан! — Матвей принялся загибать пальцы. — Сами считайте. С кружкой идешь на кухню, подливаешь и возвращаешься. Это две ходки. Во втором случае сначала приносишь чайник, потом относишь, а после возвращаешься сам — итого четыре. Разница, капитан!

— Разница!.. — Чибрин фыркнул. — Эта твоя разница — для лодырей. А кроме того…

Он не договорил. Сиплое рычание перебило его слова. Реакция всех троих была удивительно схожа. Остановившись, словно по команде, они вскинули автоматы. Ваня Южин попятился, Чибрин — напротив — порывисто шагнул вперед.

— Спокойно, капитан, это всего лишь крыса! — предупреждающе прошипел Матвей.

— Не похоже…

Горящая щепка потухла. Зверя, затаившегося в углу, угадывали теперь по дыханию, по светящейся паре глаз. Капитану даже почудилось, что он слышит биение чужого, более гулкого и более медлительного сердца.

— Черт побери, почему эта гадина не нападает?

Матвей ответил шепотом:

— Как ни крути, нас трое. А может быть, он примеривается.

— Или она…

Сделав неожиданный рывок, чудовище скакнуло в сторону, судорожно заскребло по дереву и исчезло.

— Куда эта тварь подевалась?!

Троица подбежала к стене. Матвей громко присвистнул.

— Нора! Да еще какая! Целая пещера.

— Сдается мне, это был хомяк. Очень уж толстый.

— Но почему он все-таки не атаковал нас?

Капитан Чибрин задумчиво прошелся вдоль широченной, в его рост доски.

— К счастью, мы уже изменились… — он ковырнул носком сапога землю, нагнувшись, поднял двухкопеечную монету. Монета напоминала величиной чайное блюдце. — Еще неделю тому назад этот хомяк навряд ли стал бы сомневаться. А теперь…

Матвей нервно рассмеялся.

— Растем, капитан! Еще как растем! — он задрал ствол автомата и коротко даванул спуск. Грохочущая очередь ударила по ушам. Пули ушли в ветхий потолок. На головы посыпалась труха.

— Какого черта!..

— Не серчай, капитан. Салют… Всего-навсего маленький салют, Матвей счастливо улыбался. — Ты пойми, Чибрин. На нас впервые не осмелились напасть! Значит, действительно растем. И гадом буду, если не вырастем!..

Ветви и листья дробили солнечный свет, камуфляжной россыпью пятная дощатую крышу сарайчика. Залетная птаха пряталась среди зелени, без устали распевая одно и то же. Задрав голову, майор старательно ее передразнивал. Более заняться было нечем. Басовито прогудело в воздухе, — черное, мохнатое приземлилось поблизости, энергично принялось потирать лапки. Константин перевернулся на бок, рукой подпер щеку.

— Муха. Обыкновенная муха, — он хрипло вздохнул. — Привет, глазастая! Откуда прилетела?

Насекомое, покончив с гигиеной, чуть шевельнуло ужасной головой, словно и впрямь прислушивалось к человеческому голосу.

— Ну-ну, иди сюда, умница, — майор поманил муху пальцем. — Я тебя на поводок привяжу. Станешь у меня вроде собачки.

Вероятно, придя про себя к какому-то решению, летунья деловито побежала к человеку.

— Эй, брюхатая! Я пошутил! — Константин торопливо взбрыкнул ногой. Круто развернувшись, так же деловито муха устремилась в обратную сторону.

— Ага, сдрейфила! — офицер вяло поаплодировал самому себе. — Видели бы меня друзья и знакомые. Один на один с мухой — великолепно!..

Услышав посторонний шум, он повернул голову. Разглядев шагающих к сарайчику десантников, стремительно вскочил и в несколько прыжков добрался до вертолета.

Общаться с великанами — не простое занятие. Они старались говорить тихо и преимущественно тонкими голосами, но все равно майор понимал их с трудом и, предохраняя слух, натягивал на голову шлемофон.

Он единственный оставался в вертолете. К такому поступку его подтолкнуло не геройство — всего-навсего — здравые рассуждения. В день, когда люди вернутся на базу, от них в первую очередь потребуют доказательств. Потому что не поверят ни единому слову, а не поверив, поспешат объявить дезертирами и очень даже запросто арестуют. Скорее всего, не поможет и вертолет. Мало ли симпатичных моделей продается в магазинах…

В общем — в качестве решающего аргумента требовался очередной доброволец, и Константин вызвался быть этим самым добровольцем. Иных кандидатур, впрочем, и не находилось. Сергей исполнял обязанности оператора-стрелка, и только майор, являясь пилотом и командиром летающей крепости, мог в должной мере продемонстрировать неверам из штаба отличие настоящего боевого вертолета от радиоуправляемой модели. Один-единственный день демонстраций — и все. Большего от него не требовалось. Они заранее договорились, что при любом раскладе все четверо будут оказывать содействие майору. Даже вопреки воле командования.

Решение далось майору не просто, и так же не просто протекали нынешние его дни. Он скучал. Он изнывал от тоски. В сущности, чудеса превратились в обыденность. Река жизни продолжала размеренно стекать к горизонту. Любопытные тараканы с аршинными усами более Константина не веселили, а терпкие лесные клопы не вызывали уже ничего, кроме отвращения. Но хуже всего протекало его постепенное погружение в пучину одиночества. Он редко покидал машину. Вчерашние же коллеги, напротив, старались держаться от нее подальше. С каждым часом он становился все меньше. Для них. Потому что они становились все больше. Их голоса приобретали степенность, все стремительнее сползая с ноты на ноту к нижним регистрам. А вскоре настал и тот день, когда из сарайчика они окончательно переселились в избушку. Некоторой нехватки в росте обрадованная старушка Южина не заметила. Да и как заметить, если за полтора года службы любимого внучка она и сама поубавилась в росте. С «приятелями» Вани она тоже быстро поладила. Ежедневно кто-нибудь из них приходил к сарайчику, принося молоко с хлебом. Кое-как пытались разговаривать, но беседа клеилась с трудом — по причине непонимания большей части сказанного. И все же главное понимали все. Решающие секунды приближались. Ребята добирали последние сантиметры, готовясь к отбытию на базу. Специально для вертолета была приготовлена картонная, набитая ватой коробка. Наблюдая за десантниками, майор заметил, что они исподволь начинают приводить себя в порядок. Сказывалось влияние капитана Чибрина. Пуговицы и ременные бляхи натирались зубной пастой, выстиранную и отутюженную форму старались поддерживать в чистоте…

Оглушительно хрустнул сучок под ногой Матвея. Десантники приблизились к вертолету.

— Здравия желаем!..

Майор поморщился. Слова падали каменным водопадом. Выглянув из кабины вертолета, он кивнул. На этот раз с ним говорил Южин. Его ломкий подростковый голос давался Константину легче, чем голоса остальных. Но, в общем, он и не нуждался в объяснениях. Матвей держал в руках коробку, Чибрин глядел торжественно и строго, — заветный момент настал, пора было трогаться в путь.

Махнув рукой, Константин закрыл глаза. Он должен был бы испытывать облегчение, но чувствовал нечто иное. Что именно — он не сумел бы определить. Может быть, некоторую горечь. А возможно, обычную усталость…

— Скажи ему, чтобы пристегнулся ремнями, — шепотом подсказал Южину Сергей. — Его же болтать будет в коробке.

— Не боись. Я осторожненько понесу, — успокоил Матвей.

— А если кто толкнет?

— За этим вы, ребятки, будете следить.

— Никто тебя не толкнет, — Чибрин сурово погладил по висящему на груди автомату. — Хотел бы я посмотреть на такого храбреца…

…Спустя несколько минут они уже шагали по пыльной дороге. Порядок следования, как обычно, определил капитан. Вооруженные до зубов, впереди шествовали Сергей и Ваня Южин. Сразу за ними шел Матвей с коробкой. Сам Чибрин замыкал коротенькую колонну. В отличие от впереди идущих он единственный держал автомат в боевом положении, бдительно озирая окрестности. Капитан не боялся показаться смешным. Он намеревался довести этих людей до базы. В целости и сохранности.

Холод Малиогонта

1

— Ого! Кажется, на наших улицах завелись британские львы! — Дмитрий кивнул в сторону газона, где пара котов скребла когтями по земле и угрожающе подвывала. Затевалось нешуточное сражение. Рыжий кот с ненавистью глядел на более блеклого собрата. «Собрат» платил той же монетой.

— Брэк, мужики! — Александр на ходу подхватил рыжего за шкирку и, пронеся шагов двадцать, усадил на чахлый тополек.

— Вот вам и первое доброе дело, — с ехидцей заметил Дмитрий. Он шагал рядом, сунув руки в карманы, вольно припечатывая кованные подошвы к асфальту. — Все верно, право на райские кущи следует отрабатывать.

— В поте лица своего, — Александр кивнул. — Мементо море и тому подобное. А иначе — шиш и дырка от бублика!..

— Приятно слышать образованную речь.

— Еще бы! Между прочим, будь мы в каком-нибудь «БМВ» или того хуже, в «Вольво», подобной речи ты бы от меня не услышал. В салонах этих лакированных калош хочется курить ментоловые сигары, целоваться с безгрудыми француженками и цедить ликер. Роскошь и дух, как известно, категории несовместные.

— Согласен! А посему — пешком и только пешком! Слава богу, не в Москве и не в Воронеже прозябаем. Есть еще чем дышать, а временами, можешь не верить, но улицы освещаются самым настоящим светилом. С пятнами и протуберанцами!

— Верю. И даже художественно разовью: все мы в Рязанских губерниях богаты Кавказом и Африкой больше, нежели оказываясь на месте.

— Узнаю есенинский слог.

— Правда? А я и запамятовал.

— Причем тут память? Это называется плагиатом, Саша. Присвоение чужих идей… Статья, не помню какая, сроки в основном условные. Так что твою волшебную реплику придется денонсировать.

— Господи! Опять иностранное слово!.. Где ты их только подбираешь?

— Прогресс, Саша, прогресс.

— От которого страдают люди, не забывай!

— Не понял?..

— Разве не ты назвал вчера Чилина компилятором?

— Но это вовсе не ругательство!

— Не знаю… Если человек обиделся, значит, ругательство. Кроме того, перед ним сидел допрашиваемый, так что картинка вышла хоть куда! Ухмыляющийся жулик, а рядом оплеванный с ног до головы следователь.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Ничуть. Бедняга побагровел, как нерестящийся лосось.

— Но я же не имел в виду ничего такого…

— Разумеется! Ему бы взять словарь, да полюбопытствовать, что такое «компилятор», а он обижаться вздумал. Кстати, в прошлом наш Чилин-Челентано — чемпион по дзюдо. Тебе это известно?

— Иди к черту! — Дмитрий насупился. Некоторое время шагал молча, в конце концов неуверенно произнес. — Ерунда!.. Чилин — мужик отходчивый.

— Вполне возможно.

— И времени — вон сколько прошло! Без малого сутки.

— Опять же верно, не придерешься.

— Ты что, считаешь — никто не забыт и ничто не забыто?

— Главное — не повторять ошибок, — уклончиво пробормотал Александр. Взгляни-ка лучше на ту таксу. Прелесть, а не животные! Забавны, не злы и даже к кошкам питают интернациональную приязнь.

— Но мясо-то все равно едят.

— Не кошачье же… Нет, ты посмотри, как она движется! Не семенит, а летит. Лапы — два крохотных пропеллера, а тело — миниатюрный дирижабль. Я не говорю об ушах и хвосте…

— Еще немного, и ты вывихнешь шею.

— Не боись! Она у меня на шарнирах.

— Ну смотри, смотри… — Дмитрий Губин, лейтенант четвертого отделения милиции города Уткинска, с мрачной решимостью шагнул на газон и рывком восстановил опрокинутую урну. — Вот так, братец-анималист!.. Ты бы, как пить дать, прошел мимо.

— Может быть. Зато теперь ты тоже вроде как отличился. Учет у них там на небесах — точный!

— Хорошо, если так. Эту самую операцию я проделываю раз сто в год.

— Сто раз? И не лень?.. Борейко на твоем месте давно бы устроил засаду.

— На все урны и витрины засад не хватит, — отряхивая ладони, Дмитрий пророчески прищурился. — Да и чепуха все это. Не с тем мы боремся, Сашок. Разгребать мусор — не самое умное занятие. Куда интереснее уговорить людей не мусорить.

— И не безобразничать.

— Вот-вот!..

— Только каким образом?

— Самым что ни на есть законным. Закон — это ведь не то, что сильнее, а то, что мудрее. Почему бы не сделать так, чтобы налоги платить стало выгодно, а наш зарождающийся гангстер не шапки на улицах сшибал, а прибирал к рукам разваливающееся производство. Сразу бы двух зайцев пришибли. А заодно и бюрократиков уели. Гангстер — он бы с ними не церемонился, можешь мне поверить.

— Да вы, братец, экстремист! Самой махровой расцветки! А как же быть с милосердием Достоевского? Или с нашим разлюбезным кодексом?

— На этот счет не волнуйся. Федор Михайлович — первый растоптал бы наш разлюбезный кодекс. Да еще не постеснялся бы поплевать сверху.

— Мда… Вероятно, как честный человек, я обязан накляузничать куда следует.

— Это всегда пожалуйста! Глядишь, и обратно в центр переведут. Только помни, райских кущ тебе уже не видать…

Беседу их прервала женщина в засаленном одеянии, с опухшим и изъязвленном, как поверхность луны, лицом.

— Гражданин, — она поймала Дмитрия за рукав. — Добавь сорок копеек на билет. Кошелек украли, квартира сгорела, — не знаю, как и быть.

— Что? — Дмитрий невольно отдернул руку. В испуге, что женщина вновь к нему притронется, торопливо достал рубль. Когда попрошайка отошла, озабоченно пробормотал. — Признаться, добрые дела не всегда приносят удовольствие.

Приятель с улыбкой взял его под локоть.

— Брось, я же понял. Она очень даже славная. Отчего ты не рассказал про нее раньше? Мог бы и познакомить.

— Еще чего! Такие, как ты, только и норовят отбить чужую подружку. Кроме того, ты ей в отцы годишься.

— Надо же. Я-то решил, что ей под пятьдесят.

— Это вблизи так кажется. А присмотрись с расстояния — и ты не дашь ей и двадцати пяти.

— Странно. Должно быть, она намудрила с макияжем.

— Возможно. Она у меня щеголиха. Любит подпустить синевы под глаза.

— И эта подозрительная каемка под ногтями…

— Маникюр, что ты хочешь!

— А странный запах?

— Вот тут я согласен. Лосьон из сомнительных, но, как говорится, дело вкуса. Так ты действительно желаешь познакомиться с ней? Мы можем вернуться.

— Ладно, чего уж там, — Александр усмехнулся. — Тем более, что мы пришли. — Чуть помолчав, добавил. — И потом грустно это все, Дима. Грустно, а не смешно.

Солнце врывалось в проходную косо, под углом, и часть помещения утопала в скучноватой тени. Пыль искорками кружила в воздухе, побуждая посетителей к чиху, вызывая в памяти картины домашних бедламов — с вениками, тряпками и пылесосами.

Дежурный по отделению Петя-Пиво, рыхлый толстяк в чине сержанта, как обычно, мучился над журнальным кроссвордом. В мыслительном процессе в равной степени участвовало все лицо. Губы сосредоточенно шевелились, брови подергивались, лоб собирался в страдальческую гармошку и вновь разглаживался, Мельком взглянув на вошедших, дежурный машинально буркнул.

— К пустой голове руку не прикладывают.

— Так это к пустой, Петя, — Дмитрий со значением постучал себя по виску.

— Вот и я о том же, — Петя-Пиво повторил его жест.

— Бунт, — прокомментировал Александр. Дмитрий свирепо завращал белками глаз.

— Забываетесь, сержант! Одно мое слово, и ярмо патрульного вам обеспечено! Так сказать, за систематическое принятие позы «развалясь» в кресле дежурного, а также за грубейшую непочтительность к начальству. Кстати, как оно у нас поживает? По-прежнему путешествует по коридору и произносит «исповдоль» вместо «исподволь»?

— Не знаю, как насчет «исповдоль», но путешествовать — путешествует. С утра названивало, требовало разыскать Борейко, угрожало внеочередной оперативкой.

— На то мы и УГРО, чтобы угрожать… А по какому поводу оперативка?

— Кажется, по поводу роста криминогена, а также для разбора разгильдяйства отдельных сотрудников ОВД.

— Имена этих отдельных счастливцев тебе, конечно, известны?

— Увы, — Петя-Пиво развел руками.

— Ох, смотри у меня, сержант! — Дмитрий потряс кулаком. — Сокрытия такой информации органы тебе не простят!..

Что-то пробормотав, дежурный отщипнул кусочек от пухлого, лежащего на столе батона и кинул алчущий взгляд в пространство, укрытое от входящих фанерной перегородкой. Там по обычаю он прятал своих ближайших друзей. Еще недавно «друзья» остывали на полке холодильника, а теперь округлые их бока запотели, блеск содержимого приятно затуманился. Украшенные этикетками «Жигулей», они взывали к совести хозяина, торопили скорее спровадить собеседников.

— Терпение, сержант! Уже уходим… — Дмитрий помахал ладонью. На лестнице, чуть понизив голос, он выдал пространное резюме.

— Ей-богу, его можно понять. Маленький периферийный городок, ни смут, ни прочей пугачевщины. Словом, служба — не бей лежачего. Но ведь в чем-то надо искать смысл, строить базис будущей гармонии! Так сказать, — соития великого и малого…

— А природа — она тоже свое берет! — подхватил Александр.

— Да еще как берет! Стальными пальцами, на каждом из которых перстень из нефрита!.. И зачем, в сущности, противиться, если известно, что красота спасет мир? Все равно для Пети красота овеществлена в чувственном блаженстве. Иначе говоря, в перцепции такой метафизической категории, как счастье. Всякое занятие для него вдвое приятнее, когда он прихлебывает пиво. Он любит положительные эмоции, и что в том плохого? Пиво волнует его, как шампанское женщину…

— Как валерьянка домашнюю кошку!

— И как бусы индонезийского дикаря! Угостите его пивом, и он выслушает вас от первого до последнего слова.

— Только ни в коем случае не называйте это взяткой!

— Правильно. Пиво для него не взятка, а необходимый ингредиент существования. Лишите его ячменного варева, и он скончается через пару недель, — Дмитрий скорбно покачал головой. — В эти четырнадцать дней он превратит коллег в недругов, бросит жену и детей, подожжет родной дом и по крайней мере трижды попадет в КПЗ.

— А посему?..

— А посему мы его не осуждаем.

— Хотя втайне посмеиваемся…

— Что в общем допустимо.

Крашеную девицу никак не могли выпроводить. Уперев руки в бока, она с вызовом глядела на Чилина-Челентано.

— Не тупи, кэп. Скажи прямо, сколько ему дадут?

— Все решит суд, Элла, — терпение Чилина, похоже, подходило к концу. — От меня здесь ничего на зависит.

— Ага, так я тебе и поверила!

— Иди же, Элла. У меня и без тебя забот полон рот. — Чилин беспомощно оглянулся. Поймав его затравленный взгляд, Александр тронул Дмитрия за плечо, торопливо шепнул:

— А ведь мы подоспели вовремя…

— Вас понял! — Дмитрий волком метнулся к девице. Ухватив ее под руку, галантно повлек к лестнице. — Дело в том, сударыня, что в настоящее время капитан Чилин действительно страшно занят. Если у вас имеются вопросы, я готов разрешить их немедленно…

— Слава богу, — Чилин неумело перекрестился. Они прошли в кабинет, где Александра немедленно ошарашили новостью. Медвежатник Лыхин, за которым гонялись чуть ли не всем отделом, находясь в госпитале на долечивании, умудрился пробраться в лабораторию прозекторской и, отыскав склянку с соляной кислотой, окунул в нее всю кисть. До того подушечки пальцев у него были аккуратно срезаны бритвой, и медикам ничего другого не оставалось, как терпеливо ожидать момента восстановления папиллярных узоров. Отпечатки пальцев являлись единственной потенциальной уликой, нагоняющей на Лыхина тоску, и он поступил так, как подсказывала совесть отпетого уркагана.

— Что с ним теперь делать? Что?! — Чилин-Челентано, рослый брюнет с располневшим торсом и профилем гордого кавказца, несолидно бегал между столами, роняя стопки документов, постукивая костяшками пальцев по стульям и стенам, по развешенным там и тут картонным плакатам. — Вся дерматоглифика к черту! Он же у нас впервые, в картотеке ничего нет!

— А что, после кислоты папиллярные линии не восстанавливаются?

— Кто его знает. Может, да, а может, и нет. Да и сколько прикажете ждать? Где гарантии, что все снова не повторится?

— Точно. Отдохнет пару месяцев и вовсе ножом оттяпает. Всю кисть целиком.

— В старину, между прочим, с ворьем так и поступали.

— Ничего. Захарченко ему каркас гипсовый придумал. Конструкция что надо. Не то что оттяпать, — почесаться не сумеет.

В дверях вальяжный и усмешливый возник Дмитрий. Конечно же, без девицы. Не комментируя акт недавнего спасения, он незаметно подмигнул Александру.

— Порядок на корабле?

— Полный, — Александр водрузил на свое рабочее место дипломат и принялся выкладывать принесенные бумаги.

— Снова будешь заниматься пропавшими без вести? — Дмитрий присел рядом.

— Придется…

— Александр Евгеньевич! Кажись, один из меченосцев дуба дает, практикант Антоша, четвертый курс юридического, обеспокоенно заглядывал в аквариум. — Вчера еще гонялся за сомиками, а сегодня на бок заваливается.

— Это какой же меченосец? Уж не Варфоломей ли? — к аквариуму поспешил заинтересованный Казаренок, маэстро канцелярских дел, кругленький, с детским, вечно опечаленным личиком. — Точно, он, стервец! Борейко нам за него головы пооткручивает. Вот беда…

— Без паники! Оклемается ваш Варфоломей.

— А может, им аспиринчику кинуть? Говорят, помогает.

— Да нет, это для цветов. Рыбешкам лучше всего капельку коньяка. В момент оживут.

Дмитрий лукаво покосился на Александра.

— Не знаю, как вам, сэр, а мне такая жизнь чем-то симпатична. Криминалистика, таблетки, аквариум… Глобальное шалопайство, помноженное на столь же глобальное всезнайство. Когда-нибудь все это исчезнет. Сразу вслед за коммуналками. А жаль. Это именно то, по чему льют крокодиловы слезы нынешние пионеры Брайтона и Тель-Авива.

— Кстати, это правда, что Россия создает собственное ФБР? — громко и ни к кому конкретно не обращаясь вопросил Казаренок.

— Правда, — совершенно по-ноздревски Дмитрий кивнул. — Кто-то ведь должен шерстить нас.

— Вот уж не надо. И без того тошно. Раскрываемость такая, что впору на стены лезть.

— Верно. Вчера опять узбек приходил. Забрызгал всех слюной, кричал так, что Антоша чуть лужу не напустил.

— Ага, еще чего!..

— Это что же, тот самый узбек, у которого картину увели? Да ведь месяц уже прошел. Где ее теперь найдешь?

— Вот и я ему объяснял: если картина ценная, то давно, мол, кочует по Европе. Нет, — кричит, — в Уткинске! Он это якобы чувствует, экстрасенс чертов! И хоть ты тресни, ничего не желает слушать.

— Кто он вообще этот узбек?

— Не знаю. По внешности — хлопкороб, морщинистый, с бороденкой, а по замашкам — бай. Сюда прибыл на съезд мелиораторов. Навез с собой книг на древнееврейском, посуды, ковров, прочего хлама. Была у него парочка картин, так в первый же день одну и свистнули.

— Впредь будет наука. Слишком уж шикарно путешествует.

— Действительно, коллекционер нашелся!..

В воздухе что-то звонко треснуло. Словно проскочил невидимый электрический разряд. Волосы на голове Александра шевельнулись. На мгновение он ощутил озноб, и нечто холодное змейкой скользнуло под сердцем. Сослуживцы примолкли, а Казаренок недоуменно уставился в потолок.

— Сверчок завелся, — предположил кто-то.

Дмитрий переглянулся с Александром, смешливо пожал плечами. И снова все разом заговорили. Напряжение сошло на нет. Странность случившегося превратилась в зыбкую тень прошлого.

«А вот и наш знаменитый буйвол!»

«Пригнитесь, господа! Шальной метеор…»

Примерно такими фразами обычно приветствовали появление Борейко. На этот раз никто и сказать ничего не успел. В следственный отдел майор ворвался подобно разогнавшемуся локомотиву. Не тратя времени на приветствия, прямиком двинулся к столу Александра. Выглядело это по меньшей мере странно. Первые, кем интересовался начальник оперативной группы, были его подводные питомцы. И лишь, вдоволь насюсюкавшись с золотохвостыми обитателями аквариума, он готов был уделить внимание и коллегам. Сегодня о своих подопечных он, казалось, напрочь забыл.

— Что же ты раньше помалкивал, герой доморощенный? — майорский бас оглушил Александра. — Уже, почитай, год вместе, а мы знать ничего не знаем!

— Наш скромный Сашок спас кого-нибудь на пожаре? — Дмитрий подмигнул приятелю. — Давай-ка, голубь, раскалывайся. Может, и медалью уже обзавелся?

— Если так, то полагается обмыть, — вякнул кто-то из сослуживцев. Иначе неблагородно.

Покривившись на эти тирады, Борейко поднял широченную ладонь, призывая к молчанию. Глаза его сверкали, на скуластом лице блистал гипертонический румянец.

— Сообщаю коротко и внятно, — пробасил он. — Перед нами бывший особый следователь города Ленинграда. Статус и ранг — не нам чета. Поперт с должности за правое дело и за множественные ссоры с местным чиновничеством.

— О, если только это, то я в курсе, — Дмитрий махнул рукой. Опаздываете, господин майор. Опаздываете…

— Кроме того, в личном деле, хранящемся у Митрофана Антоновича, ленинградская эпопея изложена достаточно подробно, — Александр хмуро кивнул.

— Вот как? — Борейко присел на скрипнувший стул, рассеянно ущипнул себя за подбородок. — Собственно говоря, оттуда я и почерпнул сведения про Ленинград. Но мне-то вы, гады, ничего не рассказывали!

— Не любопытствовал, вот и не рассказывали.

— Хорошо-с, это мы проглотим. Но у меня имеются и более свежие новости. Полковник намеренно показал мне досье. Дело в том, что по твою душу, Саша, явился Лесник.

— Что, что? — Дмитрий приложил ладонь к уху, но ирония ему не очень удалась. — О каком леснике вы только что упомянули?

— У нас в городе один Лесник.

— Не понимаю… — На лице Александра отразилось изумление, и Борейко довольно крякнул.

— Подробности мне не известны, но в целом суть такова: как оказалось, Лесник наслышан о тебе еще по ленинградским делам, — именно поэтому мы и не поленились заглянуть с Митрофанушкой в досье. Так или иначе, но мафиозо тоже интересуется исчезновением людей и не далее, как вчера, упросил нашего полковника выделить ему для помощи опытного консультанта. И заполучить он хотел не кого-нибудь, а Дыбина Александра Евгеньевича собственной персоной.

— Соглашайся, Сашок! Предложение лестное…

Борейко покосился на Дмитрия, как на докучливую муху.

— Речь идет не о согласии или несогласии. Все в сущности уже решено, потому что подпольный хозяин Уткинска назначил за тебя цену и цену немалую.

— Ага, — Дмитрий сделал вид, что строчит в блокноте. — В какой валюте, позвольте узнать?

На него не обратили внимания. Сообщение Борейко ошарашило всех.

— Лесник обещает нам содействие: Чилину — свидетелей против Лыхина и всех его сообщников, а мне зацепку насчет женских убийств.

— То есть, маньяк все-таки существует?

— К сожалению, да… И вся информация уже в моем сейфе. Не позже сегодняшнего вечера мы возьмем этого мерзавца за глотку. Слышал, Савченко? Предупреди Пашу Семичастного и ребят из группы захвата.

— Жуть, — Казаренок покачал головой. — Никогда бы не подумал, что ветхозаветный Уткинск обзаведется собственным патологическим убийцей…

— Любое убийство патологично… — Александр поднял глаза на Борейко. — Чем мне придется заниматься у Лесника?

— Увы, этого я тебе сказать не могу, — Борейко сожалеюще вздохнул. Не знает об этом и Митрофанушка.

— Но у меня своих дело невпроворот.

— Все дела в сторону. Как-нибудь разбросаем по отделам. В конце концов, не каждый день мафия предлагает свои услуги. Если вам удастся поладить, возможно, Лесник раскошелится и на другие открытия.

— Понимаю, — Александр кивнул. — Но он хотя бы намекнул, что ему нужно?

— Лишь самым краешком. Кто-то из его людей, кажется, пропал, и хозяина это всерьез обеспокоило.

— Но в одиночку я могу не справиться.

— Обращайся напрямую к Митрофанушке. Или к любому из нас. Эта история, сам понимаешь, — особой важности. Кроме того, Лесник заплатил вперед. Материалы против Лыхина тоже на столе у главнокомандующего. Погоди, Чилин, не вскакивай!..

— Саша! — Чилин-Челентано прижал руку к груди. — Если Лыхин сядет за решетку, я первый поднесу тебе шкалик.

— И с меня будет причитаться, — Борейко горестно поморщился. — Плохой ли хороший, но это компромисс, Сашок. И мы от него крепко выигрываем.

2

Лысоватый человек с крупным горбатым носом умел удивляться молча. Этому его научила жизнь, научили люди. Еще в детстве он усвоил, что молчание в самом деле являет собой золото, ибо действительно золотых слов немного, а одна-единственная высказанная вслух глупость способна перечеркнуть горы непорочной мудрости. И потому носатый человек берег голос, дорожил молчанием, хотя здесь, в вагоне, его удивляло практически все — от расписания, отпечатанного на темно-бордовой бумаге, отчего время отбытия-прибытия превращалось в трудно разрешимый ребус, до чая, цветом напоминающего детскую акварель, а вкусом — древесный уголь. Раздувая ноздри, носатый пассажир втягивал в себя воздух и не понимал, отчего к ароматам прелых матрасов примешивается запах лука и чеснока. Коврик под ногами радовал ворсистой свежестью, но и от него подозрительно тянуло кисловатым пивом. Поездное радио под потолком хрипло наяривало мотивы Элвиса Пресли, а металлические гардины на окнах дребезгом вторили американской звезде, вываливаясь из гнезд при малейшем прикосновении. В довершении всего вниманием пассажира завладела проводница вагона, дама в фуражке железнодорожника, в форменном кителе, высокая, иксоногая, с приятным лицом школьницы и низким мужским голосом. Складывалось впечатление, что скроили и сшили ее из трех совершенно различных существ. И хотя подобное носатый человек наблюдал впервые, из груди его по-прежнему не вырывалось ни звука. На призывный взор проводница никак не отреагировала, и пассажир глубоко огорчился. Но не за себя, — за нее. Он прекрасно сознавал, что женщина допустила ошибку — возможно, самую крупную в своей жизни. Носатый пассажир умел одаривать слабый пол тем, чего не давало им большинство мужчин. Он умел любить и любить по-настоящему, а понимая это, от души жалел всех, с кем так или иначе разводила его судьба.

Откуда-то издалека донесся протяжный гудок — нота «до», знаменующая старт для путешественников и начало гаммы для любителей сольфеджио. Критический момент настал, и в нечеловеческом подземелье бокалы с пенным содержимым двинулись навстречу друг другу. Поезд Ижевск-Уткинск скрежетнул стальным нутром и дернулся с места. Радио под потолком заиграло громче, колени молодого человека, устроившегося в коридоре на откидном сидении, пришли в музыкальное содрогание. Заплакал ребенок, кто-то зашуршал газетами, разворачивая дорожные припасы.

Некоторое время носатый пассажир смотрел в окно, любуясь изменчивым ландшафтом, потом перевел взгляд на темно-бордовое расписание и прищурил глаза. Скорость поезда нарастала. Он мчался, силясь обогнать мохнатые облака, прорываясь к чистому горизонту. Миллионы шпал услужливо напрягали под его тяжестью спины, светофоры цветасто подмигивали, позволяя следовать дальше. Мир был ужасающе кругл, небо выползало из-за горизонта и за горизонтом скрывалось. Возникшее ощущение малости всего земного усиливало отвращение к войнам, заставляло думать о тревожно-загадочном, полукосмическом… В конце концов, придя к тривиальному выводу, что все суета сует, носатый человек тронулся к родному купе. По дороге дважды тяжело вздохнул и трижды прислонился к фанерно-пластиковым стенам. Поезд немилосердно болтало.

Что делать, если выйти невозможно? Даже на перрон и даже на пару минут? Значит, нужно превратить заточение в радость. В исследовательскую работу, в энергетический сумбур. Носатый человек зажмурил глаза и без особых усилий клонировал себя по всему составу. Тринадцать вагонов! Вот вам и совпадение. И всюду одно и то же. Стук колес, чавканье пассажиров, хриплоголосое завывание поездного радио. Какой-то интерес представлял вагон номер девятый, — там затевался юбилей, в четвертом кто-то кого-то бил, и женщины разнимая драчунов, царапали и тому, и другому лица. Носатый человек исторг из груди вздох и словно развернутые в пальцах карты сложил тринадцать образов, оставив всего два — в том дальнем девятом и здесь. Особых приключений место заточения не предлагало. Стало быть, стимул и интерес приходилось выдумывать самому.

По счастью, предыдущая станция соседей не добавила. Единственная попутчица, статная белокурая женщина лет сорока-сорока пяти успела застелить свою полку и теперь лежала лицом вниз, мирно посапывая. На столе валялась кожура от мандарина, бумажным шариком перекатывалась скомканная конфетная обертка. Носатый осторожно прикрыл за собой дверь и замер. Простыня, накинутая на женщину, сбилась немного вниз, обнажив полные молочно-белые икры. Лежащая не обладала пропорциями знаменитой Монро, но и голливудским звездам есть порой чему позавидовать.

Носатый умиленно зажмурился, давая волю воображению. Черты лица его, крупные, отталкивающие, разом преобразились. Улыбнувшись, он опустил на окне дерматиновую штору и, присев возле спящей, медленно протянул вперед руку. Ладонь ощутила исходящее от женщины тепло, ауру сонного благополучия. Он не видел ее лица, не слышал голоса, и тем не менее она его заинтересовала. Что снилось ей в этом грохочущем неспокойном вагоне? Плохо ли, хорошо было для нее убегать от реальности? Пусть даже на час или два? Да и нуждалась ли она в реалиях?..

Рука носатого скользила в воздухе, описывая загадочные круги. Поднимаясь от ладони, трепет чужого тепла достигал груди, ласковой волной омывал островок чувств. Прошло несколько минут, прежде чем он уверился, что женщина реагирует на его близость. Правда, пока только во сне, но спешить он не собирался. Время работало на него, и с каждой секундой таинственные нити крепли, пригибая ладонь ниже и ниже.

Мгновение, когда пальцы пришли в соприкосновение с кожей женщины, показалось ему волшебным. Одновременно это было и самым серьезным моментом. Всю невостребованную за прошедшие годы нежность пассажир постарался теперь передать своим пальцам. Он был пианистом, ласкающим рояль лазурной мелодией. Ни в коем случае не вспугнуть! Этого он опасался более всего. Сказочная вязь снов естественным образом должна была обратиться в явь, не менее чудесную, не менее сладостную. Рука, обращенная в мягкую кисть художника, источала мед, постепенно перемещаясь вверх. Достигнув высоты колена, вновь описала замысловатый пируэт. Лежащая вздрогнула. Еще раз и еще нежнее… Носатый закрыл глаза. В зрении он больше не нуждался. Впрочем, как и женщина. Они переместились в параллель невидимого, и пассажир знал, что стоит ей поднять голову и посмотреть в его сторону, как все разрушится. Мир чувственный живет обособленно, и главным его языком является язык прикосновений. Носатый не знал схем и методик, не интересовался географией эрогенных зон. Он являл собой образчик одаренного импровизатора, угадывающего желания партнерши по дрожи, температуре тела, по нюансам, названия которым свет еще не придумал. Пальцы действовали помимо его воли. Можно было сказать, что сейчас ими управляла она. Инициатива сменила хозяина. Мужчина обращался в послушный инструмент разгорающихся энергий. Тех самых, что заполнили купе до краев, окутав случайных попутчиков плотным коконом.

Женщина задыхалась. Испытание оказалось не из легких. Она боролась с дикими, поднимающимися из неведомых глубин силами, даже не пытаясь прибегнуть к логике. Подобное с ней творилось впервые.

— Милый! Откуда ты здесь?.. Каким образом?..

— Не открывай глаза, — мягко шепнул носатый. Губы его склонились, оказавшись новой пыткой для женщины. Они гуляли по лицу, по всему телу, нигде не задерживаясь, зажигая точку за точкой, превращая локальные очаги в единое бушующее пламя. Она не заметила, когда ее успели раздеть. Носатый лежал уже рядом.

— Чародей, — она прижалась к его плечу и всхлипнула. — Я ничего не знала! Совершенно ничего!.. Скажи правду, это все еще сон?

— Все зависит от твоего желания, — он печально улыбался. — Сны подвластны людям. И жизнь тоже…

— Но если это сон, он когда-нибудь прекратится!

— Он не прекратится, если мы не откроем глаза.

— Ты боишься, что мы увидим друг друга?

— Я боюсь, что ты увидишь меня.

— Но почему? Ты похож на кого-нибудь из персонажей Гюго? Я бы это наверняка ощутила! Разве не так?

— Возможно… Впрочем, если хочешь, смотри. Но ты ВСЕ РАВНО НИЧЕГО НЕ УВИДИШЬ.

— Почему? — женщина распахнула веки и в недоумении поднесла руку к лицу. — Действительно! Ничего не вижу!

— Честно говоря, я тоже.

— Может быть, наступила ночь?

— Возможно.

— Или поезд движется по тоннелю?

— Тоже вполне вероятно.

Собеседница погладила мужчину по щеке.

— Что ж, тогда я подожду.

Вагон-ресторан отдали юбиляру с охотой. Слово свое сказали и видные гости, и деньги, выложенные самим юбиляром. На двери снаружи повесили запретные таблички, работники ресторана Дима и Верочка перешли в полное распоряжение празднующих…

— Вдумайтесь, юбилей, отмеченный на скорости семьдесят километров в час! Ей богу, в этом что-то есть.

— Жаль, что мы не на семидесятилетии…

— Типун вам на язык! Хорошо хоть Геннадий Васильевич не слышит.

— И все же скорость — это здорово!

— Прежде всего это оригинально, Ниночка. По приезду будет чем похвастаться. Да и наш юбиляр, похоже, не внакладе.

— Это уж точно! Нынешние цены кусаются.

— Да так, что кровь идет.

— А когда они не кусались, Федор Фомич?

— Ваша правда, но то, что происходит сейчас, простите меня, не умещается ни в какие рамки! Нельзя сравнивать укус мышки и волчью хватку.

— То ли еще будет, Федор Фомич! Пройдет год-два, и вспомним об акулах с драконами.

— В каком смысле?

— В кусачем, каком же еще?

— Сплюньте, немедленно сплюньте!.. Вот так. И по дереву три раза.

— Пожалуйста… Только все равно не поможет.

— Господи! Что за поколение пошло! Никакого страха. В наше время на жизнь смотрели иначе…

Юбилей протекал ровно, без эксцессов. Вполне искренне люди улыбались друг другу, с удовольствием пили на брудершафт. И как на всяком веселом сборище присутствовали обязательные посторонние. Впрочем, вели они себя довольно уверенно, и большинство гостей уже принимало их за своих. После трех часов непрерывных здравиц часть публики отсеялась, однако на общий ход событий это отнюдь не повлияло.

— Позвольте, друзья, маленький тост, — с рюмкой итальянского «Амаретто» с места поднялся представительный Федор Фомич. Кто-то услужливо зазвенел ножом о бокал. — Тост о Геннадии Васильевиче. О нем здесь говорили уже много, говорили красочно, но никто не упомянул одной черточки, весьма славной на мой взгляд, заслуживающей всяких похвал…

— Геннадий Васильевич — большой умница и талант! — пробасил кто-то.

— Нет, — строго возразил Федор Фомич и тут же смешался. — То есть я хотел сказать другое… А талант ммм… это бесспорно, о нем мы прекрасно наслышаны, как и об уме нашего уважаемого юбиляра. И все-таки профессионализм в жизни человека — не самое главное…

— Спорно, Федор Фомич, очень спорно!

— Дайте же досказать!

— Протестую! Геннадий Васильевич — мужчина, а для мужчины профессия первооснова жизни!

Немедленно вспыхнул спор. Федор Фомич беспомощно развел руками. Один из посторонних, называющий себя Семеном, яростно застучал вилкой по тарелке. Мохнатые брови его осуждающе шевелились. На выступающего он поглядывал с преданностью не совсем утвердившегося в обществе человека.

— Ничего, Федор Фомич, перекричим. Только скажите.

Геннадий Васильевич, юбиляр, пьяно улыбался и добродушно помахивал рукой. Так вожди помахивают с праздничных трибун колоннам демонстрантов. Геннадию Васильевичу было все равно, что о нем скажут. Палитра, вобравшая в себя шампанское, шоколадно сладкое «Амаретто» и армянские вина, раскрасила окружающее в розово-радужные тона. Мир был тепл и уютен. На всей планете Земля не нашлось бы такого человека, который не любил бы сейчас Геннадия Васильевича, и он отвечал людям тем же, не в силах обнять всех сразу, находя вполне естественным выражать безраздельность эмоций вялым помахиванием ладони. Глазки его масляно поблескивали, лицо пылало, как факел, мокрая прядь сползла на талантливый лоб, невольно напоминая об эпохе экспрессионизма.

— Тише, граждане! Тише! — Семен произносил успокаивающие фразы с назидательностью контролера в троллейбусе. Благодарно кивнув, Федор Фомич возобновил прерванную речь.

— Позвольте начать издалека, с маленькой истории, которая наглядно проиллюстрирует мою мысль…

— Так сказать, в порядке алаверды, — поддакнул Семен.

— Не совсем, но… Словом, вкратце история такова. Один мой друг поездом перевозил собаку. Этакого огромного сенбернара. Проводник, с которым ему пришлось повстречаться, естественно, заупрямился. Не положено, то да се. Тогда друг предложил пари. За каждый лай своего питомца он пообещал выплачивать проводнику червонец. Тот подумал и согласился. Путь был неблизкий — без малого двое суток, и проводник никак не ожидал, что окажется в положении проигравшего. Но факт есть факт. Пес вел себя безупречно, и за всю дорогу не позволил себе ничего лишнего. Приятель не скрывал довольства, проводник же с каждым часом становился мрачнее и мрачнее. Не знаю, чем бы все завершилось, но спас положение мудрый попутчик. Почему спас, вы сейчас поймете. Наблюдая за перипетиями пари, он подсел к моему товарищу и поделился сомнениями такого рода. «Пари вы, разумеется, выиграете, — объявил он, — но приобретете злостного врага. Честное слово, вам стоит поразмыслить. Возможно, до цели путешествия вы так и не доберетесь. Врагов отличает коварство, а друзей снисходительность. Запомните это.» Поблагодарив попутчика, приятель задумался. А задумавшись, пришел к удивительному решению. Подозвав верного четвероногого, он подал команду «голос», и пес послушно тявкнул. Тотчас примчался сияющий проводник, которому без разговоров отсчитали положенные десять рублей. В конце пути приятель еще раз использовал вышеупомянутую хитрость. Когда он сходил с поезда, проводник помогал ему нести вещи и почти плакал. Расставание вышло более чем дружеским… — Федор Фомич качнул рюмкой, отчего золотистый ликер ожил, одарив присутствующих дрожащим сиянием. — В итоге, как вы поняли, выиграли оба! И мораль истории чрезвычайно проста. Заиметь врага и друга одинаково несложно, но друзья требуют жертв и жертв добровольных. Что касается Геннадия Васильевича…

В этот момент свет в вагоне потух, тост, посвященный юбиляру прервался. Кстати сказать, последний отнесся к происшествию с философским спокойствием, продолжая махать руками и в темноте.

— Черт возьми! В чем дело?

— Кажется, заехали в тоннель.

— Но где же тогда электричество? Эй, господа официанты, будьте любезны распорядиться с освещением, а то, знаете ли, совершенно ничего не видно.

— Монтер, света давай! — заблажил Семен. От его пушечного голоса Федор Фомич вздрогнул и выронил рюмку. Золотистому ликеру суждено было бездарно пропасть, впитавшись в полотняную скатерть стола.

— А мне это даже нравится. Вы чувствуете мою руку, Ниночка? Надеюсь, вы не испугались?

— Кстати! У нас же имеются юбилейные свечи! Целых шестьдесят штук!

— Свечи — это прелестно!

— Однако, какой длинный тоннель. Что-то не припомню, проезжал ли я его раньше.

— И обычно в тоннелях горят лампы, а тут стопроцентная темень.

— Может быть, мы остановились?

— Да нет же, едем…

— Кто-нибудь, зажгите спичку. Хоть осмотримся.

Федор Фомич, продолжавший стоять, машинально пошарил в карманах и достал зажигалку. Ему послышалось, что справа с шуршанием воспламенилась спичка. Он покрутил головой, но ничего не увидел.

— Странно…

Федор Фомич клацнул зажигалкой раз, другой, третий. Вероятно, кремень стерся. Не было ни искр, ни пламени. Досадливо крякнув, он пробормотал.

— Кажется, моя зажигалка того.

— В таких ситуациях спички всегда надежнее. По опыту знаю. Я ведь старый походник… Эй, куряки! Неужели ни у кого нет коробка?

— Да нет, спички есть. Только с ними тут какая-то хреновина творится. Вроде бы зажигаются, но не горят.

— Что за чушь! Как это не горят?

— А вот так не горят и все! Ой!..

И тут же последовал другой вскрик, октавой повыше.

— Что там такое?

— Жжет, дьявол!.. Я ее только что уронил.

— Так, тихо! Без паники! — складно скомандовал кто-то. — У меня что-то с глазами, но это еще не причина пугаться.

— Вот-вот! И у меня то же самое. Дырку прожег на штанах, а по-прежнему ничего не вижу.

— Может, какой-нибудь газ, мужики? Из тоннеля? Надо проверить окна. Кто там ближе к окну?..

Невидимый доброволец начал выбираться из-за стола. С грохотом опрокинулся стул. И тут разом завизжали женщины, что-то со звоном посыпалось на пол. Причитания официантов смешались с руганью мужчин. Федор Фомич ощутил, как нестерпимый жар коснулся большого пальца и, выронив зажигалку, бесславно рухнул на стул. «Ослепли, — мелькнуло у его в голове. — Выпили какой-то дряни и ослепи. Все до единого.»

3

Монолог Митрофана Антоновича, начальника четвертого отделения милиции, мог утомить кого угодно. Полковник без меры увлекался историческими аналогиями, то и дело сбивался с мысли и к досаде единственного слушателя неоднократно возвращался к исходным рубежам: «так о чем мы толковали, батенька? Ага…»

Выйдя из кабинета, Александр Дыбин испытал невыразимое облегчение. Еще немного, и он подцепил бы головную боль, против которой были бы бессильны любые анальгетики. Полковник являл собой тип несносного болтуна, и, даже напрягшись, Александр не сумел бы припомнить, о чем они только что беседовали. Обилие слов далеко не всегда удобоваримо. В подобных ситуациях срабатывали защитные свойства организма, Александр впадал в некий транс, отказываясь от всяческой фильтрации слышимого.

Выйдя на улицу, он терпеливо дождался, когда освободится ближайший телефон-автомат. Двушка в готовности приплясывала на ладони, номер, по которому он собирался звонить, был оттиснут в памяти светящимся клеймом. Тем не менее, разговаривать с ним не стали. Как только он заикнулся о цели звонка, Микки поспешил прервать собеседника.

— Делаем так, старик. Перезвони еще разок, но перед последними двумя цифрами набери три шестерки.

— Это что, особой секретности линия?

— Вроде того. Лесник — это все-таки Лесник, и разговорами о погоде мы вряд ли ограничимся.

— Пожалуй…

Нашарив в кармане еще одну двушку, Александр в точности последовал указанию приятеля.

— Теперь другой коленкор, старичок! Итак, что именно нас интересует и почему?

— Интересует все, что так или иначе касается Лесника. Это во-первых. А во-вторых, не пересеклись ли наши пути-дорожки? Я имею в виду МВД и КГБ? Как ни крути, Лесник обратился за помощью к нам. Значит, кто-то крепко его напугал. Вполне логично искать первоисточник беспокойства среди иных хищников.

— Вот как? И ты сразу решил, что это мы?

— Не решил, но грешным делом заподозрил. Подозрительный я мужик, Микки… Так это действительно не вы?

— Как тебе сказать?.. Твердой уверенности у меня нет, но скорее всего навряд ли. Зачем он нам? Рыбка, конечно, ершистая, и кое-кто наверняка следит за его деятельностью, но дело в том, что Лесник принадлежит к разряду так называемых «пацифистов», а таких мы обычно не трогаем.

— Что значит — «пацифистов»?

— А то, что грань беспредела этот бандит не переходит, с властью так или иначе считается, с конкурентами предпочитает разбираться без шума и звона, не тревожа сон пенсионеров. Словом, сосуществовать с ним можно.

— И это я слышу от тебя?!.. Удивительно!

— Ничего удивительного, старичок. Такова жизнь, и одними стальными наручниками природу не обуздаешь. Не думай, что здесь сидят дундуки, есть и весьма воинственные крокодилы, которым палец в рот не клади. Но и те понимают, что ликвидировав одну мощную группировку, в итоге получишь десяток мелких, уследить за которыми будет в десять раз труднее.

— И потому на Лесника и ему подобных у вас взирают сквозь пальцы?

— Ну, скажем так: без особой ненависти. Хотя, разумеется, и без любовного трепета. Не обижай уж нас совсем! И когда требуется, мы с удовольствием прижимаем эту братию.

