Фредерик Марриет

Дети Нового леса

Frederick Joseph Marryat

The Children of the New Forest

Иллюстрация Виктории Тимофеевой

© Иванов А., Устинова А., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава I

История, которую я решил здесь поведать дорогим моим юным читателям, началась в 1647 году. Иные из них, вероятно, сразу поймут, какие события послужили ей фоном. В Англии уже почти целых пять лет бушевала Гражданская война. Парламент восстал против короля Карла Первого и сражался за власть. В упомянутый мною год парламентские войска развеяли в пыль доблестных Кавалеров его величества, а сам он был схвачен и заключен в Хэмптон-Корте. Контроль над страной достался Парламенту; его армия под началом Оливера Кромвеля торопливо распространяла новую власть по всему государству.

В ноябре королю при помощи сэра Джона Беркли, Джона Эшбернхэма и Уильяма Легга удалось совершить побег, после чего опальный монарх и его спасители со всей стремительностью, на какую были способны их лошади, поспешили в ту часть графства Гемпшир, которая примыкала к Новому лесу. Король рассчитывал, что друзья его подготовят судно, на котором он сможет достичь спасительного берега Франции, но его ждало разочарование. Тщетно обследовал он побережье в поисках корабля. Убедившись, что план его рухнул, король укрылся в Титч-фильде, владельцем которого был граф Саутгемптон. Там Карл держал совет со своими сторонниками. Они посчитали разум-ным прибегнуть к поддержке губернатора острова Уайт – полковника Хэммонда, ибо он, хоть и был назначен на должность Парламентом, считался вполне расположенным к королю. Но то ли полковник умел хорошо, когда надо, скрывать свои чувства, то ли, как человек военный, привык всегда ставить на первое место приказы от тех, кому в данный момент служил, только король с его помощью вновь оказался пленником в замке Керисбрук.

На этом мы с вами пока оставим его и пустимся вспять по времени, к началу английской Гражданской войны. Неподалеку от Титчфильда, но не там, где какое-то время скрывался король, а по другую сторону от Саутемской воды, простиралось имение Кавалера Беверли под названием Арнвуд, примыкавшее с юга к Новому лесу. Было оно обширным, изобиловало деревьями дорогих пород и считалось завидным угодьем. Хозяин его носил чин полковника королевской армии, пользовался особым доверием принца Руперта и, связанный с ним прочной дружбой, неизменно способствовал всем его гениальным атакам в качестве командира лучших подразделений его кавалерии, пока, получив смертельную рану в битве при Нэсби, не скончался у него на руках.

Дома остались жена, урожденная Вилльерс, со старинным и знатным родом которых Беверли породнился браком, и четверо их детей. Миссис Беверли, до предела издерганную тревогой о муже с того самого дня, как он отправился воевать, известие о его гибели окончательно подкосило, и она через несколько месяцев последовала за ним в мир иной. Дом и сирот была вынуждена взвалить на себя мисс Вилльерс – ее пожилая тетя, которая со дня на день ждала, что заботу о них возьмут на себя богатые члены ее семьи. Но то ли из-за того, что сторонники короля пребывали тогда в смертельной опасности, то ли по каким-то иным причинам никто из Вилльерсов на призыв ее так и не отозвался, и к моменту, с которого начинается наш рассказ, дети Беверли и мисс Джудит жили по-прежнему в Арнвуде.

Границы Нового леса установили еще при Вильгельме Завоевателе, который отвел ему роль королевского угодья для собственных развлечений. Охота в ту пору была одним из любимых забав большинства монарших особ, а сын Вильгельма, король Вильгельм Руфус, даже нашел на одной из них свою гибель, сраженный шальной стрелой одного из своих приближенных – сэра Уолтера Тирелла. Этот лес и поныне остается собственностью английской короны, и, как и прежде, за ним присматривает регулярный отряд, состоящий из полусотни лесничих и егерей, чьи жилища разбросаны по обширной его территории.

С началом Гражданской войны все эти люди продолжали нести свою службу, однако вдруг обнаружили, что им больше не платят жалованья. Когда же король призвал под знамена своих сторонников, Беверли, игравший одну из главных ролей в управлении Новым лесом, увел оттуда с собой на битву всех молодых и сильных работников. На месте остались лишь несколько человек, чей возраст не позволял им уже участвовать в битвах, и среди них – Якоб Армитидж, старый бывалый егерь, крайне привязанный к семье Беверли. Никто точно не знал его возраста. По виду ему немного перевалило за шестьдесят, но был он еще достаточно крепок и ловок, чтобы даже в отсутствие жалованья продолжать жизнь в лесу, добывая, как и другие оставшиеся, для пропитания и продажи оленей, и всецело заботиться о семье ушедшего на войну своего господина.

Домик Якоба затерялся в чаще, милях[1] в полутора от Арнвуда, и, уходя сражаться за короля, полковник Беверли, совершенно не убежденный, что в столь тревожные времена семье его гарантирована безопасность, попросил старого Якоба не терять ее из виду и почаще справляться у миссис Беверли, нет ли в чем у нее нужды. Он даже пытался уговорить его переселиться в их дом, но старик наотрез отказался, сославшись на то, что всю жизнь привык жить в лесу и оттуда ему гораздо сподручней заботиться о жене и детях дорогого полковника. В заключение он поклялся тщательно за ними приглядывать и при первой же надобности всегда быть рядом.

Слово свое он держал усердно и трепетно. Весть о гибели дорогого хозяина потрясла его, когда же и миссис Беверли разделила печальную участь мужа, старик удвоил усилия и проводил в Арнвуде почти все свободное время. Оба мальчика Беверли находились под постоянным его приглядом. И хоть были они очень юны, Якоб старательно обучал их всему, что сам знал и умел. Такую вот жизнь вела осиротевшая семья Беверли в тот момент, когда королю, к которому мы сейчас вернемся, удалось сбежать из плена.

Как только Кромвелю и Парламенту было об этом доложено, они приказали направить в погоню несколько кавалерийских подразделений, которые с разных концов страны устремились к югу. Когда район поиска сузился до пределов Нового леса и ближайших его окрестностей, преследователи разбились на группы от полудюжины до двадцати человек, одним из которых велели прочесать лес, а другим – поспешить в Саутгемптон, Лимингтон и прочие порты и части берега, откуда король мог отплыть за границу.

Именно в этот момент старый Якоб, проведший безвылазно в Арнвуде несколько предыдущих дней, посчитал, что настала пора поохотиться и доставить сегодня своим подопечным свеженькой оленины, к которой питала такое пристрастие пожилая мисс Джудит Вилльерс, ни разу еще не забывшая сообщить ему, когда в кладовке кончалась очередная порция дичи. Сейчас был именно такой случай, и Якоб отправился за добычей.

Ему удалось выследить замечательного оленя. Прячась за кряжистыми дубами и проползая под высокими папоротниками, он подкрадывался к нему все ближе и ближе. Внезапно животное, которое все это время беззаботно себе паслось, резко отпрянуло в сторону и скрылось в чаще. Мгновение спустя на лужайку вынеслись всадники. Во время войны парламентские войска сюда не наведывались, Якоб их никогда не видел. Но и темные одеяния этих всадников, и железные шлемы на их головах, и амуниция из желтой буйволиной кожи до того отличались от ярких мундиров кавалерии короля под командованием принца Руперта, что он моментально смекнул: перед ним неприятель. К моменту их появления Якоб лежал среди папоротников за приземистыми кустами терновника и теперь старался по мере сил остаться для них незамеченным до тех пор, пока они не проедут. «Король для них враг, а я – королевский егерь, – размышлял он в своем укрытии. – Стало быть, и меня как пить дать посчитают своим врагом и навряд ли слишком уж ласково обойдутся».

Ситуация осложнялась тем, что они не проехали мимо, а остановились. Последовал приказ спешиться. Загремели их сабли в железных ножнах. Якоб уже решил, что его сейчас обнаружат, однако кусты оказались надежной защитой. Выждав немного, старый егерь отважился приподнять голову и взглянуть сквозь просвет меж ветвей на полянку. Всадники ослабляли подпруги на своих вороных лошадях и стирали пучками травы пот с их боков. Рядом, положив ладонь на шею коня, хоть и взмыленного от хвоста до холки, но вполне еще бодрого и энергичного, стоял, несомненно, их командир, в крепком теле которого легко угадывалась весьма ощутимая мощь.

– Оботрите их хорошенько, – обратился он к подчиненным. – Они уж и так почти загнаны, а на отдых у нас всего полчаса. Потом надо двигаться дальше. Приказ есть приказ.

– Говорят, этот лес уйму миль занимает, что вдоль, что поперек, – проворчал один из его подчиненных. – Эдак без пользы до конца дня и проездим. Хотя… – словно бы спохватившись, он несколько оживился. – Ну-ка, Джеймс Саутуолд, не ты ли мне как-то обмолвился, что служил тут лесником? И вообще здесь родился и вырос?

– Так точно, – откликнулся молодой человек весьма энергично. – И родился в этих местах, и рос, и егерствовал. А до меня здесь был в лесниках мой папаша.

Якоб, слышавший каждое слово этой беседы, яростно сжал кулаки. Ему был прекрасно знаком этот Джеймс Саутуолд. Он казался таким открытым и честным. Один из тех, кто отправился вместе с хозяином биться за короля. И что же? Выходит, переметнулся на службу к врагу. И Якоб подумал, что лучше бы этому Джеймсу вовсе не покидать Новый лес. Здесь бы, по крайней мере, он не попал под дурное влияние. «А ведь таким славным был юношей, – продолжал сокрушаться старик. – Кто б заподозрил тогда, что он до того двуличный. В предателя превратился!»

– Ну, коли ты, Джеймс Саутуолд, родился и вырос здесь, значит, должен знать все местные тропки-дорожки, – сказал командир отряда. – Вспомни-ка поживее, нет ли в лесу таких тайных местечек, где впору и человеку, и его лошади схорониться? Глядишь, мы, на свою удачу, там короля и накроем.

– Ведома мне здесь лощина, в миле от Арнвуда, – поторопился обрадовать его перебежчик. – В ней не один человек с конем, а целый отряд вдвое больше нашего может спрятаться.

– Вот туда мы сейчас прямиком и продвинемся, – принял решение командир. – Кстати, ты еще что-то там говорил про Арнвуд. Не владение ли это случаем того самого королевского прихвостня Кавалера, которого пристрелили при Нэсби?

– Так точно! – отрапортовал Саутуолд. – Немало я в этом Арнвуде выпил кружек доброго эля, прежде чем с вашей помощью встал на праведный путь.

– Скоро ты его выпьешь снова, – заверил командир. – Кончилось время грешников-богачей. Теперь добрый эль достанется праведникам. Вот проверим твой схрон в лесу, а оттуда прямиком в Арнвуд.

– Может, Карл в Кавалерском доме как раз и прячется, – предположил еще один человек из отряда.

– Днем вряд ли, – покачал головой командир. – А ночью – возможно. Кавалеры ведь неженки. Привыкли спать в мягких кроватках. Вот мы в их сны аккурат и вмешаемся.

– Много мне их хоромов приходилось обшаривать, да больно сложно в них было что-либо найти, – с досадой проговорил всадник, который устроился чуть поодаль от остальных. – Не дома, а одни заморочки. И стены в них есть фальшивые, и потолки двойные, и панели всякие там сдвигаются, а за ними какой-нибудь тайный ход…

– Научены эти католики своим папой римским нашего брата дурить, – бросил зло командир. – Только и у меня против них есть надежное средство. Затеем мы с вами здесь славный пожарчик на двадцать миль. Подожгу все дома королевских прихвостней Кавалеров. Огонь и дым кого хочешь выкурят. Но сделаем это ночью, чтоб уж наверняка короля накрыть. Послушай-ка, Саутуолд, ты хорошо знаешь дом в Арнвуде?

– Только по части хозяйственных помещений, – откликнулся тот. – Ну, там маслобойню, подвал и кухню. В господской части не доводилось бывать.

– А нам ее и не нужно, – сказал командир. – Проведешь нас вниз, и достаточно.

– Это пожалуйста, мистер Ингрем, – кивнул предатель. – И туда, где у них лучший эль, попадем.

– Достаточно, Саутуолд, достаточно, – повторил командир. – Работу следует выполнять на совесть. Ну-ка, затягивайте подпруги. Едем в твою лощину, Джеймс Саутуолд. А после подсветим окрестности пламенем Арнвуда. И чтоб я был проклят, если оттуда хоть кто-то сумеет сбежать. По коням, левеллеры!

Всадники, оседлав коней, пустились на быстрой рыси в путь. Предатель, ехавший впереди, указывал дорогу остальным. Якоб сидел в своем убежище, пока не исчез из вида последний всадник, затем резко встал на ноги, подобрал ружье и тихо пробормотал:

– Чую во всем этом знак Провидения. Даже в том, что пса своего с собой сегодня не взял. Ему столько бы молча не пролежать. И кто б мог подумать, что Джеймс-то Саутуолд станет предателем. Даже хуже предателя. Это ж вообще как назвать, если кусаешь того, кто тебя столько лет кормил и заботился. Сжечь дом, где его всегда привечали! Куда ж это мир-то катится? Нет, в лесу лучше. И слава богу, что я здесь живу. Однако сейчас мне следует поскорее из него выйти.

И, перекинув через плечо ружье, он спешно направился в сторону своего домика. «Выходит, король-то сбежал, – торопливо шагая по тропинке, продолжал размышлять старый Якоб. – И вполне может статься, он теперь в нашем лесу, а то и впрямь в Арнвуде. Ой как мне надо сейчас туда торопиться, чтобы скорей повидать мисс Джудит! Как там сказал их старшой? По коням, левеллеры. Кто же это такие?» – терялся в догадках он.

У многих из вас, вероятно, возникнет тот же вопрос, и я поспешу внести ясность. Левеллерами называли себя весьма многочисленные отряды парламентской армии, которые выступали за полное равенство всех и во всем. Все люди должны быть равны, всю собственность в государстве нужно конфисковать, разделить и в равных долях раздать гражданам. Ненависть этих поборников равенства к каждому, кто занимал положение выше их собственного, оказывался богаче или поддерживал короля, была беспредельна. Бились они со своими противниками беспощадно, не ведая жалости и снисхождения, и зверство свое прикрывали сухими, как камень, и блеклыми, как их одежды, пуританскими догмами, где отсутствуют полутона и есть лишь свои и чужие. Кромвель потратил немало усилий, чтобы утихомирить их. Они успокоились только после того, как многих из них казнили.

Якоб, однако, об этом ничего не знал. Впрочем, для крайней тревоги ему было вполне достаточно и подслушанного в лесу. Он понял, что Арнвуд сегодня ночью сожгут и никто помешать злодеям не сможет, а значит, надо как можно скорее увести оттуда семью полковника. Счастье еще, что ему с Божьей помощью удалось узнать о коварном плане. Он спешил, насколько был в силах. Достигнув собственного жилища, Якоб спрятал ружье, оседлал крепкого своего лесного конька и поспешил к дому Беверли. Спустя два часа он поравнялся с дверями усадьбы. Пробило три пополудни, а так как стоял ноябрь, до наступления темноты оставалось недолго. «Ох, тяжело мне придется со старой леди, – звоня в дверной колокольчик, подумал Якоб. – К ней хоть всю армию Кромвеля приведи, все равно не встанет из кресла. Ну да посмотрим».

Глава II

Прежде чем Якоб предстанет перед мисс Джудит Вилльерс, я должен вам рассказать, как в это время обстояли дела в Арнвуде. Из многочисленного отряда мужчин, раньше служивших там, ныне остался единственный. Другие ушли за хозяином на войну, и так как никто из них не вернулся, можно предположить, что они разделили его судьбу. Ныне обслуга в доме исчерпывалась уже упомянутым выше слугой да тремя служанками, и у мисс Вилльерс имелись веские основания не увеличивать столь скромный штат. Рента от арендаторов поступала к ней крайне нерегулярно и в очень малых количествах, ибо иные из них выплачивали ее теперь лишь частично, прочие же и вовсе не утруждали себя платежами. Логика их была такова: раз Парламент, стоящий теперь во главе страны, собирается конфисковать у прежних владельцев всю собственность, то нет смысла тратиться на хозяев, которые уже вроде и не хозяева. Тем более вполне может случиться, что те, кому перейдут эти земли, потребуют выплаты ренты по новой. Из-за подобного положения дел мисс Вилльерс едва сводила концы с концами. И хоть ни разу она не пожаловалась Якобу Армитиджу, весьма часто та оленина, которую он ей доставлял, была единственным мясом у них в кладовке.

Одна из служанок готовила, вторая убирала дом, третья обихаживала мисс Вилльерс. Детьми никто персонально не занимался, и они большей частью оказывались предоставлены сами себе. В доме раньше был капеллан, но он взял расчет еще до кончины миссис Беверли. Место его с той поры никто новый не занял, да и ему в течение последних месяцев службы ничего не платили. Иными словами, имение все сильнее приходило в упадок, а мисс Джудит Вилльерс, целые дни проводя в своем кресле, ждала, что придет со дня на день письмо от родных с приглашением ей и сиротам переселиться к ним. Однако оно так и не приходило, что и неудивительно, учитывая творящееся в стране.

Старшему из сирот было между тринадцатью и четырнадцатью, его брату Хамфри – двенадцать, их сестре Элис – одиннадцать, а младшей, Эдит, всего лишь восемь. Уж много месяцев они жили практически без пригляда и без наставников. Круг их общения ограничивался слугой Бенджамином и Якобом Армитиджем, который старался проводить с ними все свободное время. Если от старого егеря они могли научиться чему-то полезному, то Бенджамин был, прямо скажем, ума совсем небольшого и в основном служил им источником развлечений. Служанкам на девочек попросту не хватало времени. Одна была полностью занята работой на требовательную и педантичную мисс Джудит, у двух других тоже занятий накапливалось более чем достаточно, так как из-за отсутствия в доме денег им все приходилось делать своими руками. Почти беспризорные дети стали шумными и неуправляемыми, и даже девочки превратились в отъявленных сорванцов. По этой причине мисс Джудит старалась пореже пускать их в собственные апартаменты, лишь раз в день обязательно посылая служанку за ними, чтобы удостовериться, что они в порядке, и затем немедленно выставить их из комнаты. В остальном пожилая мисс на их свободу не посягала. Но, как говорится, нет худа без добра. Предоставленные самим себе, эти четверо стали смелыми и независимыми. А долгие игры на свежем воздухе укрепили их здоровье и подготовили к тем изменениям, что столь скоро их ожидали.

– Бенджамин, – обратился Якоб к слуге, едва тот открыл ему дверь. – Мне нужно немедля поговорить с пожилой леди.

– А оленину принес? – тут же с ухмылкой полюбопытствовал тот. – Без нее она вряд ли тебе обрадуется.

– Не принес, – покачал головой старый егерь. – Но у меня к ней имеется важное дело и безотлагательное. Так что пошли-ка к ней поживее с докладом Агату.

– Ща сделаем. А про отсутствие оленины уж так и быть промолчу, – заговорщицки подмигнул ему Бенджамин.

Несколько минут спустя Агата сопроводила Якоба в апартаменты мисс Джудит Вилльерс. Пожилой леди было никак не меньше пятидесяти. Чопорная, словно ее с головы до ног тщательно накрахмалили, она очень прямо сидела в кресле с высокой спинкой, устроив ноги на низкой скамеечке. Сухие руки ее в черных ажурных перчатках покоились на коленях поверх белевшего снежной свежестью фартука. Егерь почтительно поклонился ей.

– Мне доложили, что у вас ко мне срочное дело, – бросила свысока она.

– Безотлагательное, мадам, – с волнением отозвался Якоб. – Во-первых, считаю нужным вам доложить: его величество король Карл совершил побег из Хэмптон-Корта.

– Его величество на свободе! – всплеснула руками пожилая леди.

– Да. И по слухам, он тайно прячется аккурат где-то в наших окрестностях, – продолжал Якоб. – Мадам, я могу быть уверен, что его величества нет в этом доме?

– Его величества нет в этом доме, Якоб Армитидж, – твердо проговорила она. – Но будь он действительно здесь, я бы скорее позволила вырвать себе язык, чем кому-нибудь в этом призналась. Даже вам.

– Есть у меня и еще сообщение, исключительно только для ваших ушей, мадам, – перешел к самому важному старый егерь.

– Выйди, Агата, – приказала служанке мисс Вилльерс. – И не вздумай подслушивать под дверьми, а спускайся живее вниз.

Получив такое напутствие, девушка вылетела стремглав из комнаты, столь оглушительно хлопнув дверью, что хозяйку ее подбросило в кресле.

– До безобразия неотесанная девица, – констатировала она. – Ну, Якоб Армитидж, теперь я могу вас выслушать.

Тот немедля пересказал подслушанное у всадников, добавил, что, так как дом сегодня же ночью должны поджечь, а надежды отбить атаку такого количества нападающих нет никакой, всем обитателям нужно скорее его покинуть.

– И куда же прикажете мне деваться? – спокойно спросила мисс Джудит.

– Не знаю, мадам, – смешался Якоб. – Боюсь, в моем домике вам покажется слишком тесно.

– Я тоже так думаю, Якоб Армитидж, – вскинула голову пожилая леди. – И вашим гостеприимством злоупотреблять не намерена. Не пристало кому-то из Вилльерсов малодушно бежать из дома от разнузданной солдатни. Ни шагу отсюда не сделаю. Даже с кресла не встану. Да и опасность, я полагаю, не столь велика. По-моему, Якоб, вы сильно преувеличиваете. Велите-ка лучше Бенджамину оседлать лошадь. Хочу с ним отправить письмо к судье, чтобы на всякий случай прислал нам защиту. Этой меры будет вполне достаточно.

– Только, мадам, уж детям совсем нельзя оставаться здесь! – в отчаянии от ее ледяного спокойствия воскликнул старик. – Как угодно, но не могу допустить я такого. Я ведь поклялся полковнику…

– В присутствии леди из рода Вилльерс здесь никому ничего не грозит, Якоб Армитидж! – перебила она. – Не посмеют они обойтись здесь с кем-либо дурно в моем присутствии. Самое большее, что нам может грозить, – дверь кладовки сломают. Выпьют наш эль или утащат оленину, которую, я надеюсь, вы принесли нам сегодня, да и уберутся восвояси. Но никто из них не отважится оскорбить леди из рода Вилльерс!

– Опасаюсь, мадам, такие способны на что угодно отважиться. А если и нет, дети-то по-любому перепугаются. Лучше бы им хоть одну ночь провести в моем домике, – зашел с другой стороны хитрый Якоб.

– Пожалуй, пусть так, – величественно махнула рукой мисс Джудит. – Возьмите их к себе да Марту с собой прихватите – прислуживать девочкам. Теперь спускайтесь-ка вниз и велите Агате вернуться ко мне, а Бенджамину – скорее седлать лошадь.

У Якоба на душе скребли кошки. Он понимал, сколь сильному риску себя подвергает мисс Вилльерс. Но пересилить ее упорство было ему не под силу, и он утешался хоть тем, что она в результате позволила увести детей. Спускаясь вниз, он раздумывал, должен ли предупредить о грозящей опасности слуг, но выяснилось, что они уже полностью в курсе. Агата, конечно, подслушивала за дверью и к моменту его появления в кухне уже разболтала все остальным.

– Хорошенькие же новости вы нам принесли, – мигом накинулась на него кухарка. – Как бы ни решила наша леди, я лично не собираюсь тут оставаться, чтобы меня поджарили вместо отбивной.

Словно не слыша ее, старый егерь отчетливо произнес:

– Мисс Вилльерс велела Бенджамину оседлать лошадь и ехать с письмом в Лимингтон. А ты, Агата, поторопись-ка к хозяйке.

– Но что она делать-то порешила? – воскликнула та. – Куда мы-то денемся?

– Мисс Джудит останется там, где сейчас и есть, – пояснил Якоб.

– Ну, это тогда без меня! – заявила уборщица Марта, к которой неровно дышал Бенджамин. – Мало того что нам здесь почти напрочь нечего есть и денег давно не выплачивают, так еще и запечься заживо! Ты давай-ка приладь за своим седлом для меня подушечку, – повернулась она к своему воздыхателю. – Мигом сейчас покидаю вещички свои в узелочек и поеду с тобой в Лимингтон.

Бенджамин покивал ей покорно и удалился в конюшню, а девушка со всех ног устремилась к себе в каморку, чтобы исполнить задуманное, кухарка тоже бросилась собираться, а Агата в растрепанных чувствах пошла к хозяйке.

«Они все ее бросят, – с грустью подумал Якоб, – и со мной она не поедет, как и чуяло мое сердце. Ну да мне в первую очередь надо печься о детях полковника». И он спешно отправился на их поиски.

Сироты играли в саду. Он поманил к себе мальчиков.

– Вот какие дела, мастер Эдвард, – обратился он к старшему. – Вам сейчас надобно проявить себя настоящим сыном собственного отца. Нам следует немедля покинуть этот дом. Сейчас мы с вами поднимемся в спальни, и вы мне поможете собрать вещи – и свои собственные, и брата, и ваших сестер. Эту ночь вы, все четверо, проведете под моей крышей. И, молю вас, поторопитесь. У нас совсем мало времени.

– Но зачем? – растерянно посмотрел на него старший мальчик. – Почему мы должны уходить?

– Потому как ваш дом этой ночью сожгут солдаты Парламента.

– Сожгут? – потрясенно выдохнул Эдвард. – Но это же мой дом. Кто может посметь его сжечь?

– Ох, мастер Эдвард, те, что сегодня сюда препожалуют, любое посмеют, и еще как, – Якоб Армитидж скрипнул зубами.

– Тогда мы должны их как следует встретить! – задиристо выкрикнул мальчик. – Двери и окна забаррикадируем. Ты же знаешь, что я отлично умею стрелять. Ну, и вы с Бенджамином тоже их угостите из своих ружей.

– Дорогой вы мой мальчик, долго ли сможем вы да нас двое выдержать против подразделения кавалерии? Была б хоть какая надежда, первый бы встал на защиту вашего дома. Но надежды-то нет, вот в чем беда. А вам, мастер Эдвард, никак нельзя допустить, чтобы сестры ваши погибли. Сожгут их ведь заживо здесь негодяи или застрелят. Подумайте хорошенько об этом. Не-ет, вы уж делайте, как я вам говорю. Соберем все самое необходимое, погрузим на белого Билли и прямиком ко мне.

– Здорово! – мигом отреагировал Хамфри. – Собираемся.

Но Эдварда еще пришлось уговаривать, прежде чем в нем немного угас воинственный пыл и он согласился вязать одежду в узлы.

– Тетушка ваша велела Марту забрать в услужение девочкам, – сообщил ему Якоб. – Но мне очень сомнительно, что она согласится. И домик у меня маленький. Где ей там место найти?

– Да не нужна она нам, – отмахнулся Хамфри. – Элис прекрасно сама одевается, и Эдит она помогает с тех пор, как нет нашей мамы.

Узлы были готовы.

– Стаскиваем их вниз, грузим на Билли и забираем ваших сестер, – сказал Якоб.

– А тетя Джудит? – остановился с узлом в руках Эдвард. – Она-то куда поедет?

– Не хочет она никуда из дома, с солдатами говорить намерена, – нахмурился старый егерь.

– То есть старуха готова лицом к лицу встретить врага, а я от него сбегу, как последний трус? – вскинулся Эдвард. – Нет уж, останусь здесь!

– Само собой, вы вольны, мастер Эдвард, решить, как вам вздумается, только вот будет жестоко оставить здесь ваших сестер и младшего брата. Они ведь без вас уходить не станут, а мне непременно надо их увести. Да здесь же недалеко. Вот проводите нас, а после можете и вернуться, – прибег к новой уловке бывалый егерь.

Эдварду на сей раз возразить было нечего. Конька по-быстрому нагрузили, Хамфри кликнул сестер, продолжавших все это время играть в саду, и, узнав, что им предстоит сегодня ночевка у Якоба, обе девочки очень обрадовались.

– Ну вот, мастер Эдвард, – кивнул старый егерь. – А теперь не угодно ли вам взять сестер своих за руки и отвести их в мой домик? Вот ключ от двери. Мастер Хамфри возьмет под уздцы Билли. И еще, мастер Эдвард, – Якоб отвел его в сторону от остальных. – Надобно мне рассказать вам то, о чем умолчал в присутствии ваших сестер и брата. Весь Новый лес кишит войсками Парламента, и причиной тому король. Его величество Карл совершил побег из заточения. Теперь они ищут его. Стало быть, вам не годится оставить младшего брата с сестрами там одних, покуда я не вернусь. Как только расположитесь, заприте дверь. Где у меня лежат свечи, вы знаете. Заряженное ружье висит над камином. Если парламентские начнут в дом ломиться, защищайтесь как только можете. Но прежде дайте мне обещание, что будете неотлучно с братом и сестрами, доколе мы с вами опять не увидимся. А у меня еще здесь дела. Попробую как-то помочь вашей тете.

Эдвард, вняв его доводам, пообещал, и скоро их маленькая компания двинулась к Новому лесу. На выходе из ворот усадьбы ее обогнал Бенджамин; позади него на подушечке восседала Марта, вцепившись в узел с поклажей, едва ли не превышавший размером ее саму. Оба при виде юных господ не проронили ни слова. Попросту пронеслись мимо и исчезли за поворотом.

– Куда это они на ночь глядя поехали? – озадачилась Элис. – Интересно, когда мы с вами завтра вернемся, Марта уже будет дома?

Эдвард не стал ничего отвечать, а наблюдательный Хамфри заметил:

– Сомнительно. С такой кучей вещей на мало не уезжают.

Якоб, едва проводив детей, вернулся в господскую кухню, где суетились Агата с кухаркой, спешно увязывающие свои вещички.

– Агата, что там мисс Джудит? – поинтересовался егерь.

– Сказала, что остается, – сердито проговорила девушка. – А мне, мол, как эти солдаты явятся, велено встать у нее за креслом и там находиться, пока она их принимает с достоинством. Может, ее они и не тронут, но я-то уж точно от них потерплю.

– Бенджамин-то когда обещал вернуться? – продолжил расспросы Якоб.

– Да уж не раньше завтрашнего утра, – отвечала Агата. – Сказывал, вот, мол, тогда и проверит, как тут и что. И Марта за ним увязалась.

– Ох, опасаюсь я, пожилая леди напрасно надеется на почтение от таких солдат, – сказал Якоб. – Надобно мне бы еще раз с ней увидеться. Попытаюсь все же уговорить уйти. Поднимись-ка, Агата, в ее покои и доложи, что есть у меня к ней дело.

– Ну уж нет! – заартачилась служанка. – Мне вообще уж давно пора в путь. Вон на улице-то как быстро темнеет.

– А далеко ль собралась? – полюбопытствовал Якоб.

– В харчевню Сплетника Оллвуда. До нее отсюда целая миля, а мне еще вещи с собой тащить, – посетовала девушка.

– Ну, если ты все же доложишь обо мне мисс Джудит, я помогу тебе дотащить поклажу, – мигом сообразил, чем взять ее, Якоб.

Против такого соблазна она и впрямь устоять не смогла и, взяв с собой лампу (дом уже к этому времени был погружен во тьму), поднялась в покои пожилой мисс.

– Я все же хотел бы, мадам, чтобы вы эту ночь не изволили оставаться в доме, – начал Якоб, едва представ пред светлые очи.

Мисс Джудит высокомерно глянула на него.

– Вам, кажется, уже было ясно сказано, Якоб Армитидж: я не покину этого дома, даже если он будет весь заполнен войсками.

– Но, мадам… – попытался продолжить он.

– Ни слова больше! – величественно изрекла она. – Вы и так своей дерзкой настойчивостью перешли все границы приличия, Якоб Армитидж.

– Однако… – еще не сдавался он.

– Прошу вас оставить меня в покое, Якоб Армитидж, – опять перебила его мисс Джудит. – Пришлите ко мне Агату, а сами больше не смейте здесь появляться.

– Агата ушла, мадам. И кухарка тоже. Коли и я уйду, вы здесь останетесь полностью в одиночестве.

– Они посмели меня покинуть? – в ледяном тоне мисс Вилльерс послышалась легкая нотка не страха, а изумления.

– Они не посмели остаться, мадам, – ответил ей Якоб.

– Ну, так и вы оставьте меня в покое, – сухо проговорила мисс Джудит. – И не забудьте затворить дверь, когда выйдете.

Якоб еще нерешительно переминался на месте.

– Я, кажется, все сказала, – не дала ему больше медлить мисс Джудит.

Старому егерю стало ясно, что ему не удастся ее убедить, и он покинул покои мадам, плотно закрыв за собою дверь. Агата с кухаркой уже дожидались его во дворе. Он, как и было обещано, понес их пожитки к харчевне Сплетника Оллвуда.

– Но, боже нас упаси, что станется там с сиротами? – ощутив себя в безопасности, запричитала Агата. – Марта и Бенджамин их бросили!

– Бедные наши малютки несчастные! – подхватила, едва не рыдая, кухарка.

Якоб, зная, сколь лакомая добыча дети полковника-роялиста для всадников, что ему повстречались в лесу, поостерегся ставить в известность сбежавших служанок об истинном положении дел, тем более если сами они ничего не заметили.

– Да кто их тронет, таких-то маленьких, – напустил на себя беззаботность он. – Полагаю, солдаты им даже помощь какую окажут.

– Хорошо б, если так, – без особой убежденности проговорила Агата.

– Будь уверена, – продолжал дурачить их старый егерь. – Солдаты их в Лимингтон отвезут, и я за детей не волнуюсь. А вот с леди Джудит уж точно не станет никто церемониться.

На этом беседа угасла, и оставшийся путь до харчевни они прошли в полном молчании. Едва они оказались внутри и Якоб поставил узлы с вещами служанок обок стола, с улицы послышался стук лошадиных копыт. Он становился все громче. Вскоре всадники осадили своих лошадей у самого входа и спешились. Якоб сразу узнал в них тех самых солдат из леса и среди них Саутуолда. Потребовав себе эля, они начали пить и смеяться, не упуская возможность заигрывать с женщинами, среди которых особенно всех привлекала очень хорошенькая Агата. Якоб хотел тихонечко удалиться из заведения, однако у двери путь ему преградил часовой. Тогда он вернулся послушать, о чем говорят солдаты, но его почти тут же узнал Саутуолд, и старому егерю волей-неволей пришлось отвечать на кучу его вопросов об Арнвуде. Якоб сказал, что там сейчас живут дети и несколько слуг. Он было собрался назвать в числе домочадцев мисс Джудит, когда его неожиданно осенило, как можно спасти ее.

– Насколько я понимаю, вы собираетесь в Арнвуд, – с заговорщицким видом сказал он предателю. – И я наслышан, кого вы ищете. А потому хочу тебе, Саутуолд, дать намек. Может, конечно, я ошибаюсь, но ежели ты обнаружишь там пожилую леди или кого еще на нее похожего, то сажай ее поживее на лошадь и мчи в Лимингтон. Надеюсь, ты хорошо меня понял?

Предатель кивнул и, пожав ему руку, многозначительно произнес:

– Ну, ежели, Якоб Армитидж, я по твоей наводке поймаю такую дичь, тебе причитается доля. Где мне тебя послезавтра найти?

– Послезавтра, боюсь, не выйдет, – прикинулся, будто очень этим расстроен, Якоб. – Сегодня же срочно отсюда уеду. Сам понимаешь, не нужно мне лишних проблем, а как устаканится, вернусь и тебя разыщу. И не стоит больше тебе сейчас здесь со мной разговаривать, – словно украдкой подмигнул ему он.

Саутуолд с пониманием снова пожал ему руку и немедленно отошел. Вскоре последовала команда «по коням». Отряд, снявшись с места, тронулся в путь. Якоб, никем не замеченный, тихо пустился следом за ним.

Доехав до Арнвуда, всадники окружили его. Во тьме замаячили ярко горящие факелы, и четверть часа спустя едкий дым застлал густой пеленой по-осеннему звездное небо. Из окон господского дома вырвалось пламя. Вскоре оно уже охватило его целиком, озаряя зловещим светом ночные окрестности.

До Якоба вдруг донеслись конский топот, истошные вопли, и мимо него по дороге пронесся на полном скаку Саутуолд с привязанной за спиной мисс Джудит. Она кричала, брыкалась и награждала спину предателя тумаками. Якоб тихонько хмыкнул. Уловка его сработала. «Ну, ну, – думал он, уже спешно шагая в сторону леса. – Вези своего переодетого короля. Там-то, конечно, мигом увидят, что это не он, а вполне натуральная женщина. Зато леди Вилльерс жива».

Домик егеря отделяли от Арнвуда полчаса пешего пути сквозь густо заросшую полосу леса. По дороге туда Якоб несколько раз озирался на пламя. Оно становилось все ярче, свет от него далеко простирался и вширь, и ввысь. За дверью домика зарычал Смокер – большой черный пес, помесь фоксхаунда и бладхаунда. Якоб тихо окликнул его. Узнав голос хозяина, тот замолчал, и лишь после этого Эдвард отпер замок.

– Сестры уже в постели и крепко спят, а Хамфри уже два часа на ходу клюет носом. Думаю, Якоб, стоит его уложить, прежде чем мы с тобой в усадьбу отправимся.

– Вам, мастер Эдвард, стоило бы сперва выйти и глянуть, – поманил его на улицу егерь.

Зрелище ярких всполохов, отчетливо различимых даже сквозь эту густую чащу, лишило Эдварда дара речи.

– Говорил ведь вам, что так будет, – покачал головой Якоб. – Они даже не дали труда себе внутрь заглянуть. Так бы вы все и остались навечно там.

– И наша тетя… она… – голос не подчинялся мальчику.

– В безопасности, мастер Эдвард, – быстро проговорил старый егерь. – И пребывает в данный момент в Лимингтоне.

– Тогда мы с тобой должны завтра же к ней поехать, – выдохнул тот.

– Боюсь, не получится, мастер Эдвард, – возразил ему Якоб. – Нельзя вам так рисковать. Эти левеллеры никого не щадят. Пусть уж лучше останутся в убеждении, будто вы вместе с домом сгорели.

– Но тетя ведь знает, что это не так, – возразил ему Эдвард.

– А ведь и впрямь. Как же я мог забыть, – спохватился Якоб. Со всеми последними треволнениями у него начисто вылетело из памяти, что он поставил мисс Джудит в известность, куда уводит детей. – Ну ничего, мастер Эдвард, – продолжил он. – Завтра я сам в Лимингтон отправлюсь и там разыщу ее, а вы опять приглядите здесь за братом и сестрами. Вот вернусь с известиями, тогда и прикинем дальнейшие планы. Глядите-ка, пламя уж опадает.

– Да. – Эдвард смотрел неотрывно в сторону Арнвуда. – Это… сожгли… мой дом. – Он потряс в воздухе стиснутым добела кулаком. – Звери Круглоголовые!

– Что ж, это был ваш дом, мастер Эдвард, – с сочувствием произнес верный егерь. – Ваша собственность. Но надолго б ее вам оставили эти парламентские? Боюсь, они скоро все конфискуют.

– Будь прокляты те, кто им завладеет! – гневно воскликнул Эдвард. – Они еще обо мне узнают, если я выживу. Вот стану взрослым…

– Да, мастер Эдвард, и тогда вы научитесь прежде раскинуть мозгами, а потом уж и делать. В спешке бог знает что иногда сотворишь. Ну, пойдемте-ка в дом. Нечего больше мерзнуть на холоде. Знатно к ночи-то подморозило.

В домике было тепло, но Эдвард по-прежнему трясся. Его юное сердце переполняли эмоции. Он был благородным и гордым мальчиком, однако сейчас, после гибели родового гнезда, его снедали самые черные чувства. Он жаждал отмщения и, окажись сейчас в силах, разил бы нещадно всех без разбора – конвенантеров и левеллеров, ибо все они Круглоголовые – сила, которая ополчилась против всего, что ему было дорого. Они убили его отца, сожгли дом… Мальчик еще не знал, каким образом сможет расправиться с ними, но рука уже изготовилась для удара. Он долго провел в постели без сна, ворочаясь с боку на бок, и планы мести, один чудовищнее другого, множились в его распаленном воображении. Он даже не помолился на ночь, потому что просто не смог бы в тот вечер выговорить: «И отпусти нам наши грехи, как мы их отпускаем врагам своим». Когда его наконец сморило, во сне ему стали являться кошмары, и он несколько раз будил своим криком перепуганных девочек.

Глава III

Зная, что Бенджамин должен был утром верхом на господской лошади вернуться в Арнвуд с намерением проверить, остался ли там в живых хоть кто-нибудь, кому нужно ее возвратить, Якоб, пораньше накормив детей завтраком, тоже туда поспешил. Ночью слуга находился в Лимингтоне и мог что-то знать о мисс Джудит.

На руинах господского дома, еще испускавших дым, Якоб застиг нескольких окрестных жителей, одни из которых просто пришли поглазеть на зрелище, другие же деловито собирали оплавившиеся куски свинцовой кровли, видимо, полагая, что нечего зря пропадать дармовому добру, которое им пригодится в хозяйстве. Свинец большей частью был еще чересчур горячим, чтобы взять его в руки, и люди его присыпали для охлаждения выпавшим за ночь снегом. Издали к месту пожара как раз подъезжал с безмятежным видом Бенджамин.

– Да-а, вот такие дела невеселые, – протянул старый егерь, когда слуга поравнялся с ним. – В Лимингтоне-то как?

– Он полон солдат, и они не больно-то церемонятся, – отозвался Бенджамин.

– А пожилая леди? Я слышал, она вроде там? – задал новый вопрос Якоб.

– О-о, – покачал головой слуга. – Тут такое печальное дело. И дети опять-таки в свою очередь… Бедные и несчастные дети! Из мастера Эдварда мог бы такой джентльмен храбрый выйти.

– Но пожилая леди-то в безопасности? – пытался вернуть его к самому для себя главному Якоб. – Ты видел ее?

– Да, я ее видел. Они подумали, что она и есть король Карл. Ах, бедняжка!

– Но потом-то они убедились, что ошибаются? – терпеливо допытывался старый егерь.

– Потом убедились, – подтвердил Бенджамин. – И Джеймс Саутуолд в свою очередь тоже весьма убедился. Мисс Вилльерс ему шею напрочь сломала.

– Сломала шею Саутуолду? – вытаращился на него Якоб. – Как же это она ухитрилась?

– Ну, вроде как Саутуолд затемяшил себе в башку, будто она и есть король Карл, но только одетый в женское. Он ее хвать, привязал к себе и дунул верхом в Лимингтон. Только она по дороге так сильно брыкалась и артачилась, что он в седле усидеть не смог. Вот они вместе с лошади-то и сверзились, и он себе шею сломал.

– Достойная кара предателю, – сказал Якоб.

– Их подобрали другие солдаты. Так, вместе связанных, и переправили в Лимингтон.

– Ну, и где же она теперь? – хотелось скорее выяснить Якобу. – Ты виделся с ней? Говорил?

– Виделся, но говорить не мог. Я позабыл тебе рассказать, что, когда они с лошади сверзились, мисс Вилльерс себе тоже шею сломала.

– Выходит, она мертва? – расстроился Якоб.

– Именно, – подтвердил Бенджамин. – Но кому до нее-то особенно дело. А вот сироток мне жаль. Марта по ним прямо плачет и убивается.

– Ясное дело, – покивал Якоб.

– Я в харчевню дорогой заехал, – снова заговорил слуга. – А в ней как раз было полно солдат: они похвалялись, что здесь учинили. По их мнению, это такая праведная работа. Я не стерпел и спрашиваю: «И чего же тут праведного – пожечь несчастных детей в их кроватях?» Один из солдат как ко мне повернется. Саблю свою в пол вонзил и рычит: не один ли я, мол, случайно из этих, а если нет, то кто? Ну, у меня, понятно, душа ушла в пятки. «Нет, – отвечаю. – Какой там из этих. Я крысоловством по бедности промышляю». «Крысолов, говоришь? – Он вроде бы даже как-то обрадовался. – Ну, вот ты, к примеру, нашел их гнездо. Что, значит, взрослых убьешь, а молодняк оставишь на развод, чтобы выросли и опять расплодились?» Пришлось мне сказать, что всех убиваю. Он хлопнул меня по плечу: «И мы с негодяями точно так же, мистер. Где бы их гнезда ни обнаружили, истребляем всех вместе с молодняком». Здесь я вообще промолчал, а потом поскорее убрался.

– Про короля-то что-нибудь слышно? – хотелось узнать по возможности больше Якобу.

– Именно про него нет, – откликнулся Бенджамин. – Но я слышал, соратники тех, из харчевни, снова снуют по лесу.

– Ну, Бенджамин, прощай. Уезжать я собрался из этих мест. Агата с кухаркой-то где?

– Сегодня как раз спозаранку в Лимингтон прибыли, – сообщил еще одну новость слуга.

– Привет им тогда передай от меня и мои, так сказать, наилучшие пожелания, – весьма натурально разыгрывал старый егерь роль человека, решившего навсегда покинуть родные края.

– Сам-то куда теперь? – полюбопытствовал Бенджамин.

– Точно пока не знаю, но подумываю о Лондоне. Я же здесь только из-за сирот оставался. А коли их нет, ничего меня больше не держит.

Они пожали друг другу руки, и Якоб, изрядно встревоженный тем, что солдаты снова в лесу, заторопился домой. Весть о нелепой гибели мисс Джудит Вилльерс именно в тот момент, когда он считал, что она избежала самого страшного, с одной стороны, его очень расстроила, но с другой – упростила его задачу. Теперь он единственный в курсе, что сироты по-прежнему целы и невредимы, а значит, пожалуй, сумеет так их укрыть от ненужных глаз, что никто из проклятых извергов не дотянется.

«Гнезда они истребляют вместе с молодняком! – у Якоба застучало в висках от ярости. – Нате вам! Разохотились! Мозги свои набекрень свернете, прежде чем у меня здесь гнездо обнаружите!» Да будет спокоен славный полковник Беверли там у себя, в лучшем мире. Он, Якоб Армитидж, держит данное слово, и дети его в безопасности. Отныне они будут жить с ним в лесу. Нет лучшего места, где можно их спрятать. Домик его скрыт густой чащей, вдали от проторенных троп, лишь немногие знают о нем. Сирот Якоб выдаст за собственных внуков. Станет растить их и обучать всему, что умеет и знает сам. Настанут лучшие времена, тогда свяжется с Вилльерсами, если те еще уцелеют, конечно. Пока же детям хоть что-нибудь может грозить за пределами леса, никуда от себя не отпустит.

«Еду для них я добуду охотой, – продолжал строить планы он. – Деньжата кое-какие у меня скоплены. Сад-огород при доме имеется. Есть и клочок недурной землицы. Года через два-три они вполне смогут управиться с ней. Обучу их всему, чему сам сумел научиться. Многих знаний, как дома они бы смогли получить, конечно, не дам. Но им-то сейчас основное – жизнь уберечь да обидеть себя не дать никому. А эту науку уж я освоил. И еще научу поступать их по-божески».

Дети, стоявшие возле крыльца, когда он подходил, побежали навстречу. Несшийся впереди всех Смокер скулил от радости.

– Ну будет, будет, хороший ты пес, – начал утихомиривать его Якоб. – Видите, мастер Эдвард, я возвратился при первой возможности, – переключил он внимание на старшего мальчика. – Брат и сестры хлопот вам не доставляли? Впрочем, войдемте-ка лучше в дом. Лес опять полон солдат. Им не следует здесь вас видеть.

– А они не сожгут твой домик? – схватила испуганно его за руку Элис.

– Если заметят вас здесь, что угодно может случиться, малая, – мягко проговорил старый егерь. – Потому и не надо сейчас вам стоять на улице.

Они зашли в дом. Сразу за входом здесь находилась большая комната с очагом, игравшая роль столовой, гостиной и кухни одновременно. За ней следовали две спальни, а позади них была еще одна комнатка, пока совершенно лишенная обстановки.

– Давайте-ка с вами посмотрим, что у нас на обед имеется, – сказал Якоб. – Насколько я помню, есть у меня здесь славный кусок оленины, – улыбнулся он детям. – Ну, кто из вас будет за повара?

– Я! – вызвалась Элис. – Только ты покажи, что мне нужно делать.

– Вот и правильно, мисс, – ободряюще улыбнулся он. – Конечно же, я сейчас все растолкую вам и покажу. Корзинку с картошкой найдете в углу, луковицы висят на стене. Еще вам потребуется вода. Кто из вас за ней сбегает, юные джентльмены?

– Я! – откликнулся Эдвард и, не мешкая, сбегал с ведром к ручью, после чего все четверо, при активной поддержке Якоба, погрузились в совершенно новое для себя занятие.

Хамфри и девочки чистили, мыли и нарезали картошку, Якоб с Эдвардом разделывали на небольшие куски оленину.

– Резку лука беру на себя, – объявил Якоб, когда тщательно вымытый котелок был наполнен водой, картошкой и мясом и стоял на огне. – А то наши юные мисс от него расплачутся.

– Тогда могу я, – захотел испытать себя Хамфри. – Резать и плакать – это ведь здорово!

И он, схватив нож, с жаром принялся за работу, хотя то и дело был вынужден останавливаться, утирая слезы.

– Молодец, – похвалил его Якоб по завершении. – Теперь, мастер Хамфри, добавим ваш лук в котелок. Пусть все хорошенько поварится вместе. Вот вы первый раз в жизни и приготовили сами обед.

– Мы его готовили, и мы его съедим! – нестройным хором выкрикнули дети, а котелок побулькивал в очаге, наполняя комнату аппетитнейшим запахом.

– Вы, мастер Хамфри, теперь несите тарелки из шкафчика, а вы, мисс Элис, – ножи и вилки. Вот чем бы нам только малышку Эдит занять? Ах да: доставьте-ка нам солонку на стол, моя дорогая мисс. А вы, мастер Эдвард, гляньте в окошко, не принесла ли кого к нам нелегкая. Полагаю, придется назначить вас часовым, пока солдаты не уберутся из леса.

У каждого оказались свои обязанности, и Хамфри настолько это понравилось, что он воскликнул свое любимое:

– Здорово!

Когда он и Элис справились с поручениями, Якоб решил, пока поспевает еда, обучить их уборке. Скоро совместными их усилиями пол был тщательно подметен, вокруг очага наведен порядок, стулья протерты, и тряпка выполоскана. Все это они проделали до того дружно и весело, что малышка Эдит, глядя на них, звонко смеялась и хлопала в ладоши.

Обед был почти готов, когда Эдвард вдруг объявил:

– К нам скачут солдаты!

– Значит, сейчас сюда явятся и начнут обыскивать дом, – мгновенно отреагировал Якоб. – И вы, дорогие мои, должны вести себя в точности так, как я сейчас вам скажу. Мастер Хамфри и юные мисс, скорее ложитесь в постели и представляйтесь там, будто вы очень больны. Вы, мастер Эдвард, снимайте, не мешкая, свой камзол и надевайте мою старую охотничью куртку. Встанете в спальне, словно бы за больными ухаживаете. – Тут он заметил, что Эдит, уже готовая сесть за обеденный стол, обиженно выпятила губу. – Ну, милая, потерпите, – ласково обратился он к ней. – Мы обязательно поедим, но чуть позже. А перед этим вроде как маленькую игру затеем.

В спальне Якоб велел всем троим снять верхнюю одежду, которая слишком красноречиво свидетельствовала об их истинном происхождении, а когда они улеглись по кроватям, укутал их одеялами до самых подбородков. Эдвард уже облачился в старую куртку егеря. Она была ему велика, доходила до самых колен и донельзя отвечала роли несчастного мальчика, который стоит над кроватью больных сестер, держа наготове кувшин с водой. Едва Якобу удалось срежиссировать в спальне такую берущую за душу мизансцену и убрать со стола тарелки, входная дверь домика сотряслась от громкого стука.

– Входите, – отворил он.

– Ну, и кем же ты будешь, приятель? – с подозрением оглядел его командир отряда.

– Бедствую тут лесником, – жалобно выдохнул Якоб. – И сейчас у меня большое несчастье.

Командир вскинул брови.

– Что ж за несчастье такое?

– Все детки с оспой свалились, – жалобней прежнего отозвался Якоб.

– Но мы все равно должны обыскать твой дом.

– Извольте, – развел руками хозяин. – Только моя большая к вам просьба: детишек больных не перепугайте.

С покорностью простака, скрывать которому абсолютно нечего, он распахнул все двери, и солдаты взялись за дело. При их появлении в спальне малышка Эдит испуганно вскрикнула, но Эдвард, с нежностью проведя рукой по ее голове, шепнул, что бояться нечего. Пришедшие с обыском, даже не поглядев на детей, обшарили все закоулки дома и возвратились в переднюю комнату.

– Похоже, нам делать здесь больше нечего, – обратился к командиру один из солдат.

– Я тоже так думаю, – подхватил другой. Крылья его ноздрей внезапно затрепетали, и он, шумно втянув носом воздух, словно завороженный шагнул к котелку и сорвал с него крышку.

– Что это у тебя там, приятель?

– Обед на неделю. Кроме меня, готовить здесь некому, да и дров в очаге себе каждый день по бедности не могу позволить.

– Ну, по-моему, ты недурно живешь, коль на обед у тебя такая вкуснятина. – Солдат по-прежнему не сводил глаз с котелка. – Хотелось бы мне отведать ложку-другую.

– Милости просим, – некуда было деваться Якобу.

Солдаты поймали его на слове и столь рьяно взялись за дело, что вскоре все содержимое котелка перекочевало в их желудки, после чего они окончательно расположились к хозяину и со смехом пообещали при первом удобном случае наведаться к нему вновь, раз их ждет у него такой славный паек. Затем они вскочили на коней и уехали. Якоб облегченно перевел дух. Обед представлялся ему пустяковой платой в сравнении с тем, чем для них мог действительно обернуться этот визит.

Дети оделись и вышли из спальни.

– Убрались, – улыбнулся он им.

– Наш обед, впрочем, тоже, – поглядел на пустой котелок и испачканные тарелки Хамфри.

– А мы с вами новый сейчас приготовим, – весело проговорил Якоб. – Ну, мастер Эдвард, идите-ка снова к ручью за водой, вы, мастер Хамфри, займитесь луком, мисс Элис почистит картошку, а мисс Эдит поможет всем понемножку. Чем вам не забава? Ну все. Пошел резать новую порцию мяса.

– Надеюсь, новый обед нам удастся не хуже прежнего. Как же он вкусно пах, – шумно сглотнул Хамфри.

– Он удастся гораздо лучше, – заверил Якоб. – Опыт любое дело украсит. Да и проголодаемся мы сильнее, пока сготовим.

– Плохие люди съели наш старый обед, зато новый уж мы съедим сами, – прощебетала малышка Эдит.

Это они вскоре и сделали. А так как успели за время готовки проголодаться до крайней степени, им показалось, что ничего вкуснее они в жизни не пробовали.

– Здорово! – с полным ртом восторгался Хамфри.

– Да уж, достойное блюдо, – поддержал его Якоб. – И сомневаюсь, что королю Карлу достался сегодня такой же хороший обед. Но почему это мастер Эдвард у нас такой хмурый и молчаливый?

– Потому что я не могу уничтожить этих солдат, – свирепо проговорил старший мальчик.

– Да, это так, мастер Эдвард, не можете, – тихим голосом подтвердил старый егерь. – И надо бы вам смириться с обстоятельствами. Недаром ведь говорят: каждому псу свой черед для охоты. Глядишь, и его величество король Карл снова будет на троне.

В этот день их больше никто не тревожил. И всю ночь они крепко проспали до поздней осенней зари.

Наутро Якоб засобирался за новостями, Эдварду же и всем остальным велел из дома не выходить, а если кто снова заявится к ним, прикинуться, как вчера, больными оспой. Затем он оседлал своего верного белого Билли и поехал в харчевню Сплетника Оллвуда.

Новости и впрямь были. Сплетник немедленно доложил ему, что король пойман и теперь стал пленником на острове Уайт, солдаты же спешно отозваны в Лондон. Убедившись, что больше они не станут рыскать по Новому лесу, Якоб поехал в Лимингтон. Там он прошелся по лавкам, где приобрел для своих питомцев одежду, которую носят крестьянские дети, и кое-что нужное для своего увеличившегося хозяйства. Упаковав все покупки в солидных размеров сверток, Якоб привязал его к Билли и поспешил назад.

Вернулся он к тому времени, когда настала пора обеда, и дети немедленно принялись под его руководством жарить на сковородке стейки из оленины и варить в котелке картошку. Когда все это было с большим удовольствием съедено, Якоб распаковал привезенный из города сверток и, вручив каждому из детей по комплекту одежды, сопроводил свои действия объяснением, что, так как живут они теперь не в поместье, а в лесу, то и носить должны вещи, которые новым условиям соответствуют. В них им будет и по лесу побродить вольготно, и хозяйством заняться. Движений они не сковывают, в глаза никому не бросаются, да и порвать их или испачкать не столь уж страшно.

Элис и Эдит тотчас кинулись в спальню переодеться, и новые платья им очень понравились. Мальчикам тоже все пришлось впору.

– Теперь хорошо запомните, – одобрительно оглядел их Якоб. – Вы все – мои внуки. Я больше не буду к вам обращаться «мастер» и «мисс». У нас здесь, в лесу, таких церемоний не водится. Эдвард, надеюсь, ты понимаешь, в чем дело?

Старший мальчик кивнул, а Якоб добавил к тому, что уже было сказано, что теперь дети могут играть на улице. Они обрадовались. Новая одежда не сковывала движений во всех отношениях.

Теперь, дорогие мои читатели, я хочу рассказать вам немного больше о скромных владениях Якоба Армитиджа и о нем самом. Дом, как вы уже знаете, состоял из четырех комнат. В большой, с широким объемистым очагом, стояли стол, стулья, по стенам расположились шкафчики для посуды и гардероб для одежды. Далее шли две спальни, одну из которых занимал Якоб, другую – мальчики. И, наконец, за ними была еще одна комнатка, где хозяин теперь обустроил девочек. С тыла к домику примыкали конюшня белого Билли, сарай и сколоченный из неоструганных досок свинарник. Задний двор обнесен был забором. Имелся у Якоба также надел земли с добрый акр[2], тоже тщательно огороженный от посягательств оленей и прочей дичи, большую часть которого занимали картофельное поле и огород, а в меньшей, обильно поросшей травой, росли старые груши и яблони. Мир животных в этом хозяйстве являли собой ладный лесной конек Билли, несколько куриц, свинья с двумя поросятами и пес Смокер.

В этом доме, построенном еще его дедом, Якоб Армитидж появился на свет, однако не следует думать, что здесь он безвылазно прожил все годы. Мальчиком он много времени проводил в Арнвуде, где работали его брат и отец, и тамошний капеллан обучил его чтению. Писать он, правда, так и не научился, а когда вырос, его одолела охота увидеть иные края, и он пошел на военную службу к отцу полковника Беверли, с которым немало постранствовал в военных походах. Когда же его командир скончался, полковник Беверли выхлопотал ему должность егеря Нового леса, раньше принадлежавшую Армитиджу-старшему, который к этому времени хоть еще здравствовал, но был слишком стар и немощен для подобных обязанностей. Вскоре Якоб женился на славной молодой женщине. Их брак оказался счастливым, но очень недолгим. Жена умерла молодой, не успев даже родить детей. С тех пор Якоб Армитидж жил в одиночестве.

Глава IV

Всю ночь старый егерь не мог сомкнуть глаз. Он увел четверых детей сюда, в эту глушь, и с ним они здесь в безопасности. Будь он уверен, что проживет еще долго, душа бы его за них не тревожилась. Но что если он отправится в мир иной раньше, чем сможет их научить самим о себе позаботиться? Без этого им в таком диком месте, о котором никто здесь почти и не знает, погибель. Эдварду нет и четырнадцати. Он смелый и умный мальчик, но опыт-то нужный отсутствует, а трудности здесь ожидают его на каждом шагу. Хамфри хватает все на лету, но постоять за себя и брата с сестрой пока тоже не в силах. «Значит, мне следует торопиться, – размышлял дальше Якоб. – Мой долг научить их всему, что позволит им стать независимыми и самостоятельными, и нельзя мне теперь терять ни минутки. Доверясь милости Божьей, я стану стараться изо всех сил. И буду молить Всевышнего о продлении моей жизни еще хоть на два-три года. Этого мне вполне хватит, чтобы сомкнуть навсегда глаза без страха за них. Завтра же они у меня начнут обучаться жизни егерских внуков».

Едва дети расселись наутро за столом в большой комнате, Якоб раскрыл свою Биб-лию в изрядно потертом кожаном переплете.

– Дело такое, мои дорогие. Жить вам где-нибудь, кроме как здесь, невозможно. Вражеские солдаты убили вашего папу, да и вас бы наверняка уже не было, не вмешайся я вовремя. Теперь вы вроде как мои внуки и называться должны не Беверли, а моей фамилией. Одежда такая, как принята у детей в семьях егерей, у вас уже есть, но и вести себя вам теперь надо в точности как они. Слуг у вас больше нет. Делать все будете сами. Но, полагаю, вам это должно понравиться. Мы ведь все дружно возьмемся за дело, у каждого будут свои задачи, а это не хуже хорошей игры. Эдвард из вас самый старший и первым начнет ходить со мной в лес на охоту за дичью, которая нам нужна для еды. А следом за ним обучу и Хамфри.

– Это я быстренько! – Младший мальчик вскочил со стула, готовый сию же минуту отправиться в лес.

– Не прямо сегодня, Хамфри, – поторопился охладить его пыл старый егерь. – Пока тебе хватит работы и здесь. Будешь ходить за Билли и свиньями, трудиться со мной и Эдвардом в огороде и девочкам помогать по дому. Элис, – переключил он внимание на старшую девочку. – Ты каждое утро теперь должна вместе с Хамфри разводить огонь в очаге. Уборка тоже на вас обоих. Воду носить из ручья и другое, что требует силы, – за Хамфри, а стирка – твоя забота, я покажу тебе, как это делать. С готовкой ты уже и сама справишься. Хамфри здесь у тебя на подхвате. Ну и кровати каждое утро вместе будете застилать. А вот малышку Эдит сделаем-ка ответственной за кур.

– Ой, я очень хочу! – обрадовалась она. – В Арнвуде я тоже цыплят кормила. Они такие хорошие, желтенькие.

– Именно, дорогая, – легонько провел ладонью по ее голове Якоб. – И ты нам всем очень поможешь. Теперь вот что еще вам скажу: не все сразу у вас начнет получаться как следует. Буду вас обучать, пока не освоите. Ну и… – Он умолк, словно собираясь с мыслями. Ладонь его правой руки легла на раскрытую Библию. – Капеллана у нас здесь нет, но мы все равно должны с вами каждое утро начинать с Библии. Эдвард, я знаю, читать умеет. А ты, Хамфри?

– Тоже, но только недлинные слова, – последовал четкий ответ.

– Ну, это ты сам постепенно освоишь, – не сомневался Якоб. – А Элис и Эдит мы с Эдвардом станем учить в свободное время по вечерам. По-моему, выйдет весело. Как вам такое мое предложение?

Нестройный хор из четырех голосов прозвучал утвердительно, после чего Якоб Армитидж прочел им главу из Библии, а потом они преклонили колени и помолились. Так отныне они поступали каждое утро и каждый вечер.

Завтрак у них в то утро, как, впрочем, и в длинную череду последующих, был простым: оставшееся от обеда холодное мясо и горячие, испеченные на углях лепешки из овсяной муки, делать которые Элис вскорости стала большой мастерицей. Малышка Эдит всегда помогала ей в этом, следя внимательно, чтобы они не «пересидели» в очаге, пока сестра отвлекалась на другую работу по дому.

После завтрака Якоб сказал, что, так как запас оленины у них на исходе, они с Эдвардом прямо сейчас отправятся на охоту, и он преподаст ему первый урок. Мальчик отправился в путь безоружный. Во-первых, второго ружья в доме не было, а во-вторых, его наставнику это сейчас и не требовалось: он собирался учить его не стрельбе, а подкрадываться к добыче.

Кликнув Смокера, они пустились вперед, петляя меж густо растущими деревьями.

– Вот, Эдвард, мы, значит, ищем хорошего крупного оленя, – говорил на ходу старый егерь. – Полагаю, мы его и найдем, но это еще полдела. Самое трудное – подобраться к нему на расстояние выстрела. Глаз у него очень зоркий. Увидел тебя – убежит. Каждый запах своим носом чует. И до слуха его нам с тобой далеко. Одним словом, зверь настороженный. Хочешь взять его, помни: надо к нему подбираться только с подветренной стороны. Веди также учет времени дня. Вот сейчас, например, он пасется. А пройдет два часа – заляжет на отдых в высокой траве. От собаки здесь мало пользы. Она берет только раненого оленя. Ну, Смокер своим обязанностям обучен. Сам увидишь: когда надо будет, прятаться станет не хуже нас. Сейчас мы с тобой заходим в самую чащу, но в ней есть прогалины, на которых можно найти оленя. – Он вытянул руку, чтобы проверить направление ветра. – Восточный. Нам нужно идти навстречу ему. Забираем левее. И движемся друг за другом. След в след. Смокер, ко мне! – позвал он собаку.

Они таким образом миновали с милю, когда Якоб, подав знак Эдварду следовать своему примеру, опустился в высокую траву и пополз к прогалине. На ней паслись крупный олень и три оленихи. Самки спокойно щипали траву, самца же, похоже, взявшего на себя обязанности часового, явно одолевала тревога. Он то и дело поднимал голову, озирался по сторонам и принюхивался. Охотники залегли примерно в четверти мили от зверя. Якоб и Смокер замерли как изваяния. Эдвард старательно следовал их примеру. Вот крупный самец, вроде бы успокоившись, снова начал пастись. Егерь бесшумно пополз вперед. Его маленькая команда в точности повторяла все, что он делал. Они уже были почти в конце своего утомительного пути, когда самец снова вдруг вздернул голову и двинулся прочь, на дальний конец прогалины. Самки последовали за ним. Теперь их от охотников отделяла добрая половина мили. Якоб, ничем не выдав досады, которая, разумеется, охватила его, немедленно развернулся и пополз в обратном направлении.

– Видишь, сколько терпения нужно, Эдвард, чтобы оленя перехитрить, – начал он после того, как они оказались надежно укрыты лесом. – А зверь-то красавец. Похоже, его еще что-то до нас испугало. Больно уж неспокойный. Теперь нам один путь – в обход через лес. Они возле самых кустов себе выбрали место. Оттуда достать их нам даже сподручнее. Если, конечно, мы не забудем об осторожности.

– Никак не пойму, что спугнуло их, – озадаченно пробормотал мальчик.

– Когда ты подползал к прогалине, под тобой ветка сухая хрустнула, – объяснил Якоб.

– Но это же было так тихо, – удивился Эдвард.

– Тебе, может, тихо, а оленю вполне достаточно, вот ты сейчас в этом и убедился. – Мальчик взглянул на него уныло и виновато, и Якоб тут же добавил: – Да ты не расстраивайся. С кем не случалось. Сколько раз сам попадался на этом. Вроде оплошность-то пустяковая, а после приходится начинать все сызнова. Ну, двинулись в окружную. Главное, больше ни слова. Если сумеем тихонько с той стороны подобраться, ему от нас не уйти.

Через лес они шли быстрым шагом и уже через полчаса оказались на подступах к месту, где паслись теперь три оленя. Ярдов за триста до них егерь вновь опустился на четвереньки и пополз, не сводя глаз с самца и немедленно замирая, едва только зверь начинал проявлять хоть малейшие признаки беспокойства. Эдвард теперь, боясь все снова испортить, даже почти не дышал. Наконец они достигли высокой травы на самом краю поляны и поползли под ее укрытием с еще большими предосторожностями. Вот Якоб остановился, изготовил ружье прикладом к плечу, взвел курок и поднялся на ноги. Щелчок курка заставил оленя насторожиться. Голова его повернулась на звук. В тот же миг егерь выстрелил. Зверь подпрыгнул, споткнулся, колени его подогнулись, он попытался встать, но тотчас же рухнул на землю. Самок сдуло с поляны как ветром. Эдвард взвился с восторженным воплем на ноги. Он уже был готов в азарте нестись к добыче, но Якоб, уже заряжавший по новой ружье, остановил его.

– Никогда больше, Эдвард, не делай так. Взял оленя, а после еще полежи тихонько в засаде.

– Зачем? – переминался от нетерпения с ноги на ногу мальчик. – Ты ведь его уже уложил.

– Этого да, – кивнул старый егерь. – Но откуда нам знать, вдруг рядом с ним лежал в траве еще один? Вопли твои его испугали бы. А вот сидели бы мы, к примеру, с тобой в засаде и у тебя бы тоже было ружье. Я в оленя, который пасется, выстрелил, второй от шума поднялся с травы. Ты из засады его и снял. И мяса бы мы домой доставили в два раза больше.

– Понятно. Я был не прав, – потупился мальчик. – Зато теперь знаю.

– Для того и сказал, – улыбнулся Якоб. – Ну, идем же к добыче. Сильно нам повезло. Королевский олень достался.

– Королевский? – переспросил Эдвард. – Это что, порода такая?

– Не порода, а возраст, – принялся объяснять ему Якоб. – Самцов до трех лет называют брокитами. Стаггарты – это четырехлетки. А с пяти лет олень дорастает до королевского. Каждый охотник гордится, если ему повезет такого добыть.

– А откуда ты знаешь, сколько лет нашему? – тут же последовал новый вопрос Эдварда.

– Да по рогам, – указал на голову зверя егерь. – У нашего девять отростков. У брокита их только два, а у стаггарта три. Чем старше олень, тем их больше. У королевского до двадцати и даже до тридцати доходит. Эх, Эдвард, мясцо мы с тобой принесем – объедение.

Он с большой ловкостью быстро освежевал тушу, спрятал в ножны охотничий нож и спросил у мальчика:

– Дорогу до дома один найдешь? Да, впрочем, это не важно. Смокер тебя самым коротким путем проведет. Вернешься, седлай поскорее Билли и на нем – обратно сюда. На себе нам такое количество мяса не донести.

Эдвард кивнул и в компании черного пса удалился, а Якоб стал подготавливать их трофей к перевозке. Когда спустя полтора часа мальчик приехал верхом, выяснилось, что даже выносливый белый конек всего увезти не в силах. После того как он был навьючен, осталось еще по солидному куску мяса, один из которых, побольше, взвалил себе на плечи Якоб, а тот, что поменьше, – Эдвард. Смокер, успевший вдоволь полакомиться оленьими потрохами, весело бежал впереди всей компании.

Дома мясо было подвешено на крюки дозревать, Билли отведен в стойло, а оба охотника поспешили к столу, на котором всех домочадцев уже ожидал обед, на сей раз безо всякой подсказки Якоба приготовленный Элис. И она не могла скрыть довольной улыбки, видя, с каким удовольствием вся компания поглощает плоды ее кропотливой работы. Когда же Якоб еще и сказал, что ему в жизни не доводилось пробовать столь замечательного рагу, щеки ее зарделись от гордости.

На следующее утро Якоб засобирался в город, чтобы продать там часть оленины и пополнить запас овсяной муки, который у них уже подходил к концу. Эдварду захотелось составить ему компанию, но тот решительно возразил:

– Нельзя тебе пока там показываться. Случись нужда какая-то крайняя, пожалуй, еще и можно было б рискнуть. Но подставлять свою голову понапрасну… Нет, Эдвард, я такого тебе не позволю. Здесь вы все в безопасности, потому что, хоть я в Лимингтоне многим известен, и оленину там у меня покупают, и сам я приобретаю там всякое-разное, но где мой дом – для всех тайна. Так, егерь какой-то из Нового леса. Угодья ж у нас королевские, заповедные. Путь сюда посторонним заказан, люди и не суются. А и придут, кто в таких дебрях жилище мое отыщет? Но с тобой, Эдвард, дело другое. Появишься там, мигом будешь опознан. Нет уж. В лесу все гуляйте сколько угодно, а за его пределы пока ни ногой. Я сегодня тебя по-другому порадую. Есть у меня немного деньжат, и куплю я тебе в Лимингтоне ружье, чтобы самостоятельную охоту осваивал. Хамфри получит плотницкий инструмент. По тому, как он ловко ножом орудует, кажется, есть у него к подобным делам расположенность. А Элис нужны хорошие иголки и нитки. Шить она и теперь немного умеет, а руку набьет – вот у нас и своя лесная портниха. Ну и еще кой-какой инвентарь закуплю для различных работ.

Вернулся Якоб из Лимингтона под вечер на изрядно нагруженном Билли, который привез на своей мускулистой спине мешок овсяной муки, несколько вил, лопат и мотыг, стамески и прочие плотницкие инструменты, швейные принадлежности и, наконец, ружье с длиннющим стволом, которое егерь с торжественным видом вручил выбежавшему из домика Эдварду.

– Полагаю, ты сам уже видишь: ружье отменное. Давно я вожу с ним знакомство. Прежним его хозяином был здешний егерь – стрелок, каких мало найдешь в целом мире. Много раз видел я это ружье у него в руках, да и в свои руки брал, когда он позволит полюбоваться. Не повезло ему, бедолаге. Голову в Нэсби сложил, как и твой отец. А вдова его ружьецо продала по бедности.

– Спасибо, Якоб! – растроганный мальчик прижал драгоценный подарок к груди. – Обещаю тебе настрелять из него столько дичи, чтобы все твои деньги вернулись.

– Если получится, очень меня порадуешь. И деньги тут ни при чем. Мне их совсем не жаль. Просто я в таком случае буду уверен, что, со мной или без меня, вы тут не пропадете. Немного поднатореешь в охоте, примусь за Хамфри. Как говорится, наде-жен тот лук, у которого две тетивы. Мяса, которое мы добыли вчера, нам вполне хватит недели на три. И на морозце таком оно хорошо сохранится. Так что идти на охоту пока нет нужды. Зато ты стрелять хорошенько поучишься. Даже к самому лучшему ружью надо сперва привыкнуть.

Ближайшим же утром Эдвард, и прежде достаточно сносно стрелявший, начал усиленно тренироваться, и у него оказался столь меткий глаз, что еще до исхода дня он уверенно попадал в цель со ста ярдов. Гордый таким результатом, он заявил Якобу:

– Теперь можешь спокойно меня одного отпускать на охоту.

– И ты вернешься домой ни с чем, – осадил его тот. – Тебе еще многому предстоит научиться, мой мальчик. Мы с тобой по-другому поступим. Когда у нас не будет острой нужды в дичи, я разрешу тебе стрелять первым.

– Пойдет, – вполне устроило такое решение Эдварда.

Вскоре зима совсем разыгралась, и стало так холодно, что Якоб и дети почти все время проводили дома, покидая его лишь по крайней необходимости, одной из которых была заготовка дров. Добытое в лесу дерево Якоб и мальчики обвязывали веревками и волокли по снегу обратно.

– Я вот думаю, хорошо бы мне сколотить повозку, – мечтательно произнес Хамфри, после того как одна из подобных вылазок особо его утомила. – Она очень бы нам пригодилась. Запрягали бы в нее Билли, и дрова на себе не надо тащить. Только не представляю, как делаются колеса. И упряжи у нас нет.

– А ведь хорошо бы, – одобрил Якоб. – Тебе, полагаю, с таким трудным делом пока не справиться, но я мог бы купить ее. Вещь-то в нашем хозяйстве полезная. И не только для дров. Мы могли бы, к примеру, навоз на ней возить на картофельное поле. Прежде-то я в корзинах его таскал, а это тяжеловато.

– И навоз, и другое всякое, – подхватил Хамфри. – А деревья станем прямо в лесу распиливать на чурбаки, чтобы побольше влезло в повозку. Гораздо лучше этих веревок. Они мне уже все плечо натерли, – потер он ладонью горевшую кожу.

– Ну, по такому снегу нам из Лимингтона повозку вряд ли удастся доставить. Может, конечно, Билли и справится, но зачем нам его из сил выбивать. А вот погода станет получше, там и посмотрим, – решил старый егерь.

Зима хоть и загнала наших юных героев в дом, но никто из них не бездельничал. Якоб Армитидж торопился изо всех сил обучать их чему только мог. Элис день ото дня совершенствовалась в готовке еды, шила, стирала, гладила. Малышка Эдит была у нее на подхвате, а потом научилась сама делать и печь овсяные лепешки на завтрак, освободив старшей сестре время для других занятий. Хамфри продолжал помогать девочкам по хозяйству и возился со своими столярными инструментами. И так как приобретение опыта связано неизбежно с издержками, Элис на первых порах обваривалась и обжигалась во время стряпни, укалывалась иголками, когда чинила одежду. Швы и штопка у нее выходили сначала кривые и грубые, однако к исходу зимы она уже в совершенстве освоила эту премудрость. Хамфри тоже не сразу далось столярное дело. Гвозди у него гнулись, дерево трескалось, молоток попадал по пальцам, а то, что он брался отремонтировать или улучшить, приходило его стараниями в окончательную негодность. Но постепенно глаза его обрели точность, а руки – сноровку. Пока Элис работала, Якоб и Эдвард учили Эдит и Хамфри читать. Когда же старшая девочка освобождалась, наступала ее очередь. Словом, все были чем-нибудь постоянно заняты, и по прошествии этих пяти морозных недель, глядя на четверых подопечных Якоба Армитиджа, трудно было подумать, что еще совсем недавно они не могли прожить даже дня без помощи слуг.

Приход весны, а с ней и теплой погоды встретили радостно все, кроме Эдварда, на которого то и дело накатывали приступы мрачности и раздражительности. Он никак не мог примириться с оторванностью от привычной жизни. Родители сызмальства прививали ему сознание, что он – старший сын, а значит, наследник всех титулов и состояний своего знатного и богатого рода, занимавшего очень высокое положение в государстве и при королевском дворе. И вот семья его стерта с лица земли, дом превращен в руины, а сам он с братом и сестрами вынужден прятаться в дебрях леса, которые отделяют всего две мили от его законных владений. Чувство, что он оскорблен, унижен, растоптан, не проходило. Он жаждал расправиться с теми, кто так жестоко с ним обошелся. И жил лишь надеждой на будущее, когда станет достаточно взрослым и, как покойный отец, поведет свое войско сражаться за короля, а после того как тот снова восторжествует, вернет себе все, что принадлежало ему по праву.

Якоб тщетно призывал его в такие моменты набраться терпения и до лучших времен смириться. Натуре Эдварда Беверли претил такой компромисс. И мало нашлось бы людей, сердце которых горело столь жгучей ненавистью к пуританам. От того, чтобы впасть в окончательное неистовство, его удерживали лишь два обстоятельства. Во-первых, Якоб старался ему поручить в такие периоды как можно больше работы. А во-вторых, Эдвард, при всей своей пылкости, был наделен от природы достаточным разу-мом. И, понимая, что справиться со своими врагами сейчас все равно не сможет, гасил в себе до поры бушевавшее мрачное пламя.

Глава V

Однажды погожим весенним днем, когда снег уже без остатка стаял, лес снова зазеленел, а деревья в саду вовсю набухали почками, Якоб сказал за завтраком:

– Настала нам, Эдвард, сегодня пора как следует поохотиться. Если сумеем побольше мяса добыть на продажу, куплю в Лимингтоне для Хамфри тележку и упряжь. Самки оленей сейчас оленятами заняты, и самцы кормятся в одиночку. Удастся такого до пастбища выследить, за тобой первый выстрел. Вернее, это я так решил, а уж что там кому из нас позволит олень, поглядим, – на всякий случай добавил он. – Ну, берем ружья – и в путь.

Через пять миль пути они обнаружили первый след. Эдвард было обрадовался, но Якоб, быстро ему объяснив, как по размеру и глубине отпечатка копыт определяется возраст их обладателя, сказал, что олень этот чересчур молод, чтобы тратить на него силы, и они направились дальше. Им вдоволь еще пришлось покружить по чаще, прежде чем егерь остановился, указывая на новый след.

– Вот этот самец в годах. Если возьмем, считай, мяса у нас будет вдоволь.

Миля пути по следу привела их к прогалине, окаймленной высокими и густыми кустами с колючками. Обследовав их по периметру, оба охотника не обнаружили больше ни единого следа, и Якоб остался в уверенности, что олень здесь и прячется. Мигом прикинув дальнейший план действий, он повернулся к мальчику:

– Ты стой на месте, а мы со Смокером шуганем его с тылу. Он от испуга тебе навстречу и вылетит. Вот и твой первый выстрел. Только помни: целиться ему нужно чуть выше плеча, а если совсем уж быстро бежит, подними ствол еще малость выше. Но вот если… – Якоб на миг смущенно замялся. – Ну, если он, часом, вместо твоей в мою сторону бросится, тогда, извини, рисковать не стану и сам его уложу. Очень уж нам сейчас мясо нужно. А тебе тогда позже другого оленя найдем.

Эдвард кивнул и спрятался в ожидании за колючим кустом. Якоб с собакой ушли. Какое-то время все было тихо. Затем донесся далекий треск сучьев. Эдвард замер, готовый в любой момент действовать. Кусты затрещали совсем рядом с ним, и прямо на мальчика из них выломился огромный олень. Он уже было шарахнулся в сторону, но Эдвард опередил его выстрелом. Олень упал. Мальчик, запомнивший наставление Якоба, остался в своем укрытии и, не мешкая, перезарядил ружье. Якоб и Смокер уже бежали к нему.

– Отлично, мой мальчик, – тихо проговорил старый егерь. Укрывая ладонью глаза от солнца, он пристально вглядывался в просвет меж кустами. – Ну-ка, сам посмотри туда, зрение у тебя помоложе будет, чем у меня. Это ветка торчит из травы или что?

– Нет, не ветка, – вгляделся мальчик. – Оно ведь двигается.

– Вот и мне показалось, но глазам не поверил. Не те они у меня уже стали, что прежде. – Якоб весь подобрался, как перед прыжком. – Эх, как бы к нему подойти? Лежит ведь на самой прогалине. Нам с тобой и укрыться негде.

– Отсюда никак, – отозвался мальчик. – Но если мы лесом с другой стороны к нему подкрадемся, то окажемся даже ближе, чем нужно для выстрела.

– Изрядно идти-то придется, – Якоба не слишком прельщал такой марш-бросок. – Но дело стоит того. И пойду я один, – принял решение он. – Это будет надежнее. А ты оставайся со Смокером.

И, осадив пса, который уже собрался составить ему компанию, командой: «Лежать!» – он бесшумно исчез за деревьями. Сколько мальчик ни вглядывался и ни вслушивался в тишину, он так и не смог определить, где находится его наставник, и понял, что он на месте, лишь в тот момент, когда крупный самец взвился на ноги из травы и немедленно был сражен выстрелом. Пуля Якоба не убила его, а лишь ранила, и теперь он несся прямо туда, где таились Эдвард с собакой.

– Лежать, – шепнул Смокеру мальчик и начал прицеливаться.

Олень приближался, однако, заметив охотника, резко взял в сторону. Эдвард успел в него выстрелить, но тоже не слишком удачно. Олень по-прежнему уходил. Эдвард, пустив пса ему вдогонку, дождался бежавшего через просеку в его сторону Якоба.

– Он очень серьезно ранен, – быстро проговорил запыхавшийся егерь. – Смокер его, конечно, теперь возьмет, но надо и нам поспешать.

Подхватив ружья, они кинулись следом за псом, и скоро до них донесся его заливистый лай. Оленя они нашли на коленях. Пес наскоками нападал на него, лишая последних сил.

– Эдвард, даже не вздумай к нему подходить в открытую. Удар рогами очень опасен, – быстро проговорил Якоб.

Пользуясь тем, что внимание раненого самца поглощает собака, он подобрался к нему сзади и точным ударом охотничьего ножа лишил напрасных мучений.

Уняв Смокера, да и собственное волнение, старый егерь смог наконец оценить по достоинству вторую добычу.

– Даже не знаю, какой из них лучше, Эдвард. На редкость сегодня удачная вышла охота. Вот только выстрел мой был неудачный, – с досадой добавил он. – Видишь, я попал ему в бок.

– А я в шею, – указал на второе отверстие в шкуре мальчик.

– Совсем не плохо, – похвалил его Якоб. – Ты сегодня, можно сказать, у нас главный охотник. Еще немного поднатореешь, и я смогу спокойно вешать на стену свое ружье. Ну, я остаюсь, а ты поспеши за Билли. Сегодня придется целых две ездки сделать. Хамфри как в воду глядел. Была бы у нас повозка, за один раз бы все в ней свезли. Ну, чего нет, того нет. Ладно, пока ты ходишь, успею туши освежевать.

С доставкой добычи домой они провозились до позднего вечера, а после еще устраивали ее на хранение, и когда наконец все было закончено, оба охотника не чувствовали под собой ног от усталости. Но это совсем не мешало Эдварду гордиться своей удачей. Впрочем, еще сильнее гордился им Якоб.

Три следующих дня он с утра отправлялся на нагруженном Билли в Лимингтон и пропадал там до вечера. Когда же все мясо наконец было продано, Якоб начал приглядывать повозку и в результате остановил выбор на крепко сработанной мастером, но небольшой, какая и требовалась для Билли, который, подобно другим лошадям из Нового леса, при всей выносливости и силе высоким ростом не отличался. Приобретя в довершение упряжь, Якоб запряг конька, чтобы тот его вез в повозке домой.

Билли, который еще ни разу не ходил в упряжи, новшества совершенно не оценил и принялся всеми доступными себе способами выражать такую позицию: ты, может, мне и хозяин, но всяким глупостям я потакать не намерен. Он брыкался, вставал на дыбы и шарахался из стороны в сторону, пытаясь вновь обрести свободу. Якоб пустился в переговорный процесс, и его ласковые интонации столь проняли конька, что он смиренно вздохнул и тронулся в путь, но тут же, испуганный грохотом повозки, понес с такой силой, что хозяин его едва не вылетел на дорогу. Затем то ли раскинув своим лошадиным умом, что лишь понапрасну расходует силы, то ли привыкнув к стуку колес позади себя, Билли убавил темп, и оставшийся путь до дома они проделали без эксцессов.

Вид новенькой повозки поверг Хамфри в бурный восторг. Огладив ладонью ровные борта и придирчиво изучив колеса и оси, он нашел выбор Якоба просто великолепным и вынес вердикт, что у них все теперь окончательно здорово. А наутро и Якоб сполна оценил правоту его слов, когда, нагрузив в повозку все, что еще оставалось от добытого на охоте мяса, мигом домчал свой товар до города.

– Ну, Эдвард, наши с тобой два оленя ровнехонько окупили обе покупки, – остался он крайне доволен результатом торговли. – А теперь слушай последние новости. Капитан Берли собрался поднять людей на защиту его величества, но был схвачен, объявлен предателем и казнен.

Мальчик от гнева стал белым как полотно:

– Предатели те, кто его казнили!

– Да, Эдвард, все так, – вздохнул старый егерь. – Но вот тебе новость получше. Герцог Йоркский достиг берегов Голландии.

– Вот молодчина! – воскликнул тот. – А что король?

– Все еще пленник. Он в замке Керисбрук. Слухов и разговоров-то множество. Только никто не знает, что из них правда, что ложь. Но в одном большинство людей сходится: долго так длиться не может, и скоро король вернет свое право.

– Надеюсь, мы все его скоро себе вернем, – после короткой паузы произнес Эдвард. – И почему только мне лет мало.

Якоб лишь молча похлопал его по плечу. Так они и сидели какое-то время без слов – умудренный жизнью старик и юноша, рвущийся в бой за то, что ему было близко и дорого. Чувства обоих сходились во всем, кроме одного. Эдвард сетовал на свой возраст, мешающий прямо сейчас сражаться за короля, а Якоб мысленно возносил благодарность Богу за это, ибо сильнее всего боялся подвергнуть воспитанника смертельной опасности. Вечер уже был поздний, и, как ни разволновался Эдвард от новостей, усталость после проделанных за день работ взяла свое. Глаза его стали слипаться, и вскоре он уже крепко заснул.

Весна принесла всей компании множество новых забот и обязанностей. Мальчики и Якоб вычистили навоз из свинарника и конюшни. Вскопали поле и огород. Затем вместе с девочками занялись посадкой картошки, капусты, моркови и репы. Когда же посадки взошли, Хамфри взял на себя уход за огородом и картофельным полем, тщательно поливая их и пропалывая. Запряженный в повозку Билли был непременным участником всех их дел. На нем возили навоз, картошку и семена для посадки, садовые инструменты. Порой загружались в повозку и сами работники, берегли себе таким образом силы и время.

Малышка Эдит была занята не меньше других. Куры стали откладывать яйца, и, едва услышав кудахтанье, она неслась со всех ног на поиски свеженького, чтобы пополнить запас их в кладовке. А к концу месяца Якоб посадил четырех наседок высиживать цыплят, надзор за которыми тоже лег на нее. Самым вольным из всех в эту пору чувствовал себя Билли. Время, не занятое перевозками, было в полном его распоряжении, и он отправлялся пастись куда ему вздумается, самостоятельно возвращаясь домой лишь к вечеру.

– Все это здорово, но я знаю, что нам еще теперь требуется, – заявил с важным видом однажды Хамфри, мало-помалу прибравший к своим рукам все фермерские заботы. – Нам нужна корова.

– Да-да, – немедленно поддержала Элис. – Она нам нужна. И у меня вполне время найдется, чтобы ее доить.

– Вот чьих, интересно, коров я иногда вижу в лесу? – поглядел Хамфри на Якоба.

Тот усмехнулся:

– Если они кому и принадлежат, то исключительно королю, коли пасутся в его угодьях. А дело, я думаю, в том, что с их хозяевами беда какая-нибудь стряслась. Вот коровы от голода в лес и сбежали. Несколько лет назад их было всего шесть штук, а теперь вот до целого стада размножились. Голов пятьдесят, не меньше. Только не вздумайте кто-нибудь к ним подходить. Они совсем дикие. Быки на вас мигом набросятся.

– А все-таки я попытаюсь поймать хоть одну, – азартно блеснули глаза у Хамфри.

– Тяжко тебе придется, мой мальчик, – явно засомневался в удачном исходе Якоб. – И еще раз предупреждаю: не вздумай к быку подходить.

– Да бык мне вообще ни к чему, – отмахнулся младший мальчик. – Зато корова будет нам молоко давать, а огороду – навоз, и на нем взойдет еще больше картошки.

– Коли поймаешь, никто возражать не станет, – с прежним сомнением проговорил Якоб. – Но это трудно, и риск большой.

– Все равно, – упорствовал тот. – Это ведь здорово, если я нам добуду совершенно бесплатную корову.

Когда все, что наметил Якоб, было посажено и работы заметно убавилось, а дни стали длиннее, Хамфри обуяла жажда усовершенствования их маленького хозяйства. Первым делом он расширил возможности огорода, добавив к тому, что уже там росло, привезенные Якобом из Лимингтона семена лука, вскоре густо взошедшие ярко-зелеными стрелами, и землянику, собственноручно выкопанную им в лесу и пересаженную на грядки, а затем принялся за сооружение тачки, чтобы малышка Эдит возила в ней сорняки, которые он выпалывал. И так как опыт в столярном деле у Хамфри был очень маленьким, ему приходилось до многого доходить своим умом. Тем более удивительно, что тачка у него вышла легкой, маневренной и точно по росту и силам младшей сестры. Ободренный успехом, он выстроил новый курятник с гнездами для наседок, и им настолько это понравилось, что вскоре, к большому восторгу Эдит, на заднем дворе мельтешило с полсотни цыплят. Еще Хамфри сделал перегородку в свинарнике, которая отделяла от остальных собратьев вот-вот собиравшуюся опороситься свинью. И, наконец, построил коровник.

В июне настала пора заготавливать на зиму сено. Эдвард и Хамфри на пару работали косами. Девочкам младший брат подогнал рукояти грабель по росту, и они сгребали ими жнивье в стога. Билли возил на своей тележке сено домой. Решив наконец, что накошено вдоволь, Якоб хотел объявить работе конец, но Хамфри не согласился.

– Для Билли, может, и вдоволь, а для коровы мало.

– Да где ж она, эта корова твоя? – усмехнулся Якоб.

– Там же, где ваша с Эдвардом оленина. В лесу, – невозмутимо ответил мальчик.

И он продолжал косить, пока не скопился огромный запас и сена, и папоротников. Часть последних пошло у него на крышу коровника, и настил получился таким надежным и прочным, что новшество это очень понравилось Якобу.

Коровы, однако, по-прежнему не было. Домашние стали по этому поводу часто над ним подшучивать. Особенно веселился Эдвард. Однажды, добыв на охоте гораздо больше, чем они могли сохранить в эту жаркую пору, он, поглядев на брата, сказал:

– Ничего, зато хватит и для твоей коровы, Хамфри.

Младшего брата, впрочем, подобные выпады совершенно не выводили из равновесия. Установив, на каких прогалинах и в какое время пасется дикое стадо, он каждое утро и каждый вечер удалялся с таинственным видом на час-другой в лес, где, спрятавшись за деревьями, вел напряженное наблюдение. Однажды он вышел из дома, когда все еще спали, и к завтраку не вернулся. Все терялись в догадках, куда он исчез. Якоб встревожился не на шутку. Но Эдвард только посмеивался:

– Подожди волноваться. Сам скоро увидишь: он сейчас возвратится с коровой.

Не успел он это произнести, в дом ворвался красный вспотевший Хамфри.

– Якоб! Эдвард! Скорее со мной! – выкрикнул он, тяжело дыша. – Нам обязательно нужен Смокер, еще веревка и ваши ружья. Все, побежал запрягать Билли.

– Что? Что стряслось? – вместе воскликнули Якоб и Эдвард.

– Некогда, по дороге все объясню, – отмахнулся Хамфри уже на пути к конюшне.

Когда он исчез, Якоб с недоумением воззрился на Эдварда.

– Ты что-нибудь понял?

– Судя по его виду, он наконец обнаружил предмет своего помешательства, а точнее, корову, – отвечал ему тот. – Думаю, нам действительно нужно взять поскорее ружья. А в пути он нам все и расскажет. Кстати, где Смокер?

Услыхав свое имя, пес, виляя хвостом, подбежал к ним. Хамфри уже подкатил к крыльцу на повозке. И вся компания спешно тронулась в путь.

– Ну а теперь рассказывай, – потребовал Эдвард.

– Вы же знаете: я давно этим стадом интересуюсь. Последнее время даже лазаю на деревья. Так лучше видно, как они там, внизу. Ну и вот, я недавно заметил: несколько коров у них скоро отелятся, а одна – со дня на день. Вчера вечером она сперва сильно нервничала, а потом одна ушла в заросли. И больше к ним не вернулась. Это я точно вам говорю, потому что на дереве просидел очень долго. Оттого так поздно вчера и вернулся. А сегодня, когда с утра пораньше пришел, ее опять в стаде не было. И я ничего не перепутал, – поторопился добавить Хамфри. – Эта корова сильно от остальных отличается. Такая черная с белыми пятнами. И я совершенно уверен: она пошла в заросли рожать, и теперь у нее наверняка уже есть теленок.

– Вполне вероятно, – покивал ему Якоб. – Но мы-то здесь чем можем быть полезны?

– Да вот мне тоже не совсем ясно, – подхватил Эдвард.

– Сейчас я вам все объясню, – в полном раже продолжил Хамфри. – Повозка нам для чего нужна? Чтобы теленка в нее погрузить, когда он у нас окажется. – Якоб и Эдвард скептически на него посмотрели, но ничуть его не обескуражили. – Я совершенно уверен: у нас все получится, – твердо произнес он. – Смокер прекрасно ведь сможет корову отвлечь. Вот мы в это время и схватим теленка. Корову потом привяжем. А ружья я вас попросил захватить, чтобы от стада отстреливаться, если оно захочет прийти на помощь своей корове.

– Ты знаешь, мой мальчик, – в голосе Якоба слышалось на сей раз не сомнение, а скорей удивление, – похоже, у нас и впрямь все получится. Кто б мог подумать, что ты такой план разработаешь. Где там твои эти заросли?

– Еще полмили проедем, и сами увидите, – пристально вглядывался вперед Хамфри.

Добравшись до места, компания сразу отметила крайне удачное для себя стечение обстоятельств: стадо паслось на значительном расстоянии от зарослей, за которыми должна была находиться корова.

– Ну, значит, так, – немедленно взял на себя командование операцией Якоб. – Мы с Эдвардом и со Смокером идем первыми. Ты, Хамфри, следуй за нами. Если не ошибаешься и она действительно там, Смокер при надобности ее атакует и к нам не подпустит. О-о, вот и след, – вдруг заметил он. – Она там. Вперед. Только тихо.

Они с большими предосторожностями начали углубляться в заросли по коровьему следу. Она отелилась совсем недавно и теперь вылизывала своего малыша, который даже еще не стоял на ногах. Завидев их, она угрожающе выставила вперед рога и приготовилась к нападению, но тут Якоб крикнул:

– Смокер, ату ее!

Его стремительная атака вынудила корову ретироваться в кусты, где, с ловкостью уворачиваясь от рогов, пес завился вокруг нее в головокружительном беге, отрезая ей путь к теленку. Якоб с ружьем немедленно занял на всякий случай позицию между ними и малышом и лишь после этого распорядился:

– Хамфри, Эдвард, несите его в повозку!

Мальчики, подхватив теленка под брюхо, поспешили исполнить приказ. Смокер же до такой степени завладел вниманием матери, что она какое-то время даже не замечала пропажи. Истина ей открылась лишь после того, как Якоб подозвал к себе пса. Корова трагически взвыла и кинулась вон из зарослей. Смокер тут же повис у нее на ухе, значительно снизив скорость ее продвижения.

– Не отпускай ее, парень, – напутствовал его Якоб, уже спешивший на помощь мальчикам. – Теленок в повозке? – крикнул он им.

– Да, и крепко привязан, – подтвердил Эдвард.

– Отлично, – одобрил их действия старый егерь и с ходу запрыгнул в повозку. – О корове теперь не тревожьтесь. Сама как миленькая за нами пойдет. Смокер, оставь ее!

Пес пулей вылетел из кустов, за ним с тревожным мычанием показалась корова. Ей тут же ответил теленок. Она к нему подбежала. Якоб насторожился.

– Ей вроде кто-то из стада откликнулся, а это нам ни к чему. Трогай, Хамфри. Чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

Мальчик, уже державший в руках поводья, резко ими встряхнул. Застоявшийся Билли послушно пустился по направлению к дому. Якоб опять прислушался.

– Эдвард, готовь ружье. Нас преследует стадо. Хамфри, поторопи-ка Билли.

Вскорости факт преследования стал очевидным. В четверти мили позади них с угрожающе трубным ревом и воинственно задранным хвостом несся огромных размеров бык.

– На наше счастье, он только один, – пригляделся Якоб. – Но и это не шутка. Смокер, ко мне, – пресек он попытку пса ринуться в бой. – Хамфри, останови Билли.

Расстояние между ними и быком уже сократилось до сотни ярдов, и было заметно, как взбешенное животное вращает налитыми кровью глазами, словно еще не решив, кого из компании избрать первой жертвой.

– Эдвард, стреляешь ты. Целься ему в плечо, – дал четкое указание старый егерь.

Подпустив быка еще ярдов на двадцать, мальчик выстрелил. Животное рухнуло на колени и стало ожесточенно рыть землю рогами.

– Ну, будет, – сказал Якоб заметив, что Эдвард перезаряжает ружье. – Ему и так больше не встать. Мы после, конечно, сюда наведаемся, но сейчас поспешим домой, пока другие из стада сюда не пожаловали. Трогай, Хамфри.

Их больше никто не преследовал, и они в сопровождении неотлучной коровы, следовавшей по пятам за повозкой с теленком, благополучно прибыли к воротам своих владений.

– Ну и что дальше? – выжидающе глянул Якоб на Хамфри. – Как говорится, чей план, тому и решать. Ох, только зря это. Девочки вышли из дома, – он увидел, как обе сестры спешат им навстречу. – Элис, вернитесь внутрь! И не показывайтесь оттуда, пока мы не скажем!

Строгий окрик его, моментально поддержанный Эдвардом, заставил сестер ретироваться, а Хамфри тем временем отдавал распоряжения:

– Повозку заводим во двор, потом перед носом коровы захлопываем ворота. Она должна оставаться снаружи, пока у меня все не будет готово.

– Ну, это легко. Смокер все сделает в лучшем виде, – заверил мальчика Якоб.

Хамфри развернул Билли с таким расчетом, чтобы повозка встала вплотную к высокому забору. Эдвард, забравшись на нее, влез внутрь и отворил щеколду ворот. Едва они начали открываться, Якоб науськал Смокера на корову. Повозка проехала. Эдвард немедленно запер ворота. Корове путь внутрь был отрезан.

– Ну, и что дальше? – полюбопытствовал у брата Эдвард.

– Берем теленка. Относим его в коровник. Потом я иду за веревкой, делаю на ней скользящую петлю, возвращаюсь в коровник, там залезаю на балку и сверху набрасываю петлю на рога корове, как только она займется своим теленком. А она точно сюда прибежит и займется, едва вы ее в ворота пропустите. Кстати, на всякий случай, когда ей откроете, спрячьтесь в повозку, чтобы она не боднула вас. Хотя, по-моему, ей сейчас дела ни до кого нет, кроме теленка. Потом идите к сараю и тяните за другой конец веревки, пока я не скажу, что хватит. Вот корова и станет нашей.

План его воплотился без малейшего сбоя. Когда Эдвард и Якоб натянули веревку, животное оказалось столь плотно прижато к стене коровника, что даже голову не могло повернуть.

– Ну, и долго ты ее так держать собираешься? – спросил Якоб.

– Нет, – откликнулся Хамфри. – Только пока ей рога подпилю, чтобы бодалась не так опасно.

Сходив за ножовкой, он ловко исполнил задуманное, после чего удлинил привязь с таким расчетом, чтобы корова могла доставать до теленка и есть из яслей.

– Ну, остальное теперь вопрос времени, – подытожил довольный собою мальчик. – На сегодня ей здесь всего хватит. А завтра накосим свежей травы.

Они вышли, затворив дверь коровника.

– Да, Хамфри, заткнул ты нас всех за пояс, – был до сих пор потрясен Якоб. – Вот уж и впрямь упорство и труд все перетрут. Признаться, когда ты построил коровник и столько лишней травы накосил, я про себя посмеивался и думал, что мы сможем скорее слона завести, чем корову. Зато теперь можешь сам над нами как следует посмеяться. Это ведь надо так хитро придумать.

– Мне до таких хитроумных задумок точно уж далеко, – признался Эдвард. – Но так как мы все же ему помогали, думаю, нам полагается хороший обед, если, конечно, Элис сегодня его приготовила, – засмеялся он. – А после обеда съездим к тому быку, Якоб?

– Ясное дело, съездим, – ответил он. – Мясо у этого злыдня наверняка славное. Часть оставим себе, часть продам в Лимингтоне. Да и за шкуру заплатят хорошие деньги.

Глава VI

Элис и Эдит были готовы тут же нестись в коровник, но Хамфри велел им не подходить даже близко к нему, пока он не разрешит. Затем вся компания пообедала, Якоб и Эдвард проверили ружья, Хамфри запряг отдохнувшего Билли в повозку, и все трое, оставив девочек дома, опять поехали в лес.

Быка они обнаружили там же, где с ним расстались. Он стоял недвижимый. Лишь когда они осторожно приблизились, голова его чуть шевельнулась и вновь замерла.

– Удивляюсь, что он вообще еще жив, – сказал Якоб. – Но рисковать все равно не будем, да и мучить его зря нечего. Эдвард, пошли-ка пулю дюйма на три выше его плеча.

Не успел еще смолкнуть звук выстрела, как бездыханное животное лежало на траве.

– А он даже больше, чем мне показалось, когда он за нами гнался, – сказал старший мальчик. – Завидный трофей. Почему же мы, Якоб, раньше с тобой на них не охотились?

– Но, Эдвард, это не дичь, – возразил старый егерь.

– Теперь уже точно нет, – подхватил Хамфри. – Давайте мы с вами вот как условимся. Дичь – это ваше с Эдвардом дело. А скот одичавший уж будет моим. Там еще много голов осталось, и я намерен их тоже прибрать к рукам.

– Тогда, считай, у тебя все права, хотя я на это стадо и раньше вроде не покушался, – сказал ему Якоб.

– Согласен, – подхватил Эдвард.

– Да будет так, – с пафосом провозгласил его младший брат. – Что я решил с ними сделать, вы после увидите. А сейчас нужно сразу договориться: деньги от продажи скота пойдут для моих личных целей. Мне нужно ружье и еще кое-что совершенно необходимое.

– Почему бы и нет, – опять поддержал его Якоб. – Только теперь нам надо проворнее заняться тушей. И так до вечера ведь провозимся.

Они действительно возвратились лишь на исходе дня. Билли привез до предела нагруженную повозку. Следующим же днем Якоб с немалой выгодой продал в Лимингтоне столь неожиданно доставшуюся им добычу. Мясо и шкура быка ушли с такой выгодой, что Хамфри получил и ведро для дойки коровы, и несколько мисок, и маслобойку, а у старого егеря еще остались деньги.

К корове Хамфри пока еще не заходил, объясняя, что, если выждать до завтра, она станет гораздо покладистее. Малышка Эдит забеспокоилась:

– Вот ты ей не дашь еды, а теленок может погибнуть. Мне будет так жалко.

– Еды у нее там полно, – заверил Хамфри. – Я совсем не морю ее голодом. Просто она должна хоть немножко обрадоваться, когда получит от меня свежую траву.

Процесс приручения продолжался целых две недели. Каждый день мальчик кормил свою пленницу свежей травой. Сначала она воспринимала его появление нервно, но он был терпелив, подолгу с ней ласково разговаривал и постепенно вошел к ней в доверие. Процессу сближения способствовал и теленок, который стал быстро совсем ручным, что тоже настраивало его родительницу на вполне мирный лад. Став у коровы, можно сказать, своим человеком, Хамфри принялся приучать ее к Элис, которая сперва заходила в коровник только с ним вместе, а затем уж смогла приносить ей корм и одна.

Когда теленку исполнился месяц, мальчик попробовал подоить корову. Она брыкалась, опрокидывала ведро. Угрозы и уговоры были бессильны. Тогда Хамфри начал ее выпускать попастись во двор, вечером же позволял ей вернуться к теленку только после того, как подоит, и постепенно она привыкла к этому. Затем Хамфри решил ее отпустить на пастбище в лес. Когда она первый раз исчезла из вида в чаще, он испугался, что больше ее никогда не увидит, однако вечером возле ворот раздалось ее требовательное мычание. С этого дня она до самого наступления холодов была на подножном корму и неизменно возвращалась к детенышу, дожидавшемуся ее в коровнике. А Хамфри не отнимал его от нее до самой зимы. Тут надо сказать, что он оказался телочкой и со временем обещал вырасти в замечательную вторую корову. Заботу об обеих скоро взяла на себя Элис, и в кладовке наших лесных обитателей теперь не переводились молоко и другие продукты, которые можно из него сделать.

На исходе последнего летнего месяца Хамфри спросил у Якоба:

– Ты когда в Лимингтон поедешь?

– Да мне там сейчас особенно делать нечего, – отозвался тот. – Конец августа и сентябрь – неподходящее время для оленины.

– Ну, когда все-таки соберешься, мне надо будет тебя попросить привезти кое-что для меня и для Эдит.

– И что же понадобилось нашей Эдит? – заинтересовался Якоб.

– Котенок, – внес ясность мальчик.

– Ну, это задача простая. А сам ты что хочешь?

– Собаку. Смокер же все-таки твой, а я хочу вырастить собственную.

– Что ж, я подумаю, порасспрашиваю, – кивнул старый егерь. – Смокер, конечно, еще в полной силе, однако совсем не дурная идея иметь на каждое ружье по собаке. Разное ведь иногда случается.

– Тогда лучше уж двух щенят завести, – вмешался дотоле молчавший Эдвард. – Одного Хамфри, другого мне.

Якоб снова кивнул.

– Но для этого нужен не Лимингтон. Навещу-ка я своего приятеля на другом конце леса. Давненько к нему не наведывался. У него-то как раз и водятся очень правильные щенки такой же породы, как Смокер. Пожалуй, сегодня туда и отправлюсь. Но не рассчитывайте, что я сразу вернусь с щенками. Их, вероятнее всего, подождать придется.