— Ладно, оставим этот скользкий момент. Пару слов о самом Леснике. Предысторию вкратце ты уже знаешь, а потому попробуй ответить, что в состоянии напугать этого матерого зверя?

— Что или кто?

— Господи, Микки! Давай без ерничества и пропедевтики. Я уже выдержал часовую беседу с Митрофанушкой. Боюсь, на большее меня не хватит.

— Ладно, ладно, не хнычь… Попробую сообразить, — трубка донесла глубокий вздох. — Итак, ни мы, ни вы им не интересуемся. Имеется в виду глобальным, коренным, так сказать, образом. А коли так, значит?..

— Какая-нибудь секретная комиссия из Москвы?

— Двойка, старичок! Мы ведь уже говорили, никому твой Лесник не нужен. И уж тем более — Москве, у которой своих лесников видимо-невидимо.

— И что тогда остается? Междоусобица? Но это же чушь! Кто осмелится совать палки в колеса Леснику?

— Э-э, не скажи! Молодая поросль зубаста! Особенно по нонешним временам. Уж каким был Цезарь, а и того спровадили на тот свет.

— Может, ты готов назвать фамилию предполагаемого Брута?

— Нет, Саша, тут я пас. Слишком уж много наберется подобных фамилий. Считай — все униженные и оскорбленные Лесником, плюс недобитые конкуренты, плюс собственные приемыши, успевшие за сытые годы подрасти и возмужать.

— Уж не о Мамонте ли ты говоришь?

— А хоть бы и о нем. Кандидатура весьма достойная, хотя лет пять назад представляла собой полное ничтожество. Сейчас же — правая рука хозяина. Согласись, взлет стремительный.

— Не спорю.

— То-то и оно! И таких, как этот Мамонт, наберется добрый десяток.

— Ага…

— Вот тебе и ага! И вообще, Сашок, не в свое дело ты впутался!

— Пардон, причем тут я? Кажется, тебе уже объяснили…

— Помню, все помню. И разумеется, сочувствую. Но будь осторожен. Лесник не столь прост, каким кажется на первый взгляд. Голова у него варит крепко. Он и в боссы выбился, разыграв фантастическую комбинацию. Столкнул лбами городские группировки. Все было кончено в два месяца. Одних бойцов десятка четыре поувечили, а главарей вышибли всех до единого. Всех, кроме Лесника. С тех пор он и занял капитанский мостик. За шесть лет обзавелся поддержкой в обеих столицах, курирует школу восточных единоборств и, по моим сведениям, на покой пока не торопится.

— Он что, уже старый?

— Да нет, но в этой профессии долго не задерживаются. Так сказать, своя кадровая текучка. Год за два и за три. А на пенсию впору выходить в возрасте балерин. Между прочим, и дама у него имеется. Весьма своеобразная особа.

— Это может оказаться для меня полезным?

— Как знать… Иных дам следует остерегаться, как огня. Есть такая порочная женская категория — я называю их атаманшами. Страшнее любых лесников. Вино, мужчины, интриги… Если его барышня из таких, держись от нее подальше.

— Учту…

— И еще: хорошо, что решил позвонить. Нет, правда! Я тут предупрежу кое-кого из ребят. Подстрахуют. Возможно, появится дополнительная информация. Так что не ленись, почаще выходи на связь.

— Постараюсь. А ты все-таки попробуй разузнать, держите вы его на крючке или нет? В конце концов, комитетчик ты или нет? И стаж у тебя ого-го!..

— Какой там стаж! Я ведь всего-навсего лейтеха. Вот когда стану майором — тем самым из анекдотов, тогда и обращайся.

— Обязательно обращусь… — Александр замолчал. Кто-то приблизился сзади, и он это почувствовал. Быстро обернувшись, уткнулся взглядом в грудь высоченного увальня. Незнакомец лет тридцати пяти, с соломенными прилизанными волосами и щетинистым подбородком, подбрасывал на ладони связку ключей, в упор рассматривая Александра.

— Дыбин это вы? — глухо вопросил он. При этом левая бровь у него изогнулась, отчего он стал напоминать изготовившегося к атаке филина.

— Я, а что?

— Лесник прислал за вами машину.

— Так… Мерси ему, конечно, — Александр повесил трубку.

Устраиваясь в салоне «Ауди», он мысленно усмехнулся. Вот и накаркал! Теперь только затянуться «гаваной» и обнять за талию какую-нибудь глазастую цыганочку. Дима обязательно посмеется, если узнает. Впрочем, зачем ему узнавать? Не враги же мы сами себе?..

Стараясь не выдавать любопытства, он неторопливо изучал обстановку. Фигурный пульт, отнюдь не изобилующий кнопками и индикаторами, динамики стереосистемы, вездесущий пластик, затянувший пол и потолок. Ни дырочек, ни щелей, столь милых сердцу, памятных по салонам «Жигулей» и «Запорожцев». Словом, полная скукота, не обещающая ни мытарств под днищем машины, ни ремонтных хлопот, ни беготни по автомагазинам.

Плечистый увалень прежде чем сесть в «Ауди» настороженным взором обвел улицу. Увиденное, вероятно, его успокоило, потому что, плюхнувшись на сиденье, он что-то отрывисто доложил шоферу. Двигатель мгновенно завелся. Плавно и почти бесшумно четырехколесное западное чудо стартовало с места.

Дом, к которому они подъехали, был Александру смутно знаком. Роскошная тень прошлого, один из пьедесталов сменяющих друг друга властителей. Именно здесь обитали одно время сотрудники «Интуриста», но потом что-то приключилось и чиновникам спешно пришлось эвакуироваться в здание поскромнее. Причину столь внезапного переезда Александр уяснил только сейчас. Старинную усадьбу облюбовал для себя Лесник, и никакой «Интурист» не в силах был противостоять ему. Кесарю — кесарево, и в качестве этого самого кесаря Лесник претендовал на соответствующие рангу условия.

Машина остановилась. Пара воробьев, возмущенно чирикая, выпорхнула из-под колес и унеслась ввысь. Выбравшись наружу, Александр осмотрелся и не без удовольствия попытался представить себя в роли хозяина этого чудного места. Огромный, увитый тропками парк, пруд с карасями, заросли черемухи и рябины. Лепота, одним словом! И уж он бы нашел роскошному этому пространству достойное применение! Теннис, волейбол, рыбалка, утренний бег трусцой с непременным купанием! Что же еще?.. Он перевел взгляд на усадьбу. Пожалуй, несколько великовата, но со временем можно привыкнуть. Толстые колбаски колонн поддерживали треуголку крыши, окна напоминали средних размеров ворота, а уютная башенка наверху сразу наводила на мысль о звездных дождях, о телескопах, о спутниках и огненных кометах. Да!.. Он вполне мог бы здесь жить. И жить, как это ни странно, припеваючи!..

Разрушая хрустальную мечту, из окна башни выглянул молодец с карабином. Как следует рассмотрев подъехавших, что-то бормотнул в портативную рацию и юркнул обратно.

— Мда… — Александр рассеянно похлопал себя по карманам. Кошелек, расческа, мятые абонементы и ключи от квартиры. Классический карманный набор, никаких излишеств. Его и грабить-то скучно… Со всей возможной приветливостью он обратился к белобрысому увальню. — А ты, паренек, здоровый! Сразу видно, что кашу в детстве дохлебывал до конца. Тебе никто не говорил, что ты похож на Кадудаля?

— Меня зовут Маципура, — суховато отреагировал увалень. Чуть подумав, добавил. — А карманов вам лучше бы не касаться. Ребята здесь нервные, могут неправильно понять.

— Ага, вон, значит, как… — Александр украдкой покосился на башенку. «Нервные» ребята, должно быть, прятались в незримой тени. — Так куда мне идти? К гаражу, в лес или в ваш великолепный замок?

— Пройдите в дом, — Маципура вежливо кивнул в сторону парадного входа.

Внешне Лесник вполне соответствовал кличке. Он и впрямь походил на лесника. Кряжистый, неторопливый, с лицом простоватого мужлана, он мог ввести в заблуждение кого угодно. Этого человека следовало знать лично, чтобы поверить в недюжинный ум и организаторские способности. Феномен заслуживал пристального изучения, и Александр почувствовал первый искренний интерес к делу. Фразы, срывающиеся с губ Лесника, никак не вязались с его обликом, но и облик накладывал на сказанное особый отпечаток. Что же в действительности доминировало, оставалось для окружающих полнейшей загадкой.

— Присаживайтесь, — Лесник указал на кресло. — На меня не обращайте внимания. Я всегда прохаживаюсь, когда что-нибудь обдумываю или рассказываю…

В дверь вежливо постучали, на пороге появился человек в кимоно с букетом странных цветов в руке. Раскосые глаза с вопросом глянули на хозяина, но тот покачал головой.

— Не сегодня, Лао. Займись другими комнатами…

Чуть помешкав, человек в кимоно выскользнул из комнаты, оставив после себя запах цветов и чего-то еще неуловимо знойного, сухого, напоминающего о пустынных равнинах, морщинистых ящерах и верблюжьих караванах.

Только теперь Александр заметил покоившуюся на столе вазу с увядшими стебельками растений. Были здесь и цветы, и веточки деревьев и какие-то забавные корешки. Справа, на резном комоде, возвышалась еще одна ваза, более просторная и красивая, но с тем же усохшим набором. Заметив любопытство гостя, Лесник нехотя пояснил:

— Лао считает себя мастером по сложению икебаны. Верит в нее исступленно, чего не сказать обо мне. К тому же в последнее время из-за приступов астмы… — Он, не договорив, махнул рукой. — Словом, мне сейчас не до запахов.

— По-моему, этот Лао в большой обиде на вас.

— Знаю. Но давайте займемся тем, для чего я вас сюда пригласил.

— Пригласили?

Тяжелым шагом Лесник подошел к окну, медленно заложил руки за спину.

— Хорошо, поставим все точки над «и». Так сказать, для обоюдной ясности. Я предложил вашему полковнику сделку, и он на нее пошел. Никто вас не принуждал, это своего рода коммерция: я — вам, вы — мне. Скажу больше: я готов оказать вашему ведомству и иные услуги, лишь бы помощь оказалась обоюдной и действенной.

— И вас не пугает возможное осуждение коллег? Все-таки сделка с законом в вашей среде не поощряется.

— Меня это не пугает. Тем более, что в подробности сделки посвящены немногие.

— И тем не менее!..

Лесник обернулся.

— И тем не менее я начал уже сомневаться в целесообразности своего поступка.

— Я успел вас разочаровать?

— Дело не в этом. О вас я знаю, пожалуй, все. Или почти все. Вы вполне меня устраиваете… — Окольцевав комнату, Лесник задержался у стола. — Возможно, вы слышали, на следователей у нас тоже заведена своя картотека. И поверьте мне, там есть бездна интересных деталей: кто чего стоит и кого следует опасаться особо. Словом, графы профессионального уровня, самые различные слабости и, конечно же, мера подкупаемости.

— И что там прописано обо мне?

— Неважно. Скажу только, что ленинградское дело успело создать вам своеобразную рекламу. И рекламу довольно отталкивающую. Вы умеете работать и не берете откупного.

— Тогда что вас смутило?

— Ваша некомпетентность.

— Вот как? Что-то не очень пойму…

— Дело, которое еще вчера я собирался вам предложить, внезапно усложнилось. Ленинградская заваруха — лучшая из всех возможных рекомендаций, но, увы, мой нынешний ребус, скорее всего, вам не по зубам.

— Кажется, начинаю догадываться. У вас завелся некий Азеф, которого надо вычислить. Но если это так…

— Это не так, — Лесник нервно усмехнулся. — Со своими азефами я бы без труда справился сам.

— Вы влезли в политику?

Губы Лесника повторно покривились. Александр испытал смутное раздражение.

— Думаю, вы понимаете, что требовать от меня слишком многого бессмысленно. Я действительно некоторым образом в опале, но из этого ничего не следует. Присяга остается присягой, и я…

— Бросьте! — Лесник поморщился. — Какая, к черту, присяга! Кто о ней говорит?.. Знаменитый Талейран присягал на верность тринадцать раз! Возможно, потому и сумел дотянуть до восьмидесяти четырех лет. Кроме того, присяга здесь ни причем. В этом деле требуется размах и сила, коими вы не располагаете.

— А вы?

— И я тоже.

— Странно. Я-то считал, в нашем городе вам все по плечу.

Глаза Лесника мрачновато блеснули.

— В том-то и загвоздка, — хрипло пробормотал он, — что этот город нам уже не принадлежит.

— Вам или нам?

В чертах мафиозо промелькнуло нечто жесткое. На какое-то мгновение он стал похож на старого мрачного грифа. Простоватый мужлан исчез.

— Я сообщу вам несколько фактов, — процедил он, — а выводы уж делайте сами.

Опустив глаза, Александр мысленно себя одернул. Не следует забываться, господин капитан! Это не сцена, и никто не прибежит на ваши душераздирающие вопли, чтобы выступить с адвокатской речью. Ровный спокойный диалог, обмен мнениями, трезвый совет юриста. Большего от вас пока не требуют.

— Итак, — продолжил Лесник, — главное было уже сказано: этот город мне больше не принадлежит. Не принадлежит он и вам, хотя вы об этом еще не догадывайтесь. С некоторых пор здесь происходят необъяснимые вещи. И в частности пропадают люди.

Александр машинально кивнул. Насчет этого он был в курсе.

— Я знаю, что вы занимайтесь той же проблемой и считал вдвойне удачным заполучить вас в качестве консультанта. Но… Заметили ли вы за последнее время что-нибудь необычное в статистике исчезновений?

— Пожалуй, что нет. В конце концов сейчас не зима, и пропадают в основном командировочники, изредка не возвращаются домой дети. Вот, в сущности, и все.

— Ага… — Лесник покачал головой. — Стало быть, общая статистика отношения ко мне не имеет. Это тоже кое-что значит.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что на данный момент я понес потери — и потери весьма ощутимые.

— Конкуренты?

— Исключено, — держа руки за спиной, Лесник принялся мерить комнату шагами. — Это что-то чужое, о чем ни вы, ни я не имеем ни малейшего представления. Сила, с которой я столкнулся, не пускает в ход привычное оружие, не вступает в диалог и делает все, чтобы остаться нераскрытой. На сегодняшний день я имею шестерых пропавших без вести и двоих мертвецов.

Грузно приблизившись к столу, Лесник выдернул из-под пресс-папье чистый лист.

— Как вы полагаете, может ли эта бумажка убить человека?

Александр недоуменно сдвинул брови.

— Это что, метафора?

— Нет, не метафора. Обстоятельства таковы, что один из моих помощников взялся разобраться с этой загадочной силой. Двое суток назад он получил свою последнюю почту. Мои люди видели, как он вскрывал конверт. Им показалось… То есть, так они говорили, что в него словно выстрелили. Не было ни звука выстрела, ни огня, но тело отшвырнуло шагов на пять. Он скончался почти мгновенно. Диагноз — обширное кровоизлияние в мозг.

— Позвольте! — Александр аккуратно взял роковой листок. Внимательно осмотрел со всех сторон. — Бумага несколько странная, но в общем ничего особенного. Такую используют для распечаток на принтерах. Хотите, чтобы я показал ее нашим химикам?

— Не знаю, — в голосе Лесника прозвучала болезненная усталость. Делайте что хотите. Навряд ли это что-нибудь даст, но можете попытаться, чуть помешкав, он присел в кресло.

— Кстати, ваши погибшие зарегистрированы в официальной картотеке?

— По-моему, двое, хотя точно не знаю. Специфика нашей профессии не позволяет афишировать подобные вещи.

— Однако, вы сами обратились к нам.

— И вероятно, напрасно. Потому что вы запутаетесь так же, как и я. Свое собственное следствие мы уже провели, но не продвинулись ни на шаг, если не считать еще двух исчезновений и смерти моего помощника. А вчера я получил очередной конверт, адресованный уже лично мне.

— Вы вскрыли его?

— Нет, — лицо Лесника исказила гримаса. Казалось, он хочет рассмеяться, но не в состоянии это сделать.

— Скорее всего вы поступили разумно, хотя… — Александр пожал плечами. — События попахивают откровенной чертовщиной. Письмо я, конечно, заберу и специалисты изучат его со всей возможной осторожностью, но сказать что-либо заранее не могу. Итак… Где письмо?

— Его нет.

— То есть?.. Его что, украли?

Лесник кивком указал на вмонтированный в стену сейф, коротко пояснил: — Еще вчера оно находилось здесь. Сегодня утром я его не нашел.

— Значит, все-таки кража?

— Маловероятно. Это швейцарская система. Ключ только у меня.

— Но с ключа можно изготовить дубликат.

— Этого недостаточно. Здесь два пятизначных кода плюс кое-что еще.

Александр аккуратно сложил лист вчетверо и спрятал в карман. Ему вдруг подумалось, что он разговаривает с сумасшедшим. С сумасшедшим или человеком, напуганным до смерти. Возникла нелепая уверенность, что если он встанет и выйдет из комнаты, Лесник примет это, как должное. Александр нервно заерзал. Что тут, черт побери, происходит? Неужели два жалких письма довели этого монстра до ручки?..

В помещении неожиданно повеяло сквозняком и ему почудилось, что из-за спины мафиозо бледной тенью показалась человеческая фигура. Она покачивалась из стороны в сторону, контуры ее расплывались, а необыкновенно толстые руки медленно тянулись к шее сидящего. Александр сморгнул. Тень не пропала, но стало ясно, что она всего лишь фрагмент бросаемых от окна беспокойных отсветов. Гигантские тополя, окружившие дом, лениво кланялись под ветром, рождая самые причудливые теневые орнаменты. Переведя дух, Александр признался самому себе, что сердце у него ушло в пятки. Желая наказать мозг за излишнюю мнительность, посмотрел в окно. Деревья, птицы небо и более ничего… А вот реакция Лесника ему не понравилась. Мафиозо устремил взор туда же, но шея его противоестественно напряглась, глаза враждебно прищурились. Так оборачиваются в ожидании выстрела или удара.

— Вы что-то заметили верно? — порывисто поднявшись, он принялся неумело массировать горло. — Черт! Не могу сидеть. Сразу возникает ощущение духоты… Так что вы там разглядели?

Вопрос прозвучал резко, и Александр тотчас разозлился. Теперь он почти не сомневался, что мафиозо немного не в себе.

— Ничего.

— Так-таки ничего?

Он едва сдержался, чтобы не вспылить.

— Я предпочел бы вернуться к прерванной теме. А точнее сказать, к фактам. Кажется, вы решили, что столкнулись с некими таинственными силами, и силы эти предприняли по отношению к вам агрессивные шаги. Со всей очевидностью встает вопрос: в чем заключается проблема столкновения?

Пошатываясь, Лесник обошел комнату. Дышал он с характерным астматическим присвистом.

— Не знаю. Александр Евгеньевич. Честное слово, не знаю. Коли уж, вы здесь, то вам и карты в руки…

Александр не поверил глазам. В считанные секунды мафиозо сник, понурые плечи и задыхающийся голос превратили его в старика. Картина показалась ему столь удручающей, что Александр тотчас забыл о причине раздражения. Вероятно, в данном случае требовалась действительно помощь но не следователя милиции, а врача-психиатра.

— Это перст-фатум, — бормотал мафиозо. — Рок, против которого бесполезно бороться. Еще пару недель назад я был уверен, что раздавлю, любого противника, а сейчас… Сейчас я, ничего не знаю. Ровным счетом ничего… Это как паутина, из которой невозможно выбраться. Она тянется за тобой повсюду, прилипает к рукам, к ногам. — Лесник поднял глаза на гостя. — Поверите ли, никогда не жаловался на здоровье, но за последние дни вдруг узнал, что на свете существует масса неприятных болячек — таких, как астма и геморрой, ревматические боли и мигрень. Вот уже трое суток у меня ноет сердце. Ей богу, если так пойдет дальше, я закажу яд своему Ювану, — он хрипло засмеялся. — По возможности мгновенного действия. Например, цианистый калий. Что скажете, а?

— Скажу только то, что вам следует обратиться к врачу.

— К врачу? — Лесник удивился. — Зачем?..

— Но вы же сами признались, что больны.

— Я? Болен?.. — Лесник оперся рукой о стол, с досадой взглянул на Александра. — Вы, наверное, решили, что я свихнулся в этих четырех стенах?

— Я этого не говорил.

— Достаточно того, что я вижу, — в голосе Лесника послышалась угроза.

— Давайте обойдемся без эмоций. В конце концов это ваше желание задействовать сотрудника МВД. Битых полчаса я сижу здесь, но до сих пор не услышал ничего вразумительного. Или вы считаете, что одного чистого листка достаточно, чтобы броситься по следам вашего недруга-невидимки?

На щеках мафиозо заиграли желваки. И все-таки он сумел с собой справиться. В руке его появилась трубка радиотелефона. Уверенно набрав кодовую комбинацию, он бормотнул невнятное распоряжение и одарил следователя тяжелым взглядом.

— Хорошо, попробую разъяснить ситуацию. Вернее, ее разъяснят вам мои люди. И они же укажут на человека, который, вероятно, связан с моим противником.

— Вероятно?

— Приберегите иронию на потом. Скажу одно: вы еще не коснетесь дела по-настоящему, а уже почувствуете, что здесь многое не чисто. И тогда, боюсь, пойдете на попятную.

— Откуда такая уверенность?

— Пока это только предположение. Правда, не лишенное оснований. Не забывайте, я пригласил вас по рекомендации моих ленинградских друзей. А они были высокого мнения о ваших талантах.

— Звучит обнадеживающе.

— Не очень. Судя по всему, избытком честолюбия вы не страдаете.

— Избытком нет.

— То-то и оно. А значит, скорее всего, этот зверь подомнет вас, как и меня.

— Выходит, все же политика?

— Далась вам эта политика! — Лесник поморщился. — Я ведь уже высказался на этот счет и достаточно ясно. Поймите, Александр Евгеньевич, сейчас мы беседуем на разных языках. Вы не в состоянии понять меня, и что бы я не говорил, все будет отнесено к психическим расстройствам и депрессивному состоянию.

Александр невольно опустил глаза.

— Вы должны лично поучаствовать и покрутиться во всем этом, — Лесник неопределенно повертел рукой в воздухе. — Тогда и только тогда лед тронется, и вы снова посетите меня, но уже имея в запасе парочку другую серьезных версий.

Дверь за их спинами распахнулась, вошел детина в облегающей фуфайке с руками гимнаста и эффектной кобурой под мышкой.

— Босс, — он говорил со сладкой вкрадчивостью. — Маципура только что подъехал. С ним один из учителей школы, как вы и велели.

— Кто именно?

— По-моему, Цой.

— Хорошо, — Лесник украдкой взглянул на Александра. — Проводи гостя к ним. Маципура знает, что делать.

— Кого выделить в сопровождение?

— Никого, — Лесник снова потянулся к горлу. — Они должны быть одни.

Несмотря на грузную комплекцию, двигался Маципура удивительно быстро. Такая нервозная порывистость чаще встречается у худых людей. Потеющее лицо начальник охраны Лесника вытирал огромным цветастым платком. Кореец Цой, занявший водительское место, выглядел рядом с ним настоящим лилипутом, и для Александра было новостью узнать, что кроме вождения в функции этого малыша будет входить и их охрана.

— Не обращайте внимания на его габариты, — на лице Маципуры промелькнула горделивая усмешка. — В деле он будет похлеще гранаты.

— Еще один Джекки Чен?

— А кто такой этот Джекки?

Александр коротко объяснил. Начальник охраны не раздумывал ни секунды.

— Цой лучше, — убежденно заявил он. — Ни одна кинокамера за ним не уследит. Спорт и кино нашего малыша никогда не интересовали. Его учили драться, а не позировать.

— Чего же Лесник боится, имея таких мастеров?

— Чего боится? — Маципура прикусил нижнюю губу. Глаза его воровато забегали. С ответом он не спешил. Тем временем кореец невозмутимо завел двигатель, и машина двинулась по парковой аллее.

— Лесник обещал, что меня введут в курс дела.

— Да, конечно, — Маципура нервно шевельнул плечами, с видимым усилием проговорил: — Конечно, я расскажу все, что знаю, хотя сразу предупреждаю, звучит это неправдоподобно.

— Ничего, я человек привычный — выслушаю до конца.

Машина миновала чугунные ворота и выскользнула на городские улицы.

— Вероятно, вы представляете себе, что значит контролировать отель? Дело в общем нехитрое, если знаешь специфику…

— Девочки по вызову, левые номера, наводка на богатых клиентов и так далее, и тому подобное. О какой гостинице идет речь?

Маципура замялся. В голове у него, видимо, все еще не укладывалось, что воровскими проблемами он должен делиться с сотрудником внутренних дел.

— Это точно, что вы следователь?

— Точнее не бывает, родной. Так что там насчет гостиницы?

— Гостиница «Центральная», — Маципура кашлянул в кулак. — Еще год назад там хозяйничали ребята Подгорного. Но Подгорный загремел, а толкового наследника не оставил.

— Словом, вы воспользовались моментом.

— Почему бы и нет? Времечко подвалило подходящее, вот мы и стали рассаживать своих людей. То есть не сразу, конечно. Сначала они выплачивали нам проценты, а уж потом после открытия казино согласились на половинную долю. Все шло хорошо, фактически гостиница уже принадлежала нам, и тогда Лесник выставил этим парням ультиматум: либо работать в общей упряжке, либо убираться к чертям.

— И они заартачились…

— Нет, — Маципура удивленно вскинул голову. — Согласились. А что им было еще делать? Они понимали, что сила на нашей стороне. Лучше крыши не придумаешь.

— И тем не менее что-то произошло?

— Первое самоубийство… Это был Клоп, он занимался девочками. Почему он так поступил — совершенно неясно. Видите ли… У Клопа всегда все ладилось. И с клиентурой, и с девочками. Он и с гостиничным персоналом сошелся довольно быстро: принял журнальные записи, распределил роли. А через пару дней его нашли в запертой ванной с перерезанными венами.

— Ванная была заперта изнутри?

— Само собой, изнутри. Ребятам пришлось взламывать дверь. Но это было только начало. Чуть позже исчезли двое его подручных. Сначала один, потом другой…

— Они пробовали замещать Клопа?

— Ну, в общем да.

— А почему не допустить возможность того, что ребята Подгорного обиделись на вас? Как ни крути, гостиница принадлежала все-таки им.

— Не думаю, — Маципура покачал головой. — Они были рады уже и тому, что их оставили у кормушки. Скажем, Мамонт — тот и церемониться бы с ними не стал, а Лесник — мужик не такой. Ценит профессионалов.

— Значит, говоришь, ценит? — Александр задумчиво обернулся к окну. Справа и слева мелькали стриженные под колобок деревья, какой-то прохожий, голосуя, поднял руку; в пальцах его был зажат червонец. — Словом, ребят Подгорного вы даже не проверяли…

— Почему же? Проверяли. И Мамонт с ними беседовал. Но они клянутся, что не знают чьих это рук дело.

— И вы им поверили?

— Сначала не очень. Но когда на место главного администратора, то самое, которое занимал Клоп, назначили какого-то Чолхана, мы сообразили, что во всех историях замешана третья сторона.

— А Чолхан, стало быть, не ваш человек?

Маципура энергично замотал головой.

— Его вообще никто не знает. Вроде бы он даже приезжий и сам поселился в этой гостинице. Каким образом и кто его назначил известно одному дьяволу. Вся документация проходила через наши руки, и все-таки он стал администратором.

— Может быть, звонок сверху?

— Кто его знает?.. Может, и так. Лесник раскручивал этот вопрос через исполкомы, но так и не сумел ни до чего докопаться. Все кругом либо запуганы, либо сами ни в чем не уверены. Стали неожиданно пропадать бумаги, до которых сто лет никому не было дела.

— А люди?

— И люди тоже, — Маципура вздохнул. — Кое-кто пытался следить за гостиницей, но нас обскакали и тут. С ребятами происходила какая-то чушь, а самые ретивые и вовсе пропадали. Лесник рвал и метал…

— Минутку! Что значит — пропадали? И какая чушь с ними происходила?

— Разное… То ваши наезжали с каким-то штрафами, у одного обморок приключился, а второй провалился в канализационный колодец. А исчезали и того проще — уходили и не возвращались. Никто о них больше ничего не слышал, хотя мы перерыли весь город.

— А вмешательства спецслужб вы не допускали?

— Навряд ли… То есть я думаю, что это не они. КГБ действуют по-иному, без тумана, а тут… Мы ведь намеревались переговорить с Чолханом, но все получилось так странно.

— Странно?

Маципура в замешательстве провел пальцами по волосам.

— Видите ли… Это уже скорее какой-то гипноз. После того, что произошло, мы отправились с помощником Лесника на переговоры. Стало быть, с этим самым Чолханом. А он уже тогда значился главным администратором гостиницы. Вот мы и решили его навестить. Я и Поль Старший.

— Поль Старший? Кто это?

— Служба безопасности Лесника, — Маципура хмыкнул. — Теперь уже бывшая служба безопасности… Словом, когда надо было поговорить жестко и по делу, Лесник посылал его.

— Вам было поручено убрать управляющего?

Побагровев, Маципура полез в карман за платком.

— Предвидеть заранее как обернется разговор мы, понятно, не могли. Все зависело от того, что нам ответят.

— И что же вам ответили?

— Ничего. Абсолютно ничего, хотя беседа состоялась. Этот тип принял нас радушно, даже угостил пивом и импортными сигарами. Но самое шальное, что мы и словечком не упомянули о деле, с которым пришли. Поль Старший рассказывал о поездках за рубеж, о каких-то пошивочных ателье и даже демонстрировал пиджак, который по его словам обошелся ему чуть ли не в две косых.

— А вы?

— Я?.. — Александру показалось, что Маципура что-то лихорадочно старается придумать. — Я в общем не особенно там болтал. Цоя тогда с нами не отправили, так что мое дело было обеспечивать охрану — и не более того.

— И все-таки в конце концов разговорили и вас, верно?

Маципура не знал куда деть глаза.

— Так, о чем вы там рассказывали?

— О рыбалке, — Маципура захрустел стиснутыми кулаками. Видно было, что ему тягостно вспоминать о той встрече. — Иногда я действительно балуюсь рыбной ловлей. Ну а Чолхан каким-то образом об этом пронюхал. Ну, и начал, стервец, подкатывать: где и что клюет, какую приманку лучше использовать и так далее.

— Словом, беседа получилась содержательной, — Александр кивнул. — Чем же все завершилось?

— Тем, что мы встали и ушли. То есть, перед этим мы, конечно, попрощались, но никто из нас так и не вспомнил о цели визита. Я же говорю! Это был натуральный гипноз!

— Где теперь Поль Старший?

— Не знаю. То ли на Кавказе, то ли в Крыму. После этих чертовых гостей у него что-то случилось. Какое-то нервное расстройство. Я видел, как он плакал в кабинете у хозяина. Целовал руку Регине, умолял отпустить на пару месяцев.

— Регина это?..

— Подружка хозяина. Лесник прислушивается к ее советам, и кое-кто из наших предпочитает обращаться прямо к ней.

— Ясно… Ну а что удалось узнать об этом Чолхане?

Маципура сдержанно пожал плечами. Как выяснилось, узнать удалось немного. Чолхан Марат Каримович оказался уроженцем города Котласа, преподавал физику и математику. Семьи гость из Котласа не имел, по паспорту значился русским, хотя и имя, и внешность говорили несколько об ином. Маципура также сообщил, что учителю сорок девять лет от роду и что в недавнем прошлом он награждался степенью учителя-методиста, а в настоящее время находится в отпуске без содержания и назад его ожидают никак не раньше следующего месяца.

— Не густо, — Александр поджал губы. — Впрочем, справки мы о нем наведем, это проще простого. Проблема в другом. Судя по вашему рассказу, к этому гипнотизеру не подступишься.

— Не то чтобы не подступишься, но… Словом, будет лучше, если вы побеседуете с ним лично. Я же видел, как вы меня слушали. И видел, какими глазами смотрели наши ребята на Поля Старшего. Я не дурак и понимаю, что подобные вещи на веру не принимаются.

— Но о чем я буду беседовать с вашим администратором?

— О чем угодно. Главное, что у вас сложится впечатление. Одно дело мы, и совсем другое — прокуратура.

— Сейчас я не представляю ни следственные органы, ни прокуратуру.

— Неважно. Вы свежий человек и обязательно что-нибудь приметите.

— Да уж…

— О тылах можете не беспокоиться, мы вас прикроем.

Это произнес сидевший впереди кореец. За всю дорогу он заговорил впервые, и оттого сказанное прозвучало весомо.

— Польщен и почти успокоен, — Александр покосился на его коротко стриженный затылок. — А если ничего не получится? Если ваш Чолхан покажется мне добрым и симпатичным?

— Тем лучше. Тогда следом за вами зайдем мы, и диалог наконец-то состоится.

— Хорошо. Вы меня убедили.

— Вы, главное, не робейте, — Маципура усмехнулся. — Как говаривал Лаврентий Павлович: попытка — не пытка. Вас они так сразу не тронут.

— Они?..

Ему никто не ответил. Александр же не преминул про себя отметить, что ухмылка у начальника охраны вышла какой-то кислой. Его качнуло вперед. Машина притормаживала возле здания гостиницы.

4

— Какой бесконечный тоннель!

— Это волшебный тоннель. Он подарил нам ночь.

— А если что-то случилось?

— Но мы до сих по живы. Значит, все обстоит благополучно.

Женщина потерлась носом о его плечо.

— Как тебя зовут, кудесник?

— Не знаю. Забыл и не желаю вспоминать. Если хочешь, мы можем выбрать себе новые имена.

— Разве это разрешается?

— Это не может быть запрещено.

— Но мы привыкли к старым именам, разве не так?

— Мы привыкаем ко многому. Гораздо важнее то, о чем мы мечтаем. Итак, если ты не против маленького перевоплощения…

— Оно обязательно должно быть маленьким?

— Разумеется, я оговорился! Оно будет большим, глобальным — можно сказать, стратегическим!

— Тогда я выбираю имя Терезы! Тебе оно нравится?

— Смешной вопрос! Имя чудесное! От него пахнет розами и гвоздикой… А как мы назовем меня?

— Принц датский — это не слишком грустно?

— Это величественно! Даже чересчур.

— Но ты действительно похож на принца. Ты родился не здесь. Твоя страна — край замков и вечной радуги.

— Принимается. Хотя подобное имя ко многому обязывает.

— Зато я впервые побеседую с живым Гамлетом!

— Ты уже с ним беседуешь, Тереза. Там на полу мои королевские одежды. Можешь проверить. Это тончайший шелк, парча и бархат.

— Знаю. Кожаный пояс и длинная черная шпага… По-моему, я начинаю тебя видеть. Ты высокий, сильный и тебе ничего не стоит поднять меня одной рукой.

— Я готов сделать это прямо сейчас. На какое небо тебя доставить?

— На седьмое, мой Гамлет. Я слышала, такое еще существует.

— Оно уже здесь, в нашем купе…

— Объясни, как ты сумел разыскать меня? — Тереза прижала ухо к его груди. — Ты услышал биение моего сердца?

— Оно излучало сигналы бедствия. Я не мог его не услышать.

— Но Дания, средние века — это так далеко.

— Напротив, это совсем рядом. Ближе, чем купе с юбиляром… Но опустим технические подробности. Главное — что я здесь.

— И ты не жалеешь об этом?

— Нисколько! О подобном я мог только мечтать. Кстати! Я еще не говорил, но у тебя волшебная фигура, чарующий голос органолы и к тому же… Подожди! Чему ты смеешься?

Женщина в самом деле смеялась.

— Я спрашиваю себя, что лучше? Сладкий обман или убогая правда?

— Но я не лгу!.. На лице твоем выражение, по которому я так часто тосковал. Эти губы не похожи ни на чьи другие! Они не приучены к жадности и умеют источать нежность. Я схожу с ума от твоей кожи, твоего запаха…

Она провела ладонью по его лицу, легкими щипками прошлась по груди и шее.

— А может быть, мы несем чушь? Отступи на шаг и прислушайся к тому, что ты говоришь.

— Это не чушь, это серьезно! И шагов назад нельзя делать. НИКОГДА! И уж тем более потому, что мы счастливы. Какая действительность людям еще нужна?

— Но это так необычно! Слова из сказов, из восемнадцатого века…

— Пусть! Не вздумай стесняться слов! Лапидарность и косноязычие отравили людей, но противоядие вот оно — под рукой. Его я и предлагаю тебе. Для чего же придуманы сотни красивых и добрых слов, как не для того, чтобы повторять их по возможности чаще?

— Ты сумасшедший, — она ласково поцеловала его в подбородок. — И я очень хочу стать такой же.

— Ты уже ею стала. Ты приняла ночь, как надо ее принимать любителям сказок. Им всем нужен свет, но зачем — они не знают. Ты не поверишь мне, но в этом поезде лишь семеро неиспугавшихся — и все они дети.

— А мы?

— Мы — в их числе.

— Да успокойте, кто-нибудь, женщин! Геннадий Васильевич, вы меня слышите?..

— По-моему, он уже на полу. Тут на столе что-то течет, — разлили вино, черти!

— Да плевать на ваше вино! Мы ослепли, понимаете? Ослепли!..

Федор Фомич в очередной раз потянулся к лицу, осторожно потрогал глаза. Никакой рези, никаких слез, но что же тогда стряслось? Опустившись на корточки, он зашарил руками по полу и не сразу отыскал свою зажигалку. Справа торопливо и жадно чавкал Семен. Похоже, он единственный еще не сообразил что к чему.

— Федор Фомич, вы здесь?

Чужая рука ткнулась в щеку, и Федор Фомич невольно отпрянул.

— Это я, Марковский.

— Ах, да, конечно. У меня тут, в некотором роде, зажигалка — так что пытаюсь экспериментировать…

— Давайте отойдем в сторону. Этот шум и гам еще не скоро успокоится. Вот сюда… Надеюсь, вы способны рассуждать здраво?

— Вероятно, да…

— А ощущения?.. То есть, я имею в виду зрение. Видимо, то же самое, что у всех?

Федор Фомич кивнул, но, вспомнив, что собеседник не в состоянии что-либо разглядеть, поспешил поддакнуть.

— Самое странное, я не понимаю, что могло послужить причиной. Говорят, таким же образом слепнут от метанола, но ничего подобного на столе не было.

— Это во-первых. А во-вторых, отравление сказалось бы на общем самочувствии. Значит, дело в другом.

— В чем же? Вы можете объяснить?..

Что-то снова посыпалось со стола, испуганно ругнулся Семен.

— Мужики! Вызывайте бригадира! Надо чинить проводку.

— А может, это все-таки тоннель?

— Какой, к дьяволу, тоннель! Полчаса — один тоннель? Нет здесь таких тоннелей и никогда не водилось. Я, извините, восьмой раз уже катаюсь этим маршрутом.

— Вы что, видите собственные часы?

— Да ни хрена я не вижу.

— Почему же вы решили, что прошло полчаса?

— Ну… это так — приблизительно…

— Нечего тогда и путать людей! Приблизительно…

— Увы, Федор Фомич, придется прервать нашу приватную беседу, Марковский возвысил голос. — Товарищи! Обращаюсь ко всем. Толку не будет, если мы не прекратим спорить и ругаться. И для начала, чтобы уяснить обстановку, попрошу ответить на некоторые мои вопросы…

— Кто бы ответил на мои!

— Мальчики! — тоненько проскулил женский голос. — Включите же наконец свет!

— Мда… Так у нас порядка не выйдет, — Марковский гулко прокашлялся. — Итак, спрашиваю. Есть ли в ресторане кто-нибудь, кто в состоянии еще видеть? Пусть самое слабое свечение, какие-нибудь контуры и тому подобное?

Немедленно вспыхнула разноголосица. В сущности говорили одно и то же, но отчего-то старались перекричать друг друга. Ниночка и Аллочка продолжали плакать, где-то под ногами с медным звоном перекатывались бутылки.

— Делаю вывод, — выкрикнул Марковский, — что все мы в одинаковом положении.

— Я же говорю, надо вызывать бригадира!

— Причем тут бригадир? Чем он нам поможет?

Федор Фомич по-ученически поднял руку и, встав, добавил от себя.

— Меня тревожит не темнота, а ее физическая первопричина. Кто-то зажигал спички, я высекал искры из зажигалки. Результат более чем подозрительный…

— Стало быть, электричество тут ни причем! Я и сам чувствовал пламя от свечки, чуть даже не подпалил брюки.

— И кроме того напоминаю: таких тоннелей здесь не водится.

— Кстати, почему вы так уверены в этом? В сталинские времена, я читал, строили секретные дороги. Скажем, в той же Москве прямо от Кремля и до Лондона, чтоб с Черчиллем во время войны якшаться…

— Здесь не Москва и не Кремль, не забывайте.

— А если подземный оборонный завод? Или что-нибудь в этом роде?

— Проклятие! — в голосе Марковского прорвалась петушиная нота. Выкиньте из головы эти тоннели! Факт заключается в том, что мы не видим ни пламени, ни ламп накаливания. Будь за окном ясный день, мы не разглядели бы и его.

— А у меня на часах стрелки с фосфором.

— Вот-вот! Об этом и речь. Рассуждая логически, все мы ослепли, и прежде всего…

Снова зарыдала Аллочка и так громко, что полностью заглушила оратора. Кто-то раздраженно принялся ее успокаивать.

— Черт знает что происходит, — заругался Марковский. — Еще немного, и я сорву голос.

— А вы не кричите. Кому надо, тот услышит.

— Разумно, — Марковский шумно вздохнул. — Ну-с? У кого какие версии?

— Жратва! — предположил Семен. — Не иначе, как химии туда подсыпали.

— Это кто же подсыпал? Мы что ли?.. Да я здесь шестой год работаю. Ни разу такого не было!

— Тише, друзья! Тише, — Федор Фомич на всякий случай коснулся плеча Марковского. Так он чувствовал себя увереннее. — Прошу заметить, что ЭТО началось у всех одновременно. Так что о пищевом отравлении говорить более чем сложно.

— Может быть, какой-то особый газ?

— Откуда ему здесь взяться?

— Выброс какой-нибудь, утечка… У нас все газопроводы дырявые.

— Но это же совсем иной газ! И запаха нет.

— Тогда объясните, в чем дело?

— Ну, если настаиваете, пожалуйста! Даю версию похищения! Всех нас похитили и временно ослепили.

— Ага! Ослепили и оскопили!.. Договорились! Еще немного, и до НЛО дойдем…

— Но поезд-то катится! Слышите? Тот же грохот и та же тряска.

— И что с того? Вполне возможно, что мы имеем дело с искусной имитацией?

— Ну это вы загнули!

— Предлагаю следующее! — вмешался Марковский. — Так или иначе, но положение подопытных кроликов нас не устраивает, так? А потому есть идея провести разведку. Выясним масштабы случившегося, а заодно попытаемся найти и выход. Для этого двое человек отправятся в конец поезда, а еще двое в сторону локомотива. Если удастся, найдем бригадира и машинистов. По пути переговорим с другими пассажирами.

— Можно проверить заодно и версию насчет тоннеля.

— Каким образом?

— Очень просто, изготовим щуп и вытянем наружу. О стены тоннеля он, конечно же, обломается.

— Если придет в соприкосновение…

— По-моему, вы рискуете ошибиться. Вы забыли про деревья, светофоры и телеграфные столбы. И потом кто-то здесь упоминал об НЛО. Разумно ли вообще открывать окна?

— Не волнуйтесь. Возможность космоса за окном совершенно исключается.

— Это почему?

— Потому что вакуум!

— Значит, щели надо заделывать. Уйдет ведь кислород! А береженого Бог бережет…

Аллочка взвизгнула так, что на мгновение все оглохли.

— Огонь! Здесь рядом со мной огонь!

— Точно, и запах появился…

— Вот еще не хватало беды. Надо же было следить за спичками!

— Как?! Не видно же ни черта!

— Воду, мужики! — засуетился Марковский. — Иначе так все вслепую погорим. Эй, кто тут из буфетчиков, бегом к крану!..

Пространство вокруг Федора Фомича пришло в суматошное движение. И снова, как в прошлый раз, он ощутил необыкновенную слабость. Оставшихся сил хватило только на то, чтобы покрепче вцепиться в стул. И хотя в этом не было никакого смысла, он прибег к средству, к которому зачастую прибегают дети. Продолжая держаться за стул, Федор Фомич зажмурился и втянул голову в плечи.

5

Фраза, брошенная Маципурой на прощание, вызвала у Александра легкое смятение.

— Ждем вас не более получаса, после чего поднимаемся следом.

— Как говорится, и на том спасибочки… — Александр обратил взор к гостинице. Формой здание напоминало распахнутую книгу, ряды окон образовывали строчки, и глаза обегали их в доли секунд, не в силах уцепиться за что-либо существенное. Шестнадцать этажей безлико сливались, сюжет раскрытых страниц оставался пугающей загадкой. Мраморная крошка, вкрапленная в бетон, не прибавляла зданию шика, в окнах справа отражалась городская площадь с фонтаном, в окнах слева струились машины и колонны пешеходов.

Александр зябко повел плечом. Обилие стекол бередило память, будило детские страхи, когда мяч бился о стены в опасной близости от рам и, затаив дыхание, малолетние игроки следили за траекторией кожаного снаряда. Вблизи гостиницы «Центральная» проведение подобных матчей совершенно исключалось. Любое попадание однозначно вело бы к фейерверку осколков. Кроме того, было в этом здании что-то еще… Нечто холодное, взирающее на живой мир с каменным презрением. Так или иначе, но возникшее ощущение дискомфорта нарастало по мере приближения к гостинице. При этом Александр продолжал чувствовать, что в спину ему смотрят Цой с Маципурой. Они словно ждали чего-то, что должно было остановить следователя, и их ожидание невольно передалось ему, словно он шагал под прицелом далекого снайпера.

Тусклая медная рукоять размерами с чайное блюдце обожгла пальцы подобно раскаленному утюгу. Электрический разряд? Солнце?.. Поморщившись, Александр отворил тяжелую дверь и очутился в наполненном светом вестибюле.

Раз или два ему случалось забегать сюда по служебным делам. С тех пор в гостинице изменилось немногое. Разве что серые плафоны под потолком расцвели пышными люстрами, а обитые деревянной планкой стены запестрели картинами и фотографиями. Единственный обитатель просторного вестибюля сидел за небольшой конторкой и забавлялся тем, что, глядя на себя в зеркало, пальцами тер глаза. Расчесывал он их столь яростно, что, казалось, вот-вот выцарапает. Маленький транзисторный приемник, примостившийся возле служащего, наигрывал что-то тягуче-восточное, перебиваемое треском и шипением помех. Остро пахло лавандой, но почему этого Александр не сумел бы объяснить.

Взглянув на вошедшего раскрасневшимися глазами, служащий проворно соскочил со стула. Александру стоило немалых усилий, чтобы не выдать своего изумления. В то время, как тело служащего принадлежало крупному, вполне сформировавшемуся мужчине, ножки его оказались кривыми и крохотными. По полу он скорее не шагал, а перекатывался. Впрочем, самого карлика это абсолютно не смущало. С радушной улыбкой он подсеменил к следователю и, протянув жилистую руку, дружелюбно представился.

— Зиновий Громбальд. Для своих просто Зинка. Кому-то это может показаться обидным, но я не обижаюсь. На что, скажите пожалуйста, можно обижаться в моем положении?.. Кстати, о вас справлялись — и уже не раз. Правда, Марат Каримович сегодня заняты, но интерес тем не менее проявляли. Сами понимаете, симпозиум, кульминационный момент… Оппоненты сосланы во мрак, в свете дня — меры секретности по психотронному оружию, возможная кончина света от рук террористов. Сегодня выступает докладчик из Гватемалы. Тема — заштопывание вселенских дыр и вечный вопрос единения. Председательствуют сами Марат Каримович, так что, увы, аудиенции пока не выйдет. Но если желаете, можете прогуляться по залам. Ей богу, у нас неплохая выставка! Имеются работы Манина, Даниленко, Головщикова — если не видели, обязательно взгляните! Есть в них, знаете ли, нечто этакое! Громбальд восторженно потер подушечками пальцев. — Вдохновляющее на онтогенез, что ли! Романтизм Торховой, энергия Маркова, простодушие Кондратьева. Согласен, с ними можно спорить, их можно поносить, но именно этим они и прекрасны! Косность — не главная беда, поверьте мне. Куда страшнее апатия. Дурная привычка — читать на стульчаке в коммуналке. Но хуже если не будут читать вообще! Поиски смысла заходят в тупик не потому, что искомый отсутствует. Смысл невозможно найти там, где его нет. За него надо бороться, как за собственное здоровье. И в том, и в другом случае ленивых ждет неудача, ибо искать — вовсе не значит лицезреть трещины потолка. Человеческий поиск подразумевает куда более энергичные процессы. Мазохизм в смысле насилия над душой и мозгом. Хлещите их плетью, и может быть, выйдет толк. Впрочем, вы следователь, вам это известно не хуже меня…

— Вас кто-то предупредил обо мне? — Александр ровным счетом ничего не понимал. Словоохотливый карлик начинал вызывать у него раздражение.

— Да вы не сердитесь, — странный человечек полуобнял его за талию. Через недельку-другую страсти поутихнут, выберут другого председательствующего, и у Марата Каримовича наверняка выбьется свободная минутка.

— Но я не могу ждать так долго!

— Это вам только так кажется. Человек от природы наделен терпением. Животное столько не выдерживает, сколько выдерживаем мы, — Громбальд сокрушенно помахал свободной рукой. — Поэтому походите по коридорам, подышите воздухом искусства, всплакните. Конечно, безобразие, что мы не имеем возможности принимать посетителей исходя из желаний последних, но таков уж существующий статус. На время проведения симпозиума вводится чрезвычайное положение, и тут я бессилен.

— Если я правильно понял, симпозиум проходит прямо здесь?