– Тогда я с тобой. Можно, Якоб? – немедленно стал набиваться ему в компанию Эдвард.

– Лучше не надо, – возразил тот. – Сам посуди: вопросы пойдут, разговоры…

– И вообще ты мне здесь понадобишься, – Хамфри очень кстати для Якоба вынашивал свои планы на старшего брата. – Нечего от работы увиливать.

– Какой еще там работы? – сердито уставился на него Эдвард.

– Разной и очень тяжелой. Созревшие желуди нужно собрать, а их нам на эту зиму много понадобится. Видел, сколько у нас поросят наплодилось, и всех, между прочим, нужно кормить. Так что уж помогай. Нам с Элис и Эдит никак без тебя не справиться, – настаивал младший брат.

– У тебя, по-моему, в голове одна ферма да свиньи, – презрительно фыркнул старший.

– Ну, ты же у нас великий охотник. Все остальное не стоит твоих усилий. А я вот считаю, что одна птица в руке лучше, чем две в кусте, и заработаю своей фермой гораздо больше, чем ты охотой, – парировал выпад Хамфри.

– Почему это только ты? – воскликнула с возмущением Элис. – Мы с Эдит тоже с тобой на ферме работаем. А птицы и яйца вообще целиком на нас. Якоб, продай, пожалуйста, часть из них в Лимигтоне и купи нам новые платья, а то старые так истрепались! В них теперь только работать можно.

– Ясное дело, что это ваше, – подтвердил он. – И я вам куплю все, что вы захотите. А Хамфри на свои нужды пусть зарабатывает собственным хозяйством.

– Ну, тогда масло тоже мое, – решила напомнить Элис. – Ведь это я его делаю.

– Из молока от коровы, которую я поймал и приручил, – счел своим долгом несколько ограничить ее права Хамфри. – Значит, доход от масла делится между нами в равных долях.

– Да, так, наверное, правильно, – вняла его доводам девочка и перевела взгляд на Якоба. – Я сбила целый фунт[3] масла, но отчего-то оно у меня не твердеет. Не знаешь, в чем может быть дело?

– Может, ты соли в него маловато добавила? – предположил он.

– О, а я ее вовсе не клала, – растерялась Элис. – Разве она там нужна?

– Обязательно, – подтвердил Якоб. – Без нее у тебя не получится плотной массы. Но ты не расстраивайся. Я много раз видел, как делают масло, и сам тебе все покажу.

Оставив Эдварда в помощь брату и сестрам, Якоб ушел разузнать у приятеля на предмет щенков. Пропадал он в гостях два дня и, возвратившись, принес хорошую новость. Щенки у мальчиков будут, и преотличные. Якоб сам отобрал из помета двух самых лучших, только надо теперь запастись терпением. Пока им всего две недели от роду, и они должны оставаться при матери. А вот месяца через четыре, когда они сами будут способны добраться с Якобом до их дома, он сходит за ними и приведет.

– И, Эдвард, – продолжил он. – Будь осторожен в лесу. У оленей сейчас самый гон. Самцы очень злые в эту пору. На меня один в пути бросился. Хорошо я успел ему рог отстрелить, он и удрал с испугу. А так, боюсь, плохо бы мне пришлось.

– Да что мне в лесу сейчас делать, если нельзя охотиться. Я туда и не собираюсь, – успокоил его старший мальчик. – Вот наступит сезон в ноябре, тогда и начнем.

– Время за всеми трудами летит незаметно, – отметил Якоб. – Лето вон промелькнуло как один день. Не успеем оглянуться, ноябрь пожалует. Что ж, завтра я желуди вам помогу дособрать, а послезавтра мы с Билли отвезем в Лимингтон ваших, девочки, кур.

– А когда вернешься, помоги мне, пожалуйста, масло делать, – напомнила Элис. – У меня к тому времени много сливок накопится.

– И не забудь про котенка, – добавила Элис.

– Не пойму, что за польза тебе от него, – пожал плечами Хамфри, только что смастеривший для младшей сестры птичью клетку. – Во-первых, он птиц твоих всех переловит, а во-вторых, сливки у Элис начнет воровать.

– Не переловит и не начнет, – решительно возразила младшая девочка. – Просто надо повыше повесить клетки для птиц, чтобы он до них не достал, и как следует закрывать дверь в кладовку, где сливки хранятся.

– И тогда от котенка будет сплошная польза, потому что он наконец приучит вас к аккуратности, – глянул весело на сестер Эдвард.

Хамфри окинул внимательным взглядом его залатанную во многих местах одежду, затем скорбно воззрился на собственную, которая тоже ничем его не порадовала.

– Якоб, девчонки уже про себя говорили, но и нам бы пора купить что-то новое. Только, боюсь, наших денег пока на это не хватит.

– О чем ты, мой мальчик? Все я куплю, что вам надо. А деньги вернете, когда заработаете, – торопливо проговорил старик. Он, конечно, купил бы им все и так, однако считал полезным, чтобы его питомцы учились вести счет деньгам.

– Ну, тогда мне нужны в первую очередь костюм и ружье, – поторопился с заказом Хамфри. – А после того как верну тебе деньги за них, понадобятся еще инструменты и гвозди с шурупами. Но сначала ружье, – повторил он. – Хочу посмотреть, как у меня в лесу все получится, особенно когда уже будет собственная собака.

– С собакой еще потерпишь, – напомнил Якоб. – А в лес могу тебя брать с собой. Эдвард уже достаточно научился. Теперь твоя очередь.

– И мне хочется научиться как можно скорее, – с очень серьезным видом проговорил Хамфри.

В назначенный день старый егерь отвез на повозке в Лимингтон сорок из выпестованных Эдит цыплят и возвратился, выполнив все пожелания. Девочки получили по новому платью и деньги, вырученные от продажи цыплят, а мальчики – новые костюмы. Затем Якоб вручил Хамфри ружье, и оно стало предметом его особенной гордости, потому что калибр его оказался больше, чем у двух ружей, которые уже были в доме. И еще в повозке приехал маленький белый котенок. Эдит тут же прижала его к груди и унесла в дом. Новости в городе были по большей части на уровне слухов, но все-таки Якоб сумел поднять настроение Эдварду сообщением, что в стане противника начались распри. Левеллеры уже не сторонники Кромвеля, а восстали против него. И, похоже, что все остальные там тоже вскоре передерутся.

Старый егерь был прав: дел у всех в два последних еще теплых месяца оказалось столько, что наша компания и не заметила, как наступил ноябрь. Начался новый сезон охоты. Якоб открыл его вместе с Эдвардом и вернулся домой не только с обильной добычей, но и в каком-то особо приподнятом настроении.

– Ну, моя милая, – обратился он к Элис. – Завтра тебе неплохо бы расстараться и приготовить нам необычный обед. Потому что у нас будет пир.

– Но по какому случаю, Якоб? – не поняла она.

– Если сама не догадываешься, поймешь, когда время настанет, – с загадочным видом ответил он.

– Ну, если Хамфри согласится нам помочь, надеюсь, мы с Элис что-то придумаем. Во всяком случае, будем очень стараться, – пообещала девочка.

И они действительно расстарались. Эдит ощипывала цыплят, Хамфри, уже успевший тоже неплохо освоить готовку, сперва виртуозно нарезал овощи, а затем возился с подливой. А Элис все утро жарила, парила и пекла. В час обеда на столе красовались ростбиф из оленины с хрустящей корочкой, жаркое из оленины и овощей, два золотистых жареных цыпленка и главная гордость старшей сестры – румяно-желтый пирог, начиненный ябло-ками.

Лицо старого егеря просияло. Он прочувствованно прочел молитву. Затем на мгновенье умолк и начал:

– Теперь наконец настала пора вам узнать, что сегодня у нас за особенный повод. Прошел ровно год с того дня, как привел я вас всех в этот дом.

– Я вроде догадывался, только не был уверен и… – подхватил было Эдвард, но Якоб, словно боясь сбиться с мысли, жестом остановил его и продолжил:

– А теперь, дорогие мои, признайтесь мне честно: этот год прошел для вас так же быстро и весело, как если бы вы оставались в Арнвуде?

– Что ты! Гораздо быстрее и веселее! – выкрикнул Хамфри. – Там мне настолько нечего было делать, что я иногда не знал, куда время девать. А здесь сразу дни стали такие короткие.

– Совершенно с тобой согласен, – испытывал схожие ощущения Эдвард.

– И я! – воскликнула Элис. – У меня полно дел. И работаю с удовольствием. И никто меня не ругает, если я вдруг испачкаю платье.

– А что это наша малышка Эдит молчит? – склонился к ней Якоб.

– Ой, мне так нравится помогать Элис! А теперь у меня еще и котенок есть! – только и отвечала она, но голос ее так весело прозвенел в большой комнате, что больше слов и не требовалось.

– Ну вот, дорогие мои, – снова заговорил старый егерь. – Стало быть, все вы теперь понимаете: человек ощущает себя счастливее всего, когда дни его идут быстро. А быстро они идут, только если у него много дел. Здесь вы живете в мире и безопасности. Надеюсь, что с Божьей помощью так будет и дальше. Мы в этом мире мечтаем о многом. Постоянно нам вроде бы что-нибудь требуется. А по сути, для счастья нужна-то самая малость: здоровье да бодрость духа. И это вы здесь получили. Ну кто бы из ваших прежних знакомых сейчас поверил, что вы – те самые дети из Арнвуда? Вы были такие чахлые, бледные. А за год выросли, загорели, окрепли. Глянь на своих сестер, Эдвард. Как тебе кажется, узнала бы их сейчас, к примеру, Марта, которая за ними приглядывала?

– Да ни за что, – улыбнулся он. – Особенно в этой одежде.

– Ты-то, конечно, уже постарше был и покрепче, тебя даже в новом костюме узнают, – поторопился внести уточнение хитрый старик, опасавшийся, как бы старшему из воспитанников не взбрело на ум, что раз и он сам до того изменился, что можно теперь наконец появляться на людях. – А вот Хамфри совсем стал другим, – продолжил он. – И мы должны быть за то благодарны Всевышнему, что Он спас вас от гибели, а меня надоумил забрать вас к себе. И за то, что дает мне еще пожить в этом мире, чтобы вам опыт свой передать и выполнить обещание, которое дал я вашему замечательному отцу. И вот как замечу, что в вас еще больше прибавилось самостоятельности, сердце мое все сильнее исполняется радости. Благослови вас Господь, дорогие мои. Верю, что с Его помощью вы узнаете лучшие времена.

Голос у Якоба дрогнул, и он торопливо стер слезы со щек натруженной от многолетней работы ладонью.

Когда наступила зима, Якоб, дотоле совсем не по-старчески бодрый и сильный, начал сдавать. Его одолели столь сильные боли в суставах, что на охоту вместо трех раз в неделю он мог теперь выбраться с Эдвардом только два, а в третий ему составлял компанию младший брат. Впрочем, за осень старик и Хамфри успел уже кое-чему научить, и мальчики редко возвращались домой с пустыми руками. Эдварду же и вовсе теперь на охоте наставник не требовался. Окончательно убедившись в этом, Якоб к концу зимы вообще перестал с ним ходить и выбирался отныне из дома лишь в Лимингтон, но даже эти поездки стали даваться ему с трудом.

Только теперь четверо его подопечных поняли, от скольких дел он их раньше освобождал. Но, несмотря, на то, что дел у них сильно прибавилось, Хамфри по-прежнему умудрился выкроить время для новых поделок. Однажды он принялся за какое-то очень странное сооружение, стойко отмалчиваясь на все вопросы по этому поводу. Больше других изнывала от неизвестности малышка Эдит. Увидев однажды, как брат, устроившись в уголке большой комнаты, сгибает с сосредоточенным видом ореховый прут, чтобы затем вновь позволить ему распрямиться, она в очередной раз полюбопытствовала:

– Ну Хамфри, скажи мне, пожалуйста, что это?

– Отстань, ребенок, – шикнул он на нее. – Выйдет, тогда поймете. А если нет, значит, я зря потратил время.

И все были вынуждены оставить его в покое. Тем более что он тут же занял всех новой идеей. В эту зиму у них оказалось много свинины, и, вместо того чтобы всю ее засолить, Хамфри решил из части ее приготовить бекон.

– Это же здорово, Элис, – сказал он сестре, – когда с потолка свисает хороший кусок бекона. Вот, например, вернулись из леса мы с Эдвардом страшно голодные, а у тебя по какой-то причине обед не готов. Ты встала на табуретку, отрезала часть от бекона, положила на хлеб – вот мы и перекусили. Разве ты будешь против?

– Да, по-моему, ты сам не против, раз так это вкусно расписываешь, – весело откликнулась она.

А Хамфри уже повернулся к Якобу:

– Я вроде однажды от тебя слышал, что лучше всего коптить на ясеневых дровах.

– Именно так, мой мальчик, – подтвердил тот. – Моя покойная мать большой была мастерицей коптить свинину. Сколько она ее сделала за свою жизнь в трубе вот этого самого очага. Завтра же тебя всему научу.

Процесс копчения занял в итоге руки всех домочадцев, когда же с ним было успешно покончено, Хамфри в компании со своей странной конструкцией удалился в лес. Вернулся он без нее и продолжал упорно отмалчиваться до самого следующего утра, когда еще перед завтраком притащил из леса домой заячью тушку.

– Видите, у меня получилось. Все же разнообразие к нашему столу. Завтра опять силок свой поставлю.

– Откуда же ты узнал, как сделать его? – изумился Эдвард.

– Из той старой книжки про путешественников, которую нам прошлым летом Якоб привез из Лимингтона, – ответил брат. – Люди там постоянно ловили таким же образом зайцев и кроликов. Вот я и вычитал кое-что про эту конструкцию. Но до многого все равно пришлось самому додумываться.

Тут надо добавить, что новые книги были для Якоба слишком дороги, зато побывавшие у кого-то в руках ему иногда удавалось купить в Лимингтоне по сходной цене, и он привозил их детям. Правда, их силы и время были настолько поглощены работой, что читать удавалось не слишком часто.

Глава VII

Увеличив количество силков, Хамфри стал регулярно снабжать Элис кроличьим и заячьим мясом, и это позволило ей готовить к обеду новые блюда. Затем он соорудил ловушку для птиц и поймал для девочек двух щеглов, которых они поселили в заранее сделанных Хамфри клетках. А потом он начал утрами и вечерами пропадать в лесу. Первый раз за день он удалялся туда еще на рассвете и возвращался к завтраку. А вечером уходил, когда на черном по-зимнему небе появлялась луна, и приходил обратно настолько поздно, что остальные обитатели домика давно уже спали. Зная, как Хамфри не любит делится своими замыслами заранее, никто на сей раз ни о чем его не расспрашивал, пока однажды он не ворвался поутру с улицы в крайнем волнении.

– Эдвард, похоже, я там поймал кое-что куда больше кролика! – прямо с порога выкрикнул он. – Якоб, твой ревматизм позволит тебе сейчас взять ружье и пойти вместе с Эдвардом в лес? Без вас двоих мне не справиться.

– Похоже, позволит, – отозвался старик. – Мне сейчас стало немного полегче. И на сухом морозце побыть невредно. Хуже всего в сырую погоду. Посмотрим, что ты там поймал.

– Только идти придется две мили, – счел своим долгом предупредить младший мальчик.

– Да уж как-нибудь справлюсь. Указывай путь, – уже проверял ружье Якоб.

К месту, куда он их вел, тянулась утоптанная тропа, и по тому, как плотно на ней утрамбован был снег, легко было догадаться, что Хамфри множество раз проделывал этот путь. В рощице из высоких деревьев пряталась защищенная от ветров полянка, в центре которой зияла огромная яма, футов[4] шесть в ширину, восемь в длину и девять в глубину.

– Это моя большая ловушка, – пояснил Хамфри. – И поглядите, какая птичка в нее залетела.

Якоб и Эдвард подошли к краю ямы. На дне ее лежал молодой бык. Смокер залился лаем.

– Как вам кажется, мы могли бы его оттуда вытащить? Я полагаю, что он не должен был пострадать, – повернулся к своим спутникам Хамфри.

– Ошибаешься, – покачал головой старый егерь. – Был бы телок, дело другое. А этот, пока падал, весь поломался. Придется его застрелить, чтобы зря не мучился.

– Жалко, – вздохнул младший мальчик. – Мне-то он был как раз нужен живым.

– Ничего не поделаешь, – отозвался Якоб. – Эдвард, давай, что уж там.

Тот, одним метким выстрелом уложив животное наповал, с удивлением посмотрел на брата:

– Как тебе удалось его заманить сюда?

– Вычитал способ все в той же книге о путешественниках, – начал объяснять он. – Я знал, что стадо зимой сюда часто приходит. Ну, по методу этих, из книжки, и вырыл яму. Завалил ее ветками. А потом разбросал солому. Часть вокруг ямы, а часть – на самую середину. Коровы же от такого никогда не отказываются. Вот так все и вышло.

– Одно для тебя утешение: ты добыл нам прекрасную молодую говядину, и она с лихвой окупит покупку ружья, – сказал Якоб. – Правда, поднять его трудно. Хорошо еще бык молодой. Будь он немного постарше, мы тушу даже втроем бы оттуда не вытянули.

– В следующий раз сделаю лебедку, – тут же нашел техническое решение Хамфри. – Это облегчит нам задачу и сэкономит силы.

Пока Якоб с Эдвардом занимались разделкой туши, он сбегал домой за повозкой и Билли, который повез всю компанию вместе с солидным грузом домой.

– Я вот еще что хочу тебе посоветовать, Хамфри, – вспомнилось по пути Якобу. – Если намерен в дальнейшем свою ловушку использовать, сегодня же возвращайся туда и убери все следы. Скотина смертоубийство чует лучше бладхаунда. Сколько раз наблюдал, как олени бежали с тех мест, где мне пришлось свежевать добычу.

– Хорошо, что предупредил, – с благодарностью произнес младший мальчик. – Самому мне такое в голову не пришло бы. Я еще вот что придумал, – осенило внезапно его. – Подложу-ка я и на дно ямы побольше соломы. Тогда корова или бык, которые в следующий раз туда упадут, останутся невредимыми. Вот нам и пополнение к стаду.

– Долго же тебе, Хамфри, пришлось такую огромную яму копать, – с уважением посмотрел на него Якоб.

– И чем глубже, тем приходилось труднее, – произнес он. – Ведь надо было еще и землю вытаскивать, чтобы она вокруг не валялась. Месяц с лишним здесь провозился. Под конец вообще больше вверх-вниз по лестнице с ведром лазал, чем копал.

– Вот это терпение и настойчивость, – одобрительно проговорил Якоб. – Мне далеко до такого.

– А мне еще дальше, – подхватил Эдвард. – Даже если я очень буду стараться. Эдак, пожалуй, всего добьешься.

И Хамфри действительно скоро достиг своей цели. В его ловушку попались совсем молодые бычок и телочка, которых он с помощью самой что ни на есть примитивной лебедки смог вытянуть на поверхность совершенно целыми и невредимыми. А так как процесс приручения им уже был освоен, домашнее стадо значительно увеличилось.

Гораздо хуже обстояли дела с Якобом. Он сдал уже до такой степени, что вовсе не мог выбираться в Лимингтон. Излишки оленины, которые у них теперь образовывались, Хамфри коптил и сохранял про запас. А вот последняя связь с внешним миром была для наших героев потеряна, и больше других от этого мучился Эдвард. Старик же по-прежнему пока даже мысли не допускал, чтобы кто-то из мальчиков появился хоть ненадолго в городе.

Давно уже минул срок, в который приятель Якоба обещал отдать ему двух щенков, но он по-прежнему не мог найти силы туда отправиться и все дожидался, когда ему станет полегче. Увы, улучшение не наступало. Наконец он с большой неохотой позволил поездку к приятелю Эдварду, в подробностях объяснив ему, как добраться до места и строго-настрого наказав называться исключительно Эдвардом Армитиджем, его внуком.

Эдвард дал обещание исполнить все в точности, как он сказал, и следующим же утром, захватив с собой немного денег, если они вдруг потребуются для каких-нибудь непредвиденных обстоятельств, оседлал белого Билли. Хамфри выбежал из дому проводить брата.

– С удовольствием поехал бы вместе с тобой.

– А я с удовольствием взял бы тебя, – заверил Эдвард. – Думаешь, мне непонятно? У меня самого сейчас ощущение, как у раба, которому на минутку дали почувствовать волю. Якоб, конечно, к нам очень добр, и мы так многим ему обязаны… Но безвылазно проводить день за днем в дремучем лесу, ни с кем не встречаться и не разговаривать… Нет, Эдвард Беверли создан совсем для другого! Отец наш был воином. Славным воином. И если бы мне уже было достаточно лет, велел долг бы мне сбежать и найти сторонников короля. Мне нужно быть вместе с ними. Охотиться на оленей, конечно, неплохо, но у меня куда более важные цели.

– Да, Эдвард, ты прав, – согласился Хамфри. – Только не забывай: старик уже очень слаб. Подумай, что станет с нашими сестрами, если мы с тобой их оставим.

– Сам знаю, не можем мы их оставить, – с досадой произнес старший брат. – Вот если бы они жили у наших родственников и я был бы уверен, что им не грозит опасность…

– Ну, разумеется, тогда у нас были бы руки развязаны, – подхватил Хамфри. – Но они здесь, а лет нам с тобой еще слишком мало, чтобы идти на войну. Что там особенно сделаешь в наши с тобой пятнадцать и тринадцать…

– Это еще как сказать, – перебил его Эдвард. – Мы с тобой оба высокие, сильные. И жизнь в лесу нас многому научила. Уверен: если ударю левеллера по голове, то, окажись он хоть ростом с быка, рухнет как миленький. И еще я прекрасно знаю, что люди моего возраста в войнах участвуют. Папа ведь мне обещал, как только пятнадцать исполнится, взять с собой на войну. И если бы не погиб, то так бы и было. Он всегда держал слово.

– Меня удивляет другое. С чего это Якоб боится нас даже изредка в Лимингтон отпускать? – спросил Хамфри.

– Вот и я не пойму, – отозвался Эдвард. – По-моему, это напрасные страхи. Что тут такого, если мы там появимся?

– Именно, – был с ним согласен Хамфри. – Мы же не воевать туда явимся. Сомневаюсь, что нас убили бы только за то, что отец наш на стороне короля воевал. Конечно, казнили-то они многих, но ведь не просто так. Одни воевать против них пытались. Другие заговоры готовили. Мне Якоб об этом рассказывал. Но мы бы вели себя тихо. Правда, Якоб считает… – Он на мгновение осекся. – Понимаешь, я только с ним говорил об этом, а у тебя никогда не спрашивал. Вот что ты, например, стал бы делать, если бы появился в Лимингтоне?

– Естественно, сразу назвался бы, кто я такой, и потребовал возвратить мне Арнвуд – собственность моего отца, которая принадлежит мне по праву наследования, – четко обозначил свою позицию старший брат.

– Ну, теперь ясно, – вмиг убедился в правоте Якоба младший. – Он мне сказал, что ты именно так и поступишь, и это – верная гибель, потому что вся твоя собственность ими уж конфискована или, как сами они говорят, секвестрирована в пользу Парламента как раз на том основании, что отец наш сражался на стороне короля. Ты больше в Арнвуде не хозяин, Эдвард, тебе никто не вернет его. А если заявишь свои права, попадешь в тюрьму, а то и гораздо хуже с тобой обойдутся.

– Это все тебе Якоб сказал? – внимательно посмотрел на младшего брата Эдвард.

– Да. Он боится с тобой рассуждать на такие темы. Потому что считает, ты сразу в ярость впадешь, а она советчик плохой и толкнет тебя обязательно на какое-нибудь безрассудство, из-за которого ты окажешься в лапах у парламентских. И еще он сказал, что очень ослаб и просит у Бога еще хоть два года жизни, чтобы тебя удержать здесь до лучших времен. Он говорит, если ты не удержишься, Эдвард, обязательно быть беде. На Арнвуд ведь многие из них зарятся, и им выгодно, что ты сгорел. Появись ты там вдруг, они обязательно арестуют тебя как самозванца. И станут доказывать, что настоящий Эдвард Беверли погиб при пожаре. И свидетелей у них много, конечно, найдется. И ты тогда вынужден будешь признаться, что все это время жил вместе с нами в лесу. Арнвуд тебе не вернут, а вот нам настанет конец. Меня тоже, наверное, арестуют. Элис и Эдит в какую-нибудь семью пуритан отдадут, где над ними начнут издеваться по-всякому, чтобы унизить детей полковника Беверли.

– Но почему Якоб мне это все не сказал? – возмутился Эдвард.

– Боялся, что ты все равно не стерпишь такую несправедливость, – ответил Хамфри. – Он говорит, что без нас ему самому и жить уже больше было бы незачем, но ты-то, как только его не станет, сразу уйдешь из леса.

– Даже и думать себе о таком не позволю, пока от меня зависит защита сестер, – пылко заверил Эдвард.

– Ну, значит, Якоб напрасно боится, – с большим облегчением проговорил младший брат. – Зато во всем остальном он, по-моему, прав. В такие тревожные времена самая лучшая тактика – выждать. Но это то, что касается Арнвуда. Если же мы с тобой просто выйдем на люди в нашей теперешней одежде да еще под фамилией Армитидж, нас, уверен, никто не узнает. Мы загорели и выросли, лица наши обветрились. Настоящие внуки егеря.

– Вот это правильно, Хамфри. Якоб зря осторожничает. Я совсем не такой оголтелый. Ему просто нужно было не только тебе, но и мне спокойно все объяснить. Естественно, я по-прежнему ненавижу всех этих негодяев, но у меня есть достаточно воли, чтобы сдерживать до поры свои чувства. Если надо, пока кем угодно стану прикидываться. Тем более что теперь-то мне ясно: пока наш король в изгнании, а его люди либо скрываются, либо уехали за границу, сделать я ничего не смогу. Значит, будем жить тихо под чужой фамилией. Ради сестер я готов оставаться в этом лесу, но с одним исключением: мне надо хоть изредка из него выходить.

– Да и мне не мешает, – мечтательно подхватил младший брат. – Только, Эдвард, давай и с этим не торопиться. Ну а теперь счастливого тебе путешествия. И, если сможешь, добудь для меня, пожалуйста, дроби у этого лесника. Мне она очень нужна.

– Если у него есть, обязательно, – пообещал Эдвард. – До встречи, брат.

Хамфри провожал его взглядом, пока они с Билли не скрылись из виду, а затем вернулся к работе на скотном дворе.

У этих двух мальчиков было множество общего, и все же во многом они разнились. Эдвард, натура порывистая и отчаянно смелая, в первую очередь шел за чувствами. И хотя мог под влиянием доводов разума на время смириться и действовать по велению обстоятельств, однако не оставлял никогда своих планов, лишь откладывая задуманное до первого подходящего случая. К этому располагали его и характер, и воспитание. Он был наследником всех богатств и традиций семьи, и его куда больше, чем младшего брата, унижали и нищета, и жалкое положение, в которых они оказались. Враги отняли у них блестящее будущее. Эдвард с подобным смириться не мог. Он по природе был воином, да и отец укреплял у него с малых лет воинственный дух. И гордый Эдвард поклялся себе вернуть пусть даже ценою собственной жизни все то, что семья его потеряла. Иного пути для себя он не видел.

Хамфри по своему характеру был более склонен к практической деятельности. Лидерство не особо прельщало его. Такие, как он, словно созданы, чтобы стать замечательными советниками. Храбрости у него, впрочем, тоже хватало с лихвой, однако она была того свойства, когда первыми в бой не рвутся, зато с неизменной решимостью отражают чужую атаку. Как и другие младшие сыновья из подобных семейств, Хамфри готовил себя не к рыцарским подвигам, а к занятиям, которые могли бы его обеспечить. И поэтому мир, пусть даже худой, считал предпочтительней славной войны. Кроме того, он сполна наделен был качествами, совершенно отсутствовавшими у его старшего брата. По складу ума он мог стать инженером или специалистом в сельском хозяйстве и, как вы уже убедились, мои дорогие читатели, даже сейчас, в эти юные годы, постоянно что-то выдумывал, улучшал и, насколько ему позволяло весьма скромное образование, интересовался науками. Однако, случись в жизни так, что пришлось бы ему принять участие в битве, его храбрость и самоотверженность не уступили бы старшему брату. А уж добротой и душевной щедростью оба были наделены сполна и поровну. Именно потому они даже в спорах не говорили друг другу дурного слова. И когда возникали у них разногласия, каждый готов был скорее отступить, чем одержать верх. Словом, редко когда в этом мире рождаются братья, которые так бы друг друга любили и уважали.

Глава VIII

Эдвард пустил Билли рысью, и они всего за два часа добрались до противоположного конца Нового леса, где, следуя четким ориентирам, которые дал ему Якоб, мальчик к полудню остановился возле ворот его давнего приятеля. Там он привязал за поводья к жерди забора коня, а сам прошел в отлично ухоженный небольшой сад, правда, выглядевший в эту пору весьма бледно, ибо глаз там могли сейчас радовать только едва проклюнувшиеся из земли подснежники да фуксии. Дорожка вывела его к двери дома. Он постучал в нее. Ему отворила красивая и прекрасно одетая девушка лет четырнадцати.

– Девушка, дома ли мистер Патридж? – задал ей вопрос Эдвард.

– Нет, юноша, – усмехнулась она. – Его нет. Он в лесу.

– А когда вернется? – был очень разочарован таким поворотом мальчик.

– Ну, это насколько ему подвернется удача. Думаю, к вечеру, – еще меньше обрадовала его она.

– Видите ли, я приехал издалека, чтобы встретиться с ним, и мне было бы крайне досадно вернуться обратно ни с чем. Может быть, вы позовете его жену или кого-то еще, с кем я мог бы поговорить по своему делу?

– У него нет жены, – ответила девушка. – Но вы можете все сказать мне, и я ему передам.

– Ну, мистер Патридж обещал моему дедушке Якобу Армитиджу щенков. Только он, к сожалению, очень плохо себя чувствует. Поэтому вместо него за ними приехал я.

– Я только могу вам ответить, что на псарне есть много разных собак. Молодых и старых, больших и маленьких. Но больше про это мне ничего не известно, – развела руками его собеседница.

– Боюсь, в таком случае мне придется его дождаться, – Эдвард решительно не хотел уезжать с пустыми руками.

– Тогда, если вы подождете минутку, я спрошу разрешения у отца.

Оставив Эдварда на крыльце, она ушла в дом и, вскоре возвратившись, сказала, что отец просит его зайти. Эдвард с церемонным поклоном проследовал за ней в комнату, где за столом, обильно покрытым стопками самых разнообразных бумаг, сидел солидного вида мужчина. Его блеклое одеяние, равно как и лежащие на соседнем стуле шпага в ножнах и шляпа с остроконечной тульей указывали на его принадлежность к Круглоголовым, однако по облику и манерам в нем скорее угадывался не простолюдин, а джентльмен.

– Вот, отец, этот юноша, – объявила девушка и, легкой походкой прошествовав мимо стола, устроилась в кресле возле камина.

Эдвард в растерянности и раздражении остановился подле стола. Он пришел сюда всего-навсего получить щенков, а оказался словно в засаде врага, который, даже не удосужившись как-то отреагировать на его появление, преспокойно себе извлек из конверта письмо и начал читать. Лицо мальчика раскраснелось от гнева. Он уже был готов поставить на место обидчика, но, к счастью, вовремя вспомнил, кем должен здесь представляться, и к моменту, когда джентльмен отложил письмо, сумел совершенно взять себя в руки. Кровь отхлынула от его лица. Перед столом теперь скромно переминался с ноги на ногу внук Якоба Армитиджа, позволявший себе лишь время от времени коситься на симпатичную девушку, которая, едва встретившись с ним глазами, немедленно отводила взгляд.

– Ну, и с чем же вы к нам пожаловали, молодой человек? – спросил наконец мужчина.

– Приехал по частному делу, сэр, чтобы взять двух хороших щенков. Мистер Патридж обещал их моему дедушке Якобу Армитиджу.

– Ах, Армитидж! – мужчина глянул в лежавший на столе список. – Армитидж… Якоб… Совершенно верно. Он здесь работает старшим егерем. Что же он сам-то ко мне не явился?

– Зачем ему надо было являться к вам? – не очень-то понял Эдвард.

– Просто затем, молодой человек, что Парламент назначил меня хранителем Нового леса. И каждый, кто служит здесь, должен явиться ко мне, чтобы я вынес решение, кого оставить, а кого уволить.

– Но Якоб Армитидж ничего об этом не знал, сэр. Он был назначен егерем при короле, но уже года два как не получает жалованья и живет в собственном доме, который оставил ему в наследство отец.

– А позвольте полюбопытствовать, молодой человек, вы проживаете вместе с Якобом Армитиджем? – последовал новый вопрос.

– Да, уже больше года, – подтвердил мальчик.

– Но если ваш дедушка столько времени оставался без жалованья, то на что же вы жили? – пристально поглядел на него собеседник.

– А на что здесь жили другие? – спросил в свою очередь Эдвард.

– Вы, сэр, здесь стоите не для того, чтобы задавать мне вопросы, – нахмурился джентльмен. – А для того, чтобы отвечать на мои. Вот я и хочу услышать, на что же существовал Якоб Армитидж?

– Если вы думаете, что у него нет средств, то вы ошибаетесь, сэр. У нас есть собственная земля, которую мы обрабатываем, лошадь, повозка, коровы и свиньи.

– И этого вам достаточно? – не сводил с него глаз джентльмен за столом.

– Разве у наших предков было намного больше? – усмехнулся Эдвард.

– Интересные у вас доводы, молодой человек. Только и я ведь кое-что знаю о Якобе Армитидже. – Хранитель Нового леса потянулся к одной из бумаг и поднес ее к глазам. – И с кем он общался… И кому служил… – продолжал он с короткими паузами. – А теперь позвольте еще вопрос. Вы явились сюда за двумя щенками. Но для чего они вам понадобились? Растить коров и свиней? Или у вас с ними связаны совершенно другие планы?

– Вообще-то у нас замечательная собака. Полагаю, что лучшая в этом лесу. А двух щенков мы решили взять просто на всякий случай. Вдруг с нашей что-то случится.

– Лучшая собака в лесу, – зацепился за слова мальчика джентльмен. – Для чего же, скажите на милость, лучшая?

– Для охоты.

– То есть это признание?

– Не собираюсь я делать признаний за Якоба Армитиджа. Он вполне может сам за себя ответить, – заявил Эдвард. – От себя же могу вас заверить: если он даже и убивал оленей, никто не имеет права его осуждать.

– А не изволишь ли объяснить, почему?

– Да, по-моему, все совершенно ясно. Якоб Армитидж служил королю в качестве королевского лесника и получал за свою работу жалованье. Но против короля восстали. У него были отняты все полномочия и средства, и он оказался не в состоянии никому ничего платить. Таким образом, у работников леса остались всего две возможности: либо уйти, бросив лес без присмотра, либо отстреливать в своих нуждах какую-то часть оленей, но продолжать охрану остальных.

– То есть вы признаете, что Якоб Армитидж охотился на оленей? – повторил мужчина.

– Я не могу ничего признавать за Якоба Армитиджа, – стоял на своем мальчик.

– А вы сами охотились на оленей?

– И на это я вам не отвечу, сэр, – твердо произнес Эдвард. – Во-первых, я здесь не за тем, чтобы в чем-то оправдываться. А во-вторых, мне хотелось бы знать, по какому вы праву, сэр, учинили мне этот допрос?

– Молодой человек, – поджал губы его собеседник, – хоть вы и достаточно дерзки, однако я вам объясню, по какому праву.

Эдвард дернулся было поставить на место обидчика, но снова вовремя вспомнил, что тот говорит не с Беверли, а с внуком егеря, и продолжал молча слушать.

– Назначив меня хранителем Нового леса, мне предоставили право по своему усмотрению как нанимать, так и увольнять работников. И так как писать и читать вы, разумеется, не умеете, вам придется поверить мне на слово.

Эдвард, не возражая ничем на сие заявление, попросту взял со стола бумагу, на которую в качестве доказательства своих слов указал его собеседник.

– Должен признать, что вы правы, сэр, – вернул он на стол документ. – Но, если я верно понял, назначение ваше произошло двадцатого декабря, то есть всего восемнадцать дней назад.

– И какие же вы из этого сделали выводы, молодой человек? – посмотрел на него с интересом и изумлением джентльмен.

– Да к очень простым, сэр. Якоб Армитидж уж три недели лежит дома с таким ревматизмом, что за все это время уж точно не смог бы убить оленя. А до тех пор пока Парламент не взял Новый лес в свои руки, он принадлежал его величеству. Следовательно, как бы ни поступал Якоб Армитидж до двадцатого декабря, он может нести за это ответственность только перед своим сувереном – королем Карлом.

– Даже не знай я про то, что ваш дед служил под началом Кавалера-полковника Беверли, нетрудно по вашим речам догадаться, в каком духе вас воспитали! – воскликнул мужчина.

– Сэр, плох тот пес, который кусает кормящую руку, – парировал Эдвард. – Якоб Армитидж и его отец были вассалами семьи Беверли, и они перед ними в большом долгу. Беверли помогли моему дедушке, а до этого и прадедушке получить должность в Новом лесу и еще многим они обязаны им. Естественно, они славили их и стояли за дело, ради которого Кавалер Беверли пожертвовал жизнью. И я, сэр, стою за него.

– Что ж, молодой человек, хоть речи ваши никак нельзя назвать осторожными, но я вижу, что вами движет искренняя благодарность. Да и покойный полковник Беверли вызывает во мне уважение. Достойный и благородный был человек. И делу служил своему беззаветно, хоть было оно и неправедным. Однако при всем моем уважении я не могу оставить работу и должность тому, кто, как сам ты признался, настроен против нынешней власти. Это будет с моей стороны нечестно по отношению к тем, кто меня назначил на этот пост.

– Ваши слова о полковнике Беверли, сэр, вызвали у меня уважение к вам, хотя сперва я, признаться, его совсем не испытывал, – изумился тому, что услышал, Эдвард. – И доводы ваши по поводу дедушки справедливы. Полагаю, ваше решение не нанесет ему большого урона. Во-первых, уверен, он сам отказался бы вам служить, а во-вторых, Якоб Армитидж уже слишком стар и слаб для таких обязанностей. Да и нужды ему в этом нет. Дом и земля – его личная собственность, и уж оттуда вы выгнать его не сможете.

– Ну, у него же, наверное, есть документы на собственность? – спросил хранитель Нового леса.

– Есть документ, который был выдан его деду, когда король Карл даже еще не родился, – внес ясность мальчик. – А насколько я понимаю, Парламент не собирается отменять акты прежних королей.

– Так кем вы, значит, приходитесь Якобу Армитиджу? – к немалому замешательству Эдварда, снова осведомился джентльмен.

– Кажется, я вам это уже сообщил. Он мой дедушка.

– То есть вы с ним живете под одной крышей.

– Да.

– И если старик умрет, унаследуете его собственность?

Эдвард с улыбкой перевел взгляд на девушку.

– Вам не кажется, юная мисс, что ваш отец злоупотребляет своим служебным положением?

Она засмеялась, и Эдвард залюбовался ею сильнее прежнего.

– Но, юноша, он как-никак здесь начальник.

– Только уж точно не надо мной и не над моим дедом, которого он прямо сейчас уволил.

Он не сводил с нее глаз, втайне надеясь продолжить обмен шутливыми репликами, однако хранитель леса отвлек его новым вопросом:

– Вы и росли, значит, в доме Якоба Армитиджа?

– Нет, сэр, я рос в Арнвуде вместе с детьми полковника Беверли и составлял им компанию.

– И вместе с ними учились? – явно рос интерес джентльмена к мальчику с каждым новым его ответом.

– Насколько мне позволяла моя непоседливость, капеллан всегда был готов со мной заниматься.

– И во время пожара вы тоже в Арнвуде были?

Услышав об этом, Эдвард не удержался и скрипнул зубами. И хотя тут же взял себя в руки и постарался как можно более ровным голосом объяснить, что был в это время у дедушки, его состояние не укрылось от собеседника.

– Вполне, молодой человек, разделяю то, что вы чувствуете. Деяние это чудовищно и возмутительно. Подобный позор ничем невозможно загладить. И пусть не надеются те, кто такое сделал, на милость Небес. Она им не уготована. Если бы можно было молитвой вернуть все назад, я возносил бы ее неустанно.

Слова его совершенно ошеломили Эдварда, и он вынужден был какое-то время молчать, свыкаясь с внезапным открытием, что и в стане столь ненавистных ему Круглоголовых, оказывается, есть люди, способные на благородные чувства.

– Когда я пришел сюда, сэр, то надеялся взять у Освальда Патриджа двух щенков, которых он нам обещал, – наконец произнес он после весьма продолжительной паузы. – Но, как теперь понимаю, надеялся зря.

– Это еще почему? – не понял хранитель леса.

– Ну, вы же наверняка не позволите отдавать гончих псов тем, кто не служит новой власти.

– В общем, вы правильно меня поняли. Я должен по долгу службы предотвращать подобные ситуации. Но ведь вы, кажется, говорили, что Освальд Патридж обещал вам щенков еще до моего назначения, а значит, следуя вашим же доводам, молодой человек, у меня нет права задним числом аннулировать ваш договор. Поэтому я не стану вмешиваться, а только предупрежу, что в Новом лесу по-прежнему действует старый закон относительно всех, посягающих на оленей. Надеюсь, вы хорошо меня поняли?

– Разумеется, сэр, – кивнул Эдвард. – И надеюсь, что вы не сочтете обидным, если я выскажу вам, что по этому поводу думаю?

– Извольте. Весьма любопытно.

– Я считаю, что все олени в Новом лесу по-прежнему собственность короля Карла, а он – мой законный суверен, – принялся излагать свою точку зрения мальчик. – И я признаю здесь лишь его власть. Следовательно, за любого оленя, которого мне удастся убить на охоте, несу ответственность исключительно перед его величеством, который, не сомневаюсь, мне это простит.

– Ну, это ваш взгляд на проблему, мой дорогой, – развел руками хранитель. – У нынешней власти другое мнение. И если вы будете пойманы, вас накажут, что, как ни прискорбно, входит в мои обязанности в силу тех полномочий, которыми я наделен.

– Ну, это уж как кому повезет, – пожал плечами мальчик. – Вы, сэр, уволили Армитиджа на том основании, что он поддерживают короля. В таком случае вас не должно особенно удивлять, если он и впредь продолжит его поддерживать. И уж тем более ничего странного, если уволенный служащий становится браконьером.

– Но и вы не должны удивляться, если такой браконьер понесет наказание, – подхватил представитель Парламента. – На сем, полагаю, можно считать наш спор завершенным. А время, которое вам придется потратить на ожидание Освальда Патриджа, я предлагаю вам провести на нашей кухне, где обязательно что-то найдется для поддержания ваших сил.

Эдварда захлестнула волна возмущения. Его отправили поесть на кухню, словно какого-нибудь слугу. Взглянув, однако, на девушку, которая улыбнулась ему, он мигом оттаял. «Вот какой странный сегодня день, – размышлял мальчик, шествуя по длинному коридору. – Ехал я за щенками, а встретил Круглоголового, и это меня возмущает совсем не в той мере, как было должно. И девушка до чего симпатичная. Какая у нее замечательная улыбка». И он вошел в кухню, куда этот слуга Парламента, происходящий, скорее всего, по мнению Эдварда, из торговцев, а то и вообще из преступников, отправил его, лорда Арнвуда. Ну что же, пусть будет так до лучших, как выразился бы Хамфри, времен. Он, Эдвард, дождется своего часа.

Кухня оказалась пуста. Похоже, его здесь не ждали, и он решил, пока суд да дело, позаботиться о коньке, который наверняка уже истосковался на привязи.

Билли понуро стоял у забора. Мальчик отправился вместе с ним на задний двор, где, как он и рассчитывал, оказались конюшни. Там он задал коню корм, а сам, возвратившись к дому, устроился на терраске у задней двери, рассчитывая дождаться там возвращения лесника. Он уже задремал, когда голос дочери Круглоголового заставил его встрепенуться.

– Боюсь, сэр, на кухне вас плохо приняли, так как некому было. Я и не знала, что Фиби ушла. Если вы снова пойдете туда со мной, я, возможно, найду для вас что-то поесть и попить. – И она снова весело улыбнулась ему.

«Она даже еще симпатичнее, чем мне показалось раньше», – пронеслось у него в голове, и он в тон ей ответил:

– Благодарю вас, девушка, вы так добры к без пяти минут браконьеру.

– О, я уверена, вы не станете браконьерствовать, а если и вправду такое случится, уж постараюсь замолвить за вас словечко, – проговорила она с таким видом, что у Эдварда на миг перехватило дыхание.

Он проследовал за нею на кухню, где она мигом поставила на стол тарелку с холодной курицей и пирог с олениной, а затем, удалившись в кладовку, вернулась с кувшином эля.

– Вот и все, что мне удалось отыскать, – объявила она.

– Если я правильно прочитал в приказе о назначении, ваш отец мистер Хидерстоун? – полюбопытствовал Эдвард.

– Именно, – подтвердила девушка.

– А вас как зовут? – захотелось узнать ему.

– Точно так же, – отозвалась она.

– Это фамилия. А я имел в виду имя, – настаивал он.

– Странные вы задаете вопросы, сэр, но я вам отвечу. Меня окрестили именем Пейшонс[5].

– До чего же оно вам подходит! – вырвалось у него.

– Это еще почему? – Взгляды их встретились.

– Ну, вы же действительно само спокойствие, даже меня столько времени терпите.

– Да не так уж и долго, сэр, – засмеялась она.

– А живете вы здесь?

– В данный момент, сэр. А сейчас я вынуждена вас оставить.

Эдвард глядел во тьму коридора, где она скрылась. «Очень приятная девушка, – снова отметил он. – И почему-то, хоть она дочка Круглоголового, обращается ко мне «сэр». Видимо, все-таки я не очень похож на внука Якоба. Надо бы мне получше следить за собой». И мальчик уселся за стол, с удовольствием поглощая все, что поставила на него Пейшонс. Едва он успел завершить свою трапезу, девушка вновь появилась.

– Освальд Патридж вернулся.

– Спасибо, юная мисс, – ответил ей легким поклоном Эдвард. – Но можно задать вам еще вопрос? Где сейчас король?

– Я слыхала, что он в замке Херст. Но, – она понизила голос почти до шепота, – все попытки с ним повидаться бессмысленны и нанесут только вред тому, кто на это отважится.

Глава IX

После того как девушка снова покинула кухню, Эдвард, с удовольствием допив эль, вкус которого за год с лишним жизни в лесу успел основательно подзабыть, вышел на задний двор, где и встретился с Освальдом Патриджем.

– А мне-то и невдомек, что у Якоба внук имеется, – с места в карьер начал тот. – Ты давно у него живешь?

– Да уже больше года. А раньше жил в Арнвуде, – стойко придерживался своей версии мальчик.

– Значит, я так себе мыслю, ты должен быть на стороне короля, – покивал ему лесник.

– Был, есть и буду, пока жив, – заверил его Эдвард.

– Вот и я точно так же, – остался доволен таким ответом Освальд Патридж. – А кто думает по-другому, щенка от меня получит, только если я сдохну. Но лучше пойдем-ка мы для дальнейшей доброй беседы на псарню. Собаки-то, как говорится, все слышат, да после сказать никому ничего не смогут.

Скрывшись за дверью псарни, он вывел наружу двух изрядно уже подросших щенков, очень похожих на Смокера, разве что чуть поменьше ростом, чем он, да по-детски еще игривых. Завидя Эдварда, они будто сразу почувствовали в нем хозяина и с повизгиваньем и радостным тявканьем начали на него прыгать и тыкаться в него влажными черными носами.

– Нравятся? – Впрочем, лесник явно не сомневался в этом.

– Еще бы, – уже гладил обоих щенков по шелковисто-черным головам Эдвард.

– Чуток подрастут, солидности наберутся, и цены им не будет, – заверил хозяин. – Особо берег для твоего дедушки. Лучшие из всего нынешнего помета.

– Я, кстати, когда сюда к вам собирался, думал, что вас одного увижу, а в результате с Круглоголовым встретился. – И мальчик вкратце пересказал свой разговор с новым хранителем леса.

– Ну, ты, я гляжу, не из робких, – выслушав его, с уважением произнес лесник. – Вот и правильно. Но я-то свой пост сохраню. И еще двое из прежних останутся. А другие все новые будут, и народец это гнилой. В деле нашем не смыслят, зато языком чесать мастера. Все время, когда не спят, короля позорят. За это, видать, работу и получили. Охота им, как барану сливки. И сами ею заниматься не станут, и другим не дадут. Поэтому с ними ухо держи востро. Поймают – не поздоровится.

– Да их-то я не особо боюсь. Меня больше другое волнует: как оленину теперь продавать, – поведал о том, что его и впрямь тревожило, Эдвард.

– А вот в этом как раз я берусь быть тебе подмогой, – похлопал его по плечу лесник. – Наведу на надежного человека. Из таких, кто ценит хорошую дичь больше любых нехороших законов, – выразительно покосился он в сторону дома, где нашел временное пристанище новый хранитель леса. – Главное, повторяю, не попадись на охоте. С покупателем станешь встречаться в условленном месте. Ты ему оленину, он тебе – деньги, и разошлись восвояси. Только… – Он помолчал, словно бы собираясь с мыслями. – Сдается мне почему-то, что этот хранитель не столь уж ярый, как хочет представиться. Иначе не позволил бы говорить с ним так. И о полковнике Беверли столь уважительных слов тебе бы от него тогда не услышать.

– Интересно, кто он и откуда? – полюбопытствовал Эдвард.

– Слышал, он вроде ходит в больших друзьях генерала Кромвеля и есть у него большие заслуги перед Парламентом. Если потом еще что узнаю, обязательно расскажу. Нам бы с тобой недурно снова увидеться. По лесу нашему брату по-прежнему еще можно ходить. И здесь, коль ко мне соберешься, всегда будешь желанный гость. Только ружье ко мне не захватывай. А сейчас, как домой возвращаться будешь, остерегайся слежки. Лет-то тебе уже сколько?

– Пятнадцать, – откликнулся Эдвард.

– А по виду можно дать больше. – Лесник оценивающе пригляделся к нему. – На девятнадцать спокойно потянешь. Вон какой рослый и крепкий. Ну да лесная жизнь завсегда нас взрослее делает. Оленя-то брать научился уже?

– Редко пустым прихожу с охоты, – не стал скромничать мальчик.

– Значит, весь в дедушку, – покивал Освальд Патридж. – Он у тебя большой мастер. Да и ты, как я погляжу, молодой да ранний. След молодого самца от двухлетки уже отличать научился?

– И след двухлетки от лани – тоже, – добавил Эдвард.

– Да ну-у-у? – даже как-то растерянно протянул Освальд Патридж. – Стоило бы нам, пожалуй, вместе с тобой этим делом заняться. Ты мне только скажи, где ваш с дедушкой дом-то стоит? Время-то нынче такое. Случится не ровен час что, и где вас искать? А рот у меня всегда на замке, – заметив, что мальчик колеблется, быстро проговорил он. – Ежели кто еще поинтересуется, живо направлю в другую сторону. Дубовая роща, что называется королевской, близко от вас?

– Достаточно, – подтвердил Эдвард.

– Послезавтра к рассвету сможешь туда добраться? – задал новый вопрос лесник.

– Буду жив, доберусь, – улыбнулся мальчик.

– Ну, вот и славно. Тогда прямо там и встретимся, – сказал Освальд Патридж. – А теперь забирай собак и счастливо тебе добраться.

Эдвард его поблагодарил, вернувшись в конюшню, оседлал отдохнувшего Билли и пустился в обратную дорогу. Собаки послушно бежали следом, а мальчику было о чем подумать в пути. С появлением новой власти жизнь усложняется. Охота связана теперь с большим риском. Бедный Якоб до того плох и столь исхудал, что, кажется, скоро покинет их, и Эдвард останется в доме старшим. Спасибо, что Хамфри с его дальновидностью и умом сумел так здорово организовать хозяйство. С его фермой они по-любому голодными не останутся. Он, Эдвард, конечно, сдаваться не собирается и по-прежнему станет ходить на добычу оленей. Но риск, разумеется, в этом есть, и если его поймают, он угодит в тюрьму. Поэтому Хамфри охотиться больше ни под каким видом нельзя. Если с Эдвардом что-то случится в лесу, или, к примеру, он будет вынужден убежать за границу, или его прямо здесь призовут воевать под знаменами короля, он должен быть уверен, что его младший брат убережет себя и сестер. С этими мыслями Эдвард поравнялся с объятым сном домом, где бодрствовал один лишь Хамфри, которому он и поторопился все рассказать. Тот выслушал его молча, посчитав, что сперва должен все хорошенько обдумать, а потом уж делиться своими соображениями, и лишь ограничился сообщением, что Якобу весь этот день было очень худо, и Элис по его просьбе долго читала ему вслух Библию.

Наутро Эдвард уже сидел возле кровати старика, с которой он последние десять дней уже был не в силах подняться. Сердце у мальчика сжималось от горя. Даже за тот единственный день, что они не виделись, Якоб еще сильнее похудел и ослаб. Эдвард в подробностях перед ним отчитался о вчерашней поездке.

– Ты вел себя там более смело, чем благоразумно, – слабым голосом произнес старый егерь. – Да я и не ждал от тебя другого. Ты слишком самолюбив и горд, чтобы врать ради выгоды. И, ты знаешь, я рад, что ты у меня такой. Они все равно не вправе тебя обвинить, если ты просто на стороне короля. Вот выступил бы с оружием против них, тогда да. А так ничего они тебе, мальчик мой, не сделают. Плохо, конечно, что лес стал у них под контролем. С этим, пожалуйста, осторожнее. Сила теперь на их стороне, и ты должен с этим считаться. Иначе не миновать беды. Я не беру с тебя никаких обещаний. Просто когда твоей гордости будет невмоготу, вспомни о сестрах и постарайся стерпеть ради их безопасности. Я говорю сейчас тебе это из-за того, что дни мои сочтены, и скоро весь груз ответственности ляжет на твои плечи. Уверен, ты выдержишь. В последний месяц, когда я стал для вас только обузой, вы с Хамфри отлично мне все доказали. Без малейшей ведь моей помощи всю семью содержите. И как удачно, что Хамфри такое хозяйство наладил. Вон с дичью-то усложнилось, а ферма доход приносит. Постарайтесь теперь в основном на нее опираться. А в лесу, потому как закон снова действует, охотьтесь, советую, на быков. Дичью они не считаются, а говядину покупатель берет не хуже, чем оленину. Цена на нее, конечно, поменьше, зато мяса в каждой добытой туше больше. Вот и выходит почти так на так. Но вообще, повторю, живите-ка лучше с фермы. И на людях ты, Эдвард, все же поменьше крутись. Как ни старайся, очень уж сильно видать, что не из низшего ты рода-племени. Да и негоже тебе при таком-то родителе перед чернью паясничать. Освальду Патриджу можешь полностью доверять. Я хорошо его знаю. В память о нашей с ним дружбе он и тебе верным другом станет. Ну, пока все, мой мальчик, – явно устал от длинного разговора старик. – Пришли-ка сейчас ко мне Элис, пожалуйста.

Эдвард покинул его чуть не плача. Только сейчас ему стало отчетливо ясно, насколько он привязался к Якобу и как тяжело будет его потерять. Целый день проработав с братом на ферме, он вечером снова сидел у постели старого егеря. Узнав, что наутро старший его воспитанник должен пойти на охоту с Освальдом Патриджем, он обрадовался.

– Ты уж подружись с ним покрепче, мой мальчик. Можешь даже при случае и открыться ему, кто ты на самом деле. Это даже, пожалуй, и нужно. Наступят лучшие времена, Освальд и засвидетельствует твое настоящее имя. Знаешь, пожалуй, я ему сам все скажу. Приведи его завтра вечером к нам. Так прямо и передай, что я умираю и у меня к нему разговор важный есть. Ну а с тобой у нас будет еще потом чуток времени побеседовать. – И он опять попросил, чтобы Элис пришла почитать ему Библию.

Королевская роща была обязана своим названием густо растущим дубам такой удивительной красоты, что кряжистая их стать невольно завораживала взгляд. Дом Якоба Армитиджа отделяли от этого места семь миль, и Эдвард отправился в путь еще затемно. Впрочем, к моменту, когда он прибыл на место в сопровождении Смокера и, скинув ружье с плеча, прислонился к стволу одного из самых массивных дубов, заря уже занялась. А вскоре и Освальд Патридж, в похожем на то, что было на Эдварде, облачении и тоже с собакой, возник с противоположной стороны леса.

– Здравствуйте, Освальд, – приветствовал его мальчик.

– Ну, и тебе того же, – бодро откликнулся тот. – Знаешь, с тех пор как расстались мы позавчера, на много вопросов пришлось мне ответить по части твоей персоны. Сначала Круглоголовый Хидерстоун прямо меня измучил. Так и эдак ко мне подбирался и все выведывал, вправду ли ты внук Якоба или себя выдаешь за него? Как я понял, он сильно подозревает, что ты – герцог Йоркский. Ну да я не помощник в таких делах. Больше того, что мне сказано, никогда не знаю, – с хитрецой поглядел он на Эдварда. – Зато засвидетельствовал ему в лучшем виде, что дом Якоба и впрямь его полная собственность, которая была отдана в дар еще его предкам, ты же проживал до смерти полковника в Арнвуде, а после уже перебрался к деду. Но вот хорошенькая дочурка хранителя еще любопытнее оказалась, чем папа, – с многозначительным видом изрек Освальд Патридж. – Такой мне допрос про тебя учинила. А под конец ну меня умолять: уговори, мол, его, то есть тебя, не ходить на оленей. Потому-де папаша ее очень рьяный по части своего долга, и если тебя поймают, попадешь неминуемо ты в тюрьму.

– Спасибо большое, конечно, ей за заботу, но, тем не менее, я сегодня намерен взять как минимум одного оленя, – задиристо отвечал ему Эдвард. – Это мясо не Круглоголовых, а короля. Вот и пусть достается тем, кто стоит за него.

– Метко замечено! – восхитился Освальд. – И ружье, я гляжу, у тебя подходящее. Значит, будешь у нас сегодня на охоте за главного.

– Полагаете, нам здесь может попасться хороший олень? – решил посоветоваться с ним Эдвард.

– По эту пору даже не сомневайся, – заверил лесник.

Эдвард вытянул руку.

– Ветер с запада дует. Значит, пойдем таким образом, чтобы он нам пришелся либо в лицо, либо в правую щеку.

– Именно так, – согласился Освальд.

Путь занял у них с полчаса, когда Эдвард, заметив след, заявил:

– Уверен, этот олень залег вон в той чаще.

Около зарослей след действительно обрывался.

– Он там, – одними губами проговорил мальчик.

Освальд, кивнув, весьма выразительным жестом велел ему двигаться напрямик к добыче, сам же пошел вдоль кустов, намереваясь обогнуть их с другой стороны. Эдвард медленно и бесшумно скользил сквозь чащу, пока наконец сквозь просветы между ветвями кустарника ему не открылась маленькая поляна, густо заросшая высоченной травой. Теперь он не сомневался: именно здесь олень и залег. Опустившись на четвереньки, он пополз дальше. Вот наконец он нашел просвет, сквозь который полянка была видна достаточно широко. Он изготовил ружье, но, видимо, как ни старался бесшумно взвести курок, все-таки чем-то насторожил оленя. Самец встрепенулся. Над травой показались рога, а потом и глаз. Эдвард выждал немного, чтобы животное успокоилось, и, прицелившись, выпустил в него пулю. Гром выстрела поднял с травы еще одного оленя, и он стремительно кинулся наутек. Освальд успел достать его своей пулей, но самец по-прежнему удирал, и Эдвард, лишь мельком удостоверившись, что первый олень сражен, бросился в погоню. Вскоре он уже поравнялся с пыхтящим от быстрого бега Освальдом, ни словом не обменявшись с ним, обогнал его и понесся дальше. Олень заставил охотников и обеих собак нестись за собой до самых болот, где залез в небольшое лесное озеро и там замер. Эдвард мог уложить его первым, однако дождался Освальда, считая, что это его добыча. Тот выстрелил, едва выломавшись из чащи, и вскоре они уже вместе тащили из воды тушу.

– Как же тебя угораздило оба раза промазать? В нем только две мои пули, – внимательно изучил шкуру лесник.

– Да я ведь совсем не в него стрелял, а в другого. Он по-прежнему там, на полянке лежит, – объяснил ему Эдвард. – Не успел к нему приглядеться как следует, но вроде отличнейший экземпляр.

– Этот тоже совсем не плох, – был очень доволен своим трофеем лесник.

Он, сноровисто разделав тушу, развесил мясо доходить на ветвях дуба и отправился вместе с Эдвардом на полянку.

– Я, честно сказать, подумал вчера, что ты больше хорош на словах, – разглядывая сраженного наповал всего одним выстрелом громадного самца, признался он. – Но теперь уж мне ясно: ты настоящий мастер. И олень-то действительно королевский. Двадцать пять отростков на рогах, чтобы мне провалиться! Теперь пора тебе ножиком поработать. Через полчаса тьма опустится.

Это мясо они тоже оставили на ветвях дуба, чтобы назавтра, по предложению Эдварда, погрузить всю добычу в повозку с Билли.

– Славно придумано, – обрадовался Освальд Патридж и, шумно сглотнув, добавил: – Надеюсь, что у вас в доме нас ждет что поесть, а то прямо живот подвело с голодухи.

– Даже не сомневайтесь. Элис никого не оставит без ужина, – заверил мальчик.

Вскоре Освальд смог убедиться в правоте его слов. Но еще больше, чем кулинарное мастерство старшей девочки, его поразило количество внуков у Якоба. Когда же он после ужина отправился к нему в комнату и узнал там действительную историю четверых детей, его охватило столь сильное изумление, что он, отдав по-военному честь двум братьям, воскликнул:

– Ну и оказия мне привалила в столь благородной компании очутиться!

– Только забудьте пока об этом, пожалуйста, – отозвался с улыбкой Эдвард. – Пускай мы для вас по-прежнему будем внуками Якоба Армитиджа.

– Уж ясное дело, сэр, я обязательно ради вас так именно и поступлю. И можете не сомневаться: Якоб правильно мне доверил секрет. Ох, и когда бы я даже вообразить себе смог, что дочка полковника Беверли мне собственными руками поесть приготовит! – вне себя от волнения произнес Освальд Патридж.

Время уже шло к ночи, и так как утром старшему мальчику и леснику предстояло ехать с повозкой за мясом, его оставили ночевать, постелив ему на полу в комнате братьев.

Едва они на другой день прибыли с грузом к нему домой, Освальд, попросив Эдварда посидеть на кухне в обществе старой ворчливой служанки Фиби, отправился потолковать с хранителем леса, которому объявил, что привез недурное оленье мясо и ждет теперь от него дальнейших распоряжений по этому поводу.

– Также считаю нужным вам сообщить, – продолжил лесник, – что мясо помог мне доставить в своей повозке молодой Эдвард Армитидж и в данное время он пребывает на кухне. А так как время уже сильно к вечеру, надо бы устроить его у нас на ночлег.

Услышав про Эдварда, мистер Хидерстоун снова начал им интересоваться, и тогда Освальд, не скупясь на слова, так красочно расписал его компетентность в лесных делах, добавив, что даже ему самому не грех у такого мастера поучиться, что хранитель воскликнул с улыбкой:

– Как я понимаю, этот молодой человек почерпнул все свои знания из богатого практического опыта. Он жил за счет короля, однако за счет Парламента жить не будет. Зато я могу нанять его рейнджером. Пока он, конечно, к нам в оппозиции. Однако, если поступит на службу, может вполне превратиться в верного человека. Сделайте-ка ему от меня предложение, Освальд. Что же касается доставленной оленины, задние окорока завтра же утром отправьте, пожалуйста, генералу Кромвелю. Что сделаем с остальным, сообщу вам немного позже. А юноша, разумеется, может остаться у нас на ночлег.

Освальд поспешил донести до Эдварда сообщение:

– Генерал Кромвель завтра получит зад-ние окорока твоего оленя. Самое лакомое. А тебе предлагают наняться рейнджером.

– Вот уж спасибо, – скривился тот. – Знаете, почему-то мне совершенно не лестно превратиться в поставщика оленей Круглоголовым. Можете прямо так хранителю и передать. Ну и добавьте, что я, разумеется, очень ему благодарен, – с усмешкой добавил он.

– Иного я и не думал, – его слова леснику явно понравились. – Но, мне кажется, он предложение свое сделал от чистого сердца и с наилучшими побуждениями. А теперь, Фиби, – сказал он возившейся возле плиты служанке. – Сообрази нам с молодым человеком поесть. А то мы очень голодные.

– Вот сей момент и подам, – отозвалась та скрипучим голосом. – У меня как раз стейки на сковородке подходят.

– А еще тебе нужно найти для молодого человека кровать, – продолжил лесник.

– В доме нет места, – буркнула она. – Но чердак над конюшней полон отличной соломы.

– И это вполне сойдет. Я не слишком-то прихотливый, – заверил Эдвард.

– Еще бы тебе привередничать, – презрительно зыркнула на него злобная Фиби. – К стене конюшни приставлена лестница. По ней на чердак и поднимешься. А там и делай себе из соломы какую угодно постель.

Освальд уже порывался поставить служанку на место, но Эдвард предупреждающе поднял вверх указательный палец, и лесник промолчал, а вскоре Фиби их вовсе выставила из кухни, заявив, что ей давно пора ложиться.

Из дома они вышли вместе. Эдвард отправился к конюшне, а Освальд – в домик знакомого рейнджера, где ночевал с той поры, как предоставил собственное жилище в распоряжение мистера Хидерстоуна. Мальчик хотел поскорее лечь, чтобы поспать до рассвета, а после как можно быстрее добраться до дома, ибо его все больше тревожило состояние Якоба. Заснуть, однако, не получалось. На чердаке свистал пронзительный ветер, соломы же, вопреки уверениям Фиби, оказалось так мало, что она не спасала от холода. Прослонявшись какое-то время из угла в угол в тщетных поисках хоть относительно теплого места, Эдвард спустился вниз размять на ходу окоченевшие ноги и руки.

«Вот старая злыдня, – с досадой подумал мальчик, заметив в окошке над кухней свет. – Меня выставила на холод, а сама ведь так и не спит». Свет в окне сделался еще ярче, к нему изнутри подбежала женщина и, резко отдернув занавесь, попыталась его открыть. Тут он и понял, что в комнате полыхает пожар. Эдвард мигом вернулся к конюшне, схватив лестницу, подтащил ее к стене дома и вихрем взлетел к полыхавшему окну. Женщины возле него уже не было. Эдвард разбил стекло. Дым из комнаты повалил такой, что у него перехватило дыхание. Он прыгнул в комнату. Женщина распростерлась без чувств под самым окном. Он подхватил ее на руки. Взбодренный образовавшейся тягой, огонь полыхнул с новой силой. Эдварда, уж вставшего на ступеньку лестницы, опалило раскаленной волной. Не обращая на боль внимания, он начал быстро спускаться.

Ступив наконец на землю, Эдвард стремительно начал тушить одежду на женщине, и только теперь ему стало ясно, кого он спас. Это была совсем не служанка, а дочь мистера Хидерстоуна. Он бегом отнес ее в стойло, бережно уложил на солому и кинулся поднимать тревогу, чтобы все, кто еще оставались в доме, успели его покинуть. Возле конюшни была поилка для лошадей. Наполнив из нее ведро, мальчик взбежал с ним по лестнице, вылил воду в окно и понесся к поилке за новой порцией. Так он проделал несколько раз, не переставая громко кричать на ходу: «Пожар! Пожар!»

Крики его разбудили и обитателей дома Освальда Патриджа, и тех, кто жил по соседству. Хранитель леса выскочил полуодетый. Лицо его искажали ужас и скорбь. Следом за ним бежала истошно визжавшая Фиби, а двор наполнялся соседями.

– Моя дочь в этой комнате! Спасите ее! – в отчаянии взирал на окно, из которого вырывалось пламя, мистер Хидерстоун. – Спасите ее или дайте мне самому это сделать!

Его с двух сторон удерживали какие-то люди, он рвался к лестнице, а пламя уже бушевало с такой чудовищной силой, что каждому, кроме отчаявшегося родителя, было понятно: сейчас в эту комнату никому не проникнуть.

Освальд тоже уже был тут. Эдвард окликнул его:

– Организуйте людей. Нечего им просто так стоять и глазеть. Пускай передают мне ведра с водой.

Освальд немедленно выстроил всех в цепочку. Ведра с водой по рукам доставлялись на лестницу к Эдварду, и какое-то время спустя пламя было побеждено. Хранитель леса по-прежнему бился, пытаясь вырваться из объятий сразу нескольких человек, повисших на нем.

– Моя дочь! Мой ребенок! Она сгорела там заживо! – в отчаянии восклицал он.

Из толпы вдруг послышался голос:

– А в Арнвуде, между прочим, сожгли четверых!

– Боже правый! – схватился за грудь мистер Хидерстоун и лишился чувств.

Так, без сознания, его и доставили на руках в один из домов по соседству.

Эдварду уже удалось полностью сбить огонь. Вся мебель в комнате выгорела дотла, но дальше этого разрушение не продвинулось. Теперь здесь могли управиться без него, поэтому он спустился вниз.

– Ну и ужас, сэр, – подбежал к нему Освальд Патридж, в панике совершенно забывший, что негоже подобным образом обращаться к юному внуку Якоба Армитиджа. – Погибла во цвете лет. И такая ведь милая была девушка.

– Успокойтесь. С ней полный порядок, – поспешил внести ясность мальчик. – Я ведь первым делом ее из комнаты вытащил и в конюшню отнес, а потом уж пожар тушить начал. Вот, видите? – уже привел он его на место. – Она все еще без сознания, но, слава богу, дышит. Прысните на нее воды, Освальд. Хватит, хватит. Достаточно. Она уже приходит в себя. Накиньте на нее свой плащ и несите в дом.

Лесник подхватил девушку на руки. Дома они вместе устроили ее на кровати, и скоро она окончательно пришла в чувство.

– Где мой отец? – были первые же ее слова.

– С ним все в порядке, – поспешил ее успокоить Освальд.

– А дом? Он сгорел? – продолжала она.

– Нет. Пожар ликвидирован.

– Но кто меня спас?

– Юный Армитидж, мисс.

– Кто? Кто? Ах да, вспомнила. Но мне нужно сейчас же увидеть отца.

– Мисс, он в соседнем доме, – пояснил Освальд.

Девушка попыталась подняться на ноги, но колени ее подогнулись, и она снова рухнула на кровать.

– Не могу. Позовите его ко мне.

– Как скажете, мисс, – лесник повернулся к мальчику. – Эдвард, посторожишь ее?

Он кивнул, но из комнаты вышел и занял пост у двери снаружи, где и нес свою вахту все время, пока Освальд ходил за мистером Хидерстоуном.

К моменту его появления у соседей хранитель леса уже очнулся и пребывал в совершенном отчаянии.

– Огонь потушен, – сообщил ему прямо с порога лесник.

– Ах, мне это все равно, – даже не повернул в его сторону голову мистер Хидерстоун. – Бедное мое, бедное дитя, – загробным голосом произнес он.

– Ваша дочурка, сэр, в безопасности и пребывает в постелях, – поторопился его обрадовать Освальд.

– Что? Где? Жива? – встрепенулся хранитель леса. – Скорее! Ведите! Куда мне надо идти?

– Ровно туда, где я нынче живу, – откликнулся Освальд. – Она, между прочим, вас очень кличет. По той самой причине сюда и явился.

Путь, отделявший его от Пейшонс, счастливый отец проделал с такой мальчишеской прытью, что Освальду оставалось лишь диву даваться. Пролетев мимо Эдварда, мистер Хидерстоун ворвался в комнату и заключил в объятия дочь. Лесник и мальчик вышли на улицу.

– Вот ведь смешно, – сказал Эдвард. – Не пошли меня эта злобная Фиби ночевать в таком холоде, я бы наверняка крепко спал, а все в этом доме сгорели бы.

– Неисповедимы пути Господни, – многозначительно произнес Освальд. – Выходит, что нынче ночью тебе было дано ответить добром на зло.

– Все бы отлично, только рука ужасно болит, – поморщился Эдвард. – Мне сильно ее огнем опалило. Нет у вас чем помазать?

– Сейчас принесу.

Сбегав в дом, Освальд Патридж вернулся с баночкой густой мази, которую тут же нанес на обожженную руку мальчика.

– Ох, какая же в этом хранителе, видимо, зреет к тебе благодарность, – проговорил он, бережно опуская рукав его куртки.

– Именно потому я прямо сейчас запрягаю Билли и спешно еду домой, – решительно заявил Эдвард. – И пожалуйста, Освальд, делайте, что хотите, но уходите от всех его просьб объяснить, как меня найти.

– Ну, это как же ему отказать, коль попросит? – растерялся лесник. – Прямо даже не знаю. – И он в замешательстве почесал себя за ухом.

– Вот сами и придумайте как, – строго проговорил мальчик. – Неужели не понимаете? Он ведь теперь начнет мне навязывать эту должность в лесу, а мне она не нужна. И его благодарность – тоже. Да, я спас его дочь. Но точно так же поступил бы с дочерью самого злейшего своего врага. Да и его самого не обрек бы на столь ужасную смерть. Но в ответ мне от них ничего не надо. Не приму ничего от Круглоголовых. И служить им не собираюсь. А оленей по-прежнему буду стрелять ровно столько, сколько потребуется. Пусть этот хранитель себе говорит что хочет, но они были и остаются собственностью короля. Теперь, Освальд, пожалуйста, помогите мне запрячь Билли, а то мне с такой рукой это трудно.

На прощание Эдвард попросил Освальда обязательно к ним заехать в ближайшее время, тот обещал появиться у них до исхода недели, и мальчик в тревоге за Якоба заторопился домой. Когда ему оставалось проехать еще с милю, он увидел спешащего по тропинке навстречу Хамфри.

– Я за тобой уже собирался идти, – забравшись в повозку, проговорил младший брат. – Якоб хочет тебя обязательно видеть, и мне было страшно, что ты не успеешь.

– Что, совсем плохо?

– Очень, – кивнул ему Хамфри. – Боюсь, ему совсем уже мало осталось. Он и сам говорит то же самое.

Эдвард, забыв об ожоге, слишком резко повернул руку и скрипнул зубами от боли. Хамфри это заметил, и брат рассказал ему за остаток пути, что с ним случилось минувшей ночью.

– Сильно болит? – посочувствовал младший брат.

– Весьма ощутимо, но что поделаешь, – с вымученной улыбкой ответил Эдвард.

– Ну, один способ, пожалуй, я знаю, – уверенно начал Хамфри. – Помню, как в Арнвуде Бенджамин однажды обжегся и чем его после лечили. Ему тогда здорово помогло.

– Но у нас-то здесь и лекарств совсем нет, – отмахнулся Эдвард. – Да сейчас это и не особенно важно.

Они уже поравнялись с воротами, и он, оставив Билли с повозкой на попечение Хамфри, бросился в комнату Якоба.

– Ну, слава богу, вернулся, – тут же открыл глаза при его появлении дотоле дремавший старик. – Мне было боязно, что ты не поспеешь до моего ухода. А это уже очень скоро. Чувствую: время мое пришло.

Он произнес это совершенно спокойно и даже вроде бы лучше сегодня выглядел, чем в предыдущие дни.

– Ну зачем ты так, Якоб, – откликнулся мальчик. – У тебя что-то сильно болит?

Старик улыбнулся:

– Нет, дорогой, теперь уже совсем ничего. Просто настал мой час. Я ведь уже очень стар, мой мальчик.

– Ну, так уж и очень! – воскликнул тот. – Мне Освальд сказал, что тебе никак не больше шестидесяти.

– Освальд об этом не знает, – продолжил Якоб. – Все здесь считали, что мне куда меньше, чем есть. Просто Господь мне позволил жить в силе и бодрости. Я и так уже задержался куда дольше срока. Помнишь ведь, в Библии сказано: нам в этом мире положено трижды по двадцать и еще десять лет. Значит, от силы семьдесят. А мне уж перевалило за семьдесят шесть. Давно стою за порогом. Вот что, мой мальчик. Еще раз тебя заклинаю: будь осторожен. Если не ради себя, то хоть ради сестер. Ты еще очень молод, но гораздо умнее и сильнее своих сверстников и сможешь встать на защиту девочек не хуже, чем я. Господь послал нам тяжелое время, но такова Его воля, и мы должны принимать ее. Чувствую: впереди еще много тяжелых дней, и смерти подобно, пока они длятся, тебе объявлять свое настоящее имя. Доведешь до беды и себя, и брата с сестрами. Оставайтесь по-прежнему в этом доме и зарабатывайте себе на жизнь фермой. Это разумнее, чем охотиться на оленей, которых они считают теперь своими. В сундуке ты отыщешь деньги. Если станете тратить их с разумом, хватит вам их надолго. Я, как и все мы, грешен, однако старался по мере сил жить праведно и с Божьей помощью исполнять, насколько умел, свой долг. Пообещай мне, пожалуйста, Эдвард, что, даже когда меня рядом не будет, ты каждое утро и каждый вечер станешь читать остальным вслух Библию и молиться, как это делал я с вами. Ты мне обещаешь?

– Да, – с усилием произнес Эдвард и вынужден был глубоко вздохнуть, чтобы не разрыдаться. – Именно так я и поступлю, Якоб. И обещаю следовать всем советам, которые ты мне дал.

– Ну, вот и славно. Благослови тебя Бог. А теперь приведи ко мне Хамфри и девочек, чтобы я мог попрощаться с ними.

Вскоре они вошли, и старик продолжал:

– Хамфри, ты долго радовал мое сердце своими успехами. И теперь ухожу я спокойно не только благодаря Эдварду, но и благодаря тебе. Ты справишься, мой дорогой, но, пожалуйста, береги себя и не слишком усердствуй, когда приручаешь свой дикий скот. Это очень опасно, а твоя жизнь нужна сестрам. Сейчас вас с Эдвардом двое, однако над смертью никто не властен, и, конечно, не приведи Господь, но она может настигнуть кого-то из вас в молодые годы. Один уйдет, а другой останется и примет ответственность за обоих. Помни, пожалуйста, это. Знай, что твоей семье без тебя не прожить. И поддерживай дальше ферму такой, как она у тебя сейчас есть.

Голос его совсем ослабел, и он попросил, чтобы девочки подошли поближе.

– Прощай, моя дорогая Элис. Ты приносила мне радость и утешение все те долгие дни, что я здесь пролежал. И неустанно читала мне Библию, когда глаза мои уже не могли видеть слов. Дай тебе Бог прожить долго и счастливо, когда же настанет твой смертный час, пусть Он пошлет тебе столько внимания и заботы от близких, сколько увидел я от тебя. Ты же, моя прелестная Эдит, пожалуйста, сохрани столь же радостный нрав и такую же чистую душу, какой ты скрашиваешь сейчас нашу жизнь. Ну, вот и все, мои дети. В глазах у меня темнеет. Молитесь обо мне, грешном. Да примет Господь мою душу через Иисуса Христа. Аминь.

Это было последним словом старого егеря. Дети, молившиеся на коленях возле его кровати, увидели, как глаза его смежились и он перестал дышать.

Девочки зашлись от слез. Эдвард и Хамфри нашли в себе силы сдержаться лишь от сознания, что они теперь главные и должны утешать сестер. Элис рыдала в объятиях Эдварда, а Эдит – в объятиях Хамфри. Ему-то первому и пришло на ум, каким образом их ненадолго отвлечь от горя.

– Элис, ты сжала Эдварду обожженную руку, и ему сейчас больно. Лучше давайте-ка попытаемся хоть немного помочь ему.

Девочки тут же засуетились возле старшего брата. Хамфри, стараясь не причинять ему боль, снял с него куртку и засучил рукав рубашки, а девочкам велел принести несколько картофелин и чистую тряпку.

– Вот этот способ я в Арнвуде и узнал, – принялся объяснять он Эдварду, пока сестры под его руководством натирали тряпку картофельным соком. – Никаких специальных лекарств здесь не требуется. Сейчас мы этим тебе обмотаем руку.

Когда процедура была закончена и Эдварду действительно полегчало, девочки снова начали хлюпать носами, но Хамфри им крикнул:

– У вашего брата с утра во рту даже крошки не было. Давайте его хоть ночью покормим.

Приготовление ужина и еда еще на какое-то время всех отвлекли, но после на девочек вновь навалилось горе, и братья их долго еще утешали, пока на обеих не снизошел спасительный сон.

Глава X

Убедившись, что девочки крепко спят, Эдвард сказал Хамфри:

– Чем скорее мы похороним нашего бедного старика, тем лучше. Пока его тело в доме, Элис и Эдит не успокоятся.

– Да, это так, – отвечал ему младший брат. – Но какое нам выбрать место?

– Якоб однажды сказал мне, что хотел бы покоиться в этом лесу под одним из больших дубов, – с грустью проговорил Эдвард. – У нас за домом растет как раз очень красивый. Полагаю, ему бы понравилось.

– Тогда я прямо сегодня ночью и вырою там могилу, – вызвался Хамфри.

– Жаль только, что я сегодня тебе не помощник, – посетовал старший брат.

– Я прекрасно справлюсь один, а ты лучше выспись. Дай только я тебе поменяю повязку.

Едва он это закончил, Эдвард прямо в одежде улегся в кровать и моментально уснул, а Хамфри, вооружившись киркой и лопатой, отправился к старому дубу. К рассвету могила была готова. Он разбудил Эдварда.

– Теперь тебе все же придется помочь мне. Один я с телом не справлюсь.

– Ну, конечно же, – отозвался брат. – Да мне уже и получше. Подгони-ка повозку к самому дому, а там и сообразим, как ловчее все сделать.

Пока Хамфри запрягал Билли, Эдвард успел приготовить белую простыню. Завернув в нее тело старого егеря, они бережно опустили его на дно повозки.

– Ну, Эдвард, зовем сестер? – спросил Хамфри.

– Нет, лучше сперва опустим его в могилу, – принял другое решение старший брат.

Они отвезли Якоба к красивому старому дубу, где он должен был обрести свое последнее земное пристанище, опустили его в могилу, вернулись домой и поставили Билли в конюшню.

– Как ты думаешь, над умершим надо читать какие-то специальные молитвы? – озадачился Хамфри.

– По-моему, да, – сказал Эдвард. – Но в Библии их нет. Поэтому просто прочтем какой-нибудь подходящий отрывок из Библии.

– Те два псалма, которые Якоб больше всего любил. В одном из них как раз говорится о сроке, который отпущен нам на земле, – предложил Хамфри.

– Годится, – поддержал его Эдвард. – Якоб вспомнил о нем перед смертью. Ну что, наши сестры встали?

– Даже не сомневаюсь в этом, – откликнулся Хамфри.

И действительно, когда он постучал в дверь их комнаты, они вышли уже одетыми. Эдвард зажал под мышкой одной руки Биб-лию, а другую протянул Элис. Хамфри взял за руку Эдит, и их маленькая семья отправилась завершать печальную процедуру.

Расположившись вокруг могилы, все вслед за читавшим вслух Библию Эдвардом повторяли слова любимых псалмов старика. Когда он захлопнул книгу, девочки посмотрели в последний раз на укутанное белым тело и, горько плача, пошли домой. Мальчики забросали могилу землей.

– Ну, слава богу, все позади, – смахнул Хамфри с глаз слезы. – Прощай, дорогой наш Якоб. Я скоро сделаю на твоей могиле такую ограду, какая тебе бы понравилась.

– Ладно, Хамфри, пошли домой. – Эдварду уже было невмоготу.

Когда все собрались в большой комнате, он, заняв за столом место Якоба, тихо начал:

– Мы потеряли самого близкого друга. Наш долг перед ним неоплатен. Он уберег нас от верной гибели в отчем доме и безраздельно посвятил нам последние годы жизни. Нам было спокойно и хорошо здесь под присмотром его и защитой, и мы перестали себя ощущать сиротами. А теперь он покинул нас, потому что его призвал к себе Бог, и, как нам ни тяжело без него остаться, мы смиренно должны принять волю Небес. Да, мы снова осиротели и можем теперь уповать лишь на помощь Всевышнего и друг на друга. Я готов исполнять свой долг, пока жив, и уверен, что все вы тоже готовы. Но я самый старший из нас и беру на себя всю ответственность. Мы будем работать дружно и весело, и это еще сильнее скрепит нашу связь. И будем просить у Господа, чтобы он ниспослал благодать на все наши дела. А теперь, дорогие, давайте обнимемся и вознесем молитву Тому, который Отец всем сиротам, вдовам и страждущим.

Эдвард, Хамфри и девочки, прочитав молитву, встали из-за стола, и каждый поторопился заняться привычной ему работой. Она заставляла сосредоточиться и отвлекала от горя, однако еще много дней их лица не озарялись улыбками. Но весна, задержавшаяся в этот год, вдруг резко вступила в силу, растопив всего за какой-то день остатки снега; рука у Эдварда зажила, и он смог трудиться с братом на ферме; и лес уже радовал красками первых цветов. Все это поднимало нашей компании настроение.

Пока Хамфри сооружал ограду, Элис, Эдит и Эдвард выкопали в лесу недавно проклюнувшиеся фиалки и пересадили их на могилу Якоба. Первая же суббота после его похорон выдалась такой ясной и теплой, что Эдвард всем предложил прочитать псалмы, которые выбирал в этот день покойный, не дома, а там, где он похоронен. И так они стали делать отныне всегда, если располагала погода. А после того как Хамфри сделал ограду и прибил к стволу дуба изящно вырезанную табличку с надписью «Якоб Армитидж», они начали приходить сюда еще чаще, задерживаясь за долгими разговорами, и порою за шумом густой листвы почтенного дерева им даже слышался голос старого егеря.

Эдвард ждал с нетерпением Освальда Патриджа, но тот почему-то медлил с визитом, не появившись у них ни в назначенный срок, ни еще в течение целого месяца. Наконец мальчик решил посоветоваться с младшим братом, не стоит ли самому отправиться в Лимингтон. Элис давно уже жаловалась, что ей не хватает муки и других продуктов, которые было необходимо купить.

– Деньги нам Якоб оставил. – Эдвард отправился в его комнату и, найдя на дне сундука тяжелый кожаный мешочек, принес его в большую комнату.

Там оказалось шестьдесят с лишним золотых и еще множество серебряных монет.

– По-моему, это очень большая сумма, – сказал Хамфри. – Правда, я цен ни на что не знаю, но, должно быть, ее нам хватит надолго.

– Якоб сказал то же самое, – кивнул Эдвард. – А по поводу цен мы с тобой в одинаковом положении. Якоб ведь все это брал на себя. А теперь я даже не знаю, сколько за оленину могу запросить. Поэтому и надеюсь дождаться Освальда, прежде чем в Лимингтон ехать. Ладно, еще немного времени у нас есть. – И он вернул мешочек с деньгами на место.

Освальд у них появился спустя шесть недель после смерти Якоба.

– Ну, как там старик? – первым делом поинтересовался он.

– Мы похоронили его через несколько дней после того, как вы с ним разговаривали, – отвечал ему Эдвард.

– Того-то я и боялся, – вздохнул лесник. – Ну да мир его праху. Редкостный был человек. Рука-то твоя заживает?

– Да уже почти полный порядок, – перестал беспокоиться по этому поводу Эдвард. – Садитесь, Освальд, что вы стоите. Мне очень многое надо у вас спросить. Но сначала ответьте, почему вас так долго не было?

– На это ответ у меня простой. Мне помешало злодейское убийство, – мрачно откликнулся тот.

– Убийство? – не понял Эдвард.

– Умышленное и подлое, сэр, – прежним тоном изрек Освальд Патридж. – Негодяи Круглоголовые обезглавили короля. Законного нашего правителя.

– Как только они посмели? – выкрикнул в ярости Эдвард.

– Да вот ведь посмели, – скорбно развел руками лесник. – Мы тут, в глуши, мало знаем, что в мире творится. Непосредственно после того, как ты после пожара уехал, до меня дошел слух, что он в Лондоне и ожидает суда.

– Суда? – вне себя от негодования повторил Эдвард. – Да какое они имеют право? По законам нашей страны человека могут судить только равные положением и сословием. Кто среди них, интересно, равен ему?

– Видать, по их подлому мнению, его величество стал никем, – отозвался Освальд. – Как тут ни крути, мистер Эдвард, а это случилось. Хранитель спешно засобирался в Лондон. Вроде бы он был против смертоубийства и старался, как мог, помешать, но его не послушали. А уезжая, он мне наказал никуда из дому не отлучаться более чем на час, потому как дочка его там одна осталась. Вот я и не мог к вам никак приехать. Зато, пока он отсутствовал, Пейшонс получала от него письма и мне из них кое-что рассказывала. А именно все то самое, что я вам сейчас изложил.

– Освальд, а вы обедали? – спросил его Эдвард.

– Нет, – покачал головой лесник.

– Элис, пожалуйста, приготовь для него что-нибудь, – позвал сестру мальчик. – А я, Освальд, пока вы едите, вас ненадолго покину. Ваши вести настолько меня потрясли, что мне нужно хотя бы чуть-чуть побыть одному.

Выйдя из дома, он направился в чащу леса и там наконец дал волю переполнявшим его эмоциям.

– Убит! – выкрикивал он в пустоту. – Другим словом это не назовешь. И никто не отважился на его защиту. Никто не смог помешать злодеянию. О, духи моих славных предков! Неужели вы не оставили после себя благородных сердец и отважных душ? Или достойные все как один полегли в бою и Англию населяет теперь одно воронье? Но я верю: время придет. И хоть сегодня меня лишили надежды участвовать в битве под знаменем короля, никто не отнимет у меня права бороться с пролившими его кровь.

Больше часу пришлось бродить ему по лесу, пока у него перестало стучать в висках и он, возвратившись домой, смог продолжить беседу с Освальдом. Выслушав все, что было тому известно, Эдвард полюбопытствовал, возвратился ли наконец домой хранитель леса.

– Ну да, – подтвердил его собеседник. – Иначе б меня тут по-прежнему не было. Он приехал вчера и такой весь сумрачный. Говорит, через несколько дней снова в Лондон должен отбыть. Ну, я и выбрал момент отпроситься к твоему дедушке. Он мне дозволил, но ненадолго по той самой причине, что скоро отъедет. Ну а со слов мисс Пейшонс и из того, как отец ее теперь выглядит, сразу видать: он в большом потрясении. Сдается мне, многие даже из тех, кто не слишком доволен был королем, не желали такого исхода. А хранитель просил тебе передать, что должен выразить благодарность за спасение своего единственного ребенка.

– Тогда будем считать, что я ее принял из ваших уст, – сказал Эдвард. – Это совсем не хуже, чем если бы он мне ее лично выразил.

– Может, оно и так, – кинул на него лукавый взгляд Освальд. – Только у меня тут еще есть одно приказание, так сказать, с совершенно другой стороны. От юной хорошенькой мисс. Она говорит, что не будет счастлива до тех пор, пока не поблагодарит тебя за смелость и доброту, и у тебя, мол, нет никакого права ей в этом препятствовать. И хочу вам сказать, мистер Эдвард, она это все сказала так искренне! И взяла с меня обещание, что я уговорю вас приехать. Ну как ей откажешь? Такое ведь милое юное существо. Тем более что родитель ее будет в Лондоне. Стало быть, вам никакого риска, что снова пристанет к вам с предложением, коего вам нет желания принять.

– Ну, если отца не будет, готов с ней встретиться. Она отнеслась ко мне так по-доброму. Пожалуй, и впрямь заеду, – принял решение Эдвард. – А сейчас давайте поговорим о более важных вещах.

И он начал расспрашивать Освальда о ценах на разный товар и наиболее эффективных способах реализации оленины. Тот давал ему подробнейшие ответы, которые Эдвард тщательно записал.

Гость провел у них два дня и утром, заручившись обещанием Эдварда навестить его, как только сможет, стал собираться в дорогу.

– Если хранитель вернется раньше, чем мы его ожидаем, я тебе сообщу. Но сдается мне, он там засядет по меньшей мере на месяц.

Мальчик пообещал приехать через неделю, и Освальд, очень довольный, что не придется разочаровывать юную мисс, ушел. Проводив его, Эдвард сообщил брату:

– Завтра я собираюсь в Лимингтон.

– Здорово, – отозвался тот. – Но отчего бы нам не поехать вдвоем?

– Только не в этот раз, – возразил ему Эдвард. – Мне столько всего там придется выяснить, и одному это будет проще. Да и сестер оставлять здесь одних не дело. Не то чтобы я считал, будто им здесь опасно, но если с ними произойдет какая-нибудь беда, никогда себе не прощу. А в остальном ты прав. Нам обязательно нужно потом съездить вместе. Ты должен быть в курсе не меньше, чем я, что, где и почем в этом городе покупают и продают. Мало ли как в дальнейшем жизнь обернется. Договорюсь потом с Освальдом, чтобы пожил у нас несколько дней. Вот мы с тобой спокойно туда и наведаемся.

– Замечательный план, – согласился Хамфри.

Не успел он это произнести, на пороге снова возник Освальд Патридж.

– Мистер Эдвард, я уже чуть не ушел, когда до меня случайно ваши слова про Лимингтон долетели. Что вы туда собираетесь. А мне-то, в сущности, все равно, сегодня я возвращусь домой или завтра. Так, может, нам лучше вместе прямо сейчас туда и направиться? По первому разу со мной вам будет удобнее, чем одному во всем разбираться.

– Спасибо огромное, Освальд. Вы очень меня выручаете, – обрадовался Эдвард. – Хамфри, пожалуйста, запряги повозку, а я пока поговорю с Элис. – Младший брат убежал на конюшню, а он опять обратился к Освальду:

– Еще раз прошу: перестаньте ко мне обращаться «сэр» и называть мистером Эдвардом. Иначе привыкнете и скажете это случайно там, где совсем не надо. Раньше-то я для вас был просто Эдвардом, вот пускай буду и дальше.

– Ну, если вы так хотите, оно и правильно. А то ведь застрянет на языке, и оговорюсь, где не надо. И пойдут у людей всякие подозрения, – внял его доводам лесник.

Билли с повозкой уже дожидался возле крыльца. Элис продиктовала Эдварду список того, что ей было необходимо в хозяйстве, и он в компании Освальда поспешил в Лимингтон.

Глава XI

– Ты самостоятельно-то нашел бы дорогу в Лимингтон? – полюбопытствовал Освальд, когда они были уже в пути.

– Полагаю, что да, – откликнулся Эдвард. – Но только сперва бы, конечно, будь я один, заехал в Арнвуд. Но, конечно, теперь мы скорее доберемся.

– Вот не подумал бы, что тебе хочется видеть Арнвуд в разрухе, – удивился лесник.

– Не было еще дня, когда я не вспоминал о нем, – признался мальчик. – И я хотел бы увидеть его, пусть даже сожженным. И еще я желал бы знать, кто завладел моей собственностью. Говорят, ведь она конфискована.

– А я вроде слышал, что это еще не произошло, – сказал Освальд. – Ну, доберемся до Лимингтона и там поточнее узнаем. Я уж год как в нем не был. Полагаю, тебя-то вообще там никто не признает.

– Мне тоже так кажется. А в общем-то наплевать, – отмахнулся Эдвард. – Меня там и раньше никто особо не знал.

– Ну, я-то тебя настоящим людям представлю. Из тех, что держат языки за зубами, и досужими домыслами не занимаются, и лишних вопросов не задают, – заверил лесник. – О-о, видишь, шпиль показался, – указал он вперед. – Значит, нам всего четверть мили осталось ехать.

В Лимингтоне Освальд показал Эдварду, как проехать к маленькой гостинице, где издавна останавливались работники Нового леса, потому что хозяин ее помогал им сбывать привезенную дичь.

Въехав во двор, наши путники препоручили конька и повозку заботам выскочившего им навстречу слуги, а сами прошли в харчевню, где и нашелся хозяин, обедавший вместе с несколькими постояльцами.

– Здравствуйте, мастер Эндрю, как поживаете? – поприветствовал его Освальд.

Корпулентный хозяин при виде его вздрогнул и, оттопырив и без того внушительного объема живот, выкрикнул:

– Лопни мои глаза, если это не Освальд Патридж! Где же ты пропадал столько времени?

– В лесу, мастер Эндрю. Там нынче много всего меняется, – многозначительно проговорил тот.

– Слышал, ты сделался лесником от Парламента, – с кривой усмешкой продолжил хозяин. – А это с тобой-то кто? – перевел он взгляд на Эдварда.

– Внук приятеля давнишнего вашего Якоба Армитиджа, – пояснил лесник. – А сам он умер, бедняга.

– Якоб умер! – всплеснул руками хозяин гостиницы. – Вот это беда. Какой человек-то был. Настоящей мужской закваски. Кремень. Ну да у всех нас один конец. Каждого это ждет – и лесника, и лендлорда, и короля.

– Вот я и привез для знакомства с вами Эдварда Армитиджа. Теперь по поводу дичи к нему обращайтесь.

– О, дичь теперь редкость, давненько у меня ее не было, – явно заинтересовался предложением мастер Эндрю. – Последний раз мне Якоб и привозил. Стало быть, Эдвард, как понимаю, ты не из этих парламентских лесников?

– Бить дичь для Круглоголовых я не охотник, – внес полную ясность мальчик.

– Вот это по-нашему, юноша. Верно все говоришь, – одобрительно произнес хозяин гостиницы. – Ну да честь у тебя фамильная. Все Армитиджи таковы. Настоящие люди чести. В скольких уж поколениях верность Беверли стойко несут. Вот только из Беверли никого уже не осталось. И корни выкорчевали, и ствол срубили. Жуткая это история. Ну да не будем здесь продолжать, – сказал он, несмотря на то что его сотрапезники давно уже удалились. – Как говорится, у стен ведь тоже бывают уши.

И он увел их к себе в каморку, где между ним и Эдвардом вскоре был заключен договор. Эдвард на протяжении всего охотничьего сезона поставляет ему оленину. Но возить ее в город теперь опасно, и он должен оповещать мастера Эндрю каждый раз, как у него появится очередная добыча. Едва это произойдет, к Эдварду будет отправлен доверенный человек, который под покровом ночи обменяет в условленном месте товар на деньги. Сделку скрепили рукопожатием, и Освальд повел мальчика по городским лавкам, чтобы приобрести необходимый товар. Легкую кладь они брали с собой и шли дальше, а все тяжелое, расплатившись, оставляли на месте, чтобы потом, по пути домой, погрузить на повозку. Среди прочего Эдварду требовались свинец для отливки пуль и порох. Освальд повел его к оружейнику. Там, изучая ассортимент, мальчик увидел вдруг на стене, где было развешано самое разнообразное оружие, саблю, которая показалась ему знакомой.

– Что это? – задал Эдвард вопрос продавцу, отмерявшему для него заказанное количество пороха.

Тот, оторвавшись от своего занятия, глянул на стену с оружием.

– Да это, собственно, не совсем мое. И продать вроде бы не могу, и хозяину возвратить нет возможности. Мне принес ее отполировать и почистить один из людей полковника Беверли, а после ее не забрал. Полковник с войны не вернулся. Дети его вместе с домом сгорели. Кому возвращать-то теперь? А сабля, видать, полковнику принадлежала. Там на эфесе выгравированы его инициалы. Долго я с ней возился. Привел в идеальное состояние. Счет за работу им выписал. Ну да что говорить, – махнул он рукой. – Пропали мои усилия. Вот голову и ломаю: то ли продать ее, то ли пускай еще повисит.

Он умолк. Юный Беверли тоже какое-то время не мог говорить, справляясь с нахлынувшими на него чувствами. Наконец он взял себя в руки и произнес:

– Давайте начистоту. Я и моя семья издавна связаны с Беверли, и мне было бы очень горько отдать реликвию их семьи в совершенно чужие руки. Поэтому предлагаю прямо сейчас оплатить вам просроченный счет, а вы после этого отдадите мне саблю. Со своей стороны обещаю, что тотчас ее возвращу, если появится кто-то из Беверли и предъявит свои права.

– Золотые слова! – воскликнул Освальд. – И как сказал-то. Словно по писаному.

– Мне они тоже как-то, вы знаете, по душе. – Оружейник еще до конца не верил своему счастью. – Только вы мне уж оставьте, пожалуйста, свое имя и где вас найти, – хотелось ему на всякий случай подстраховаться.

Юный Беверли охотно откликнулся на его пожелание, а Освальд Патридж, на правах старшего друга, удостоверил подлинность его слов. После этого счет был оплачен и подписан, а счастливый обладатель сабли поторопился на улицу.

– Теперь уж я не расстанусь с ней, пока жив! – крепко прижал он к груди драгоценную находку.

– И я уверен, не посрамишь ее, – с пафосом произнес Освальд Патридж. – Только не говори так громко. Город кишит парламентскими и их шпионами. Тебе еще что-нибудь в магазинах требуется?

– Да-а… – замялся Эдвард. – Вроде бы ничего. Может, правда, мне Элис что-то еще говорила, но я, признаться, как саблю увидел, обо всем остальном позабыл. Думаю, мы вполне можем уже грузить на Билли покупки.

В гостинице Эдвард направился к мастеру Эндрю, чтобы обсудить с ним еще кое-какие детали поставок, а Освальд, пристроив саблю на дно повозки, начал запрягать Билли. Рядом остановился совершенно ему незнакомый мужчина. Какое-то время он молча глядел в повозку, затем воскликнул:

– Ба! Да это же сабля прежнего моего господина, полковника Беверли! Я мигом ее признал. Самолично отнес ее по его приказу к Филипсу, оружейнику.

– Да неужели? – насторожился лесник. – Как же, позволь узнать, твое имя?

– Бенджамин Уайт, – с важным видом представился незнакомец. – Служил в Арнвуде конюхом, покуда там не сгорело. А теперь вот уж здесь.

– И чем же теперь занимаешься? – полюбопытствовал Освальд.

– В пабе работаю на Фиш-стрит. За стойкой, – кисло проговорил Бенджамин.

– Ну, коли ты бывший конюх, постой-ка и подержи коня, а я в гостиницу за поклажей сбегаю, – протянул ему повод Освальд.

– Постоять-то я постою, – дурашливо ухмыльнулся тот. – Только ты вот сперва мне скажи, отколь у тебя эта сабля?

– Вернусь, тогда и узнаешь, – поторопился уйти в гостиницу лесник.

Там он направился прямиком к Эдварду и рассказал о встрече с бывшим слугой, добавив, что не советует ему выходить, пока этот Бенджамин не уберется восвояси.

– Совершенно правильно, Освальд, – кивнул ему юный Беверли. – Только прежде чем от него избавитесь, узнайте, пожалуйста, может, он знает, где похоронена моя тетя и куда разошлись остальные слуги? Вдруг они тоже в Лимингтоне?

– Я постараюсь, – пообещал лесник, и Эдвард вернулся в каморку хозяина.

Освальд, подхватив часть покупок, пошел во двор, где рассказал Бенджамину, что саблю у оружейника выкупил внук покойного старика Армитиджа.

Бывший конюх выпучил на него глаза.

– А я и не знал, что у него внуки есть, и про то, что он помер, впервые слышу.

– Ты мне лучше скажи, куда делись все эти служанки из Арнвуда? – перешел к тому, что хотел сам выяснить, Освальд.

– Это уж кто из них как. Агата вышла за одного солдата и с ним уехала в Лондон.

Бенджамин было умолк и снова весьма-таки тупо воззрился на саблю, но Освальд немедленно подстегнул его новым вопросом:

– А остальные?

– Кухарка к своим друзьям убыла куда-то за десять миль от Лимингтона, и больше о ней с той поры ни слуху ни духу. Ну и была там Марта еще такая, – на глуповатой физиономии Бенджамина отразились смущение, злость и обида. – Эта вообще вертихвостка. Как в городе оказалась, тоже вояку себе нашла, вышла замуж и укатила вместе с Агатой в Лондон. Знай я заранее, сколь она записная кокетка, нипочем бы тогда не вывез ее с собой. Пусть лучше в доме с детьми бы горела.

– А пожилую леди, выходит, убили? – торопливо осведомился лесник, опасаясь, что Бенджамин долго еще способен распространяться о своей личной драме.

– Да скорее сама убилась, – хмыкнул бывший слуга.

– Где она хоть похоронена?

– Возле церкви Сент-Джеймс, непосредственно во дворе. Денег при ней ни пенса не оказалось. Потому ее погребли на деньги общины и мэра.

– А ты, значит, теперь стал барменом. Хороший хоть паб? – поинтересовался Освальд.

– Гнилое местечко, – поморщился бывший конюх. – Слиняю оттуда при первой оказии.

– А мне так подумалось, что тебе там не слишком работой-то докучают, – усмехнулся лесник. – Вон сколько времени среди дня без дела стоишь.

– Это я просто сейчас веселый такой, а как появлюсь, так вмажут. Да хозяину этому по-любому не угодишь. Хоть торчи день-деньской за стойкой – все одно недоволен. Но сейчас-то мне вроде уже и пора. Так что бывай, лесник. А увидишь внука Якоба, передай: Бенджамин шлет привет и в память о дедушке с ним не прочь повидаться, а если выйдет, и хорошо угостить.

– Вот завтра увижу и передам. Бывай и ты, Бенджамин, – был теперь очень рад поскорее от него отделаться Освальд и даже залез в повозку, делая вид, словно тоже собрался ехать.

Бывший слуга запрыгнул в седло на ту самую лошадь, которую позаимствовал в Арнвуде, и, явно стремясь наверстать проведенное за беседой время, вихрем скрылся за поворотом, а Освальд спрыгнул на землю и позвал Эдварда. Забрав по пути из лавок все, что их там дожидалось, они поспешили к Новому лесу. В пути лесник рассказал обо всем, что ему удалось узнать, и мальчик дал себе обещание при первом же подходящем случае наведаться к месту последнего упокоения пожилой леди. Возвратились они домой под самую ночь и сразу же легли спать, потому что, во-первых, изрядно устали, а во-вторых, Освальд решил подняться загодя до зари, чтобы пораньше поспеть к себе.

Пробудившись еще в совершеннейшей тьме, он был намерен тихонько уйти, никого не тревожа, но Хамфри, единственный из домочадцев, проснулся одновременно с ним, накормил его завтраком, а после пошел чуть-чуть проводить. Когда они распрощались, он было уже повернул обратно, когда ему вспомнилось, что он уже несколько дней не наведывался к своей ловушке для скота, и так как она находилась близко от того места, где он расстался с Освальдом, решил прямо сейчас и проверить ее.

Полянка открылась ему в предрассветных сумерках, но даже сквозь них он заметил, что настил из веток над ямой разрушен. Вывод следовал только один: в ловушку кто-то попался. Тьма мало-помалу рассеивалась, но Хамфри нужно было дождаться настоящего света, чтобы увидеть хоть что-нибудь на дне ямы, – оттуда пока лишь он слышал хриплые вздохи вперемежку с глухими стонами. Это не очень-то походило на корову или быка, и мальчик встревожился. Когда же чуть погодя он смог наконец разглядеть на дне человеческую фигуру, его объял настоящий ужас.

– Есть там кто живой? – в отчаянии прокричал он вниз.