— Совершенно верно.

— В гостиничных номерах и подсобках?

— Не совсем так, но согласитесь, о душе можно беседовать где угодно. Иногда в подсобках — это даже не в пример сподручнее. Нежели на пухлом диване.

— Ага… И это имеет какое-то отношение к съезду мелиораторов?

— О! Самое непосредственное! Вижу, вы читаете прессу и довольно внимательно. Об этом упоминали в ряде зарубежных журналов. «Плейбой», «Юманите»… Мы, Александр Евгеньевич, — всюду!

— Понятно… — Теперь следователь чувствовал себя окончательно сбитым с толку.

— Да не мучьте же себя так, Александр Евгеньевич! Ей Богу, на вас больно смотреть! В самом деле, побродите по коридорам, поизучайте репродукции. В них, понятное дело, не та энергия, но кое-что все-таки есть, — карлик продолжал вести его, отворяя дверь за дверью, показывая на стены, увешанные фотографиями и картинами. — Одна деликатная просьба: не мешайте проведению симпозиума, не отвлекайте постояльцев от диспута. Ну а за сим я имею честь распроститься. — С удивительным проворством Зиновий Громбальд юркнул в боковой проход.

— Послушайте! — Александр метнулся было за ним, но ударился головой о притолоку. Под черепом полыхнуло искристое пламя, и, обняв гудящее темя, он прислонился к стене. Происходящее по-прежнему не укладывалось в сознании. Ему казалось, что над ним посмеялись. Симпозиум!.. Какой может быть симпозиум в гостинице? И почему главный администратор обязан председательствовать на этом самом симпозиуме?.. Картины, коллажи, фотографии кружились перед глазами пестрым калейдоскопом. Внезапно он сообразил, что нумерация дверей не соответствует действительности. Семьсот шестьдесят один, семьсот шестьдесят два… Держась за голову, Александр припустил по коридору. Ковровая дорожка куда-то пропала, шаги гулко загрохотали под сводами. Это не могло быть седьмым этажом! Он помнил совершенно отчетливо, что по лестнице они не поднимались и в лифт, конечно же, не входили. Однако, числа на латунных дверных табличках говорили об ином.

Коридор изогнулся под тупым углом, где-то далеко впереди замаячила служебная лестница. Но где же, черт возьми, вестибюль?!..

В панике он повернул обратно. Под ногами вновь зашуршал ковер, но общая картина не изменилась. Александр машинально перечитывал надписи, сделанные карандашом под трехзначными номерами: Люмперго Авраам Имбрекович, космозоология; Дарьяно Порциус, лебертоман и символист… Как видно, в гостинице имелись свои шутники. Дистанция до лестницы оказалась длиннее, чем он рассчитывал. Почему-то стало вдруг ясно, что он пьян, и только этой особенностью своего состояния можно объяснить все происходящее. Оставалось только вспомнить, где же и когда он успел отравить себя алкоголем.

Ощутив толчок в грудь, Александр покачнулся. Мягким рассыпчатым снегом с потолка посыпалась известка. Ветвистые змейки трещин поползли по стенам, вертко пробираясь меж бесчисленных шедевров местного художничества. Тяжело дыша, Александр перешел на шаг и, не сознавая того, что делает, громко постучал в ближайшую дверь. Сверху уже падали куски штукатурки. Надпись на этой двери была столь же забавной, сколь и непонятной: «Приакарт Ри По, бухгалтерия-геодезия всеобщей космогонии». Постучав еще раз и не дождавшись отклика, он переступил порог.

Здесь было гораздо спокойнее. Он сразу это ощутил. Слева возвышался гардероб шипастой конструкции, справа располагалось царство запахов — то бишь ванная, совмещенная с туалетом. Номер оказался довольно большим. Помимо кухни здесь имелась бильярдная, а в чуланчике, куда он нечаянно сунулся, красовалась целая галерея растущих в горшках фикусов. Миновав прихожую, Александр раздвинул пыльные кулисы и проник в одну из спален. Так во всяком случае ему отчего-то подумалось. Но это была не спальня и даже не гостиная. Совершенно непонятно что. Бамбуковые стены, пол, напоминающий земляной и абсолютно никакой мебели. Присутствие в странной комнате жильца одновременно и смутило, и успокоило его. Смуглокожий, очень напоминающий индуса брюнет сидел на соломенном половичке и, полузакрыв глаза, что-то складно бормотал под нос. Может быть, пел, а может, молился.

— Извините за вторжение, но тут и коридоре какая-то свистопляска. И потом, я хотел поинтересоваться этажом. Звучит, разумеется, глупо, но вышло так, что я…

Глаза индуса приоткрылись, и Александр смолк. Незнакомец даже не взглянул в его сторону. Только дрогнули тонкие брови, и скрипучий голос прорезал тишину.

— Приакарт, это опять к тебе!

И тут же комната подернулась дымкой, видоизменившись и в пару секунд украсившись полированной мебелью. Индус, циновка и голые неухоженные стены исчезли. Эта новое помещение скорее напоминало шикарно обустроенный офис. Ценных пород дерево, нигде ни грамма пластика. За огромным дубовым столом, усталый, с воспаленными от недосыпа глазами, восседал совсем еще молодой человек — не мужчина даже, а скорее — юноша. И очевидно собственная молодость в значительной степени тяготила его, — ничем иным нельзя было объяснить чудовищной формы очки, криво сидящие на его юном носе. Кстати, жуткие эти очки, как все находящееся в комнате, были тоже из дерева. Впору было улыбнуться, но Александр почувствовал озноб. И неожиданно подумалось, что возможно, глаза у хозяина кабинета выглядят столь устало отнюдь не по причине самоотверженного труда, причиной тому — все те же нелепые, в десять, а может, и пятнадцать диоптрий очки.

— Вы ко мне? — юноша оторвался от бумаг и с недоумением взглянул на гостя. Сняв очки, рассеянно принялся грызть деревянную дужку. Было видно, что он тщетно старается припомнить, какое такое дело могло связывать его с неожиданным посетителем. Измученные глаза от напряжения выцедили по слезинке, и, смутившись, юноша визгливо закричал:

— Зинка, иуда! Кого ты впустил?

— Я это… Я уже тут!..

И тотчас в самое ухо Александру Евгеньевичу кто-то с немыслимой силой гаркнул:

— По какому, сударь, собственно, праву! Я, собственно, вас спрашиваю!..

От свирепого этого взрыка следователь, как ошпаренный, подпрыгнул и обернулся. Перед ним стоял все тот же Громбальд, но теперь абсолютно нормального роста. Сменилось и выражение лица служащего. На Александра взирали с яростным прищуром.

— Я же предупреждал вас!..

— И впредь, Зинка, настоятельно прошу! Бдительность — и еще раз бдительность! — юноша за столом напялил чудовищные очки на глаза и снова уткнулся в бумаги.

— Сей момент, господин Приакарт! — пальцы Зиновия стальным обручем сомкнулись на плече Александра.

— Мне необходимо встретиться с Чолханом! — в отчаянии пролепетал Александр.

— Вы сошли с ума! — Зиновий с силой потянул его из комнаты. — Быстрее уносите ноги!

— Что вы себе позволяете? — Александр попытался вырваться, но хватка служащего оказалась железной. С изумлением он ощутил. Что ему самым грубейшим образом выкручивают кисть. Они уже двигались по коридору. Стены и потолок рывками перемещался перед глазами.

— Ведь я предупреждал вас! Самым деликатным образом!.. Теперь пеняйте на себя.

Впереди распахнулась массивная дверь, и громовой бас коротко приказал.

— Сюда этого проныру!..

Александра швырнули на каменное ложе, в лицо ударил пронзительный свет.

— Отвечайте быстро, не задумываясь!

Голос напоминал урчание льва, болезненно отзываясь в голове. Из-за ослепительных прожекторов Александр потерял способность ориентироваться, но ему показалось, что помещение напоминает концертный зал.

— Послушайте! Я сотрудник милиции и сюда пришел по делу…

Некто невидимый стиснул виски следователя, и он замолчал. Ледяная ладонь коснулась затылка, и тут же мысли смешались в багровый ком страха, покатились под гору в черный омут оврага. Его низринули в пустоту, превратили в ничто. Телесная оболочка перебирала ногами, пальцы бессмысленно шевелились. Подобно двухмесячному ребенку он пускал пузыри и гыгыкал. Разум отсутствовал. Его изъяли для исследования, как изымают порцию крови для анализа. Кто-то копался пинцетом в его извилинах, ворошился в мыслях, как ворошится медведь в раскуроченном улье. И когда сознание снова вернулось, Александр почти закричал от радости. Возврат из пучин небытия он воспринял как новое рождение. Жизнь продолжалась обновленная и оцененная вдвойне. Впрочем, времени на осмысление и передышку ему не собирались отводить. Грубым рывком Александра подняли с ложа.

— Хватит с него. Выбрось и подальше…

— Нус и данойя! — откликнулся голос Громбальда. — Неужели все так плохо?

— Типичное дискурсивно-рассудочное существо. Преобладание программы и прочей сопутствующей дребедени.

— Как с уровнем фрустрации?

— Тащи и не болтай!

И снова Александра Евгеньевича волочили по коридору. В ушах не смолкал злобный шепот Зиновия.

— Теперь как пить дать всем попадет. Вы же вмешались в МЫСЛЕОБМЕН! Понимаете?!.. А ведь я к вам со всей душой отнеся. И предупредил тысячу раз, и картинки впустил посмотреть.

Коридор беспощадно сужался. Пахло чем-то кислым, багровый ворс ковра под ногами явственно шевелился.

— Отпустите меня, — прохрипел следователь.

— Нет уж. Один раз я сплоховал, теперь каюсь… Да не трепещите вы! Гусар, который не убит в тридцать лет, — не гусар, а дрянь. Слова какого-то маршала… Кстати, вам есть тридцать?

— Я… Я не понимаю вас.

— Очень жаль. Всегда сочувствовал непонятливым, — Громбальд остановился. — Вот мы и пришли. Он отворил крохотную дверь, и на Александра пахнуло уличным перегаром. Как минус пересиливает плюс, так и смешение благоухания со смрадом не дает ничего кроме вони. Зыбкие ароматы тополей и парфюмерного магазина потонули в мощной волне машинных выхлопов. Задыхаясь, он разглядел далекую автостоянку, разгуливающих по тротуару людей. Это не было ни окном, ни балконом, Просто-напросто дверь открылась на уровне седьмого этажа. Непроизвольно он уцепился за косяк.

— Ну же, Александр Евгеньевич, не будьте трусом!

В спину последовал безжалостный удар, но, извернувшись, следователь успел ухватиться за пиджак Громбальда. Ткань с треском расползлась, служащий гостиницы опасно качнулся.

— Да отпустите же, черт вас возьми! — Громбальд попытался лягнуть Александра. — Что вас смущает? Высота?.. Но это же курам на смех! А, может, обилие людей?..

Александр скорее почувствовал, чем увидел, как пространство за его спиной погасло. Словно нажатием тумблера потушили гигантскую лампу. Свет теперь падал только из коридора.

— Всего и делов, никто вас теперь не увидит, — Зиновий Громбальд взялся за лацкан пиджака и с натугой отодрал кусок, за который продолжал цепляться несчастный следователь. — Спокойной ночи, Александр Евгеньевич!

Дверной проем метнулся вверх, стремительно замелькали окна номеров. Александр в ужасе зажмурился. Седьмой этаж, асфальт — стало быть, ни единого шанса… Додумать он не успел. Удар всколыхнул тело, а в следующее мгновение он судорожно заработал руками и ногами. Дышать было нечем. Его кружило и переворачивало в самой настоящей воде. Вверх! За глотком кислорода!.. Как заправский пловец он прорывался к далекому воздуху. Он не знал, где верх, где низ, но интуитивно выбрал верное направление. Намокшая одежда замедляла движение, брючины липли одна к другой, но Александр продолжал бешено грести. Прошла целая вечность, прежде чем он разглядел звездное небо. Еще до того, как вынырнул. Последний рывок, и легкие с сипом заработали. Воздух был сладок и свеж, испытав чудесную метаморфозу. Ни выхлопы транспорта, ни затхлость канализационных люков не могли испортить его. Шумно дыша, следователь огляделся. Плывя по-собачьи добрался до бетонного бортика, вытянул ноги и ощутил дно.

Фонтан. Вот, куда он угодил вопреки всякой логике. Городской фонтан, расположенный в центре площади…

— Как водичка, приятель?

Александр напряженно обернулся. В темноте на противоположном краю бассейна сидела грузная женщина. Огонек сигареты превращал ее лицо в фиолетовую маску.

— Замечательная, — слова давались с трудом. Мышцы сотрясала дрожь, и Александр невольно обнял себя за плечи.

— А ведь ты меня напугал, дорогуля. Прямо как подкрался!.. Слепо покосившись на часы, Александр выбрался из фонтана. В черной громаде гостиницы не горело ни единого окна, улицы дышали ночной прохладой. Над головой звенели комариные голоса, и следователь машинально шмякнул себя по щеке… Все правильно. Фонтан — место свиданий и комариного разгула. Пожалуй, это было его первой трезвой мыслью. Туман ирреальности улетучивался, дрожь проходила.

Что же с ним все-таки произошло? Что, черт возьми?!.. На лбу примостился еще один комар, и Александр зло растер его рукавом. Снова взглянув на остановившиеся часы, медленно побрел по площади.

— Эй! Роднуля! Куда ж ты в таком виде? Может, зайдешь обогреться? Я тут неподалеку живу…

Не оглядываясь, следователь махнул рукой.

— Не сыпь мне соль на ра-а-ну, — дурашливо затянула женщина. Сама себя оборвав, крикнула вдогонку. — Иди, иди, полуночник! Может, под машину попадешь…

Александр промолчал.

— …Она еще боли-и-ит… Эй, ныряльщик! — женщина кричала, должно быть, сложив руки рупором. — Ночью добрые люди дрыхнут, а не плавают по фонтанам! Не спит только жулье и тараканы…

Ее хриплый раскатистый смех он еще слышал на протяжении нескольких кварталов.

Под машину Александр Евгеньевич, однако, не попал. Благополучно добравшись до дому в третьем часу ночи, он открыл ключом дверь и, рухнув на диван, уснул мертвым сном.

6

— А вы не думаете, что все наши сведения могут оказаться липой?

— На этот раз источник железный, — Борейко сунул в зубы сигарету, бодро защелкал зажигалкой. — Так что не дрейфь, опер! Парень, считай, у нас на крючке.

— На крючке-то на крючке, да уж больно хлипкая личность.

— Что, не похож на насильника? — Борейко рокочуще рассмеялся. — А я вот все больше склоняюсь к мысли, что именно такие и тянут на маниакальный шиз. С виду, верно, — тихони, а внутри гниль. Как болото пучит газами, так и эта гниль — нет-нет, да и прорывается наружу. Или ты хотел поймать его на месте преступления?

— Почему бы и нет? Уговорили бы Галину из химлаборатории, и сидели бы сейчас в засаде. Ей такие дела не впервой проворачивать — дама боевая. Так что риска никакого.

— Риск, Паша, всегда есть, — Борейко выдохнул облако дыма, слезливо прищурился. — Не забывай, этот тихоня уже натворил дел. Пятеро загубленных — не шутка. А насчет улик не беспокойся. Припрем группой крови, пальчиками, — не отвертится. А упорство проявит, — по психике шарахнем. Или думаешь, этого мало?

Оперативник пожал плечами. Протянув руку, Борейко взял рацию.

— Коля, что там у тебя? Этот паршивец еще не заснул?

— Свет горит, товарищ майор.

— Горит, товарищ майор, — пискляво передразнил Борейко. — Второй час ночи — и все горит… Эдак мы весь завтрашний день себе попортим, — он швырнул рацию на сиденье. — Не знаю, как вы, братцы кролики, а я, если не высплюсь, то потом — хоть вешайся.

— Будем брать прямо сейчас? — помощник с готовностью выбрался из машины. Разминаясь, подергал руками и ногами.

— А ты как думал! — привычным движением Борейко проверил за пазухой пистолет. — Передай Коле, чтобы лез на балкон. Тут невысоко, так что через минуту будет на месте.

— Нам что делать? Изображать почтальонов?

— Зачем? Представимся по всей форме. Окажет сопротивление, ему же будет хуже. Колянчик подстрахует с улицы.

— А если у него оружие?

Борейко насупился.

— Если бы да кабы… Горазд ты выдумывать глупости. Откуда у него оружие?

— Ну, мало ли…

Борейко решительным шагом направился к подъезду. На ходу обернулся.

— Тогда ты, как самый шустрый и прозорливый, побежишь за подмогой…

Спустя каких-нибудь десять минут Борейко пасьянсом выкладывал перед подозреваемым фотографии погибших женщин. Зачастую подобный трюк срабатывал. Впрочем, данный случай осложнений не обещал. Гарин Петр Иванович, электромонтер сорока трех лет, в прошлом мелкий воришка, в настоящем убийца-маньяк, едва держался на ногах. Его трясло, как в лихорадке, и Борейко моментально сообразил, что клиент на грани признания. Поэтому рядом с фотографиями он предусмотрительно положил перо и чистый лист.

— Не будем морочить друг другу головы. Мы знаем, кто вы и что вы. Дело — за пустяком: вашим формальным признанием.

— Нет! — голос подозреваемого сорвался на визг. — Клянусь, я не делал этого! Честное благородное слово!..

— Без истерики, Петр Иванович, без истерики, — Борейко поморщился. И ради бога не пытайтесь изображать из себя сумасшедшего. Мы не врачи, так что не поверим.

Из соседней комнаты вышел Коля Савченко, отрицательно качнул головой.

— Он действительно один. А это, — Савченко показал шелковую нить, на которой пучками были подвязаны человеческие волосы. — Это нашел на трюмо среди женских причиндалов.

— Так… — Борейко стремительно протянул руку, со значением покосился на Пашу Семичастного. — А ты боялся, что улик не хватит… Ну что, Петр Иванович? Расскажем все, как есть?

— Это она, клянусь! — подозреваемый прижал ладонь к груди, робко шагнул к стулу. — Можно я сяду?

— А как же? Конечно, сядешь, — перейдя с подопечным на «ты», Борейко плотоядно улыбнулся. — Так что ты нам хотел сообщить?

Заскрипев стулом, Петр Иванович подался вперед, сбивчиво зашептал:

— Я все расскажу! Можете мне верить… Но только я тут ни при чем. Она… Понимаете, ей ничего не стоило…

— Не спеши. Давай по порядку.

— Да-да, конечно!.. Все началось с той картины. То есть вообще-то я живописью не интересуюсь, а тут не удержался. Да и как удержишься… Весь багаж свалили на тротуар, а эти две картины сверху. И все без присмотра подходи и бери. Скажите, гражданин начальник, разве можно так искушать? Ведь я живой — сами рассудите! Словом, попутал бес, цапнул ту, что поменьше, и ходу. Я ведь в антиквариате ни бельмеса и на музеи никогда не зарился, а в тот момент будто затмение нашло. Так бежал, что думал, сердце лопнет…

— А ну, постой! Ты что плетешь? Какой багаж, где? На вокзале, что ли?

— На автостанции. Я мимо проходил и увидел. Понимаете, целая гора ковров, баулы какие-то, узлы — и все прямо на тротуаре. Подсвечники там еще были, книги старинные — не то кораны, не то библии, и эти вот чертовы картины. Меня как током ударило — так и потянуло к ним! Честное слово! Может, на багет клюнул, не знаю. А может… — Лицо рассказчика побледнело, он стиснул горло рукой.

— Гражданин майор, да ведь… Это она с самого начала взяла меня в оборот. Как я сразу-то не допер! Не будь ее, стервы, не тронул бы я той клятой картины! Вот, значит, как скрутила… Подманила и заставила взять. А потом уже поздно было, все само собой пошло, — на висках Петра Ивановича выступили капли пота. — Я и пикнуть не мог. Эта ведьма крутила мной, как хотела, а девушки, что на фото, тоже ее затея. И локоны я срезал по ее приказу. Я ж как робот был!..

— Может, безымянное чудище обретет наконец имя? О ком ты толкуешь?

— О ведьме. Той, что на картине. Вообще-то она герцогиня, но по природе своей — самая настоящая ведьма. И замашки такие, что жуть пробирает. Я понимаю, гражданин майор, двадцатый век на дворе и все такое, но вот как на духу! — в первый же день она вышла из картины и чуть меня не придушила…

— Стоп! — Борейко прервал его взмахом руки. — Я же говорил Петр Иванович, мы не пентюхи и в байки не верим. А ты все-таки решил сыграть в сумасшествие?

— Да нет же, я…

— Лев Антонович, — Николай из-за спины подозреваемого делал странные знаки. — Картина там в самом деле имеется. И вроде бы старинная. Помните, Петя-Пиво рассказывал про узбека?

— Погоди-погоди!.. Кажется, припоминаю, — Борейко потер ладонью лоб. — Точно, Колянчик, точно! Молодец, что подсказал. Дело ведь Казаренку спихнули, а он знать не знает, как с ним быть. Ну-ка!.. — рывком поднявшись, майор проследовал в смежную комнату. Спальня. Самая обыкновенная, по-мужски не прибранная. Правда, запах духов… Или Петр Иванович сам увлекается?.. У изголовья кровати он заметил троицу черных свечей. Самодельные что ли?.. Прикоснувшись к ним, брезгливо посмотрел на пальцы. Нет, следов не осталось. Переведя взгляд на стену, улыбнулся. Премия Кольчику положена. Именно об этой картине и разорялся узбек. Дама в мехах из горностая на фоне извергающегося вулкана. Везувий какой-нибудь или Авачинская Сопка…

Борейко приблизился к картине вплотную. Ни названия, ни фамилии художника. Частная коллекция или опять-таки воровство? Он пригляделся к изображенной на переднем плане женщине. А если этот нытик и впрямь свихнулся? Так сказать под тлетворным влиянием ренессанса. Или что там у них было?.. Резал ведь какой-то недоумок картину с Иваном Грозным. Он склонил голову набок. А в общем ничего. И бабочка-то прорисована славная, фигурка — что надо, личико. Глазки вон даже поблескивают…

Борейко вздрогнул. Появилось неожиданное желание притронуться к полотну губами. И даже не полотну, а к обнаженным ногам чертовой герцогини. Заморгав, он торопливо отошел к дверям, почесав в затылке, вернулся в гостиную.

— Есть такое дело, Колюня. С Казаренка теперь пузырь причитается…

— Гражданин майор! — подозреваемый не сводил с него округлившихся глаз. — Поймите, это живая картина! То есть даже не картина, а что-то вроде прохода в потусторонний мир. Да вы сами, наверное почувствовали.

— Глупости! — Борейко фыркнул. — Обыкновенная картина, писана маслом. Какой-нибудь шестнадцатый или семнадцатый век.

— Вы ошибаетесь, говорю вам! Она по желанию может оставаться там, а может и выходить. В нашу, так сказать, реальность. Если бы я не видел собственными глазами…

— Петр Иванович! — Борейко поморщился. — Ну, брось ты, ей богу! Для психоаналитика твои сказки, возможно, и подошли бы, но только не для меня. Напакостил — так не виляй хвостом. И учти, мои ребятки вытряхнут из тебя любую дурь в два счета, — Борейко резко склонился над сидящим и прорычал. — Зачем ты их убивал?!

— Я… Я… Клянусь! Я уже объяснял… Она вкладывает в мою руку нож, и я бессилен помешать ей. У них это вроде ритуала жертвоприношения. Я даже не понимаю что делаю. Вот, взгляните! В две недели я поседел. У меня была черная шевелюра! А эти женщины… То есть вообще все женщины — вроде как получаются ее соперницы. Она и в прошлом от них избавлялась, за что ее и спалили на костре…

Борейко наотмашь хлестнул убийцу по щеке. Голова Петра Ивановича безжизненно мотнулась, из носа вытекла жиденькая струйка крови. Однако повел себя задержанный более чем странно. Вцепившись в сиденье стула, заелозил ногами и завизжал.

— Закройте дверь! Да закройте же!.. Или увезите меня отсюда! Как вы не понимаете, она же сейчас войдет!

— Эдак мы всех соседей перебудим, — пробормотал Савченко и замолчал. Увидев, как изменилось лицо помощника, Борейко стремительно обернулся.

В дверях стояла женщина, и он сразу понял кто она такая. Это была ЖЕНЩИНА ИЗ КАРТИНЫ! Пышные темные волосы, обнаженные ноги в золотых туфельках, волочащиеся по полу меха. Герцогиня Курляндская. Ожившая и ослепительно реальная, с огромными агатовыми глазами.

— Чего-чего, а рукоприкладства от вас я не ожидала, — голос у нее оказался низким, обволакивающим. Он гипнотизировал сам по себе. Ноги Борейко приросли к полу. Савченко с Семичастным тоже не двигались.

— Я же вам говорил… Говорил же я вам…

— Что ж ты, Петя-Петушок расхныкался? — герцогиня поглядела на сидящего, и Борейко показалось, что глаза ее зажглись рубиновым светом. Разве мы с тобой не друзья? Ты выручил меня, я выручу тебя.

Судорожным движением майор помассировал горло. Невидимый кляп душил его.

— Вы что-то хотели сказать? — герцогиня участливо улыбнулась, и язык Борейко немедленно ожил.

— Очень сожалею, сударыня, но этот человек преступник. Мы вынуждены арестовать его по обвинению в убийстве.

— Что вы говорите! Какая жалость!..

— Это не повод для зубоскальства.

— Ваша правда, — герцогиня обворожительно улыбнулась. — Но у Петечки есть серьезный мотив. Он действовал исключительно по моей просьбе. Петечка — человек мягкий. И он любит меня. Вы собираетесь осудить его за любовь?

— Что за ахинея! — Борейко закипал. — Этот Петечка убил пятерых, и любовь, знаете ли, здесь ни при чем.

— Очень даже при чем, — живо возразила она. — Если я попрошу ваших помощников удалиться, разве они не сделают этого? Наверняка сделают, потому что красота, как и любовь, всесильна, а они молоды и, конечно же, не равнодушны к красоте.

— Ни черта они не… — Борейко изумленно обернулся. — Николай! Павел! А ну, назад!..

Но оба его орла слепо шагали к дверям. На оклик начальника они даже не оглянулись.

— Не беспокойтесь за них. К мужчинам, тем более, молодым, я благосклонна. Они отправятся домой, к семьям, и о сегодняшней ночи больше не вспомнят… О! Вот и наш Петя-Петюнчик!

Борейко, как ужаленный, отскочил к стене. Петя-Петюнчик успел сходить на кухню и теперь стоял перед ним, сжимая в руке нож. При этом он не переставал хныкать. Кровь перепачкала ему подбородок и неровными полосами стекала по рубашке.

— Вы же видите… Это не я. Я здесь никто…

— Брось нож! — рявкнул Борейко. Натренированным движением выхватил пистолет, сбросив его с предохранителя. — А вы, дамочка, сядьте, пожалуйста, в уголок. Так будет лучше и для вас, и для меня. А насчет гипноза предупреждаю: малейший фокус, и открываю огонь.

— Люблю кровожадных мужчин! — герцогиня причмокнула губами и, томно опустившись в кресло, раскинула в стороны меха. — А вы, майор, любите красивых женщин?.. Только не надо краснеть. Скажите, как есть. И на ноги мои можете смотреть. Или опасаетесь гипноза?

— Прикройтесь, — сдавленно пробормотал Борейко. — На меня это не действует.

— Ой ли? А что ж вы вдруг охрипли? От избытка служебного рвения?.. герцогиня усмехнулась. — И с каких это пор красивые женские ноги перестали действовать на мужчин?.. Признайтесь, майор, природа берет свое, и я нравлюсь вам, как вы нравитесь мне.

— Я… Я арестую тебя!

— Ага! Вот мы уже и на «ты». А арест — слово красивое, многозначительное. Я бы не отказалась арестовать вас. Петюнчик, как вы уже поняли, излишне мягок и каши с ним не сваришь. Его и не пугал никто, а он уже расклеился. С вами, возможно, получится иначе. Небольшая дрессура, толика манер, и из нас выйдет отличная пара. Петечка, думаю, ревновать не будет.

— Я хочу спать, — плаксиво прогундосил Петр Иванович.

— Сегодня вы у меня оба отоспитесь, — грозно пообещал Борейко. — В каталажке.

— Браво! Он еще и шутит, — герцогиня лениво похлопала в ладоши. — Ну же, голубчик, не упрямьтесь. Я сделала предложение, ваше дело согласиться. Другого выхода все равно нет.

Пистолет в руках майора мерно подрагивал. Металлический ствол вторил биению сердца. Борейко прилагал массу усилий, чтобы не смотреть в сторону обнаженной герцогини.

— Сейчас вы оба встанете, — процедил он, — и медленно пройдете к выходу. Одно неверное движение, и я стреляю.

— Кажется, начинаю понимать, что вам мешает, — герцогиня нахмурила тонкие брови. — Пока эта гадость у вас в руках, вы будете нести одну околесицу за другой. Как это вы называете — ахинею за ахинеей. Ничто так не опьяняет людей, как оружие. Петюнчик, забери у него эту фузею. Или, может быть, маузер… Я так плохо разбираюсь в оружии.

— Стоять на месте! — выкрикнул Борейко, но комната уже разваливалась на куски. Через проломы в стенах океаническими волнами вливалась тьма. Огненные змеи, возникнув ниоткуда, закружились в пестром хороводе. Майор выстрелил в потолок, но пистолет вырвало из рук, едва не покалечив пальцы. Земля содрогнулась, и в тот же миг из дымных туч посыпались пепельные хлопья. Ошеломленный, он озирался и беспомощно стискивал кулаки. Квартира исчезла бесследно. Он стоял посреди черной равнины, и прямо перед ним громадой возвышался грохочущий холм. Лавовые реки текли справа и слева. От них несло гарью и жаркой смертью. Невольно Борейко прикрыл лицо. Почва вновь завибрировала под ногами, майора подбросило вверх, и налетевший ветер хищно подхватил его, закружил в пыльных объятиях…

Не сразу он сообразил, что лежит на холодных камнях в незнакомом подвале. В шагах десяти от него на диковинном троне сидела все та же женщина с картины. Похожий на свернувшегося калачиком пса, Петюнчик дремал возле ее ног. И тут же подле трона, выстроенные полукругом, горели гигантские черные свечи. Борейко обратил внимание на то, что горели они по-особенному: удивительно ровно, не мерцая, заливая подвальный полумрак мертвящим голубым светом. В подземелье было чрезвычайно холодно, и, выдохнув клуб пара, майор машинально прикинул — градусов двадцать, а то и все тридцать. Это и называется из огня да в полымя… Он заворочался, пытаясь сесть. Каменный пол обжигал спину и ноги.

— Надеюсь, вы чуточку поумнели, — голос герцогини заставил его поднять голову. Толкнувшись от далеких стен, эхо с издевкой повторило фразу.

— Кто вы такая? — с дрожью произнес он.

— По-моему, вам объяснили. Некогда я имела герцогство, сейчас же, увы, все мои владения — в рамках изображенного на холсте вулкана. Я Ногра, дочь герцога Закревского, мага и колдуна семнадцатого столетия. Сомневаюсь, что вы когда-либо слышали эти имена, но кругозор нынешних славян вообще крайне ограничен. Вы и раньше этим не блистали, а теперь… Забыта и история, и вся наша чернокнижная наука. Бедняжку-философию пытаются воссоздать заново из пепла, но храмы на крови строятся ох, как долгонько!

— Но вы… Вы не могли выйти из картины! Это невозможно!

— Сказал один большой мудрец другому… — Герцогиня вздохнула. — Как же с вами разговаривать? На каком таком языке?

— Но это в самом деле возможно!

— Верно. До поры-до времени я не могла выйти. Спасибо Пете-Петушку выручил.

— Вашего Петушка я все равно рано или поздно упрячу за решетку!

— Будет упрямиться, — дочь Закревского нетерпеливо постучала по подлокотнику. — Это уже не смешно. И потом в присутствии такой знатной дамы вы могли бы вести себя поделикатнее, — величавым жестом она поднесла к лицу кисть с длинными, сверкающими черным лаком ногтями и по очереди поцеловала каждый палец. — Вы представить себе не можете, до чего противоестественна жизнь меж четырех сколоченных рам. И вечный грохот вулкана за спиной…

— Неправда! — вырвалось у Борейко.

— Что неправда? — герцогиня ядовито улыбнулась. — То, что вы чувствуете сейчас, или то, что окружало вас раньше? А может, вы усомнились в реальности извержения? Я могла бы сводить вас к самому кратеру.

— Но если все это существует в действительности…

— То?

— Я привлеку вас к ответственности вместе с вашим Петюнчиком!

— Ох, майор! Мне бы вашу взбалмошную уверенность! Ни меня, ни Петюнчика вы не тронете.

— Но он убийца!

— Он мой спаситель. И не только мой. Не забывайте, на его счету пять спасенных душ. Убиенные, как известно, попадают в рай.

— Я вас уничтожу!

— Бедный вы, бедный… Хотите устроить прецедент? Ведь вам никто не поверит. Процессы над ведьмами давно канули в лету. Вас попросту засадят в сумасшедший дом.

— Ты!.. Подлая ведьма!

Герцогиня в раздумье погрызла ноготь большого пальца, достав зеркальце, придирчиво осмотрела себя.

— Пожалуй, придется тебя наказать, майор. «Ведьму» я могла бы простить, но «подлую»…

Борейко сделал попытку подняться, но это оказалось отнюдь не просто. Он совсем окоченел. Холод сковал мышцы, заморозил суставы. Презирая себя за слабость, он громко чихнул. Вздрогнув, Петюнчик приподнял голову, сонно спросил.

— Он еще жив?

— Жив, Петенька, жив. Но кое-что я для него придумала, — герцогиня зловеще улыбнулась. — Во всяком случае он поймет, каково терпеть вынужденное одиночество. Я провела в затворничестве более двухсот лет. Уверена, ему понадобится меньше. Гораздо меньше…

Майор уже не слышал ее. Сидя на корточках, обняв руками колени, он медленно засыпал. Так засыпают в пургу, снедаемые холодом, заплутавшие и обессилевшие. И он не видел, как, поднявшись, герцогиня зашептала над перевернутым распятием заклинания. Подвал задрожал в жарком мареве, заиндевевшие камни с обрывками ржавых цепей потекли, обращаясь в ничто. С усилием открыв глаза, Борейко без особого удивления обнаружил, что сидит на ступенях родного подъезда. Он был настолько слаб, что даже не нашел в себе сил порадоваться. Двор перед домом сверкал солнцем, кирпичные стены источали сухой жар. Пожалуй, это единственное, что он готов был воспринимать разумом. Тепло… Оно возвращало к жизни! Оттаивая, Борейко постепенно приходил в себя.

7

Длинные, скребущие душу звонки пиявками проникли в сознание. Айсберги снов дрогнули, пошли трещинами, заваливаясь и рассыпаясь. Какое-то время он еще пробовал бороться, но явь наступала гогочущей конницей, обкладывала со всех сторон.

Сначала Александр почувствовал, что в комнате чересчур жарко, потом от души ругнул неумолкающий телефон. Запоздало пришла мысль, что спал он на животе, и левая рука, оказавшаяся под грудью, наверняка затекла, превратившись в нечто чужое, невосприимчиво инородное. Со стоном перевернувшись на спину, Александр попытался онемевшей рукой дотянуться до лица. Как и следовало ожидать, ничего из этого не вышло. Начиная от локтевого сгиба бедная конечность совершенно не подчинялась. А чертов телефон не умолкал ни на минуту. Шаркая по полу, Александр прошел в прихожую и поднял трубку.

— Куда вы запропали?! Мои люди не знают, что и думать. Неужели так трудно было предупредить их? Или что-то все-таки произошло?

— Не все сразу, — Александр раздраженно тряхнул неповинующейся кистью, с трудом пошевелил пальцами. — Кое-что действительно произошло.

— Вы добрались до Чолхана?

— Увы, мое путешествие прервало падение с седьмого этажа.

— Вы шутите?

— Послушайте! — Александр, морщась, взглянул на оживающую руку. Кровь пульсировала в пальцах, миллионами иголочек покалывала кожу изнутри. — Вы же знали все наперед! И насчет фонтана, и насчет этажей, расположенных не там, где следует. Зачем изображать удивление?

— Вы ошибаетесь, — выпады следователя ничуть не рассердили Лесника. Я знал немногим больше вашего. А следовательно не мог и предупредить.

— Но разве вам не хотелось, чтобы я на собственной шкуре удостоверился, насколько все серьезно?

— Да, но предсказать, что именно произойдет, я был не в состоянии. В какой-то степени многое зависело от вас самих, а, вернее, от степени вашей настойчивости. Так или иначе, важно другое: теперь вы созрели для настоящей беседы.

— То, что созрел, это точно.

— Вы можете подъехать минут через двадцать?

— На чем? На велосипеде? И потом, я только что проснулся, а единственный мой костюм, как я уже сказал, побывал вместе со мной в фонтане.

— Если хотите, я вышлю за вами машину.

— Хочу. И костюм пошикарнее.

— Можем подобрать и костюм, если…

— Нет, это я пошутил. Хватит одной машины.

— Значит, договорились. Минут через сорок-сорок пять…

— Секундочку! У меня тут возникла идейка, так что будет лучше, если машина подъедет прямо на работу. Скажем, часика через два.

— А пораньше нельзя?

— По-моему, это в ваших интересах. Кое-что я успел бы проверить.

— Хорошо… — Лесник шепнул что-то в сторону. Тем же шепотом ему ответили. — Александр Евгеньевич, вы меня слышите? Так вот, через два часа машина будет у райотдела. Постарайтесь не опаздывать.

Что-то пробурчав, следователь положил трубку. С брезгливой гримасой погладил на груди непросохший пиджак. Неужели он так и спал во всем этом?

— Горюшко-пловец!..

С ехидством разглядывая себя в зеркале, он торопливо разделся. Облачившись в сухое, осторожно вынул из внутреннего кармана пиджака таинственный лист, отданный ему Лесником, понес на кухню гладить.

Вот вам и улика!.. Александр старался орудовать утюгом по возможности аккуратно. С такой же аккуратностью он разглаживал в далеком детстве подтертые страницы дневника. Правда, сегодняшняя аккуратность скорее всего представляла собой чистую формальность. Александр не очень верил, что ребята из лаборатории сумеют что-либо выудить на свет. Если лист и хранил следы преступления, то последняя ночь стерла их безвозвратно.

Присев за стол, он выложил проглаженный лист перед собой, руками подпер голову. Значит, так оно все и было. Сначала человек осмотрел со всех сторон конверт, а после, разрезав его ножницами или просто оторвав бумажную полоску, достал злополучный лист. Достал и развернул…

Александр потер нос и нахмурился. Когда-то в конверты подсыпали яд. Или же смазывали им денежные купюры. Это старо, это понятно… А если чего-то подобного этот человек ждал? И потому умер, как тот древний лекарь, которому вместо яда подали чистую воду… Александр обхватил голову руками. О чем он, собственно, размышляет? Разве прошедшие события не доказывают существование самых фантастических версий? Или здесь замешан гипноз? Чертовски соблазнительная версия! Мало что объясняющая и тем не менее соблазнительная… Снова задребезжал телефон. Чертыхаясь, Александр схватил трубку.

— Как дела, Сашок? Завяз в мафиозной рутине?

— Дмитрий? Привет, — Александр поскреб в затылке. — Да как тебе сказать… Скорее, не завяз, а влип. Как говорится, по уши, по самую маковку.

— Может, нужна помощь?

— Пока обойдусь.

— Ну и ладушки. А у нас новость: Борейко пропал. Ищем по всему городу. Ребята из оперативного клянутся, что не видели его со вчерашнего дня.

— Может, наш майор загулял? Чего вы так взгоношились?

— Да, Сашок, видно, ты и в самом деле влип. Или еще не выспался?

— Почему ты так решил?

— Да потому что не мог он загулять! На эту ночь он самолично назначил проведение операции, понимаешь? И пропал… Митрофанушка рвет и мечет. Он ведь успел наверх доложиться, а сейф у Борейко пуст. Исчезли практически все материалы. И ребятам своим он ничего не сообщил.

— Дома у него были?

— Само собой. Нет там никого.

— Странно…

— Еще как странно! В общем каша заваривается серьезная. Ты-то подъедешь?

— Попозже.

— Тогда бывай!

Вернувшись к столу, Александр сунул лист в полиэтиленовый пакет и спрятал в планшетку. В лабораторию он все-таки забежит. Мало ли что. И перед Лесником легче будет отчет держать, и перед Митрофанушкой… Подтянув брюки, он снова оглядел себя в зеркале. Некоторые люди любят прибегать к уловкам, которые, как им кажется, украшают их. Кто-то оборачивается в профиль, кто-то напрягает бицепсы и расправляет плечи, очень многие ходят тяжеловатой развальцей, расставив руки подобно гиревикам из цирка. У Александра подобных поз не существовало. Черт его знает почему. Не привык и не научился. У Димки Губина они были, а у него нет. Димка и одевался-то, как заправский денди, а Александру зеркало было необходимо только для того, чтобы лишний раз поиздеваться над собой. Утром — показать язык, вечером — послать к черту или куда подальше. А чего еще он, в сущности, заслуживал? Следователь-маргинал, недотепа, выброшенный из седла в первом же серьезном бою. Вот и сейчас начинается: «отчитаться перед Лесником, отчитаться перед Митрофанушкой…» Черта-с два! Он мысленно вскипел. Разве обстоятельства не изменились? Еще как! И разве не сказано, что раба нужно выдавливать из себя по капле?.. Вот и будем выдавливать! Порой и маргиналы способны взбунтоваться. Особенно если их сбрасывают в фонтаны с седьмых этажей… Александр улыбнулся. Дело начинало по-настоящему затягивать. Этот этап он любил, пожалуй, более всего. Нет еще головной боли, но есть уже азарт. И в лабораторию он забежит отнюдь не для отчетности. Гипноз гипнозом, а экспертиза экспертизой. И Митрофанушка с Лесником здесь абсолютно ни при чем!..

Уже в прихожей он вспомнил вдруг о завтраке. Поразмыслив, махнул рукой. В самом деле! Если уж завертелась такая карусель, то плевать на завтраки с обедами.

В лаборатории у Иннокентия работали исключительно эрудиты. Об этом приходилось вспоминать всякий раз, попадая в царство реторт и электролизных агрегатов. Здесь говорили о Фрейде и Шопенгауэре, толковали о преимуществах люизита перед ипритом, рассуждая о талантах Иисуса Навина, не забывали и центурии Нострадамуса, а, цитируя фразы из Лопе де Веги, поминали всю французскую гвардию максималистов. Интеллект живет языком, и в интеллектуальных голосах звучала интеллектуальная снисходительность, провидческая усмешка не покидала лиц, а глаза поблескивали пониманием или чем-то весьма на него похожим. Всякого гостя встречали, как потенциального оппонента, и поддевали от души, опрокидывая шахматной акробатикой слов, добивая семизначными числами, оглушая хохотом гениальных глоток. Иннокентий, начальник криминалистической лаборатории, зубоскальство поощрял, и именно по этой причине заглядывать к «эрудитам» решался далеко не каждый. Вот почему, протягивая Кеше злополучный листок, Александр заранее морщился ожидая насмешливых замечаний. И последние незамедлительно последовали.

— Странная бумажка… Интересно знать, где она побывала? В каком таком удивительном месте? Ты действительно хочешь проверить ее?

— Да, и желательно поскорее.

— Результаты могут оказаться шокирующими, — предупредил Кеша. Кто-то из лаборантов прыснул.

— Сегодня на шутки отвечаю выстрелами, — Александр ожесточенно потер переносицу. — Дело серьезное. Замешан Лесник и вся его команда.

— Ого! — Кеша изобразил смешливое удивление. Подобными сентенциями его было не пронять. — Ты хочешь, чтобы мы осмыслили и осознали?

— Вот именно! Всю полноту ответственности и так далее… Это не просто листочек, а загадка номер один, с которой, собственно, все и началось.

— Ясненько! — Кеша пинцетом вытянул лист из пакета. — Бьюсь об заклад, на нем что-то написано. Или было написано.

— Молоком, — съехидничал девичий голосок.

— Невидимыми чернилами!..

Александр покосился на лаборантов. Силы, конечно, не равные. Если навалятся разом, ему даже не перекричать их.

— Один из помощников Лесника, — внушительно начал он, — отбросил копыта, подержав эту бумажку в руках. Ваша задача — сообразить почему. И на всякий пожарный довожу до сведения, что информация секретная и разглашению не подлежит.

— Будь спок, Александр Евгеньевич! Люди здесь сидят вдумчивые и задачи свои знают.

— Именно поэтому я и упомянул про секретность.

— Обижаешь, гражданин начальник.

— Не обижаю, а предупреждаю. Самым деликатным образом, — Александр шагнул к выходу.

— И ты не попьешь с нами чайку, не поделишься подробностями?

— Извини, Кеша, в другой раз и в другом настроении…

В отделе ему снова поведали о Борейко. Сперва Петя-Пиво, а затем и всезнающий Казаренок. Майор исчез и исчез бесследно. Периодически звонили родственникам, запрашивали городской морг и травматологические отделения. Как намекнул Челентано, начальство вибрировало и тому имелись веские основания. Исчезновение из сейфа документов, пропажа одного из сотрудников накануне важнейшей операции могли выбить из колеи и человека покрепче Митрофанушки. Димка Губин, Паша Семичастный и Коля Савченко рыскали по городу, проверяя все возможные адреса. Митрофанушка всерьез подумывал о том, чтобы объявить всесоюзный розыск. Сотрудники считали это лишним, а кое-кто даже полагал, что через день-два майор сам вернется, притащив кипу криминальных новостей или же связанного по рукам и ногам насильника.

В разгар беседы Александр услышал под окнами шум мотора. Подъехала машина Лесника.

На этот раз Маципура приветствовал его, как старого знакомого, Цой сдержанно кивнул. А через десять минут они уже въезжали в знакомую аллею. Побарабанив пальцами по колену, Маципура загадочно обронил.

— Сегодня вы познакомитесь с новыми людьми.

— Весьма рад, — пробормотал Александр.

Крякнув, Маципура дождался, когда автомобиль остановится и открыл дверцу.

«Новых» людей оказалось двое. В углу комнаты, закинув ногу на ногу, сидел Мамонт, первый зам Лесника, фигура не менее известная и по колориту безусловно превосходящая шефа. Впрочем, все условно. Серый, изящного покроя костюм, галстук с алмазной булавкой и зеркальные очки наверняка сразили бы Димку Губина, но Александр остался равнодушен. Более того, изучив внешность респектабельного зама, он решил, что простовато одевающийся Лесник ему куда как симпатичнее. Лицо и поза человека номер два дышали опасной самоуверенностью. Такие не любят выслушивать, слагая мнение в считанные секунды, и переубедить их — целая проблема. Второй новостью дня явилась подружка Лесника, та самая Регина, о которой поминал Маципура. Александр заметил, что последний, войдя в комнату, избегает взглядов в ее сторону. Легкий румянец играл на щеках здоровяка, и неожиданно для себя Александр ощутил, что его тоже охватывает подозрительное волнение. Регину нельзя было назвать красавицей — по крайней мере в общепринятом смысле слова, но то, как она себя держала, с каким выражением глядела на собравшихся, поневоле привлекало к этой даме внимание. Арсенал женщин воистину безграничен. Регина владела электричеством, которое завораживало. В ней угадывалась внутренняя сила, способная очаровывать и подавлять. Высокая, лишь на пару сантиметров ниже самого Александра, она обладала юношеской фигурой. Решительная линия подбородка, чуть вздернутый нос, короткая стрижка и брови, которые могли бы украсить любое лицо. «Атаманша», — мысленно повторил он, вспомнив определение друга чекиста. Теперь по крайней мере понятно что это такое… На мгновение они встретились глазами, и, сморгнув, Александр в точности последовал примеру Маципуры, уставившись в стену с лиловыми обоями.

— Кажется, все в сборе. Это и есть тот следователь, о котором я говорил, — не поднимаясь из-за стола, Лесник кивнул в сторону Регины с Мамонтом. — Знакомьтесь, мои ближайшие сподвижники: Регина и ммм… некоторым образом Анатолий Валерьевич.

Александр кивнул. Типа, замершего слева от Мамонта, он не стал принимать в расчет. Коли его не представили, стало быть, так и надо. Шестерка. Максимум — телохранитель.

— А теперь коротко о том, что с вами произошло.

Лесник обращался к гостю, но прежде чем заговорить, Александр еще раз осмотрел комнату. Взгляд его задержался на схеме, развернутой на столе. В ней без труда угадывался план гостиничного здания. В ряде точек стояли жирные кресты, пунктиром были помечены лестничные марши. Здесь же в вазочке покоилась все та же усохшая растительность. Не укрылось от внимания следователя и то, что Леснику явно нездоровится. В мощной пятерне мафиози мял аэрозольную упаковку, и было видно, что он уже попривык к ней.

— В сущности ничего особенного не произошло. Я попытался отыскать Чолхана, мне этого не позволили. Вернее, я наткнулся на какого-то Приакарта, после чего некий Громбальд довольно эффектно выставил меня вон. Однако, того, что я видел, достаточно, чтобы понять причину ваших волнений. Люди, которые обосновались в гостинице, не просто рядовые гипнотизеры. Я мало что понимаю в подобных вещах, но случившееся не очень-то похоже на галлюцинацию. По крайней мере одежда на мне вымокла вполне реально, да и все прочие ощущения…

— Чушь! — Мамонт обернулся к Леснику. — Сначала сказки плели твои недоумки, а теперь этот ментяра. Кого еще ты собираешься пригласить?..

— Тебе придется его выслушать! — голос Лесника прозвучал жестко. Тем более, что из всех присутствующих ты один не сталкивался с НИМИ воочию.

— И очень жаль! Случись нам встретиться, не было бы и этого маразма. Что скажут твои друзья, Лесник? А? — Мамонт желчно усмехнулся. — Подумать только! Ты обратился за помощью в органы!..