Ответом ему был тяжкий стон. Тот, кто свалился в его ловушку, мог за такое время погибнуть от жажды и голода. К счастью, он вроде бы еще жив, но надолго ли его еще хватит? Все это пронеслось в голове у мальчика за одно лишь мгновение, и он кинулся в заросли, где у него была спрятана лестница. Осторожно спустившись по ней на дно ямы, Хамфри увидел не по сезону легко одетого мальчика, неподвижно лежавшего лицом вниз. Хамфри, перевернув его, попытался нащупывать пульс. Вздох облегчения вырвался у него. Пульс еще бился. Мальчик издал тяжкий стон и открыл глаза. Хамфри задумался, в силах ли будет поднять его на своих плечах вверх по лестнице. Мальчик, однако, был так истощен, что он вполне с этим справился и, оставив его на краю ловушки, побежал к находившемуся неподалеку ручью, откуда принес в шляпе воду. Мальчик принялся жадно пить, после чего ему явно сделалось лучше. Хамфри сбегал еще за водой, которой обмыл ему лицо и виски. Мальчик обрел дар речи и попытался произнести что-то шепотом, однако язык его Хамфри был непонятен, и он перешел на жесты, коими дал понять бедолаге, что сейчас уйдет, но очень скоро вернется. Тот, похоже, вполне его понял, а Хамфри бросился со всех ног домой, где, немедленно вызвав во двор Эдварда, поведал ему о происшествии, одновременно успев запрячь Билли в повозку. Старший брат его выслушал и, исчезнув на миг за дверью дома, появился оттуда с кувшином молока и лепешками, после чего они тут же поехали в лес.

Мальчик лежал ровно там же, где Хамфри его оставил. Они помогли ему сесть и, размачивая лепешки в молоке, покормили. Чуть погодя он настолько пришел в себя, что уже оказался в силах сидеть без их помощи. Они оттащили его в повозку и пустились в обратный путь.

– Как ты думаешь, Эдвард, кто он и откуда? – приглядывался к незнакомцу Хамфри.

– Полагаю, какой-нибудь нищий попрошайка, который куда-то шел через лес, – откликнулся старший брат.

– А по-моему, это один из зингаро, ну их еще называют цыганами, – высказал свою версию Хамфри. – Посмотри, до чего у него кожа смуглая. И глаза совсем черные. А зубы, наоборот, очень белые. Я видел однажды точно таких же недалеко от Арнвуда, когда мы с Якобом вместе гуляли. Он мне тогда объяснил, что никто не знает, откуда они пришли и почему расселились по всему графству. И еще, по его словам, они в основном воруют, предсказывают судьбу и показывают фокусы.

– Может, и так, – кивнул Эдвард. – По-моему, он не говорит по-английски.

– Ох, Эдвард, я так благодарен Небу, что меня дернуло вдруг сегодня сходить к ловушке! – воскликнул Хамфри. – Представь, вот был бы ужас, если бы я обнаружил его уже мертвым. После этого мне бы уже никогда не глядеть на коров с удовольствием, потому что они навсегда для меня связались бы с его гибелью.

– Да, Хамфри, Бог тебя уберег сегодня от самого страшного, – согласился с ним старший брат. – Но что нам теперь с ним-то делать? – перевел он взгляд на цыганенка.

– Ну, если он, например, решит с нами остаться, то я совершенно не против. Он мне станет большой подмогой в коровнике, – заявил Хамфри.

– До чего же ты, брат, последователен, – хохот одолел Эдварда. – По-твоему, раз он попался в твою ловушку, то должен отправиться ровно туда же, куда все пойманные тобой коровы!

– Знаешь, давай не опережать события, – в свою очередь засмеялся Хамфри. – Вот приведем его окончательно в норму, а там будет видно. Возможно, ему совсем не захочется оставаться с нами.

Дома они перенесли его из повозки в комнату Якоба и, так как стоять он еще не мог, уложили в постель. На обеих девочек новый охотничий трофей брата произвел весьма сильное впечатление, узнав же, как он достался ему, они моментально прониклись сочувствием к незнакомцу и первым же делом сварили ему жидкую кашу. Потом Элис придерживала его в сидячем положении, а Эдит кормила с ложечки. Съев все до последней капли, он тут же откинулся на подушки и крепко уснул, проведя в таком состоянии всю оставшуюся часть дня и последовавшую за ним ночь. Зато наутро почувствовал себя настолько лучше, что уже смог добраться самостоятельно до общей комнаты.

– Ну и как же тебя зовут? – спросил Хамфри.

– Пабло, – последовал четкий ответ.

– А ты говоришь по-английски? – задал новый вопрос Хамфри.

– Немного есть, – отозвался с каким-то странным акцентом его «охотничий трофей».

– Как же тебя угораздило провалиться в яму? – не очень-то понимал Хамфри.

– Не видеть дырка, – развел руками он.

– Ты цыган?

– Гитано, гитано, это есть слово одно и то же с цыгано, – радостно покивал Пабло.

Хамфри задал ему еще много вопросов, из ответов на которые выяснилось, что Пабло вместе со своим табором мигрировал в сторону побережья. Дорога их шла через Новый лес, где они и разбили свои палатки. Пабло отправился ставить ловушки на кроликов и в темноте угодил в коровью ловушку Хамфри. Три дня и три ночи он пытался оттуда выбраться, а потом потерял сознание. Отца своего Пабло никогда не знал, мать же была из этого самого табора, который, по его разумению, уже успел сняться с места и следует дальше. Какой они для себя наметили окончательный пункт назначения, он не имел никакого понятия, берег же моря слишком велик, чтобы было реально их там отыскать. Впрочем, ему и не очень хотелось вновь с ними встретиться, ибо с ним обращались там дурно. Предложение братьев остаться у них и работать на ферму он встретил весьма благосклонно, добавив, что, если они отнесутся к нему по-доброму и не заставят трудиться до полной потери сил и здоровья, он согласен для них готовить, ловить птиц и кроликов и делать еще много всего полезного.

– Только предупреждаю: вруны или воры в доме нам не нужны, – строго глянул на него Эдвард. – Ты согласен жить с нами честно?

Пабло задумался, а потом энергично кивнул.

– Тогда мы берем тебя на испытательный срок, – продолжил Эдвард. – Выдержишь, станем друзьями, и тебе будет жить у нас хорошо и уютно. А если будешь вести себя плохо, придется нам тебя выгнать. Ты все понял?

– Буду хорош, как могу, – с очень серьезным видом пообещал Пабло, на чем беседа и завершилась.

На вид он тянул приблизительно лет на пятнадцать. Невысокого роста, смуглый, с очень правильными чертами лица, огромными черными глазами и белозубой улыбкой, он подкупал своей непосредственностью, и больше всех остальных обитателей домика Якоба был к нему расположен Хамфри, едва случайно его не отправивший на тот свет.

– Я действительно думаю, что этот Пабло нам станет очень полезен, – убеждал он старшего брата. – Надеюсь, он нам не врет и действительно станет вести себя честно. Ну да на деле все быстро выяснится. Поглядим, на что он способен. Только сперва нам, конечно, надо здоровье его привести в порядок.

– Естественно, мы должны постараться для него сделать как можно больше, – был совершенно согласен с ним Эдвард. – Он ведь по нашей милости потерял своих соплеменников. Хороши бы мы были, если бы выгнали человека, которому даже податься некуда. Вот только, в отличие от тебя, я совсем не уверен, что он действительно сможет себя хорошо вести и тем более быть нам полезен в работе. Все, что я слышал об этих цыганских таборах, как-то не очень располагает. Если его приучили с детства таскать все, что плохо лежит, боюсь, его уже не заставишь жить по-другому. Хотя мы, конечно, с тобой постараемся и пока будем верить в лучшее.

– Может быть, ты и прав, но мне кажется, в нем что-то есть настоящее, – возразил ему Хамфри. – Да и в таборе ему вроде не очень нравилось. А потом, если он хорошо научился у них неправильно жить, значит, может теперь у нас хорошо научиться жить правильно.

– И все же на первых порах не слишком ему доверяй. Сперва приглядись как следует, – посоветовал Эдвард.

– Ну, это естественно, – согласился Хамфри. – Ты когда лесника навестить-то собрался? – сменил он тему.

– Никогда бы не стал наносить визиты Круглоголовым, но эта девушка… Понимаешь, она совершенно другая. Такая приятная и к тому же очень симпатичная. А ведь я именно ей, а совсем не ее отцу обещал. Так что через денек-другой, пожалуй, отправлюсь, – смущенно проговорил брат.

– Почему ты сейчас так настроился против ее отца? – не видел особой причины Хамфри.

– Потому что он из парламентских, а они короля убили! Иначе чем подлым убийством это не назовешь. Не могу я такое из головы выкинуть! – вспылил Эдвард. – Тем более что два дня назад мне был дан знак Небес, который зовет меня к самым решительным действиям.

– Какой еще знак? – не понимал младший брат.

– Мне столь неожиданно и чудесно досталась сабля нашего дорогого отца, что поневоле сочтешь это знаком Небес, – продолжил с волнением старший. – Этот великий воин твердой рукой направлял ее на защиту всего, что нам близко и дорого. Теперь она вложена в мои руки, и, значит, настанет день, когда я, его сын, продолжу его борьбу и с Божьей помощью доведу ее до конца. Пойдем, я тебе покажу.

Отведя Хамфри в их комнату, он бережно извлек из-под матраса свою драгоценную находку и приложился губами к ножнам.

– Это орудие мести. За смерть отца и убийство нашего короля. И я обнажу ее в честном бою.

– Полагаю, что так все и будет, – смотрел в глаза побледневшему брату Хамфри. – А теперь расскажи, каким образом ты ее получил.

Эдвард поведал ему о поездке в Лимингтон и визите к оружейнику, попутно не упустив истории с неожиданным появлением Бенджамина, а также договоренности о поставке дичи в гостиницу.

Сезон охоты на оленей, однако, пока что не наступил, мясо же в доме заканчивалось, и после обеда братья, взяв ружья и верного Смокера, отправились в лес на поиски одичавшего стада.

– Хамфри, ты хоть вообще представляешь себе, где они сейчас могут пастись? – терялся в догадках, в какую сторону лучше направиться, Эдвард.

– Во всяком случае, мне известно, где они были позавчера и вчера, – отвечал ему брат. – И полагаю, для них с той поры мало что изменилось. Травы-то еще достаточно мало, и выросла она пока лишь на южных склонах. Вот туда мы с тобой и направимся. Это достаточно близко, не больше четырех миль отсюда.

– А охотиться нам на них придется, как на оленей, – уже на ходу разрабатывал тактику Эдвард. – Сомнительно, что они нас подпустят в открытую на расстояние выстрела.

– Подпустить-то, положим, подпустят, но тут же и атакуют, – хорошо изучил их повадки Хамфри. – А если мы к ним, как к оленям, тихо начнем подкрадываться, то в лучшем случае уложим только одно животное, потому что звук выстрела остальных спугнет. В первом случае больше риска, а во втором никакого, зато куча мороки. Так что сам выбирай.

– Тогда мое предложение – взять быка за рога, – усмехнулся Эдвард. – На открытом пространстве, конечно, мы рисковать не станем. Но если, на нашу удачу, там есть деревья, залезем на них, и даже самый свирепый бык нам будет не страшен.

– В общем-то, очень смешно, если мы с двумя превосходными ружьями и обученным Смокером спасуем перед какой-то говядиной, – сказал Хамфри. – Но, прежде чем мы с тобой перейдем к решительным действиям, надо как следует изучить обстановку. Говядина все-таки здорово здесь одичала.

– И быки, я заметил, этой весной даже злее обычного, – подхватил старший брат.

– Да они, по-моему, здесь всегда достаточно злые. И, кстати, мы уже близко от них, – предупредил Хамфри. – Вот оно, наше стадо.

– И впрямь, – вгляделся в просвет между деревьями Эдвард. – Естественно, до оленей им далеко, но и с ними нельзя расслабляться. Подходим по-тихому, перебегая от дерева к дереву. Смокер, к ноге. Идешь рядом, – скомандовал он псу, который выказал было поползновение атаковать говядину.

Братья зарядили ружья и, скользя от дерева к дереву, двинулись в направлении цели. Когда их уже отделяло от пастбища не более двухсот ярдов, они, укрывшись за стволом толстенного дуба, начали изучать обстановку. Стадо насчитывало не меньше семидесяти голов разного пола и возраста. Трава даже здесь в эту пору росла негусто, и животные в поисках корма разбрелись по полю во всех направлениях. Коровы и молодняк паслись ближе к центру, матерые же быки заняли позиции по периметру, словно взяв на себя роль стражи на случай атаки.

– К коровам не подобраться, – указал на быков Эдвард. – Они нам наверняка начнут возражать. Значит, или берем одного из них, или уходим ни с чем. Ну да говядина есть говядина. Страждущий, как говорится, не выбирает. Идем на быка. Давай подкрадемся еще поближе, а там уж наметим план действий. Смокер, к ноге, – снова велел он псу.

Они осторожно пошли вперед. Бык явно пока их не чуял. Вот они уже и на расстоянии выстрела.

– Пожалуй, нам лучше теперь разделиться, – предложил Хамфри. – Ты, Эдвард, целься с этой позиции, а я проползу по кустам к другому дереву.

– Разумно, – одобрил брат. – Иди тогда вон к тому, – указал он на дерево, у которого ветви росли очень низко к земле. – Вдруг у тебя оттуда получится выстрелить в белого быка? Видишь, он как раз движется в нашу сторону. Смокер, лежать, – пресек он попытку пса последовать за Хамфри. – Ему нельзя с тобой, – пояснил он брату. – Это опасно.

Хамфри рассчитывал проползти к дереву сквозь густой кустарник. Поначалу все так и шло, но вдруг кусты кончились, и он оказался на совершенно открытой прогалине. Ни высокой травы, ни дерева. Чуть замешкавшись, он решил пересечь открытый клочок земли бегом. Эдвард, внимательно наблюдавший и за животными, и за ним, заметил то, что осталось вне поля его зрения. Огромный бык белой масти, взрыв землю копытом, кинулся со свирепым ревом к прогалине, явно намереваясь атаковать ничего не подозревавшего мальчика.

Надо было как можно скорее предупредить его об опасности. Эдвард прикидывал варианты. Криком он бы спугнул все стадо. Белый бык находился вне досягаемости его ружья. Зато можно достать другого, которого он собирался брать только после того, как Хамфри достигнет своей позиции. Брату это известно, и преждевременный выстрел наверняка заставит его насторожиться. Таким образом ближний бык достанется им в добычу, а тот, что преследует Хамфри, вероятно, от испуга кинется прочь.

Прикинув все это за считаные секунды, Эдвард выстрелил. Но то ли тревога за брата ему помешала прицелиться, то ли удача на этот раз оказалась не на его стороне, выстрел вышел неточный. Бык не упал, а понесся прочь, в то время как белый его коллега продолжал на огромной скорости приближаться к Хамфри. Тот, впрочем, уже был у цели. Прячась за стволом дерева, он изготовил ружье, выстрелил и в свою очередь промахнулся. Бык уже настигал его. Хамфри, бросив на землю ружье, взвился по стволу дуба вверх. Бык, потеряв врага, трубно взревел и принялся нарезать стремительные круги вдоль дерева.

Эдвард с улыбкой следил за происходящим. Брат теперь был в безопасности, прав-да, с одним существенным «но»: он превратился в пленника. Бык, не переставая кружить, жадно глядел на вершину дерева и явно не собирался сдавать позиции. Эдвард, немного подумав, вновь зарядил ружье и крикнул:

– Смокер, ату его!

Пес, которого до сих пор сдерживала только воля хозяина, радостно и азартно бросился в бой. По замыслу Эдварда, бык должен был отвлечься на Смокера, после чего оставалось лишь кликнуть его и ждать, когда он приведет добычу на расстояние выстрела. Вероятно, все так бы и вышло, если бы в это время еще два быка, отделившись от стада, не устремились в их сторону. Эдварду стало ясно: единственный шанс спастись – самому лезть на дерево, что он и проделал в спешном порядке, взяв, правда, не в пример Хамфри с собою ружье и сумку с боеприпасами. Угнездившись надежно в развилке ствола, он начал обозревать диспозицию. Хамфри, лишенный ружья, поневоле застрял на дереве. Смокер отвлек на себя быка и, поняв, что нужно хозяину, начал пятиться в его сторону. Два других быка были уже совсем рядом, и глотки их исторгали рев в унисон с быком белой масти. Несшийся впереди поравнялся с деревом Эдварда и, взрывая комья земли, бесновался, не видя врага. Эдвард выстрелил. Бык рухнул замертво. Мальчик перезаряжал ружье, когда раздался визг. Поднятый на рога Смокер подлетел в воздух и грохнулся оземь. В тот же момент Хамфри быстро спустился с дерева и, подхватив ружье, вновь вскарабкался вверх.

Смокер, похоже, так пострадал от падения, что не в силах был встать с земли. Белый бык изготовился снова атаковать его, но немедленно сам претерпел атаку другого быка, с которым, по-видимому, был в давних контрах. У них завязалась схватка. Оба охотника продолжали сидеть каждый на своем дереве. А бедный Смокер лежал на земле, тяжело дыша. Быки, сцепившись рогами, теснили друг друга. Два выстрела грянули одновременно, положив конец их поединку. Убедившись, что они больше не встанут, а другие быки не придут им на помощь, братья спустились на землю и по-джентльменски пожали друг другу руки.

Глава XII

– Можно сказать, прошли по лезвию бритвы, – держа брата за руку, произнес Эдвард.

– Да уж, – еще тряслись поджилки у Хамфри. – Я, честно сказать, под конец уповал лишь на Бога. Как там бедняга Смокер?

Эдвард уже склонился над псом, который, по-прежнему шумно дыша и вывалив длинный язык, лежал на земле.

– Сильно ему досталось? – тревожился Хамфри.

– Да вроде могло обойтись и хуже, – обследовал тело собаки Эдвард. Ран у Смокера не было, но стоило мальчику нажать ему на бок, он коротко взвыл.

– Именно в это место пришелся удар рогов, – констатировал Хамфри.

Эдвард, стараясь больше не причинять Смокеру боль, бережно ощупывал поврежденный участок.

– Кажется, у него сломаны два ребра. И еще он явно контужен. Хамфри, попробуй найти хоть немного воды. Это ему сейчас нужнее всего.

К счастью, недалеко от их места охоты обнаружилось озерцо. Зачерпнув воду шляпой, Хамфри поднес ее к носу Смокера. Тот немедленно начал лакать – сперва словно бы нерешительно, а потом со все большим азартом и даже виляя хвостом.

– Ну, кажется, оживает, – с облегчением выдохнул Эдвард. – Дадим ему время получше прийти в себя, а сами пока посмотрим на нашу добычу. Хамфри, у нас же теперь уйма мяса. Думаю, меньше чем за три ездки нам его в Лимингтон не свезти.

– И следует с этим поторопиться, – глядя на двух огромных быков, заметил практичный Хамфри. – Погода-то теплая. Долго нам столько добычи свежей не сохранить. Я полагаю, сейчас нам нет смысла вдвоем идти за повозкой?

– Естественно, – кивнул старший брат. – Беги ты, а я пока займусь тушами. Только нож свой оставь. Одного моего на такое количество мяса не хватит. Затупится.

За то время, которое потребовалось младшему брату, чтобы дойти до дома и возвратиться назад на повозке, Эдвард как раз успел разделать добычу, а Смокер – окончательно прийти в себя. Боль в боку, по-видимому, еще у него не прошла, но он уже твердо стоял на ногах и выказывал совершеннейшую готовность пуститься в дорогу. Ездить туда-назад братьям пришлось несколько раз, и к наступлению ужина они уже чувствовали себя до предела измотанными. Пабло, уже окончательно восстановивший здоровье и силы, наоборот, излучал бодрость и жизнерадостность и с завидным азартом уписывал огромную порцию снеди, которую положила ему на тарелку Элис.

– Вкусно? – подложил ему еще кусок мяса Эдвард.

– Очень. В яме был хуже ужинать, – хохотнул цыганенок и принялся за добавку.

Ранним утром братья, доверху нагрузив мясом повозку, отправились в Лимингтон. Пабло пообещал в их отсутствие приглядеть за девочками и в случае малейшей опасности запереться на все замки. Поездка предполагалась не слишком долгая, поэтому Эдвард счел безопасным взять с собой Хамфри, чтобы он тоже на всякий случай узнал, где находятся магазины, которые им нужны, а заодно познакомился с мастером Эндрю, радостно и без проволочек купившим у них весь товар. На следующий день с оставшимся мясом наведался в Лимингтон уже один Хамфри, и он же еще день спустя отвез туда обе шкуры, реализовав их с немалой для себя выгодой.

Возвратившись домой, он подсчитал вырученную за три дня торговли сумму и остался очень доволен.

– Неплохо мы, Эдвард, с тобой поработали.

– Не без риска, конечно, но зато с пользой, – откликнулся тот. – Теперь, полагаю, настала пора мне исполнить то, что я обещал Освальду. Навещу-ка я юную леди. Раз уж визита не избежать, надо скорее от него отделаться.

– То есть? – не особенно понял, к чему он клонит, Хамфри.

– Видишь ли, я намерен в ближайшее время добыть оленину, но не могу идти на охоту, прежде чем повидаюсь с мисс Пейшонс. Вот нанесу ей визит, а потом уж сочту себя вправе нарушить волю ее отца и его подчиненных.

– Мне все-таки не совсем ясна связь, – пожал плечами Хамфри. – Хоть завтра иди на охоту, если уж так захотел.

– Да как бы тебе объяснить, – немного замялся брат. – Ну, понимаешь, вот я к ней приду, а она вдруг начнет меня спрашивать, не охотился ли я опять на оленей? Признаваться мне в этом нельзя, но и врать ей тоже совсем не хочется. Так что уж отложу это дело, пока от нее не вернусь.

– Когда же пойдешь? – полюбопытствовал Хамфри.

– Завтра утром. И, хотя Освальд мне не советовал к ним с ружьем приходить, все-таки я возьму его. Как-то не очень спокойно по лесу безоружным ходить, зная, что там это дикое стадо бродит. Да и вообще я с ружьем себя чувствую лучше.

– Ну а я, пока тебя здесь не будет, займусь делами, – уже составил себе план Хамфри. – Их у меня полно накопилось. В первую очередь нужно заняться картошкой. Кстати, возьму с собой мастера Пабло. Посмотрим, на что он в работе способен. По-моему, он уже достаточно хорошо для этого себя чувствует, да и наотдыхался вдоволь. Пусть поработает завтра на огороде. Кстати, все груши и яблони уже в завязях. В этом году соберем большой урожай. Я, знаешь, задумал: если из Пабло выйдет дельный помощник, превратить весь сад в огород. И еще прирежу кусок земли. Попытаюсь засеять его кукурузой. Если она у нас примется, это здорово. Больше всего мы тратимся на муку. А будет свое зерно, мне останется только на мельницу его отвезти.

– Как же ты землю под кукурузу распашешь? – спросил его Эдвард. – Насколько я знаю, для этого нужен плуг.

– Вполне можно справиться и руками, – его замечание не смутило Хамфри. – Труда, естественно, много потребуется, зато, если сделать все правильно, урожай будет лучше, чем после плуга. И навоза для удобрения у нас полно.

– Только, если ты вздумал землю прирезать, делай это скорее, – посоветовал старший брат. – Иначе люди с другой половины леса могут этот кусок оспорить.

– Ты ведь сам всегда говоришь: Новый лес – собственность не Парламента, а короля. Мы с тобой – королевские люди, значит, в его отсутствие вольны поступать, как нам кажется правильным, – усмехнулся Хамфри. – Но вообще ты совершенно прав. Мешкать с этим не стоит.

– Сколько же ты намерен прирезать? – поинтересовался Эдвард.

– Ну, акра два-три, – таким тоном ответил Хамфри, будто речь шла о сущей безделице.

– Да мы даже за два года такую уйму земли с тобой не вскопаем! – воскликнул Эдвард.

– Будто я сам не знаю, – оставался невозмутимым брат. – Поэтому я пока ее просто удобрю, не вскапывая, и трава на ней очень быстро вырастет выше и гуще, чем за забором, словно земля всегда была нашей и мы давно ее окультурили.

– В тебе хитрости точно на нас двоих хватит, – восхитился Эдвард. – Замечательная идея. Только еще раз советую: приглядывай хорошенько пока за мальчишкой. Боюсь, у тех, кто его до сих пор воспитывал, были о честности весьма смутные представления. Помни об этом сам и сестрам скажи. Пусть не вздумают проболтаться ему о деньгах в сундуке, прежде чем мы убедимся, что можем ему доверять.

– Да, по-моему, лучше вообще не рассказывать о подобных вещах. Деньги всегда искушение, – разумно заметил Хамфри.

– И, между прочим, не только для тех, кто родился в таборе, – подхватил старший брат. – Я еще завтра очень надеюсь выяснить у мистрис[6] Пейшонс последние новости. Отец ведь наверняка ей хоть вкратце пишет о том, что творится в Лондоне.

– А я надеюсь, что Пабло научится у меня работать как следует, – был уже весь в своих планах Хамфри. – Эх, сколько бы мы с ним тогда вместе сделали! Я вот давно мечтаю оборудовать яму для продольной пилы, а после купить и саму пилу. Мы же тогда сможем доски резать самостоятельно, а из них строй потом что угодно. Пожалуй, скоро куплю такую пилу в Лимингтоне. Нам это вполне по карману. И знаешь, что я построю в первую очередь? – все сильнее распалялся он. – Настоящий плотницкий верстак. И значительно увеличу набор инструментов. И еще… Ох, Эдвард, сейчас ты узнаешь, что я еще задумал.

– Погоди, Хамфри, – с улыбкой прервал его брат. – Знаю, что у тебя голова полна замечательных замыслов, но если ты все их сейчас мне начнешь излагать, нам с тобой ночи не хватит, а я хочу завтра выйти пораньше из дома.

– Да, Эдвард, пойдем ложиться, – Хамфри вздохнул, словно его спустили с небес на землю. – Совершенно я попусту разболтался. Вот если сделаю, тогда и увидишь.

Эдвард и Хамфри поднялись на рассвете. Элис тоже уже не спала и, стоило Хамфри тихонечко постучаться в дверь девочек, немедленно появилась из комнаты, а за нею и Эдит, которой хотелось помочь ей в готовке завтрака. И коль скоро они все равно уже собрались так рано за общим столом, то прочли вместе утреннюю молитву. За этим занятием их и застал пробудившийся Пабло.

– И что это делается-то здесь? – с любопытством уставился он на них огромными черными глазами.

– Ты разве не понял? – повернул к нему голову Хамфри.

– Не очень-то, – озадаченно отвечал их новый жилец. – Вроде бы как-то молитва, чтоб солнце светить.

– Нет, Пабло, мы молимся Богу, чтобы он нам помог быть хорошими, – начала ему терпеливо втолковывать Элис.

– А вы разве плохие? – изумили ее слова мальчика. – Я хороший.

– Нет, Пабло, мы не плохие, но каждый ведь чем-то грешен, – ответила Элис. – Вот мы и просим Господа, чтобы Он был к нам милостив и наставил на истинный путь.

Пабло ошеломленно молчал. Эдвард поднялся из-за стола, поцеловал сестер, попрощался с Хамфри и, перекинув через плечо ружье, кликнул своего щенка, носившего кличку Хваткий, который отправился с ним за компанию проведать родные места. И он, и щенок Хамфри, прозванный Чутким, выросли великолепными псами со склонностями и способностями, во многом противоречащими полученному воспитанию. Эдвард натаскивал своего исключительно для охоты, однако Хваткий великолепно управлялся на ферме, особенно полюбив наводить порядок среди свиней, которых крепко ухватывал за уши и препровождал в свинарник, за что и удостоился своего имени. Чуткий же, предназначенный именно для работы в обширном домашнем хозяйстве, лучше всего себя ощущал в лесу и обладал таким потрясающе острым слухом, что был самою природой создан выслеживать дичь, хотя, как говаривал Хамфри, лучше бы научился пасти свиней.

Брат уговаривал Эдварда взять Билли, но он отказался, зная, что конь нужен Хамфри на ферме. Кроме того, погода стояла хорошая, пройтись пешком по такой – одно удовольствие, а на обратном пути он хотел поохотиться на оленя, что было бы невозможно верхом.

По лесу Эдвард шествовал энергичным шагом, обученный его пес шел рядом. Замечательно теплый день, сочная зелень леса, пестрый ковер цветов под ногами, красавцы-дубы, простирающиеся вдаль, насколько хватало глаз, настроили мальчика на беззаботный и благодушный лад. Юное его сердце билось в такт быстрым шагам, разгоряченные щеки овевал ласковый ветерок, и ощущал он себя превосходно. Одолев в таком благодушии с полпути, он внезапно нахмурился, меж бровей у него пролегла глубокая складка. До него уже весьма долго не доходили новости, и он мучился от неведения, какие последствия возымела казнь короля, а от жестокости, учиненной над Карлом, мысли его перетекли на гибель собственного отца, пожар в Арнвуде и угрозу его конфискации.

Щеки его теперь пылали уже не от быстрой ходьбы, а от крайнего возмущения происходящим, лоб прорезали бороздами морщины. Впрочем, вскоре мрачные мысли сменились мечтами, и вот уже Карл оказался по-прежнему жив, и совсем не в плену, а во главе своих верных сторонников, и Эдвард, конечно же, в их числе, ведет на отчаянный бой с врагами отряд кавалерии. Парламент разбит. Король вновь на троне. Эдварду возвращено родовое имение, он уже занят строительством нового дома, и рука об руку с ним стоит почему-то Пейшонс…

Хваткий коротко взлаял, мигом развеяв туман его замечательных грез. Путь им преграждал дюжий широкоплечий мужчина на редкость отталкивающей наружности, одежда которого и снаряжение указывали на то, что это один из недавно нанятых лесников.

– Ну и что это ты тут, любезный, делаешь? – наставив ружье на Эдварда, сурово осведомился он.

Эдвард, мигом нацелившись в свою очередь на него, отчеканил с невозмутимым видом:

– Как изволите видеть, иду через лес.

– Это-то вот я как раз и вижу, – не сводил с него злобного взгляда лесник. – И потому как застукал тебя в лесу с ружьем и собакой, ты дальше за мной проследуешь. Много таких здесь шляется воров вроде тебя, до оленей охочих.

– Я не ворую оленей, – с прежним спокойствием продолжал Эдвард. – И у вас нет никакого права в этом меня обвинять, пока вы меня не поймали с добычей. Так что с вами я никуда не пойду, а если вздумаете настаивать на своем, боюсь, вам придется скоро об этом весьма пожалеть.

– Ах ты, наглый щенок! – взревел мужчина. – Будешь меня тут дурить, что коль ты сейчас без мяса, значит, и не охотишься. Нашел простака! А ну живо следуй за мной! У меня есть приказ хватать браконьеров, и я тебя возьму.

– Попробуйте, если получится, – даже не шелохнулся Эдвард. – Только напрасно вы это. Ружье у меня хорошее, а стреляю я еще лучше. Еще раз повторяю вам: я не браконьер и иду совершенно не за оленями, а в дом хранителя леса. Специально вам сообщаю это, чтобы вы, прежде чем делать глупости, хорошенько подумали. Дайте мне лучше спокойно проследовать дальше. Иначе еще потеряете место, если не жизнь.

Слова его прозвучали настолько уверенно и с таким достоинством, что решимость противника заметно поколебалась. К тому же ствол Эдвардова ружья по-прежнему был направлен ему прямо в грудь, и это грозило потерей не только места, но, может, и жизни, а выстрелить первым он не решался. Приказ арестовывать браконьеров исключал их убийство, о чем мистер Хидерстоун особо уведомил каждого из своих подчиненных. Случай, конечно, тут был особый. Угроза оружием, вероятно, потом бы могла оправдать его выстрел самозащитой, однако лесник теперь не питал надежды, что она кончится в его пользу. Кроме того, оленя при этом самоуверенном наглеце не нашлось, а поведение его, равно как его слова, что он следует не куда-нибудь, а в дом самого хранителя леса, были столь не похожи на простых смертных, что это тоже весьма озадачивало. А главное, никакие угрозы его не сбивали с толку.

– Значит, идешь в дом хранителя, – уже несколько более мирным тоном проговорил мужчина. – У тебя там какое-то дело? Потому как вообще арестуй я тебя, и ровно туда и отвел бы. Так что валяй себе, молодой человек, следуй дальше передо мной.

– Нет уж, благодарю. Идти перед вами не собираюсь, – возразил Эдвард. – Но если вы согласитесь опустить ружье, я сделаю то же самое, и мы пойдем с вами рядом. И решайте скорее, а то я спешу.

Лицо противника, и без того к себе мало располагавшее, перекосило от ярости, однако он предпочел сдержаться.

– Ну, будь по-твоему.

Они, не сводя глаз друг с друга, синхронно опустили ружья и проследовали бок о бок дальше. Впрочем, бок о бок не совсем точно сказано. Опасаясь, как бы рьяному леснику не пришло в голову выкинуть новый фортель, Эдвард шел от него на дистанции ярда в три. Минуту-другую они молчали, затем лесник произнес:

– Вот ты вроде идешь к хранителю. Но его дома-то нет.

– Зато мистрис Пейшонс, я полагаю, дома, – откликнулся Эдвард.

– Это действительно. – Чем большую осведомленность обнаруживал юноша о жизни его начальника, тем вежливей становился ревностный блюститель новых лесных порядков. – Она дома. Видал ее нынче утром в саду.

– А Освальд? Он тоже дома? – задал еще вопрос мальчик.

– Дома, не сомневайся. Сдается мне, малый, ты знаешь наших людей, – еще на несколько градусов сбавил тон лесной цербер. – Что ж ты за птица, позволь узнать?

– Ну, если бы вы со мной обошлись повежливей, я бы ответил, но теперь не считаю нужным. Вас это не касается. Выясняйте сами, – вскинул голову Эдвард.

Вид его и суть сказанного заставили лесника заподозрить, что хоть и одет этот юноша как простолюдин, но положение занимает куда выше, чем его собственное, и обходиться с ним так, как он это себе позволил, было большой ошибкой.

Эдвард дошел в его малоприятной компании до калитки дома хранителя.

– Ну как, вы и дальше намерены за мной следовать или отправитесь к Освальду Патриджу и передадите ему от меня, что Эдвард Армитидж хочет с ним повидаться? Насколько я понимаю, вы под началом Освальда и работаете?

– Истинно так, – покивал лесник. – Под ним и работаем. И уж ты вправду иди-ка туда, а я Освальду доложу.

Эдвард, пройдя в калитку, миновал сад и постучался в дверь дома. Отворила ему самолично мистрис Пейшонс Хидерстоун.

– О, как я рада вас видеть! Входите!

Эдвард снял шляпу и поклонился. Девушка препроводила его в кабинет отца, где состоялась первая его встреча с новым хранителем леса.

– А теперь, – протянула она руку юноше, – я хочу вам сказать большое, большое спасибо, хоть слова эти, разумеется, меркнут в сравнении с тем, что вы сделали для меня. Вы спасли меня от ужасной смерти в огне и даже представить себе не можете, сколь несчастной я себя чувствовала, не имея так долго возможности высказать вам благодарность за ваш героизм. – И пока она говорила, рука ее оставалась в его руке.

– Ну, героизма здесь, впрочем, нет, – откликнулся Эдвард. – Как бы иначе я мог себя повести в такой ситуации. Это долг… – Он запнулся, едва не произнеся «Кавалера», но, вовремя спохватившись, добавил: – Любого мужчины.

– Но почему вы стоите? Садитесь. – Она пододвинула ему стул. – И прошу вас, без церемоний. Я не могу иначе вести себя с человеком, которому столь обязана.

Эдвард с улыбкой опустился на стул.

– Мой отец тоже безмерно вам благодарен, – продолжила Пейшонс. – И говорю я это совсем не из вежливости, а потому, что случайно подслушала, как он во время молитвы упомянул ваше имя, прося Господа ниспослать вам благословение. Скажите, пожалуйста, что он может сделать для вас? Я так умоляла Освальда Патриджа уговорить вас прийти. И вот наконец вы теперь здесь, и мне нужно знать, чем мы с отцом можем выразить благодарность помимо слов?

– Вы уже ее выразили более чем достаточно, мистрис Пейшонс, – с легким поклоном проговорил он. – Для бедного жителя леса огромная честь сидеть рядом с вами и держать вашу руку в своей.

– Но разве странно, что тот, кто спас мою жизнь, подвергая опасности собственную, стал мне братом! – воскликнула девушка. – Да, я себя чувствую вашей сестрой. Таково мое к вам отношение и таков мой долг, и для меня совершенно нет разницы, королевского вы рода или…

Она осеклась, но Эдвард быстро договорил за нее:

– Или житель леса. Если мы с вами теперь друзья, мистрис Пейшонс, давайте называть вещи своими именами. Тем более я совсем не стыжусь своего положения.

– Ну что же, тогда должна вам сказать, что, мне кажется, вы не тот, за кого себя выдаете, – призналась она. – То есть сейчас вы, конечно, действительно житель леса, но воспитаны-то совсем по-другому. И, между прочим, отец мой того же мнения.

– Очень признателен вам обоим за столь лестное обо мне суждение, но боюсь, что не в силах подняться над уровнем жителя леса. Больше того, со вступлением в должность вашего отца и введением новых правил у меня появился риск пасть еще ниже – до уровня браконьера и похитителя оленей. Не далее как сегодня, по пути к вам, я рисковал быть схваченным именно в этом качестве, и не возьми я с собой ружье, наверное, дело тем бы и кончилось, – с улыбкой ответил ей Эдвард.

– Но ведь вы не стреляли оленей, сэр? – встревожилась девушка.

– С тех пор как мы с вами последний раз виделись, нет.

– Как хорошо, что я это могу передать отцу! – успокоили его слова Пейшонс. – Он будет очень доволен. По его мнению, вы способны куда как на большее, чем он может вам здесь предложить, и ему было бы крайне отрадно услышать, на какое бы место вы согласились сами. У него ведь большие возможности, хотя он сейчас не совсем согласен с правительством из-за того…

– Что они убили короля, – вывел ее из затруднения юноша. – Вы ведь именно это хотели сказать, мистрис Пейшонс. Я слышал, что ваш отец пытался им помешать, и очень его уважаю за это.

– А я очень вам благодарна за эти слова. – От волнения у нее на глаза навернулись слезы. – Мне так отрадно, что вы его хвалите.

– Каждый, кто разделяет мои убеждения, сказал бы вам то же самое. Ваш отец, как я слышал, в Лондоне?

– Да, и вы мне напомнили о моей оплошности. Вам же пришлось проделать сюда длинный путь. Схожу-ка за Фиби, чтобы она принесла еды. – И девушка спешно покинула комнату.

Причина такой торопливости крылась не только в стремлении чем-нибудь угостить его, но и в том, что она провела уже слишком долгое время наедине с молодым человеком, а это в те времена шло вразрез с правилами приличия. Вот почему, поставив на стол холодное мясо, служанка не удалилась, а по просьбе юной хозяйки села в дальнем углу кабинета незримо присутствовать при их встрече. Все же с ее появлением доверительность как-то нарушилась, и Эдвард стал молча есть, а девушка, кажется, увлеклась всецело своим рукоделием, лишь изредка отрывая от него взгляд, словно в стремлении убедиться, что ее гость ни в чем более не нуждается.

Когда Фиби наконец собрала пустую посуду и вышла, Эдвард начал откланиваться.

– Нет, нет, подождите, пожалуйста, – стала удерживать его Пейшонс. – Мы еще не договорили. Скажите мне все же, что мы для вас можем сделать?

– Пока этой страной правят те, кто сейчас у власти, я не приму никакого места, – твердо проговорил он.

– Я очень боялась, что именно так вы и скажете, – внимательно посмотрела она на него. – Только не думайте, будто я вас осуждаю. Многие даже из тех, кто сперва поддерживал отстранение короля, теперь, когда это настолько ужасно закончилось, сожалеют и, будь их воля, вернули бы все назад. Где вы сейчас живете, сэр?

– На другом конце леса, в доме, который принадлежит теперь мне, а был унаследован еще моим дедом.

– И вы там совсем один? – последовал новый вопрос.

– Отнюдь.

– Вы совершенно напрасно меня опасаетесь. Поверьте, я никогда не позволю себе рассказать даже самым близким мне людям то, чего вы не хотите доверить другим.

– Я живу с братом и двумя сестрами, а дед наш недавно умер.

– Брат младше вас или старше?

– Младше.

– А сестры?

– Еще моложе.

– Вы говорили тогда моему отцу, что у вас своя ферма.

– Это действительно так.

– И она большая?

– Что вы, наоборот, совсем маленькая.

– Вы на доход от нее и живете?

– Да, – кивнул Эдвард. – И еще последнее время стали охотиться на дикий скот.

– А до недавнего времени и на оленей охотились? – продолжила Пейшонс.

– И с этим спорить не стану, – улыбнулся юноша.

– Вы говорили моему отцу, что воспитывались в Арнвуде.

– И воспитывался, и жил до того, как погиб полковник Беверли.

– И получали образование?

– Той малости, что я знаю, меня обучил капеллан, – подтвердил Эдвард.

– Но мне кажется, если вас там воспитывали и обучали, то явно не для того, чтобы сделать из вас лесника, – испытующе поглядела на него девушка.

– Конечно. Я должен был стать военным, как только достигну нужного возраста, – нашелся он.

– В таком случае вы, наверное, дальний родственник полковника, – предположила Пейшонс.

– Нет, я не дальний родственник, – уже начал нервничать от подходящих все ближе к истине ее расспросов Эдвард. – Но если бы Кавалер Беверли не погиб, а королю потребовались его услуги, я, без сомнения, уже служил бы под его началом. А теперь, мистрис Пейшонс, когда я ответил на столько ваших вопросов, позволю себе спросить в свою очередь. У вас есть братья?

– Ни братьев, ни сестер. Я единственный ребенок, – немедленно сообщила она.

– И в живых из родителей, как я понял, только отец.

– Да, только он, – подтвердила девушка.

– Вы связаны с кем-нибудь из известных семейств?

Пейшонс глянула на него с изумлением.

– Девичья фамилия моей матери Купер. Энтони Эшли Купер – ее родной брат.

– Ну, уж Энтони Эшли Купер точно не из простых смертных, – проявил редкостную для бедного лесника компетентность в подобных вопросах Эдвард. – Впрочем, я уже сверх всякой меры злоупотребил вашим доверием и снисхождением.

Он было двинулся к двери, но она снова остановила его:

– Пожалуйста, подождите. Во-первых, хочу еще раз вам выразить благодарность за то, что спасли меня. И еще я очень надеюсь, что вы опять посетите нас, когда возвратится отец. Он всегда будет рад тому, кто спас его единственного ребенка. Если бы вы его знали так же прекрасно, как я, уверена: вы бы не сомневались, что он замечательный человек. Может, конечно, он слишком суров и меланхоличен… Знаете, с той поры как умерла мама, он вообще перестал улыбаться.

– Вам совершенно нет никакой нужды защищать его от меня! – воскликнул Эдвард. – Я уважаю его в той степени, на какую только способен по отношению к человеку, который поддерживает враждебный мне лагерь.

– Я знаю гораздо больше, чем имела бы право сказать, – тихо проговорила девушка, – но, возможно, вас удивит, что его с этим лагерем связывают не слишком крепкие узы. И отец мой, и его зять, Энтони Эшли Купер, вряд ли большие друзья Оливера Кромвеля.

– Это, конечно, его поднимает в моих глазах. Но каким образом он в таком случае получил свой пост? – удивился Эдвард.

– Он его не просил, – покачала головой Пейшонс. – По-моему, его таким образом просто убрали подальше. Слишком уж часто он оказывается против того, что у них происходит, и пытается чересчур многому помешать.

– И теперь он мешает мне и моим нехорошим занятиям, – усмехнулся Эдвард. – Ну, мистрис Пейшонс, после того как вы столько мне рассказали, я действительно больше не вправе вам докучать.

– Но вы так мне и не сказали, когда придете с отцом повидаться? – снова спросила девушка.

– Боюсь, что сам я не скоро отважусь на это, однако, вполне вероятно, меня приведут к нему в качестве браконьера. Вот тогда мы с вами опять и увидимся, – отделался он шуткой.

– Я не стану вас больше предупреждать об оленях, – сказала Пейшонс. – Но даже если вы снова начнете на них охотиться, то не пострадаете, или я плохо знаю своего отца. До свидания, сэр, и примите мои уверения, что здесь вы всегда найдете верных друзей.

С этими словами она протянула ему руку, а он с поистине кавалерской галантностью коснулся губами ее ладони. Щеки у Пейшонс зарделись, однако руки она не отняла. Мгновение спустя он, отвесив низкий поклон, покинул ее.

Глава XIII

Выйдя из дома хранителя, Эдвард направил стопы к коттеджу Освальда Патриджа, который, предупрежденный свирепым своим подчиненным, давно уже дожидался его появления.

– Долго ж ты с ней беседовал! – едва поприветствовав гостя, воскликнул он. – И мне это очень отрадно, потому как таким путем у тебя здесь влияние повышается. А то ведь Круглоголовый подлюга, который в лесу тебе встретился, сильно настроен был долг свой исполнить. И мне все твердил, будто уверен, что ты там оленя выглядывал. Ну, я ему пасть-то живо заткнул и на уши много чего навешал. «Если он, – говорю, – высматривает дичь в лесу, то это с моего ведома, и я сам с ним туда частенько хожу как с лучшим в наших местах стрелком, и хранитель полностью в курсе таких моих действий». В общем, если когда еще попадешься, Эдвард, сразу им говори, что охотишься по моей личной просьбе. Пусть они после этого хоть к хранителю тебя отведут, я тебя перед ним прикрою, и он мне за это наверняка благодарен будет. После того твоего на пожаре поступка ты хоть всех до последнего здесь оленей перестреляй.

– Большое, конечно, спасибо вам, Освальд, но так поступать я не стану. Пусть ловят меня, если смогут. Но даже если им это удастся, взять-то себя я им точно не дам, – задиристо произнес юноша.

– Ну да, сэр, я знаю, – в который раз сбился на почтительный тон Освальд. – Вы даже крошки не примете послаблений от Круглоголовых. Но и меня вы поймите. Как-никак я здесь старший лесник. Мне-то прекрасно известно, кто вы на самом деле, а люди мои вполне могут к вам допустить непочтительность. Да и риск для вас слишком большой с ними связываться. Этому я и хочу воспрепятствовать.

– Нет уж, я лучше рискну. – И, сменив тему, Эдвард начал рассказывать, как в ловушку Хамфри попался цыганский мальчик, которого они потом взяли к себе.

Освальда эта история очень развеселила, и он долго смеялся, а когда наконец успокоился, Эдвард спросил:

– Кстати, о непочтительных людях: как зовут того типа, на которого я натолкнулся в лесу?

– Джеймс Корбулд. Его демобилизовали из армии, – объяснил лесник.

– Мне он совсем не понравился, – поморщился Эдвард.

– Да уж если по его роже судить, то вряд ли в нем есть что хорошее, – вынес весьма-таки точный вердикт Освальд Патридж. – Правда, я с ним не очень пока знаком. Он здесь всего-то полмесяца как появился.

– Знаете, Освальд, мне что-то до завтрашнего утра обратно идти не хочется. Вы сможете предоставить мне уголок для ночлега?

– Все мое полностью к вашим услугам, сэр, – простер руку в сторону невеликого своего жилища он. – Только, боюсь, что, кроме гостеприимства, ничем не смогу вас порадовать. Удобнее в доме хранителя заночевать.

– Это исключено, – категорически не согласился Эдвард. – Юная леди сейчас там одна. А Фиби, если я к ней обращусь, известно, что мне предоставит, и этой холодной конюшни мне уже прошлый раз на всю жизнь хватило, – с улыбкой добавил он.

– Тогда милости прошу. – Лесничий вскочил со скамьи и направился к выходу. – Сейчас распоряжусь, чтобы Хваткого вашего ночевать в лучшем виде на псарню определили.

Проведя вполне сносную ночь у лесничего, Эдвард съел на рассвете поданный ему легкий завтрак и, забрав с псарни Хваткого, пустился в обратный путь. «Какая прекрасная девушка! – размышлял он в такт своим быстрым шагам. – И, по-моему, она искренне благодарна мне. Иначе бы не вела себя столь по-дружески. Тем более что считает меня человеком низкого происхождения». Затем ему вспомнились ее откровения об отце, и последние капли антипатии к этому Круглоголовому, которые еще были в его душе до вчерашнего визита к Пейшонс, словно бы испарились. Впрочем, Эдварду все же было сомнительно, что это знакомство продолжится, если, конечно, его и впрямь не поймают. Вот в таком случае он и впрямь к нему будет доставлен насильно.

За подобными мыслями он одолел миль восемь пути и, так как его уже отделяло достаточное расстояние от дома хранителя, счел возможным заняться охотой. Поблизости находилась скрытая за густыми кустами полянка с маленьким озерцом, погода стояла жаркая, и вполне вероятно, там мог сейчас охлаждаться или пастись хороший олень.

Кликнув Хваткого, юноша осторожно двинулся вместе с ним к кустарнику, как только достиг его, опустился на четвереньки и бесшумно пополз сквозь заросли. Вот наконец и полянка. Оленя там не было. Зато возле самого озерца крепко спал на траве вчерашний обидчик Эдварда – злобный лесник Джеймс Корбулд. Учуяв его, Хваткий предупреждающе зарычал, Эдвард велел ему замолчать и начал тихонечко подбираться к спящему. Собаки при леснике не было, сам же он, несмотря на светящее прямо в его лицо солнце, самозабвенно храпел.

Вмиг оценив ситуацию, Эдвард вытянул из-под Корбулда вмятое его мощным телом в траву ружье и, быстро избавив его от заряда, возвратил на прежнее место. У него не было никаких сомнений, зачем этот тип явился столь рано в такую глушь. Если бы он хотел отыскать оленя, то обязательно взял бы с собой собаку. А раз ее нет, объяснение только одно: Корбулд открыл охоту на него, Эдварда, и так как свидетелей здесь не будет, по всей вероятности, вздумал навечно расправиться с ним. «Ну ничего, – уже пробирался обратно сквозь заросли юноша. – Теперь он не сможет выстрелить первым, и я спокойненько от него сбегу. Но до чего же отвратный тип. Если и можно кого-то назвать человеком с лицом убийцы, то именно Корбулда».

Не удалось ему еще полностью миновать полосу кустов, как послышался визг собаки. Тут он заметил, что Хваткого рядом нет, и развернулся было обратно, но пес уже вынесся ему навстречу. Задержался он возле Корбулда оттого, что учуял в его кармане пленительный запах чего-то мясного. Попытка проверить подробнее Хваткого подвела, ибо своими действиями он разбудил лесника, и тот заехал ему кулаком в голову, после чего он с воплем кинулся наутек, Корбулд же, мигом признав в нем пса Эдварда, схватил лежавшее на траве ружье и осторожно пустился следом.

Эдвард, не ведая этого, ибо произошедшее на поляне было от него скрыто плотной стеной кустов, убедился, что с Хватким полный порядок, чуть выждал на месте и, хоть Корбулд, по его мнению, дрых без просыпа, счел за лучшее отложить охоту на завтра, а сейчас возвратиться домой. Шел он быстро и миль за шесть до конечной цели почувствовал жажду. Рядом был ключ. Он напился из родника, сел немного передохнуть и вновь глубоко задумался о вчерашних событиях. От размышлений его отвлекло рычание Хваткого, который именно так обычно предупреждал об опасности. Немедленно заподозрив, что Корбулд все же преследует их, Эдвард бесшумно зарядил ружье и поднялся на ноги. Хваткий рванул вперед. Проследив за ним взглядом, юноша наконец увидал лесника, который, укрывшись за стволом дерева, целился прямо в него. Громко щелкнул затвор. Выстрела не последовало. Хваткий решительно атаковал негодяя. Тот попытался ударить его прикладом, но рядом уже стоял Эдвард.

– Очень рекомендую остановиться. Иначе тебе будет худо.

– Держи карман шире, молокосос. Это тебе сейчас будет худо, – перекосилась от злобы физиономия лесника.

– Да, верно, вполне могло быть, если бы твое ружье выстрелило, – держал его четко на мушке Эдвард.

– Я целился не в тебя, а в собаку твою проклятую, – огрызнулся Корбулд. – И я уж ее укокошу.

– Ну попытайся, если желаешь, чтоб это прежде случилось с тобой, – ровным голосом проговорил юноша. – Только врать-то не стоит. Целился ты в меня, трусливый урод. Как же тебе сейчас тошно, что я еще жив. Очень ты хорошо все придумал, только вот тупость и лень тебя подвели. Может быть, это станет тебе уроком. Не спи на работе, особенно если с тобой ружье, из которого я вполне вовремя порох и высыпал. Следовало бы сейчас пустить тебе пулю в лоб, но я никогда не позволю себе расправиться даже с таким ничтожеством, если оно беззащитно. Так что проваливай-ка скорее и помни: если не оставишь меня в покое, больше с тобой церемониться я не намерен. Пошел вон отсюда! – Эдвард еще плотнее прижал к плечу приклад надежного своего ружья. – Если не уберешься, я выстрелю.

Поняв, что угроза нешуточная, Корбулд волей-неволей стал отступать, однако, едва оказавшись вне зоны выстрела, исторг из себя поток до того омерзительнейших ругательств, что я воздержусь их цитировать, ограничившись лишь обещанием негодяя в самом ближайшем времени довершить задуманное и расправиться с Эдвардом. На этом он, потрясая в воздухе кулаком, удалился, юноша же, чуть выждав, а затем велев Хваткому следовать рядом, продолжил свой путь.

«И впрямь отпетый мерзавец, – думал он на ходу. – Чем уж таким особенным я ему досадил? Отказался быть арестованным? Но разве это причина желать человеку смерти? Он же меня совершенно определенно сейчас собирался убить. А раз в нем скопилось так много злобы и ненависти, значит, он очень опасен. И после нашей с ним стычки станет еще опаснее. Почти уверен, что он сейчас домой не пошел, а выжидает, пока я, по его суждению, потеряю бдительность, а потом снова двинется мне по следу».

Такой вывод его встревожил. Сам он, конечно, предупрежден об опасности и вполне в силах с ней справиться. Но что если негодяю удастся выследить, где их дом? Тогда ведь совсем нельзя поручиться за безопасность сестер. Кто знает, какая мерзость может взбрести в его гнусную голову? И Эдвард принял решение хорошенько запутать Корбулда.

Резко направив стопы на север, он теперь каждые полчаса менял направление, не забывая, однако, четко придерживаться маршрута, который увел бы преследователя в противоположную сторону от их жилища. Стало смеркаться, и каждый раз, как ему на пути попадалось широкое дерево, Эдвард, прячась за ним, озирался по сторонам, проверяя, нет ли поблизости Корбулда. Когда свет еще чуть померк, он наконец заметил его. Преследователь, выдерживая совсем небольшую дистанцию, перемещался короткими перебежками от дерева к дереву.

«Ну, раз ты действительно здесь, голубчик, устрою-ка я тебе славненькую прогулку, – скорее обрадовался, чем огорчился возникшей ясности положения, Эдвард. – Сейчас мы с тобой от души побегаем и проверим, чьи ноги крепче». Сориентировавшись, он вдруг понял, что находится неподалеку от ловушки Хамфри, и у него моментально возник замечательный план. Едва слышно отдав команду собаке следовать рядом, он двинулся через поляну. Стало уже совершенно темно, лишь яркие звезды светили на ярком небе, и это как нельзя больше благоприятствовало замыслу Эдварда.

Достигнув противоположного края поляны, он обернулся и увидел, что Корбулд теперь значительно сократил дистанцию, видимо, полагая, что очень надежно скрыт темнотой. «Замечательно. Продолжай в том же духе, мой милый», – произнес про себя Эдвард и двинулся прямиком к ловушке, возле которой вновь на мгновение замер, оглянувшись, заметил, что Корбулд следует ярдах в ста позади него, зажал пасть Хваткому, остерегаясь, как бы тот ненароком не тявкнул, обогнул тщательно замаскированную яму Хамфри с таким расчетом, чтобы она оказалась на кратчайшем пути между ним и преследователем, и резко ускорил шаг, словно бы вознамерился убежать. Корбулд тоже заторопился и рухнул на полном ходу в ловушку. До Эдварда донеслись треск веток, истошный вопль и звук выстрела.

– Ну, вот ты у меня и влип, – проговорил во тьму леса он. – Посиди-ка здесь столько же, сколько Пабло. Надеюсь, это укротит твою кровожадность. Поистине яма Хамфри полна приключений. Ну а теперь, дорогой мой Хваткий, пойдем-ка скорее домой. Подозреваю, тебе, как и мне, очень хочется ужинать. Эх, с каким удовольствием я доел бы сейчас до последней крошки пирог, который подал мне на завтрак Освальд!

На подходе к дому ему повстречались Хамфри и Пабло, с волнением вглядывавшиеся во тьму лесной дороги. Оказалось, что все давно уже пребывали в сильном волнении, ведь Эдвард обещал им вернуться не позже сегодняшнего утра. Впрочем, как тут же отметил Хамфри, все хорошо, что хорошо кончается, и вскоре Эдвард уже, переступив порог их жилища, обнимал перепуганных его слишком долгим отсутствием девочек. Естественно, они тут же стали забрасывать старшего брата вопросами, но тот умоляюще простонал:

– Ох, дорогие сестры, сперва давайте поужинаем.

Утолив наконец свой поистине волчий голод, он в подробностях поведал им о приключении, которое так его задержало в пути. Едва рассказ был завершен, Пабло резко вскочил со стула и, просияв белозубой улыбкой, воскликнул:

– Ну, раз он там уже в яма, я завтра взять ружье и его застрелить!

– Нет, Пабло, – расхохотался Эдвард. – Пожалуй, тебе не стоит этого делать.

– Сядь-ка на место и крепко запомни: в людей стрелять очень плохо, – строго глянула на цыганенка Эдит.

– Нет, это он очень плох, – принялся возражать ей Пабло. – И если его не стрелять, он опять сам стрелять в мастер Эдвард.

– Но если ты в него выстрелишь, то сам станешь таким же плохим. Кому сказано, сядь и успокойся! – прикрикнула на него младшая девочка, которая уже явно решила всерьез заняться его воспитанием.

Пабло, судя по его вытаращенным глазам, не слишком понял причину ее недовольства, но, не решаясь ослушаться маленькую хозяйку, с покорностью снова уселся за стол.

– А если серьезно, как мы с ним дальше поступим? – поинтересовался Хамфри у Эдварда.

– Да пусть, пожалуй, там пару дней насладится жизнью, а потом дам знать Освальду, – отвечал ему тот.

– В общем-то это правильно, только меня немного тревожит, что у него ружье выстрелило. Вдруг он случайно ранил себя? – вполне допускал такой поворот Хамфри. – Тогда за два дня может и помереть.

– А ведь действительно, – подхватил старший брат. – Мне совершенно не хочется иметь на совести его гибель.

– Я полагаю, мне следует прямо завтра с утра съездить на Билли к Освальду, – предложил Хамфри. – Отвезу его к ловушке, а там пусть сам и решает, как поступить с этим Корбулдом. Все-таки он его подчиненный.

– Да, так действительно лучше всего, – согласился с ним Эдвард.

– И я так считаю, – поддержала обоих братьев дотоле молчавшая Элис. – Плохо, когда человек умирает в злобе. Каждый должен иметь возможность раскаяться. Вдруг он, когда его вытащат, станет другим?

– Эдвард, – подняла на него глаза Эдит. – А разве Господь его не накажет?

– Конечно, моя дорогая, кара Господня всегда настигает подобных людей, но… – И, осекшись на половине фразы, он утомленно выдохнул: – Не будем больше сейчас об этом. Я так хочу спать.

Но прежде чем веки их смежил глубокий сон, наше лесное семейство вознесло благодарность Всевышнему за счастливое возращение брата. Один лишь Пабло лег без молитвы. Но, как нам с вами уже известно, он имел весьма смутное представление об этой области жизни.

Хамфри отправился в путь спозаранку и в девять утра уже вошел к Освальду Патриджу, который сперва обрадовался его неожиданному визиту, выяснив же причину, впал в такое негодование, что высказался совершенно в духе Пабло. Мол, если уж этого негодяя угораздило ухнуть в ловушку, пусть там навечно и остается. Хамфри пришлось потратить много усилий, но в результате он все же уговорил его вызволить подлеца из ямы, и они выехали туда, захватив с собой еще двух подчиненных Освальду лесников.

На место они поспели к закату. Из ямы слышались стоны. Освальд заглянул вниз.

– Кто там есть?

– Это я, Корбулд, – глухо послышалось снизу.

– Вот те на, – разыграл удивление Освальд. – Ты ранен?

– Да. Сильно, – ответил ему негодяй. – Как я падал, ружье мое выстрелило, и пуля мне сквозь бедро прошла. Я вроде бы уже почти напрочь кровью истек.

Хамфри принес из кустарника лестницу, и они вчетвером подняли Корбулда на поверхность. Рану свою на ноге он перетянул платком, что, видно, в значительной мере препятствовало кровотечению. Его напоили водой. Это немного привело его в чувство, однако нечего было даже надеяться, что он дойдет своим ходом до дома.

– Прямо не знаю, как быть, – озадачился Освальд. – На руках не дотащим.

Хамфри отвел его в сторону.

– Не следует, чтобы кто-то из ваших людей узнал, где наш дом. Поэтому пусть остаются с Корбулдом, а мы с вами сейчас пойдем к нам за повозкой. Пусть Билли поест, а потом я его запрягу и мы возвратимся сюда. Кстати, захватим поесть вашим людям. Потом я поеду с вами и еще до рассвета вернусь на повозке к себе. По-моему, это вполне безопасный план.

– По-моему, тоже, – ответил Освальд и, отдав распоряжения лесникам, составил компанию мальчику.

Дома Хамфри, препоручив Билли заботам Пабло, быстро поставил в известность старшего брата о том, что сучилось с Корбулдом.

– Жаль только, он себя насмерть не пристрелил, – вмешался Освальд. – Поделом бы ему, кровожадному ироду. Безо всякой причины надумал убить человека. От таких надо держаться подальше. Ну да я все доложу в лучшем виде хранителю. Уж он его точно уволит.

– А вот с этим не торопитесь, – предостерег его Эдвард. – Пусть сперва сам вам расскажет, что с ним стряслось. Уволить-то его просто, но он после этого может стать гораздо опаснее, чем под вашим приглядом. Ну, ладно, садитесь-ка ужинать. Все равно, пока Билли наестся, не меньше часа пройдет.

– Этот, который Билли сейчас обхаживает, ваш цыганенок и есть? – полюбопытствовал Освальд.

– Он самый, – с улыбкой откликнулся Эдвард.

– Мне он, пожалуй, даже понравился, – продолжал лесник. – Только народ его – очень странное племя, – понизил он голос. – Мой вам совет, не особо ему доверяйте, покуда верность свою не проявит. Народ цыгане горячий. Коль ненавидит, так всей душой, а если привяжется, друга вернее и не сыщешь. Это уж мне хорошо известно. Сделал я раз одному цыгану добро, так он после жизнь мне спас.

– Ой, а вы нам расскажете? – заинтересовалась Элис.

– Длинная это история. Нам сейчас времени на нее не хватит, моя дорогая юная леди. Но в другой раз расскажу непременно. Вы вот еще что, – обвел всю компанию взглядом Освальд. – Как бы ваш Пабло себя ни повел, не вздумайте его бить. Лучше он от такого не станет, а вот обиду на вас затаит на всю жизнь. Это я знаю от многих людей, которые хорошо повадки их изучили. Говорю же: странное племя.

– Да мы его бить и не собираемся, – сказал Хамфри и вдруг засмеялся. – Если вот только Эдит порой наградит шлепком. Она с ним возится больше всех нас. Но полагаю, что на нее он не обижается.

– Уж это конечно, – хмыкнул Освальд. – Ваша прелестная Эдит может вертеть им, как ей угодно. К слову, а сам-то он что для вас делает?

– Пока ничего особенного. Он ведь только недавно окреп, бедняга, – объяснил Хамфри. – Эдит держит его на подхвате. Особенно у него хорошо выходит яйца искать. А вчера вот установил силки собственного изобретения, и в них попались три кролика и один заяц, а в мои – всего один заяц. Так что он здорово меня обставил.

– Он, Хамфри, во всем этом рос, – сказал Освальд. – Вот и старайтесь такими делами его занимать, которые ему по душе. Как говорится, ему развлечение, а вам польза. Только особенно не рассчитывайте, что он надрываться в работе станет. Они к этому не приучены. Большей частью живут себе и кочуют с места на место. А если какая работа у них и есть, то при первой возможности бросят. Но если он к вам привяжется, вам все равно от него много пользы будет. Потому что они хитроумные очень и ловкие.

– Мне кажется, что любому лучше бы делать то, что ему по душе, – сказал Хамфри. – И надеюсь, для Пабло много такой работы у нас найдется. Он, например, любит нашего Билли и очень ловко за ним ухаживает.

– Как-нибудь обязательно захватите его ко мне, – посоветовал Освальд. – Пусть знает, где я живу. А то вдруг вам когда-нибудь для чего-то понадоблюсь, а сами добраться не сможете. Вот его и пошлете.

– Очень здравая мысль, – оценил предложение Эдвард. – В ближайшее время так и поступим. Хамфри, кто едет сейчас с повозкой, ты или я?

– Ясное дело, Хамфри, – вмешался Освальд. – Не надо кому-то из них узнать, что я у тебя ее, Эдвард, взял. А кто таков Хамфри, людям моим неведомо. Да он утром вообще убудет еще до того, как они поднимутся.

Эдварду возразить было нечего. Освальд поднялся на ноги.

– Ну, пора нам, пожалуй, в путь. Мистрис Элис, не найдется ль у вас что собрать из еды моим людям, а то они целый день голодные.

– Да, конечно, – засуетилась девочка. – Все будет готово, прежде чем вы успеете запрячь Билли. Эдит, пожалуйста, помоги мне, моя дорогая!

Хамфри отправился запрягать, и очень скоро они с Освальдом поспешили к его ловушке.

Лесники сделали Корбулду перевязку, и он почувствовал себя несколько лучше. Его подняли с земли и устроили в повозку, днище которой Хамфри предусмотрительно устлал сеном. Но, несмотря на достаточно мягкое ложе, поездка доставила раненому много мучений. Каждый раз как повозка подпрыгивала на кочке или на корне, он исторгал громкие стоны, и на место его довезли совершенно без сил.

Наконец он был внесен в собственный дом и уложен в постель, после чего Освальд отпустил отдыхать уже едва державшихся на ногах от усталости двух лесников, а другому своему подчиненному приказал сбегать за доктором. На этом, сочтя свою миссию более чем исполненной, старший лесник направился вместе с Хамфри к себе в коттедж, где тот, часа три отдохнув до рассвета и убедившись, что Билли, хоть трижды и пересекший уже сегодня пространство Нового леса, чувствует себя крайне бодро и жизнерадостно, засобирался в обратный путь.

– Непременно после вам доложу про этого подлеца и его самочувствие, а особо про то, что он мне про себя наплетет. Но это не очень скоро. Недели так, думаю, через две, – пообещал ему на прощание Освальд Патридж.

Билли так торопился достигнуть родного стойла, что седок его еле сдерживал, боясь опрокинуться вместе с повозкой. «Вот лошади и вообще, наверное, все животные знают, что лучше родного дома ничего нет, – подумалось вдруг ему. – А люди, хотя и считают себя гораздо умнее животных, совсем не всегда придерживаются того же мнения». От этого его мысли почему-то перелетели на Эдварда, слишком уж часто, по мнению младшего брата, подвергавшего себя риску. Хамфри о нем постоянно тревожился, и ему бы стало куда спокойнее, если бы он отсюда уехал. «Скорее бы новый король возвратился из Франции и собрал войско. Тогда Эдвард бы стал сражаться на поле боя, – продолжал размышлять он. – И это для него лучше, чем попусту здесь рисковать браконьерством, за которое его могут арестовать или вообще убить. Нам-то всем его подвиги совершенно не требуются. Фермы вполне достаточно, чтобы прожить, а когда еще прихвачу земли, то и с охотой на дикое стадо покончу. Мне вообще очень нравится управлять фермой, а Эдварду – нет. Он себя чувствует в этой глуши совершенно выброшенным из жизни. И вечно будет искать каких-нибудь приключений. Взять хоть вчерашний случай. Он ведь такому риску себя подвергал! Но ему все мало. Он от рождения создан быть воином, и если это ему удастся, а Бог сохранит ему жизнь, то ему предстоят большие успехи на этом поприще и блестящее будущее. Потому что именно это его родная стихия. Пусть только еще немного побудет дома, пока я новый клочок земли прихвачу».

Мысли его плавно перетекли на хозяйственные заботы, и он на ближайшее время наметил их множество. Во-первых, заняться ямой для продольной пилы, прикупить в Лимингтоне саму пилу, а главное, увлечь Пабло работой в яме. Понравится ли ему, что во время работы голова у него будет вся в опилках? Зато если самим делать доски, сколько же улучшений можно произвести на ферме! Он постоянно думал об улучшениях своего хозяйства, планируя каждый свой новый замысел, и ему всегда было точно известно, когда родится следующий теленок и какая свинья должна вскоре принести приплод…

– А ты очень вовремя, брат, – ворвался в его размышления голос Эдварда. – Мне как раз удалось добыть кое-что для кладовки Элис. Вообрази, решил прогуляться тебе навстречу с ружьем и подстрелил молодого оленя. Отличное будет мясо. Тем более что оно у нас все закончилось.

Хамфри помог Эдварду погрузить добычу в повозку, уже на ходу доложил ему, как прошла перевозка Корбулда, а потом попросил в ближайшие несколько дней помочь ему с ограждением новой земли. Брат немедленно согласился. И сразу же после завтрака они с топорами в руках дружно взялись за дело.

Глава XIV

– А все-таки, Хамфри, что именно ты предлагаешь нам делать? – решил выяснить по дороге Эдвард.

– Ну, я отмерил примерно три акра земли, прямо за нашим огородом, – принялся объяснять ему он. – Вышло лучше и не придумаешь. Там не растет ни единого дерева, а значит, и корчевать ничего не придется. Нам сейчас только нужно огородить эту землю. Нарубим елей, вкопаем столбы, а после прибьем поперечные перекладины. Вот тебе и отличный забор. А за ним нужно сделать грядки, которые я весной засажу семенами колючих кустов, и тогда вдоль него очень быстро вырастет живая изгородь.

– Что ж, ты, вижу, уже все продумал. – Эдварда всегда восхищала его основательность. – Но представляю себе, сколько времени ты потратишь, прежде чем столько земли будет вскопано.

– Да уж, возни будет много, – вздохнул младший брат. – Но даже прежде, чем у меня до этого руки дойдут, эта земля все равно на нас станет работать. Навоза на нее нам вполне хватит. Огородим, и сразу ее удобрю. Трава тогда вырастет превосходная. Вот и пастбище для коров. А если понадобится, то и для Билли. Жаль только, что ее только три акра, а не, к примеру, шесть, – добавил он. – Пожалуй, я после…

– Слушай, остановись пока, – перебил его Эдвард. – Нам и так уйму деревьев срубить понадобится. Давай хоть мы с этим справимся, а после уж строй дальнейшие планы.

– Наверное, ты прав, – нехотя согласился Хамфри. – Ой, погляди-ка: Пабло идет за нами. Но, полагаю, он помогать нам не собирается. Видимо, хочет просто повеселиться, глядя, как мы с тобой здесь пыхтим.

– Ну, мне кажется, он еще не окреп для такой тяжелой работы, – отметил Эдвард. – Хотя согласись, в изобретательности ему не откажешь. Она проявляется даже в той малости, что он уже делает.

– Тут вот в чем проблема, – задумчиво произнес младший брат. – Голова у него и впрямь, по-моему, хорошо работает, а вот чужих указаний он слушать не в состоянии. Едва начинаешь им руководить, как он под любым предлогом отлынивает от дела. Поэтому я испытаю другое средство.

– Какое же? – сделалось любопытно Эдварду.

– Вот что-нибудь соберусь ему поручить и начну делать вид, как будто считаю, что он справиться с этим не сможет. А так как он очень гордый, это заденет его за живое, и я в результате добьюсь своего. А как только увижу, что он с чем-нибудь хорошо справился, стану его изо всех сил хвалить. Думаю, у меня получится.

– Иными словами, воздействуя на его гордость, ты собираешься пересилить в нем лень, – подытожил Эдвард.

– Только я не считаю его ленивым, – возразил брат. – Просто до нас ему негде было привыкнуть к нормальной работе. Он же все вел кочевую жизнь. Словом, надеюсь, мы мало-помалу его изменим. Ну, мы пришли.

Бросив на землю топор и садовый нож, Хамфри избавился от камзола, оставшись в одной рубашке, то же проделал его старший брат, так как в ближайшее время им предстояло весьма основательно попотеть, и они, выбирая деревья потоньше, которые позже используют для жердей, рьяно взялись за дело. Работа кипела вовсю, когда к ним приблизился Пабло. К этому времени им удалось уже повалить больше дюжины елей. Настала пора дать себе кратковременный отдых.

– Ну, Пабло, – стер ладонью со лба испарину Хамфри. – Ты вот сейчас, наверное, думаешь, что смотреть, как другие рубят деревья, гораздо приятнее, чем самому заниматься этим. И знаешь, ты прав.

– Не понимаю рубить, – пожал тот плечами.

– Не понимаешь зачем? – переспросил его Хамфри. – Для ограды, которой мы обнесем свою новую землю. Поэтому ветки на этих стволах не должны оставаться.

– Их надо все обрубить, – подхватил Эдвард. – А после вывезти на повозке.

Братья вновь принялись за работу, а по прошествии получаса опять устроили себе отдых.

– Очень тяжелое дело, – глянул на цыганенка Хамфри.

– О да. Большая тяжелость, – радостно встретил его сообщение тот. – Пабло некрепок.

– Да, конечно, я знаю: такое тебе не под силу, – продолжал игру Хамфри. – Эта работа не для цыган. Они ж только яйца таскают из птичьих гнезд да кроликов ловят.

– Да, – ничуть не смутили его слова Пабло. – И вы их есть.

– Правильно, Пабло, – вступил в игру Эдвард. – И мы все тебе благодарны за это. Каждый ведь по способностям выбирает дело. Слабый яйца из гнезд ворует и ловит зайцев да кроликов, а сильные люди валят деревья. Так уж в жизни заведено.

– Но все очень хороший, – сверкнул белозубой улыбкой Пабло.

– Не спорю, – продолжил Эдвард. – Но хорошие сильные любят работать, а слабые нет. Видишь, как у нас с Хамфри здорово получается?

В черных глазах цыганенка полыхнул огонь.

– Сильный рубить деревья, слабый чистить ветка! – выкрикнул он и, схватив садовый нож, принялся с большой ловкостью избавлять от ветвей поваленные стволы.

Братья, украдкой переглянувшись, вновь принялись за дело и продолжали упорно валить деревья, пока обоим одновременно не показалось, что наступило время обеда. И хотя у них не было для того иного источника, кроме зова собственного аппетита, инстинкт оказался часами достаточно точными. У Элис действительно все уже было готово, и она ждала у окна возвращения братьев. Впрочем, давно замечено, что постоянно занятые работой люди безо всяких часов способны определять подобные вещи.

– Ой, Пабло, ты тоже работал? – увидев его вместе с Хамфри и Эдвардом, удивилась Элис.

– Да, маленький мисси, Пабло работать целое утро, – гордо и радостно сообщил он ей.

– И это действительно так, – немедленно подтвердил Эдвард. – Он нам очень помог.

– Чувствуешь, как после работы голод-то разыгрался? – спросил его Хамфри.

– Иметь это и без работ, – жадно взглянул на накрытый стол Пабло.

– Ты был сегодня очень хорошим, – покровительственно погладила его по голове Эдит. – И когда вечером ты вместе с братьями возвратишься домой, пожалуй, я разрешу тебе вместе со мной пойти искать яйца. Понесешь корзинку.

– Замечательная награда! – расхохотался Хамфри, однако физиономия Пабло сияла, и было видно, что он очень рад предложению своей юной хозяйки.

После обеда все трое отправились в лес и нарубили там столько деревьев, что следующим же утром стали возить их на новый участок, чтобы, расположив их там по периметру, точно выяснить, сколько еще им понадобится материала. Пабло даже в повозке продолжал одержимо работать садовым ножом, так что очередная порция доставленных к месту строительства бревен оказывалась уже вполне подготовленной. Когда с жердями было покончено, Эдвард и Хамфри стали рубить деревья потолще, которые Пабло тоже старательно очищал, а братья распиливали их до нужной для бревен длины. Эти работы заняли у них почти всю неделю. Еще одна неделя ушла на строительство изгороди, после чего все три акра уже можно было считать прирезанными.

– Ну что же, большое дело сделали, – подвел итог Хамфри. – Спасибо, Эдвард, тебе за помощь. И тебе тоже, конечно, Пабло, – перевел он взгляд на очень усталого цыганенка. – Без вас бы мне с этим никак не справиться.

У Пабло от похвалы растянулся рот до ушей. А Эдвард сказал:

– Если я пока тебе больше не нужен, отправлюсь-ка завтра к Освальду Патриджу и, как мы с ним договаривались, Пабло с собой возьму. Пусть, действительно, знает к нему дорогу. И, конечно, мне интересно, как дальше сложилось с Корбулдом и что он наплел им в свое оправдание. А заодно и узнаю, вернулся ли мистер Хидерстоун из Лондона. В дом я к нему, конечно, не очень рвусь, но выяснить обстановку не мешает.

– Конечно, сходи, – кивнул Хамфри. – Но когда ты оттуда вернешься, кто-то из нас двоих обязательно должен съездить в Лимингтон. Мне нужны новые инструменты, а Пабло одежда. Сколько он может еще ходить в нашем старом рванье?!

– Да уж и впрямь, – согласился с ним старший брат.

– Мне, между прочим, тоже требуется тысяча и одна вещь, – заявила Элис.

– Ну конечно, сестричка, меньше тысячи и одной тебя не устроит, – весело на нее глянул Эдвард.

– Не придирайся к словам, – ответила девочка. – Конечно, мне нужно не столько, но все-таки очень много. Я список составлю, и он будет длинный. Начиная с кастрюль и кончая солью и еще множеством мелочей, без которых мне обойтись невозможно.

– Чем же ты, интересно, окупишь такую уйму вещей? У тебя есть что-нибудь на продажу? – начал над ней подтрунивать Хамфри.

– Разумеется, – с победоносной улыбкой отозвалась она. – У меня много масла засолено.

– А ты что предложишь нам, Эдит? – решил выяснить Хамфри у младшей сестры.

– Пока ничего, – развела руками она. – Цыплята еще не доросли до продажи. Но когда это случится, ты должен купить мне гусей и уток, потому что мне их тоже хочется разводить, а после того как выстроишь мне новый птичник, еще и индюшек.

– Утки и гуси действительно не помешают, – оценил ее план Хамфри. – Им замечательно подойдет наш прудик за домом. Пожалуй, я даже его с этой целью расширю. Но сперва ты поможешь мне прополоть грядки. В этом деле очень нужны твои ловкие пальчики. Ты согласна со мной поработать?

– В общем-то да, – немного замялась она. – Только вот мои ловкие пальчики после прополки начинают ужасно пахнуть.

– Ну, это только до той поры, пока ты как следует их не помоешь, – не видел проблемы Хамфри.

– Верно, – кивнула Эдит. – Но чтобы помочь Эдит делать масло, нужны очень чистые руки. Вот если она одна с этим справится, тогда ладно.

– Кстати, и у меня наберется огромный список покупок, – сказал Хамфри. – Поэтому лучше, наверное, не тебе, Эдвард, а мне в город ехать. Иначе, боюсь, ты многое не найдешь, где купить.

– Если мне точно напишешь, наверное, справлюсь, – возразил тот. – Но все же и впрямь езжай сам. Вдруг что-нибудь для тебя очень нужное позабуду? Ну а сейчас пора нам ложиться. Я завтра уйду спозаранку. Так что, сестры мои дорогие, утром мне приготовьте, пожалуйста, плотный завтрак. Если повезет, на обратном пути постараюсь оленя добыть. И возьму-ка я с собой Смокера. Он уже совсем выздоровел, ребра срослись. Пусть прогуляется и поработает.

– Кстати, Эдвард, так как собак теперь у нас целых три, пожалуйста, не выбрасывай при разделке туш потроха и кости. А то мне с трудом удается их прокормить, – сказала Элис.

– Слушаюсь и повинуюсь, дорогая моя сестра. И доброй всем ночи. – И с этими словами Эдвард первый направился к себе в комнату.

Утро выдалось замечательно солнечное, Смокер бодро бежал по тропинке, а Эдвард расспрашивал Пабло о прошлом. Воспитание в таборе он получил достаточно своеобразное, однако чем больше о себе рассказывал, тем отчетливее убеждался Эдвард, что у него весьма правильные и здравые взгляды на жизнь. За разговором они вошли в рощу, его спутник повел себя весьма странно. Крепко зажав ладонью Эдварду рот, он наклонился к Смокеру, обхватил его крепко локтем за шею и, вытаращившись, принялся тыкать пальцем куда-то в сторону. Опешив от неожиданности, Эдвард сперва ничего не понял, однако мгновенье спустя ему все стало ясно. Над высоким пригорком торчали два рога. Там явно укрылся кто-то из представителей одичавшего стада.

Эдвард, держа наготове ружье, бесшумно пошел вперед. Пабло остался на месте, крепко удерживая собаку. Как только раздался выстрел, Пабло отпустил Смокера. Пес рванулся вперед и, взвившись в прыжке над пригорком, скрылся за ним. Пабло и Эдвард кинулись следом. К моменту, когда они подоспели на место, Смокер пытался схватить теленка не больше чем двух недель от роду, рядом с которым лежала сраженная выстрелом Эдварда молодая корова. Юноша, отозвав пса, задумчиво произнес:

– Возвращаться домой у нас нет сейчас времени. Но я знаю, что Хамфри очень бы захотел взять себе теленка. Оставим, пожалуй, мы его здесь. Думаю, что до нашего возвращения он никуда не денется.

Остаток пути они проделали без приключений и к полудню уже стучались в дверь коттеджа, где нашел себе временное пристанище Освальд Патридж. Им отворила какая-то молодая женщина, по всему судя, хозяйка жилища.

– Освальда дома нет, – сказала она. – Хранитель вчера воротился из Лондона, вот и вызвал его для беседы. Сейчас мигом накину на себя что-нибудь и за ним сбегаю.

Она весьма быстро вернулась в сопровождении лесника.

– Очень рад тебя снова видеть, – он крепко пожал руку Эдварду. – Я только что от хранителя. Ох и назадавал он мне кучу вопросов о твоей личности. Теперь уж я окончательно убедился: очень ему сомнительно, что ты Якобу Армитиджу действительно внук. А еще он сильно подозревает, что мне известно, кто ты на самом деле. Так и эдак выведывал, где твой дом, и просил к тебе его проводить, потому как, мол, у него вроде есть к тебе разговор. Словом, шибко ты его интересуешь.

– Ну и что вы ему ответили? – встревожился Эдвард.

– Что отсюда до твоего дома целый день хода, да и мне в таких дебрях, где он запрятан, вряд ли удастся его отыскать, потому как бывал я там очень редко и сильно теперь это место запамятовал. От Арнвуда, говорю, возможно еще и определюсь с грехом пополам, а отсюда ни в жизнь, – с хитрой улыбкой проговорил Освальд. – А потом я ему доложил про Корбулда, и он весьма осерчал. Юная мистрис Пейшонс тоже прогневалась и умоляла отца уволить поганого типа, как только он на ноги встанет. Хранитель ей отвечал, что для Корбулда будут, конечно, большие последствия, и начал меня расспрашивать, какое он сам дает объяснение. А подлюга ведь этот загнул историю, будто подраненного оленя преследовал. В полдень он, видишь ли, в него выстрелил, а после все шел, и так как собаки при нем не имелось, никак не мог догнать. Так и двигался до темноты по его кровавому следу, а когда уже было догнал, провалился в ловушку.

– Замечательно врет, – хохотнул Эдвард. – Как говорится, все правда, кроме того, что кровавого следа не было. Да и оленя в его истории надо бы заменить человеком. Ну а хранитель-то как на это отреагировал?

– Сказал, что полностью верит тебе. Потому как сомнительно, если олень бы кому сообщил, куда подевался Корбулд, и лежать бы ему тогда до сих пор в ловушке, – ответил Освальд. – И еще, Эдвард, мне вот что вспомнилось. Когда хранитель свое желание изъявил побывать в твоем доме, юная мисс собралась отправиться вместе с ним, потому что там с вами живут две сестры, и она мечтает свести с ними знакомство.

– Ну, если оба они настроены столь решительно, боюсь, Освальд, нам их визита не избежать, – смирился Эдвард. – Лес как-никак в его подчинении, и он здесь надо всем начальник. Но мне бы хотелось быть в курсе, когда они к нам соберутся, чтобы как следует подготовиться.

– А по-моему, здесь и готовиться не к чему, сэр, – возразил ему Освальд.

– Может быть, вы и правы, – кивнул юноша. – Какая, в конце концов, разница, даже если они застанут нас за работой и в полной запарке.

– Да ведь так даже лучше. Если они увидят, как твои сестры моют посуду, а вы с Хамфри возите навоз, то, может, больше поверят, что вы действительно те, кем сейчас называетесь.

– Освальд, а что происходит в Лондоне, вы не выяснили? – жаждал узнать последние новости Эдвард.

– Об этом пока ничего не знаю. А с человеком его мы пока не виделись. Вы покуда здесь у меня со своим Пабло-то пообедайте, а я к ним на кухню схожу. Уж Фиби мне точно выдаст как на духу все, что слышала.

– Только не говорите, что я сейчас здесь, – попросил его Эдвард. – Не хочу встречаться с хранителем.

– Мой рот всегда на замке, – заверил лесник. – Но ты уж тогда и сам на улице не показывайся. А то ведь заметит кто и доложит.

Хозяйка коттеджа поставила перед гостями огромный пирог, каравай пшеничного хлеба и полный кувшин эля. Эдвард, наполнив Пабло тарелку с верхом, не забыл и себя, и оба принялись в ожидании Освальда с большим аппетитом есть.

– Как по-твоему, Пабло, удастся нам по ночному лесу дойти до дома? – прожевав очередную порцию пирога, спросил Эдвард.

– Да, – ответил цыганенок, одновременно работая челюстями. – Ночь хороша для гулять. Наши люди всегда так делать, а днем после спать.

– Тогда я считаю, нам лучше прямо сегодня пойти домой, – сказал Эдвард. – Тем более что у Освальда все равно для тебя нет кровати, а в дом хранителя я идти не хочу. Да и чем раньше мы возвратимся, тем скорее Хамфри узнает насчет теленка.

– Один кровать есть, ты останься, а я идти к мастер Хамфри, – с полным ртом отозвался Пабло.

– А ты без меня не заблудишься? – спросил Эдвард.

– Пабло один раз пройти, всегда после дорогу найти, – бодро откликнулся цыганенок.

– Ну, тогда хоть поешь как следует, – еще подложил ему пирога Эдвард.

Пабло мигом с ним справился и, допив эль, вскочил на ноги.

– Да не спеши ты так, отдохни еще, – остановил было его Эдвард.

– Пабло не устал, вернется до ужина, проведать дорога теленок, – выпалил тот на одном дыхании.

– Тогда скажи Хамфри, что я к девяти уж справлюсь с тушей и буду его поджидать, – напутствовал его Эдвард.

Пабло кивнул и унесся прочь, а вскоре после этого возвратился Освальд.

– Куда это твой мальчишка-то делся? – с удивлением поглядел он на пустой стул.

– Домой побежал, чтобы быстрее Хамфри предупредить. – И Эдвард поставил его в известность об их маленьком приключении по дороге сюда.

– О том-то и речь, – выслушав, с важным видом проговорил лесник. – Вы подход к нему правильный отыскали, и он вам большую пользу приносит. А в дальнейшем, как я полагаю, принесет еще больше.

– Верно, – был с ним согласен Эдвард. – И он так уже к нам привязался. Стал почти членом семьи.

– Ну и славно, – сказал лесник. – А вот тебе новости, – резко вдруг помрачнел он. – Герцога Гамильтона, графа Холланда и лорда Кейпла отдали под суд, приговорили к смерти и казнили.

– Три новых убийства, – побелело лицо у юноши. – Чего иного мы можем ждать от тех, кто зверски расправился с собственным королем?

– Погодите уж так убиваться, сэр, – торопливо проговорил Освальд Патридж. – Есть у меня для вас кое-что получше. Шотландцы заочно короновали короля Карла Второго и ожидают, чтобы он занял престол.

– Вот это действительно славная новость! – вмиг оживился Эдвард. – И где же король сейчас?

– В Гааге, но вроде в Париж теперь собирается, – добавил еще один штрих лесник и умолк.

– Это все? – Эдварду хотелось, естественно, узнать больше.

– Все, что мне сказывал Сампсон – человек мистера Хидерстоуна, – уточнил Освальд. – Больше вроде в Лондоне, пока они были там, ничего не случилось. Он еще говорит, что хозяин его потому туда и направился, что хотел воспрепятствовать казни трех лордов, да только зря силы тратил.

Эдвард с минуту сидел, задумавшись, затем, вскинув голову, произнес:

– Если король вернется, полагаю, что некоторым из нас предстоит большая работа. Вы даже не представляете себе, Освальд, до какой степени взволновали меня. – И он осушил до дна стакан эля.

– Так и знал, что вторая новость придется тебе по душе, – вполне понимал его состояние лесник. – Только, пока не наступит час, сиди ниже травы.

– Вы совершенно правы. Не сомневайтесь: именно так я и поступлю. Давайте пока не будем больше об этом. Мне надо прежде столько всего обдумать. Да и спать уже пора. Встану ведь завтра чуть свет, чтобы до места добраться вовремя. Только прежде скажите еще, как там Корбулд?

– Поправляется, что с ним будет, – небрежно махнул рукой Освальд. – Даже с кровати уже стал вставать и ходит немного с палочкой. Правда, хромает вот сильно, но это ему еще долго придется, – без тени сочувствия добавил он.

– Спокойной ночи, Освальд, и спасибо за гостеприимство, – торопился как можно скорее обрести одиночество Эдвард. – А на будущее давайте договоримся: если мне что-то от вас понадобится, я пришлю вам с Пабло записку, чтобы меня самого здесь пореже видели.

– Правильно мыслишь, – кивнул лесник. – Сейчас Смокера отведу в отдельный отсек на псарне, а то он с другими собаками не поладит. Найдешь его завтра слева от двери. Ну, крепкого тебе сна.

Эдвард, однако, поторопился улечься совершенно не для того, чтобы сразу уснуть. Новость Освальда до того потрясла его, что ему было необходимо ее хорошенько обдумать. Шотландцы провозгласили Карла Второго своим королем и призывают его к себе. Ясное дело, что он вернется. И, конечно, едва оказавшись на берегу Англии, начнет собирать сторонников, а значит, Эдварду следует быть начеку, ибо едва пробьет час, он пойдет сражаться за короля. И юноша принялся размышлять, как должен себя повести, чтобы достичь этой цели, а затем до того размечтался о будущем, что незаметно уснул и в этом уже состоянии возглавил кавалерийский отряд, с которым отважно сражался на поле боя, усеянном множеством раненых и убитых. Впрочем, и сам он был ранен, однако каким-то чудесным образом вмиг исцелился и привел свое войско к победе. Но что такое? Похоже, солдаты его обезумели от триумфа и жаждут крови уже поверженного врага. Доблестный командир бросается на защиту несчастных, спасает Пейшонс и сохраняет жизнь мистеру Хидерстоуну, который приговорен к смертной казни. Завершив свою благородную миссию, наш отважный герой пробудился, увидел, что за окном уже совершенно светло, и, даже не вспомнив о завтраке, поспешил на псарню за Смокером, а потом вместе с ним – в дорогу, чтобы не опоздать на свидание с Хамфри. И так как очень спешил, то прибыл на место минут за двадцать до девяти.

Теленок бродил вокруг коровы, тоскливо мыча. Заметив Эдварда и собаку, он мигом ретировался в сторону и там замер. Юноша быстро освежевал тушу. Мясо ее оказалось вполне доброкачественным, разве что недостаточно жирным. Едва работа была закончена, Смокер с тихим рычанием бросился в направлении дома, и Эдвард понял, что брат уже где-то поблизости. Вскоре действительно показалась повозка. В ней ехали Хамфри и Пабло, а Смокер крутился радостно возле копыт своего друга Билли.

– Доброе утро, Хамфри, у меня уже все готово, – сообщил Эдвард. – А вот тебе еще предстоит теленка ловить. Не знаю уж, как мы справимся. Он ведь совершенно дикий.

– Без Смокера это было бы безнадежно, – оценил ситуацию младший брат. – Но, полагаю, он сможет пригнать его к нам.

– Пабло ловить его вместе со Смокер, – вызвался поучаствовать в предприятии цыганенок.

– Боюсь, тебе не удастся, – засомневался в успехе Хамфри.

Пабло, не отвечая, порылся в повозке, извлек оттуда веревку, которую они захватили на всякий случай с собой из дома, мигом сделал на ней скользящую петлю и, свернув кольцами, бросил вперед, после чего она развернулась на всю длину.

– Вот так я его и взять, если суметь подойти. В Испании этим ловить быка. Называется лассо, – пояснил он, указывая на веревку с петлей. – Теперь все идти вперед с Пабло.

Он снова свернул веревку и повел всех в обход таившегося от них пообок на расстоянии ярдов двухсот теленка.

– Теперь приказать Смокеру, – уверенно распоряжался Пабло.

Хамфри науськал пса на теленка. Тот, выставив голову в сторону пса, попятился от него. А так как Смокер не ослаблял натиска, теленок был вынужден двигаться задом, оказываясь все ближе к ловцам, которых, всецело занятый бурной атакой собаки, давно упустил из внимания. Выждав нужный момент, Пабло бросил веревку. Петля оказалась на голове теленка. Он рванул с места и, увлекая за собой Пабло, которому не хватило сил его удержать, понесся на Хамфри, уже спешившего вместе с Эдвардом ему на помощь. Смокер, прыгнув теленку на шею, повалил его наземь. Пленник был тут же связан и водружен на повозку.

– Отличная работа, Пабло! Ты у нас просто молодец! – восхитился Эдвард. – Этот теленок будет твоим.

– Если быть точным, то это телочка, – внес ясность Хамфри. – Так что все очень удачно. Считайте, что в нашем стаде корова прибавилась. А ты, Пабло, и впрямь так здорово все проделал, что с полным правом станешь ей хозяином.

Цыганенок им ничего не ответил, но было легко понять и без слов, что он совершенно счастлив. Впрочем, довольны были и оба брата. Эдвард – полученными от Освальда новостями о короле, которые всю оставшуюся дорогу до дома вновь и вновь прокручивал в голове, а Хамфри – и неожиданным прибавлением на скотном дворе, и тем, что теперь отправится в Лимингтон не с пустыми руками, а повезет на продажу мясо и шкуру.

С ними он на другой день и поехал туда вместе с Пабло сразу же после обеда, прибавив к охотничьему трофею Эдварда большую корзину яиц от Эдит и масло от Элис, а также длиннющий список покупок, смахивающий своими размерами на хвост воздушного змея. В нем, правда, не содержалось ничего особенно дорогого, однако особы женского пола и в ту эпоху не меньше чем в наши дни нуждались во множестве мелочей вроде иголок, ниток, булавок, заколок, пуговиц и прочей самой разнообразной всячины.

Эдвард, который, проводив их, первоначально намеревался узнать у Элис, не требуется ли ей в чем-нибудь его помощь, и если нет, поработать на огороде, вдруг снова отдался мечтам о будущем, а они побудили его достать саблю. Лезвие показалось ему мутноватым. Он занялся его чисткой. Доведя наконец дорогую себе реликвию до такого сияния, что в нее можно было смотреться, как в зеркало, он, словно бы невзначай забыв и про Элис, и про работу на огороде, взял ружье и направился в лес, намереваясь скорее не поохотиться, а снова подумать наедине о том славном будущем, которое, как он верил, ему в самом ближайшем времени предстояло.

Брел он, не выбирая дороги и даже не отдавая себе отчета, в каком направлении движется. Несколько раз ему сбивало ветвями с головы шляпу, ибо взгляд его был обращен не вовне, а внутрь, и перед мысленным его взором простирались миры совершенно иные, чем те, что сейчас его окружали. Из глубокой задумчивости его вывело лошадиное ржание. Он наконец поднял обращенные все это время долу глаза и с большим изумлением огляделся. Ярдах в двухстах от него пасся табун лесных пони. Такого за все время жизни здесь ему еще не встречалось, и удивительное зрелище несколько привело его в чувство. Он принялся озираться по сторонам. Место было ему совершенно незнакомым. Ни один из прежних его маршрутов определенно не пролегал здесь. Уж этих красавцев-лошадок он бы наверняка заметил. Табун был действительно как на подбор. Особенно Эдвард залюбовался двумя коньками немного крупнее и крепче своих сородичей, которые, кажется, были среди них лидерами. Юноша попытался приблизиться к табуну. Они подпустили его еще на несколько ярдов, а затем вихрем понеслись прочь, распушив на встречном ветру пышные хвосты и гривы.

«Вот Хамфри вернется, и я его озадачу, – подумал Эдвард. – Он ведь недавно как раз говорил, что Билли стареет и неплохо бы обзавестись еще одной лошадкой. А здесь их полно. Остается изобрести способ их изловить. Пусть поломает над этим голову. Задача, конечно, нелегкая, но Хамфри такой хитроумный. Убежден: уж что-нибудь да придумает. Но как же меня-то сюда занесло? – снова начал он озираться по сторонам. – Вот свалял же я дурака! Счастье еще, здесь ловушек таких, как у Хамфри, нет. Иначе бы запросто мог угодить. И собаку с собой не взял. Хорошо, что ружье хоть при мне. Ну и в какую же теперь сторону двигаться к дому? Кажется, надо идти на север. Но кто его знает, где он. И солнце еще как назло скрылось. Дождик вроде бы собирается. Интересно, сколько же времени я так, в задумчивости, прошагал?»

Еще немного поозиравшись на месте, он, по его расчетам, наконец выбрал нужное направление, которое должно было привести к дому, однако вскоре вновь до такой степени размечтался, что опять перестал замечать, куда его несут ноги.

– Карла Второго провозгласили королем Шотландии, и, конечно же, скоро он будет там. Тогда я присоединюсь к его армии…

Мечты снова унесли его далеко от Нового леса, очнувшись же, он убедился, что теперь не видит даже деревьев на пригорке, по которым еще мог как-то сориентироваться. Стало быть, он за своими грезами свернул в совершенно другую сторону.

– Ну все, больше я не мечтаю, – тихо проговорил вслух Эдвард. – Иначе мне точно грозит провести здесь всю ночь. Вон и так уже до чего стемнело. Это же надо, по дурости заплутать в лесу. Если на небе звезд не появится, даже не знаю, куда идти. Да и по звездам еще поди разберись. Куда мне теперь? На север? На юг? Великолепное положение! Я-то, конечно, не слишком боюсь и в лесу переночевать, но Хамфри и сестры встревожатся. Значит, все-таки надо попробовать выйти.

Поразмыслив еще немного, он пришел к выводу, что в создавшемся положении лучше всего идти по прямой. Так ему хоть удастся если не дом отыскать, то из лесу выбраться, пусть он и пересечет его от одного края к другому. Вполне вероятно, это окажется длинный путь, однако разумнее все же следовать хоть к какой-то цели, чем крутиться на месте, словно щенок за своим хвостом.

– Ну же, звезды, зажгитесь скорее, – задрав голову к небу, взмолился он.

Наконец показалась Большая Медведица, которую он всегда узнавал первой, а затем и Полярная звезда, указавшая путь на север. Туда он и двинулся, то и дело переходя со скорого шага на бег. Впереди вспыхнул свет и тут же исчез. Эдвард сперва посчитал, что мелькнула во тьме гнилушка. Всполох, однако, был чересчур уж для нее ярок и скорее походил на искру, которую высекает из кремня огниво. Не успел он это сообразить, как свет мелькнул снова. Эдвард замер на месте. Прежде чем идти дальше, стоило разобраться, в чем дело.

Глава XV

Ночь наступила безлунная. Вовсю разгулявшийся ветер гонял в вышине густо-серые тучи, которые то и дело скрывали звезды, и лес объяла кромешная тьма. Искра мелькнула вновь. На сей раз уши Эдварда уловили короткое звяканье. Сомнений не оставалось: кто-то поблизости высекал огонь. Прокравшись чуть ближе, юноша затаился за толстым деревом. Еще один всполох высветил силуэт незнакомца, стоявшего на коленях со шляпой в руках, которой он прикрывал от ветра огонь. Пламя сперва разгорелось, затем внезапно исчезло, и Эдварду стало ясно, что это была свеча в потайном фонаре, и на нее теперь опустили заслонку. Он решил подобраться поближе, чтобы, прежде чем подойти и спросить дорогу, составить себе хоть малейшее представление, кто это и зачем оказался здесь. «Хорошо, что и я, и он без собак, – пронеслось у него в голове. – Иначе бы мне недолго остаться здесь незамеченным». Опустившись на четвереньки, он двинулся через заросли папоротника к следующему дереву. Ветер был ему верным союзником, заглушая все звуки, но он все равно полз с большой осторожностью, ибо от Освальда знал, что в лесу последнее время пошагивают демобилизованные солдаты, которые обу-строили где-то здесь берлоги и уже успели ограбить несколько близлежащих домов.

– Покамест не время, – донесся до Эдварда низкий голос. – Погодим еще чуть для верности. Люди-то, что из Лимингтона ему провизию доставляют, обыкновенно наведываются под самую ночь из опаски, как бы за ними не увязался кто и жилище его не выследил. Они и из города выезжают, только когда уже темень спускается, а от него так совсем уж глубокой ночью.

– А ты знаешь, что это за люди? – спросил мужской голос пожиже.

– Да, – отозвался первый. – Есть на Парламентской улице постоялый двор, запамятовал его название, но они вот оттуда.

– А-а, там хозяин-то роялист завзятый, – протянул второй. – Решись мы с тобой показаться в Лимингтоне, вот хорошенько б его отжали.

– Ох, есть у меня опасение, что, едва бы мы там оказались, наши шеи прежде б зажали куда сильнее, чем нам бы хотелось, – издал мрачный смешок его собеседник.

– А ты убежден, что у этого-то деньжата водятся? – поинтересовался второй мужчина.

– На сей счет будь спокоен, – заверил первый. – Я давеча подглядел сквозь щель в ставнях, как он расплачивался. Вытащил целый мешок монет, и все они там золотые.

– И куда он его потом положил? – в голосе у второго послышались хищные нотки.

– А вот это не углядел, – с большим сожалением отозвался первый. – Потому как, только он расплатился, те, что товар ему привезли, заспешили к выходу. Ну и пришлось мне, сам понимаешь, убраться оттуда по-быстрому.

– И как ты думаешь провернуть это дельце? – Обладатель жидкого голоса явно был здесь на вторых ролях.

– Сперва постучимся в дверь. Скажем, что заблудились во тьме и просимся на ночлег. Ну а там уж как выйдет. Коль он впустить нас откажется, а это всего вероятнее, ты оставайся канючить и уговаривать, а я, пока ты его отвлекаешь, попробую с задней части проникнуть либо в окно, либо в дверь. Видал я, как он запирает ставни. Думаю, справлюсь.

– В доме-то, кроме него, еще кто-нибудь есть? – похоже, еще сомневался второй.

– Да какой-то мальчонка-молокосос, – бросил с пренебрежением первый. – Прислуживает ему и в Лимингтон иногда мотается по его поручению.

– А женщины? – последовал новый вопрос.

– Ни одной, – отрезал глава нехорошего предприятия.

– Вдвоем-то мы точно справимся? Не надо еще кого нам на подмогу? – заволновался опять второй. – Метла вон с Черным Цыганом все равно без дела в берлоге сидят. Время у нас еще есть. Давай-ка за ними сбегаю. Ребята они надежные, крепкие.

– Крепкие, да, – подтвердил первый. – Но вот их надежность мне сильно сомнительна. Прошлое дело они мне подгадили. Добрую половину добычи скрысятничали. Нет уж, хочу, чтобы все по-честному. Вот как у нас с тобой. Потому-то тебя, Бен, и выбрал. Ты-то в полном моем доверии. А мальчишку в расчет не бери. Вот и выходит нас с тобой двое на одного.

– Ну я, конечно, с тобой, – торопливо подтвердил Бен. – Ради мешка-то с золотом стоит ввязаться в драку.

– Еще бы не стоило, – подхватил первый. – Я тебе больше скажу: с тем, что уже у меня закопано, да с сегодняшней своей долей можно рвануть хоть в Голландию. А то, чую, в Англии мне жарковато становится.

– Не, я пока никуда отселе, – возразил ему Бен. – Муторно, Уилл, на душе мне от всей этой заграницы. Пусть меня здесь хоть повесят, останусь уж в доброй старой Англии. Все ж веселее, чем всю остальную жизнь якшаться с занудами, которые вместо славного эля дуют свой джин и каждый день одежду меняют, будто в одной и той же недельку-другую нельзя походить. А коли мы деньги сегодня возьмем и ты в Голландию унесешь ноги, подамся-ка я на север. Без тебя-то мне в этих местах все равно оставаться незачем, а там меня ни одна живая душа не знает. Ну, теперь-то уж, верно, пора нам на дело иль как?

Оба мужчины, не тратя дальнейших слов, поднялись на ноги, тот, которого звали Уилл, заглянул в потайной фонарь, проверяя, горит ли свеча, и они поспешили на мерзкий свой промысел. Эдвард тихо пустился следом, решив попытаться, чего бы это ему ни стоило, им воспрепятствовать. Дистанцию он выдерживал минимальную, боясь иначе в кромешной тьме потерять их из виду, и, так как ветер теперь свистал громче прежнего, грабители не догадывались о преследователе, хотя под его ногами уже несколько раз с громким хрустом ломались сухие ветки. Миновав расстояние мили в три, они остановились, вытащили из-за широких поясов пистолеты, проверили их и продолжили путь, который привел их в дубовую рощу с очень близко растущими друг от друга старыми деревьями и густым подлеском, сквозь который вилась едва различимая узенькая тропинка. Разбойники, а за ними и Эдвард, проследовали по ней, и она вывела их на окруженное со всех сторон плотной стеною леса открытое пространство, где в самом центре стоял приземистый дом.

Эдвард спрятался за деревьями. Грабители тоже остановились и начали совещаться, но, несмотря на то что его отделяло от них не более шести футов, он из-за шума ветра не мог расслышать ни слова. Когда они наконец пошли к дому, он расположился с таким расчетом, чтоб в его поле зрения попадал парадный вход, к которому и направил стопы один из грабителей, в то время как сообщник его исчез за углом коттеджа. Эдвард раскрыл ружье и, быстро его зарядив, стал пристально наблюдать за зловещей парочкой. Бен постучался в дверь и начал громко канючить, просясь на ночлег. Сквозь щель между ставнями просочился свет. Юноша изменил немного точку обзора, чтобы одновременно видеть, что происходит в передней и задней части коттеджа. У него было мелькнула мысль снять метким выстрелом кого-нибудь из двоих, но он тут же отмел ее. Пока что они не сделали ничего дурного, а значит, и он не имеет права на столь кардинальные меры. И он по-прежнему выжидал, готовый, едва это станет нужно, броситься на подмогу страждущим.

Поканючив еще немного и ничего не добившись, Бен перешел от мольбы к угрозам и, оглушительно колотя в дверь, заорал, что, коли хозяева добровольно ему не откроют, он вломится силой. Эдвард, смекнув, что это лишь отвлекающие маневры, а основное действие развернется позади дома, переместился туда и был на месте в тот самый момент, когда Уилл, ухитрившись открыть окно пообок от задней двери, застыл с пистолетом в руках, видимо, набираясь отваги проникнуть внутрь. Эдвард скользнул под срез крыши, далеко выступающий за стены дома. Грабитель стоял, повернувшись к нему спиной. Эдвард прицелился. В это время из дома донесся истошный вопль:

– Они пытаются пробраться к нам сзади!

Изнутри раздались шаги. Грабитель просунул в окно пистолет и выстрелил. В доме коротко вскрикнули. Эдвард нажал спусковой крючок. Грабитель грянулся оземь. Юноша, вмиг перезарядив ружье, метнулся к парадному входу. Уже на бегу он услышал, как отворилась со стуком парадная дверь. Грянул еще один выстрел, и все затихло, лишь кто-то в доме тихо и жалобно завывал. У порога парадной двери распростерся недвижно Бен. Перешагнув через тело, Эдвард вошел. В передней комнате на полу лежал раненый, над которым зашелся в горьких рыданиях мальчик.