Судя по всему, чувствовал себя Мамонт уверенно. Возможно, он примерялся к мантии обличителя, но так или иначе разговор проходил практически на равных. И это Александру очень не понравилось.

— Я давно тебе предлагал: соберем ребятишек покрепче и наведаемся к твоему чудо-администратору. Можно вкручивать мозги корейцу или Маципуре, но только не десятку вооруженных молодцов. Убери из комнаты лягавого, и мы решим дельце в пять минут.

— Трепло! — Регина даже не взглянула на того, к кому обращалось данное замечание.

— Что она сказала? — Мамонт привстал. Длинная его рука потянулась к девушке. — Лесник! Пусть твоя подруга придержит язык! Или я сумею укротить ее сам!..

Насколько быстро происходит укрощение он показать не успел. Не успел, потому что его опередили. Шагнув к нему, Регина наотмашь ударила Мамонта по лицу.

— Ша! — Лесник громыхнул кулаком по столу. — Я не собираюсь разнимать вас. Регина, присядь!

— Она мне за это ответит, — прошипел первый зам. Левая щека у него стремительно разгоралась. — Таких вещей я не забываю…

— Все на свете забывается, дорогой мой. И оплеухи в том числе, Александр улыбнулся Регине. — Во всяком случае во вкусе вам не откажешь. Я хочу сказать, что объект для пощечин вы избрали удачный. Я бы и сам с удовольствием ему врезал, но чертово воспитание… Вы не поверите, но у меня было две гувернантки! Самых настоящих. Я и сейчас помню кое-что на французском, могу стишок прочитать…

— Что вы несете?

Он разглядел, как смешливо расширились ее зрачки. Пульсирующие капельки туши. И только сейчас заметил, что на девушке совершенно нет украшений. Ни колец, ни брошек, ничего. Возможно, в этом заключался ее стиль, и он с горечью вынужден был признать, что во вкусе нельзя отказать и Леснику… Девушка настолько заняла его мысли, что фразу Мамонта он расслышал лишь частично.

— Что вы сказали? — он вежливо обернулся.

— Ты мой, — отчетливо повторил Мамонт. — Мой!.. Понял, лягаш?

Александр покосился на типа возле стены.

— Временами я становлюсь рассеянным, это точно. Но ты ошибаешься, думая, что ругань до меня не доходит. Ты знаешь, что бывает за оскорбление лиц при исполнении?

— Ну же, напугай, — Мамонт осклабился. — В жизни не садился на пятнадцать суток.

— А кто здесь говорит о пятнадцати сутках? — Александр резко выбросил правую руку, ударив Мамонта по кадыку. Телохранитель тотчас отлип от стены, но следователь уже ждал его. Нырнув под встречный удар, он с силой боднул противника в грудь. Бедолага с хрипом отлетел к столу. Впрочем, хрипел не он один. Те же самые звуки издавал Мамонт. Александр потер лоб. Голова гудела словно после приема пенальти. — Прошу прощения, — он посмотрел на Лесника. — Думаю, инцидент исчерпан?

— Тебе это только кажется, лягаш, — сипло выдохнул Мамонт.

Александр присел возле него на корточки.

— Какой же ты ненасытный, дружок. Или ты из этих… из мазохистов?

— Все, хватит! — Лесник со скрипом выдвинул ящик стола и достал пистолет. — Это газовый. Но для усмирения хватит. Кто-то хочет испытать на себе?

— Только не я, — Александр миролюбиво поднял руки. — В конце концов я работаю на вас, разве не так?

— А я ухожу, — Мамонт неуклюже поднялся, кое-как оправил на себе костюм. — По крайней мере свое мнение я изложил. Что бы вы там не решили насчет гостиницы, мне на это чихать. Как говорят чокнутые: каждый строит свой дурдом.

— Ты совершаешь ошибку, Мамонт!

Не отвечая, человек номер два кивнул своему телохранителю и решительно направился к выходу. Маципура загородил было ему дорогу, но тут же смущенно отступил. Некоторое время оставшиеся прислушивались к удаляющимся шагам.

— А может, так оно и лучше?

Это предположила Регина. Вынув изящного вида портсигар, она покрутила его в пальцах и со вздохом спрятала обратно в сумочку. Видимо, вспомнила о легких Лесника.

— Во всяком случае теперь мы можем спокойно поговорить.

— Минутку! — Александр приблизился к двери, отворив ее, выглянул наружу. — Да, они в самом деле ушли…

— А вы ждали, что они притаятся у порога и станут подслушивать?

— Как знать. От этого щеголя можно ожидать чего угодно.

— Бросьте! Что за нелепость!

Александр пожал плечами.

— Думайте что хотите, но все могло кончиться и хуже.

— Вполне возможно.

— Этот ваш слон с остатками рыжей шерсти — настоящий псих. Придурок и псих. Я это понял еще с порога.

— Тогда зачем затеяли драку? — Регина фыркнула.

— Вы что-то путаете, сударыня. Затеяли драку вы, я лишь вмешался на одном из критических этапов.

— Но вмешались достаточно агрессивно.

— С психами только так и надо. Не дать им успеть завестись. Кроме того, я боялся, что свара перерастет в перестрелку. Не сомневаюсь, что под мышкой у Мамонта тоже имелась какая-нибудь игрушка. И может быть, даже не газовая.

— В сообразительности вам не откажешь, — пробормотал Лесник.

— А как же…

— Может быть, мы все-таки вернемся к тому, с чего начали? предложила Регина.

Лесник с улыбкой покосился в ее сторону.

— Не возражаю.

— Так или иначе, но все мы теперь причастны к событиям, происходящим в гостинице, — Лесник только что вдохнул порцию аэрозоли, и голос его звучал тверже. — Задача наша — не из простых. Мы должны определиться с позицией. Это во-первых…

— И во-вторых, и в-третьих, — оборвала его Регина. — Позиция определяет все, и если мы согласимся, что обстоятельства сильнее нас, то дело автоматически прекращается. Я, например, голосую за это. Нужно отозвать от гостиницы наблюдателей и попытаться успокоить Мамонта.

— Словом, ты предлагаешь отступиться.

— Да. Я считаю это разумным. Кто бы ОНИ ни были, они сотрут нас в порошок.

— Женская интуиция? — Александр хмыкнул.

— Это уж как хотите!

— Но кто они, черт подери?! Мы ведь ничего о них не знаем!

— А нас это и не касается. Во всяком случае так полагают ОНИ. И тут уж ничего не попишешь, — Регина говорила ровно и уверенно. Глядя на нее, Александр ощутил внезапный укол ревности.

— Если у вас на виду будет гореть дом, вы предложите то же самое? поинтересовался он.

— В данном случае дом не горит, и я…

— Вы не можете знать, горит он или не горит! В конце концов это наш город, и в городе этом начинает твориться черт-те что! Вы же со спокойной совестью советуете закрыть глаза.

— Извините, я забыла о вашей профессии, — с сарказмом произнесла Регина. — Вы ведь связаны по рукам и ногам служебным долгом!

— Вам не нравится слово «долг»?

— Я его не выношу. Словесная ширма, прикрывающая насилие.

— Вы ошибаетесь. Нередко за этим словечком таятся куда более ценные вещи.

— Свобода подчинять и ничего больше!

— Только не устраивайте здесь дискуссий, — ворчливо заметил Лесник.

— По-моему, мы коснулись сути вопроса, — Александр взглянул на девушку. — Разве не скверно сознавать, что поблизости кто-то страдает?

— Поблизости всегда кто-нибудь страдает, — Регина хладнокровно скрестила на груди руки. — Или вы собираетесь помочь всем несчастным в мире?

— В меру сил!..

— Вот именно — в меру дарованных вам природой сил! А много ли их вам даровано? Это во-первых, а во-вторых, о чьих страданиях вы говорите? Если имеются в виду наши жертвы, то будем честны: мы сами влезли в то, что нас не касалось.

— Хорошо, коли так. А если все-таки касалось?

— Каким образом?

— А вы предположите самое сумасшедшее — западные разведслужбы, инопланетян, спятивших телепатов — да мало ли что! Разве в самом незнании не кроется гипотетическая опасность?

— В таком случае бояться следует всего! Так как, в сущности, мы НИЧЕГО не знаем! И потом, мы рискуем раздразнить нашего неведомого противника.

— Мы уже его раздразнили. И останавливаться на полпути глупо!

— Я же сказал: хватит дискуссий! — брови Лесника изогнулись сердитыми дугами. — Тем более, что вам друг друга не переспорить.

— Но вы же слышали ее установку! Либо да, либо — нет. Или вы с этим согласны?

— Черта лысого он согласен! — Регина все-таки достала сигарету и зажгла спичку. — Просто пренебрежет моим мнением, вот и все.

— Правильно, — Лесник кивнул. — А иначе мы не сдвинемся с места. Регина никак не желает понять, что в выигрыше всегда атакующий.

— Даже когда этот твой атакующий с хворостиной идет на медведя?

— Я вовсе не уверен, что перед нами медведь, — Лесник прищурился. — И кроме того, я не уверен, что нас оставят в покое, если мы отступимся.

— Логично, — Александр кивнул. — Если силы эти дурные, то так или иначе от нас постараются избавиться.

— А если нет? Если мы встали у них на пути в то время, как никаких катастроф не предвиделось?

— Сомневаюсь, что это так, — буркнул Лесник.

— Согласен. Они должны были действовать более корректно.

— Но мы же не имеем о них ни малейшего представления! Как можно судить о том, что корректно, а что нет? — Регина обернулась к Маципуре. А ты что молчишь? Или поддерживаешь этих двоих?

Здоровяк покачнулся, словно выдержал крепкий удар. В растерянности покосился на хозяина и развел руками.

— Как скажете, так и будет.

— Отстань от него, — Лесник с нездоровым сипом втянул в себя воздух. — Я не отступлюсь от этого дела. С хворостиной или без, но я заставлю твоего медведя пожалеть о причиненных мне неудобствах. Александр Евгеньевич прав: это прежде всего НАШ город!

— Как мило, какое чудное содружество… — Регина выпустила густое облако дыма.

— Я же просил тебя!..

— Ладно, сам виноват, — она отшвырнула сигарету. — Поступайте, как знаете.

Александр поднял окурок, потушив о подошву, бросил в мусорную корзину. Он сидел в кресле, в котором недавно располагался Мамонт, и чувствовал себе более или менее уютно.

— Хотел бы кое-что добавить, — он строго взглянул на Регину. — В этом деле помимо всего прочего у меня есть и свой корыстный интерес. Не далее как вчера мне выкручивали руки, а затем самым паскудным образом чуть было не утопили в фонтане. Наверное, это выглядит по-мальчишески, но я желал бы поквитаться.

— Надеюсь, вам это удастся.

Он решил было, что она шутит, но ошибся. Лицо девушки оставалось серьезным.

Они сидели вокруг стола, рассматривая схему. Колесо времени замедлило бег, Александр явственно слышал, как в соседней комнате тикают часы мрачно, лениво, словно всерьез раздумывая, не остановиться ли насовсем.

— Вряд ли мы что-нибудь тут увидим, — пробормотал Маципура. Все-таки мы не специалисты.

— Может быть, стоит пригласить кого-нибудь со стороны?

— Не надо, — Лесник поднес к носу баллон с аэрозолем. — Так или иначе история загадочна сама по себе. Архитектор взялся повторить старинную кладку, обнаруженную где-то на Алтае. Не знаю уж, чем она ему приглянулась, но пробивал он идею весьма упорно. Нашлись и противники. Прежде чем претворить эту громаду в жизнь, старикашка перенес два инфаркта. После третьего он скончался, и в память о нем проект наконец-то утвердили. А в следующую пятилетку три таких здания украсили просторы нашей родины.

— Не совсем улавливаю, какая связь…

— Слушайте дальше. Я уже сообщил, было построено только три таких здания. В настоящее время уцелело одно.

— То есть?

— То есть, снова начинается полоса загадок. Первое здание рухнуло, как считается от подземных толчков. Это, заметьте, на Урале, где о землетрясениях слыхом не слыхивали. Во второе врезался терпящий аварию истребитель… Да, да! Именно так!.. Третье же построено здесь, в Уткинске, но и с ним творится что-то неладное. Я имею в виду то, с чем мы столкнулись.

— Секундочку! Чем вас не устроила версия о землетрясении? Мало ли что Урал. И на старуху бывает проруха.

— Нет, не бывает! И кстати, эта самая версия не устроила многих. Прежде всего по той простой причине, что целиком высосана из пальца.

— Почему вы так решили?

— Да потому, что никакого землетрясения не было и быть не могло! Но когда рушится махина в шестнадцать этажей, что-то необходимо представить в качестве объяснения. В данном случае решили погрешить на дефекты строительства, возможно, кого-нибудь даже посадили, но официально прикрылись тем, чего не было.

— Понимаю, к чему вы клоните…

— Верно, к тому самому. Наша гостиница — последняя из роковой троицы, и снова начинаются аномалии. Я не знаю, связано ли это каким-нибудь образом с особенностями конструкции, но подобно тем, кто занимается статистикой, я попытался суммировать факты, не объясняя их.

— Другими словами, странное может случиться раз или два, Но в дальнейшем это наводит уже на некоторые размышления, так?

— Что-то в этом роде, — Лесник кивнул. — Вероятно, аномалии сосредоточиваются там, где для этого есть предпосылки. Не забывайте про кладку на Алтае. Черт его знает, что там было прежде.

— Таким образом мы приходим к знаменательному выводу: ГОСТИНИЦА! От этого и надо плясать.

— Во всяком случае это единственная нить, за которую мне удалось ухватиться.

— Вот именно! Единственная, — Регина откинулась на спинку кресла. Тебе кажется, что ты нашарил ахиллесову пяту, но ты можешь и ошибаться.

— В ее словах есть резон, — Александр сожалеюще качнул головой. Землетрясение с истребителями, история проекта — все это и впрямь более чем странно. А с другой стороны отвратительные застройки у нас не редкость. Как сказал де Кюстин еще полтора века назад: Россия — страна фасадов. Здесь все из глины и рушится само собой. Вот если то же самое случилось бы где-то в Германии или в Англии…

— Значит, вы по-прежнему сомневаетесь? — болезненным движением Лесник потянулся к горлу. — Честно говоря, после вчерашних событий я ожидал встретить большее понимание.

— Да нет, дело в другом. Ваша версия говорит в пользу загадочных аномалий, и только. Здесь же несколько иное. Уверен, что мы столкнулись с разумом увертливым и коварным. А это, согласитесь, несколько отлично от того, что вы нам обрисовали. И даже на эту вашу схему я смотрю иными глазами. Шестнадцать этажей по пятьдесят с лишним номеров… В итоге восемьсот потенциальных гостей. Сумма более чем приличная, и было бы неплохо познакомиться с нашими постояльцами поближе.

— Но вы, кажется, уже познакомились?

— Я говорю об элементарной проверке: документы, данные по месту работы и так далее. И не только постояльцев, но и служащих!

— Вы что, всерьез полагаете, что к делу причастны все обитатели гостиницы? Но это же абсурд!

— Не знаю. Откровенно говоря, не хочу, чтобы это оказалось так. Но тот человек из вестибюля упомянул про какой-то съезд. Съезд мелиораторов так кажется. А съезд подразумевает определенное множество. Словом, надо бы навести справки о статусе съезда, его президиуме и основных темах.

— Не мешает разузнать и о всех последних перемещениях в гостиничном штате, — предложил Маципура.

— Согласен. Это тоже может помочь. Если что-то в гостинице затевается, то безусловно с ведома администрации.

— На некоторые из ваших вопросов я мог бы ответить прямо сейчас, Лесник неспешно поднялся из-за стола. — Всю гостиничную документацию мне прислали еще вчера. Кое-что я успел просмотреть.

— И что-то обнаружилось интересное?

— Более чем, — Лесник хмыкнул и приблизился к двери. — Документы в соседней комнате. Прошу обождать.

— Боитесь, что подгляжу код?

— Боюсь. — Лесник вышел из кабинета.

Оставшиеся за столом прислушались к лязгу отпираемого сейфа. Зазвенели ключи, что-то зашуршало, будто на пол уронили стопку бумаг. А потом Александр озадаченно уставился на Маципуру. Ему показалось, что из комнаты донесся сдавленный хрип. Регина привстала с места.

— Сережа! — неуверенно позвала она. — У тебя все в порядке?

Задушенный стон повторился. Опрокидывая стулья, они бросились к дверям. Александр вбежал в комнату следом за Маципурой и замер, словно налетел на невидимую стену. Возле распахнутого сейфа с багровым от напряжения лицом корчился Лесник. Тело мафиози конвульсивно изгибалось, кулаки били в пустоту по незримому. Впрочем… Кое-что они все же разглядели. Огромная серая тень склонилась над упавшим, полупрозрачные массивные руки смыкались на горле жертвы. Мгновение, и голова Лесника неестественно дернулась. Мышцы хрустального призрака чудовищно вспучились, а секундой позже начальник охраны поднял пистолет. Регина пронзительно вскрикнула. Полупрозрачная тень оборачивалась к ним. Лицо ее оказалось таким же расплывчатым, как и тело, глаза походили на рваные отверстия.

— Господи! — Маципура со стоном нажал спуск. Гром выстрелов слился воедино. Фигура убийцы стремительно метнулась к стене, а оттуда, взмахнув руками, словно крыльями, бросилась на Маципуру. Александру почудилось, что в комнате стало темнее. Серое, похожее на привидение существо было вполне материальным. Пистолет вылетел из пальцев телохранителя, массивная ладонь описала чудовищный полукруг, коснувшись лица Маципуры. Из рассеченной щеки брызнула кровь.

— Сучий потрох! — телохранитель уцепился за ударившую его кисть, и Александр с ужасом увидел, как тело Маципуры задергалось над полом. Пытаясь освободиться, полупрозрачный великан тряс здоровяка, как погремушку. Согнувшись, Александр в тигрином прыжке ринулся вперед. Он бы не удивился, если бы пронзил призрака насквозь, но на этот раз голова столкнулась с препятствием действительно несокрушимым. С таким же успехом можно было бы биться лбом о стену. Из глаз посыпались искры, шею свело от боли. Позади снова послышались выстрелы. Серое чудовище отшатнулось и разом уменьшилось вполовину. Еще пара шагов, и оно уже не превышало размеров человеческого кулака. Александр слепо потянулся к нему, но подобно мокрому лягушонку существо выскользнуло из пальцев и пропало.

— Босс!.. — Понурив голову, Маципура стоял над телом Лесника. Клетчатым платком он зажимал кровоточащую щеку. — Этот дьявол свернул ему шею.

Регина судорожно всхлипнула.

Только сейчас до Александра дошло, что в комнате дымно, а сам он стоит на коленях.

— Документы! Где они?..

— Я уже посмотрел. Кругом одна зола — и в сейфе и на полу. Это чудовище успело все сжечь. Прямо у нас на глазах.

Тонкая рука Регины коснулась лба Александра, и он невольно вздрогнул.

— Вам необходим компресс, — голос девушки звучал безжизненно. Александр взглянул на нее, ожидая увидеть слезы, но ошибся. Регина уже справилась с собой и на тело Лесника смотрела суровым потемневшим взором. Вид ее говорил о том, что ни слез, ни истерики не ожидается.

— Ничего, переживу… — чувствуя боль в темени, Александр поднялся на ноги.

— Но теперь-то вы согласитесь со мной? Бороться с НИМИ — безумие.

— Давайте лучше помолчим, — Александр нахмурился. Снаружи о стекло скреблась тополиная ветка. Шумливый шелест листвы вторил дыханию ветра. Солнце мерцало сквозь кроны, облака птичьей стаей тянулись к югу. Мир не заметил того, что только что произошло. И ни на йоту не изменился.

8

…Из дневника майора милиции Борейко Льва Антоновича.

День 6-й.

Не знаю, нужно ли, нет, но, вероятно, нужно. Если уж начал… Я говорю об этом дневнике.

Вот уже шесть дней, как я здесь. Никогда бы не подумал, что шесть дней — это так много. Особенно в моем случае. Потому что место, в которое я угодил, не имеет названия. Здесь всегда светло и нет ни утра, ни вечера. Солнце торчит на одном и том же месте, и город абсолютно пустынен. Даже нейтронное оружие оставило бы после себе больше жизни, нежели осталось после чертовой колдуньи. Я беспрестанно завожу часы. Свои и чужие. Создаю иллюзию жизни, имитирую время. Смешно… Но ведь прошло только шесть дней! А я уже волком готов выть. Сколь мало, оказывается, надо, чтобы дойти до точки. Страшная эта вещь — одиночество. То есть, наверное, мы и там одиноки, но здесь одиночество носит характер особенный. Ни птиц, ни зверей, ни единого зеленого листочка. Голая земля, посреди которой стоит мой город. Да что птицы! Здесь нет даже насекомых! Все живое присутствует в одном-единственном числе. Я — последний обитатель этих мест…

Как такое могло случиться? Каким образом?.. Мысли путаются, и ничего не могу придумать. Петя-Петюнчик, превращенный в маньяка, всемогущая герцогиня, сошедшая с картины — бред!.. Или правда все то, о чем писано в сказках? Про леших, домовых, упырей?.. Кажется, она упоминала о заточении в двести лет. Молю бога, чтобы эта стерва передумала. Мне хватило и этих шести дней. В сущности герцогиня знала, что делала. То есть, если в начале я опасался, что они явятся за мной, то теперь мне уже все равно. Недели через три может получиться и так, что я сам буду искать встречи с ними.

Проклятая курва! Кто она, черт возьми, такая? И что это за место, в которое меня упекли? То есть, на первый взгляд это действительно мой город. Мой… И одновременно не мой. Кое о чем я уже поведал: здесь нет ничего живого. Абсолютно ничего! А время остановлено. Какая-то чудовищная дыра проглотила кусок моего мира. Дома, улицы, железнодорожные составы на путях — все обездвижено. Лишь пару дней назад видел проплывающую по реке баржу. Она скрежетала днищем о дно, виляла от берега к берегу. Взобрался на борт — и тоже никого. Пытался осматриваться с крыш, чувствовал внутренний трепет. Неужели заморожена вся страна? Или вся планета?.. Чушь какая-то! Не может такого быть!..

Очень плохо сплю. Слишком уж тихо кругом. Не спасает и тиканье часов. Все чаще начинаю размышлять вслух. Хорошо, что пришла идея дневника. Пишу — и вроде бы легче. Все равно как разговариваю с кем-то, пусть даже самим собой.

День 7-й.

Об умерших говорят: безвременно ушедший. Обо мне можно было бы сказать: в безвременье ушедший. Забавно…

Решил, что стоит описывать свои злоключения подробнее. Пока пишу, возможно, в чем-нибудь разберусь. Хотя сознаюсь честно, веселого тут мало. Брожу по городу, разъезжаю на чужих машинах, вытворяю то, за что еще неделю назад привлек бы любого к ответственности. Словом, скука… Сегодня, к примеру, катался с утра на трамвае. Долго пытался сообразить почему не пропало до сих пор электричество. Если нет жизни, нет обслуживающего персонала, то откуда взяться электроэнергии? Или все до поры до времени? Текут же реки, дуют откуда-то ветра — значит, и турбины вращаются. Или чего-то я не понимаю?..

Как-то так получается, что постепенно вооружаюсь. Начал с сейфа в родном отделении, и теперь в моем распоряжении четырнадцать пистолетов системы «Макарова» и тысячи две патронов. А сегодня наведался в охотничий магазин и часа два провозился над внешней решеткой. На голосящую сирену не обращал внимания. В результате обзавелся двуствольной бескурковкой двенадцатого калибра и двумя коробками капсюлей «Жевело». Теперь буду гадать, что с ними делать. Вся моя возня оказалась напрасной, — в магазине огромные стальные шкафы, к которым не подступиться. Порох, патроны — все, по-видимому, там. Да и на кой ляд мне охотничьи дробовики, если разобраться?

День 8-й.

Сегодня покуражился вволю. Как перепивший гусар. В таких случаях говорят — слетел с резьбы. Разбил витрину винного, употребил пару бутылок каких-то «чернил». После этого и началось веселье. Ходил по улицам с мегафоном, кричал всякую блажь, по пути расстреливал из пистолета фонари. По-моему, заходил в филармонию, запустив компрессор, барабанил на органе, бренчал на арфе. Хорошая штука — музыка. Жаль, не умею играть. Но душеньку все же отвел… Да! Забыл упомянуть. Превратился в настоящего виртуоза по части взламывания замков. Увы, бродить по квартирам и магазинам — мое единственное развлечение. А что тут еще делать? На диване валяться?.. Между прочим, подобные экскурсии похлеще иных музеев и галерей. Знакомлюсь с чужой жизнью, воображаю людей, которых никогда прежде не видел. По вещам, по гардеробу, по семейным альбомам… Часто и с удовольствием слушаю магнитофонные записи. Приемники и телевизоры молчат, поэтому кассеты и пластинки — единственное, что способно усладить мой слух. Усладить… Отличное словцо! Просто шикарное!..

День 9-й.

Дважды ночевал в чужих квартирах. Превращаюсь в какого-то бродяжку. Правда, бродяжку довольно щеголеватого. Ничего не стираю, но одеваюсь, как фон-барон — в самое-самое. Да и зачем мне постоянная хата? Весь город в моем распоряжении! Весь этот город, волк его задери… Один-одинешенек плаваю в бассейнах, греюсь в саунах, в магазинах сам себе отпускаю любой товар. Возвращаться домой не хочется. Да и для чего? Все мое всегда с собой: зубная щетка (в нагрудном кармане), дневник (за поясом), оружие (в кобуре или опять же за поясом). Все прочее всегда можно найти на месте.

Потихоньку приобщаюсь к песням. Все-таки это лучше, чем думать вслух. Пою все, что знаю — от «Дубинушки» до «Все могут короли». Голосина у меня ничего. А что не вытягиваю, то пропускаю. Пробовал записываться на студии, но что-то там перепутал, чего-то подпалил. Певец я, может быть, еще туда-сюда, но электронщик липовый.

А под вечер, то бишь, это я так полагаю, что под вечер, — устроил немыслимую погоню. Накатило что-то. Или еще не оправился после вчерашнего. Померещилось, будто кто-то от меня убегает. Разумеется, начал преследование. По всем правилам Голливуда. Сначала на белой «Волге», стреляя по скатам стоящих на обочине машин, потом на джипе-иномарке. Утихомирился только когда джип ударил в ограду моста и полетел в воду. На деле познал, каков он хлебушек каскадера. Умудрился выпрыгнуть из машины в воздухе. Ободрал плечо и колено, но уцелел.

День 11-й (или 12-й, не уверен).

Сверялся с часами, прикидывал, не перепутал ли чего. Я ведь уже говорил, ночей здесь нет, и сбиться по времени проще простого. Особенно если пить. Подозреваю, что сбой уже произошел. Страшно это или нет, не знаю. В сущности, какая разница, пятница или четверг, среда или суббота?

А режим в самом деле пошел в разнос. Ночами не сплю, шляюсь по улицам. Да и какие, к дьяволу, ночи! Светло, жарко… Хоть бы что-то дрогнуло в этом застывшем царстве! Чертова ведьма! Пусть только появится. Уж я знаю, что с ней сделаю!

День 12-й.

На улице Чапаева рос тополь. Старый, огромный, метров тридцать в высоту. Листвы на нем нет, но дерево продолжает стоять. Зачем?.. Вооружился бензопилой и битый час провозился с этой махиной. Повалил прямо на проезжую часть. Верхушкой тополь успел выхлестнуть окна в Здании Контор. Стоял над ним и соображал, какого черта я все это сотворил?..

День 13-й.

В одной из квартир обнаружил книгу Дефо. Приключения Робинзона Крузо. Принялся листать и неожиданно увлекся. Самое подходящее чтиво в моем положении! Даже забыл о дневнике. Читал весь день и часть тутошней ночи. Прекратил только когда глаза покраснели, как у кролика. Замечательная книга! Я бы сказал — обстоятельная. В чем-то отчасти утешающая. Единственная разница между Робинзоном и мной — в том, что он хотел выжить и добраться до материка, я же своей задачи не представляю. Мне не надо ни созидать, ни бороться. Дикарей здесь нет, непогоды тоже. В сущности, я хозяин целого города! Если Робинзон трясся над каждой вещью, то я в состоянии разбрасывать их направо и налево. Правда, у него водилась живность, — я этим похвастать не могу. Да и все мои надежды какие-то блеклые. Я даже не знаю, в каком мире я проживаю. Возможно, это вообще чужая планета… Робинзон тешил себя тем, что строил лодку. В моей ситуации лодка не выручит. Разве что космический корабль. Или машина времени.

День 14-й.

Может быть, я спятил? Скажем, от страха?.. А что? Вполне возможно! Стоило раньше над этим задуматься. Тогда весь город — не что иное, как плод моего воображения. Как знать, может, все сумасшедшие бродят по своим собственным городам? И все, что требуется от врачей, это взять их за руку и привести в себя, в привычный мир, населенный людьми и животными. Непростая, должно быть, задачка. Все здесь настолько явственно, прямо не знаю… Можно защипать себя до полусмерти — не поможет.

С утра опять читал. Правда, уже не Робинзона, а Чехова. Бог мой! Почему я зевал от него в школе? Дураком, вероятно был… Словом, посмеялся от души. И окончательно решил, что с книгами одиночество переносится легче. Если так, у меня серьезный козырь! Тут уж я дам товарищу Крузо сто очков вперед. В моем распоряжении целые библиотеки. И частные, и государственные.

Между прочим, сегодня моя вооруженность достигла пика. Пробрался в танковую часть и, основательно перепачкавшись, ухитрился завести одну из самоходок. Ох и вертлявая же техника! Крепко помучился, прежде чем научился ездить более-менее прямо. Это вам не велосипед! Приходится смотреть в оба, чтобы не натворить бед… Здесь же, на складе, прихватил пару автоматов. Вытащил и ящик с магазинами. Набрал противогазов, дымовых шашек, прочего барахла. Боюсь, что стал подражать хозяйственному Робинзону. Хочется брать больше и больше, хотя сознаю, что это мне не нужно.

Ближе к вечеру случилось неприятное событие. Пожар в доме, в который заскочил на минуту. Честно признаюсь, перепугался до колик. Должно быть, оставил что-нибудь невыключенным. Рванул туда на случайном «Жигуленке». Успел вовремя, хотя и пришлось основательно попотеть. Достал ведра, песок. Огонь кое-как затушил, но видок у квартиры такой, что прямо хоть плачь. Со стыда натащил на это пепелище всего, что только попалось под руку: одежду, магнитофоны, деньги из сберкассы. Свалил все в кучу. Хотел даже оставить записку, но вовремя одумался.

Впредь решил быть внимательнее. Уходя, гасите свет, и все такое…

Кстати! У меня произрастает довольно-таки солидная бородка. Жаль, некому показать. С ней я другой человек. Абсолютно другой.

День 16-й.

Случай с пожаром не прошел бесследно. Начинаю играть в престранные игры. Собираю в прицеп самый различный скарб и развожу по квартирам в качестве подарков. Распределяю, так сказать. Мебель, тряпье, аппаратуру, игрушки… Соседке по лестничной площадке привез рояль. Вспомнил, что у нее дочка, решил, что пригодится. А потом долго гадал, каким макаром затащить эту громаду в квартиру. Так и оставил на улице под окнами.

Преподнес подарок и самому себе. Излазил близлежащие дома, с помощью реле времени задействовал несколько магнитофонов. В определенное время устроился в кресле на балконе и стал ждать. Когда запело и заиграло, сорвался с места, будто улицы и впрямь ожили. Так обманывает себя рыбак, представляя, что у него клюет.

Когда музыка прекратилась, расстроился, как ребенок. В мрачном настроении залез в самоходку и двинул к зданию исполкома. Есть там такие фигурные башенки по углам. Вернее, были. Расстрелял по ним, бог знает, сколько лент. Выпустил и пару снарядов. Оглох страшно. Спать завалился там же, под раскидистой акацией.

9

Пахло дымом и разлитым соусом. Громко, с обидой в голосе постанывал юбиляр. Невидимый пожар опалил ему кисть. За неимением медикаментов ограничились тем, что смазали ожог сливочным маслом и перебинтовали разорванной на полосы оконной занавеской. С огнем так или иначе справились, хотя последствия оказались более чем плачевные. Под ногами и на столе хлюпала вода, очутившиеся на полу остатки трапезы, размокнув, образовали подобие болотистой кашицы. В эту самую кашицу кто-то постоянно вставал или того гаже садился. Впрочем, худшее было позади. Огонь потушили, и Марковский строго-настрого запретил дальнейшее использование зажигалок со спичками. С его же почина все население вагона добровольно освободило карманы от курева.

— Все будет возвращено, — убеждал он. — Тотчас по прибытии.

— Куда, извиняюсь, прибытии?

— На тот свет, приятель. Куда же еще?

— Ну и шуточки у вас!..

— Но насчет сигарет это, конечно, перебор. Хоть какое развлечение в этой темени.

— А потом снова будем на ощупь тушить? Нет, уж спасибо! Я больше бегать с чайниками и кружками не буду. Итак не вагон, а свинарник уже!

— Вам-то какая разница? Все равно ничего не видно.

— Сейчас не видно, потом увидим.

— Оптимист… Надо же!..

— Послушайте, у меня предложение. Скажем, раз в несколько часов выдавать по сигаретке и организованно выходить в тамбур. Там все-таки железо кругом, ну и поможем друг другу, если что.

— Поддерживаю! Любые запреты — не от ума. Тут, может, всех радостей и осталось, как выкурить по последней…

— Начальству, мужики, виднее, — гудел Семен.

Обернувшись туда, где по его мнению находился Марковский, Федор Фомич проникновенно произнес:

— Мне кажется, есть более насущные вопросы. Кто-то предлагал разведать ближайшие, так сказать, окрестности. Так, может, обсудим предложение?

— Верно, а не разводить сигаретный треп!

— Кому треп, а кому нет…

— Все! Проехали! Поговорим о другом, — инициативу взял в руки Марковский. — Итак, задача простецкая: двое мужчин пробуют добраться до головы поезда, двое отправятся к хвосту. По дороге будем расспрашивать о случившемся всех, кого встретим.

— Кто-то еще собирался открыть окна…

— С этим пока воздержимся. Конец света, возможно, еще не наступил, но рисковать не будем.

— Надо бы проверить съестные запасы.

— И воду!..

— Вполне разумно. Просьба к нашим милым официантам заняться этим. Дима, ты слышишь?

— Слышу-то слышу, только как я потом буду отчитываться?

— Ты что, сбрендил?

— Люди, можно сказать, на краю гибели, а он тут копейки считает!..

— Дима, не зли народ! — прогнусавил Семен.

— Ладно, ладно, раскудахтались. Надо заняться — займусь.

— Вот и отлично! А теперь о разведчиках. Нас тут одиннадцать человек. Четверо отправятся в путь, семеро, таким образом, останутся в ресторане. Пять женщин и двое мужчин.

— Не двое, а один. Юбиляр — не в счет, так как раньше завтрашнего утра он не проснется.

— Вероятно. В таком случае, Дмитрий, останешься за старшего. Все наши дамы переходят под твое начало. Попробуйте навести здесь порядок, ну и проведите учет продуктов. Может статься, что едоков прибавится.

— Это еще с какой стати?

— А с такой, что вагон-ресторан обслуживает целый состав. Или ты забыл, где работаешь?

— Почему же, помню. Но чего ради разыгрывать героев? Никто не знает, сколько все это продлиться. В таких ситуациях — каждый сам за себя.

— Что ж, если ты такой умный-разумный, посоветуй своим буфетчицам высвистнуть всех нас из ресторана.

— Зачем же так сразу? Вы-то здесь с самого начала — и за обед праздничный вперед уплатили. Все законно!

— Нет, не законно, милый мой! Потому что кому-то всегда может быть хуже, и прежде всего мы — люди, соображаешь? Вот и постараемся вести себя по-людски.

Кто-то, отыскав во мгле руку Федора Фомича, с чувством пожал. Должно быть, его спутали с оратором.

— Словом, вопрос решен, — Марковский глухо прокашлялся. — Я, если не возражаете, отправлюсь с вами, Федор Фомич.

— Конечно, конечно…

— Пройдем к голове поезда, попытаемся разыскать кого-нибудь из машинистов. Наверняка они знают больше.

— Минуточку! А с кем же идти мне?

— С кем, с кем?.. Со мной, — в сипотце пришлого Семена звучало довольство.

— Но надо, вероятно, решить вопрос о старшинстве?

— Так ли это необходимо? Вас всего двое.

— Командуй, Альберт, чего там!

— Дело в том, что я, некоторым образом, не Альберт, а Павел Константинович…

— Ну вот, а я Семен!

Федор Фомич расслышал, как Марковский усмехнулся.

— Значит, договорились?

— Вроде да…

— Когда вас ждать обратно?

Это интересовалась Аллочка. Со слезами она уже справилась, и молодой голосок ее почти не дрожал.

— Разумный вопрос, — Марковский машинально взглянул на кисть и чертыхнулся. — Думаю, в полчаса уложимся. Если не произойдет нечто непредвиденное.

— Вот-вот! Может, имеет смысл забаррикадироваться?

— Пожалуй, не стоит. Закройтесь. Этого будет достаточно. Нас узнаете по голосу.

— Ну, а если подойдут чужие?

— Смотря кто чужие!

— Верно, чужие чужим рознь. Если кто-то нуждается в помощи, мы не в праве отказывать. Мда… В общем дело у вас здесь есть, занимайтесь им и не думайте о пустяках.

— Пустяки-то пустяки, но если встретите вдруг бригадира, не мешало бы у него проконсультироваться. Насчет питания и так далее. Все-таки он у нас бригадир, и директор, и профсоюзный вожак.

— Это ради бога! Если встретим, обязательно спросим. А, возможно, и сюда приведем.

С барабанным грохотом поезд пронзал тьму. Длинная металлическая змея, проглотившая сотни людей, тонны пестрого багажа, уложенного в сумки, рюкзаки, портфели и кейсы. В одном из вагонов многосуставчатого содрогающегося тела лежали в объятиях двое.

Женщина забылась в коротком сне, мужчина бодрствовал. Глядя прямо перед собой, он рассеяно улыбался и время от времени прикасался к собственному носу, как бы убеждаясь в реальности происходящего. Ни мгла, ни стрелки любимых ручных часов не светились, но это его ничуть не смущало. Незачем видеть то, что видеть неприятно. Тем более, что примерное местоположение поезда он себе представлял. Скоро могли начаться ужасные места, а посему выглядывать в окна простым смертным настоятельно не рекомендовалось. Не всякую реальность можно переварить. Для пассажиров рокового поезда проще было НЕ ВИДЕТЬ. Да и сам он не слишком возражал против всеобщей слепоты. Как ни крути, скуку заточения удалось развеять, и темнота превратила его в принца, явившись естественным обрамлением царственного образа. По-настоящему ВЗРОСЛЫМИ взрослые ощущают себя только рядом с детьми. Так было сейчас и с ним. Затюканный на съезде коллегами, он вновь возвращал себе утраченную уверенность. Слова произносились с силой, убеждавшей его самого, голос, суховатый и скучный, приоделся в бархат, в рокочущее благородство. Верно говорят, что люди не довольствуются одной логикой. Явь — это день, и, как правило, — суховата. Поэтому лучшие из сказок рассказываются всегда ночью. Звездное безъязыкое небо готово аплодировать любой фантазии. Да и сами люди, лишенные угрозы дневного разоблачения, меняются, уподобляясь детям. Податливыми лепестками разум и слух раскрываются, впитывая то, что не усваивается в светлое время суток…

В дверь осторожно постучали. Носатый принц приподнялся. Не было никаких сомнений, что в коридоре кто-то находится. Он чуть прищурился. Нет, это всего-навсего люди. Не Варгумы и не Лападанды, страна которых простиралась за окном. Двое блуждающих по вагонам мужчин… Опасаясь, что женщина может проснуться, носатый принц описал рукой в воздухе призрачный полукруг. Идиллии тем и славятся, что хрупки и не вечны. Их следует опекать. От шума и вторжения. Паутина, протянувшаяся над спальной полкой, оградила их от стука посторонних. Точнее сказать, ЕЕ оградила, — «Гамлет», разумеется, продолжал слышать все.

— …У меня такое ощущение, что пустует половина состава. Не могут же все спать!

— Они или спят или напуганы.

— Может, мы слишком деликатно стучимся?

— Не знаю… Но не устраивать же здесь бедлам.

— Тогда тронемся дальше?

— Придется…

Прослушав крохотный диалог, носатый удовлетворенно вздохнул. Люди не желают ждать, люди не могут терпеть. А ведь лучше счастливого неведения ничего нет! Что им всем, непоседам, нужно?.. Он неловко пошевелился, и женщина сонно спросила:

— Что-то случилось, милый?

— Ничего. Придворные затеяли интрижку, но стража мигом их успокоила.

— Значит все в порядке?

— В полном.

— И королевство датское спит?

— Оно почивает…

Федор Фомич сунулся было в купе, но столкнулся с Марковским.

— И здесь пусто?

— Не совсем. На багажной полке чей-то чемодан, но больше ничего.

— Странно…

— Странно другое. То, что некоторые купе заперты изнутри. Мне постоянно мерещится, что там кто-то притаился.

— Возможно. Но если они не отзываются, значит, тому есть причина?

— Наверняка есть…

— И что нам теперь делать?

— А вы забыли про наш эксперимент? Проверка наличия тоннеля и так далее. Впрочем, начнем со шпал…

— Вы тоже допускаете, что все это может быть искусной имитацией? Я имею в виду наше движение?..

— Дорогой мой Федор Фомич! В нашем положении можно допускать все что угодно. Тоннель в иномиры, террористов, обитателей Луны, Марса, Альфа-Центавра… Мы, как тот маленький крот, что выбрался на залитый солнцем пляж и зажмурился. Всюду — нечто, и при этом никакой определенности.

— Но как вы собираетесь проверить наличие шпал?

— Очень просто. Тут у меня ложка из нашего вагона-ресторана. Я привязываю ее к куску шпагата и в переходе между вагонами опускаю в какую-нибудь щель. Знаете, есть там такие справа и слева. А дальше будем следить за натяжением и прислушиваться.

— Действительно просто… Но вы уверены, что это безопасно?

— Конечно, нет! Но для того мы, черт побери, и экспериментируем! Чтобы знать — что опасно, а что нет.

— Ага… — Федор Фомич ощупал возникшее перед ним препятствие. По-моему, это тамбур. Слева туалет, справа окно с мусорным коробом.

— Тогда смелее вперед! Позади без малого целый вагон. Пока, как видите, мы невредимы.

— Вы использовали не тот глагол. Мы не можем видеть.

— Не придирайтесь к словам, дорогуша. Так… Кажется, мы у цели. Поступим следующим образом: я открываю дверь и встаю на колени. Ваша задача — придерживать меня за плечо или за шиворот.

Грохот ударил в уши, они ступили на вибрирующие плиты. Протянув руку, Марковский притронулся к подрагивающему железу. Федор Фомич нагнулся к нему и тоненько прокричал.

— Будьте осторожны! Где-то здесь электрический кабель.

Марковский опустился на корточки и неторопливо размотал бечеву. Главное — не прищемить руку. Он медленно изучал клацающее сочленение. Две стальные плиты, чуть сбоку узкая полоска свободного пространства. Именно сюда пускают струйку нетерпеливые дети. Впрочем, не только дети… Марковский подумал, что шум мешает осмыслить результат эксперимента. Отчего-то припомнилось, что обычное колесное стаккато несколько тише. Или он никогда не прислушивался к нему?..

Сунув ложку в щель над плитами, исследователь стал медленно травить бечеву. Вот сейчас!.. Должен произойти удар о шпалу, потом еще и еще… Ложка будет волочиться, подпрыгивать и бренчать. То есть, бренчания они, разумеется, не услышат, но что-то все равно произойдет.

Марковский ощутил, как где-то под желудком морозными искрами зарождается холодок. В щель над плитами ушло более метра бечевы. Она свисала свободно, чуть покачиваясь, как если бы он размотал ее, встав на табурет, прямо перед собой. В руках остался лишь короткий кончик. Может быть, привязать галстук?..

— Что там такое? — крикнул Федор Фомич. Влажные его пальцы нервно елозили по плечу коллеги.

— Не понимаю, — Марковский поднял голову желая объяснить ситуацию, и в этот момент бечева дрогнула. Но не так, как он ожидал. Скорее это походило на робкую поклевку. Словно сытый лещ коснулся алюминиевой наживки губами. А в следующую секунду бечеву потянуло. Сначала плавно, а затем мелкими рывочками. Невидимая рыбина примерялась к добыче, не решаясь дернуть сильнее.

— Не понимаю!.. — капли пота скатились у Марковского по вискам. Действительно не понимая, что делает, он торопливо потянул ложку на себя. Бечева пошла с неохотой. Что-то с внешней стороны продолжало удерживать ее в вязком плену. С каждым освобожденным сантиметром сопротивление нарастало. Марковский почувствовал, что некая сила окончательно тормозит движение ложки. Теперь они боролись на равных. В голове цветасто засвербило: «тянет-потянет, вытянуть не может…» Откуда это? Он суматошно пытался вспомнить. Впрочем, скоро ему стало не до этого. Сила, завладевшая бечевой, не собиралась уступать. Веревка вот-вот могла оборваться. От натуги Марковский даже застонал. Что же происходит?! Он попытался намотать волосяную струну на кисть, но не успел. Беспощадный рывок, резанул кожу, и бечева выскользнула из ладони.

— Господи! — Марковский поднялся на дрожащих ногах.

— Вы потеряли ложку?

— Ее вырвало у меня, понимаете?

— Может быть, зацепилось за какую-нибудь перемычку? Там вдоль путей, много чего торчит. Хлам разный, муфты, дроссель-трансформаторы…

— Да нет же! — Марковский стиснул руку Федора Фомича. — Мне показалось, что там нечто живое. Ее так странно тянуло… Я о бечевке. Сначала тихонько, а потом…

— Подождите! Вы же говорили о шпалах. Ложка что, не ударилась о них?

— Этого не случилось. Там ВООБЩЕ НЕТ НИКАКИХ ШПАЛ. Пустота и что-то сильное, живое.

— Но… — Федор Фомич замолчал, не зная что сказать. Марковский тем временем достал носовой платок и занялся взмокшим лицом.

— Это не тоннель, — хрипло произнес он.

— Значит, имитация?

— Вероятно, да.

Федор Фомич не заметил, как привалился спиной к гофрированной поверхности перехода. Злое электричество пропитало воздух, ладони вспотели, покрывшись липким жаром. «Сейчас рухну в обморок», — обречено подумал он. Колени предательски дрогнули, возникло жуткое желание прилечь. Прямо здесь и прямо сейчас. Федору Фомичу ничего не оставалось, как ругнуть последними словами свое розовато-ухоженное детство, генеалогию, одарившую его столь уязвимой нервной системой.

— Вы ничего не слышите? — Марковский придвинулся вплотную. — Будто что-то скребет по стенам…

Жестом приговоренного к эшафоту Федор Фомич вытер ладони о брюки. Слушать было страшно, но он все же заставил себя прислушаться и тоже уловил скребущие звуки. Цокот колес о рельсовую колею представлял собой лишь часть целого. Слушающий да услышит. У него вдруг возникло видение вагона, продирающегося сквозь кустистые заросли. Там, за окнами, что-то звонко потрескивало, оснащенные шипами ветви царапали обшивку, сдирая зеленую краску, оставляя на бокам пассажирского состава безобразные борозды. Так, по крайней мере, моделировалось происходящее. В сознании видение укладывалось с трудом, но вообразить другое он был не в силах. Разве что предположить, будто вагон облеплен сверху до низу когтистыми существами, скажем, кошками или крысами, но поезд — в конце концов — не ломоть хлеба или сыра. Чем мог привлечь этих тварей безликий металл?.. Неожиданно Федор Фомич ощутил, что эластичная гармонь за его спиной медленно прогибается. Словно кто-то приваливается к вагонам грузным туловищем. Какой-нибудь космический слон или диплодок из юрских времен. Отскочив от ожившей стены, Федор Фомич сбивчиво заговорил.

— Анатолий Иванович! Там что-то есть! Я только что почувствовал!

Настороженно протянув руку, Марковский коснулся прогнувшегося гофра. Мерзкий холодок вторично окутал сердце. Эскадроном мыслишек паника ворвалась в мозг, размахивая шашками, по-звериному подвывая. Ребристая стена и впрямь прогибалась. Марковский судорожно сглотнул. В этой медлительной неукротимости угадывалась та же мощь, что утянула минуту назад бечеву. Возможно, великаноподобное НЕЧТО испытывало на прочность поездную кожуру? Отдернув руку, Марковский потянул Федора Фомича в тамбур.

— Оно может пробраться и сюда!

— Но что это?!

— Не знаю, — Марковский захлопнул лязгнувшую дверь, навалился на нее плечом. — Ключ!.. Надо было взять у официантов ключ!

— Кто мог предвидеть такое?

— Да, вы правы… Черт! Следовало ограничиться одной группой. Павел Константинович с этим Семеном — они же ничего не знают!

— Возможно, они уже вернулись?

— Хорошо бы, — Марковский взял Федора Фомича за локоть и зашагал по коридору.

— А если воспользоваться стоп-краном?

— Стоп-краном? Зачем?

Федор Фомич безмолвно открыл и закрыл рот. Он ляпнул первое, что пришло на ум.

— Вы хотите застрять здесь навечно? — Марковский остановился. Погодите-ка!.. — ему почудилось, что в одном из купе оживленно переговариваются. Нащупав выпуклый куб замка, он дернул скользкую рукоять. Голоса немедленно смолкли, дверь не поддавалась. Постучав костяшками пальцев, Марковский прижался к пластиковому покрытию ухом. Ответом ему была тишина.

— По-моему, там никого, — неуверенно шепнул Федор Фомич.

Марковский буркнул неразборчивое ругательство. Еще раз требовательно постучал.

— И пес с ними! Не хотят, не надо, — он хрипло откашлялся. — Как бы то ни было, мы возвращаемся. Нам есть что обсудить.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду тварей, облепивших состав. А, может быть, не тварей, а тварь. Это во-первых, а во-вторых, мы узнали кое-что еще. Поезд движется не по тоннелю. Рельсы и шпалы — такая же фикция, как эта мгла.

10

Три таблетки феназепама сна не приблизили. Мозг окутало вязким дурманом, а тело продолжало беспрерывно ворочаться. Под окнами кто-то заунывно выкрикивал одно то же, вызывая какого-то Кима. Чертов Ким не откликался, и у Александра Евгеньевича стало появляться подозрение, что кричать будут всю ночь. А потом вдруг вспомнилось, что он забыл перед сном почистить зубы. Пришлось снова вставать и шлепать босиком по холодному полу. В ванной щетки не оказалось, зато в прихожей, под вешалкой, он обнаружил большой кованный сундук. Стоило открыть крышку, как из дремучих недр выкатилось золотистое облако моли. Лицо следователя опалило огнем. С криком он прикрыл глаза. Стены прихожей, клетчатый пол — все завертелось в головокружительном танце.

Должно быть, сознание оставило его на некоторое время, потому что, открыв глаза вторично, прихожей он больше не увидел. Александр очутился в больнице, в комнатке без окон. Марлевая ширма отгораживала дальний угол, и там, за этой ширмой, шумела вода, зловеще побрякивали инструменты. Человек, перебирающий инструментарий, вполголоса напевал «Ландыши». В некоторых местах слова он заменял свистом.

— Будь паинькой, Сашок, — чья-то рука сжала его бицепс. Вздрогнув, Александр повернул голову и увидел Димку Губина.

— Дмитрий? — он попытался встать. — Что со мной стряслось? Где мы? В больнице?

— Тшшш… — Губин прижал к губам палец.

— О! Наш пациент приходит в себя! — из-за ширмы вынырнул огромного роста мужчина в белой шапочке и в халате. — Как самочувствие? Сердечко с кишочками не бо-бо?

— Все хорошо, только… — Александр вопросительно глянул на Дмитрия. — Я не совсем понимаю, почему я здесь?

— Не волнуйтесь, — голос доктора звучал елейно. — Все, что от вас требуется, это чуточку терпения. К сожалению, наркозом мы не пользуемся, а наша анестезия несколько своеобразна, но на вкус и цвет попутчиков нет, так, кажется, говорится? — он громко рассмеялся.

— Все пройдет быстро, Сашок, — Дмитрий продолжал держать его за руку. Совершенно неожиданно Александр обнаружил что полностью раздет, а кушетка, на которой он лежит, и не кушетка даже, а самый настоящий хирургический стол.

— Какой наркоз? О чем вы говорите? — он вновь попытался освободиться, но хватка приятеля оказалась жесткой. — Что вам от меня нужно?

Глаза Дмитрия блеснули желтым огнем. Только сейчас следователь рассмотрел, что зрачки у него не круглые, а по-кошачьи — щелочками.

— Все в порядке, док, — изменившимся голосом произнес лжеприятель. Александр Евгеньевич готов к операции.

— К какой операции? Ничего я не готов! — предчувствие недоброго переросло в уверенность. Александр рванулся.

— Прыткое создание! — сильной рукой доктор прижал пациента к столу. В воздухе сверкнул скальпель. — А всего-то и нужно, что чуточку терпения! Если вы не будете дергаться, я пережму вам сонную артерию, и все пройдет значительно легче.

— Нет!..

— На нет и суда нет. Вам же, чертям, добра желаешь — жалеешь, не трогаешь. Так хоть бы одна душа спасибо сказала! Нет, они, стервецы, в номера ломятся, любопытство проявляют…

Лезвие с хрустом вошло в грудь Александра. Боли он не ощутил, но брызнувшая кровь заставила забиться в чужих руках. Сталь продолжала кромсать тело, вспарывая сосуды и жилы, дробя ломкую кость.

— Да держите же крепче! Что он, как юла!..

Совет доктора запоздал. Извернувшись, Александр ударил Губина пяткой, освободившейся рукой вырвал из груди скальпель и мазнул окровавленным лезвием по перекошенному лицу хирурга. Случилось ужасное. Щеки доктора поплыли багровым тестом, подбородок и нос съежились, утонув в безобразном месиве, гноем хлынувшим через рану. По-волчьи взвыв, хирург отшатнулся от стола. Не теряя времени, Александр спрыгнул на белый линолеум и заметался в поисках выхода. По пути сшиб поднимающегося с пола Губина. Правда, теперь было уже совершенно очевидно, что это никакой не Губин. Костлявое существо размахивало неестественно длинными конечностями, желтая плоскость лица оказалась лишенной и глаз, и рта. Паучьи пальцы ринулись к ноге беглеца, но Александр успел отскочить к ширме. Там же сама собой отыскалась и дверь.

— Хватайте же его!..

Но он уже, вышибив дверь плечом, выбегал на улицу…

Город нежился в объятиях ночи. Задавая работу завтрашним дворникам, снежное крошево густо осыпалось на тротуары. Не чуя под собой ног, Александр мчался к своему дому. К счастью или к несчастью, прохожие не попадались, и о дикарском виде можно было не тревожиться. Куда больше его беспокоила рана в груди. В кривом незнакомом переулке, зачерпнув пригоршню снега, он, как мог, попытался стереть кровавые разводы. Дело продвигалось медленно, и он перепачкал уже целый сугроб, когда кто-то тихо позвал его по имени. Сжав кулаки, следователь обернулся. Ступая легко, как ангел, почти не оставляя следов, к нему приближалась обнаженная Регина. Чудо, изваянное из мрамора, девушка, заставляющая задерживать дыхание. Она двигалась уверенно и грациозно, чуть покачивая точеными плечиками. Маленькие упругие груди почти не колыхались, кожа отсвечивала странной голубизной. Пораженный, Александр застыл на месте, забыв вытряхнуть из ладони потемневший от сукровицы снег.

— Регина, ты?..

Она улыбнулась ему. Спокойно и доброжелательно.

— Как ты здесь очутилась?

— Случай, — она махнула кистью. Плавно, словно в танцевальном па. — И вполне объяснимый. Я живу неподалеку.

— Вот как? Я и не знал, — глупо пробормотал Александр.

— Может, зайдешь?

— Зайти? Прямо вот так? — только сейчас он в полной мере осознал, что одежды на нем нет. Стыдливо прикрывшись, залепетал: — Видишь ли, кое-что случилось, и я…

— Пойдем, — ледяными пальцами Регина взяла его за руку, повела за собой.

Уже через каких-нибудь десять минут с полотенцем вокруг бедер Александр управлялся на кухне с чайником. Его еще трясло от холода. Рана на груди была заклеена пластырем, а Регина отправилась в спальню поискать что-нибудь из одежды.

— Саша! Я…

Должно быть, так кричат подстреленные журавли. Опрокинув закипающий чайник, Александр бросился в комнату.

Она стояла в дверях, держа потертый на локтях пиджак, с болезненным изумлением прислушивалась к чему-то, что, возможно, происходило внутри нее.

— Что с тобой, Регина?

— Я… Мне плохо. Только я не понимаю…

— Голова? Сердце? Только скажи!..

— Не знаю. Тебе не надо было ходить в эту гостиницу!

— При чем здесь гостиница?

Регину сотрясла дрожь.

— Там, на улице, было хорошо, а здесь жарко. Очень жарко… — Выронив пиджак, она бессильно прислонилась к косяку.

— Ты должна лечь! И чаю горячего… — Александр шагнул к девушке и остановился. По щекам Регины текли слезы. И не только по щекам. Они текли по всему телу девушки, сливаясь в крохотные ручейки, образуя на полу синеватую лужицу.

— Регина!..

— Саша! Я… — рот девушки исказился в беззвучном крике. Глаза потускнели, стали стремительно выцветать. Она превращалась в стекло, в тающий лед. С ужасом Александр взирал на ее руку. Пальцы, цепляющиеся за ручку двери, превращались в тонюсенькие прутики. Мгновение, и кисть с хрустом обломилась. То, что еще недавно было Региной, рухнуло на ковер, разбившись в холодные брызги. Голубоватой волной вода устремилась к его ногам. Что-то начинало твориться с полом. Он прогибался, опасно поскрипывая, ему вторили чернеющие стены. Александр шагнул назад и провалился. Фонтаном вода хлынула следом, неся с собой мутную известь, обломки бетона и кухонную утварь. Он уже захлебывался, когда пенный водопад выбросил его на сушу. Кинжальным взмахом тишина перерезала нить звуков. Александр открыл глаза и с облегчением убедился, что лежит у себя в квартире на диване.

На этот раз лаборанты встретили его без всегдашнего зубоскальства. Усадив на шаткий стул, вежливо попросили обождать. Подозрительно, хотя и приятно. Мило, пусть и непривычно. Скупо поблагодарив, Александр с покорностью сложил руки на коленях. Подобное положение дел ему было знакомо. Иннокентий Павлович любил потомить просителей. Печальный факт бюрократии, бороться с которым было абсолютно бесполезно. Лаборанты были нужны органам. Их мнением дорожили, от скорости и качества их работы зависело порой слишком многое.

Александр приблизился к окну. Здесь, как и прежде, хозяйничал ветер. Посланник августа не нуждался в отдыхе. Наделенный гибким телом змеи-невидимки, он кружил возле домов, ероша кусты и деревья, драконьим хвостом бил по жестяному надорванному краю крыши, заставлял парусить сохнущее во дворах белье. В подворотне туповато потявкивала дворняга. Кто-то лениво швырял в нее камешки.

— Однако… — Александр рассеянно достал расческу, пальцем провел по зубьям туда-сюда. Подойдя к подвешенному над телефоном зеркалу, сосредоточенно причесался. Тут же рядом располагалась раковина с краном. Сервис есть сервис! И никаких причин для скуки. Хочешь, названивай по телефону, хочешь, умывайся или возделывай шевелюру. Ополоснув руки, он обнаружил, что вода пахнет карболкой и рыбьим жиром. Вытирая ладони платком, поморщился. Химики!.. Могли бы, кажется, и придумать какое-нибудь фильтрующее устройство. Или эта вода только для пришлых?.. Он замер. В памяти всплыл фрагмент из сегодняшнего сна. Регина… Подруга Лесника, загадочная дама, без пяти минут атаманша. Сердце поневоле ускорило ритм, и Александр не расслышал за спиной шагов.

— Давно ждете?

Он повернул голову. Это был Кеша. Собственной персоной. Они деловито обменялись рукопожатием.

— Терпимо, — Александр вздохнул. — Ты уже понял, за чем я пришел?

— Разумеется, — спрятав руки в карманы халата, начальник лаборатории озадаченно шевельнул бровью. — Даже не знаю, что тебе сказать, Сашок.

— Валяй, как есть. Надеюсь, улика не потеряна?

— Да нет. Дело в другом… — мохнатые брови Иннокентия Павловича снова пришли в смутное движение. Когда он не шутил, видок у него был мрачноватый. — Видишь ли, произошла забавная штука. Хочешь, верь, хочешь, не верь, но этот твой листок спалил итальянский интравизор. То есть, возможно, это и не он, но есть и другие странности.

— Меня это не удивляет.

— Не удивляет? — Иннокентий Павлович прищурил глаз. — В таком случае, может, поделишься? Мои ребята на грани умственного вывиха.

— Чем делиться, Кеш?

— Ну, во-первых, откуда этот листок взялся?

— Длинная история, — Александр погладил начальника лаборатории по груди. — И, увы, она ничем тебе не поможет.

— Но ты отдал эту вещицу на экспертизу, значит, тебя интересует результат. Если бы ты хоть словом намекнул…

— Стоп! — Александр поднял ладонь. — Листок я забираю обратно.

— Что за чушь? Мы только начали работать!

— Главное вы уже выяснили. Это НЕ ПРОСТАЯ бумажка, а большего мне и не надо.

— Брось свои шуточки!

— Я не шучу.

— Что-то перестаю тебя понимать. Загадками говоришь…

— А я и сам загадочный человек.

— Но мы же ничего не выдали! Ни следов яда, ни какого-то особенного состава волокон…

— Но интравизор-то твой сгорел?

— Мы не знаем из-за чего именно, только предполагаем. И кроме того…

— И кроме того, Иннокентий, добрый тебе совет: как только избавишься от этого магического клочка бумаги, поскорее забудь о нем. Лучше будут и для тебя, и для твоих вундеркиндов. Я не говорю уже об аппаратуре.

— Это уже свинство, Сашок! Втравить нас в такую бодягу и ничего не объяснить! Интравизор-то денег стоит. И немалых, между прочим. Неужели не стыдно?

— Ни вот на столечко, — Александр показал двумя пальцами. — Кстати, можешь помочь вторично, если подскажешь адрес какого-нибудь захудалого экстрасенса.

— Так… Окончательно огорошил… — Иннокентий Павлович потер лоб и задумался. — Вон, стало быть, какие пироги пекутся! С начинкой из дегтя. МВД, уфологи, мистика. Кто кого и кто раньше…

— Тепло, — признался Александр. — Но смотри, не обожгись.

— Да уж постараюсь, — оглянувшись на дверь, начальник лаборатории доверительно взял приятеля под руку. — Ладно, Сашок. Считай, мы поняли друг друга. Хотя, честно скажу, голова кругом идет. Если бы не видел того листка, ни за что бы не поверил.

— Ну так что там с экстрасенсами? Или таковых уже в мире не водится?

— Почему же?.. Нельзя сказать, что в большом изобилии, но есть еще самородки. И на Руси, и у них. Только об этом надо спрашивать не меня, а какого-нибудь энтузиаста из уфо-центра. Или из комиссии по аномальным явлениям. Можно сходить и к ним.

— Комиссия по аномальным явлениям? Впервые слышу.

— Мы о многом слышим впервые. Такова уж особенность человеческого восприятия. Мда… А центр, насколько я знаю, существует уже года три или четыре. По крайней мере — легально. Основной контингент — глуповатые фанаты и просветленные энтузиасты…

— Ага, понимаю, из тех, что визжат, завидев падающую звезду, и первыми начинают размахивать руками и головами на сеансах гипноза. Ты хочешь порекомендовать мне этих психов?

— Ну, не такие они психи, уверяю тебя. И потом, других ты все равно не найдешь. Плохи ли, хорошо, но они собирают были и небылицы, проверяют информацию на достоверность, проводят хоть какую-то систематизацию всего ненаучного.

— А причем здесь экстрасенсы?

— А притом, дружок, что если таковые имеются в уткинском захолустье, то все они скорее всего на учете у наших аномальщиков. В общем телефончик я тебе запишу, а там действуй по обстоятельствам. — Иннокентий Павлович похлопал себя по карманам. — Как всегда ни бумаги, ни ручки. Сделай милость, обожди, хорошо?

— И листочек мой прихвати, — напомнил Александр.

— Вот уж что не забуду, так это твой листок.

— И совершенно зря. Я не шутил, когда предупреждал тебя.

— Это я понял, господин генерал…

Какое-то время они смотрели друг на друга. В этой безмолвной дуэли победил Александр. Опустив глаза, начальник лаборатории хмыкнул.

— И все равно обещать ничего не могу. Память наша нам не подвластна. Так что не серчай.

Уходя, он не прикрыл дверь, позволяя Александру слушать препирательства молодых лаборантов, сидящих в соседней комнате. Лаборанты на мелочи не разменивались. Говорили о Прусте, о работах Канта и Хайдеггера. Вскользь помянули и неуловимого маньяка. О роковом листке не было сказано ни слова. Возможно, Иннокентий подал им условный знак?..

Мягкой тяжестью на плечо следователя опустилась гигантская ладонь. Вздрогнув, он ощутил, как искристым водопадом по телу поползли мурашки. Реальность нереального била под дых. Голоса лаборантов по-прежнему неслись из соседней комнаты, но он смотрел на приоткрытую дверь, не решаясь обернуться. Он знал, КТО стоит позади него. Вернее, догадывался. Мелькнула мысль позвать на помощь, но он благоразумно от нее отказался. Пальцы, лежавшие на плече, ожили, извиваясь злыми пиявками, потянулись к груди и шее. Нечто подобное, вероятно, ощущал в свои последние дни Лесник. Только бедолага принимал это за астму…

Дверь распахнулась. Иннокентий Павлович нес в руках полиэтиленовый пакет.

— Вот тебе твоя «супербомба», которая, кстати сказать, побывала в воде, — и это единственное, что нам удалось выяснить. А вот и пара телефонных номеров. Один из них наверняка записан правильно. Эй! Ты слышишь меня?

— Да, конечно… — Александр перевел дух. Незримая рука оставила плечо в покое, предупреждение было сделано.

— Ты вроде как с лица спал. Или мне показалось?

— Показалось, — Александр выдавил из себя ухмылку. — Значит, говоришь, что один из них записан неверно?

— Нет, — Иннокентий хитровато улыбнулся. — Я хочу сказать, что один из них записан правильно.

— Между этими двумя фразами есть разница?

— Есть — и весьма существенная!

— Не согласен, но пусть будет по-твоему, — Александр забрал полиэтиленовый пакет. Обернувшись, окинул взглядом углы и стены. Пусто. Конечно же, пусто… А чего ты ожидал, дружочек?.. Черных следов и луж крови? Чего вообще от НИХ можно ожидать?

Человечек был кругл телом, мягок в манерах, картав и витиеват в фразах. Как ни странно, картавость ему шла, делая человечка милым и добрым. Хотя вполне возможно, так оно и было на самом деле. Представился он, как Сан-Саныч, и Александр сразу понял, что напрягать память не потребуется Подобные имена и подобные образы запоминаются на всю жизнь. Есть люди блеклые, сливающиеся с мирским ландшафтом. Сан-Саныч к этой категории не принадлежал. Беседа длилась уже второй час, и, поерзывая в старом креслице, председатель центра аномальных явлений с увлечением вещал о спиритизме и инопланетянах, о возможности телепортирования и телекинезе, о сглазах и старинных обрядах.

— В целом Иннокентий Павлович охарактеризовал нашу деятельность верно. Мы, конечно же, не ученые. Пожалуй, настоящих ученых в этой области пока и нет. Техническая эпоха с завидным упорством отвергала чудеса в прошлом, отвергает и поныне. Что поделаешь? Так им, вероятно, легче. И потому мы абсолютно лишены поддержки. Любопытство — та самая сила, что заставляет нас объединяться. Но, наверное, все на Земле начиналось именно с него. То есть, с любопытства.

— С вами трудно не согласиться.

— О! Если бы это было действительно так! Но, увы, со мной спорят. Да еще с какой страстью! Напористо, крикливо…

— Злобно?..

— Вот-вот! Злобно. Вопрос согласия и несогласия — вообще один из самых неразрешимых. Возможно, его решит век тридцатый, но уж никак не наш с вами.

— Видимо, надо покаяться. Так сказать, для душевного равновесия. Я ведь тоже кое-кого из вас называл психами. Честное благородное! К счастью, все в прошлом… Скажите, вы занимаетесь еще чем-нибудь помимо ваших аномалий?

— Конечно! На что бы я покупал хлебушек с молоком? Имею диплом, работаю инженером по турбинам. Так сказать, ближайший друг резинки и карандаша. А все это, — Сан-Саныч обвел руками бедно обставленный кабинетик, — можно сказать, хобби. В свободное от работы время.

— Насколько я понял, сбор и обработка информации — основное занятие центра?

— Пока да, — Сан-Саныч сокрушенно причмокнул губами. — Хотя и об этом можно говорить с большой натяжкой. Серьезный анализ — это, как минимум, средний компьютер. Наши файлы содержатся в обычных амбарных книгах, а анализ проходит преимущественно у кого-нибудь на кухоньке или прямо здесь.

— Кроме вас в городе есть еще подобные организации?

— Сколько угодно! Уфологи, спириты, просто верующие и наконец сатанисты.

— Сатанисты? Это что, производное от сатаны?

— Совершенно верно. Странно, что вы ничего о них не слышали.

— А почему я должен был о них слышать?

— Епархия-то ваша. Хулиганы от религии — так их можно назвать. Серьезного там мало, но внешний этикет соблюдается. Я имею в виду черную кабалистику, перевернутые распятия, чтение разного рода гримуаров, священных писаний, переписанных наоборот. Не поняли?.. Ну, скажем, ваше имя Саша, — в дьявольском изречении оно бы звучало как Ашас. Детская вроде игра, но скольким умудренным людям взбаламутила головы. Володя — Ядолов, Олег — Гело и так далее. Ябор, Лиахим, Илатан…

— Довольно зловеще получается. Ядолов…

— На этом и строится смысл перевертышей. Коли человек двулик, то ему положено и два имени. Одно дает Бог, второе Сатана. А дальше начинается борьба — кто кого.

— И чем же занимаются ваши сатанисты?

— Ну, во-первых, они вовсе не мои, а во-вторых, в занятиях черных поклонников мало интересного. Во всяком случае для меня.

— Вы считаете, что они играют?

— Не то что играют, но… Скорее, тут можно говорить, о театрализованной мистификации. В каждом из нас живет нереализованный артист, а черная красота тоже по своему красива. Вспомните нацистские парады и огненную символику — разве все это не завораживало? Демонстрация мышц в устрашающем ритме. Языки костра и рокот барабана…

— Пляска под бубен?

— Что-то вроде этого. Впрочем, здесь не только театр. Есть, знаете ли, такие чудаки, которые неравнодушны и к страху. Это ведь тоже чувство из острых. И достаточно сильное. Кому-то оно приносит боль, а кому-то радость. Запугать себя и других — для многих вершина наслаждения. Бойся силы, тобою созданной!

— Я вижу, вы относитесь к ним с небрежением.

— Ни в коем случае. Просто это не моя специфика. Моей она станет, если среди сатанистов объявится энергетически опасная личность. Вот тогда дело примет серьезный оборот.

— А если оно уже стало таковым?

— Сомневаюсь. Всей нашей клиентуре мы ведем строгий учет.

— Разве они не соблюдают конспирацию?

— По крайней мере от нас они не очень таятся. Во-первых, знают наше лояльное отношение ко всякого рода мистификациям, во-вторых, конспирация им бы не помогла. Я уже упоминал: в нашем штате порядка двух десятков экстрасенсов первой и второй категории. Они с легкостью выявляют энергетических чужаков. Время от времени кто-нибудь из них посещает заседания сатанистов. Если бы чужаки там появились, мы бы узнали об этом первыми.

— Завидую вашей уверенности. Вы знаете все обо всех?

— Отнюдь, — пухлые ручки Сан-Саныча протестующе трепыхнулись. Напротив, вполне допускаю, что большая часть сведений ускользает от нашего внимания. И все-таки общую картину мы видим. Сатанисты — это пустяк, уверяю вас! Куда страшнее вампиры! Треть всех энергетически одаренных людей — самые настоящие вурдалаки. Они высасывают из окружающих жизненную силу и зачастую сами даже не подозревают об этом. Знаете ли, тяжелые книги, пьесы, телепередачи… Самое чудовищное, что некоторые из таких людей пробуют лечить. То есть, вероятно, они и впрямь не знают о негативном качестве своих способностей, а публика, ощущая нечто, с покорностью опускает головы. Вот такого рода кудесников мы пытаемся выявлять. Тяжеловато, но в конце концов они идут с нами на переговоры. А далее — регистрация, всевозможные измерения, изучение.

— Значит, вы все же проводите какие-то опыты? Интересно…

— Опытами это, пожалуй не назовешь. Сами видите какая у нас аппаратура. Да и не в ней дело!.. Американцы вооружены во сто крат сильнее, а толку никакого. Телепатия, телекинез и все прочее — для них такая же загадка, как и для нас. — Сан-Саныч улыбнулся. — Вы знаете каким образом мы изгоняем недобрых домовых? Приглашаем знакомого священника из церкви и одалживаем с десяток икон. И знаете, частенько помогает.

— Забавно.

— Вот именно — забавно. А ведь это свое земное! На космос мы даже не замахиваемся. Разве что поглядываем за НЛО, да коллекционируем необъяснимые фотографии.

Выложив на стол локти, Александр задумчиво посмотрел на сидящего перед ним человека.

— Хорошо, Сан-Саныч, не буду ходить вокруг да около. Я пришел к вам за консультацией.

Лицо председателя центра аномальных явлений продолжало излучать доброжелательное спокойствие.

— Скажу сразу, я не знаю о чем идет речь. О сатанизме, о вампирах или гастролерах-экстрасенсах. Суть в том, что они перешли все дозволенные границы и возникла непосредственная угроза жизни людей. Словом, вы меня понимаете… По долгу службы я вынужден вмешаться, но область эта такая, что… В общем мы нуждаемся в помощи, и главный мой вопрос таков: чем с НИМИ можно бороться?

Сан-Саныч вновь причмокнул губами. Высокий лоб его покрыли бороздки озабоченности.

— Если бы вы объяснили подробнее, с кем имеете дело…

— Я уже сказал: не знаю. Здесь намешено столько всего, что я просто затрудняюсь описать их возможности. Но скорее всего они могут очень и очень многое: убивать, становиться невидимыми, влиять на время и пространство.

Сан-Саныч ласково улыбнулся и успокаивающе положил свою кисть поверх руки следователя.

— Как вы уже поняли, к числу непробиваемых скептиков я не отношусь, промурлыкал он. — За свою жизнь я повидал немало сильных энергетиков. Кто-то из них читал мысли и передвигал коробки, кто-то умел останавливать часы и вызывать головную боль. Однако, все это укладывалось в некоторые рамки, было, так сказать, в общем и целом обозримо, и то, о чем вы тут говорите, представляется мне абсолютно невозможным. Даже появись такой силы энергетик в городе, мои экстрасенсы давно бы его учуяли. Живые существа не способны капсулировать энергию. Они излучают ее, как радиоактивные металлы.

— Увы, на этот раз ваши экстрасенсы дали маху. Случай, о котором я вам толкую, выпадает из общего ряда. Это не местный полтергейст и не два-три сбрендивших иллюзиониста. Тут нечто более значимое. Думаю, вам следует быть в курсе: несколько человек уже погибло, кое-кто пропал без вести. Причем обстоятельства случившегося явно указывают на то, что обычной уголовщиной здесь не пахнет. Не пахнет и гипнозом. А потому повторяю вопрос. Допустите существование загадочных сил. Добавлю — сил враждебных человеку. И попытайтесь ответить: можно ли с НИМИ реально бороться? Скажу сразу, стрелковое оружие себя не оправдывает. Иных же средств в нашем арсенале попросту не имеется. Но как насчет вашего?

На секунду-другую Сан-Саныч склонил лобастую голову, словно бычок, намеревающийся ринуться в атаку.

— Переговоры, — с медлительной напевностью произнес он. — Самый разумный из существующих вариантов. Зачем сразу стрелять? Попытайтесь вступить с оппонентами в дружелюбный контакт.

— Увы, они в этом просто не нуждаются. По-моему, все и началось как раз с того, что некто возжелал переговорить с ними по душам.

— И этот некто жестоко пострадал, — тихо закончил Сан-Саныч.

— Верно. А затем последовали другие жертвы, хотя, надо признать, действия наших противников совершенно непредсказуемы. Иногда это смертельный исход, иногда — легкое предупреждение.

— Интересно, каким образом они предупреждают? Галлюцинации, болевые ощущения, сны?

— Сны? — Александра передернуло. Он вспомнил о ночном видении, о растаявшей Регине-Снегурочке, о том, как трещал и разваливался под ногами пол. Волнение собеседника не ускользнуло от внимания Сан-Саныча.

— Значит, что-то было и у вас?

Качнув головой, Александр пригладил на затылке волосы.

— Я не совсем уверен, но… кое-что мне действительно сегодня снилось.

Поднявшись, он прошел по комнате взад-вперед, некстати подумал, что точно так же делает Митрофанушка. В минуты душевного трепета и озноба. Александр раздраженно похрустел пальцами. Настроение испортилось. Собственно говоря, оно и раньше было не ахти каким, но сейчас ко всему прочему добавилось скверное ощущение обреченности.

— Пожалуй, я зря впутываю вас в эту историю, — пробормотал он.

— Отчего же? Меня она успела заинтересовать. Хотя я не знаю подробностей…

— Вы их и не узнаете, — следователь остро взглянул на Сан-Саныча.

— Значит, помощь вам уже не нужна?

Александр прикусил губу.

— Наверное, об одной малости я все-таки вас попрошу.

— Смелее, товарищ следователь!

— Хорошо… — Александр колебался недолго. — Вы рассказывали, что в вашем штате имеются довольно сильные экстрасенсы. Это в самом деле так?

— Можете мне верить, — Сан-Саныч развел руками. — Вы хотите подбросить им какую-нибудь задачку?

— Да. Не очень сложную. Попросите кого-нибудь из ваших ребят прогуляться вокруг гостиницы «Центральная». Возможно, этого окажется достаточно. Заходить внутрь не рекомендую. Да и снаружи пусть проявляют максимальную осторожность. И никакой ответной агрессии, потому что… Александр споткнулся. — Словом, как только что-нибудь выяснится, немедленно свяжитесь со мной. Буду благодарен даже за самую малость.

Милый и уютный председатель центра аномальных явлений проводил его до двери. На пороге они долго трясли друг другу руки. Искренность для Сан-Саныча являлась естественной вещью, и, может быть, потому следователю особенно тяжело было глядеть в его добрые, часто мигающие глаза. Людей вроде Сан-Саныча грешно звать на драку. А он взял и позвал…

11

Из дневника Льва Антоновича Борейко

29-й день.

Подумать только! Еще сутки, и за плечами — месяц одиночества! Я уже давно с бородой и усами. Похожу на купца николаевских времен. Где ни появлюсь, начинаю петь. Дважды в неделю посещаю баню. Пища… О ней, пожалуй, не стоит. В этом смысле обеспечен на долгие-долгие десятилетия. Открыл удивительное свойство — здесь ничто не портится. Хлеб не сохнет, мясо не тухнет, молоко не скисает. Порчусь, если можно так выразиться, только я сам. Для всего прочего — времени в этом городе не существует.

По-прежнему брожу по квартирам. Стал специалистом не только по замкам, но и по альпинистских кульбитам. Обзавелся соответствующим снаряжением. Временами прихожу в ужас от той легкости, с коей овладеваю профессией домушника. Замки, двери из стали — все ни к чему, если имеются балконы и окна. Даже жутко становится, до чего все мы беззащитны. Впрочем, почему мы? О множественных местоимениях следует забыть. Забыть и покрепче. В этом городе, в этом времени и под этим солнцем я вынужден прозябать в полном одиночестве!

Один… Гулкая мысль. Какая-то абстрактная и немая. Может, оттого и не могу избавиться от своих игр с псевдопартнерами. Стреляю в собственную тень, записываю на магнитофоны отрывистые монологи и сам с собой спорю. Иногда пытаюсь достать из самоходного орудия здание химкомбината. Оно за рекой, почти у горизонта. Дымливый крематорий, который всегда вызывал у меня раздражение. Что-то там иногда вспыхивает и горит, значит попадаю.

Да! Еще одно событие! Потихоньку пробую писать стихи. Как-то так получилось само собой. Сначала только пел, а затем перешел на декламацию. Чудно! Раньше я стихи называл рифмовочками, а теперь не только читаю, но и пишу. Завел для них особую тетрадь, толстую, с коленкоровым переплетом. Началось же все с того, что набрел в одной запущенной квартирке на библиотечку поэзии. Сперва, понятно, и смотреть не стал, но скука — вещь когтистая. Полистал, полистал и втянулся. В точности, как с Робинзоном и его приключениями. Должно быть, литература — вирус зубастый. Стоит только пообщаться — и порядок! — болезнь гарантирована. Сначала, разумеется, взялся за Есенина, Лебедева-Кумача. Там ведь песни голимые. И узнаваемо все. Ну а после пошло-поехало: Цветаева, Визбор, Пастернак, Ахматова, Евтушенко… Самое смешное, что каждый третий стих — про одиночество. То есть про меня. Так что, дорогие мои ребятушки, даже и не передать, как зацепила ссыльного майора вся эта стихотворщина. И сны пошли необычные, про поэзию. Вроде как сочиняю что-то и сам себе умиляюсь. То есть плывет, значит, мимо меня шрифт — строка за строкой, а голос за кадром читает вслух. И, черт возьми, отлично понимаю, что автор не кто иной, как я сам! Слушаю и восхищаюсь. Такой складный и ровный стих идет. Хоть смейся, хоть плачь… Раньше-то сны у меня забывались, а тут иначе стало получаться. Вчера вот спросонья успел-таки выцепить четверостишье. Поднатужившись, вытянул и еще парочку. Тут же и переписал набело. Первые свои стихи!..

С того самого утра сознание и дрогнуло. Стала потеть голова, а на карандаши набрасываюсь, как заправский бобр. Заодно и ногтям достается. Крючусь за столом, пока спина позволяет, а потом лежу перечитываю. Кто его знает, хорошо это или плохо. Но ведь пишется! Само пишется! Разумеется, с размером и прочими премудростями — полный пас, но чувство вроде бы есть. Или нет?.. Дать бы прочесть Димке Губину или Сашке. Они о таких вещах любили потрепаться. Пушкина там, то-се… Может, что путное и присоветовали.

Самое удачное решил выписывать в дневник. Так сказать, на всякий случай. Две тетради все-таки надежнее. Тем более, что речь идет уже о настоящих стихах. То есть, я таковыми их еще не считаю, но если я ошибаюсь? Если по своей отсталости я знать не знаю собственного таланта? Есенин-то тоже был самородком и приехал из тьмутаракани… В общем записываю.

Все то, что возле, — чепуха,

Во всяком случае пока,

А завтра буду гопака

Бить каблуками.

Сойду, наверное, с ума,

Моя судьба — моя тюрьма,

И пакостная Колыма

Не испугает.

Кладут у стенки дураков

И простаков. Я не таков.

Но в этом городе — оков,

Увы, не нужно.

Засилье бесконечных стен

И лабиринт из улиц-вен,

Он плох уже лишь только тем,

Что в нем есть я!

Перечитал и покраснел. По-моему, наши болтуны, то бишь, Саня с Димкой, подняли бы меня на смех. Может, заменить восклицательный знак в конце на многоточие? Или вообще от знаков препинания отказаться?.. Подумаю на досуге.

33-й день.

Все вчерашние сутки жутко болела голова. Наглотался каких-то таблеток, запив коньяком, пытался уснуть. Состояние такое, что не пожелаешь и врагу. Уснуть так и не уснул. Должно быть, таблетки оказались левыми. Стало только хуже. Заговаривался, крушил мебель. Выйдя на балкон, высадил по заводской трубе несколько магазинов. Всерьез хотел развалить ее к дьяволу, перерезать очередями пополам. Разумеется, ничего не вышло. Эта кирпичная дурында торчит и по сию пору…

Что-то происходило еще, но всего не упомнить. В памяти провал за провалом. Вероятно, от тех идиотских таблеток. Кажется, впервые молился. То есть, не то чтобы молился, но обращался к кому-то там, на небесах. Орал в мегафон всякую несусветицу и снова стрелял по химкомбинату.

Успокоился только к вечеру. И опять пробовал сочинять, но выходила одна нецензурщина. Посжигал все к едреной матери. Как Гоголь. Одна-единственная вещица и уцелела. Сегодня попалась на глаза, и заскребли на душе кошки — жаль стало выбрасывать. Нецензурщину, разумеется, ликвидировал. Записал в дневник. Как бы для истории.

Плевать на то, чего не вижу,

Грущу о том, чего уж нет,

И, к зеркалу шагая ближе,

Все чаще целю пистолет.

Смешать бы в дым все эти краски!

Стереть с лица лицо Земли!

И, может быть, исчезнут маски?

Внемли мне, Господи, внемли!

Ну подтолкни ж плечом планету,

Пусть дрогнет время, побежит,

А тварь Курляндскую к ответу!

Пускай поплачет, повизжит!

За что страдание страдавшим?

А хворь убогим и больным?

Знать, сотворил ты нас, поддавши,

Из боли, грязи и войны…

На этот раз не забыл поставить в конце многоточие. Довольно мудрый знак. Как щит прикрывает глупость. Все равно как в жизни изображать глубокомыслие и помалкивать. Тот же самый эффект. Лощенная и напомаженная пустота, олигофрен в очках и со скрипкой. В общем… Наверное, не стоит злоупотреблять этим знаком. Всего не прикрыть.

И еще кое-что. Событие, каким не хвастают. В одном из своих провалов забрел в ванную и полоснул бритвой по венам. Наотмашь, жестом отчаявшегося художника. Абсолютно ничего не соображал, однако, брызнуло таким алым, таким живым, что вмиг очухался и перепугался. Скрутил на плече жгут, а кисть обмотал тряпьем. Долгих полчаса баюкал руку, с напряжением ожидая, что вот-вот истеку кровью. Понял, что умирать не хочу. Это уж в крайнем случае, когда станет совсем невмоготу. А мой случай, по-видимому, совсем не крайний. Можно еще терпеть и надеяться. Да и что, в сущности, терпеть? Холод, издевательства, каторжный труд? Ничего ж этого нет! Тогда по какому поводу весь этот стон? Чего ради мы создаем внутри себя маленькие бухенвальды? Мы! Члены недоношенного человечества! Тоскующего, брюзжащего, ненасытного. Стыдно, товарищ майор! Крайне стыдно! И никогда впредь не делайте подобных глупостей. Вы меня поняли? Никогда!

12

Если можно городской мирок вообразить в виде огромного яблока, то слухи — это вечно живые юркие черви. И попробуйте совершить такой подвиг не узнать того, о чем осведомлены все — от соседей по подъезду до случайных попутчиков в троллейбусе.

Еще не добравшись до места работы, Александр оказался посвящен во все последние новости города.

Снова подскочили цены на мебель и ковры. Уже третий раз за последние полгода. В связи с аварией на молочной фабрике в магазинах предлагают один кефир. И наконец, что было солью и сутью всех бесед, в городе хоронили Лесника. Об этом говорили полушепотом, с оглядкой на близстоящих. Говорили по-разному — кто с невольным восторгом, кто с подчеркнутой брезгливостью. Лесника, как всякого мафиозо, хоронили помпезно, хотя и без музыки. Стандартные оркестры мафия презирала, предпочитая скорбную тишину. В это утро в Уткинске были раскуплены все цветы. Нежным растениям суждено было устлать дорогу до кладбища. Везли Лесника не в автобусе, а в специальном правительственном катафалке. Трудно угадать кто расстарался и распорядился, но сопровождала колонну конная милиция. Об этом рассказывали с особым жаром. Прорва машин-иномарок, влившихся в похоронный кортеж, удивляла значительно меньше. А более всего толковали, конечно, о «халявских» поминках, проводимых под открытым небом, на которые зазывались все знакомые и незнакомые. На столах, расставленных во дворе, в изобилии царствовала «Смирновская», вместо закуски предлагались болгарские маринады и голландская ветчина… От всех этих шепотков у Александра немедленно закружилась голова. Он вышел из транспорта на остановку раньше и дошагал до родного отделения на своих двоих.

План мероприятий созрел у него еще утром. Но, увы, удача ему не сопутствовала. План дал первую трещину тотчас по прибытии, ибо начинать следовало с ближайших коллег, но именно самых ближайших на месте не оказалось. Ни Димки Губина, ни Борейко. Поразмыслив, следователь решил обождать. Коротая время, налил в стакан кипятка, не найдя заварки с сахаром, бросил на дно желтовато-стеклянный камешек барбариса. В одном из ящиков стола обнаружился пакет с сухарями. Мышей в отделе, по счастью, еще не водилось. Наблюдая за углубленно работающим Казаренком, Александр покормил аквариумных рыбок. Чешуйчатая голытьба была рада и простым крошкам. После исчезновения главного кормильца — майора Борейко за ними практически не ухаживали. Но как все сущее на земле они нуждались в заботе и ласке.

Тихо потрескивал и пузырил леденец, мутная глубь стакана окрашивалась в лимонно-болотный цвет. Расположившись в углу, практикант Антоша доводил до сведения забежавшего однокурсника информацию о масштабах проводимых похорон. Александр досадливо крякнул. Похоже, его намеревались потчевать одним и тем же блюдом. «Смирновская», катафалк, конное сопровождение… Это начинало уже надоедать, хотя он вынужден был признать, что Мамонт действительно постарался на славу. Дела, территории, доходные заведения переходили в его руки, и подобный жест он вполне мог себе позволить. Только вот каково придется нынешнему обывателю? Как известно, смена власти — явление удручающее. В данной печальной конкретике она и вовсе не радовала. Сделав попытку не думать больше о Леснике и его преемнике, Александр вызвал в памяти видение Ленинграда. Стиснутые камнем каналы, вертлявые улочки, мостовые, бесчисленные изваяния львов и коней, стерегущих покой петербуржцев. Или ленинградцев?.. Он вздохнул. К черту! На этот раз не приносили успокоения и картины родного города. Жутковатые происшествия Уткинска заслонили все…

Не теряя даром времени, он придвинул к себе телефон и, сверившись с записной книжкой, набрал шестизначный номер. Однако серия коротеньких диалогов с собратьями по оружию из других городов удовлетворения ему не принесла. Ничего не дал разговор и с главным архитектором города. Все осторожничали, испуганными осьминожками выпуская чернильные облака и спеша скрыться за мутной вязью слов.

— Тьфу на вас всех!.. — Александр устало положил трубку. Протянул руку к стакану и залпом осушил его. Вновь налил кипятка, бросил липкий леденцовый камешек.

— Уф! Всем присутствующим пламенный комсомольский! Ого! Уже и чай пьем?..

— Долгонько гуляете! — Казаренок приподнял лобастую голову, осуждающе оглядел отпыхивающегося Дмитрия.

— А кто сказал, что гуляем? Самым законным образом патрулировали по улицам. Все ж таки событие не рядовое. Вон — Санек знает. Между прочим, патрулировали не в одиночестве. Знаете с кем?

— С девочками из барачного поселка.

— Фи! До чего нелепое предположение!..

— Ладно, не тяни душу, выкладывай.

Дмитрий все-таки выжидал томительную паузу, снисходительно оглядел сослуживцев.

— Так вот, мсье Казаренок! Патрулировали мы с ополченцами Мамонта. Можно сказать, рука об руку. Мы с резиновыми дубинками, — они с обрезами и наганами. Разумеется, в карманах и под полой, но видно же… Вот так, господа хорошие! Сегодняшний день объявлен днем моратория на преступления. Кто осмелится и нарушит, тому крышка. То же будет и на девятый день, и на сороковины.

— Во дают! — глазки у Антоши восхищенно сияли. — Таким вот макаром нас и умоют всех!

— Верно, умоют. Еще парочка подобных выкидонов, и Мамонт станет первым корешем мирного населения. А в нашу сторону будут множественно поплевывать.

— Отпуская при этом грязные словечки, — добавил Дмитрий.

Антоша с сокурсником несолидно захихикали.

— Дмитрий, — позвал Александр. — Будьте добры, сударь, приблизьтесь.

— С нашим для вас удовольствием, мсье, — разболтанной походкой всеобщего любимчика Губин подошел к столу. По-хозяйски, потрогал стакан, проверяя температуру, цапнул из пакета сухарь. — Не люблю, когда горячо. Придется всухомятку.

— Есть дело, Дмитрий, — внушительно произнес Александр, — и есть риск. Ищу подельников.

— А что по этому делу мыслит Митрофанушка?

— Митрофанушке лучше держаться от этого дела подальше.

— Ясно, не дорос еще, — Дмитрий с важностью кивнул. Сухарь хрупнул в его крепких зубах. Глянув на шкодливое лицо приятеля, Александр подумал, что перевести разговор в серьезное русло будет не просто.

— Вот что, Дмитрий… — он недоговорил. В кабинет ворвался разгоряченный Ростислав Чилин.

— Вы в курсе, что половина оперативников всего города провожает Лесника в последний путь?

Александр чертыхнулся. Нервно потянул к себе стакан и хлебнул. Горло обожгло огнем, чуть позже запылал желудок. Пока он отпыхивался, Дмитрий сурово выговаривал Чилину.

— В курсе, осведомлены, знаем. И нечего подымать волну. Видишь, человек чуть не захлебнулся. Я сам только что с похорон, а Казаренок постоянный слушатель «Би-Би-Си», так что вы, сударь, как всегда, опоздали.

— Кто же знал, что вы такие грамотные!

— А разве страна не должна знать своих героев?

— Она знает, Дим-Димыч, не сомневайся. И Митрофанушка, кстати, тоже.

— Причем здесь Митрофанушка?

— А притом: о Борейко до сих пор ни слуху, ни духу.

— Ну и?..

— Что «ну и»? Разве герои не обязаны работать по-стахановски?

— Ты намекаешь, что все дела Борейко спихнут на меня?

— Я почти уверен в этом, — Челентано хмыкнул. — Сашок, как шепчут по углам, до сих пор якшается с мафией, Казаренка отрывать от дел безнравственно, а ты…

— А он временно поступает в мое распоряжение, — вмешался Александр. Ситуация такова, что мне требуются помощники. И возможно, одного даже будет мало.

— Сожалею, сэр, но… — Дмитрий шутливо развел руками. Чилин выглядел раздосадованным.

— Сашок, никто не ценит тебя так, как я, но пойми, Лесника уже нет, Митрофанушка не даст санкций, а без них…

— Можешь не беспокоиться, он их даст и не пикнет.

— Даже так? Гмм… — Челентано в раздумье подергал себя за нос. — Но надеюсь, вы обойдетесь без меня? Как-никак человек я семейный, без пяти минут дед и с положением.

— С положением или в положении? — Губин повертел рукой возле уха. Извините, не расслышал.

Практикант Антоша гыгыкнул из своего угла. Челентано одарил его свирепым взглядом.

— Здесь, конечно, не костел, молодой человек, но тем не менее я попросил бы вас…

— Остыньте, уважаемый. Он не нарочно, — Дмитрий благожелательно кивнул Александру. — Так что там у вас, дружище? Какой-нибудь кот в мешке? Похожий на тигра, но рычащий как мышь?..

— Прервись, — Александр нервно взялся за стакан, но, вспомнив свой печальный опыт, отодвинул его подальше. — То, что я расскажу, коснется, пожалуй, всех так как речь пойдет о Леснике и его противниках…

В висках неприятно кольнуло. Кабинет поплыл перед глазами, фигуры людей расплющились, поползли вкривь и вкось совсем как в кривом зеркале. Секундой позже все снова восстановилось, и только под левой грудиной вздрагивало и трепетало напоминая о пережитом.

Однако!.. Александр с трудом перевел дыхание. Раньше с ним такого не случалось. Видимо, ныряние в фонтаны и сражения с призраками бесследно не проходят… Дмитрий тем временем присел на краешек стола и изящным движением вынул из кармана золоченый портсигар. Небрежно покрутил в пальцах и спрятал обратно. Портсигар был действительно представительный, и Губин не упускал случая продемонстрировать его лишний раз друзьям и знакомым.

— Вчера показал эту штучку одному знатоку. Как бы, между прочим. Так он чуть было в карман ко мне не нырнул. Упросил дать рассмотреть, а в конце концов поклялся, что это самый натуральный Фаберже. Не более и не менее.

Челентано язвительно фыркнул, а Казаренок, не выдержав, пробормотал:

— Надеюсь, твой знаток хорошо рассмотрел, что там у тебя внутри?

— Он не открывал портсигара.

— Ага! Значит, «беломором» вы его не угостили!

— Мелко плаваете, — Дмитрий усмехнулся. — Хотите сказать, что Фаберже и «Беломорканал» несовместимы?

— Упаси боже!.. Несовместимы молоко с сосисками и женитьба с поносом. А чудный портсигар с чудными папиросами стыкуются, как ни что другое!

— Шутит, — Дмитрий снисходительно кивнул в сторону Чилина. Неогегельянец вумный…

— Но-но! Без выражений!

— А я и похлеще могу. Желаешь?

— Давай, попробуй. Тут тебе не нирвана какая-нибудь, живо выставим!

— Вот она демократия в действии, — Дмитрий склонился над Александром. — Эй, Сашок! Почему такое уксусное лицо? Комара проглотили?

Александр и впрямь сидел стиснув зубы. Ощущение нахлынувшей нереальности не покидало его. Он не знал, в чем дело, но что-то здесь явно было не так. Все эти смешки, разговоры ни о чем… И потом! Он предложил им серьезную беседу! И что произошло? Его с полным спокойствием проигнорировали.

— Дмитрий! — следователь собрался с духом. — Я хотел поговорить с тобой о Леснике.

— О Леснике? Что ж, давай… — разом поскучнев, Губин по-детски заболтал ногой, бессмысленно следя за мелькающей туфлей. От внимания Александра не укрылось и то, что Радислав Чилин, зевая, направился к своему столу. Их абсолютно не интересовало то, о чем он собирался им сообщить! Александр медленно трезвел.

— Дело в том, что я знаю, кто прикончил Лесника. Знаю, кто обосновался в гостинице «Центральная», и догадываюсь, что случится в дальнейшем, если мы не вмешаемся.

Он внимательно наблюдал за коллегами. Ничто не изменилось. Казаренок писал, Чилин продолжал зевать. В руках Дмитрия снова возник знаменитый портсигар. Золоченная крышка с треском подскочила, розовые граненные камушки блеснули каплями крови и погасли. Как ни в чем ни бывало приятель раскуривал «беломорину».

— Действительно знаешь?

— Знаю.

Дмитрий окутался дымом, прищурившись, помахал ладонью перед лицом. Что ж, молодец, коли знаешь.

— Дело набирает обороты. Возможно, придется подключить ребят из госбезопасности.

— Не надо, Сашок, — Дмитрий задумчиво разглядывал кончик папиросы. Можешь, конечно, обижаться на нас, но в подобные игры мы не играем. Мафия, Минитмены, Коза-Ностра — ну их всех к дьяволу! Митрофанушка свалял дурака, когда отпустил тебя к Леснику. Но ведь у тебя своя голова на плечах. Зачем ты лезешь в это болото? Хочешь чтоб засосало?