– Не бойся меня, я друг, – приблизившись к ним, сказал Эдвард.

В углу горела свеча. Он перенес ее ближе к лежащему и поставил на пол, чтобы увидеть, насколько серьезно его ранение. Человек дышал тяжело и прерывисто.

– Встань-ка, мой милый, – вновь обратился к мальчику Эдвард, – я хочу попытаться ему помочь.

– Ах, теперь уж ничем ему не помочь, – откинул назад упавшие на глаза свои длинные волосы тот. – Видите, он истекает кровью.

– Лучше скорее принеси воды, – велел ему Эдвард, – а я пока осмотрю его рану.

Мальчик заторопился внутрь дома, а Эдвард тем временем обнаружил, что пуля вошла несчастному над ключицей, и кровь столь обильно струится из его рта, что он ею захлебывается. Было ясно, что рана его смертельна, но умирающий, хоть и лишен дара речи, пока остается в сознании, о чем свидетельствовали достаточно четкие знаки, которые подавал он глазами и жестами.

Подняв руку, он, покачав головой, указал на себя, словно бы в утверждении, что минуты его сочтены, а затем повернул голову в поисках мальчика, как раз подоспевшего с кувшином воды. Стоило ему вновь упасть на колени перед мужчиной, тот указал на него с таким выражением, что Эдварду стало ясно: тот взывает к нему о защите своего отпрыска. Можно ли было ему отказать в этой просьбе? Вполне вероятно, кто-то и был на такое способен, но только не Эдвард Беверли.

– По-моему, я прекрасно вас понял, – подался поближе он к раненому. – Вы хотите, чтобы, когда вас не станет, я взял на себя заботу о мальчике?

Мужчина кивком подтвердил правоту его слов.

– В таком случае я обещаю вам это. Отныне он станет членом нашей семьи и будет жить с нами на равных.

Лицо умирающего просветлело, и, вложив ладонь мальчика в руку Эдварда, он с такой пристальностью начал всматриваться ему в глаза, словно стремился сквозь них разглядеть его душу. Юноша в это время свободной рукою то смачивал ему виски, то смывал с его рта выступавшую кровь, мальчик же так и застыл рядом с ним рука в руке, похоже, остолбенев от горя. Мужчина уже не дышал.

«Ну все, его нет, – убедился Эдвард. – И что же мне делать дальше? Наверное, в первую очередь следует посмотреть, в каком состоянии эти два негодяя?» Он подошел со свечой к порогу. Бен оставался на прежнем месте, в голове у него зияла дыра от пули, и в том, что он мертв, сомневаться не приходилось. Теперь надо было проведать второго. Эдвард вышел уже на улицу, но порыв ветра задул свечу у него в руке, и он был вынужден возвратиться. Мальчик без чувств лежал на груди покойного. Эдвард, сочтя за лучшее до поры не трогать его, взял ружье и, оставив бесполезную при таком сильном ветре свечу, снова вышел на улицу. Стоило ему подойти к лежавшему подле задней двери Уиллу, тот слабым голосом простонал:

– Бен, Бен, умоляю, воды. Помру, видать, скоро.

Эдвард молча вернулся в дом и, снова приблизившись к Уиллу, поднес ему кружку к губам, ибо не в силах был отказать умирающему в последней воле, сколь бы отпетым мерзавцем тот ни был. Стояла глубокая ночь, тьму теперь чуть рассеивала наконец появившаяся на небе луна, в серебряном свете которой юноше было видно, как Уилл опять потянулся дрожащей рукой к недопитой кружке и вновь из нее глотнул.

– Бен, я могу еще разговаривать, но и это недолго. У меня уже все нутро полно крови, поэтому слушай сюда внимательно. Знаешь дуб, в который ударила молния, на милю отсюда к северу? В трех ярдах южнее него все мое и зарыто. Возьми себе это, а мне…

Он было вновь потянулся к кружке, но рука его замерла на полпути, и, резко откинувшись на спину, он испустил дух. Убедившись, что с ним все кончено, Эдвард поспешил к мальчику, с которым, впрочем, совершенно не понимал, что делать, ибо тот по-прежнему оставался без чувств на груди у бездыханного тела.

Первым делом, как показалось Эдварду, следовало запереть дверь, что он и сделал, предварительно вытащив за порог труп грабителя. Затем он закрыл окно, в которое собирался проникнуть Уилл. Наконец, настал черед мальчика. Но прежде чем взять его на руки, Эдвард внимательно пригляделся к усопшему. Одет он был как простолюдин, однако и тонкие черты лица, и аккуратно подстриженная борода, и белые выхоленные руки с тонкими длинными пальцами, явно не знающими физического труда, свидетельствовали, что перед ним, несомненно, высокородный вельможа, который вынужден был притворяться крестьянином. Впрочем, о том ведь и говорили в лесу грабители. «Кажется, наша семья не единственная вынуждена скрываться в этом лесу под чужим обличьем, – с грустью подумал юноша. – Бедный мальчишка. Ему здесь никак нельзя оставаться».

Сквозь раскрытую дверь в соседнюю комнату Эдвард увидел кровать, на которую и перенес его, все еще не очнувшегося, так что пришлось попрыскать ему на лицо водой и влить несколько капель в рот. Мальчик зашевелился, пришел в себя, выпил еще воды, но тут же вспомнив, какое горе его постигло, вновь ударился в слезы. Эдвард понял, что надо дать ему выплакаться. Какое-то время спустя мальчишка затих, лишь изредка всхлипывая. Эдвард, устроившись подле его кровати на табуретке, пытался осмыслить все, что произошло с ним этой ночью.

Больше всего ему было странно, что, окруженный, можно сказать, со всех сторон смертью, он не чувствует даже малой доли той скорби, которая поглотила его, когда ушел в мир иной Якоб Армитидж. Он был тогда так потрясен и расстроен, что долго еще себя чувствовал полностью выбитым из колеи. «Наверное, все это потому, что я очень любил старика и с его уходом лишился самого близкого друга, – продолжал размышления он. – К тому же тогда я впервые в жизни близко столкнулся со смертью. Потом я изо дня в день представлял себе, как сражаюсь на поле боя и меня окружают сотни погибших, и это, наверное, меня несколько с ней примирило. Или тут что-то другое. Незабвенный старик наш Якоб всю свою жизнь был праведником и отходил в мир иной с чувством выполненного долга и верой в спасение во Христе. А двое из трех, здесь умерших, нашли свой конец, совершая гнусное злодеяние. Поэтому-то, наверное, я почти ничего и не чувствую, хоть один из двоих и пал от моей руки. Отца мальчика, которого они так подло убили, мне, разумеется, искренне жаль, но разве может это сравниться с той скорбью, что наполняла меня, когда я внимал словам уходящего Якоба? Выходит, отныне я уже в состоянии смотреть в глаза смерти? Видимо, так Всевышний готовит меня к испытаниям в битве за короля, и она, как я понимаю, мне предстоит весьма скоро. Бедному мальчику я, конечно же, постараюсь быть верной защитой. А если возникнут на этом пути какие-то трудности, просто представлю себе его отца, и дух его из лучшего мира мне подскажет решение».

Он кинул взгляд на мальчика, забывшегося наконец спасительным сном, и тихо, чтобы не разбудить его, произнес:

– Мы с братом и сестрами в такой ситуации обрели поддержку, охрану и помощь. Теперь наша очередь предоставить все это тебе. Поступи мы иначе, нас можно было бы счесть последними негодяями.

Он вгляделся в лицо спящего, невольно отметив, что оно очень красиво, и даже как-то не по-мужски, а скорее по-девичьи, чему, вероятно, причиной был малый возраст, еще не дававший чертам затвердеть. Сегодня же он увезет его к ним. Но просто убраться отсюда, зарыв тела, невозможно. У погибшего были в Лимингтоне друзья, и они сюда обязательно явятся. Кроме того, совершилось убийство, и он, Эдвард, должен поставить об этом в известность хранителя леса. Надо чтобы к нему съездил Хамфри. Эдвард, забывший за всеми событиями, на сколь длинное время исчез из дома, вдруг понял, что брат и сестры наверняка уже сходят с ума от тревоги. Но в темноте все равно не найти обратной дороги, а к утру есть надежда, что мальчик выспится и настолько придет в себя, что сможет ему указать путь отсюда. «Интересно, каким вообще образом они с отцом оказались здесь? – озадачился Эдвард. – Но не буду строить догадки. Пусть лучше мальчишка мне сам все расскажет».

Наконец ему дал о себе знать голод, и только тут он сообразил, что во рту у него не было ни крошки с тех пор, как он пообедал дома. Стараясь не разбудить мальчишку, Эдвард перебрался в переднюю комнату и залез в шкаф, где обнаружилось множество самой разной провизии, включая бутыли с вином. Он принялся жадно есть. Вино он трогать не стал, но при виде его пред мысленным взором возникли пышные арнвудские застолья, и образ отца, и жест, которым он поднимал тяжелый свой кубок за здравие короля, а эта картина как бы сама собою перетекла в мечты, которые тут же перенесли его на поле битвы, где он и пребывал, геройствуя, пока незаметно не погрузился в сон.

Разбудили его истошные крики мальчика. Бедняга во сне звал отца. Эдвард глянул в окно. Солнце уже два часа как встало. Тихо отворив дверь, он вышел на улицу и, стараясь не обращать внимания на тела двух разбойников, осмотрелся. При утреннем свете было отчетливо видно, сколь надежной стеною леса защищено это жилище. «Всадники могут хоть целиком весь лес прочесать и даже не заподозрят, что здесь стоит дом, – подумал Эдвард. – Да и разбойникам нипочем бы его не найти, не выследи кто-то из них тех людей из Арнвуда». Ему теперь лишь с большим трудом удалось отыскать тропинку, по которой они сюда вышли. Она вывела его через рощу в лес, но и при свете дня все здесь было ему незнакомо, и так как ждать он больше не мог, то снова повернул к дому в надежде, что, разбудив мальчика, сможет хоть с его помощью отсюда выбраться.

Не успел он, однако, пройти и нескольких шагов, как до него донесся собачий лай, который звучал все ближе и ближе. Так лают собаки, напавшие на след. Эдвард остановился, чтобы понять, кто идет сюда, и увидел пулей вылетевшего из кустов Смокера, вслед за которым мчались Хамфри и Пабло. Эдвард приветствовал их радостным возгласом. Смокер принялся на него прыгать и несколько раз изловчился лизнуть в лицо. Дождавшись, пока он утихомирился, Эдвард заключил в объятия младшего брата.

– Слава богу, ты жив! – стер ладонью струившиеся по щекам слезы Хамфри. – Ну и ночку же мы пережили сегодня, пока Пабло не догадался, что Смокеру нужно понюхать какую-нибудь твою вещь. Мы дали ему твою старую куртку, и в лесу он напал на твой след, а мы с Пабло пустились за ним вдогонку. Ох он и погонял нас кругами, пока не вывел сюда. Но что же с тобой стряслось?

Прежде чем отвечать, Эдвард крепко пожал руку Пабло, а затем обратился к Хамфри:

– Как по-твоему, мы далеко от дома?

– Миль за восемь, не больше, – определил расстояние тот.

– Мне много всего нужно вам рассказать, но сейчас только вкратце, а потом уж узнаете все подробно, – и он бегло обрисовал им картину минувшей ночи.

Даже краткий и сбивчивый этот рассказ привел в совершенное потрясение обоих слушателей, и они сразу же принялись разрабатывать план дальнейших действий. Хамфри готов был идти немедленно к Освальду Патриджу, а Пабло послали домой предупредить сестер, что в лесу скрывается банда разбойников.

– Теперь, Хамфри, – продолжил Эдвард, – нужно решить, как мы поступим с мальчиком. Здесь без нас ему оставаться нельзя ни минуты.

– Кстати, а где он? – полюбопытствовал брат.

– Вроде бы еще спит, – предположил Эдвард. – А решать нам с тобой нужно вот что: ты пешком собираешься к Освальду или на Билли? Видишь ли, я не хочу забирать мальчишку с собой, прежде чем увезу отсюда все, что принадлежит им с отцом. А это я смогу выяснить только после того, как он проснется. К тому же я знаю, что в доме есть деньги, и мы непременно должны их найти, чтобы они наверняка у него остались.

– Ну, тогда я, конечно, пойду пешком, – сказал Хамфри. – За повозкой-то надо домой возвращаться. Пока туда да обратно, полдня пройдет, и Освальд с хранителем сегодня уже ничего не узнают. Так что я прямо сейчас на своих двоих к ним отправлюсь, а Пабло пригонит тебе повозку, и ты отсюда на ней все вывезешь, прежде чем они явятся завтра утром со мной. Насколько я понял из твоих слов, отец мальчишки был роялистом, а значит, его имущество вполне могут конфисковать в пользу Парламента.

– Ну, тогда поспешите каждый в своем направлении, а я останусь здесь с мальчиком, и мы подготовимся к переезду, – подвел итог их краткому совещанию Эдвард.

Мальчик уже не спал, но по-прежнему оставался в постели, пребывая в совершенно подавленном состоянии.

– Ну-ка давай, дорогой, поднимайся, – ласково, но настойчиво принялся расшевеливать его Эдвард. – Того, что случилось, увы, не вернешь, и если ты добрый христианин, то наверняка понимаешь: все мы смиренно должны принимать волю Господа.

– Ах, – горестно выдохнул мальчик. – Я прекрасно все это знаю и должен именно так себя и вести. Но до чего же мне тяжело. Я потерял отца, и сердце мое разбито, потому что он был мне единственным другом. Кто теперь будет меня любить и что ждет меня дальше?

– Я обещал твоему отцу заботиться о тебе, и это теперь мой долг, – отвечал ему Эдвард. – Мне бы и в голову не пришло нарушить данное ему слово, даже если бы он остался в живых. Теперь же тем более сделаю для тебя все, что окажется в моих силах. Просто доверься мне. Я ведь познал на собственном опыте, что значит попасть в беду и найти защитника. Ты будешь теперь жить со мной, моим братом и сестрами, и все наше станет твоим.

– А у вас есть сестры? – оживился впервые за все это время мальчик.

– Да, целых две, и скоро ты с ними увидишься, – подтвердил Эдвард. – Я послал уже за повозкой, и на ней мы с тобой уедем. А теперь скажи мне, пожалуйста, как давно вы с отцом оказались здесь?

– Больше года назад.

– И чей это дом?

– Наш. Он был куплен отцом у прежних владельцев. Ему казалось, так меньше риска, что его кто-нибудь выдаст властям. Парламент приговорил его к смерти, но ему удалось совершить побег из тюрьмы, – объяснил мальчик.

– То есть он был сторонником короля?

– Да, – кивнул мальчик. – И это ему не простили.

– Ну, тогда ты попал к своим, – положил на плечо ему руку Эдвард. – Мы преданны королю навсегда и всем сердцем, и тебе ничего не придется скрывать от нас. Но давай-ка пока вернемся к делам. Если дом принадлежит твоему отцу, значит, и все, что находится в нем, его собственность?

– Конечно, – подтвердил мальчик.

– А теперь стал хозяином ты? – решил уточнить Эдвард.

– Н-наверное, – вновь ударился в слезы мальчик.

– Твой отец уже в лучшем мире, и ему теперь ни один негодяй не страшен, – постарался как можно мягче продолжить Эдвард. – Но у них еще остается возможность присвоить его имущество. Только мы с тобой этому помешаем. Все, что у тебя здесь есть ценное, мы погрузим в повозку и отвезем к нам. Разумеется, это останется только твоим и, полагаю, в будущем тебе пригодится. Однако сейчас нам следует поспешить. Здесь случилось убийство, и я был вынужден сообщить об этом хранителю леса. Сам он совсем не такой плохой человек, как власти, которым служит, и по собственной воле на конфискацию, может, и не пойдет, однако, лишь только доложит о происшествии Парламенту, ему велят это сделать. Но мы с тобой их опередим, и к их приезду здесь уже ничего не будет. Только ты помоги мне скорее собраться.

– Вы очень добры, и я готов следовать вашим советам, но у меня сейчас совершенно нет сил.

– Значит, ты должен взять себя в руки, – твердо проговорил Эдвард. – Вставай, начни собирать одежду и все остальное, что есть в этой комнате, а я тем временем осмотрю дом. Кстати, из разговора грабителей ясно, что у твоего отца были деньги. Из-за них на вас и напали.

– Будь они прокляты, эти деньги! – выкрикнул мальчик. – Да, они есть! И много! Но сколько именно, я не знаю.

– Ну, ну, успокойся, – взял его за руку Эдвард. – И делай, пожалуйста, то, что я говорю. Горе твое понемногу утихнет. А после, уверен, тебе предстоит немало счастливых дней. Это я тоже познал на собственном опыте.

Мальчик утер слезы с лица и принялся собираться, а Эдвард прикрыл дверь в переднюю комнату, чтобы бедняге не было видно тело отца.

– Сэр, да благословит вас Господь, – сказал вдруг сирота. – В вашем лице Он послал мне доброго друга, когда на меня свалилось страшное горе. Вы очень хороший и добрый. Об этом мне говорят и ваше лицо, и ваши поступки. И мне страшно даже подумать, какая участь ждала бы меня, не поспеши вы на выручку нам. Увы, моего отца спасать уже было поздно, зато вы смогли защитить и утешить его дитя. И, конечно же, я готов ехать с вами.

Глава XVI

Сняв покрывало с кровати, Эдвард отнес его в переднюю комнату и накрыл им тело несчастного, а затем принялся изучать содержимое шкафов. В одном обнаружилось солидное количество книг, в другом – скатерти и постельные принадлежности, в третьем – разнообразное оружие и два экземпляра вычищенных до блеска доспехов, которые были в ходу у воинов той эпохи. Пистолеты и ружья хозяин тоже держал в образцовом порядке, равно как пули, порох и все остальное, что требовалось для их моментального приведения в действие. На полу одного из шкафов пристроился небольшой кованый сундучок. Он оказался заперт, и Эдвард предположил, что именно в нем должны находиться деньги. Ключа рядом нигде не нашлось, и юноша, как ему ни претило это, вынужден был осмотреть карманы покойного. В одном из них действительно лежала связка ключей, один из которых подошел к замку сундука. Убедившись, что теперь сможет открыть крышку по первому же требованию мальчика, Эдвард перетащил его в центр комнаты и принялся собирать другие предметы.

Вскоре в две солидных размеров корзины для дров перекочевали часы, серебряные канделябры и кубки и еще множество самых разнообразных предметов, которые могли пригодиться осиротевшему мальчику и сейчас, и в будущем. Закончив здесь все, Эдвард переместился в следующую комнату, где обнаружил чемоданы и сундуки, и так как все они были тщательно заперты, он тоже решил увезти их, предполагая, что там хранятся какие-то ценные вещи. Все, лежавшее в бельевом шкафу, он тоже приготовил к отправке, а также кровать, так как в их доме ее для мальчика не было. В итоге груз оказался таким обширным, что юноше стало ясно: в повозку он весь не влезет, а значит, сегодня следует увезти наиболее ценное, а завтра утром уже возвратиться и взять оставшееся. Он поставил на стол еду и позвал мальчишку. Тот сперва даже смотреть на нее отказывался, но после длительных уговоров все же с трудом впихнул в себя ломоть хлеба, после чего почувствовал себя явно крепче, и щеки его даже зарозовели румянцем. В дверях появился Пабло.

– Ты уже все там собрал? – спросил Эдвард у мальчика.

– Все, – коротко подтвердил он.

– Ну, тогда начинаем выносить. Заходи, Пабло. Ты нам сейчас поможешь, – принялся распоряжаться Эдвард.

Цыганенок, однако, остался на месте, жестами призывая юношу выйти с ним вместе на улицу.

– Начнем с этого прятать, – ткнул он пальцем туда, где лежало тело грабителя.

– Согласен, – кивнул ему Эдвард.

Они забросали труп сеном и ветками, а затем подвезли повозку вплотную ко входу в дом, чтобы больше ничем не травмировать и без того убитого горем мальчишку. Эдвард был прав: в повозку не влезла добрая половина собранных им вещей, и даже самые из них ценные заполнили ее с верхом. Для надежности груз был прикрыт одеялами и накрепко привязан к бортам веревками, чтобы не потерять ненароком что-нибудь по дороге.

– Ну, – обратился Эдвард к мальчишке, – нам пора в путь.

– Я готов, – отвечал ему тот. – Но позвольте мне еще раз взглянуть на отца.

Эдвард вернулся с ним в дом, бережно отодвинул край покрывала с лица покойного. Мальчик встал перед ним на колени, пристально вглядываясь в навечно застывший профиль, затем коснулся губами холодного лба и, вскочив на ноги, с рыданием заключил в объятия Эдварда. Он дал ему время как следует выплакаться, а затем начал мягко подталкивать к выходу.

– Нам пора ехать. Сестры мои и так провели бессонную ночь, обо мне тревожась. Теперь надо все же вернуться до вечера.

– Да, да, конечно же, едем, – словно бы спохватился мальчик. – Простите меня. Я как-то совсем забыл обо всем, кроме своей беды.

– В лесу повозка мало места, – отметил Пабло. – Пустой повозка – тяжелый работа, полный повозка – совсем тяжелый работа.

Его замечание оказалось более чем справедливым. Пабло и Эдварду пришлось потратить немало объединенных усилий, прежде чем Билли с повозкой смогли протиснуться сквозь узенькую тропинку туда, где деревья росли пореже и можно было уже продвигаться с нормальной скоростью.

Два часа спустя Эдвард уже заключил в объятия Эдит, которая, первой заметив их приближение, выбежала из дома навстречу.

– Как же ты мог нас так напугать? – Она повисла на его шее, целуя попеременно то в одну, то в другую щеку. – Мы боялись, что тебя вообще уже нет.

– Лучше взгляни, какого я тебе нового друга привез, – быстро проговорил брат, опасаясь, что она вот-вот от избытка чувств начнет плакать.

– Ой! – мигом переключилась Эдит. – До чего же хорошенький! Гораздо красивее Пабло.

Цыганенок, дотоле взиравший на маленькую свою наставницу с улыбкой чуть ли не до ушей, разом надулся.

– Нет, мисси Эдит, я больше мужчина, чем он.

– Да, ты действительно больше мужчина, – кивнула она. – Но все-таки не такой хорошенький.

– А куда делась Элис? – к своему удивлению, Эдвард нигде не увидел ее поблизости.

– Ужин готовит, – с хитрецой усмехнулась младшая сестра. – Я ей не сказала, что вижу, как вы подъезжаете, потому что мне захотелось поцеловать тебя первой.

– Ах ты, маленькая ревнючка! – расхохотался Эдвард. – Впрочем, вот и она.

Элис, выбежав стремглав из ворот, тоже повисла на шее у брата.

– Знаю, милая, как ты обо мне тревожилась, но я не мог ничего поделать, – и он запечатлел поцелуй на ее разгоряченной от стояния возле жаркого очага и быстрого бега щеке. – Понимаешь, не окажись я там, этот мальчик, – указал он на сироту, – погиб бы вместе со своим отцом. Теперь он остался совсем один и будет жить с нами. Поэтому, Элис, прими его как родного брата. Я привез к нам много его вещей, но за кроватью уже съезжу завтра, а сегодня пусть спит со мной.

– Конечно, мы сделаем все, чтобы ты был счастлив, – заверила Элис, глядя на сироту, который почему-то после слов Эдварда залился краской. – Считай, что отныне ты стал нам братом. Но скажи же нам, как твое имя и сколько тебе лет?

– В январе тринадцать исполнится, – отозвался мальчик и умолк.

– Ты забыл назвать свое имя, – напомнила Элис.

Мальчик еще сильнее залился краской.

– Ну, это я вам потом скажу.

Они как раз подъехали к дому, и Эдвард с Пабло, оставив сироту на попечение обеих сестер, принялись торопливо перетаскивать его вещи из повозки в бывшую комнату Якоба. Через какое-то время Элис подошла к брату:

– Видишь ли, дорогой мой, какое дело: твой мальчик вообще-то девочка.

– Что-о? – вытаращился он на нее.

– Именно то, что ты только что слышал, – прыснула Элис. – Она сама нам об этом сказала и очень просила поставить в известность тебя.

– Но зачем тогда она ходит в мужской одежде? – все еще не мог прийти в себя брат.

– Так ей велел отец, – пояснила сестра. – Ему приходилось часто ее посылать к своему другу в Лимингтон, и мальчишеская одежда, по его мнению, привлекала к ней меньше внимания. А подробности об их жизни она обещала рассказать позже.

– Ну, тогда мы перенесем для нее в вашу комнату кровать Пабло, а ему эту ночь придется поспать со мной, потому что он-то точно не девочка, – усмехнулся Эдвард. – А завтра, после того как я снова к ним съезжу и привезу ей кровать с кучей постельных принадлежностей, обустроим ее по всем правилам.

– Вот Хамфри-то удивится, когда узнает, – хихикнула Элис.

– Зато минет несколько лет, она подрастет, и будет у нашего братца замечательная невеста, – в тон ей откликнулся Эдвард. – Возможно, она даже богатая наследница, – засмеялся он. – Я привез ее сундучок с деньгами.

– Да хватит тебе, – нервный хохот уже одолел сестру.

Махнув рукой, она возвратилась к Эдит и новой подружке, а брат с цыганенком продолжили разгружать вещи.

– Ну, Пабло, теперь, когда она оказалась девочкой, может, ты согласишься, что она все же красивее тебя? – весело глянул на него Эдвард.

– О да! Очень красивый девочка! – мигом улучшилось настроение у Пабло. – Но слишком уж девочка, чтобы быть красивый мальчик.

Наконец они все закончили. Сундучок поселился в комнате Якоба, Билли отвели в стойло и задали ему корм, который сегодня он отработал сполна, таща из такой дали тяжеленную повозку, а увеличившееся лесное семейство уселось ужинать.

– Вот ведь как странно, – поглядел на новую девочку Эдвард. – Все это время я полагал, что обрел в тебе брата, а в действительности ты мне стала сестрой. Назови, пожалуйста наконец свое имя, а то я даже не знаю, как к тебе обращаться.

– Клара, – тихо проговорила та, которую он еще недавно считал мальчишкой.

– Почему же ты мне не сказала сразу? – продолжил удивляться Эдвард.

– Потому что была одета в мальчишеское, и мне стало стыдно, – опустила глаза она. – И вообще для меня тогда это все не имело значения, раз мой бедный отец… – И не договорив, она залилась слезами.

Эдит и Элис бросились к ней, обняв с двух сторон, принялись, как могли, утешать и скоро сумели ее успокоить, а после ужина все домочадцы дружно начали обустраивать ей ночлег в комнате девочек.

Когда все собрались на молитву, Эдвард сказал:

– Я благодарен Богу, что он уберег меня от опасности, и еще больше Ему благодарен за то, что помог мне уберечь Клару от верной гибели. Увы, я пришел слишком поздно и оказался не в силах спасти ее отца, хотя, видит Бог, всей душою желал бы этого. Но, видимо, такова была воля Небес, и тут мы не властны что-либо изменить. Поэтому воздадим же Господу благодарность за милости Его, смирившись покорно перед ниспосланными нам тяготами, и да вселит Он покой в душу осиротевшей Клары, утишив горе ее и боль.

Все, преклонив колени, стали молиться. По щекам Клары струились слезы. Эдит, не выпуская ее из объятий, поглаживала ей руку, временами нашептывая между словами молитвы что-нибудь утешающее. Когда все встали с колен, сестры бережно уложили ее в постель и продолжали с ней разговаривать, пока веки ее не смежил сон. Эдвард же с Пабло до того намаялись за минувшие ночь и день, что уснули, едва их головы коснулись подушек.

С рассветом они поднялись, запрягли отдохнувшего Билли в повозку и снова поехали к коттеджу Клары. Туда явно еще никто не наведывался, и они начали спешно грузить оставшиеся пожитки, включая бутыли с вином, которые Эдвард, тщательно переложив соломой, упаковал в деревянный ящик. Затем он помог Пабло протащить повозку сквозь чащу, а сам вернулся обратно, ожидая на опушке прибытия Хамфри и мистера Хидерстоуна. Где-то около десяти он увидел, как они выходят из леса в сопровождении еще нескольких человек, среди которых был Освальд Патридж.

Когда они поравнялись с ним, он, отвесив почтительный поклон мистеру Хидерстоуну, крепко пожал руку Освальду, хлопнул по плечу брата и повел посетителей по узкой тропинке к коттеджу. Все, кроме хранителя, были пешими, он же прибыл верхом, однако, подъехав к опушке, предоставил печься о лошади одному из своих подчиненных, а сам проследовал дальше вместе со всеми шагом. Пребывал он в мрачной задумчивости и вел себя по отношению к Эдварду весьма холодно, что почему-то сильно задело его, хоть он и усиленно избегал с ним встреч с того самого дня, как спас из пожара Пейшонс.

Возле коттеджа юноша обратил внимание мистера Хидерстоуна на заваленное ветками тело грабителя. Лесники мигом сняли покров.

– От чьей руки пал этот человек? – строго осведомился мистер Хидерстоун у Эдварда.

– От руки того, кто жил в этом доме, – пояснил юноша и, отведя их туда, где лежал второй грабитель, добавил: – Этого снял пулей я, когда он пытался пролезть через окно внутрь коттеджа. А тело погибшего – в комнате.

Все следом за ним направились внутрь. При виде погибшего лицо мистера Хидерстоуна на мгновение исказили страдание и боль.

– Прикройте его, – отвернувшись, велел он одному из своих людей, а затем обратился к Эдварду: – Каким образом вы, молодой человек, оказались свидетелем?

– Если быть точным, то перестрелку их я не видел, а только услышал, как прозвучали одновременно два выстрела, – принялся объяснять ему он. – Ну а потом уже мне стало ясно, что они друг друга убили.

Хранитель, подозвав к себе клерка, велел ему приготовить письменные принадлежности и обратился к юноше:

– Эдвард Армитидж, сейчас мы с вас снимем письменные показания. Поэтому постарайтесь точно и без утайки рассказать о том, что вы видели здесь и что совершили.

– Ну, началось все с того, что я вдруг забрел в совершенно мне незнакомую сторону леса.

– Вы находились ночью в лесу? – перебил его мистер Хидерстоун.

– Да, сэр.

– И у вас было с собой ружье?

– Я обычно всегда хожу с ним.

– Вы собирались охотиться? – задал новый вопрос хранитель.

– В жизни еще не охотился ночью, – усмехнулся юноша.

– Что же тогда вам понадобилось в лесу ночью? Не просто же так вы туда пошли? – пристально поглядел на него мистер Хидерстоун.

– Мне хотелось побыть в одиночестве и привести свои мысли в порядок. Но я был так взволнован, что шел, совершенно не разбирая дороги, – сказал чистую правду Эдвард.

– И что же, позвольте спросить, послужило поводом для такого волнения? – поинтересовался хранитель.

– Охотно вам расскажу, – с вызовом глянул на него юноша. – За день до этого я увиделся с Освальдом и узнал от него, что вы привезли из Лондона новость о короле Карле Втором, который провозглашен королем Шотландии. Разве я после этого мог не разволноваться?!

– Продолжайте, молодой человек, – бросил хранитель.

Он больше не прерывал его, и ему удалось весьма быстро поставить присутствующих в известность, как он случайно подслушал в лесу разговор двух разбойников и, сочтя своим долгом пуститься следом за ними, стал свидетелем разыгравшейся драмы. Клерк, тщательно все записывавший за ним, зачитал протокол вслух и, получив от Эдварда подтверждение, что там ничего не напутано, спросил, умеет ли тот писать.

– Надеюсь, что да, – свысока бросил юноша и, взяв перо, уверенно расписался.

– Прошу вас не счесть мой вопрос оскорбительным, мистер Армитидж, – смешался клерк. – Разве часто встретишь кого-нибудь вашего положения, кто обучен чтению и письму?

– Не беспокойтесь, я не обиделся, – отвечал ему Эдвард. – А теперь мне хотелось бы знать, сколь долго я еще должен здесь оставаться? – перевел он взгляд на мистера Хидерстоуна.

– Вы заявили, что в доме еще был мальчик, – словно бы не услышал его вопроса тот. – А где теперь он находится?

– У меня дома. Я увез его.

– Зачем же вам это понадобилось? – поднял брови хранитель.

– Потому что его отец перед смертью взял с меня обещание позаботиться о ребенке, и я это сделаю.

– То есть вы с ним успели поговорить?

– Нет, говорить он не мог, – покачал головой юноша, – но еще оставался в силах выразить свою волю жестами и понять те вопросы, которые я ему задавал. Мне кажется, что своим обещанием я облегчил ему последние мгновения жизни.

Хранитель умолк на какое-то время, словно собираясь с силами.

– Насколько я понимаю, – наконец снова заговорил он, – из дома вывезены кое-какие предметы. Например, я не вижу кровати. Что еще вы взяли отсюда?

– Кровать я увез потому, что у нас нет лишней для мальчика, – принялся объяснять ему Эдвард. – Кроме того, он сказал мне, что все вещи здесь, включая и дом, – их с отцом собственность, следовательно, теперь все это принадлежит ему. Поэтому я забрал и много всего другого.

– Позвольте спросить, не прихватили ли вы со всем остальным какие-нибудь бумаги? – судя по виду хранителя, ответ на это был ему очень важен.

Эдвард пожал плечами.

– Понятия не имею. Мальчик ведь сам собирал свои вещи. Было еще несколько запертых сундуков, но что в них находится, мне неизвестно. Понимаете, я здесь не мог ни мальчишку одного бросить, ни его вещи оставить. В лесу-то полно разбойников. Вот я и сделал все так, как считал самым лучшим для сироты.

– И все же вам следовало оставить его имущество здесь, – с нарочитой суровостью изрек хранитель. – Видите ли, человек, чье тело лежит в этой комнате, был известным властям роялистом.

– То есть вы его опознали, сэр? – посмотрел ему в глаза Эдвард. – Он вам знаком?

– Этого я вам не говорил, – хранитель отвел взгляд в сторону.

– Но ведь одно из двух, сэр: либо вы опознали его, либо вам было известно, что он здесь скрывается, – весьма дерзким тоном проговорил Эдвард. – Какой из этих ответов вам больше по нраву?

– Вы очень отчаянный молодой человек, – поджал губы хранитель. – Но ответ от меня вы все же получите. Я узнал его лицо. Мне известно, что он был приговорен к смертной казни и за несколько дней до нее умудрился сбежать из тюрьмы. Его искали, но безрезультатно. Считалось, что он переправился за море. А бумаги его нам нужны потому, что в них может найтись очень важная для Парламента информация о нем и его сообщниках.

– Которая позволит совершить еще несколько убийств, – мрачно проговорил Эдвард.

– Молодой человек, – весьма угрожающе отчеканил хранитель леса. – Должен напомнить вам, что вы сейчас говорите с представителем власти и тон ваш непозволителен. Вы отдаете себе отчет, что такие слова могут быть расценены как государственная измена?

– Согласно акту Парламента, да. Но как преданный подданный короля Карла Второго, я это отрицаю, – с дерзким видом парировал Эдвард.

– Кому вы там преданны, совершенно меня не касается, – суровее прежнего произнес хранитель. – Но я не позволю в своем присутствии высказываний против правящих сил. Дознание окончено. Прошу покинуть дом всех, кроме Эдварда Армитиджа, которого я задержу для приватной беседы.

– Только одну минуточку, сэр, – быстро проговорил тот. – Я тотчас вернусь.

Выйдя вместе со всеми на улицу, он отозвал Хамфри в сторону.

– Постарайся отсюда улизнуть так, чтобы это никто не заметил. – Он вложил ему в руку ключи. – Осмотри самым тщательным образом все, что мы привезли отсюда, и любые бумаги, которые там попадутся, зарой вместе с железным сундучком в таком месте, где никто не сможет их отыскать.

Хамфри, кивнув, отвернулся. Эдвард снова вошел в коттедж. Хранитель стоял над умершим, скорбно глядя в его искаженное смертью лицо.

Завидя Эдварда, он, будто бы пробудившись ото сна, вернулся за стол, какое-то время посидел молча, а затем тихим голосом произнес:

– Эдвард Армитидж, я полагаю, что как человек, совершенно определенно воспитанный для куда более высокого положения, нежели то, в котором сейчас находитесь, вы заслуживаете от меня вполне откровенного разговора. Мой долг перед вами вечен и неоплатен и оставался бы таковым, даже если бы вы согласились принять от меня поддержку и помощь. Поэтому, несмотря на крайне трагичные обстоятельства, послужившие поводом нашей сегодняшней встречи, я рад воспользоваться возможностью наконец лично высказать вам всю меру своей благодарности за спасение своего единственного ребенка. И именно потому считаю необходимым предостеречь вас: по нынешним временам вы ведете себя чересчур открыто и дерзко. Сейчас крайне неподходящий момент для подобной искренности и открытости. Даже я, наделенный властью и полномочиями от Парламента, окружен доносчиками и по этой причине вынужден соблюдать осторожность при посторонних. Даже по отношению к вам, когда вы решаетесь заявлять публично о своей преданности королю.

– Сэр, я воспитан преданным Кавалером и не собираюсь скрывать своих взглядов. Странно было бы требовать от меня, чтобы я стал иным, – вызывающе вздернул голову юноша.

– Но я совершенно не призываю вас быть иным, – мягко продолжил хранитель. – Просто надеюсь вас убедить, что вы своими высказываниями приносите себе больше вреда, чем пользы. Речи ваши честны и похвальны, но пока страшно несвоевременны. Если бы каждый, кто в этой стране разделяет вашу позицию, начал ее открыто высказывать, для них не хватило бы тюрем, казни следовали бы одна за другой каждый день, а дело, которому вы хотите служить, лишилось бы лучших и самых отважных своих сторонников. Дожидайся своего часа – вот отличный девиз для подобных дел, и я настоятельно призываю вас ему следовать. И еще, Эдвард Армитидж, вы должны знать, что, сколь бы ни разнились наши взгляды, ни рука моя, ни моя власть не обратятся, пока я жив, во зло человеку, которому я столь обязан. Даже если вам снова придется когда-нибудь наблюдать, как я в присутствии посторонних отвечу на слишком уж откровенные ваши высказывания резко и холодно, будьте уверены: это никоим образом не соответствует моему истинному отношению к вам.

– Спасибо вам, сэр, – растрогался Эдвард. – Ваш совет для меня очень ценен, и тем более ценно ваше высокое мнение обо мне.

– Вы его более чем заслуживаете, – заверил хранитель. – И, несмотря на ваши еще очень юные годы, я испытываю к вам такое доверие, что решусь открыть правду, о чем, совершенно уверен, мне никогда не придется жалеть. Мне очень близко знаком человек, чье тело, увы, лежит сейчас в этом доме, и мне было прекрасно известно, что он здесь скрывается. Нас связывала с майором Ратклиффом давняя прочная дружба, и до этой ужасной Гражданской войны между нами ни разу не возникало разногласий. Впрочем, даже потом разделяли нас только политика да позиция в ней, что совершенно нам не мешало по-прежнему полностью доверять друг другу. Еще до того, как я прибыл сюда на должность хранителя леса, мне было известно, где он скрывается, и я очень тревожился за его безопасность.

– Простите, что прерываю вас, мистер Хидерстоун, – был не в силах сдержать нахлынувших на него чувств Эдвард, – но с каждой встречей вы начинаете нравиться мне все больше. Сперва вы во мне, если честно, не вызывали особой симпатии. А теперь я лишь поражаюсь, что у вас может быть общего с этой парламентской сворой?

– Сейчас постараюсь ответить и за себя, и за многих других. Вы слишком юны, чтобы знать о причине восстания против несчастного короля Карла. Он вознамерился стать абсолютным монархом, поправ все права и свободы подданных. Даже самые преданные его сторонники считают это серьезной его ошибкой.

– Да, сэр, но они все же остались с ним, – сказал Эдвард.

– Ну а я был одним из тех, кто выступил против него, – продолжил хранитель. – Отстаивать попранные права с оружием мне представлялось вполне законным, но короля я всегда считал личностью неприкосновенной, и могу вам признаться, никто не оказывал столь решительного сопротивления его убийству, а по-иному это назвать нельзя, как мы с моим близким родственником Эшли Купером. Мы столь настаивали на своем, что вызвали недовольство и подозрительность Кромвеля, который, как опасаюсь, сам теперь начал стремиться к абсолютизму и намерен установить в стране именно те порядки, которые уготовили королю столь печальную участь. До сих пор убежден, что дело, которое я поддержал, было правым и оставалось бы таковым, если бы во главе его встали люди, способные пользоваться данной им властью умеренно и разумно. Тогда и цель была бы достигнута, и король бы по-прежнему оставался на троне. Но, как известно, топор войны раскачать куда легче, чем остановить. Так и случилось с этой Гражданской войной. Тысячи тех, кто сперва принял в ней участие, стараются при малейшей возможности устраниться. Но все слишком уж далеко зашло, и, боюсь, что нам всем предстоит еще много невзгод и страданий, прежде чем снова наступит нормальная жизнь. Что ж, Эдвард Армитидж, теперь я сказал о себе вам столько, сколько отважился бы лишь самым близким друзьям.

– Я счастлив оказанным мне доверием, сэр, – с волнением произнес юноша. – Можете быть уверены: я вас не подведу и постараюсь отныне держаться поосторожнее.

– На это, собственно, я и рассчитывал, – остался доволен его реакцией собеседник. – Негоже с такой оголтелой беспечностью декларировать свои взгляды. Для вас это может кончиться очень плохо, а того, о чем вы мечтаете, не приблизит. Ну да вы сами уже все прекрасно поняли, и теперь меня живо интересует то, чего я не мог у вас спрашивать при посторонних. Вы крайне меня озадачили своим рассказом о сыне майора Ратклиффа. Уверяю вас, это либо недоразумение, либо мальчишка самозванец. У майора, как и у меня, была только дочь.

– Жертвой точно такого же недоразу-мения стал и я, – усмехнулся Эдвард. – Я сообщил на дознании, что увидел здесь мальчика, потому что так все и обстояло на самом деле. И я заблуждался до тех самых пор, пока не привез сироту к себе. Там-то она и сказала моим сестрам правду.

– Ну, значит, все правильно, – с облегчением выдохнул мистер Хидерстоун, – и отныне я принимаю заботу о ней на себя. Она станет мне второй дочерью. Надеюсь, не оскорблю ваших чувств замечанием, что мой дом куда больше ей подойдет для жилья?

– После того что вы мне рассказали и что мне доверили, мне совершенно нечего вам возразить на это, если, конечно, Клара будет согласна с таким решением, – ответил он.

– И еще одно, Эдвард Армитидж. Я уже говорил, что сильно подозреваю: часть моих подчиненных, пришедших из армии, шпионят за мной. Из-за этого мне приходится соблюдать предельную осторожность. Как по-вашему, могут среди вещей майора оказаться какие-нибудь бумаги?

– Я их не видел, сэр. Но они вполне могут быть в каком-то из запертых сундуков и чемоданов. Я уже отослал домой Хамфри, чтобы он вскрыл все замки и как следует спрятал любую бумагу, которая там отыщется.

– В таком случае мы можем смело отправиться к вам домой и произвести там обыск, – многозначительно улыбнулся хранитель. – Я и не подозревал, что твой брат здесь присутствовал, хотя теперь, кажется, догадываюсь: это, наверное, тот молодой человек, который держался рядом с Освальдом Патриджем.

– Именно, сэр, – подтвердил юноша.

– По его внешности и манерам нетрудно предположить, что он тоже воспитывался в Арнвуде, – даже не сомневался хранитель.

– Да, сэр. Вместе со мной, – сказал Эдвард.

– Хотя между нами все уже уговорено, хочу еще раз повторить: если во время мероприятия, которое скоро нам предстоит, мое обращение с вами покажется вам чересчур сухим или неприязненным, будьте уверены, что я просто вынужден притворяться.

– Прекрасно все понимаю, сэр, и даже сам вас прошу соблюдать осторожность, – покивал ему Эдвард.

Переступив порог дома, оба преобразились. Лицо мистера Хидерстоуна источало суровую важность, а Эдвард изображал из себя раздосадованного фермера.

– Судя по сведениям, которые я почерпнул у этого молодого человека, он вывез отсюда какие-то чемоданы, – обратился к своим подчиненным хранитель леса. – Поэтому мы сейчас направимся к нему с обыском. Сейчас как раз полдень. У вас, молодой человек, найдется, чем нас накормить?

– Вы, кажется, что-то напутали, сэр, – хмуро бросил в ответ ему Эдвард. – У нас там не постоялый двор, а ферма. Мы с братом работаем, на жизнь семьи нам хватает, но прокормить такую ораву, увольте.

Хранитель, прикинувшись недовольным, все же велел своим людям идти, и спустя два часа они уже были на месте.

Глава XVII

Завидя, что к дому подходят хранитель и его люди, Хамфри выбежал им навстречу и улучил момент шепнуть незаметно Эдварду, что все уже сделано. Мистер Хидерстоун тем временем спешился. Лесники, по его приказу, остались снаружи, он же в сопровождении клерка вошел в дом. Элис и Эдит, которым было совершенно внове такое нашествие незнакомцев, встретили их с раскрасневшимися от смущения лицами.

– Это мои сестры, сэр, – представил их Эдвард. – Вот только Клары что-то не видно.

– Она испугалась и убежала в спальню, – объяснила Эдит.

– Надеюсь, вас-то мое присутствие не испугало? – с интересом разглядывал девочек мистер Хидерстоун. – Долг меня вынудил нанести вам этот визит, но, уверяю, вам совершенно нечего опасаться. А чтобы мне слишком долго не докучать всем своим присутствием, попрошу вас, Эдвард Армитидж, предъявить поскорее все вещи, которые вы привезли из коттеджа в лесу.

– Разумеется, сэр, – протянул ему связку ключей покойного тот. – Ну-ка, Хамфри и Пабло, принесите сюда чемоданы и сундуки.

Хранитель и его клерк, отперев замки, тщательно изучили предметы, которые там хранились, но, разумеется, не нашли ничего подозрительного.

– Теперь двое моих людей должны обыскать ваш дом, – объявил хранитель. – Девочки, я полагаю, кому-то из вас стоило бы пойти к Кларе, чтобы она вконец не перепугалась.

– Конечно же, я посижу с ней, – вызвалась Элис.

Обыск произведен был тщательно, но в доме не обнаружилось ничего подозрительного, кроме оружия и доспехов.

– Ну, кажется, все, – обратился хранитель к клерку. – Определенно здесь никаких бумаг нет и не было. Теперь, прежде чем мы уйдем, мне требуется поговорить с сиротой. И так как она напугана, я буду беседовать с ней один.

Дождавшись, когда его люди выйдут, хранитель попросил Эдварда привести Клару. Она появилась из комнаты девочек в сопровождении Элис, которую крепко держала за руку, словно то был для нее спасительный якорь.

– Подойди ко мне, Клара, – в голосе мистера Хидерстоуна послышалась нежность. – Может быть, ты и не знаешь, но я твой искренний друг и теперь, когда отца твоего нет в живых, возьму тебя жить к себе. Ты станешь мне второй дочерью, и моя Пейшонс будет тебе сестрой. Ты согласна поехать к нам?

– Но я не хочу оставить Элис и Эдит. Они так добры ко мне и называют меня сестрой, – ответила Клара и всхлипнула.

– Не сомневаюсь, что так и есть и что ты успела уже привязаться к ним, – продолжал мистер Хидерстоун, – но все же мне кажется, тебе нужно поехать со мной. Убежден, что именно так пожелал бы тебя устроить отец. Я не могу и не буду тебя заставлять. Ты сама примешь решение, которое тебе больше по сердцу, но, пожалуйста, помни, что рождена леди, а значит, должна и воспитываться как леди, а здесь, хоть хозяева и чудесные люди, этого не получится. Ты, верно, меня забыла, Клара, но маленькой часто сиживала у меня на коленях, когда вы с отцом еще жили в Дорсетшире. Помнишь огромное ореховое дерево, которое было у вас в саду, прямо перед окном гостиной?

– Да, – удивленно вскинула брови Клара.

– Вот и я его помню, – улыбнулся ей мистер Хидерстоун. – И как мы сидели в этой гостиной с тобой и твоим отцом. У вас был пес Джейсон – огромный мастиф, и ты каталась верхом на его спине.

– Да, – опять подтвердила Клара. – Только он умер очень давно.

– Действительно, тебе тогда было не больше шести, – сказал мистер Хидерстоун, – но ты, наверное, помнишь место, где ваш старый садовник похоронил его.

– Под тутовым деревом, – тут же ответила Клара.

– Да, – кивнул мистер Хидерстоун. – И я при этом присутствовал, потому что в тот день был у вас в гостях. Вот что мы сейчас сделаем? Я тогда одевался совсем по-другому. Пожалуй, сниму я шляпу. Может, тогда ты все же меня узнаешь?

Клара, которая уже совсем перестала его бояться, пристально поглядела ему в лицо и воскликнула:

– Да! Вы звали моего папу Филипом, а он вас – Карлом!

– Именно так, дорогая, именно так, – прижав сироту к груди, повторял мистер Хидерстоун. – Твой отец был моим лучшим другом. Ты поедешь со мной? Я уже говорил тебе, у меня есть дочь. Она несколько старше тебя, но будет с тобой дружить. И, уверен, очень тебя полюбит.

– А мне можно будет иногда навещать Элис и Эдит? – с надеждой спросила она.

– И даже нужно, – поторопился заверить ее мистер Хидерстоун. – Тем более что моя дочь давно уже хочет познакомиться с ними. Если их брат не против, будете приезжать с ней вместе. Да ты еще здесь и побудешь, милая. Я же не прямо сейчас собираюсь тебя забрать, а через несколько дней. Освальд Патридж заблаговременно к вам приедет и сообщит о дне твоего переезда.

Хранитель леса, поднявшись со стула, поцеловал на прощание Клару, пожал руки Эдварду и Хамфри и попрощался с их сестрами.

– А это что за молодой человек? – только сейчас обратил он внимание на Пабло.

– Он цыган, которого Хамфри поймал в ловушку, – с улыбкой принялся объяснять ему Эдвард. – Но мы его быстренько приручили.

Мистер Хидерстоун, хмыкнув, еще раз кивнул всей компании и присоединился к своим подчиненным. Братья вышли его проводить.

– Запомните, Эдвард Армитидж, – усевшись на лошадь, с крайне суровым видом бросил хранитель. – Отныне я обращу на вас самое пристальное внимание. На этом желаю здравствовать.

Пришпорив коня, он унесся вперед, люди его поспешили за ним.

– Что это с ним вдруг случилось? – проводил его недоуменным взглядом Хамфри.

– Не придавай значения, – отмахнулся Эдвард. – Он ко мне хорошо относится, но не хочет, чтобы об этом догадывались его люди. Пойдем же скорее в дом. Я должен тебе рассказать такое, что сильно тебя удивит.

– По-моему, я только сегодня и делаю, что удивляюсь, – в два шага достиг крыльца Хамфри. – Откуда, скажи на милость, этот Круглоголовый так близко знал отца Клары?

– Вот именно это ты от меня сейчас и узнаешь, – подтолкнул его к двери Эдвард.

Выслушав старшего брата, который в подробностях изложил ему откровения мистера Хидерстоуна, Хамфри и впрямь остался в совершеннейшем изумлении.

– Раз он такой порядочный человек, воображаю, как теперь его мучает совесть! – воскликнул он. – Ведь парламентские оказались совсем не такими, как он считал, когда принял их сторону. После истории с королем ему это стало окончательно ясно, а исправить уже ничего нельзя.

– И он в своем мнении не одинок, – вспомнил Эдвард слова мистера Хидерстоуна. – Многие из таких же порядочных полагали, что борются с тиранией, а в результате их ставленник Кромвель именно настоящим тираном и оказался. Теперь он вообще замахнулся на абсолютную власть, и как только ее добьется, начнет управлять страной с железной дубиной в руках. Немало людей уже поняли что к чему, и, думаю, вечно так длиться не может, Хамфри. Король в результате вернется. Мне удивительно только, чего он медлит? Уверен, его присутствие тут же сплотило бы всех его сторонников. Уж я-то лично немедленно встану в ряды его войска.

– Встанешь, конечно, когда придет час, – сказал младший брат. – А пока очень здорово, что хранитель избрал столь мудрую тактику поведения. Теперь мы с тобой можем больше не осторожничать и появляться открыто, где нам угодно. Жаль только, тебя не уговоришь согласиться на какую-нибудь хорошую должность, которую он бы мог тебе предоставить. И, по-моему, это зря. Многие, между прочим, таких же взглядов, как у тебя, совершенно спокойно служат нынешнему правительству.

– Нет, Хамфри, – твердо проговорил Эдвард. – Мне даже думать невыносимо, что я приму должность от представителя Круглоголовых. Да и оставить сестер не имею права.

– Вот уж на этот счет можешь не беспокоиться. Они ведь здесь не одни, а со мной и с Пабло. И на ферме мы вчетвером совершенно спокойно справимся. Так что, если найдешь себе применение, даже не сомневайся и уезжай. Я понимаю, конечно: ты ждешь момента, когда король начнет собирать свою армию. Но мне кажется, тебе и до этого совершенно не нужно губить свои дарования в лесной глуши. Ты ведь здесь совершенно зря пропадаешь. А получив должность и выйдя в мир, окажешься в гуще событий, будешь следить за происходящим и, возможно, гораздо лучше послужишь делу короля, чем отстреливая его оленей.

– Да уж, – рассмешило Эдварда последнее замечание Хамфри. – Пожалуй, это и впрямь не слишком большая услуга ему с моей стороны. А по поводу службы я так решил: если он мне предложит должность, которую я смогу принять, не поступившись честью и не роняя достоинства, то я, пожалуй, и соглашусь, потому что действительно, выйдя в мир, могу оказаться гораздо полезнее королю, чем сейчас.

– Именно в этом я и хотел тебя убедить, – очень обрадовал его вывод Хамфри. – А теперь давай-ка ложиться. Иначе я прямо сидя засну.