Казаренок усерднее прежнего зашелестел бумагами, Антоша за спиной Александра возобновил спор с приятелем.

— Ты предлагаешь забыть обо всем?

— Не я, а мы, — Дмитрий холодно улыбнулся. — МЫ предлагаем тебе забыть обо всем. Лесника нет — стало быть, нет и главного заказчика. Занимайся своими исчезновениями и не суйся в постороннее.

— Значит, будем праздновать труса?

— Худой мир лучше доброй ссоры, а праздник — это всегда праздник…

— Прислушайся, Сашок. Тебе дело говорят, — это подал голос зевающий Чилин.

— Он прав, — Дмитрий энергично закивал. — Эй, Сашок! Ты куда?

— Пойду, подышу воздухом, — Александр вяло мотнул головой. — А заодно над словами вашими подумаю.

— Подумай, подумай!.. Думать никогда не помешает.

Выйдя на лестницу, Александр прислонился к перилам. Силы куда-то ушли. Казалось, вот-вот явится болезненное озарение, а с ним начнутся и основные муки. Ступив на отполированный лед, логика барахталась неуклюжим зверем, мысли бурлили, как пестрое варево в кастрюльке. Они были нужны, они были ни при чем. Тень неразгаданного накрыла всех разом, спеленав его по рукам и ногам. Челентано, Казаренок, Антоша… Что могло с ними произойти? Каким вообще образом ЭТО происходит?..

Чувствуя, как гулко колотится сердце, Александр двинулся назад. Перед дверью чуть задержался. Ему вдруг почудилось, что ручка расположена с непривычной стороны — не слева, а справа. Или так было всегда?.. Он потянул дверь на себя, осторожно заглянул в комнату. Вот оно! Самое страшное! Лица, в которые не хочется смотреть. Они словно ждали его. Все разом заморожено обернулись в его сторону. Александр встретился с глазами Дмитрия.

— Может быть, хватит, Сашок? Это ведь не игра, и ты прекрасно знаешь, что мы не актеры.

— Знаю… — голос казался хриплым каким-то чужим. Александр чувствовал, что лицо и тело начинают гореть, словно по ним прогулялась крапива. Устремленные со всех сторон взгляды излучали жгучую энергию. Нечто болезненное вторгалось в мозг, шарило гибкими пальцами меж полушарий. Он был абсолютно гол, и жадные руки ощупывали сантиметр за сантиметром. Не в силах терпеть долее, Александр отпрянул назад и хлопнул дверью. И тут же увидел еще одну. Чудовищным образом двери раздвоились, расположившись друг против друга. А вместо одной лестницы теперь появилось сразу две.

— Что с тобой, Сашок?

Кто-то тронул его за локоть, и Александр стремительно развернулся. Словно сработала стальная пружина. Он готов был ударить окликнувшего его, броситься бежать, просто поднять крик. Глядя на приятеля, Дмитрий Губин удивленно хлопал глазами.

— А… Это ты.

— Кто же еще? Конечно, я!.. Там тебя Митрофанушка обыскался, да и я, признаться, тоже. Куда ты провалился? Сидел, сидел рядом, а потом исчез.

— Чего хочет Митрофанушка? — Александр пытался справиться с волнением.

Дмитрий пожал плечами.

— Наверное, интересуется подробностями смерти Лесника, но… Ты уверен, что все в порядке? У тебя вон и руки дрожат.

— Да нет, это я так… — Александр сцепил пальцы в замок. — Должно быть, перебрал вчера малость.

— Поминки? Понимаю, — Дмитрий шагнул к одной из дверей. — Так ты заходишь?

— Немного погодя, Дим…

— Ага, — Дмитрий озадаченно взглянул на дверь номер два.

— Ты что-то там видишь? — с надеждой спросил Александр.

— Еще бы. Огромное пятно. Вчера его еще не было.

— Пятно и больше ничего?

— Да вроде нет. А что я должен увидеть?

Волосы на голове у Александра шевельнулись. Дверь, которую он лицезрел, а Дмитрий нет, на глазах бледнела, все более сливаясь со стеной. Секунда-другая, и ее просто не стало.

— Вот так фокус! — приятель чертыхнулся. — Наверное, блики, да? Или… Что это было, Сашок?

— Во всяком случае не блики, — оторвавшись от перил, Александр почти втолкнул Дмитрия в кабинет.

— В чем дело? Может, ты объяснишь?

— Сейчас узнаешь, — Александр прикрыл за собой дверь. Окинув помещение взором, облегченно вздохнул. Вопрошающий взгляд Казаренка, недоумение на лице Челентано — все было живым и привычным. — У меня есть, что рассказать вам…

Дверь за спиной зловеще скрипнула.

— Вы в этом уверены, капитан? Казаренок я же просил вас!..

— Товарищ полковник, — щеки канцеляриста слегка покраснели. — Он появился только что. Прямо перед вами. Поэтому передать приглашение…

— Ничего. Главное, что он здесь, — в голосе Митрофанушки появились скрежещущие нотки. Челентано сочувствующе прикашлянул, скосил глаза на Александра.

— Занимайтесь своими делами, — объявил Митрофан Антонович. — А капитана Дыбина прошу зайти ко мне.

Стоило ему выйти, как, подчиняясь мутной догадке, Александр рванул за ним.

Он не ошибся. Коридор был пуст, и снова от площадки спускались две абсолютно одинаковых лестницы. Каменной походкой Митрофан Антонович входил в кабинет, которого не было и не могло быть. Галлюцинации продолжались. Вопреки всем законам природы происходило невероятное — и это невероятное тянуло к нему свои щупальца, затягивая в осьминожьи объятия. В следующее мгновение случилось еще более страшное. Пространство сложилось пополам, и Александр неустойчиво покачнулся.

Он стоял на границе двух комнат. С зеркальной точностью одна повторяла другую, и люди, работающие слева, сказочным образом обзавелись братьями-близнецами справа. Коридор с лестницей исчез и пропал, провалился в тартарары. Кабинет вывернулся наизнанку, сумев вывернуть и продублировать образы живого и неживого. В единственном числе оставался замерший на пороге человек… — сам Александр Евгеньевич. Движением ошарашенного ребенка он поворачивал голову справа налево, пытаясь отличить правду от вымысла. Впрочем, это было бесполезно. Фантомы, представшие перед ним, ничем не отличались от настоящих людей. Он действительно глядел в зеркало, огромное, лишенное непроходимой черты. Предметы, отраженные в нем, можно было потрогать, положить в карман, уничтожить, растоптав каблуками. Два крохотных кусочка мироздания в равной степени претендовали на истинность. Угадать, какое из них исчезнет, а какое останется, представлялось совершенно невозможным.

В панике Александр ухватился за косяк, и в эту секунду сходство картин разрушилось. В поведении людей справа что-то изменилось, в движение вторгся знакомый ритм замороженности. Манекен, игравший роль Димы Губина, медленно скрестил на груди руки.

— Вы отчаянный человек, Александр Евгеньевич, однако в данном случае совершаете ошибку. Зарубите себе на носу: МЫ никому ничего не объясняем. МЫ только предупреждаем. И ваша задача — принять предостережение, сделав соответствующие выводы.

— Оргвыводы, — поправил с места Казаренок.

Александр посмотрел на коллег слева, но те по-прежнему не выказывали ни малейших признаков беспокойства.

— Они… Они не видят нас? — пролепетал он.

— Вас действительно это интересует? — лже-Челентано зловеще улыбнулся. — На вашем месте я подумал бы о другом.

— Ну зачем же так? — лже-Дмитрий снисходительно качнул головой. Если ЧЕЛОВЕКА интересует феномен пространственной кривизны, можно в конце концов удовлетворить его любопытство. Так вот, они действительно не видят и не слышат нас.

— До тех пор, пока мы этого не захотим, — с усмешкой добавил лже-Казаренок. Практикант Антоша и его приятель с готовностью захихикали.

— Кто вы такие? — выдавил из себя Александр. — Что вам от меня нужно?

— Я ведь предупреждал! Начнутся волнения, обмороки, вопросы… Кто будет отвечать на эти идиотские вопросы? Вы, Бином, или, может, вы, Зиновий? Ей-богу, Панкратило прав! С ними следует поступать жестче, а все эти ваши церемонии до хорошего не доведут.

— Что вы хотите сказать, милейший? Что человек — тварь пастозная? Так это мы знаем без вас. И знаем, что, протягивая руку, мы рискуем шеей. И тем не менее, не мешало бы нам помнить, из чего мы сами произрастали.

— Но Панкратило велел…

— Напугать? Это мы сделали. Чем вы недовольны?

— Но он же не остановится! Взгляните на него. Дрожит-то он, верно, дрожит, но догадываетесь, о чем собирается спросить?

— О том, кто мы такие и куда подевался майор Борейко.

— Это еще кто такой?

— Поинтересуйтесь у него. Он вам подробно объяснит. А там, глядишь, завяжется дружественная беседа.

Александр раскрыл рот, но слова вышли из него только со второй попытки.

— Значит, майора Борейко тоже вы?..

— Ну уж нет, это ваши дела! — визгливо закричал Антоша. — Слыхали, как он подъехал! Тоже, значит, мы… А сейчас нам поведают историю о пропавшем кошельке, о собаке, укусившей пьяного, о поезде, о всех последних авариях. Какого дьявола мы его слушаем?!

— Только не надо ругаться, — лже-Челентано поморщился.

— Но нас действительно беспокоит судьба майора, — осмелел Александр.

Глаза фантомов блеснули, и следователь вновь ощутил их жгучее тепло. Лицо пылало, словно от ожога. Голос куда-то пропал.

— То, что волнует вас, уважаемый Александр Евгеньевич, далеко не всегда согласуется с нашим волнением, — отчеканил лже-Челентано. — Вам сообщили то, что следовало сообщить. Не проявляйте излишнего любопытства. А если сомнения в нашем всесилии еще не рассеялись, вас с удовольствием навестят повторно. И не удержусь, чтобы не перефразировать вышесказанное: то, что доставляет удовольствие нам, далеко не всегда радует наших клиентов.

— Но я…

— Все, разговор окончен! — лже-Челентано взмахнул рукой, и Александр вновь испытал стремительное головокружение. Лица, столы и окна — все рванулось куда-то в сторону, пыльным осенним вихрем влилось в стену и исчезло. Перед глазами восстановилось привычное: серые, отшлифованные за долгие десятилетия ступени, короткий пасмурный коридорчик.

Пошатнувшись, Александр уцепился за перила. Сбоку суетливо подскочил Дмитрий.

— Я же сразу сообразил, что с тобой не все ладно. А ну-ка присядь! Сейчас спроворим чаек, поищем каких-нибудь таблеток…

13

Ключ в скважину вошел не сразу, заставив его попыхтеть и помучиться. Оказавшись в прихожей, он зажег свет и чертыхнулся. Его шляпа и плащ почему-то валялись на полу. Водрузив их на вешалку, Александр заглянул в ванную и ополоснул руки. Присутствовала как холодная, так и горячая вода. Поддавшись искушению, он присел на край ванны и, отрегулировав температуру, подставил ладони под струю. Точно так же он поступал в далеком детстве, когда родители собирали его в школу. Уступая сладкой неге, он грелся под низвергающимся потоком, впадая в состояние коллапса. Вставать, идти куда-то казалось нелепым и никчемным. Бурление воды завораживало мозг, тепло подымалось от согреваемых ладоней к плечам и выше, достигая лопаток, искристо покалывая позвоночник. Родителей подобные забавы отчего-то всегда раздражали. Почти насильно ему всовывали в руки мыло и зубную щетку, выговаривали, указывая на часы и собственную готовность к предстоящим будням. Да, так оно и было когда-то… Уронив голову на грудь, Александр погружался в давно забытое дремотное состояние. Возможно, после сегодняшней встряски он, как ни в чем другом, нуждался в подобной процедуре.

— Ага!.. Мы-то думаем, он здесь пи-пи, ка-ка, а этот романтик ручонки греет!

Вздрогнув, Александр очнулся. В ванную заглядывал верзила лет двадцати пяти с широченными плечами и лбом, легко прикрываемым двумя сдвинутыми пальцами.

— Тащи его сюда!

Значит, как минимум, двое… Додумать Александр не успел. Верзила сгреб его мощной дланью и поволок к выходу. Весовые категории были столь неравными, что от мысли воспротивиться Александр немедленно отказался.

Увы, их оказалось несколько больше, чем он ожидал. В комнате, на диване и в кресле расположилось еще трое. Журнальный столик заменил подставку для ног, книги и журналы были разбросаны по полу. Да и не только книги. Должно быть, от скуки эти парни основательно прошлись по его вещам. Прибирать же за собой их, вероятно, никто и никогда не приучал. На полу, среди окурков и плевков, поблескивали осколки кухонного фарфора. Судя по запаху и следам на ковре, они успели попробовать кофе, да и перекусить, видимо, нашли чем. Удивительно, до чего легко и быстро люди осваивают новые места. Вчера еще пышная тайга, сегодня — леспромхоз и трубы, завтра — редкостная помойка. Тот же феномен наблюдался и здесь.

— Эй, ребятки! Что за бардак вы тут устроили!

— Нишкни, малыш! — верзила тряхнул следователя так, что у «малыша» лязгнули зубы. Один из сидящих на диване — кучерявый, похожий на цыгана, подал верзиле знак. Александра грубо подтолкнули вперед.

— Не буду испытывать твое терпение. Обрадую сразу: мы привезли тебе привет от Мамонта.

— Спасибо, — процедил следователь. — Что дальше?

— А дальше ты оценишь этот привет по достоинству, — кучерявый достал нож. — Должно быть, Мамонт в большой обиде на тебя. Потому как услуга, о которой он нас просил, несколько специфическая…

В руке говорящего щелкнула зажигалка. Медлительными кругами он повел лезвием над голубоватым язычком пламени. Заметив напряженный взгляд Александра, пояснил.

— Ничего страшного. Это не кастрация. Всего-навсего маленькая отметина на твоих плечиках. Как видишь, инфекции мы не занесем.

Парень, держащий следователя за ворот, громко заржал.

— Что еще за отметина?

— Одна-единственная буковка, — кучерявый улыбнулся, показав прокуренные зубы. — Та самая, с которой начинается расчудесное слово «мама». Таково, малыш, пожелание хозяина.

— Он хочет, чтобы ты не забывал его, — вставил сосед кучерявого, детина в кепи велосипедиста и радужных очках. — С этой буквы начинается не только «мама», но и его имя. Надеюсь, это ты сообразил?

Александр сообразил. Как сообразил и кое-что другое. Бедная квартира пострадает еще больше и пострадает по той простой причине, что он не позволит им прикоснуться к себе.

— По-моему, вы в курсе, что я работал на Лесника.

— Нас это не касается, малыш. Работал, не работал, чего уж теперь… Лесника нет, и мир его праху. Теперь хозяином Мамонт, и мы выполняем его указания.

— А на твое звание, мусор, нам тоже плевать, — меланхолично добавил велосипедист.

— Доплюетесь, — Александр с угрозой посмотрел кучерявому в глаза. Ты слышишь меня, смуглявый? Как тебя по кликухе-то?

— Что? — брови кучерявого изумленно поползли вверх. — А я-то считал, мы поладили. Выходит, нет?

— Выходит, нет, — Александр старался говорить твердо. — И ваш квартет я запомню, в этом не сомневайся. Придет время, из под земли достану. А там и поквитаемся.

С кресла легко поднялся жилистый человек. В темном облегающем свитере, с выбритым до блеска черепом. Погладив себя по темени, он степенно приблизился к пленнику.

— Готическое «М», как и договаривались… — кучерявый подбросил нож в воздух. Жилистый поймал его на лету. Подчиняясь кивку велосипедиста, верзила рванул со спины следователя пиджак. Сукно треснуло в его пальцах, оголяя тело.

— Начинай, Винт.

Уже на последнем слоге правая нога Александра сработала футбольным крюком. Хватанув ртом воздух, Винт бухнулся на колени и завалился на бок. В ту же секунду Александр заехал локтем в широченное тулово своего охранника. Он угодил в панцирь из мышц и сала. Верзила только крякнул. Кулак его ответно описал дугу и опустился на затылок капитана. Это был конец. Мир взорвался бенгальскими брызгами, улыбающееся лицо кучерявого понеслось навстречу. Чья-то распахнутая пятерня, еще один удар, и от дивана он полетел к креслу.

— Вроде кто-то отирается у двери, — кучерявый настороженно поднял голову. — А ну тише, лбы!

Александр почувствовал, как чья-то рука зажала ему рот. Он с удовольствием цапнул бы ее зубами, но не сумел даже пошевелить челюстью. Держал его, по всей видимости, все тот же слоноподобный страж.

— Нас нету, — с дурашливой театральностью пропел обладатель кепи и радужных очков.

— Заткнись!.. — бритоголовый Винт с кряхтением поднимался, не спуская со следователя побелевших от ненависти глаз.

В дверь громко постучали. Выдержав паузу, постучали более настойчиво. Кучерявый со злостью ткнул Александра в бок, свирепо зашипел.

— Кто это может быть, лягаш?

Скорее всего вопрос был риторическим, однако, верзила решил иначе, разжав липкую лапищу и позволяя пленнику удовлетворить любопытство босса. Милое детское доверие! Как часто тебя наказует коварство… Отчаянно заблажив, Александр сполна использовал предоставленную возможность. Пара оглушающих мгновений, после чего ладонь вновь стиснула челюсть, чуть-чуть не раздавив ее. Лягая кучерявого по коленям, Александр бешено продолжал извиваться.

— Вот пакостник! — вожак группы вскочил, спешно натягивая на пальцы кастет. — Это неважная шутка, малыш, и ты за нее ответишь…

Заглушая последнюю фразу, из прихожей донесся грохот вышибаемой двери. В ореоле щепок и брани в комнату ворвались Маципура и Цой.

— Лещ? Я так и думал, — губы Маципуры скривились в недоброй усмешке. — Не прошло и суток, а ты уже вылизываешь Мамонтовы штиблеты.

— Убирайся! — кучерявого трясло. — Какого черта ты сюда заявился?!

— Это наш человек, — Маципура указал на Александра. — Скажи своим бакланам, чтобы отпустили его. И вообще постарайся забыть этот дом.

— Мамонт попросил меня об одолжении, и я…

Шагом манекенщицы в комнату вошла Регина. Оглядевшись вокруг, поморщила нос.

— Вольно, Лещ. Не трать энергию на болтовню. Даю полминуты на то, чтобы очистить помещение.

В эти минуты она выглядела просто великолепно! Уставившись на девушку, Александр даже перестал брыкаться.

— Вот как? Очистить помещение?.. — глаза кучерявого неприятно сузились. — А может, ретироваться тебе и твоим оруженосцам? Винт мог бы указать дорогу.

Бритоголовый успел подобрать нож и теперь с рычанием устремился в атаку. Маципура попробовал встретить его правой, но Винт довольно ловко уклонился. Круговой выпад, и лезвие полоснуло по руке телохранителя.

— Цой!

С таким же успехом Регина могла выкрикнуть «фас». Скользнув между бельевым шкафом и отступающим Маципурой, кореец вылетел на середину комнаты. Александр так и не увидел, что же он сделал с Винтом, но бритоголовый уже падал. А потом хрустнули очки на шутнике-велосипедисте, и он вместе с креслом опрокинулся на пол. Кучерявый сунулся было с кастетом, но маленькая ножка корейца отшвырнула его к окну.

— Вот, гаденыш! — продолжая держать Александра перед собой, как щит, верзила сделал попытку прорваться к коридору. По пути жертва уцепилась за стол, но гигант этого даже не заметил. Впрочем, не заметил он и другого. Юркий кореец на четвереньках, совсем как паук, подбежал к бритоголовому и, подобрав нож, метнулся за беглецом. Он был уже рядом, когда верзила попробовал достать его ботинком. Цой, казалось, только этого и ждал. С цепкостью кошки всеми четырьмя конечностями он прилип к колену великана. В уши Александру хлынул заполошный вой. Ощутив неожиданную свободу, он рванулся из рук мучителя. Развернувшись, наотмашь ударил в челюсть. Маленьким мячиком Цой уже откатывался в сторону. У стены он складным образом развернулся и, очутившись на ногах, пренебрежительно отшвырнул финку бритоголового. Верзила со стоном цеплялся за мебель, тщетно стараясь устоять. К нему качнулся Маципура, но Александр удержал его.

— Я сам…

— Не надо, Саша. Побереги голову.

Голос прозвучал насмешливо, и Александр поневоле сник. Он и в самом деле собирался боднуть верзилу.

— Похоже, я повторяюсь, — пробормотал он.

— Повторяетесь, Александр Евгеньевич. А кроме того нужды в подобном самоистязании нет. Цой делает работу только на отлично.

Словно в подтверждении слов Регины, верзила ухватился за шторы и с мученическим подвыванием рухнул на ковер. По брюкам у него текла кровь.

— Что с ним такое? — удивился Александр.

Ему ответил Маципура.

— Сухожилия. Цой перерезал этому ублюдку сухожилия. Теперь парню хромать всю жизнь. Примета верная, так что найти его будет проще простого. В том числе и вам.

— Это верно… — Александр задумчиво поглядел на Цоя. — Как бы то ни было, я твой должник.

— Мне кажется, мы тоже немного поучаствовали в этом?

— Разумеется, — Александр усмехнулся. — В любое время каждому из присутствующих с удовольствием пожму руку.

— Так уж и каждому?

— Виноват! Разумеется, кроме лежащих на полу и, некоторым образом, дам.

— Разве дамы в благодарности не нуждаются?

— Он хочет сказать, что дамам руки не жмут, а целуют, — хмуро пробурчал Маципура. Он сидел в восстановленном кресле, и Цой умело перебинтовывал ему раненное предплечье.

— Ну? Так в чем же дело? — Регина деловито протянула кисть. Александр взглянул на девушку и вспомнил сегодняшний сон. Краска выступила на его щеках, он неуверенно кашлянул.

— Твои архаровцы меня смущают.

— Эти архаровцы только что спасли твою жизнь.

— Меня не собирались убивать.

— А кто же тогда визжал?

— Мда… — Александр достал из кармана платок и тщательно вытер губы. — Вот теперь действительно готов.

— Момент, к сожалению, упущен, — опустив руку, Регина обвела комнату изучающим взглядом. — Мы должны поговорить и немедленно.

— О чем?

Не отвечая, Регина обернулась к Маципуре. Цой уже заканчивал с перевязкой. Розовым узором кровь проступала сквозь бинт, но на пол уже не капала.

— Как только уладите с ранами, займитесь комнатой. Нужно немного прибраться, а прилипал Мамонта вышвырнуть на улицу.

— Может быть, вызвать подкрепление?

— В этом нет необходимости, — Регина загадочно посмотрела на Александра. — Наша беседа не затянется.

…За окном каркнула пролетевшая ворона. Сидящие вздрогнули. Единственный звук на протяжении последних пяти минут. Тишина давила невидимым прессом, и Сан-Саныч, приглашенный на странное собрание, явственно чувствовал ее тяжесть. Он устроился в кресле, по-детски нахохлившись, спрятав ладони между колен. Открыв рот, он решился было что-то сказать, но его опередил Александр.

— Что, черт подери, вам не нравится?

В голубых глазах Регины блеснул упрямый огонек.

— Экстрасенсы?.. Это же смешно!

— Почему? Потому что малопонятно? Вот уж действительно смешно!.. Вы слышали когда-нибудь о собаках-ищейках?

— Причем здесь собаки?

— Притом, что у ищеек превосходный нюх. Они чуют то, чего не чуем мы. То же самое с экстрасенсами. Левше проще управиться с левшой, и если у нас под рукой будут эти ребята, мы проведем переговоры на равных. Или по крайней мере попытаемся провести.

— Переговоров не будет, — холодно повторила Регина. — Не будет, потому что они убили Лесника.

Александр вновь поразился изменчивости женских глаз. Только что они излучали небесное тепло и вот уже превратились в подобие темных омутов. В глубине этих омутов искристо плескалась хищная рыба.

— Значит, вендетта по-корсикански? — Александр постарался произнести фразу с насмешливой безжалостностью. — Око за око и штык за штык? А дальше? Что вы получите в итоге?

— Не знаю. Как бы то ни было, для меня это единственный способ покончить с НИМИ.

— Тогда зачем вы ссорились с Мамонтом и его людьми? Мне казалось, он придерживается той же точки зрения.

— Мамонт — неуравновешенный кретин. И, кроме того, не забывайте, мы выручали вас.

— Но Мамонт — это сила.

— Насчет сил не беспокойтесь. Мы тоже кое-чем располагаем. Во всяком случае на одну гостиницу мускулов у нас хватит.

— Я тоже за пулю, — рубанул Маципура. — На что способны эти кудесники, мы приблизительно знаем. Так или иначе они материальны. Стало быть, их можно прикончить, как всякого смертного. Возможно, подходить к ним вплотную неразумно, я и сам не решусь, но если воспользоваться услугами снайпера…

— Господи! Что вы такое предлагаете! — Сан-Саныч испуганно всплеснул руками. — Ведь это убийство, понимаете?! Я не говорю уже о том, что пострадаете скорее всего вы сами. Если, конечно, правда все то, что вы о них рассказываете.

— Вы считаете, что пуля их не берет?

— Я не имею об этом ни малейшего представления. Так же, как и вы. Потому что ни вы, ни я до сих пор не знаем, кто ОНИ такие. А все эти устрашающие истории лишний раз свидетельствуют в пользу продуманных действий.

— Вы называете продуманными действиями помощь экстрасенсов?

— Во всяком случае некоторый опыт у них имеется. В своей практике мы сталкивались и с вампирами, и с колдунами…

— Вампиры? — Маципура оживился. — Это вроде кровососов, верно? — он переглянулся с Цоем.

— Не в буквальном смысле, конечно. Я имел в виду энергетических вампиров. Их пища — жизненный тонус. Колдуны, в сущности, те же вампиры, но рангом повыше. Во многом мы еще не разобрались, но мне приходилось убеждаться, что энергетическое влияние вполне можно блокировать. Я уже сообщал Александру Евгеньевичу, что в нашем штате имеются довольно сильные парапсихологи. Объединяя усилия, они способны локализовать самые мощные энергопотоки. Не очень продолжительное время, но тем не менее… Кроме того, существует система знаковых амулетов, рекомендации по наговорам…

— Ага! Гадание на кофейной гуще и прочее, прочее, — не сдержавшись, Маципура фыркнул.

Поймав вопрошающий взгляд Сан-Саныча, Александр ехидно пояснил:

— Ничего не поделаешь. Он вам не верит. Таковы странности человеческой природы. Мы можем видеть призраков собственными глазами, ощущать власть их гипнотизма, но когда нам говорят об амулетах и экстрасенсах, мы тут же начинаем фыркать.

— Только не надо выставлять меня недоумком! — Маципура разозлился. Послушать вас, так уверуешь и в Христа, и в рай, и в скатерть-самобранку!

— Насчет первого и второго не знаю, но скатерть-самобранка навсегда останется розовой мечтой человечества. Так что смело вычеркивайте ее из списка.

— Вы собираетесь острить до вечера? — осведомилась Регина. Взор ее обратился к председателю центра аномальных явлений. — Скажите откровенно, вы можете гарантировать нам подобие экрана?

— Видите ли… — Сан-Саныч замялся. — Гарантировать что-либо в подобном предприятии всегда представляется делом затруднительным. Оккультными науками я занимаюсь более шестнадцати лет и, тем не менее, вынужден признать, что в основном это движение на ощупь. Особых открытий мне не удалось совершить, но кое-что я все-таки для себя уяснил. Так вот, многое, о чем толкуют с усмешкой и недоверием, на деле обладает реальными магическими свойствами. В частности это касается икон с амулетами…

— Чушь! — громко сказал Маципура.

— Не перебивай его!

— Ваше дело верить или не верить, но в ряде случаев мы в самом деле выкручивались из весьма сложных ситуаций посредством церковного реквизита. Помогали не только иконы, но и другие старинные вещицы. И не только старинные… Я понимаю, сказанное звучит неубедительно, но большинство экстрасенсов сходятся на том, что и амулеты, и иконы, и даже письменная кабалистика располагают собственными энергетическими аурами. Аура — суть то же поле, и не так уж удивительно, что в определенных ситуациях подобные поля способны выполнять защитные функции.

— Великолепно! — Маципура потряс забинтованной рукой. — Тогда дело проще ржавого шурупа! Для начала потрошим все близлежащие церквушки на предмет икон и прочих реликвий, а затем обкладываем гостиницу, как горчичниками…

— Прекрати! — окрик Регины заставил его умолкнуть. Видно было, что она решается на что-то важное.

— Так как, едем к гостинице? — деловито поинтересовался Александр. Люди Сан-Саныча уже там.

— Регина, но это же полная чепуха! Если все дело в Чолхане, мы сами с ним разберемся.

— Он утверждает, что это не так, — Регина кивнула на председателя центра аномальных явлений.

Маципура озадаченно посмотрел на Сан-Саныча, перевел взор на следователя.

— Ты тоже полагаешь, что дело выгорит только с ними?

— Не знаю… Однако, идея со снайпером мне нравится еще меньше. Мы только разворошим улей. Вспомни того призрака. Он проглотил твои пули и даже не поперхнулся. Кроме того, я убежден, что Чолхан действует не в одиночку. Видел я тамошние таблички: Дарьяно какой-то, Люмперго… А кто меня выставил? Этот самый Приакарт с Громбальдом… Там славное гнездышко, поверьте мне, и Чолхан лишь один из многих.

Безмолвно сидевший до того Цой неожиданно поднялся и короткими шажочками пересек комнату. Приподняв штору, внимательно оглядел улицу. На лице его появилось озадаченное выражение.

— Что-то не так? — Маципура протянул руку к кобуре. — Кто-нибудь из людей Мамонта?

Кореец ответил ему странной гримасой. Возвращаясь на место, глухо произнес.

— Там никого нет.

Усаживаясь, добавил.

— Но что-то не так.

Диванные пружины даже не скрипнули под его сухим жилистым телом. Скрестив руки на груди, он вновь превратился в каменного идола.

— Перед смертью Лесник говорил о здании, — пробормотала Регина. Если бы уцелели документы, возможно, многое для нас прояснилось.

Александр кивнул.

— Пару звонков я успел сделать. История там действительно темная. Два здания разрушены, проектировщик скончался от инфаркта. Может быть, это роковое стечение обстоятельств, а, может, и то самое, на что намекал Лесник.

— А списки жильцов вы не проверяли?

— О списках надо говорить с администрацией, — Александр пожал плечами. — Один раз я туда уже сунулся, — меня выбросили вон и чуть было не утопили. Подозреваю, что повторный опыт закончится более плачевно. Даже при условии, если я ворвусь в гостиницу во главе бригады омоновцев.

Сан-Саныч вежливо шевельнулся.

— У меня складывается впечатление, что между зданием гостиницы и ее нынешними обитателями в самом деле существует реальная связь.

— Да, но какая? Вот, что интересно!

— И кто кроме главного администратора стоит за всеми махинациями? О, если бы мы имели возможность прошерстить жильцов! Наверняка всплыло бы множество других имен…

— Регина! — кореец настороженно приподнял ладонь. Взор его снова был прикован к окну. — Я не совсем уверен, но… у меня такое чувство, будто нас подслушивают.

Маципура вновь потянулся за оружием, Регина переглянулась с Сан-Санычем.

— Такое возможно?

Пухлый человечек нервно заерзал в кресле.

— Если вы имеете в виду чтение мыслей опосредованно на большом расстоянии, то… Видите ли, мы сталкивались с телепатией не так уж часто. Явление это поистине уникальное. Раз или два нам удавалось проводить дистанционные сеансы по угадыванию геометрических символов, и в общем процент попаданий оказывался весьма высоким.

— Словом, это осуществимо.

Сан-Саныч виновато заморгал.

— Видимо, да. Хотя свободное чтение мыслей — это нечто экстраординарное! Даже для той области, в которой я тружусь. В наших экспериментах испытуемые с трудом отгадывали фигуры и цифры. Следует так же отметить, что мощь телепата с расстоянием заметно убывает. Скажем, если «чтец» находится в десяти шагах, то телепатическая связь в принципе возможна, а вот дальше… — он развел руками.

— «В принципе возможна», — передразнил Маципура. — Как вы все любите усложнять! Причем тут телепатия, если мы беседуем вслух? В такой ситуации я и сам в десяти шагах заменю любого телепата. Не сомневаюсь, что ваш «чтец», если он существует в действительности, находится либо за окном, либо в подъезде.

— За окном чисто, — уверенно сказал Цой. — А в подъезде я бы услышал.

— Услышал, не услышал… Раз уж поднял волну, значит проверим.

Заставив Сан-Саныча содрогнуться, Маципура достал револьвер и двинулся в сторону прихожей.

— Там никого нет, — упавшим голосом произнес Цой.

— Посмотрим, — пробурчал телохранитель. — Может, кто из прилипал Мамонта вернулся. Вот было бы здорово…

— Он ведь не станет стрелять? — опасливо спросил Сан-Саныч.

— Навряд ли… — Александр внимательно посмотрел на корейца. Признаться, существование на земле типов вроде Мамонта будит во мне крупные сомнения насчет светлой будущности человечества, однако есть, оказывается, кое-что пострашнее, — он обернулся к Регине. — Без помощи экстрасенсов мы не обойдемся. То, что Цой способен лишь смутно ощущать, они наверняка расшифруют подробнее.

Хлопнула разбитая дверь, из прихожей грузно вернулся Маципура.

— Никого, — кратко поведал он.

Регина взглянула на Сан-Саныча.

— Где сейчас ваши помощники? По-прежнему у гостиницы?

— По крайней мере мы договаривались, что они будут ждать там. Правда, прошло немало времени…

Регина порывисто поднялась. Губы ее были сурово поджаты.

— Мы едем, — объявила она. — К гостинице.

Все пошло наперекосяк с самого начала. У Маципуры неожиданно возобновилось кровотечение. В испуге он наблюдал, как кровь проступает сквозь марлю, масляными каплями капает на пол. Недолго думая, Цой перетянул руку жгутом, а Сан-Саныч посоветовал согнуть ее в локте. После стремительных поисков Александр нашел наконец еще один перевязочный комплект, и кореец ретиво взялся за работу. Регина хотела было оставить телохранителя в квартире, однако, последний решительно воспротивился. Но это было только во-первых. А во-вторых, битых пятнадцать минут они провозились с машиной. Новенькое лоснящееся «Вольво» упорно сопротивлялось, ни в какую не желая заводиться. Даже невозмутимый Цой в конце концов распсиховался и, называя машину старым рыдваном, стал молотить по ней кулаками. По нелепому капризу железный механизм все-таки опомнился и взревел, когда они уже совсем отчаялись. Они выехали со двора и, попав на центральную улицу, влились в пестрый урчащий поток.

Сан-Саныч сидел слева от Александра и мелко дрожал. «Вольво» неслось, обгоняя соседей, стрелка спидометра хищно подбиралась к стокилометровой отметке. Первым обеспокоился Маципура.

— Не на пожар едем, — буркнул он. — Застанем, значит, застанем, а нет, так нет.

Не отвечая, кореец прибавил скорости. Александр отметил про себя, что машину он ведет превосходно. Даже на той скорости, что они себе позволили, «Вольво» двигалось без рывков, мягко огибая рытвины, чисто пропуская клетчатые кругляши люков между колес.

— Через пару минут будем на месте, — свирепо процедил водитель. И ошибся.

Человек бросился им наперерез, когда они уже сворачивали с шоссе. Размахивая руками, он что-то громко кричал. Спидометр все еще показывал пугающие цифры, и положение не спасла даже великолепная реакция Цоя. Визгливо заверещали тормоза, и шины прочертили два длинных змеиных следа. Сидящих в кабине мотнуло вперед. Вскинув перед собой руки, Александр ощутил посторонний удар. Человек, возникший на дороге, на мгновение взвился вверх, с грохотом перекатился через кабину и упал где-то позади.

— Амба, — хрипло прокомментировал Маципура. На его побледневшем лице выступили капли пота. Почти с отвращением он взглянул на перебинтованную руку. Кровь больше не бежала.

Сан-Саныч тем временем тщетно боролся с дверцей. Александр помог ему справиться с замком и выбрался следом.

Бедолага пешеход лежал шагах в двадцати от машины — лицом вниз, распластав руки, словно парящая птица. Приблизившись к нему, Сан-Саныч робко тронул лежащего.

— Может, кто-то из твоих экстрасенсов? — Маципура опустился на корточки. — Он ведь что-то нам кричал.

Александр почувствовал, что сердце в груди болезненно сжимается. Он неотрывно глядел на ноги пешехода, на его брюки, на его обувь. Он УЗНАВАЛ их!

— Возможно, парень еще жив? — Сан-Саныч постарался перевернуть человека. Маципура ему помог. Голова пешехода неловко мотнулась, и в ту же секунду Регина вскрикнула. Лицо с разбитым подбородком и ссадинами на лбу было знакомо всем пятерым. Перед ними лежал Дыбин Александр Евгеньевич, следователь четвертого отделения милиции…

Где-то, пока еще очень не близко, заголосила приближающаяся сирена. Никто из них ее не услышал.

14

Им пришлось крепко поработать кулаками, прежде чем дверь открыли. В темноте снова кто-то рыдал. Человек, впустивший их в вагон, поспешил запереть замок.

— Разве по голосу было не ясно, что это мы?

— Да, но я думал…

— Что вы там думали, черт подери! — нервы Марковского были на взводе. — А если бы нас кто-нибудь преследовал?

— В таком случае разумнее было бы не отворять вообще. В конце концов, вас только двое. Жертва, согласитесь, терпимая. То есть, если принять во внимание общее количество людей.

Марковский с шумом втянул в себя воздух. Он едва сдерживался, чтобы не взорваться.

— Да-а… — протянул он. — Живем мы, нужно отметить, дружно!

— Естественно, — в голосе официанта звучал неприкрытый вызов. Единой сплоченной семьей.

Такого приема они не ждали. Что-то здесь явно произошло, и, сообразив это, Марковский натянуто спросил.

— Что с разведчиками? Они вернулись?

— Не совсем.

— Что значит не совсем? Вы хотите сказать…

— Пропал наш Павло, — хнычуще донеслось из мглы. Федор Фомич узнал хрипотцу Семена.

— Павел Константинович? Что с ним?

Только сейчас Федор Фомич уловил запах табака. Видимо, запрет в их отсутствие нарушили, но ни он, ни Анатолий Иванович не упомянули об этом ни звуком. Самая большая глупость — читать мораль взвинченным людям. В такой обстановке до бунта и хаоса пара шагов. Было слышно, как официант Дима тормошит Семена.

— Эй, слышь! Хватит ныть. Расскажи все толком.

— Не могу, — в голосе Семена продолжали звучать рыдающие нотки. Чтобы я еще раз вышел отсюда!.. — он всхлипнул и, должно быть, замотал головой. — Никогда и ни за что!

Федор Фомич нашарил сбоку от себя свободный стул и присел. Ладонь его задела чье-то колено, но он не придал этому значения.

— Так что же все-таки случилось?

Не дождавшись от Семена вразумительного начала, за него попытался рассказать официант, но его тут же стали перебивать другие. Разобраться в этом гомоне оказалось достаточно сложно, и Марковский тщетно пробовал навести порядок. Успокоилось все само собой по прошествии некоторого времени. Спорщики отрезвели, раздражение угасло. Всхлипывающий Семен мало-помалу ожил, а, придя в себя, поведал печальную историю Павла Константиновича.

Поначалу путешествие протекало довольно гладко. Они двигались, нигде особенно не задерживаясь, и в третьем по счету вагоне обнаружили три или четыре купе, занятые людьми. И даже не занятые, а набитые. В каждом из них насчитывалось не менее дюжины пассажиров. И так же, как Марковскому с Федором Фомичем, двери им не открыли. Разговор состоялся при наличии осязаемой границы, что, в сущности, ничего не меняло, ибо увидеть друг друга они не сумели бы в любом случае. Люди, укрывшиеся в купе, сообщили, что связи с машинистами нет и дверь в локомотивный отсек забаррикадирована. Бригадира они тоже пытались искать, но безуспешно. Запереться в купе их заставили обстоятельства. Вернее сказать, паника. Кому-то почудилось, что в вагон из раскрытого окна вползает нечто огромное и мохнатое. Тогда-то они и бросились бежать. Попрятались кто где успел. А в коридоре тем временем в самом деле ворочалось что-то тяжелое, скребущее о стены множественными когтями. Других звуков они не слышали. Правда, многие поминали о странном кисловатом запахе, но с этим соглашались не все. Гипотезы так же выдвигались самые сумасшедшие. Говорили о ядерном ударе и ослепившей всех радиации, всерьез уверяли, что поезд вторгся в царство Тартара. В одном из купе пленники успели крепко принять, и от них разведчикам довелось услышать самый симпатичный прогноз. Дело, по их уверениям, обещало закончиться повальным контактом с инопланетной цивилизацией, и кое-кто начинал уже чувствовать чужеродное вторжение в сознание. Сразу после контакта поезд намеревались вернуть на Землю, в конечный пункт прибытия. Обитатели купе не сомневались, что каждый пассажир приобретет в результате какой-нибудь дар, а некоторых даже заберут на другие планеты в качестве первых дипломатов. Впрочем, гомонили вразнобой, и никто до конца не был уверен в правдивости предлагаемой версии.

— Словом, Павло на них плюнул и сам решил проверить. Это, значит, насчет окна… — Семен закашлялся, поперхнувшись дымом. Ругнувшись, стал чиркать спичкой о коробок.

— Вы все-таки поосторожнее с огнем, — предупредил Марковский.

— Да я их пальцами тушу. Для надежности… — Семен шмыгнул носом. Федор Фомич почти воочию увидел, как он раскуривает папиросу.

В общем отправились мы к этому клятому окну, — сипло продолжил рассказчик. — Я, понятное дело, отговаривал Павлуху, но куда там. Строптивый мужик… А в этих мохнатиков, между прочим, он сразу не поверил. Врут, — заявил. Перепугались, мол, и врут. Это про пассажиров-то. Вот, стало быть, и пошли проверять, брехня или нет. Открыли дверь в тамбур, а там и окошко нащупали. Я-то сразу сообразил, что дело нечисто, потянул его назад, а он давай отбрыкиваться. Здоровый, лось! Разве ж мне с ним было управиться?

— А почему вы решили, что дело нечисто?

— Так ветра же не было!

— Какого ветра?

— Известно какого… Поезд-то он завсегда против ветра шпарит. Открой-ка окно даже в такси или там в самолете — такой ветрило задует! А тут ничего. Воздух стоялый и действительно кислятиной отдает. Павло думать не стал, сразу наружу полез. Вроде как на крышу. Я его за это, стало быть… за спину, значит, поддерживаю, а он туда карабкается. Помню еще, сказал вдруг: «Сема, а ведь мы на месте стоим!..» А потом задергал так ногами и пяткой меня в живот. Я поначалу и не понял ничего, присел от боли. А когда снова его тронул, он уже и не движется. То есть, движется, но не ко мне, а туда, значит, — в окно. И медленно так, словно его кто на лебедке тянет. Я за ноги-то потянул, да где там! А тут еще кислятиной в лицо такой дохнуло, что хоть стой, хоть падай. И все из этого клятого окна. Хорошо, вовремя успел отскочить. Юркнул за дверь и слышу: вроде стучит что-то по стене, а потом и по полу — ближе и ближе. И даже не стучит, а вроде как ладонью шарит. Только ладонь — не наша человеческая, а с собаку величиной. Потом и к дверям подобрались. Ощупали все вокруг и мягонько так надавили. У меня аж мурашки по коже побежали. Я ведь тоже давлю — да еще как! Со всей моей моченьки. А оно вроде и не замечает. И дверь по сантиметру, по сантиметру ко мне подается…

— Там же замок!

— Значит, открыли. Что там открывать-то!

— И вы побежали, — заключил Марковский.

— Побежал, конечно… А что делать, когда такая громадина прет? Махнул через все три вагона и сюда, значит.

— Скверная история!..

— А у вас? У вас все тихо прошло?

Это спрашивала Верочка. Голосок ее дрожал, казалось, она вот-вот заплачет — дай только повод. Марковский это понял и потому ответил не сразу.

— Как вам сказать, — он мучительно подбирал слова. Он явно не хотел пугать людей больше, чем следовало, но с другой стороны после рассказа Семена скрывать что-либо не имело никакого смысла. — Мы провели эксперимент, который здесь предлагался. Результаты не слишком обнадеживают, но…

— Кто это?!.. Кто?!.. — женский визг болезненно полоснул по слуху. Загремели опрокидываемые стулья. Кто-то упал на пол и тут же заблажил. Вероятно, на него наступили. Марковский оказался единственным не утерявшим самообладания.

— Прекратите! — выкрикнул он. — Слышите или нет! Что вы там заметили? Вешалку для швабры?

— Он… Он тут сидит. Возле стола. А раньше его не было, — голос Аллочки вибрировал вконец расстроенной струной.

— Может быть, проснулся наш юбиляр?

— Верно! А они хай подняли…

— Да нет же, Геннадий Васильевич здесь, у стеночки.

— Но посторонних тут быть не может! Мы закрывали двери тотчас за вошедшими.

В вагоне повисло молчание. Даже Аллочка перестала всхлипывать.

— Кто здесь? — напряженно вопросил Марковский. — Не принуждайте нас к действиям. Назовите себя и объяснитесь. Каким образом проникли сюда?

Мужское колено возле руки Федора Фомича внезапно шевельнулось, и незнакомый голос нарушил тишину. Странная это была речь. Низкая и несколько приглушенная, она раздавалась, казалось, с нескольких сторон. Ее трудно было не услышать, как трудно было определить и местонахождение говорящего. Об этом догадывались разве что Федор Фомич и перепуганная Аллочка.

— Мое имя ничего вам не объяснит. Занимайтесь тем, чем занимались раньше, а на ваш пищевой паек я не претендую. Единственный совет: не предпринимайте вылазок во внешнее пространство. Как вы успели убедиться, подобная активность чревата последствиями.

— Но кто вы такой, черт возьми? Надеюсь, вы… человек?

Последовавшая за вопросом пауза заставила Федора Фомича стиснуть зубы. Чья-то женская рука впилась когтями в его кисть. Чувствовалось, еще несколько секунд, — и снова кто-нибудь расплачется.

— Надежда — хорошее чувство, — пророкотал незнакомец. — А потому ответ мой положительный.

— Я вас не понимаю…

— А вам и не надо меня понимать. Постарайтесь расслабиться и, ради бога, не визжите каждые четверть часа. Пока вы в вагоне, угроза извне останется только угрозой. Это я вам могу обещать.

— Но эти чудовища!.. Они могут пробраться и сюда!

— Не утверждайте того, о чем не имеете ни малейшего представления, незнакомец чуть слышно усмехнулся. — Глупые громоздкие твари… Пробраться в человеческий поезд — для них все равно что для вас протиснуться в консервную банку.

— Откуда вы это знаете?

— Я это ЗНАЮ, и с вас довольно того факта, что я хоть как-то объяснился. Не ждите от меня длинных монологов. Их не будет. Здесь я не по своей воле. Впрочем, как и все вы. Но в отличие от вас я не ломаю голову над тем, как отсюда выбраться, поскольку знаю, что пока сие невозможно.

— Но мы даже ничего не видим!

— За что вам следует скорее благодарить, нежели ругать и злиться.

— Даже так?

— Именно. Это тот случай, когда глаза способны сослужить скверную службу. По крайней мере за вашу Аллочку в этой темноте я более спокоен. Не уверен, что ей хотелось бы лицезреть простирающиеся за окном картины.

— Но что же нам делать?

— Да, да! Что вы предлагаете?..

— Надейтесь. Просто надейтесь.

Небо подарило им ночь. Чудную, бесконечную… За дверью что-то скреблось, вагон содрогался от мощных толчков, но они ничего не замечали.

— Мой Гамлет!..

— Тереза!.. — он изучал ее лицо, мысленно вырисовывая портрет, который никогда и никому не удастся показать. В эти минуты он был живописцем. Сам Леонардо позавидовал бы его вдохновению. И лучшие из лучших пожали бы руку… Их губы вновь встретились. На незавершенный портрет упала кошма, сознание заволокло сладким дымом.

Как быстро он успел полюбить эти губы! Впрочем, нет, — уста! Только так и следует называть это чудное произведение природы. Их не отличала столь раздражающая его жадность, не отличало и холодное смирение. Они заключали в себе вселенскую мудрость — эти уста. Угадывая желания его губ, подсказывали свое сокровенное. Это был беззвучный слепой диалог, сводящий на нет все доводы разума, на временную кроху возвращающий во времена глупой и вседоверяющей юности. Человеческой юности…

Он недовольно приподнял голову.

В третий вагон проникла средних размеров Варгумия. Это было против правил, и, клонировав собственный образ, носатый кудесник без содрогания пожертвовал им чудовищу. Щупальца сомкнулись на жертве, Варгумия торжествующе выползла в тамбур и через прореху в прорванном гофре покинула вагон. И почти тотчас за этим вторую его «тень» обнаружила компания, справляющая юбилей, вынудив на отклик, на диалог. Но и это было не страшно. Логика отнимает лишь толику энергии, чувства завладевают целиком. Это естественно, и плохо, когда дела обстоят иначе. Стало быть, что-то неладное с внутренними весами. Не те гирьки и не на тех чашечках. Ибо все живое создано для Любви. ВСЕ! И только для НЕЕ! Логика, бизнес, дела и беды — это попутно и это опять же для НЕЕ и во имя ЕЕ. Иного попросту не существует. По крайней мере для тех, кто хочет называть себя живым. В данную минуту «принц Гамлет» был просто человеком. Он жаждал быть живым, хотя не был им уже много-много веков.

Поезд, сосредоточие грохочущего неуюта, давно рассыпался на куски. Его не существовало, как не существовало и мохнатых исполинов, заглядывающих в пропыленные окна. Властью, дарованной двоим, время остановилось, вступив в свою высшую фазу.

15

— Черт возьми, Дмитрий! Я не пьян! Бери всех, кого сумеешь поймать ребят Борейко, Савченко, других и дуй сюда. И обязательно заскочи по адресу, что я назвал. Без этих людей мы бессильны… Что? К дьяволу Митрофанушку! Послушай… А-а, это уже Чилин? Что?.. И ты туда же?!.. Александр раздраженно сунул рацию сержанту ГАИ. — На! Попробуй втолковать им, что ни портвейна, ни водки здесь нет и в помине. Эти олухи мне не верят.

Дежурный неуверенно включил рацию, ломким голосом принялся докладывать.

— Я бы тебе тоже не поверил, — Мамонт изучал Александра холодным немигающим взглядом. — Ни за что бы не поверил, если б не это…

Он говорил о теле, лежащем на дороге. Они оставили его на месте. За последние пятнадцать минут мало что изменилось, если не считать подъехавшего гаишника и машин, выстроившихся сверкающей колонной под пирамидальными тополями. Высыпавшие из иномарок вооруженные гаврики таращились на своего предводителя и терпеливо ожидали команды. Необычность ситуации до них скорее всего не доходила.

Александр шагнул к Мамонту.

— А ты не подумал, что у меня может быть брат-близнец?

— Брат-близнец? — Мамонт хмыкнул. — Это было бы чересчур.

— Чересчур?!..

— Саша, — позвала Регина. — Не задирайся.

Кинув в ее сторону косой взгляд, Мамонт с сожалением признал.

— Она права. Не время и не место. Хотя Винта я тебе когда-нибудь припомню.

С гримасой брезгливости Александр отвернулся, нетерпеливо кивнул сержанту.

— Ну что, убедил их?

— Честно говоря, не совсем понял, — милиционер тягостно переминался с ноги на ногу. Конечно же, не от холода. Трясущейся рукой он вернул рацию и тут же ухватился за кожаную портупею. То ли для того, чтобы скрыть предательскую дрожь рук, то ли для того, чтобы чувствовать успокаивающую близость кобуры.

— Але, Чилин? — Александр ощутил прилив усталости. Денек выдался на славу, что называется — по-настоящему «паровой». Пять лет жизни можно смело вычеркивать… — Ты слышишь меня?.. Так вот, это не просто гипнотизеры и телепаты, это намного хуже. Твои дзюдоисты с пукалками «Макарова» ничего тут не сделают. Поэтому обязательно заверни к аномальщикам. Сан-Саныч их уже предупредил. Что?.. Тогда дай мне Губина!..

Мамонт с усмешкой прислушивался к перипетиям разговора.

— Похоже, с вами каши не сваришь, — он чуть повернул голову, и к нему немедленно подбежал один из гавриков. — Передай остальным: едем к гостинице. Прямо сейчас. Там на месте и разберемся.

— Подожди! — Александр оторвался от рации. — Ты что, ничего не понял до сих пор? Да тебя с твоими молодчиками в порошок сотрут.

— Разве ты не порадуешься такому исходу? — Мамонт недобро прищурился. — А на твои заботы мне плевать. У тебя свои методы, у меня — свои.

— Что ж, езжай, желаю удачи. Попугай их своими погремушками…

— А ПТУРС? У нас ведь есть еще ПТУРС!

У Александра потемнело в глазах. Рядом с Мамонтом стоял Зиновий Громбальд. С массивным стволом за плечами, с пулеметной лентой через плечо, как у революционного матроса, с шаловливым выражением на лице.

— Так шарахнем, — мокрого места не останется, — Громбальд с пыхтением опустил ракетное устройство к ногам, приветливо всем улыбнулся. — А еще имеется парочка пулеметов системы Дегтярева. Ураганная вещь! Несколько устаревшая, зато проверенная в деле. Овеянная, так сказать, славой побед и поражений, вдоволь нюхнувшая пороху…

— Кто это? — левая бровь Мамонта изумленно приподнялась. — Тоже ваш человек?

— Я ничейный! Ей богу, ничейный! И в то же время самый что ни на есть свой, — Громбальд с готовностью зашелестел бумагами. — Вот и паспорт, и метрика о рождении, справки об образовании, проездной…

— Кто этот клоун? — закипая, повторил Мамонт. Гаврики, столпившиеся у машин, напряженно зашевелились. Александр открыл было рот, но слова застряли в горле. Он не мог вымолвить ни звука. Знакомое оцепенение сковало по рукам и ногам. А Громбальд уже тряс опешившему мафиози руку.

— С большим, признаться, удовольствием!.. Все-таки знакомство не из ординарных, так что имею честь представиться: Громбальд Зиновий Цезаревич! Или Кесаревич, как хотите. Некоторым образом лучший друг Саши Дыбина, хотя он, вероятно, об этом не подозревает. Словом, можете называть меня Зинкой, но лучше не надо. Это для близких, а мы ведь с вами еще только-только…

— Я!.. — Мамонт захрипел. Возможно, с ним происходила та же история, что и с Александром.

— Знаю, знаю! Вас мне и представлять не надо. Мамонтов Анатолий Валерьевич, тридцать шесть лет, две перенесенных операции. Детская, извиняюсь, грыжа и классический аппендицит. Аппендицит, кстати сказать, чистый, без сепсиса. Перитонит был не за горами, но прозорливый врач Никодищенко Матвей Григорьевич из сороковой больницы…

— Прочь! — взревел Мамонт. Выдернув руку из цепких пальцев Громбальда, он хлестнул говоруна по лицу. Двое из шестерок немедленно присоединилось к хозяину, с усердием отвесив Зиновию по оплеухе.

— Это я вам тоже припомню, — зло развернувшись, Мамонт зашагал к машинам.

— Господи!.. Что за нравы! Как пал менталитет! — Громбальд размазывал по лицу слезы и кровь. — Бьют средь бела дня — и кого бьют? — калеку! Инвалида жизненных депрессий…

Регина, Маципура, Цой и гаишник с ужасом взирали, как ерзает на земле тот, кто еще совсем недавно стоял на своих двоих. Старая история повторялась. Словно ящерица, отбрасывающая хвост, Громбальд отказался от ног, сменив их на маломерки, которые едва бы подошли и ребенку.

— Это один из них, — выдохнул Александр. Дар речи вернулся к нему.

— Значит, они все знают?

— А как же! — Громбальд петушком подскочил к ним на своих миниатюрных ножках. Лицо его лучилось торжеством, следы крови исчезли сами собой. Такая уж у нас служба! Знать все наперед и задолго до того как. Когда там еще светопреставление случится, а мы уже, как говорится, тут, на месте. Фонариками светим, свечки жжем… Помните арию Фигаро? Писалось в сущности про нас… А что? Интересуетесь вы, к примеру, погодой в Киеве, да еще и на завтра: что, мол, там и как — снег ли с градом, землетрясение? Вам тут же и докладывают — ясно и коротко: мороз минус тридцать, возможен сход лавин, местами капель с гололедом. Вы отвечаете «мерси» и надеваете телогрейку с коньками. Все! Недоумение улажено, вы полностью укомплектованы. То же самое и у нас. Симпозиумы — вещь не частая. Их надо готовить, их надо взращивать подобно редкостным кактусам. Здесь вам все-таки не Мадрид и не Мадрас. В тутошних гостиницах вполне могут проживать самые настоящие крысы. А если есть крысы, то гости к вам не поедут. Они люди почтенные и к крысам питают антипатию, — Громбальд доверительно взял Регину под локоток.

— Вы только представьте себе: почетного гостя приглашают в этакий караван-сарай! Он, наивный, собирает вещи, покупает билеты на все виды транспорта, приезжает, а тут клопы! Или того хуже — непростиранная простыня. Наш гость в ужасе. Он хватается за голову и выбегает в коридор. И что же он там видит? Лакей-вор подглядывает в замочные скважины, а попутно расставляет капканы на жирных крыс. Ясное дело, до клопов ему нет дела, а сводница-коридорная вместо служебной помощи начинает строить глазки и вскользь осведомляется насчет наличия валюты. Гость в панике, он готов звонить в милицию, хотя точно знает, что милиция не поможет. Не верите мне, спросите у Саши. Милиция не ловит крыс с тараканами, у нее есть дела поважнее — например, протоколы и отпечатки пальцев. Вот и скажите: что же нашему гостю делать? Что? — Громбальд страдальчески закатил глаза. — Разумеется, ответа вы не знаете. А вот я знаю. Нашему гостю ничего другого не остается, как плюнуть и уехать. Прежде всего потому что он гость и приехал для разрешения важных вопросов. И он не обязан испрашивать у коридорной швабру, дабы отбиваться от крыс и тараканов. Он, то бишь, Гость, есть важная персона, и более чем стыдно предлагать ему спать на мокром в присутствии насекомых, да еще в обнимку с коридорной, которую и обнять-то уже невозможно. Бррр… А если вдобавок течет батарея и не закрывается форточка? Да ведь он замерзнет наш гость! Не умрет, конечно, и не заболеет, но ведь обидится!.. А когда обижаются магистры, поверьте мне, это страшно. Потому что где-нибудь в Никарагуа или славном Гондурасе немедленно начинают затеваться теракты и летят чьи-то головы. Машины сбивают собственных водителей, а поезда перемещаются в такие заоблачные дали, что и рассказать невозможно. Вас ведь Региной величать? Очень и очень польщен! Тем более что вижу, вы понимаете меня. У вас жесткий характер, но добрая душа, — Громбальд слезливо ширкнул носом. — Правда, правда! Нежное сердце — такая редкость, дорогая моя. И ваша скорлупа его не спасет. Первые трещины я замечаю уже сейчас…

— Послушайте, Громбальд! — Александр шагнул к человечку.

— Зачем же так официально? Как-никак старые знакомые, я почти полюбил вас. Как сына, как внука… Да, да, Саша! Вы могли бы стать моим внуком! А тот фонтан… Ведь это не я, ей богу! Я и сейчас казнюсь, что не удержал Панкратило. Да и мсье Приакарт погорячился…

Маципура выдернул из-за пазухи револьвер. Раньше чем кто-либо успел что-нибудь сообразить, хлопнул выстрел. Театрально ахнув и взмахнув руками, Громбальд кувыркнулся на землю.

— Ты… Ты… — Регина потрясенно переводила взор с Маципуры на распростертое тельце. — Зачем ты это сделал?

— Разве непонятно? Он же мозги нам всем вкручивал!

На глазах у Регины выступили неожиданные слезы. Кусая губы, она умоляюще взглянула на Александра.

— Когда же это все кончится!.. — пальцы ее сжались в кулачки.

— Успокойтесь, ничего особенного не произошло, — Александр шагнул к убитому. — Вставай, Зинка, хватит паясничать.

Громбальд открыл сперва один глаз, затем другой. На лицо его легла скорбная тень, но тут же и пропала.

— А ведь кое-кому стало меня жаль, — торжественным тоном произнес он. — Пусть на одну крошечную секундочку, но жаль.

Опершись о землю, он сел.

За спиной у Александра послышались убегающие шаги. Бежал не выдержавший напряжения гаишник. Они смотрели ему вслед и молчали. Бережно отряхнув пиджак и коротенькие брючки, Зиновий поднялся.

— Если бы со своего боевого поста убежал я, меня назвали бы дезертиром, — горделиво заявил он. И без видимой связи с первым добавил. Но кое-кому я все же не советовал бы стрелять повторно.

— Вот как? — губы Маципуры дрогнули. — Что ты мне сделаешь, лилипут?

Громбальд со значением поглядел в глаза телохранителю.

— Отгрызу правую руку, — просто сказал он. — Или пожалуюсь пану Панкратило. Поверьте, для вас — лучше первое.

— И все-таки Сашка спятил, — Челентано тщетно пытался укрепить под мышкой кобуру. — Сообщаю сразу: ни единому его слову не верю.

— Как бы то ни было, что-то там стряслось, — Дмитрий подмигнул взволнованному Казаренку. — Остаешься за главного. Антон! Не шалить и фантиками не сорить!

— Я и конфет-то не ем!

— Смотри, ведро мусорное перетряхну, проверю!.. Ну что, Николай, где там твои гвардейцы? Если Сашок не шутил, возле гостиницы затевается основательная свалка.

— Сейчас подойдут.

— Отправляйтесь, пожалуй, прямо туда. А я быстренько заскочу за экстрасенсами.

— Экстрасенсы! — Челентано фыркнул. — Дождемся, что пронюхают Кешкины лаборанты. До конца жизни будут смеяться.

— Не дрейфь, смех — дело хорошее, авось не помрем. Если Сашок сказал надо, значит, надо. Ого! Это еще что такое?

В кабинет, пятясь, как рак, проник Петя-Пиво. Следом за ним раскачивающимся кавалерийским шагом вошел высоченный усач в плаще, в диковинных ботфортах и широкополой шляпе.

— Эй, гражданин!..

— Предпочитаю, чтобы меня звали по имени, — громовым голосом объявил усатый. И тут же представился. — Панкратило! Пан Панкратило. Можно и без «пана».

Наткнувшись на стул, Петя-Пиво сел. Выглядел он до чрезвычайности плохо. Такой вид появляется у людей, перенесших грипп с осложнением.

— Гмм… Чем, собственно, обязан? — брови Челентано озадаченно сошлись на переносице. Он несколько растерялся.

— Не «чем», а «чему», уважаемый. Впрочем, фольклор вещь переменчивая… — Панкратило подхватил одно из кресел за спинку, со стуком поставил на середину комнаты. Усевшись, по-хозяйски закинул ногу на ногу.

— Есть, господа, небольшое дельце! — сообщил он. — Затем в общем-то и забежал. Отниму у вас максимум минут двадцать-тридцать…

— Ни минуты и ни секунды! — отрезал Челентано. Он сумел-таки взять себя в руки. Мгновения первой ошарашенности прошли. — Если дело спешное, с вами разберется дежурный, а сейчас прошу немедленно покинуть помещение!

— Забавно, — Панкратило усмехнулся. — Вы считаете, ваш дежурный еще на что-то способен?

— А ну брысь!.. — это вырвалось у Казаренка, который вдруг разглядел, что через порог одна за другой сигают кошки. Черные, серые, полосатые, они, мяуча, озирали собравшихся и довольно организованно рассаживались вокруг усача.

— Попрошу не шикать! — Панкратило нахмурился. — Это, как у вас выражаются, со мной. Некое подобие свиты.

— Не знаю, как там у нас выражаются, но всю эту свиту вы заберете с собой и сию же секунду! Если, конечно, не хотите неприятностей.

— Неприятностей? — Панкратило расхохотался. Дмитрию Губину почудилось, что от смеха незнакомца в окнах задрожали стекла. Впрочем, так оно и было. Коля Савченко обратил к Чилину недоумевающее лицо. — Да выставить его отсюда, и все! Там же Сашка ждет…

— За Сашу вашего не волнуйтесь. С ним обязательно разберутся. И не только с ним. Все, что от вас требуется, это всерьез заняться Мамонтом и его людишками. Это мое главное предложение.

— Кто вы такой? — Челентано шагнул вперед. — Ваши документы, гражданин!

Одна из кошек встала на его пути, грозно урча. Другие заметно придвинулись к компаньонше.

— Легче, легче, капитан! — Панкратило замысловато покрутил пальцем. Учтите, это не явка с повинной, это визит доброй воли. Я мог бы и не разговаривать с вами. Если пожелаете, я уйду…

— Нет уж! Теперь вам придется ответить на все наши вопросы!

Закинув назад голову, Панкратило вновь расхохотался.

— Прекратите этот идиотский смех! — Челентано отшвырнул ногой приблизившуюся кошку.

Замолчав, Панкратило поднялся. Лицо его менялось на глазах. Сначала оно стало просто злым, а потом… скулы его быстро поползли вширь, нос уменьшился вполовину, глаза утонули под черепными дугами. Какое-то мгновение он походил на пещерного человека, но стоило присутствующим моргнуть, и все снова вернулось на свои места. Только усы Панкратило продолжали воинственно топорщиться.

— Я превращу вас в индюшку, капитан. Досрочно. А, возможно, в болотную жабу. Интересно, что вы сами предпочитаете?

Коля Савченко прыгнул на усача, выставив перед собой ступню. Видимо, он дошел до точки. Никто не успел остановить его. И конечно же, коллеги не ожидали того, что произойдет в следующую секунду. Без усилия уклонившись от ступни, усач встретил атакующего кулаком. И когда Коля Савченко, призер городских соревнований, мастер спорта по айкидо, рухнул ему под ноги, победно сообщил:

— Нокаут. Так это, кажется, называется?

Челентано не дал ему договорить. Выхватив пистолет, он выстрелил поверх широкополой шляпы Панкратило.

— На пол, дрессировщик!..

— Чушь! — прорычал усач.

— А я сказал: на пол!

Удивительным образом усы у Панкратило исчезли, и вместо них стали стремительно прорастать два желтых, загибающихся кверху клыка.

— Господи! — Казаренок слепо зашарил по поясу, силясь отыскать кобуру. Впрочем, оружие нашлось у всех. По случаю похорон Лесника Митрофанушка не поленился вооружить штаты. Теперь это пригодилось. Начало было положено, и первую пулю в чудовищного гостя всадил Дима Губин. К нему присоединились остальные. Высоченного кавалериста больше не было. Стреляли в какое-то подобие кентавра, в полуживотное с выпирающими бивнями, с огромными мускулистыми лапами, с горящими желтым огнем глазами. Оглушающе рыча, Панкратило попробовал добраться до Чилина, но тот метнулся за стол. Одна из пуль угодила чудовищу в лоб, Антоша швырнул в него тяжелым табуретом. Огласив комнату тигриным ревом, Панкратило начал отступать к выходу. Кровь хлестала из его тела ручьями. Открылась и закрылась дверь, выстрелы смолкли.

— Черт побери, где он? — держа пистолет наготове, Дима Губин приблизился к порогу. — Никого… Ни здесь, ни на лестнице.

— А пятна крови есть?

— Вроде нет…

— И кошки куда-то пропали.

— Плевать на кошек! Усач — вот, что важно!

В комнате плавали серые дымные клубы, остро пахло пороховой гарью, но бросаться вдогонку за гостем никто не спешил.

— А ведь Сашка-то про них и говорил, — неожиданно сказал Чилин. Будто бы в гостинице эти паразиты обосновались. Целая шайка иллюзионистов. Только я, дурак, не поверил.

— Не ты один…

— А пули их все-таки берут, сволочей. Иначе не стала бы удирать эта зверюга.

— Знать бы, куда она удрала.

Дмитрий Губин проверил обойму.

— Надо же! Весь магазин расстрелял и не заметил.

— И у меня то же самое.

— В другой раз запаску держите поближе…

Нервное напряжение не проходило. Они перебрасывались ничего не значащими фразами, понимая, что стрельбой дело не завершилось. В глазах сослуживцев каждый мог прочесть один и тот же вопрос.

Помотав головой, Савченко тяжело проковылял к креслу.

— Вот гадина, — очумело пробормотал он. — Как мальчишку сопливого раскрутила…

Не дойдя до кресла, он пошатнулся. С трудом устояв, обвел всех мутным взором.

— Что это?

Дмитрий Губин собрался было ответить, но с изумлением ощутил, что земля уходит из-под ног. Он ухватился за стол, но тот заскользил по половицам, с грохотом ударился о стену. Опрокинулся двухстворчатый шкаф, в стороны брызнули осколки, россыпью полетела служебная литература. Одно из окон распахнулось, и они с содроганием услышали знакомый рык.

Взвизгнув, Казаренок на четвереньках пополз от окна, но пол все круче становился на дыбы, вслед за опрокидывающейся мебелью и сыплющейся канцелярской утварью их влекло к стене. Ощутив чудовищной силы толчок, Дмитрий чудом не вывалился на улицу. Впрочем, улицы, как таковой, уже не существовало. Через раскрытое окно в комнату заглядывал огромный, в розовых прожилках глаз. Глаз этот моргнул, и ресницы со скрежетом царапнули по жестяному карнизу, оставив отчетливые следы. Людей вновь подбросило в воздух, и, цепляясь за стены, Дмитрий с ужасом осознал, что чудовищный циклоп вытряхивает их из комнаты, как ребенок вытряхивает наловленных жучков из спичечного коробка. Он попытался ухватиться за радиатор, но опоздал. Его крутануло на месте, и, потеряв опору, следом за размахивающим руками Чилиным он вылетел из кабинета.

…Они лежали в самых различных позах, и страшный глаз изучал их сверху. Удивительное заключалось в том, что все они были живы. Гигантская ладонь приютила сослуживцев в полном составе. Голос, падающий с небес подобно раскатистому грому, без сомнения принадлежал Панкратило. Дмитрий разбирал лишь отдельные слова, но общий смысл до него тем не менее доходил.

— Куда же вас теперь, родимых? Родимых и таких упряменьких? Под каблук? Или кошечкам поиграть?..

— Смотрите! Это же наша комната!

Дмитрий огляделся. То, что Антоша назвал комнатой, было настолько огромно, что далекий потолок вполне подходил под определение неба, а мебель, возвышавшаяся там и тут, напоминала горы Закавказья.

— Аквариум! Он несет нас к аквариуму!

Решение, которое принял великан, повергло их в трепет. Стеклянный куб, формами и размерами напоминающий здание ЦУМа, приближался с жестокой неотвратимостью. Подобием самолета ладонь вознеслась над водой, и Дмитрий разглядел далеко внизу подвижные спины меченосцев. Рыбины, шныряющие в зеленоватой глуби, чем-то напоминали акул, их острые серповидные хвосты то и дело показывались на поверхности, заставляя сослуживцев вздрагивать.

— Цыпа-цыпа-цыпа!.. — пальцы циклопа медлительно раздвинулись, плоскость, на которой они лежали, накренилась. Уцепиться было совершенно не за что, и с криками один за другим они посыпались в глянцевую гладь аквариума.

Пережив холодную стремительность полета, Дмитрий погрузился в воду. Он тотчас отличил ее непривычные качества. Не было ни брызг, ни звонкого плеска. Зато и держаться на плаву оказалось значительно легче. Справа с выпученными глазами барахтался Казаренок. Было ясно, что плавать он абсолютно не умеет. И все-таки он тоже не тонул.

— Савченко!.. Ты не видел Савченко? — рядом с Дмитрием из воды показалась голова Чилина. — Надо собрать всех вместе!

Дмитрий молча ему позавидовал. Даже в этой экстремальной ситуации Чилин оставался прежде всего начальником. Чувствуя ответственность за людей, он готов был объединять, сплачивать и вдохновлять. Вот бы кого на место Митрофанушки, да только не выйдет. Из века в век люди предпочитают занимать места чужие. Оттого и катится все в тартарары, ругань вытесняет обычную речь, а в народных избранников хочется швырять гнилыми помидорами.

— Нужно плыть к кормушке, слышите?..

Дмитрий кивнул. В несколько гребков дотянулся до Казаренка и, ухватив коллегу за шиворот, медленно поплыл в сторону покачивающегося на воде понтона. Именно так теперь выглядел пенопластовый прямоугольник кормушки.

— Рыбы! Остерегайтесь рыб!

Дмитрий встревожено закрутил головой. Казаренок пуще прежнего забултыхал ногами и руками. Кричал Антоша. Он первым заметил опасность. То, чего они мысленно опасались, произошло. Оголодавшие меченосцы приняли их за корм и предпринимали атаку за атакой. И снова с небес покатились громовые раскаты.

— Цыпа-цыпа, рыбоньки!..

Великан склонился над аквариумом и удовлетворенно прищелкнул языком. Выпрямившись, величавым шагом двинулся вон из комнаты.

— Мерзавец! — Челентано колотнул по воде кулаком. Его только что укусил один из меченосцев. — Ушел-таки!..

— Бейте их в рыло, как акул!

Опустив глаза, Дмитрий рассмотрел, как из зеленоватой глуби наверх поднимается изящная тень.

— Ходу, Казаренок! — он взбрыкнул ногами, угодив по чему-то живому, и с силой потянул за собой маэстро канцелярских дел.

Уже через несколько мгновений они цеплялись за обросший водорослями скользкий край кормушки. Опередив всех, на понтон вскарабкался Антоша и, плюхнувшись на колени, стал помогать Казаренку.

— Вот зараза! Все-таки тяпнула одна! — Чилин выбросил на плот тренированное тело, перекатился на спину. Плечо его кровоточило. Савченко, держись!

Лишь оказавшись на зыбком клочке суши, Дмитрий разглядел, что рыбины все свое внимание переключили на отставшего оперативника. Захлебываясь и кашляя, тот бил их руками и ногами, временами надолго скрываясь под водой.

— Черт! Да это никак Варфоломей его треплет! Не сдох, значит, подлюка.

— Держись, Коля! — Челентано вытряхивал из пистолета воду. — Сейчас мы им зададим…

Щелкнула запасная обойма, в уши ударило выстрелом.

— Давай, Чилин! Лупи их в хвост и в гриву! А ты, Савченко, шуруй на всю катушку!

Пули впивались в воду, прорезая длинные пузырчатые лучи. Некоторые из них достигали цели, заставляя меченосцев выписывать бешеные круги, взвиваться малиновым телом над водой. Вскоре Колю Савченко уже выдергивали на пенопластовую твердь.

— Эй, господа хорошие, опрокинемся! — Дмитрий заметил, что кормушка опасно кренится. Все шестеро рисковали вновь очутиться в жутковатой близости от оголодавших хищников.

— Подумать только, меченосец размером с корову! — губы у Савченко дрожали. Жалкий, вымокший до нитки, он походил на перекупавшегося подростка.

— Да уж… Вернись все обратно, лично вышвырну этот ящик на улицу! Чилин, морщась, изучал покусанное плечо. Придвинувшись к нему ближе, Дмитрий оторвал от рубахи широкую полосу и занялся оказанием первой помощи.

— Инстинкты, господа-товарищи, грубые инстинкты! В сущности, милые меченосцы не алчут крови, они попросту хотят кушать.

— Вот бы и кушали друг дружку!

— А это уже каннибализм.

— И что с того? Нормальная вещь! Каннибализм…

Человек в широкополой шляпе возник из воздуха, из ниоткуда. Пышные усы его дымились, дыхание со свистом вырывалось из ноздрей и простреленной груди. Александр сразу обратил внимание на залитый кровью плащ незнакомца. Предчувствуя самое недоброе, оглянулся на Маципуру. Тот уже держал усача на прицеле.

— Не стоит, молодой человек. Как видите, сегодня в меня уже стреляли и без особого успеха… — повернув голову, странный человек неожиданно рявкнул. — Зинка! Ты все-таки упустил их! Я что тебе говорил?!..

— Пан Панкратило, выслушайте! — Громбальд забегал вокруг человека в шляпе. — Ей богу, старался, как мог. Вот и свидетели, простые мирные граждане. Один, правда, убежал, но можно еще вернуть. Вы же знаете, как я бегаю. Как говорится, сложное — трудно, простое — труднее. А тех, что в машинах… Поверьте, их было не меньше сотни. И все, как один, с ПТУРСами. Грубые отвратительные типы! Ударили Громбальда в нос, ударили в ухо… Пожалуйста, полюбуйтесь! Вполне возможен перелом надкостницы, — у Громбальда вновь побежало из носа. Он жалобно зашмыгал, глаза его увлажнились. — Вы же знаете, ради дела я готов на все. Даже на предательство. Но эти мерзавцы наводили на меня ПТУРСы. Шесть или семь штук сразу. Как говорится, еще немного, и бедного Громбальда можно было бы собирать по кусочкам…

Последние слова он почти пропищал. Панкратило молча поманил его пальцем, и он покорно поплелся к усачу.

— Никогда не ври, когда ответствуешь перед кандидатом! Дхарма, милый мой, — это дхарма! Впрочем, ты и сам знаешь, — медный кулак обрушился на голову Зиновия. — В следующий раз получишь звонче. Вот так… Ага! А это еще что за театр?

Взор Панкратило пробежался по Александру и распростертому на асфальте двойнику.

— Зиновий! Я тебя спрашиваю!

Причитая и охая, Громбальд принялся объяснять, что было вполне честное намерение задержать и немножко, как говорится, припугнуть. И все бы вышло замечательно, если бы неожиданно не наехали машины Мамонта…

— Ясно, — Панкратило нервно шевельнул плечом, и злосчастный труп растворился в воздухе. — Машины, стало быть, уехали, один из свидетелей удрал, остались только эти пятеро.

— Пятеро, — Громбальд энергично закивал. — Как есть пятеро. Цифра магическая, в некотором смысле роковая…

— Не болтай попусту!

— Так ведь я и говорю: пятеро правдолюбцев, с коими была проведена беседа на тему о вреде мифоманства и фрустрационных иллюзий, подмывающих общественный фундамент…

— Короче!

Глотая слова, Громбальд заторопился.

— Я… То есть, в смысле обоюдоострого понимания, как вы и велели, придерживался стратегии ригоризма. Четко, ясно, по инструкции. Однако, в связи с нехваткой времени для комплексного изложения незыблемых основ, увы, не сумел, не оправдал. И как бы ни было горько, позиции костного пуризма временно одержали верх. Хотя и были расшатаны на малую толику. Я бы сказал: на пару или тройку йот, что, впрочем, тоже свидетельствует о некотором здравомыслии вышеупомянутой пятерки, хотя и с преобладанием мнимого потенциала. Йотовая компонента — вещь весомая. Я бы назвал ее тенью, убивающей цивилизацию!..

— Словом, ты старался, как мог, — равнодушно констатировал Панкратило.

Зиновий расцвел. Робким рефреном подхватил:

— Как мог, я старался! Как умел и верил! Как учили меня вы и наши наставники, как учит…

— Заткнись! — взгляд серых прищуренных глаз задержался на Регине.

— Храбрые дамочки — редкость по нынешним временам.

— Еще какая редкость! — откликнулся Зиновий. — Как говорят, не зная тьмы, не познаешь и рассвета. — Он явно радовался, что внимание Панкратило переключилось на постороннее лицо.

— Итак, мнимая часть процветает, действительная стремится в пропасть, а мы продолжаем упорствовать? — усы Панкратило грозно шевельнулись. Он все еще смотрел на Регину. — Вероятно, мы забываем, что всякое упорство сопряжено с риском, а потому по сути своей — не что иное, как роскошь.

С восторженным возгласом Громбальд выхватил блокнот с карандашом и, послюнявив грифель, стал бегло что-то записывать.

— Вы видите эту пулю? — усач разжал ладонь, на которой блеснул кусочек металла. — В любую секунду по моему желанию она кажется в сердце одного из вас. Без применения какого-либо оружия. Учтите, я намеренно не назову адресата. Таковы правила игры. А когда приговор будет приведен в исполнение, оставшиеся в живых вздохнут с облегчением, в полной мере познав радость сохраненной жизни…

— Подлец! — процедила Регина.

— Что вы сказали, милая дамочка?

— Я сказала: подлец! Это ведь вы убили Лесника! Не кто-нибудь из ваших подручных, а именно вы!

— Положим, что я… — на лице Панкратило не дрогнул ни один мускул. Вы собираетесь зачислить меня в палачи? А с какой стати, позвольте вас спросить? Я уничтожил не личность, не гения, я уничтожил плетущего сети паука. Это не злодеяние, это благо. В любое время и в любом месте я повторю подобное с легким сердцем.

— С легким сердцем? Да разве оно у вас есть?

— Не сомневайтесь. Имеется. Как у всех прочих. Могу даже показать. Хотите?

— О, вы не пожалеете! — вскричал Громбальд. — Это что-то особенное сердце пана Панкратило. Пульс глубочайшего наполнения, постоянный ритм и ни единого намека на ишемию!

— Оно и видно.

— Региночка, ради бога, не распаляйте себя! Пульс пана кандидата в самом деле заслуживает внимания, — Зиновий сунулся было вперед, но Панкратило пинком отшвырнул его в сторону.

— Не мешай дамочке, пусть выскажется. Иногда нужно давать слово и паучихам.

Все произошло молниеносно. Регина шагнула вперед и залепила пану кандидату пощечину.

Зиновий ахнул.

— Боже мой, Региночка, как же так? — Громбальд втянул голову в плечи и заметно уменьшился в росте. — Это же без пяти минут магистр, уполномоченный рынды!..

Чувствуя, что вот-вот произойдет что-то страшное, Александр поспешил выкрикнуть:

— Ну! Давайте же! Покажите, на что вы способны. Перед вами всего-навсего слабый пол. Грех не развернуться в полную силу.

Из груди Панкратило вырвался хрип, больше напоминающий рычание. Слепо он потянулся к горлу Александра, но его опередил Цой. Со свойственной ему внезапностью он очутился между усачом и следователем. Легкий толчок откинул Александра назад. Цой предусмотрительно позаботился о нем, очищая пространство для маневра. Следующим ходом он предпринял безжалостную атаку. Серия резких ударов отшвырнула Панкратило прямо на Громбальда. Рычание и визг смешались воедино. Не останавливаясь, кореец последовал за противником. Он не давал ему ни секунды передышки, работая, как маленький взбесившийся механизм. Громбальд, поскуливая, отбежал в сторону. Панкратило же силился вскочить на ноги, но всякий раз, когда он почти поднимался, кореец вновь превращался в подобие урагана и всемогущий кандидат летел на землю. От плаща его валил дым, лицо чернело, становясь похожим на тлеющую голову. Неожиданно он вспыхнул ярким факелом, рассыпая искры, широко распахнув руки. Цой отскочил назад.

— Куда же ты, малыш? — проревел Панкратило. — Мы ведь только начали, разве не так?

Пламя, рвущееся из чудовищного тела, обжигало на расстоянии. Люди поневоле отступали назад. Уклонившись от смертоносных объятий, Цой юркнул за машину.

Сбоку от Александра прогремел выстрел. В сражение включился Маципура. Впрочем, пан кандидат этого даже не заметил. Охота за неуловимым корейцем захватила его целиком.

— Лови его, Зинка! Сто рупий за одно ухо!

— Майн либер босс, — голосок Громбальда дрожал. — Это варварское ристалище… Уместно ли? Мирный путь урегулирования, если приложить к тому ум и совесть…

— Сто рупий! — прорычал Панкратило. — Или будешь бит!

— Яволь, пан Панкратило. Если вы так желаете…

Неловко подпрыгивая на коротеньких ножках, Громбальд присоединился к хозяину. Держа Регину за плечи, Александр попятился. На пистолетик, очутившийся в ее руке, он даже не посмотрел.

— Это бесполезно, Регина. Совершенно бесполезно…

Они увидели, как на четвереньках Громбальд настиг корейца и, обхватив за туловище, с воплем покатился с ним по траве. Расстреляв патроны, Маципура с руганью швырнул револьвер в огненное чудовище. Панкратило с хохотом повернулся к ним.

— Что ж, пора заняться и вами!

Он уже шагнул было вперед, когда неожиданно что-то произошло. Остановившись, пан кандидат вскинул голову. Пламя с шипением сползло на землю и исчезло. Панкратило вновь стал самим собой.

— Зинка! Ты слышишь?

Только сейчас они разобрали, что где-то неподалеку идет яростная стрельба. Изрядно поцарапанный Зиновий уже ковылял к хозяину.

— Это Мамонт! Он уже возле гостиницы. Ведь я говорил, я предупреждал!..

Схватив себя за волосы, Панкратило протяжно взвыл. Лицо его было перекошено от ужаса. Взмахнув рукой, он уцепил Громбальда за ворот. Над головами людей зашипело, заискрило разрядами. Сумрачный вихрь, налетел на двух кудесников, закрутил в пыльном смерче.

Несколько позже Маципура утверждал, что Панкратило с Зиновием вознеслись к небу. Александру показалось, что магов поглотила земля.

Здание гостиницы нависло над ними мрачной махиной. От него веяло холодом и грозовой готовностью. Разобраться в этом странном ощущении Мамонт был не в состоянии, но в одном он не сомневался: каменная громада чувствовала их враждебную близость и, как боксер, застывший в углу ринга, собиралась с силами для отпора. Злые флюиды покалывали затылок, заставляли сердце биться с перебоями, и ни сигара, которую он тискал зубами, ни усмешка, предназначенная для подчиненных, не смягчала их действия. Группа бойцов, столпившихся возле машин, тоже не казалась уже грозной и впечатляющей. Совсем некстати вспомнилось ехидство Регины и беспокойство Лесника. Может быть, в чем-то он ошибся?.. Мамонт поежился. Ведь они боялись этого места! Как пить дать, боялись…

Ощущение налетело, как ветер, и тут же в голове явственно всплыло:

«УХОДИ САМ И УВОДИ ЛЮДЕЙ!»

— Черта-с два! — посерев от страха, Мамонт передернул затвор автомата. Он проделывал это уже в третий раз, и третий патрон, со звоном высвободившись из неволи, поблескивая, покатился по тротуару. Помощники, стоявшие справа и слева, настороженно переглянулись. Поведение босса их пугало.

«УХОДИ!»

Голос звучал монотонно, скрипучим гулом заполняя череп. Это не было приказом, это не было просьбой. В мысленной фразе слышались безразличие и усталость. Пьеса, которую разыгрывали ОНИ, не предусматривала зрителей. Голос, который он слышал и не слышали его гаврики, вполне мог принадлежать говорящему роботу. Их не пытались уговаривать. Их попросту предупреждали.

«УХОДИ И УВОДИ ЛЮДЕЙ!»

— Нет! — разом решившись, Мамонт вскинул автомат и надавил спуск. Грохот взорвал полуденный покой площади. Редкие прохожие шарахнулись в боковые улочки, троллейбус, тормозивший на углу, так и не затормозил, с гудением помчавшись прочь. Теперь уже палила вся команда. Автоматическое оружие с блеском исполняло хоровую программу. Гильзы градом летели под ноги, одно за другим окна в гостиничном здании раскалывались вдребезги. Подобной канонады в городе, должно быть, не слышали со времен Великой Отечественной. Сотни пуль впивались в плоть здания, но крови не было. Вместо нее ручьями осыпалось дробленое стекло, стены покрывались дырами и трещинами, всплескивая дымным измельченным мрамором.

Появление на крыльце гостиницы бородатого человека картины не изменило. Мамонт отчетливо видел, как свинцовые потоки крошат ступени под его ногами, дверь за спиной незнакомца раскачивалась, прошиваемая насквозь. Это казалось страшным и необъяснимым. Вышедший из гостиницы человек стоял несокрушимо, совершенно недосягаемый для снующей вокруг смерти. Выглядел он скорее озабоченным, нежели встревоженным, и у Мамонта мало-помалу крепла догадка, что голос, слышимый им, принадлежал не роботу, а этому насупленному бородачу.

Огонь постепенно затихал. Сам собой. У кого-то кончились патроны, некоторых доконало нервное напряжение. Вблизи странного бородача тем временем возникла пара силуэтов: усач в широкополой шляпе и коротышка, которого Мамонт видел совсем недавно на дороге. Понурясь, они стояли перед бородачом, и маленький человечек, переминаясь на недоразвитых ножках, что-то быстро говорил.

Патрон в автомате Мамонта перекосило, и он вдруг с ужасом понял, что больше никто не стреляет. Тишина обрушилась девятым валом, самым мощным, самым безжалостным. Стоило ему прокатиться над головами, как до людей донеслась визгливая речь коротышки.

— …разве же, это нравы? Это черт-те что! Слово чести! — так и передайте благородной ассамблее — меня били по лицу и обзывали клоуном. Я стоял грудью, настаивал, но разве можно отстоять заветы, когда перед носом покачиваются ПТУРСы? Не менее дюжины тяжелых устрашающих стволов! Ей богу, не сойти мне с этого места, мы делали все, что могли!..

— А могли мы немногое, — робко вставил Панкратило.

— Скройтесь с глаз моих, — тускло проговорил бородач. На коротышку с усачом он даже не смотрел. — И не вздумайте на глаза показываться кому-нибудь из магов.

— Одну минуту, ваше сиятельство! Одну крохотную секунду! Позвольте оправдаться! Так сказать, слово для защиты… Взгляните на нас! Пан Панкратило напоминает дуршлаг, я похудел. Семь с половиной кило, почти девятнадцать фунтов!..

— Все! — бородач поднял руку, и усач с коротышкой пропали. Так же, как и появились. Громко икая, Мамонт попятился. За его спиной хлопнула дверца, другая, взревел чей-то мотор. Бросая оружие, гаврики торопились к машинам. Никто из них не кричал, бегство происходило молча. Странный человек на пороге гостиницы чуть повернул голову и устремил взор прямо на Мамонта.

«УБИРАЙСЯ ЖЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!» Голос прогремел разорвавшейся бомбой. Небо стало огненно-розовым, резкая боль штыком пронзила голову и позвоночник. Откуда-то издалека до Мамонта дошла мысль, что ни ног, ни рук он больше не чувствует. Земля, качнувшись, помчалась навстречу, залитым в асфальт кулаком ударила по лицу. Разбитые зубы, солоноватая кровь на языке и губах… Это он еще чувствовал, а больше ничего. Кажется кто-то тащил его к машине, с кряхтением усаживал на меховые подушки, но до сознания его уже мало что доходило.

— Босс, очнитесь же! Что с вами? Вы ранены?..

«Ранен… Действительно ранен. У меня нет ни рук, ни ног… — Мамонт криво улыбнулся. Одной половинкой рта. — Мое тело мне больше не принадлежит. Его отнял бородач. Там возле гостиницы…»

16

Пустыня и паутина… Два этих понятия невообразимым образом смешались в голове. Двигаясь по коридорам гостиницы, Александр представлял себе и то и другое. Эхо шагов летело за ним, толкалось от стен, проникая в опустевшие номера, теряясь в разбитых окнах, где ветер и улица подхватывали их, окончательно обращая в ничто. Александр представлял себя метрономом, отсчитывающим последние секунду часовой мины. Странно, но сравнение это его успокаивало, наполняло самозабвенной уверенностью. Пол превращался в магический барабан, каждый метр пройденного пути приближал к взрыву, а значит, и к долгожданной развязке.

Чужой разум, чужие потемки… Попробуй-ка поброди, — заблудишься с первых шагов. Здесь вам нет поводырей. Наверное, никогда и не будет. Каждый решает за себя сам и живет, сообразуясь с собственными решениями, плохими ли хорошими, скучными ли веселыми. И ответит ли кто на груды спрошенного — сие неизвестно. Каждый — сам себе ответчик, затем, может быть, и дадена жизнь. Для ответов самому себе на собственные вопросы. Сумей спросить, сумеешь и ответить…

Голова у Александра гудела. Он двигался, не замечая ничего вокруг. Внимание было сосредоточено на внутреннем. Внутреннее сосредоточивалось на чем-то совершенно постороннем, внетелесном. Никакой связи, никакой логики… Возможно ли откровенничать с собственным народом? А с другом? С супругой? И должно ли объяснять ребенку истинное положение вещей? А наши бедные парнокопытные и квохчущие крылатые? Стоит ли оправдываться перед ними в склонности к мясоедству? Да и поймут ли они нас? Или это действительно другой уровень? Но кто, черт возьми, придумал эту безжалостную шкалу? И где затерялись мы сами, на каком таком почетном месте? Ближе к концу или к началу? А может, в особой графе хищников между гиенами и акулами? Вопросы, вопросы… Пугающие и безрадостные… Как ведет себя сильный среди слабых, умный среди глупых, есть ли разница в их поведении? Александр все больше запутывался. Или это не так плохо? Сумей спросить, сумеешь и ответить. Кто же это сказал? Кто-нибудь из древних? Но почему решили, что древние были мудрыми? Что вообще такое мудрость? Опыт, труд или что-то иное? Вопросы — это не холодные камушки. Они обладают неприятным свойством жечь, причинять боль и неудобство. Они проникают в сознание подобно пчелам, жаля и раздражая, доводя до сумасшествия, до головной боли. Счастливы ли несведущие? А если да, то зачем же тогда все? Знания, ребусы, щенячье любопытство?..

Александр ладонями стиснул виски. Он задавал себе последний, возможно, самый существенный вопрос: зачем он явился сюда, изменив осторожности и благоразумию? В памяти образовалась прореха, в которую провалились Цой с Маципурой, Регина, Сан-Саныч. Он не помнил, отчего они расстались, он забыл, где это произошло. Стены гостиницы выросли — вдруг, и коридор приглашающим сумраком указывал направление.

Путь завершился, он был у цели. Нужная дверь угадалась сама собой, и Александр неловко потянулся к массивной бронзовой ручке.

Это не могло быть обычным номером и все-таки это располагалось в гостинице, в самых банальных двухкомнатных апартаментах. Место обитания главного администратора более походило на музейный зал, и богатый белого ворса ковер покрывал пол от одной стены до другой. В самом центре располагался массивный двухтумбовый стол, за которым восседал человек с бородкой. Чолхан Марат Каримович. Длинные, как у Гоголя, волосы, взгляд страдающего бессонницей и маленькие, по-женски пухлые руки. Ничего божественного, ничего царственного. Один из НИХ, администратор и привратник… Покосившись на развешенные тут и там портреты, следователь приблизился к одинокому, вероятно, поставленному специально для него стулу и, не спрашивая разрешения, сел.

— Итак, Марат Каримович, я пришел. Вы ведь желали этого?

— Мы желали этого вместе, — человечек с бородкой задумчиво пошевелил губами. — Порой ситуации складываются так, что объясняться просто необходимо, хотим мы того или нет.

— А вы не хотите?

— Нет, не хочу.

— Что ж… Спасибо за откровенность.

— Откровенность?.. Ее нет, молодой человек. И не будет. Сожалею, но милое это качество не входит в традиции нашей работы. Такова уж ее специфика.

— Вы говорите сейчас, как администратор заведения?

— Увы, как бывший администратор.

— То есть?..

— То есть, всю мою административную деятельность можно смело отнести к прошедшему времени. Уже завтра из командировок и отпусков начнут возвращаться прежние служащие. Мы приведем гостиницу в порядок и исчезнем.

— Отчего такая спешка?

— После того, что случилось сегодня… Думаю, вам должно быть понятно. Симпозиум — мероприятие требующее тишины.

— Ясно. Стрельба, вопросы досужих гостей — не для вас.

— Верно, не для нас.

— Понимаю, — Александр расстегнул пуговицы пиджака, ослабил ворот рубахи. Волнение требовало дополнительного охлаждения. — Однако размаху вашему можно позавидовать. Ни много, ни мало — целая гостиница… Впрочем, я готов выслушать ваши объяснения, тем более, что объяснить придется многое.

— Вы меня не поняли, — Марат Каримович поднялся, степенно приблизившись к окну, замер спиной к гостю. — Речь пойдет об ином… Насколько я представляю, у вас возник ряд серьезных проблем. К сожалению, МЫ — одна из причин, а потому я готов сделать шаг навстречу.

— Этого мало! — Александр почувствовал, что краснеет. Он и не заметил, как очутился в шкуре торгующегося покупателя. И все-таки, повысив голос, повторил: — Нас это не устраивает.

— Расклад, который мы предложим, устроит всех, — твердо возразил Чолхан. Он по-прежнему не оборачивался. — Обещаю выслушать вас самым внимательным образом.

— Но у меня множество вопросов… — Александр споткнулся. — И я плохо себе представляю, каким образом…

Чолхан нервно передернул плечом.

— Если хотите, я начну за вас. Можете только кивать, хотя и это необязательно.

— Но вы обошлись с людьми столь жестко, что…

— Знаю. Пан Панкратило превысил полномочия, а плавать в аквариуме вещь безусловно неприятная. Но дело уже исправлено. Что еще?

— Аквариум? Вы упомянули об аквариуме?..

— Александр Евгеньевич, в свое время вы все узнаете — и в самых пикантных подробностях. Без моих объяснений. Так стоит ли терять драгоценные секунды? Может быть, будем двигаться дальше?

— Да, конечно, будем… Здесь, возле гостиницы, произошла перестрелка…

— Ее не было. Стреляли только в нас. Мы же не ответили ни одним выстрелом, — администратор улыбнулся чему-то далекому своему. Помешкав, добавил. — Ну разве что одним-единственным… А рамы, штукатурка, стекла все будет восстановлено в течение суток. Естественно не по взмаху волшебной палочки. Работу выполнят ремонтные бригады, а я лишь немного им помогу.

Пауза по всей вероятности означала ожидание, и Александр неуверенно заговорил:

— Дело в том, что один из наших сотрудников пропал. Не знаю, связано ли это с вами, но он занимался розыском опасного преступника, а его помощники…

— Фамилия пропавшего?

— Борейко Лев Антонович. Майор милиции, оперативная служба.

На короткое время администратор задумался.

— Высокий, черноволосый, с довольно-таки густой бородой?

— У него не было бороды!

— Теперь есть.

— Но… Когда он успел ее отрастить?

— Это не так просто объяснить, — Чолхан обернулся к следователю. Вам следовало упомянуть о майоре в первую очередь. Боюсь, здесь встретятся некоторые осложнения.

— Но он жив?

— Да, но жизнь его протекает в одном из умерших интервалов.

— Не понял?

— Что-то вроде временного коллапса. Время, да будет вам известно, величина комплексная, и порой мнимая ее часть способна играть функцию аппендикса. Так что сейчас он там, и прежде чем вытащить его, нужно проделать некоторую предварительную работу.

— Но каким образом он угодил туда?

Чолхан тяжело вздохнул.

— Разумеется, ему помогли… Дело, капитан, — в исчезнувшем портрете. Один из гостей симпозиума был обворован. Украли картину с изображением дочери Закревского. Возможно, вы о нем читали. Знаменитый алхимик средневековья. По совместительству инквизитор…

— Не понимаю, причем здесь майор?

— Не перебивайте меня. Ваш майор столкнулся с этой дамочкой, и, похоже, она спровадила его в ближайшую временную нишу. Ничего не поделаешь, дочка во многом унаследовала таланты отца.

— Вы говорили только о картине…

— Совершенно верно. О портрете герцогини Курляндской, непревзойденной красавицы, любимой дочери черного герцога. Признаюсь сразу, есть более надежные способы изоляции. Картина — всего лишь подобие камеры, запираемой на замок. Замком в данном случае являлся портрет дядюшки герцогини. Он и при жизни умел управляться с племянницей. Увы, случай разлучил портреты, герцогиня обрела свободу. С ней-то и довелось повстречаться вашему Борейко.

— Его можно вернуть обратно?

— Можно… Если вы этого действительно хотите.

— Разумеется, хочу!

— В таком случае возвращение произойдет завтра утром. Нам понадобится время на то, чтобы вновь изолировать дочь Закревского.

— Вы не в состоянии сделать это прямо сейчас?

— Не забывайте, герцогиня на свободе уже несколько недель, а такие особы не теряют времени даром. Она успела обзавестись зубками и сплела прочную паутину вокруг своего логова. Кроме того, у нее появился посредник — ваш злосчастный маньяк.

— Он тоже должен предстать перед судом!

— Это уж как хотите. Однако, замечу: главная виновница преступлений герцогиня. Ею мы и займемся в первую очередь.

— Но если она успеет за это время покончить с майором?

— Очень сомневаюсь. Ей сейчас не до него. Скорее всего, о нашем разговоре она уже знает и предпринимает все возможное, чтобы обезопасить себя.

Александр провел ладонью по пылающему лицу.

— Честно говоря, до сих пор не могу поверить, что все это происходит на самом деле.

— Ничего удивительного. Логика вещей заставила вас переступить черту здравого. И скажу прямо, это далеко не просто. Шагнуть мыслью за круг доказуемого — вещь рискованная. Все равно что нырнуть с палубы корабля в океан. Если вас не заметят и не подберут, вы окажетесь вверенным прихоти волн, которых абсолютно не знали раньше. По сути весь ваш устоявшийся мир — не что иное, как крохотный клочок суши. А сейчас вы вполне сознательно покинули его.

— Только на время.

— Безусловно. Искомый уют кроется в привычном, а земной островок населен привычными истинами. Сомнительными, но тем не менее — привычными, а значит, и удобными. Иного принять вы пока не в силах и потому рано или поздно вернетесь на обжитую твердь. Загадочный океан — не про вас.

— Неужели этот загадочный океан столь чужд человеку?

— Чужд или не чужд, но факт остается фактом: последние тысячелетия не принесли вашему клочку суши заметного территориального приращения.

— Вы сказали: вашему?.. А вы? Разве вы сами не живете здесь?

— Вашему, Александр Евгеньевич, — вашему, и давайте оставим эту тему.

— Но я должен знать, кто вы такие!

— Вам интересно знать, но вы вовсе не должны… И все-таки я отвечу. Мы — Орден Малиогонта. Устраивает вас такое объяснение? Думаю, навряд ли. Отсюда — и полная ненужность дальнейших объяснений.

— Отчего же!.. Не так уж мы беспомощны, как вам кажется, и некоторые выводы сумели сделать вполне самостоятельно. Если хотите, могу поделиться.

— Ну-ну, любопытно послушать.

— Так вот… Неважно, как вы там себя величаете, Орденом Малиогонта или как-то иначе, но главное я уяснил: вы не пришельцы и вас всерьез волнуют земные дела.

— Мудро, весьма мудро… — Чолхан улыбнулся.

— Не смейтесь. Вы совершенно напрасно отгораживаете себя от человечества.

Главный администратор поморщился.

— Только ради бога не употребляйте таких приторных слов! Человечество, разумное сообщество… Еще упомяните земное братство!..

— Вам кажется это приторным?

— Я могу подобрать иное прилагательное, но в целом суть не изменится. Вам, Александр Евгеньевич, поневоле придется согласиться с тем, что даже отдельный индивид зачастую не в состоянии осмыслить собственную самобытность, отделить свое «я» от окружающего. Большинство предпочитает не усложнять жизнь излишними на их взгляд сомнениями. И это, к сожалению, объяснимо. Чего уж говорить за все человечество! Трое или четверо не способны прийти к единому мнению, парламентарии спорят с утра до ночи и порой готовы перегрызть друг другу глотку. Иными словами — такой категории, как человечество на нынешний момент не существует. А потому давайте называть вещи своими именами.

— Давайте, — Александр кивнул. — Итак, в этом здании проходило нечто вроде съезда. Скажем, съезда магистров оккультных наук или… рыцарей вышеупомянутого Ордена. Кстати, кто он такой этот Малиогонт? Один из пионеров магии, возведенный в сан святых?.. Впрочем, я уже сказал: это не столь важно. Съезд состоялся, и я принимаю это, как свершившийся факт. Почему именно здесь, а не в столице или где-нибудь на комфортабельном западе?.. Тут я пасую, хотя предполагаю, что разгадка кроется в конструкционных особенностях гостиничного здания. Какая-нибудь параллель с египетскими чудесами или что-то в этом роде. Допускаю и такую возможность, что проектировщик гостиницы являлся вашим поверенным. Правда, непонятно, как вы допустили разрушение первых двух зданий, но и тут имеются гипотезы. Вероятно, нашлись силы, с которыми не способны управиться даже вы. Что-нибудь вроде организованной оппозиции… Мне продолжать?

— Продолжайте, Александр Евгеньевич, продолжайте.

— Хорошо. Но кое-что я хотел бы вам показать. Просто чтобы не забыть, — следователь достал из кармана сложенный вчетверо лист и протянул администратору. — Взгляните на это послание. Интересно, что вы о нем скажете?

Двумя пальцами, очень осторожно, Чолхан взял листок и легонько встряхнул. Зловещее «письмо» послушно развернулось. Александр не спускал с администратора глаз. Секундная пауза, и по лицу Чолхана пробежала легкая судорога, как если бы он узрел на собственном столе дохлую крысу или ком дождевых червей. Положив лист перед собой, он неторопливо прижал его ладонью. Края бумаги трескуче задымились, серые холодные искры поползли сужающимися кругами.

— Это была улика, — глупо пробормотал Александр.

— Улика или не улика, но вещь достаточно неприятная, — Чолхан брезгливо пошевелил пальцами. На полированной поверхности стола таяло туманное пятно.

— Это все, что вы можете мне сказать?

— А чего вы, собственно, хотели?

— Правды! Чего же еще?.. Один человек умер, едва взглянув на эту, как вы верно заметили, неприятную вещь. И мы считали естественным…

— Хорошо! Я дам пояснения, хотя, надо признать, они не устраивают меня самого. Вы действительно угадали насчет съезда. Угадали насчет оппозиции… Словом, на время проведения столь важных мероприятий охрана Ордена приобретает первостепенное значение. Разумеется, вы в курсе, что люди Лесника угрожали нам и нашему делу. Не скажу, что это всерьез кого-то беспокоило, но тем не менее на свой страх и риск охрана предприняла некоторые меры. В частности была совершена попытка устрашения…

— Смерть человека вы называете устрашением?

— Разве это не так?.. Возможно, смерть не самое страшное в этом мире, но в десятку лидирующих ужасов она входит наверняка. И еще раз повторюсь: методы, которые использовала охрана, отнюдь не вызывают у меня восторга. Тем более, что цели своей помощники мои не достигли. По небезызвестным вам причинам съезд оказался сорван и перенесен в другое место.

— Но погибло несколько человек!

— И что же? — глаза Чолхана излучали холод. Не равнодушие — нет! странный нечеловеческий холод. Вероятно, из той же серии чувств, коими наделены прокуроры и судьи, хирурги и генералы. Торговец, имеющий дело с центнерами и тоннами, не думает о граммах, — так и для этого могущественного человека, по всей видимости, не существовало такого понятия, как отдельная жизнь. Александру показалось, что на него смотрит сама долгая холодная Вечность. А Орден Малиогонта неожиданно представился ему черным гигантским спрутом, облепившем планету щупальцами. Случайно погибающих под присосками спрут это не замечал. Это было мелочью, изначально предусмотренной и сброшенной со счетов в жутковатых планах Ордена. Как процент битой тары при перевозке вина… Следователю подумалось, что образ спрута возник у него не случайно. Слишком уж пристально вглядывался в него администратор. И чтобы сказать хоть что-то, Александр невнятно пролепетал:

— И все же, как обыкновенный листок мог убить человека?

Чолхан моргнул. Стальной пугающий блеск в его глазах угас. Более того, — администратор снова ему улыбнулся. Доброжелательно, по-человечески.

— Видите ли, этот листок — не совсем обычный. Кое-кто предварительно над ним поработал.

— Этот листок — письмо?

— Можно сказать и так, — Чолхан усмехнулся. — Своего рода — смертное послание, приговор, который жертва прочитывает незадолго до своего последнего мига.

— Значит, убитый видел что-то, чего не видел ни я, ни мои коллеги?

— В общем да… Особенно, если судить по результату. Хотя все-таки письмом это можно назвать с некоторой натяжкой. — Чолхан прищелкнул пальцами, словно подыскивая подходящее слово. — Скорее, это подобие энергетического тубуса, свертка микропространства, способная уничтожать любое дышащее создание. Действует, как вы, вероятно, поняли, избирательно.

— И эту штуку придумал Панкратило?

— Почему же… Она выдумана давно. А Панкратило…

В дверь осторожно постучали. Александр напряженно обернулся. На пороге номера стоял смущенный Громбальд.

— Ваша светлость, — забормотал он, — ей богу, пустяковый вопрос… Не стал бы даже обращаться, но, как говорится, вас махен, когда такая прелюдия…

— Короче!

— Дело касается квазихирурга Марро. Того самого, что разъярил ассамблею. Он до сих пор в изгнании, но только что сообщил о непоколебимом согласии склонить голову. Просится на Занзибар, хотя ни к кому из вышестоящих лично обратиться не посмел. С магистром пятого круга разговаривал крайне почтительно. Кроме того, он упомянул о некоторых неприятностях с пассажирами.

— Какими еще пассажирами?

— Дело в том, что господин Версебер явно перестарался. Посыл оказался столь силен, что вместе с Марро в никуда был услан целый поезд.

— И вы узнали об этом только сейчас?

— Было столько дел!..

— Ладно… Где сейчас поезд?

— Это надо… Все карты у Приакарта. Он у нас главный геодезист. Но если интересуетесь, сейчас спрошу, — Громбальд закрыл глаза и быстро зашевелил губами. — Ищут-с… Ага, кажется, нашли. Мерси, господин Приакарт!

Прямо из воздуха Громбальд извлек широкую берестяную карту, опасливо покосившись на Александра, со скрипом развернул.

— Седьмая дыра подпространства Манипулы.

— Это та, что окружена линейностями Разеиды?

Громбальд сосредоточенно зашевелил бровями.

— Скорее всего, где-то сбоку, — загадочно сообщил он. Заглянув в карту, добавил: — И по-моему, тамошняя линейность обитаема.

— Скверно, — обронил Чолхан.

— Сквернее и быть не может! — лицо Громбальда осветилось восторженной печалью. — Потому, надо понимать, они и запросились обратно. Там ведь не только Марро. Версебер всех смутьянов разом выслал. Кого на астероиды, кого еще дальше. Тоже, конечно, не сахар. Потому как холодно и дыхание надо задерживать. По методу Бутейко…

— Хорошо, займемся этим прямо сейчас. — Чолхан задумчиво изучал карту. — И боюсь, придется воспользоваться помощью коллег. Версебера надо пригласить. Он их туда услал, пусть и возвращает.

— Да уж, рука у него тяжелая.

— Вот и организуй прибытие. Извинись, передай мое нижайшее почтение и объясни суть дела.

— А как же?.. — глаза Зиновия стрельнули в сторону следователя.

— С гостем мы в основном переговорили, — Чолхан сожалеюще развел руками. — Да, да, Александр Евгеньевич! Прошу извинить. В самое ближайшее время обещаю навестить вас… А теперь — домой, в кроватку! День выдался нелегкий, вон и глаза у вас слипаются…

Александр хотел было возразить, но вместо этого неожиданно зевнул. А в следующую секунду вдруг разглядел, как из пола, из стен и из потолка выплывают полупрозрачные фигуры. Многие из них восседали в троноподобных креслах, кое-кто лежал на царственных ложах. Во всяком случае мебели в кабинете заметно прибавилось, да и кабинета, как такового, уже не существовало. Помещение превратилось в огромный зал, формами напоминающий чашу. Этакое подобие Колизея, где вместо кресел красовались роскошные кровати с балдахинами. Видимо, здесь они и проводили свой съезд!

Александр Евгеньевич поискал глазами трибуну, но ничего похожего не обнаружил. Ни арены, ни трибуны. Странное происходило с окружающим, странное происходило с ним. Он уже не сидел и не стоял, витая вне тела и одновременно сознавая, что с телом его все в порядке, что оно по-прежнему покоится на стуле. Сам же он неведомым образом перенесся в этот чудный Колизей. Собственно говоря, Колизеем это тоже нельзя было называть, хотя… Мозг Александра Евгеньевича путался в поисках ответа. Видимое ясно указывало на то, что он находится в нескольких местах одновременно: в гостинице, в просторном турецком посольстве, у кромки горного неестественно голубого озера, на заброшенном ранчо среди жаркой саваны и так далее, и так далее. Все это головокружительным образом соединялось воедино и отчего-то не мешало друг другу, позволяя изумленному зрению различать мельчайшие детали. А потом он услышал выступающих одного за другим ораторов. Они говорили, не покидая своих лож, не размыкая уст. Зачастую выступали и враз, но и тут наблюдалось необъяснимое: вдумчивые, взволнованные и раздраженные голоса не сливались в базарный шум. Александр Евгеньевич отличал каждого, и слух его свободно воспринимал всех вместе. Кто-то ругал Чолхана за бездарную организацию съезда, кто-то напротив вступался за администратора, ссылаясь на неблагоприятные условия, на неистребимое любопытство не самой лучшей части человечества. Многие и вовсе не поминали о Чолхане, зато крепко бичевали произвол квазихирурга Марро, проводящего в курируемых им странах чудовищные эксперименты. Несколько раз всплывало слово «пассажиры», часто поминали о многомерности, о неком таинственном узле, в котором в скором времени сойдутся мирские параллели, чтобы вновь разойтись, что, в сущности и будет знаменовать пресловутый конец света.

Еще очень о многом поминалось на этом собрании. Всего Александру Евгеньевичу услышать не удалось. Некто невидимый требовательно тронул его за локоть, и тотчас вернулось потерянное ощущение тела. Он в самом деле сидел на стуле, голова его была опущена на грудь, он слегка похрапывал.

«Черт возьми, что же они со мной вытворяют!..» Мысль эта мелькнула и погасла, как искра, рожденная полустертым кремнем. Заботливые руки подхватили неуправляемое тело, покачивая, повлекли в коридор, потом вниз по лестнице, на улицу, под зеленое солнце…

17

Он проснулся от внутреннего толчка и долго лежал, пытаясь сообразить, что же его разбудило. Поезд по-прежнему грохотал и содрогался на стыках, по столику с костяным стуком перекатывалась крышка от бутылки. Все было, как час или два назад. Все да не все… Носатый пассажир вскинул к глазам руку. Шесть часов вечера. А когда они засыпали в последний раз, было… Рывком сев, он оглянулся на женщину. Нет, она ничего еще не знала. Облачной пеленой сны кружили над ней, защищая от действительности, помогая взмывать ввысь, превращая руки в лебединые крылья. Стараясь не шуметь, он стал торопливо одеваться. В сторону окна смотреть не хотелось. Он без того уже видел, что мгла умерла, настигнутая солнцем. Кто-то включил свет включил без его ведома, и той же неведомой силой поезд был возвращен на землю. Это означало прощение, это знаменовало конец заточения… Носатый пассажир прищурился. Между деревянной рамой и дерматиновой шторой пробилась узкая полоска света — огненное, режущее глаза лезвие…

Все в жизни когда-нибудь прекращается. Им было хорошо вместе. Удивительно хорошо!.. Величественный Гамлет нашел свою Терезу и ничуть не разочаровался. Сказка не обратилась в явь, а, набирая обороты, дошла до своего сказочного пика. Здесь ей и суждено было прерваться. Счастье — это не бесконечная прямая, это всегда отрезок с началом и концом, зачастую просто точка, караулящая неосторожных, яркая, неповторимая, похожая на звезду. Раскаленную до бела, удержать ее невозможно. Только притронуться. И обжечься…

Со вздохом мужчина склонился над спящей. Дыхание женщины оставалось ровным и безмятежным. Оно почти умилило его. Поцеловав спящую в щеку, он торопливо оделся и, сняв с полки легонький кейс, неловко попятился к двери. Милая его Тереза так и не проснулась…

И одновременно из вагона с компанией, праздновавшей юбилей, таким же образом выскользнул его двойник. Двинувшись друг другу навстречу, они столкнулись в одном из тамбуров, сделав последний шаг, слились в одного заметно подросшего человека.

Поезд как раз замедлял ход, и, жмурясь от света, носатый и построжавший пассажир смотрел в пыльное окно. В тамбуре все еще воняло чем-то кислым, в раскрытой настежь двери красовались огромные вмятины. Впрочем, на все это он не обращал внимания. Его ждали, и следовало готовиться к грядущему. Высунувшись наружу, пассажир рассмотрел приближающийся перрон и гомонящую толпу встречающих. На помятые вагоны указывали пальцем, многие взволнованно размахивали руками. Здесь же стояла машина скорой помощи, а среди людей рыскали молодцы в милицейской форме.

«Значит, произошла утечка информации», — отметил он равнодушно. Вдали показалось здание вокзала — серое, с облупленными стенами, с привычными попрошайками на ступенях, с заплеванными тротуарами и переполненными урнами. И все это, увы, после сказочной ночи с Терезой… Возвращаться в явь решительно не хотелось, но желания его никто и не спрашивал.

Под вагонами натужно запело железо, поезд скрипуче остановился. Спрыгнув на платформу, носатый пассажир едва не столкнулся с причитающей женщиной. Тут же безысходно терла глаза какая-то старушка. Похоже, все здесь кого-то искали. Продолжая щуриться, он двинулся вперед, не обращая внимания на крики и возгласы. А шагах в семидесяти от него встречали юбиляра.

— Федор Фомич? И вы тут? Вас ведь, кажется, собирались задержать в Холмогорово?

— Господи, Юлька! Какое Холмогорово? У нас там такое началось! Мы тут, понимаешь, зевка дали… Как только свет вернули, он и выскочил.

— Кто выскочил?

— Да тип этот! Морро или Маррэ… Слышал бы ты, какие страсти он нам рассказывал! Из-за него, в сущности, все и стряслось. Взяли, понимаешь, и упрятали со всем поездом в какое-то измерение. Но нас-то за какие такие грехи?.. А Павла Константиновича, помнишь охальник такой был из планового отдела, так вот его прямо через окно утащили.

— Как так утащили?

— А вот так! Самым натуральным образом. Там же твари какие-то ползали.

— А нам объявили: мол, так и так задерживается. Потом, правда, начальнику что-то шепнули по секрету… Так он всех собрал и сюда рванул.

— Ничего себе — задержка! За такие задержки, да без света… Постой-ка!.. Эй! Товарищ милиционер! Можно вас на минуточку!.. — Федор Фомич ринулся навстречу сержанту с овчаркой. — Имею желание дать показания! Прямо сейчас!..

…Никем не замеченный, носатый пассажир вошел в здание вокзала и юркнул в кабину моментальной фотографии. Заботливо прикрыв за собой дверь, крепко зажмурился. Он хотел получить подтверждение от НИХ, и он его немедленно получил. Приакарт был немногословен, но тон его изменился явно в лучшую сторону. «Принц датский» облегченно вздохнул. Мысленно попрощавшись с Терезой, опустил пару пятнашек в монетоприемник. Сверкнула вспышка, и кабинка опустела. С некоторым запозданием из прорези фотографического автомата выполз глянцевый квадратик. Он был абсолютно черен, никакого носатого пассажира запечатлеть фотографическому роботу не удалось.

18

Однокомнатная панельная квартирка напоминала зал ожидания. Само собой вышло так, что все собрались у Александра. Какой-то неведомый магнит свел коллег вместе. Сам хозяин вел себя далеко не по-хозяйски: не суетился, не расспрашивал гостей о пустяках, не бегал на кухню с подносом и чайником. Да в этом и не было нужды. Сослуживцы бродили по комнате потерянным стадом, рассеянно изучали вид из окна, бессмысленно перекладывали вещи с места на место. Те, кто сидел на диване, разговаривали о странном. А больше все-таки молчали. Поделившись очередной новостью, сверлили взором стены, прикашливали в кулаки. О работе никто не вспоминал. Схватка с меченосцами и события у гостиницы могли ошарашить кого угодно, но то, что произошло утром, окончательно выбило людей из седла. Когда сшиваемая материя рвется и рвется вновь, руки поневоле опускаются, душа переживает кризис, к власти приходит ее величество королева Апатия…

За первым известием, принесенным Казаренком, последовала целая череда. Со страхом и изумлением проснувшиеся горожане обнаружили, что за ночь произошло нечто необъяснимое. Город переменился, и перемены эти включали в себя разрушенные дома и сломанные двери, покалеченные трамваи и перевернутые машины, пулевые пробоины в стенах, в беспорядке разбросанное по улицам имущество граждан. К этому следовало прибавить серию загадочных пожаров, которые непонятным образом уже прекратились и даже пепелища успели остыть, но удивительное заключалось в том, что никто этих пожаров не видел, никто этих пожаров не тушил. Они были и прошли, как проходят по посудной лавке слоны-невидимки. Целые и невредимые, люди просыпались посреди обугленных квартир на останках диванов и кроватей, немедленно приходя к выводу, что они сошли с ума.

Поговаривали, что на месте исполкома царят руины, что прямым попаданием артиллерийского снаряда разнесен вдребезги памятник одному из революционеров — не то Парвусу, не то кому-то еще, что во всем городе не найдется ни одного магазина, в котором уцелели бы витрины. Смерч разрушений пронесся по улицам и квартирам, не потревожив жителей. Все, что им оставалось, это созерцать результат и в бессилии пожимать плечами. Впрочем, многие лихорадочно искали выход закипающему гневу. Лавина телефонных звонков обрушилась на государственные учреждения, возле зданий милиции, прокуратуры и административного начальства выстраивались бурлящие очереди. Заводы стояли, магазины не работали, обезумевшие пожарные, плюнув на все, попрятались по домам. Наэлектризованность населения давала о себе знать ежеминутно. Многочисленные молнии громыхали, проверяя на прочность чиновничество общественных институтов. Впрочем, и сами институты постепенно оправлялись от первого потрясения, занимая круговую оборону, все более вникая в необычность ситуации. Зато и во всю ширь развернулась народная фантазия. Болтали о необъявленной войне и американском оружии, о марсианах, посетивших Уткинск, о боевых учениях, по ошибке проведенных на территории района ночью. Пережевывая услышанное, Александр хмуро наблюдал за коллегами. Он догадывался, почему они встретились здесь, а не в отделе. Внутренняя неподготовленность гнала людей в тень, подсказывая, что на работе начнется неописуемое. Обилие необъяснимого требует аналогичного обилия усилий. Никто из них готов к этому не был. Первыми приняв на себя удар, они и первыми выбыли из строя. Они знали истинное лицо действительности, а потому боялись ее вдвойне. Состояние контузии — так можно было назвать их сегодняшнее состояние. Время адаптации еще не завершилось, и сообщи им сейчас о ядерном ударе, о том, что солнце погасло, а на космическую станцию-спутник заявились косматые селениты, они и тогда бы не удивились. Подтверждением тому была реакция на внезапное появление Борейко. Когда майор вошел в комнату, обросший и загорелый, в нелепом твидовом пиджаке, это приняли с полнейшим спокойствием. Под мышкой майор держал пухлую папку с золотистой обложкой, из нагрудного кармана торчало штук семь или восемь авторучек. Пожав всем руки, он пристроился на стуле в уголке и, послушав о чем беседуют другие, скромно вставил:

— А ведь это я наколбасил в городе. Честное слово!

Коля Савченко одарил начальника тусклым взглядом. И так же тускло поинтересовался.

— И все за одну ночь?

— Зачем же… Три месяца без малого, от звонка, как говорится, до звонка. Чуток не свихнулся. Спасибо стихам — спасли.

Коллеги на минуту задумались. Никто не выразил недоверия, не разозлился и не рассмеялся. Новость приняли к сведению, пронумеровали и без излишних подробностей уложили на свободную полочку в памяти. И только Челентано, похлопав майора по плечу, с нервным смешком сказал.

— Стало быть, квиты, Лева. Ты наш город, а мы твоих меченосцев. Ты уж прости. Было за что…

Борейко пожевал губами, жалобно моргнул и ничего не ответил. В гражданском мешковатом одеянии, с окладистой бородой, он мало чем напоминал прежнего боевого майора. Его можно было бы принять за журналиста или за геолога, вернувшегося из экспедиции.

Что-то вспомнив, оживленно заговорил Антоша, и о меченосцах тут же забыли. А потом, вероятно, совершенно закономерно появились две зеленоватых бутыли, и, повинуясь неслышимой команде, Александр принес из кухни трехлитровую банку маринованных помидоров. Тостов не произносили, но уже через каких-нибудь полчаса люди расслабились, подобрев, потянулись друг к другу, как встретившиеся после долгой разлуки братья. Стало шумно и почти весело.

Перепачкавшись в маринаде, Александр поспешил в ванную. В прихожей задержался, услышав торжественный речитатив Борейко. Развернув на коленях принесенную папку, майор с выражением читал стихи собственного сочинения.

Туманный свет. Дрожит дорога,

Рубаху ветром пузырит,

На месяц дальний, недотрогу,

Скрипуче воют упыри.

Глаза, как в изморози окна,

А сердце стянуто кольцом,

Плюется дождь и тихо мокнет

Мое унылое лицо.

Тень под ногами ходит валко,

От фонарей качая тьму,

Сухую, длинную, как палку,

Ее стопами тяжко мну.

Мне тридцать пять, душе столетье,

Такая разница времен!

Но как в дешевой оперетте

Финалом умиротворен.

Пусть не любил — и не любили,

Кого-то бил, бывал избит,

Хамил, и мне в ответ хамили,

В итоге вычеркнут, забыт…

Три месяца одиночества не прошли для майора даром. Мыслимое ли дело! — он стал писать стихи! Заметьте — не читать, что тоже было бы крайне удивительно, а сочинять и вполне самостоятельно. У Александра возникла странная уверенность, что к оперативной работе Борейко больше не вернется.

— Заходите же, Александр Евгеньевич!

Приглашение донеслось откуда-то сверху, и в ту же секунду дверь в ванную комнатку приоткрылась. Переступив деревянный порожек, Александр шумно вздохнул. Сердце гулко заколотилось. Чего-то подобного он ждал весь сегодняшний день…

Зиновий Громбальд, причесанный и умытый, обряженный в белоснежную сорочку и фрачную пару, заботливо прикрыл за вошедшим дверь, заговорщицки подмигнул. Усатый Панкратило нехотя привстал с кресла и приподнял шляпу. Разумеется, Александр стоял не у себя в ванной, а в просторном кабинете главного администратора гостиницы «Центральная». Чолхан Марат Каримович восседал все за тем же двухтумбовым столом, и могучий вентилятор овевал лицо магистра электрическим ветром. По-гоголевски зачесанные волосы трепетали, на бледном лице хозяина кабинета мерцала усталая улыбка.

— Присаживайтесь, Александр Евгеньевич. Помнится, в прошлую встречу нас прервали. Сегодня можете быть спокойны, этого не произойдет.

— Что там снаружи, Панкратило? Нам не пора?

С кротостью домашнего пса усач приблизился к окну и, отодвинув штору, приник к стеклу. Обернувшись, загадочно доложил.

— Судя по всему, время еще есть, хотя две трети гостей уже на Занзибаре. — Голос его рокотал и срывался. Роль придворного давалась Панкратило с трудом. Тем не менее старался он до чрезвычайности. Приакарт мечет икру. Он еще с бумагами не разобрался. А в общем… Тишины еще нет, но мир уже припудрен пылью.

— Когда — пылью, а не пыльцой, это — к дороге! — авторитетно встрял Громбальд. — Примета верная. А еще верней, когда закат. Или луна с солнцем одновременно…

— Старая кокетка этот ваш мир, — пробормотал Чолхан. — Потому как невдомек ему, что мог бы быть и черно-белым. Мог бы, но не стал… А человек принимает это, как должное.

— Ничего удивительного! — проворчал Панкратило. — Человек есть только навозная горстка, в коей взращивается росток духа.

— Ты тоже так считаешь, Зиновий?

— Я? Да вы что?!.. — Громбальд гулко откашлялся. — То есть, априори пан Панкратило вроде и прав, но если заглянуть глубже, так сказать, в самую сердцевину, то человек — это все-таки категория, знаменующая место встречи идей, их знакомств и взаимных пересечений. По-моему, так.

— А по-моему, ты это где-то вычитал.

— Факт недоказанный и, кстати, не столь важный.

— Что же тогда важно?

— Хотя бы то, что я оценил прочитанное и запомнил.

— Ты считаешь, этого достаточно?

— Никак нет, но иному не обучены-с, — Громбальд покраснел и заметно уменьшился в росте. Сверкающий фрак растянулся, фалды коснулись ковра. — Я ведь человек маленький и на окружающее реагирую адекватно.

— В том-то и беда…

Чолхан тяжело облокотился о стол. Видно было, что он в самом деле устал, но усталость свою всячески скрывает.

— Возможно, имеет смысл пришпорить закат? — деликатно поинтересовался Панкратило.

— Третий раз за день?.. Не надо. Это уже слишком, — Чолхан прикрыл лицо ладонями, раздвинув пальцы, взглянул на гостя печальным глазом.

— Вот так, Александр Евгеньевич. Живем и тужим, тужим и живем. Малость сочетается с удобством, понимание расходится с усвоением. Усвоить истину — еще не значит ее понять. Усваивает робот, понимает — человек.

— И далеко не всякий, надо заметить, — глубокомысленно добавил Громбальд.

— Да. Далеко не всякий… Может, еще чайку?

Александр покачал головой.

— Спасибо, сыт.

— Надеюсь, наша любовь к риторике не слишком вас смущает?

— Нисколько.

— И все же результатами беседы вы не удовлетворены?

— Признаться, да. Я ждал большего.

— Вы ждали ясности, а с ней-то как раз ничего и не вышло. Понимаю вас… Это должно быть чертовски обидно.

— Не то чтобы обидно…

— Не миндальничайте с нами, Александр Евгеньевич! Конечно, обидно! Но что поделаешь? Нехватка средств и времени… Но могу поклясться, главное я вам изложил. Человеческий мир все более становится похожим на сыр. Вселенная просачивается к нам, как вода в прохудившийся корабль. Плохо это или хорошо, — не знает никто. Но так или иначе мы в состоянии заняться ликвидацией пробоин, и мы трудимся над этим уже в течение десятилетий. Не надо ждать космических кораблей и звездных десантов, — вторжение уже началось. Исподволь, практически незаметно…

— Но вторжение это или нет, вы сами еще не разобрались!

— Зато мы отчетливо наблюдаем, что корабль кренится. А риск в данном случае недопустим. Есть течь, значит, надо ее заделывать, надо бороться. Война — это зло, но в данном случае мы не агрессоры. Мы оказываем сопротивление. Ага! Вам это не нравится?.. Тогда представьте следующую картину. Ваше жилище с катастрофической быстротой заполняется тараканами. Они жадно поедают хлеб, пьют воду, ползают по вашим ногам. Прямой опасности нет, и сомнения в том, что эти насекомые не столь уж плохи, вероятно, присутствуют, и все же вы начинаете давить их каблуками и рассыпаете по всем углам отраву. Вот какой путь избираете вы, и вас можно понять! Хотя приобрети вы в насекомых друзей, вы наверняка бы многократно выиграли. Тем не менее вы предпочитаете подстраховаться, исключив даже ничтожную вероятность угрозы. Аналогичным образом поступаем и мы.

— Но почему тогда не обратиться за помощью к людям? Если цели у нас общие, стало быть, и усилия разумнее объединить.

Панкратило презрительно шевельнулся в своем углу, Громбальд хихикнул, стеснительно прикрывшись ладошкой.

— Вторжение, которое мы наблюдаем, дорогой Александр Евгеньевич, не отбивается ракетным оружием. А ничем иным человечество, насколько мне известно, пока не располагает.

— А чем располагаете вы?

— Вопрос, что называется, в лоб! — Громбальд энергично закивал головой. — И вы всерьез полагаете, что вам ответят?

— По-моему, времени чтобы убедиться в наших возможностях, у него было предостаточно, — Панкратило нервно покрутил ус. — Вы фантастически терпеливы, Марат Каримович.

Чолхан отмахнулся от помощников. Прежде чем заговорить, окинул взглядом вереницу портретов на стенах. Цари, философы, патриархи… Александр невольно поежился. Может быть, все они подобно той герцогине продолжали жить своей загадочной жизнью? Наполеон, Македонский, Петр Первый… И как знать, возможно, Чолхан и его коллеги обращаются к ним временами за помощью. Разве не волшебство — услышать живой совет Аристотеля, Якоби или Вольтера?..

— Милый мой Александр Евгеньевич, — Чолхан вздохнул. — Наши арсеналы действительно не пустуют. Мы в состоянии противостоять — и довольно активно, хотя и стараемся не привлекать к себе внимания. Смею вас заверить, некоторый опыт борьбы у нас уже имеется.

— И все же, насколько я понял, победа еще за горами?

— А это уж что называть победой, — Чолхан невесело улыбнулся. Продление агонии при определенных условиях — тоже является победой. Ко всему прочему, для решающей атаки нас не так уж много. Я имею в виду настоящих магистров. Главную же силу представляют именно они.

— Но можно было бы вербовать экстрасенсов, искать учеников!

— Кое-что в этом направлении делается, но еще раз подчеркиваю: Орден Малиогонта — не партия единомышленников и не религиозная структура. В сущности, членов магистратума трудно называть людьми…

— Секундочку! Вы хотите сказать, они… то есть, вы — что-то вроде мутантов?

— Какая дремучая чушь! — Громбальд театрально всплеснул руками. Впрочем, Александру Евгеньевичу я готов простить даже это.

— Я что, оскорбил вас?

— Ничуть. Вы употребили не тот термин, только и всего. Мутант понятие очень уж общее. Попробуйте отыскать на Земле хоть одно живое существо, которое постоянно бы не мутировало. Таковых вы попросту не найдете. Все мы в той или иной степени мутанты.

— Но те, кто называют себя магистрами…

— Запомните: мы — Орден Малиогонта! Сообщество, совершенствующееся на протяжении многих веков. И мы живем по своим собственным законам, создавая свою науку, свою мораль и свой кодекс чести. Наши корни — среди человеческого, но в остальном мы различны.

— Мне кажется, главную мысль, так сказать, квинтэссенцию сути, Александр Евгеньевич уловил, — вступился за следователя Зиновий.

— А по-моему, он и сейчас пытается проводить параллель между нами и энергетиками вроде Дунича, Геллера и других, — хмуро пробурчал Панкратило.

— Что ж, в этом нет ничего предосудительного. Так нам будет даже легче найти общий язык… Так вот, Александр Евгеньевич, в отличие от названных личностей мы — АКТИВНЫЕ сенсоры. Мы не только обладаем энергетическим даром, но в состоянии и управлять им. Согласитесь, это уже не просто мутация, это подобие культуры! Мы не выдумываем фокусов и не стремимся поразить публику, потому что мы сознаем, ЧТО делаем и для какой такой цели. Соприкоснувшись с божественным, мы окончательно разошлись с вами. И даже помогая Земле, ни за что не станем отождествлять себя с землянами.

— Причем здесь божественное? Разве не вы сами упоминали о силе атеизма?

— Вы вторгаетесь в опасные дебри, голубчик. Это тема на долгие месяцы посиделок, потому что тот же самый атеизм не выкрашен в черное или белое, — он так же пестр, как и весь наш мир. Та же Библия может быть знанием с большой буквы, но для абсолютного большинства она прежде всего символ. Вообще вера, основанная на жестком догмате, — опасная вещь. Почти такая же опасная, как неверие. В сущности, неверие тоже есть вера: Бога и Загадочное подменяет разум, логика стремится объяснить все и вся. Вот и судите, что лучше, а что хуже. В пору средневековья подобный догматизм был еще допустим, но сейчас, на витке множественных релятивистских течений, религия способна до крайности оголить планету. Я уже достаточно поминал о вторжении извне. Это не фотонный десант, не бластеры и не пулеметы. Прежде всего это мощная психотроника иного мира. Необходим щит, своеобразный экран, и атеизм, как это ни парадоксально и ни печально, способен играть роль подобной брони. Осмысленной веры человек, по всей видимости, достигнет еще не скоро — и до тех пор он гол и чрезвычайно уязвим. Ему легко помочь, но его легко и уничтожить.

Панкратило деликатно прикашлянул.

— Осмелюсь заметить, до отправления осталось всего ничего. Около пятисот сердечных сокращений. Вы собирались еще кое с кем переговорить. По поводу погоды на Занзибаре…

— Завтра, Панкратило. Все переговоры завтра. Мои извинения коллегам, а сегодня просто отправимся в путь… — Поднявшись, Чолхан с улыбкой взглянул на Александра. — Надеюсь, в основном ваше любопытство мы все же удовлетворили. Так или иначе мы покидаем эти края, хотя признаюсь, передавать их вам приходится не в самом лучшем состоянии, но так уж вышло.

— Некоторые пассажиры того поезда исчезли. Неужели нельзя было обойтись без этого?

— Сожалею, но все уже в прошлом, — Чолхан поджал губы. — Я уже объяснял, что Марро явился на съезд с подрывной миссией. Его следовало временно изолировать. Но случилась досадная оплошность, вместе с Марро пострадали и посторонние люди.

— Это вы называете досадной оплошностью.

— Хорошо, пусть будет — трагическая. Но что это меняет?

— Не знаю. Но все-таки странно… Всемогущий Орден до сих пор не разобрался с собственной оппозицией?

— Увы, таков наш кодекс. Свою оппозицию мы терпим. В некотором роде мы ее даже холим и лелеем. Расправляются с агрессором, но не с противником… Что-то еще?

Александр замялся.

— Он хочет спросить о майоре, — пояснил Громбальд. — Я правильно интерпретирую?

— Видимо, да, — Александр смущенно кивнул. — Дело в том, что…

Чолхан предупреждающе поднял руку.

— Разделяю ваши сомнения. Поэт из вашего Борейко действительно никудышный. То есть, не то чтобы совсем никудышный, но скажем так довольно-таки среднего уровня. А вы, как я понял, желали бы оставить его на оперативной работе?

— Мне кажется, там он был на своем месте, и если можно…

— Хорошо, это мы уладим. Других пожеланий нет?

И снова вместо Александра встрял всеведающий Громбальд.

— Извините, Магистр, но у него масса желаний. Пожалуй, мы и впрямь опоздаем.

Неожиданно подал голос Панкратило.

— Он считает, что мы обязаны восстановить разрушенное майором.

— Протестую! — Громбальд подпрыгнул драчливым петушком и возмущенно округлил грудь. — Александр Евгеньевич мне, конечно, друг, но, как говорится, истина ближе и дороже. Мы здесь совершенно ни при чем, а спрашивать что-либо с герцогини абсолютно бесполезно. Что вы хотите, женщина! Коварная, испорченная, злая…

— Но сбежала-то она с вашей картины!

— При помощи вашего воришки!

— Кроме того, — добавил Чолхан, — бедствия города успели стать достоянием газет и радио. Вмешиваться в события попросту поздно, а переписывать историю заново не можем даже мы.

— Хотя для Александра Евгеньевича, так сказать, в порядке исключения мы могли бы кое-что сделать, — многозначительно произнес Громбальд. Например, избавить его от тягот первого времени. То есть, такое вот мое скромное предложение. Как говорится, от сердца и от души. Решать, разумеется, не мне.

Чолхан хмыкнул.

— Ну? А вы на это что скажете, господин следователь? — глаза его насмешливо блеснули. — Как вы относитесь к такой категории, как время?

— Вероятно, как всякий нормальный русский, — Громбальд покосился на Александра. — Обожает свое прошлое, ненавидит настоящее и испытывает мандраж перед будущим.

— И все же в данном случае будущее предпочтительнее настоящего. Я прав?

— Не совсем понимаю о чем идет речь, — Александр в замешательстве огляделся. — Просто я полагал, что вам будет нетрудно…

— Магистр! — предупреждающе пробасил Панкратило. — Коллегия ждет вас. И Приакарт уже туточки. До отправления — пятьдесят сердечных сокращений!

И тут же прямо из стены вышел знакомый Александру юноша в огромных очках с деревянной дужкой, с торчащими из карманов ручками и карандашами, все столь же измученный и рассеянный.

— Марат Каримович, что же это такое! Все в сборе, а вы даже не готовы! Учтите, Регинтауас давно уже на вас зуб точит, а зуб у него, сами знаете… Бивень, а не зуб! Заявляю ответственно: нам эта междоусобица совершенно ни к чему!..

С запозданием он увидел стоящего посреди кабинета Александра, и обиженно-возмущенная речь сорвалась на невнятный лепет.

— Тут, я вижу, посторонние. Понимаю… Только и вы поймите. Все ж таки зуб Регинтауаса — это не шутка… Впрочем, удаляюсь. Настоятельно советую не задерживаться…

На глазах Александра в стене — до этого гладкой и вполне монолитной неряшливыми мазками прорисовалась дверь. Человек в очках запоздало стремился сохранить видимость конспирации. Скрипуче и тяжело дверь открылась, пропуская утомленного человека, со стуком захлопнулась. Однако мгновением раньше Александр успел заметить, что толщиной она не превышает бумажного листа. На большее у рассеянного Приакарта не хватило либо времени, либо сноровки.

— Получу выговор, — Чолхан вздохнул. — Ну, да их у меня уже не менее семисот…

— Шестьсот сорок два, — поправил Громбальд, — и семьдесят три строгих.

— Что ж, — хозяин кабинета кивнул. — Поспешим… А предложение твое принимается, Зинка. Стоит, пожалуй, облегчить положение следователя. Маленький прыжок вперед, и все по-старому… — глаза его обратились к гостю. — Что ж, за сим, Александр Евгеньевич, вынужден распрощаться. Проводи его, Зинка.

— С нашим удовольствием! — Подхватив гостя под локоток, Зиновий Громбальд суетливо подбежал к двери, но не той нарисованной, а вполне реальной.

— Пройдите, Александр Евгеньевич. Светлого вам оптимизма и поменьше исканий. Все равно, как говорится, ничего не найдете. Все лучшее, как и все худшее, — в нас самих. Копните глубже — и увидите.

Дверь распахнулась, и Александр машинально ступил за порог. В висках у него зашумело, ткань на плечах с хрустом натянулась и вновь обмякла. Слепящая вспышка заставила его зажмуриться…

19

Глаза он открыл только тогда, когда услышал возмущенный голос Борейко.

— Вы на него полюбуйтесь, господа хорошие! В туалет очередь собралась, народ ждет, переминается, а тут всего-навсего Сашок. Я-то думал, что не меньше роты залезло.

— Между прочим, пока он там прохлаждался, супруга его уже дважды звонила.

— Супруга? — Александр захлопал глазами и вялым шагом прошел в кабинет. Он делал все механически. Чолхан сотворил с ним очередную шутку. Комната, стол, маринованные помидоры — все исчезло. Он находился у себя на работе, а справа и слева, прихлебывая чай, корпели над кипами протоколов Казаренок и Димка Губин. Танцующей походкой следом за ним в отдел вошел Челентано.

— Разговляетесь, братья во Христе?.. А того не ведаете, что на носу разнос у Митрофанушки. Только что созерцал его. Бледный, несчастный, лопочет себе что-то под нос.

— Это он молится, — предположил кто-то.

— А может, прикидывает, сколько осталось до получки.

— Очень сомневаюсь, — Челентано зловеще улыбнулся. — Кстати, звонила Сашкина благоверная, просила связаться. Эй, молодожен, слыхал? О тебе разговор.

— Да передали ему уже…

— Оно и видно. Ни дать, ни взять — копия Митрофанушки. Такой же бледный.

— Значит, есть с чего бледнеть, — Димка Губин развернулся на стуле и подмигнул искрящимся глазом. — Что, Сашок? Первые баррикадные бои? Привыкай. Семья — дело такое… В одной руке щит, в другой ремень.

— Рано еще ремень. Погодить надо…

Это было уже слишком. Вскочив с места, Александр стремглав вылетел из кабинета.

Улица встретила его неласковым ветром и мягким, похрустывающим под ногами снегом. Подняв воротник пиджака, Александр бросился к троллейбусной остановке. Транспорта естественно не наблюдалось, а дожидаться не было мочи. Не обращая внимания на оборачивающихся прохожих, он помчался напрямик через дворы. В висках намолачивали маленькие там-тамы, в мыслях царила полная неразбериха. Единственное, в чем можно было не сомневаться, так это в том, что с подачи шутника Громбальда администратор перебросил его в будущее. В этом будущем сослуживцы уже шутили, с неба сыпал снег, а он, Дыбин Александр Евгеньевич, успел, оказывается, обзавестись законной супругой.

Чертыхаясь, следователь перебежал дорогу на красный свет и вихрем ворвался в родной подъезд. Дыхание опаляло гортань, ноги отказывали хозяину, все чаще начиная спотыкаться. Ступени — тусклые бетонные препятствия существенно замедляли путь. Уже возле самых дверей он замешкался. Ключ наотрез отказался проворачиваться в замочной скважине. Нервничая, Александр вынимал его, торопливо осматривал и вновь пускал в ход.

Дверь отворили совершенно неожиданно — изнутри. Александр поднял глаза и увидел Регину.

— Ты?.. Здесь? — он все еще не отдышался.

— Где же мне еще быть? — девушка окинула его удивленным взглядом. — А почему ты без плаща? Что-то случилось?

— Я… Мне сообщили про телефонный звонок…

— Но я не говорила, что это так срочно.

— Вот как? — Александр неуверенным шагом прошел в комнату. Встрепенувшись, вернулся в прихожую и снял обувь. — Ага… — он не знал что сказать. Чтобы как-то прийти в себя, занялся изучением интерьера. Было ясно, что комната разительно переменилась и переменилась к лучшему. Шторы, обои, сверкающий паркет…

— А куда подевался шкаф? Ах, да, вот он где. Передвинули, значит…

— Саша, да что с тобой? — Регина встревоженно приблизилась. — У тебя все в порядке? Я говорю о работе?

— Да, конечно, — голос прозвучал фальшиво. Покосившись на Регину, он выдавил из себя улыбку. — Просто ты позвонила, и я обеспокоился.

— Вот ты о чем, — краска смущения залила ее щеки. Она обвила шею Александра, прижалась к нему щекой. Теплая, доверчивая… Он испытал шок. Температура в комнате стремительно поднималась. Потянувшись, Регина шепнула ему на ухо. — Не волнуйся, ЭТО случится еще не скоро.

Это?.. Что она имела в виду?.. Раньше чем он успел опомниться, мягкие губы нашли его губы, запечатлев поцелуй. В голове окончательно все перепуталось, и он машинально обнял Регину за талию. А мгновением позже до него дошло то, о чем она шептала. Господи!.. Сколько же времени прошло?! Какое право они имели так поступить с ним?!

— Что-нибудь не так?

Вновь взглянув на «супругу», он заметил, что она вот-вот обидится. Сбивчиво заговорил.

— Видишь ли, мои сослуживцы любители пошутить. Я и не понял даже… Звонок, вызывают… Надо будет устроить им нахлобучку.

— Подожди, — она остановила его ласковым прикосновением. — Я же до сих пор не сказала тебе про письмо.

— Письмо?

— Да. Собственно, потому я и звонила. Это необычное письмо. То есть, конверт стандартный, адрес отпечатан на машинке, а внутри открытка. Совершенно пустая, понимаешь? Я вдруг подумала, что это…

— Где она?

Регина послушно приблизилась к секретеру, достала из ящичка распечатанный конверт. Обернувшись, внезапно спрятала его за спину.

— Может быть, лучше его сжечь?

Он знал чего она опасалась. И неожиданно ощутил радость. Регина опасалась за его жизнь. Он был ей НУЖЕН!.. Стараясь не выдать волнения, Александр забрал у нее письмо, внимательно осмотрел со всех сторон.

— Конверт действительно самый обыкновенный, — пробормотал он.

— Саша!..

Опережая ее слова, он решительно вынул открытку. С одной стороны новогодняя елочка, с другой чистая сторона. Или нет?.. Александр вздрогнул. Текст проступал прямо на его глазах: неровные строчки, написанные округлым детским почерком. Он пробежался по ним трижды, прежде чем до сознания дошел смысл написанного.

«НАДЕЮСЬ, СЮРПРИЗ УДАЛСЯ?.. ЕСЛИ ТАК, БЛАГОДАРИТЕ МСЬЕ ГРОМБАЛЬДА. А В ОБЩЕМ — С ВОЗВРАЩЕНИЕМ!

ВАШ Ч.»

— Ты что-то видишь? — Регина не спускала с него встревоженных глаз.

— А ты? — он передал ей открытку.

— Нет, но… Ты же помнишь, как это было однажды…

— Помню, — он привлек Регину к себе, бережно погладил по голове. Как ребенка. Это получилось само собой. А потом приник к ее губам. Это тоже вышло само собой. У Александра защипало в носу. Подумать только! — это ласковое и одновременно суровое существо станет матерью его ребенка! Он усмехнулся. Лицо Регины очутилось совсем рядом. Капельки туши в глубине ее глаз часто пульсировали.

— И все равно я все вспомню, — шепнул он. — Все до последней секунды.

Открытка, поздравляющая с возвращением, выскользнула из ее пальцев, мягко спланировала на пол. Ни он, ни она не обратили на это внимания.

Content

Андрей Щупов
ХОЛОД МАЛИОГОНТА
(Сборник)

Доноры

Косяк

Вертолет

Холод Малиогонта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19