Наутро они первым делом выкопали из тайника металлический сундучок и чемодан, в который Хамфри сложил все бумаги покойного майора Ратклиффа. В сундучке оказались солидный запас золотых монет, разложенных по холщовым мешочкам, и множество золотых украшений с драгоценными камнями, цену которых братья даже представить себе не могли. Бумаги Эдвард решил, не читая, отдать мистеру Хидерстоуну, ибо, во-первых, всецело отныне ему доверял, а во-вторых, они были тайной ближайшего его друга, в которую юноша не считал себя вправе вторгаться. Достигнув ясности с наиболее важной частью Клариного наследства, братья решили проверить оставшиеся чемоданы и сундуки, в которых тоже нашлось немало ценных предметов.

– Как бы там ни было, нищей ее отец не оставил, – подвел итог их ревизии Эдвард. – Что же, хоть в этом можем с тобой за нее порадоваться, хотя, если честно, мне ужасно жаль, что она уедет от нас. Вот ведь совсем недолго у нас прожила, а будто всю жизнь вместе с нами. Такая искренняя, отзывчивая и…

– Ни разу еще не видел такой хорошенькой девушки! – не дал ему договорить Хамфри. – У нее потрясающие глаза! Знаешь, во время одной из вылазок в Лимингтон ее цыгане чуть не похитили, и Пабло говорит, что, похоже, это те самые, с которыми он кочевал.

– Я вообще удивляюсь, как только майор решался ее отпускать одну в город, – не понимал Эдвард.

– У него просто иного выхода не было, – пожал плечами Хамфри. – Сам посуди, кому он мог доверять в такой ситуации, кроме собственной дочери? Вот он и обезопасил ее как мог, велев выдавать себя за мальчишку. Но до чего же эта малышка умна, если ей оказалось под силу выполнять его тайные поручения!

– Роста, конечно, она небольшого и выглядит очень хрупкой, но лет-то ей все же почти тринадцать. Достаточный возраст, чтобы соображать, – возразил Эдвард. – Знаешь, на этот счет есть хорошая поговорка: «Жизнь заставит, до неба допрыгнешь». Вот ты, когда мы еще жили в Арнвуде, мог представить себе, что наши сестры способны так хорошо справляться со всем, с чем сейчас? Кстати, Хамфри, в тот день, когда я в лесу заплутал, мне попался табун прекрасных лесных лошадок. Они меня даже близко не подпустили к себе, и я тогда сразу же о тебе подумал. Хватит ли у тебя смекалки и ловкости их изловить, как своих коров? Ты ведь сам говоришь, что неплохо бы нашему старичку Билли преемника завести.

– Нам бы не одного, а желательно двух ему в помощь, – мечтательно произнес младший брат. – Я спокойно теперь смог бы их содержать.

– Только, боюсь, тебе с этими дикими пони не справиться, – с наигранно-равнодушным видом произнес Эдвард.

– На слабо решил меня взять? – усмехнулся Хамфри. – Зря стараешься. Я на такое не поддаюсь. Но лошадок поймать бы стоило. Только мне надо сперва хорошенько обдумать, как к ним подступиться. Вот разработаю план, а там уж и попытаюсь.

– Не поверю, что это возможно, пока не увижу хотя бы одну у нас во дворе, – продолжал подначивать его старший брат. – Видишь ли, они дикие, как олени, и быстрые, словно ветер. В ловушку ты их, как коров, не заманишь.

– Вот поэтому, дорогой мой брат, пока лишь могу сказать, что попробую, хотя и буду стараться изо всех сил, – с невозмутимым видом произнес Хамфри. – Но выше головы ведь не прыгнешь. Особенно в данный момент, когда у меня полно других дел.

Несколько дней спустя после этого разговора их навестил Освальд Патридж с устным посланием от мистера Хидерстоуна, который просил их предупредить, что назавтра приедет за Кларой.

– На чем же она к ним отправится? – полюбопытствовал Эдвард.

– Хранитель возьмет с собой пони на случай, если она обучена ездить верхом, а коли нет, усадит ее в повозку, – внес ясность лесник.

– Ты умеешь ездить верхом? – перевел взгляд на Клару юноша.

– Да, – подтвердила она. – Если лошадь только не очень нервная. Когда мы с отцом жили в Дорсетшире, я часто ездила.

– Ну, уж тот, которого завтра вам привезут, моя дорогая юная леди, беспокоиться вас не заставит, – заверил ее Освальд Патридж. – Ему от роду уже лет тридцать, и нрав у него спокойный да вежливый, как и положено пожилому джентльмену. А тебе, Эдвард, я вот что могу сказать. Беседа была у нас с мистером Хидерстоуном по поводу твоей личности. Видать по всему, изрядно тобой он доволен. И говорит, что в подобные времена именно молодой человек, как ты, ему-то и требуется. А по причине, что ты от должности лесника отказался, надумал тебе он дело получше. Слишком, мол, ты и впрямь хорош, чтобы быть лесником.

– Большое, конечно, спасибо ему за такое высокое мнение, но мне кажется, у него не найдется места, на которое я соглашусь, – ответил на это Эдвард.

– Ну, я именно это-то и подумал, хотя, ясное дело, с ним своим мнением не делился, – с хитрецой произнес лесник. – А он мне после кучу вопросов назадавал про Якоба Армитиджа. Очень подробно он им интересовался. И еще насчет Хамфри отметил, что он по своей наружности никак не подходит для человека простого звания. Но, говорит, оно и понятно, коли он вместе с тобой тоже в Арнвуде образовывался. «А сестры их, – спрашивает, – тоже в Арнвуде проживали?» Я ответил, что вроде бы нет, а он на меня посмотрел такими глазами, будто бы прямо в мозгах у меня читает, и склонился к какой-то своей писанине. Нет, Эдвард, я верно чую: не верит он, что вы внуки старины Якоба. Но кто вы на самом деле, ему вроде пока невдомек.

– И вы должны сохранить наш секрет, – сказал ему Эдвард. – Я очень высокого мнения о хранителе, но это даже ему до лучших времен знать не следует.

– Ну, коли узнает, то уж точно не от меня, если вы сами, конечно, мне рассказать ему не прикажете. Я-то, сэр, в будущем очень на вашу благосклонность рассчитываю, – кажется, даже немного обиделся лесник.

– Освальд, ну вы же знаете: я вам всегда доверял, – поспешил разрядить обстановку юноша. – Вы мне лучше скажите, как люди восприняли то, что хранитель Клару берет к себе в дом?

– Да сперва, уж конечно, пошли разговоры и пересуды, но он всем быстренько заткнул рты сообщением, что действует по приказу Парламента. Вроде как ему велено у себя оставить юную мисс до особых распоряжений. Люди его языки-то и прикусили. Кто ж в наше время отважится осуждать Парламент? Собственность Ратклиффа вроде бы реквизирована, но покамест еще никому не дарована, и Парламент, скорее всего, едва юной мисс подходящие годы выйдут, отдаст ее замуж за кого-нибудь из своих, а ее имущество отойдет ему в виде приданого. Это у них такая новая хитрость. Куда что ни повернется, а собственность все равно за мужем закреплена.

– А сам ты давно узнал, что он берет к себе Клару?

– Вчера утром. А к вечеру он уже объявил, что это приказ Парламента, – пояснил Освальд.

– Ну, все мне теперь понятно. Значит, на наших руках она не останется, – скороговоркою бросил Эдвард, ибо, при всем доверии к Освальду, не считал возможным посвящать его в тайну мистера Хидерстоуна.

За Кларой прибыли в середине следующего дня. Первыми показались из леса хранитель и Пейшонс верхом, за ними, тоже верхом, ехал грум, ведущий лошадку для Клары, а позади него шла в упряжи пустая повозка, правил которой Освальд Патридж. Эдвард выбежал, чтобы помочь мистрис Хидерстоун спешиться. Девушка, едва ее ноги коснулись земли, протянула ему руку. Столь откровенный дружеский жест вызвал в его душе ликование и показался ему тем более ценным, что для нее он по-прежнему был простым человеком из леса.

– Тронут оказанной честью, – отвесил он ей поклон.

– Но вы же знаете, что по-иному я к вам относиться теперь не могу, – отвечала она. – Только сейчас, хоть я перед вами и так в долгу, хочу обратиться с просьбой. Вы согласитесь оказать мне одну маленькую услугу?

– Любую, какая только окажется в моих силах, – поклонился ей Эдвард.

– Тогда, пожалуйста, сколь бы ни показалось вам неприемлемым предложение моего отца, не отказывайтесь от него сразу, – очень тихо проговорила она и совсем другим тоном добавила: – Ну, проводите же меня скорей в дом. Сгораю от нетерпения познакомиться с вашими сестрами. Тем более что отец мне столько о них рассказал.

Он провел ее в дом и, представив сестрам и Кларе, снова вышел на улицу, где мистер Хидерстоун о чем-то беседовал с Хамфри. Теперь, когда люди, которые сопровождали их с Пейшонс в этой поездке, были отправлены на задний двор, он держался с обоими братьями дружелюбно и абсолютно по-свойски. Эдвард ему рассказал о сундучке с деньгами и драгоценностями и прочих вещах, которые унаследовала Клара после отца.

– Боюсь только, сэр, что в вашу повозку все это за один раз не поместится, – отметил он в заключение.

– А я и не собираюсь брать ничего громоздкого вроде кровати или доспехов. Ограничусь бумагами, ценностями и теми вещами Клары, без которых ей не обойтись. Остальное может прекрасно остаться у вас до поры до времени, – ответил ему мистер Хидерстоун и, поведя глазами по сторонам, осведомился: – А где Освальд Патридж?

– Повел лошадей на конюшню, – пояснил Хамфри.

– В таком случае нам бы следовало сейчас загрузить повозку, и лучше бы мы это сделали без свидетелей, – кинул многозначительный взгляд на братьев хранитель.

– Разумеется, мы сейчас это сделаем. – Эдварду была совершенно ясна причина его опасений.

– Тогда, как только закончите, я отошлю Освальда с повозкой домой, – сказал мистер Хидерстоун.

– Кстати, вот это вам, сэр, – протянул ему Эдвард ключи от всех емкостей, содержащих ценности.

Браться было уж собрались кликнуть на помощь Пабло и заняться погрузкой, но мистер Хидерстоун остановил их.

– Эдвард Армитидж, пока мы одни, хочу кое-что вам сказать. Я уже выражал вам благодарность свою и признательность, однако все же считаю себя обязанным подтвердить ее делом. Мне совершенно ясно, что вы рождены для куда лучшей участи, нежели оставаться в лесу с весьма незавидной перспективой прослыть браконьером. Поэтому у меня есть для вас предложение, от которого вы, как мне кажется, по здравому размышлению не откажетесь. Я говорю «по здравому размышлению», потому что хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем дать ответ. Мне совершенно ясно: место, связанное со службой нынешнему правительству, для вас решительно неприемлемо, однако, надеюсь, вы не станете возражать против частного предложения, особенно если оно позволит вам гораздо надежнее защитить семью, нежели вы способны сейчас. Но перейдем к сути. Я очень нуждаюсь в надежном секретаре. И питаю надежду, что вы согласитесь занять эту должность. Жить вы будете в моем доме на полном обеспечении, я положу вам очень приличное жалованье, а обязанности, которые на вас лягут, думаю, не покажутся вам чересчур уж обременительными. Ваш собственный дом и семья останутся в полной для вас досягаемости. Вы сможете с ними и видеться, и помогать им. А вместе с тем выйдете в большой мир и окажетесь в курсе всего, что делается в стране и в мире, потому что Парламент мне доверяет. Разумеется, мне бы и в голову не пришло предложить вам такое, не будь я полностью убежден в совершеннейшей вашей надежности. Но у меня нет на сей счет никаких сомнений. Сфера деятельности, которая вам предстоит, будет порою распространяться далеко за пределы леса. Я веду переписку со множеством разных людей, не говоря уже о друзьях, и стану время от времени посылать вас к ним с конфиденциальными поручениями. Со своей стороны хочу еще раз вас заверить, что ваша кандидатура меня устраивает во всех отношениях. Теперь слово за вами, только не отвечайте мне ничего сейчас. Обдумайте все как следует, посоветуйтесь с братом, а уж потом и дадите ответ, с которым я вас торопить не стану.

Эдвард почтительно поклонился, после чего мистер Хидерстоун вошел скорым шагом в дом, а он вместе с Хамфри и Пабло начал грузить вещи Клары в повозку. Первым делом пристроив на днище металлический сундучок, они завалили его множеством прочих предметов, и он таким образом оказался полностью скрыт от ненужных взглядов. Затем Пабло оставлен был сторожить повозку, а братья направились в дом, где застали всех остальных за веселой беседой. Пейшонс успела уже совершенно сдружиться с девочками, и даже обычно суровое лицо мистера Хидерстоуна то и дело озаряла улыбка. Стол стараниями Элис и Эдит ломился от яств, и все с удовольствием поглощали их – от домашних печений и сливок до свежих ягод, собранных только сегодня утром в саду.

– Я как раз перед вашим приходом расхваливал ваших сестер! – воскликнул, завидя Эдварда, мистер Хидерстоун. – Они просто великолепно содержат дом. И ферма, я вижу, у вас процветает.

– Ну, каждый-то день мы так не едим, – покачал головой юноша. – Просто Элис сегодня знала, что вы приедете.

– Ясно, ясно, – с ехидным видом продолжил хранитель. – Без нас вы едите совсем другое. Готов поспорить, в кладовке у вас стоит пирог с начинкой, которую вы не решились бы продемонстрировать хранителю Нового леса.

– Боюсь, вы немного ошиблись, сэр, – вступил в их беседу Хамфри. – Элис, конечно, у нас мастерица делать подобные пироги, но сегодня у нас его нет.

– В таком случае, хорошо, что я еще не успел поспорить по этому поводу на что-нибудь ценное, – рассмеялся хранитель. – А теперь, моя дорогая, боюсь, нам уже пора, – поторопил он Пейшонс. – Путь предстоит длинный, и Клара еще не привыкла к столь долгим поездкам верхом. Элис, благодарю за гостеприимство. Эдит, всех благ тебе. Клара, милая, ты готова?

– Да, сэр, совершенно, – подтвердила она.

Все семейство вышло на улицу их проводить. Клара расцеловалась с Элис и Эдит, после чего мистер Хидерстоун помог ей сесть на пони, а Эдвард подал руку Пейшонс, чтобы ей было легче взобраться в седло.

– Если вы примете предложение моего отца, то несказанно меня обрадуете, – заговорщицки прошептала она ему.

– Я вам обещаю его всесторонне обдумать, – откликнулся он. – Многое здесь зависит больше от моего брата, чем от меня самого.

– Тогда у меня есть надежда, – обрадовалась она. – Потому что ваш брат, по-моему, очень разумный молодой человек.

– Значит, мне самому в этом качестве вы отказываете? – с улыбкой спросил ее Эдвард.

– Совершенно напротив, – ответила девушка. – Просто оно иногда у вас уступает гордости и жажде мести.

– Возможно, теперь вы заметили, что я уже не столь горд и мстителен, как в тот день, когда мы впервые столкнулись с вашим отцом, мистрис Пейшонс. А если тогда я и выказал эти чувства, то не стоит ведь сбрасывать со счетов: все же меня воспитали в Арнвуде.

– Да, это так, мастер Армитидж, – смутилась она. – И какое имею я право вас осуждать, если Круглоголовые обошлись столь жестоко с семьей вашего покровителя, а вы после этого нашли в себе благородство и смелость спасти дочь одного из них! Простите меня, пожалуйста, и до свидания.

Эдвард, ответив ей крайне галантным поклоном, начал прощаться с мистером Хидерстоуном, который, уже готовый тронуться в путь, лишь дожидался, когда он завершит разговор с его дочерью, затем пожелал счастливого путешествия Кларе, и вся кавалькада уехала. Братья и сестры глядели им вслед до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Когда Элис и Эдит пошли домой, Эдвард увел Хамфри в сад и рассказал ему там о предложении мистера Хидерстоуна.

– По-моему, тут и раздумывать нечего, – ответил ему младший брат. – Немедленно отвечай согласием. В этой должности ты не несешь никаких обязательств перед парламентскими, а преимуществ получишь множество. И хранитель настолько обязан тебе, что ты вправе рассчитывать на любую любезность с его стороны. Если ты после этого предпочтешь здесь остаться, то совершишь ужасную глупость. Тебе предлагают возможность быть в курсе всего, что творится в мире. По-моему, это гораздо лучше, чем, сидя в лесу, питаться домыслами и слухами. Тем более Пабло мне с каждым днем помогает все больше и лучше, и мы без тебя вполне справимся. Нет, Эдвард, подобного шанса терять нельзя. Такое раз в жизни бывает. Да и хранитель, как ты мне сам говорил, теперь совершенно не одобряет действий правительства. И тебя к тому же заверил, что полностью может и будет тебе доверять. Учти: он ведь станет не только тебе, но и нам защитником. А вот ждать твоего решения слишком долго у него, может, возможности нет, раз ему секретарь понадобился. Так что уж не затягивай ты с ответом.

– Вероятно, ты прав, – принял все его доводы Эдвард. – Но я привык бродить по лесу и охотиться, а тут каждый мой шаг контролировать будут. И работа секретаря вряд ли такая уж интересная. Сиди целый день за столом, читай да пиши. Не кажется ли тебе, что перо – плохая замена моему старому доброму ружью?

– Это смотря с какой стороны, – отозвался Хамфри. – Иногда перо может быть опаснее ружья. Но, как я понимаю, жизнь-то тебе предстоит не такая уж нудная. Он же тебе сказал, что ты будешь все время ездить с его поручениями. Лондон увидишь и, вероятно, много еще других городов. Разве это не здорово? Неужели тебе не хочется быть готовым занять, когда придет время, то место, которое должен по праву рождения? А я, Эдвард, верю, что это случится. И с чего, интересно, ты взял, что если станешь секретарем, то должен охотой пожертвовать? Кто мешает тебе ходить в свободное время в лес вместе с Освальдом? Только сейчас ты вынужден осторожничать, а так станешь охотиться, ни от кого не скрываясь, и никакой негодяй вроде Корбулда тебе ничего не сделает. Словом, оставь сомнения, дорогой мой брат. И о сестрах тоже подумай. Не век ведь им жить в лесу. И именно от тебя зависит, смогут ли они постепенно избавиться от своего ложного положения.

– Что ж, Хамфри, – выдохнул Эдвард. – Я принимаю его предложение. Ну а пойдет что не так, возвращусь обратно.

– Вот именно, – ободряюще хлопнул его по плечу Хамфри. – Ты вскоре сам поймешь, сколь правильное решение принял. И какая же милая девушка Пейшонс Хидерстоун. Ни у кого еще не встречал столь прелестной улыбки!

– Ой, братец, уж не влюбился ли, часом, ты в дочку хранителя? – с наигранной беззаботностью отреагировал на его заявление старший брат.

– Вот уж совершенно нет, – отверг его домыслы Хамфри. – Я просто-напросто покорен ее обаянием, благородством и добротой. Кстати, Элис и Эдит от нее тоже в полном восторге. Она обещала скоро снова их навестить, привезти из их сада какие-то красивые цветы и что-то еще в том же роде. Здорово, что у наших сестер наконец появилась такая компания. Но я на твою мистрис Хидерстоун совершенно не претендую. А влюбился я, если уж хочешь знать, в нашу Клару.

– Неплохой выбор, Хамфри, – развеселился Эдвард. – Только не кажется ли тебе, что высоковато мы метим для внуков егеря? Но, как говорил незабвенный наш Якоб, каждому псу – свой час для охоты. Сейчас у Кромвеля и Парламента праздник, а после, глядь – и на троне окажется Карл Второй. И это, возможно, произойдет даже раньше, чем ты, дорогой мой брат, сподобишься изловить хоть одну лесную лошадку.

– Если это действительно так случится, я только обрадуюсь, – отвечал ему Хамфри. – А насчет твоего табуна… – Он выдержал паузу. – Вспомни, как ты потешался над моим планом корову поймать. Может, я тебя и второй раз удивлю. Ну а теперь пойду-ка я помогу Элис. Я вижу, она доить собирается, а коровы сегодня какие-то беспокойные.

Хамфри ушел, а Эдварду, прежде чем возвращаться в дом, захотелось, бродя в одиночестве, еще раз осмыслить события уходящего дня. Он был намерен подумать о многом, но в каждую его мысль неизбежно вторгался образ прелестной Пейшонс Хидерстоун. Она и была для него самой радостной стороной предложения, которое он получил от ее отца. «Я буду жить с ней под одной крышей и постоянно с ней видеться, – все ликовало в душе у юноши. – И она ведь сама просила меня согласиться. Конечно же, я соглашусь, и согласился бы ради одного этого даже на куда худшее предложение! Как же мы часто спешим со своими суждениями. Когда я впервые увидел ее отца, он показался мне столь отвратительным, что мне едва удалось сдержать ярость. А вот чем больше его узнаю, тем сильнее он нравится мне. Точнее, растет к нему мое уважение и доверие. По его словам получается, что король был сам виноват. Он отнимал у людей права, вот против него и выступили. Вероятно, это сначала было законно. В Арнвуде, впрочем, так не считали, но, допустим, хранитель прав. Когда одни у других отбирают что-нибудь силой, то возвращать это тоже приходится силой. Однако ведь не убийством короля! – вспыхнул Эдвард. – Такого права я никогда не признаю. Хранитель тоже не признает его. Убийц короля он назвал преступниками, и они ему омерзительны так же, как мне. Выходит, наши с ним взгляды во многом схожи. И то, что произошло с королем, он мне замечательно объяснил.

Одна сторона сохраняла преданность Карлу, хотя, наверное, не во всем была с ним согласна, а другая поставила цель помешать его абсолютной власти. Король упрямо стоял на своем, а противники не сдавались. Обе стороны взяли в руки оружие. Вспыхнул огонь войны, и ни те, ни другие уже не внимали голосу разума. Победа досталась противникам короля, но вместо того, чтобы этим и ограничиться, они вдруг забыли о справедливости и законе, за которые вроде бы и сражались, и начали подло мстить побежденным. Если уж им был так неугоден король, почему бы просто не выслать его из страны? Нет, им потребовалось пленить его и убить. Эта жестокость была совершенно несоразмерна с его виной, и объяснить ее можно лишь злобой и завистью. Поистине дьявольский акт, навсегда запятнавший нашу историю!»

Так размышлял Эдвард Беверли, кружа возле дома, пока голос Пабло его не отвлек призывом на ужин.

Глава XVIII

– Эдвард, пожалуйста, отругай Пабло, – с очень серьезным видом проговорила Эдит. – Он отвратительно обращается с моим бедным котиком. Скажи ему, что он плохой мальчик.

Пабло, стоявший рядом, расхохотался.

– Вот видишь, он только смеется! – с негодованием воскликнула она. – Запихни его снова в яму и пусть там сидит, пока не попросит прощения!

– Пабло сейчас просить прощения, мисси Эдит, но кот меня укусить, – объяснил ситуацию он.

– Подумаешь, киска его укусила! – продолжала кипеть от негодования девочка. – Не очень-то было тебе и больно. Я же тебе сегодня рассказывала из Библии, что нам нужно прощать, если кто-то к нам плохо отнесся.

– Да, мисси Эдит, ты мне все это говорить, и я так и делать, – с полной уверенностью в собственной правоте заявил обвиняемый. – Я простить кота за кусать, но за это его пнуть.

– Вот, Эдвард, теперь ты сам видишь, – всплеснула руками Эдит. – Объясни же ему, что это совсем не прощение. Тебе надо было, Пабло, просто его простить, без пинков.

– Мисси Эдит, кот меня кусать. Кот делать мне больно. Я рассердился. И я его пнуть. Но я помню, что ты говорить. Я простить кота всем своим сердцем.

– По-моему, Эдит, теперь тебе следует простить Пабло, – с трудом сдерживая улыбку, вмешался Эдвард. – Ты ему этим подашь хороший пример.

– Пожалуй, я так и сделаю, – согласилась сестра, хотя еще и была сердита. – Но если ты, Пабло, еще хоть раз обидишь моего котика, то правда окажешься в яме. Запомни это как следует.

– Да, мисси Эдит, – покивал тот. – Я сам пойду сидеть яма. А после ты плакать и просить мастер Эдвард и мастер Хамфри меня обратно тащить. Когда ты меня отправишь в яма, ты нехорошая христианин, потому что меня не простить. А когда просить вытащить, ты снова хорошая христианин, потому что простить.

Не в силах более сохранять серьезность, Эдвард спешно покинул их, вы же, мои дорогие читатели, можете заключить из этого разговора, что братья и сестры Беверли старательно приобщали Пабло к христианству. И если миссионерство Эдит, при всех несомненных ее усилиях, было уж слишком наивным и прямолинейным, то Элис, Хамфри и Эдвард действовали гораздо успешнее, и сердце Пабло мало-помалу открывалось навстречу истинам, о коих он прежде вообще не имел представления.

Эдвард пока жил по-прежнему дома, предпочитая сперва дождаться какой-нибудь вести от мистера Хидерстоуна, а уж потом объявить ему о своем согласии. И действительно, три дня спустя после отъезда Клары к ним пожаловал Освальд Патридж, с места в карьер сообщивший, что хранитель передает всем привет и очень желал бы увидеться с Эдвардом, как только тот сможет его посетить. Эдвард решил отправиться к нему завтра же, и так как Освальд, оставшийся у них на ночь, прибыл верхом, договорился с Хамфри, что поедет на Билли, с которым и возвратится, едва уладит дела.

Эдвард предполагал, что хранитель интересуется его решением, однако дорогой, в которую они с Освальдом пустились совсем ранним утром, все же решил полюбопытствовать, не знает ли тот, с какой целью он вызван.

– Ну, не совсем чтобы точно, – ответил ему лесник. – Сам-то хранитель мне ничего не сказывал, однако из разговоров мисс Пейшонс вроде как получается, будто тебе предложено место, ежели ты на него согласишься.

– Все правильно, – подтвердил юноша. – Он предложил мне место секретаря. Что ты по этому поводу скажешь, Освальд?

– Ну, сэр, я бы на вашем месте со всей душой это принял. Или хотя бы попробовал. Какая беда-то? Коль не понравится, снова домой воротитесь, – повторил почти в точности размышления самого Эдварда мудрый лесник. – Только уж будьте уверены, хранитель все сделает, чтобы вам все пришлось по душе.

– Мне тоже так кажется, и я, в общем, уже решил согласиться, – признался Эдвард. – Скрываясь в лесу, невозможно быть в курсе последних событий. А теперь у меня будет место доверенного лица, и я буду сразу же узнавать, что творится в мире. Не сомневаюсь, нам вскоре предстоит много волнующих новостей.

– Полагаешь, король прибудет? – вновь перешел с ним на свойский тон Освальд.

– Уверен, – ответил Эдвард. – Поэтому и хочу находиться там, где быстро узнаю об этом.

– Ну, сэр, мне тоже сдается, недолго нам ждать, – сама тема заставила лесника вернуться к почтительному обращению. – Только вот, опасаюсь, навряд ли ему сейчас победить их удастся. Но мистер-то Хидерстоун в подобных делах разбирается больше. Как-никак, а по своему положению приближен к правительству.

Оба еще какое-то время порассуждали на этот счет, затем разговор перешел на другое, и так за беседой, сами того не заметив, они одолели дорогу к дому хранителя. Поравнявшись с воротами, Эдвард препоручил Билли заботам Освальда и спешно направился к входной двери. Отворившая ему Фиби поздоровалась с ним гораздо вежливее обычного и тут же препроводила в гостиную, где пребывал в одиночестве хранитель Нового леса.

– Очень рад видеть вас, Эдвард Армитидж, и еще больше обрадуюсь, если узнаю, что вы пришли мне ответить согласием. Ну, не томите. Каков будет ваш ответ?

– Я очень вам благодарен, сэр, и если у вас нет сомнений, что мне это под силу, отвечу согласием, – начал Эдвард. – Только сперва хотелось бы просто попробовать. Вдруг мне окажется чересчур трудно или не понравится? Тогда я откажусь.

– Ну, насчет трудно – это моя забота. Совершенно не собираюсь до полусмерти вас загружать, – усмехнулся хранитель. – Кроме того, уже несколько зная вас, имею все основания думать, что вам понравится. Я получаю не столь много писем и мог бы по-прежнему отвечать на них сам, но зрение у меня стало заметно слабеть, и мне бы хотелось его сохранить подольше. Поэтому вам надо будет писать в основном под мою диктовку. Однако доверенный человек необходим мне не только для этого. Я весьма часто начну отправлять вас вместо себя в Лондон. Надеюсь, вы против этого не возразите?

– Разумеется, нет, сэр! – в полном восторге воскликнул Эдвард.

– Ну, тогда больше пока и нет смысла говорить о работе. В подробности вникнете по ходу дела. Вам будет отведена в этом доме комната. Столоваться станете с нами. Размеры вознаграждения тоже, пожалуй, сегодня нам обсуждать излишне, но уверяю, оно не разочарует вас. Единственное, что хочу сейчас выяснить: когда вы сможете приступить к своим обязанностям? Нам ведь к вашему переезду следует подготовиться.

– Я полагаю, что прежде мне надо сменить одежду, – скорбно взглянул на свое одеяние Эдвард. – Мой внешний вид не вполне соответствует должности вашего секретаря.

– Да уж, – с улыбкой ответил хранитель. – То, что на вас теперь, уместнее оставить для походов в лес, которые, как я понимаю, вы совершенно не собираетесь прекращать. А новое платье сошьете в Лимингтоне. Необходимой суммой я вас снабжу.

– Благодарю, сэр, но у меня денег гораздо больше этой необходимой суммы, хотя, разумеется, я далеко не столь обеспечен, как наша прелестная Клара.

– О да, уж она обеспечена, – подтвердил мистер Хидерстоун. – Мне и в голову не приходило, что у бедняги Ратклиффа есть столько наличных денег и драгоценностей. Так, значит, сегодня среда, – вернулся он к делу. – Вы сможете у нас быть в понедельник?

– Разумеется, сэр, – подтвердил юноша.

– Значит, договорились, – был явно доволен хранитель. – Теперь вам наверняка любопытно взглянуть на свою комнату, а потому я передаю вас Пейшонс и Кларе.

Он поднялся из кресла и отворил соседнюю дверь.

– Пейшонс, дорогая, предоставляю тебе развлекать Эдварда Армитиджа вплоть до начала обеда.

И, мягко втолкнув юношу в комнату, он немедленно вновь закрыл дверь за его спиной.

Эдвард поцеловал в щеку подбежавшую к нему Клару, затем пожал руку Пейшонс.

– Значит, вы согласились? – с надеждой глядела она на него.

– Да, я не мог устоять перед его добротой, – подтвердил Эдвард.

– Когда же вы к нам переедете? – последовал новый ее вопрос.

– Наметил, что в понедельник, если, конечно, сумею собраться к этому времени.

– Что же вам там особенно собирать? – удивилась Клара.

– Милая, я не могу работать секретарем в подобной одежде, – принялся объяснять ей он. – С ружьем она, правда, неплохо смотрится, но с пером вот никак. А сможет ли сшить мне костюм в столь короткие сроки кто-нибудь из лимингтонских портных, я не знаю.

– Вам в секретарском костюме покажется столь же странно, как мне в мужском платье, – заметила Клара.

– Возможно, – не стал возражать ей Эдвард, хотя в действительности все было наоборот: в Арнвуде он одевался намного изысканнее и лучше любого секретаря. При этом воспоминании лицо его на миг подернулось тенью, что сразу заметила Пейшонс, совершенно, впрочем, по-своему истолковав охватившую его мрачность.

– Если вас беспокоит судьба сестер, то, пожалуйста, не волнуйтесь, – торопливо проговорила она. – Отсюда вы сможете за ними приглядывать не хуже, чем дома. Кстати, вы ехали к нам верхом?

– Да, мистрис Пейшонс, на нашем Билли.

– Эдвард, – вмешалась Клара, – а почему вы зовете ее мистрис Пейшонс, а меня просто по имени? Могли бы и к ней обращаться так же.

– Ты забываешь, что я лишь простой человек из леса, – наградил ее мрачноватой улыбкой он.

– Нет, – возразила девочка. – Вы теперь уже секретарь.

– Ты, Клара, еще достаточно маленькая, вот твой возраст и позволяет мне называть тебя просто по имени. А мистрис Пейшонс несколькими годами старше, и с ней я уже подобного панибратства позволить себе не могу.

– Ты тоже так думаешь, Пейшонс? – весьма удивило подобное объяснение Клару.

– Разумеется, нет, – решительно возразила девушка. – Тому, кто уже хорошо мне знаком да еще будет жить вместе с нами на равных как член семьи, уместнее всего ко мне обращаться просто по имени. Но, конечно же, мастер Армитидж вправе считать по-другому и вести себя так, как ему представляется правильным.

– А по-моему, если ты ему разрешишь, это и будет правильно, – без обиняков заявила Клара.

– Да, но и он это должен себе разрешить, – ответила Пейшонс и, торопясь сменить тему, добавила: – Давай-ка лучше теперь покажем мастеру Эдварду его комнату. Прошу следовать за мной, сэр, – с наигранной церемонностью обратилась она к нему.

Двинувшись следом за девочками, Эдвард вошел в большую и светлую комнату, обставленную со всевозможным удобством и аккуратностью.

– Ваши личные апартаменты, сэр, – обвела жестом пространство комнаты Пейшонс. – Надеюсь, вам нравится?

– Да он в жизни не видел подобного! – вырвалось у прямолинейной Клары.

– Ошибаешься, милая, видел, – возра-зил Эдвард.

– Правда? И где же? – удивилась она.

– В Арнвуде комнаты были гораздо больше.

– Арнвуд! – воскликнула девочка. – О да. Я слыхала о нем. Мне отец говорил. – При слове «отец» на глаза у нее навернулись слезы. – Там же сожгли вместе с домом детей.

– Говорят, что так, но меня к тому времени там уже не было, – уклончиво отвечал ей Эдвард.

– И где же вы были? – продолжала расспросы Клара.

– Там, где сейчас и живу, – Эдвард внезапно поймал на себе взгляд Пейшонс, настолько многозначительный, словно она сумела проникнуть за смысл его слов, в ту суть, которую он за ними таил. – У вас что-то вызывает сомнения? – обратился он к ней.

– Совершенно не сомневаюсь, что в тот момент вы были уже в лесном домике. Но, знаете, я насчет комнат подумала, – спешно перевела она разговор. – В Арнвуде они были роскошные, а сейчас вы живете не в очень удобных. То есть привыкли и к хорошему, и к плохому. Поэтому я полагаю, что эта комната вполне вас устроит в качестве золотой середины.

– А я разве выразил недовольство? По-моему, надо быть слишком уж привередливым, чтобы такое не нравилось. К тому же, хоть комнаты в Арнвуде были лучше, я ведь, позвольте заметить, не утверждал, что хотя бы одной из них распоряжался как собственностью.

– Ну, раз вам теперь известен путь в вашу комнату, – никак не отреагировала на его замечание Пейшонс, – я предлагаю вернуться в маленькую гостиную. Вы, вероятно, к нам в понедельник с повозкой приедете? – уже по пути туда поинтересовалась она. – Если так, мне бы хотелось послать в ней обратно горшки с цветами и все остальное, что я приготовила для ваших сестер.

– Они будут счастливы получить это, мистрис Пейшонс, – заверил Эдвард. – Обе давно мечтают разводить садовые цветы.

За разговором они расселись в гостиной.

– Если я правильно поняла отца, вы остаетесь сегодня у нас ночевать? – решила уточнить девушка.

– Да. Он мне это предложил, и я с удовольствием согласился. Как-то, знаете, опасаюсь я второй раз испытывать на себе представление вашей Фиби о том, что такое удобный ночлег, – с усмешкой произнес он.

– Да уж, – прыснула Пейшонс. – В прошлый раз она учудила и теперь говорит, что ей стыдно с тех пор смотреть вам в глаза. Правда, мне-то как раз удивительно повезло, что она в тот день пребывала не в духе. Не оставь она вас ночевать на конюшне, мы бы наверняка здесь с вами сейчас не сидели. Так что уж проявите к ней милосердие. Будем считать, что она вам позволила совершить благородный поступок, а мне – остаться в живых.

– Порой и не скажешь заранее, что обернется злом, а что благом, – весело подхватил Эдвард. – Признаюсь, тогда, на конюшне, я сильно злился на Фиби, зато теперь к ней питаю лишь самые лучшие чувства. Не устрой ведь она меня так ужасно в ту ночь, разве могли бы открыться передо мной столь заманчивые перспективы?

– А обед вроде почти готов, – учуяла доносящийся из кухни запах Клара. – Надеюсь, вы уже голодны, сэр?

– Могу поспорить, что съем гораздо больше, чем ты, – заверил ее Эдвард.

– Ну, это вполне понятно, – явно не сомневалась она. – Вы же такой высокий и уже взрослый. Кстати, вот Пейшонс шестнадцать, мне скоро тринадцать, а вам сколько лет?

– Восемнадцати еще нет, дорогая Клара. Так что по правилам мне еще рано считаться взрослым, – развел он руками.

– Но вы ведь ростом уже с мистера Хидерстоуна, – отметила та.

– Похоже, что так, – кивнул Эдвард.

– И ведете себя по-взрослому, и умеете все, что они, – продолжала она.

– Нет, милая, далеко не все, – покачал головой юноша. – Мне еще многое предстоит освоить, но я стараюсь.

– Значит, вы и есть взрослый, – уверенней прежнего проговорила Клара.

– Ну, если ты столь на этом настаиваешь, пусть так и будет, – сдался перед ее несокрушимой логикой он.

– А вот и вы, сэр! – встретила Клара радостным возгласом мистера Хидерстоуна. – Раз вы пришли, значит, я правильно говорила. Обед готов?

– Готов, мои дорогие дети, – чмокнул он ее в щеку. – Поэтому поспешим в столовую.

Согласно обычаю, бытовавшему в те времена среди христиан его церкви, хранитель стоя прочел молитву, и лишь после этого все уселись за стол. Когда же после обеда он вновь удалился к себе в кабинет, Эдвард, сочтя за лучшее не докучать чрезмерно девочкам своим обществом, разыскал Освальда Патриджа. С ним вместе они сперва посмотрели собак на псарне, а затем начали обсуждать различные способы охоты.

– Одно удовольствие на такую тему поговорить со знающим человеком, – вздохнул лесник. – У меня-то теперь двух людей не сыщешь, которым хоть одного оленя удастся выследить. Делу никто не обучен. Большинство из армии. Полагаю, и там от них было толку немного, вот их сюда и спровадили. Дурной сплошь народ. По той самой причине оленей брать некому. Да и мне ружье теперь редко брать в руки приходится. За всем ведь здесь вынужден сам следить. Отвернешься – вмиг о своих обязанностях забудут. Я уж даже хранителю сетовал, и он меня знаешь чем успокоил? Если, говорит, Эдвард Армитидж согласится на предложение и сюда переедет, оленины всегда у нас будет вдосталь. Значит, совсем не рассчитывает, что ты здесь все время лишь с ручкой в руках сидеть собираешься.

– Ну, если так, оленина к его столу обеспечена, – сказал Эдвард. – А кто это там подпирает стенку? – увидел он человека поодаль. – Часом, не Корбулд?

– Он самый, – подтвердил лесник. – Его увольнять собираются, потому как теперь уж по лесу не ходок, и хирург говорит, хромота у него останется до конца жизни. Хорошо, что его здесь больше не будет. Опасный он тип, и на тебя у него большой зуб. Но солнце уже на закат пошло, мистер Эдвард. Пора вам, наверное, к ним возвращаться. А то время ужина близко.

Они с Освальдом распрощались, и юноша поспел обратно как раз в тот момент, когда на стол подавали вечернюю трапезу. После нее мистер Хидерстоун призвал в столовую Фиби и остальную обслугу, которая состояла, как оказалось, только из лиц мужского пола, прочел вместе с ними и домочадцами молитву, вслед за чем девочки удалились каждая в свою спальню, а наш герой еще с час беседовал с радушным хозяином. Наконец и они отошли ко сну, но Эдвард всю ночь до рассвета так и не смежил глаз, предаваясь сильно его будоражащим размышлениям о ближайшем и отдаленном будущем.

Наутро, однако, он ощущал себя вполне бодро. Съев с удовольствием плотный завтрак, он распрощался с хранителем, Пейшонс и Кларой до понедельника и поспешил домой. Билли заботами Освальда Патриджа тоже наутро был полон сил и с жизнерадостным видом пустился в полугалоп, так что в рекордные сроки довез своего пассажира до дома. Известие об окончательном назначении брата Хамфри воспринял с восторгом. Сестры, напротив, ужасно расстроились. Весь этот день они по поводу и без повода ударялись в слезы, настолько горьким казалось им то, что Эдвард их скоро покинет. Впрочем, слишком уж долго печалиться или радоваться ни у кого из семейства времени не было. Перед отъездом Эдварда всем предстояло множество дел, и следующим же утром братья отправились в Лимингтон.

– Знаешь, Эдвард, у меня возник новый план, – примерно на полпути к городу сообщил Хамфри. – Хочу купить как можно больше козлят или несколько взрослых коз и козла.

– Тебе разве мало животных? – с удивлением уставился на него брат. – И так ведь четыре коровы и два теленка. И молока у нас вроде с избытком.

– Это правильно, – согласился Хамфри. – Но козы нужны мне не для молока, а на мясо. Вместо баранины, потому что с овцами мне не справиться. Козы ведь летом вообще могут сами в лесу прокормиться, а зиму спокойно переживут на сене. Кроме того, они быстро плодятся. Если их первый год не пускать на мясо, то на следующий у меня уже будет целое стадо.

– Действительно, неплохая идея, – одобрил Эдвард. – Тем более они вроде домой всегда возвращаются, где бы ни паслись, если знают, что дома у них есть сено.

– И теплый хлев на то время, когда выпадает снег, – подхватил младший брат.

– Кстати, а в Лимингтоне-то коз много, – вспомнилось Эдварду, что они часто попадались ему на глаза во время прежних поездок в город. – Думаю, Хамфри, ты там вполне их сможешь купить. Нам все равно сейчас первым делом нужно увидеться с мастером Эндрю, чтобы он порекомендовал мне портного. Вот я у него заодно про коз и узнаю.

Хозяина постоялого двора они, к своей удаче, застали на месте. Он быстро решил проблему с портным, который был тут же вызван в гостиницу и, сноровисто сняв с Эдварда мерку, взялся в самый кратчайший срок сшить ему строгий костюм из темной ткани. Справившись с этой задачей, братья отправились приобрести Эдварду подходящую обувь и прочие предметы одежды, совершенно необходимые для его нового положения.

– Я сильно обеспокоен выбором шляпы, – поделился он с Хамфри. – Не выношу этих с острой тульей на Круглоголовых, а шляпа с пером, наверное, слишком шикарная вещь для секретаря.

– Если ты спрашиваешь мое мнение, то все же советую выбрать такую же, как все они носят, – ответил Хамфри. – Костюм по моде Круглоголовых, знаешь ли, тоже не слишком подходит тому, кто рожден Кавалером и наследником Арнвуда, и фасон шляпы здесь ничего не меняет. Если уж ты секретарь хранителя леса, то должен придерживаться его стиля, иначе начнешь обращать на себя внимание. Тем более он ведь и в поездки будет тебя посылать.

– Да, вот об этом я как-то и не подумал, – спохватился Эдвард. – Нет уж, ты прав: нельзя что-то делать наполовину. И впрямь подозрения могут пойти.

– Мне кажется, именно потому сам хранитель так и одет, – сказал Хамфри.

– Тогда просто выберу шляпу с тульей пониже, – пришел к компромиссу брат. – Вроде бы все, как у них, но не так отвратительно.

– Вот здесь и выберешь, – первым заметил Хамфри, что они как раз поравнялись с лавкой, торгующей поясами и шляпами.

Приняв решение, Эдвард достаточно быстро подыскал себе там не слишком его шокирующий головной убор и самый неброский ремень для сабли, и хозяину было велено отправить обе покупки на постоялый двор, а братья, выйдя из лавки, разделились. Старший пошел подыскивать себе остальные предметы нового гардероба, а младший – множество необходимых вещей для хозяйства: от крупных до мелочей. Управившись с этим, он возвратился в гостиницу, где хозяин ему сообщил, что посланный разузнать насчет коз слуга уже выяснил, кто их сейчас продает. И так как Хамфри считал это главной целью своей поездки, то поспешил к торговцам, предоставив в свое отсутствие Эдварду загружать повозку.

Торгом Хамфри остался доволен и в результате купил козла, трех коз, у каждой из которых было по два козленка, и еще десять козочек, только что отлученных от матери. Продавец согласился завтра перегнать это стадо к опушке леса, где Хамфри, встретив его, расплатится и поведет животных домой.

– Мы, конечно, сегодня изрядно уменьшили свой запас денег, – сказал он Эдварду по дороге домой. – Но, по-моему, потратились не напрасно.

– Тогда и жалеть о потраченном нечего, – отозвался брат. – Тем более я в скором времени все это возмещу. Хранитель сказал, что будет платить мне хорошее вознаграждение. Кстати, портной сошьет мне костюм к субботе. Кому-то из нас нужно съездить за ним.

– Тогда давай лучше я, – вызвался Хамфри. – Сестры наверняка захотят, чтобы ты последние дни до отъезда с ними провел. А мне так даже удобнее. Раз ты останешься дома, захвачу с собой Пабло. Пусть тоже узнает, где находится в городе все, что нам нужно. Тогда я смогу потом его одного посылать туда с поручениями.

– По-моему, Пабло – самое лучшее из всего, что тебе удалось поймать в ловушку, – хихикнул Эдвард. – Даже не знаю, решился ли сделать то, что сейчас собираюсь, если бы его с нами не было, – уже совершенно серьезно добавил он.

– Ну, думаю, в крайнем случае, я теперь и один бы справился, но, естественно, с ним мне будет гораздо легче, – признался Хамфри. – Кто знает, вдруг заболею или еще что-нибудь непредвиденное случится? Тогда без тебя и без Пабло действительно все пойдет прахом. Вспомни, как нам пришлось лихо, когда умирал старый Якоб. Мы и вдвоем-то с тобой еле справились.

– Да уж, и счастье еще, что здоровьем нас Бог не обидел, – подхватил старший брат. – Но я-то недалеко от вас уезжаю. Если потребуюсь, тут же приеду. И Освальда стану к вам посылать, чтобы разузнавал, как вы здесь.

– Надеюсь, хоть раз в неделю он к нам выбираться сможет? – с надеждой проговорил Хамфри, который нуждался не столько в помощи лесника, сколько в регулярных вестях о любимом брате, о котором, конечно, будет скучать.

– Думаю, что смогу с ним договориться, – вполне понял, что он сейчас чувствует, Эдвард. – Я ведь тоже о вас волноваться стану. Я вообще хочу попросить хранителя, чтобы он отпускал меня к вам хоть на день раз в две недели. Сомневаюсь, что он мне откажет.

– Я тоже, – Хамфри слегка уморил бег Билли, чересчур уж заторопившегося к родному стойлу. – Уверен: он нам желает только добра. И готов защищать нас, как может. Только я все равно на оленей больше не стану охотиться. Так можешь прямо и передать ему.

– Зато стану я, – с задором проговорил Эдвард. – И предоставлю ему тем самым отличный повод время от времени посылать вам кусочек-другой в подарок. А так как мне будет вполне официально разрешено охотиться вместе с Освальдом, не удивляйтесь, если какой-то олень вдруг заблудится и забредет к нам домой.

Во дворе их встретила Элис.

– Ну, Хамфри, показывай, каких ты нам с Эдит привез гусей и уток!

Тот в замешательстве начал зачем-то внимательно изучать гриву Билли. Про уток с гусями он, целиком поглощенный планом покупки коз, совершенно забыл.

– Нет, Элис, я их не привез, – решился он наконец повернуться к сестре. – Слишком много сегодня вышло поклажи. Билли, бедняга, и так еле справился, – указал он на вполне еще, впрочем, бодрого конька. – Наберитесь терпения до субботы, когда я Эдварду за костюмом поеду. – И он, спеша сменить тему, полюбопытствовал: – Что-то я нашего Пабло нигде не виду.

– Он в огороде, – уже смирилась с отсутствием птиц сестра. – Целый день там работает. А Эдит ему помогает.

– То есть они уже пообедали, – шумно сглотнул умиравший от голода Хамфри. – Элис, умоляю тебя, приготовь нам хоть что-нибудь, пока мы разгружаем повозку.

– У меня еще не остыло рагу из зайца, – сказала девочка. – По-моему, получилось вкусно.

– Лучшего и придумать нельзя для изголодавшихся братьев, дорогая сестра! – возликовал он и, вытащив из повозки огромных размеров продольную пилу, добавил: – За эту покупку Пабло, боюсь, меня не поблагодарит. Ему снова из-за нее придется в яме сидеть, конечно, когда мы с ним ее выроем.

Назавтра Хамфри, взяв с собой Пабло, прибыл в назначенный час на место встречи с торговцем козами. Тот уже ожидал его. Покупка очень понравилась цыганенку, который при виде стада смачно причмокнул губами.

– Козы вкусно, козленок совсем вкусней, часто едали его в Испания!

– А ты родился в Испании? – расставшись с торговцем, начал расспрашивать его Хамфри.

– Не знаю. Видать. Первый раз себя помнить там.

– А отца своего ты, значит, не помнишь? – Хамфри, в общем-то, это было уже известно из прежних бесед с цыганенком, однако он все же решил еще раз уточнить.

– Никогда не видеть, – подтвердил Пабло.

– А твоя мама о нем никогда не рассказывала?

– Я звать ее мать, но не думать, что эта меня родить, – выяснилось, что и с этим у Пабло были большие проблемы.

– Но зачем ты тогда называл ее мамой? – удивился Хамфри.

– Обычай гитанов, – пояснил Пабло. – Она меня кормить, когда маленький, и бить, когда большой.

– Ну да. Все мамы так делают, – несколько уяснил для себя семейную ситуацию цыганенка Хамфри. – А почему ты приехал в Англию?

– Не знать, но от наших слышать, что Англия много денег, много пить и много пища. И они после приехать богатый в Испания.

– Давно ты в Англии?

– Раз, два, три. – Пабло, сжав руку в кулак, вытянул перед носом Хамфри три пальца. – Три год и еще чуть-чуть.

– Где же тебе больше нравится, в Испании или здесь?

– Когда жить у гитано, больше в Испания. Теплый солнце, теплый ночь. Англия – мало солнца, холодный ночь, много дождь, много снег, много холод. Но теперь я жить с вами. Теплый постель. Много пища. Англия лучше, – уверенно произнес Пабло.

– А когда ты с цыганами жил, они воровали? – интересно было свидетельство очевидца Хамфри.

– Если был случай, – расхохотался тот. – Брать и не заплатить, если никто не видеть. Но фермер шибко следить. У него большой пес.

– Сам-то ты прежде тоже ходил воровать? – ни разу еще впрямую не спрашивал его Хамфри.

– Меня заставлять, – развел тот руками. – Если пустой домой приходить, меня сильно бить. Фермер поймать – тоже бить. Все только бить и бить.

– То есть у тебя просто выхода не было, – посочувствовал ему Хамфри.

– Какое там выход! – сморщился от тяжелых воспоминаний Пабло. – Домой пустой приходить, меня бить и три дня еда не давать. – Он для наглядности снова выбросил вверх три пальца. – Нравится, мастер Хамфри? Ты тоже три дня без пища пойдешь воровать.

– Надеюсь, что нет, – возразил ему Хамфри. – Хотя меня так никогда не наказывали. Но теперь-то ты, Пабло, уже воровать никогда не станешь?

– Зачем? – пожал он плечами. – Я это не любить. С гитано я воровать, потому что хотеть поесть. А теперь не хотеть. Много пища. Меня не бить. Тепло спать. К чему воровать? Нет, мастер Хамфри, больше я так не делать. Причина нет. А мисси Элис и мисси Эдит много мне рассказать, как хороший Бог там, – указал он на небо, – нам всем говорить быть честный.

– Здорово, что ты это понял, Пабло, – улыбнулся Хамфри. – Значит, не зря мои сестры тебя обучают.

– Люблю мисси Элис слушать, – покивал ему Пабло. – Она серьезно рассказывать. Мисси Эдит тоже рассказывать, но много смеяться. Очень она, мисси Эдит, хороший, – с обожанием произнес он. – Очень веселый. Козлятам сейчас порадуется, как мы их привести. А вот уже и наш дом.

Глава XIX

– Пока поместим их во двор, – распорядился Хамфри. – Там за ними приглядит Хваткий. Я мигом его научу, что делать.

– Да, он уметь охранять, – подтвердил Пабло. – И куртка, и все другое, что я ни велеть. Очень умный Хваткий. Как вы думать, а, мастер Хамфри, мастер Эдвард будет забрать с собой оба пса? Я считаю, молодой брать не надо. Пусть брать себе один Смокер.

– Согласен, Пабло, – вполне разделял его точку зрения Хамфри. – Нам здесь больше нужны две собаки. Поговорю с ним об этом. Теперь беги открывать ворота на скотный двор. Только сперва брось за ними охапку сена. А я пока позову сестер.

Козье стадо действительно вызвало у обеих девочек много восторгов, а умница Хваткий скоро стал замечательно управляться с ним. Первые несколько дней Пабло еще ходил выпасать коз в лес. Ближе к обеду, велев псу охранять животных, он поспевал к столу, и тот добросовестно нес свою вахту до самого его возвращения. А еще через несколько дней он настолько поднаторел в этой области, что стадо без всякой опаски отправляли пастись под его присмотром. Вечером пес неуклонно и с большой ловкостью загонял коз обратно на скотный двор. И так как ему после этого выдавали ужин, с возвращением он никогда не опаздывал.

Вернемся, однако, к событию, которое больше всего в тот момент владело умами и чувствами нашего маленького семейства. Субботним утром Хамфри и Пабло поехали в Лимингтон, Эдвард же оставался с сестрами, и они в предвкушении скорой разлуки ни на минуту не покидали его. В воскресенье уже все были дома вместе, и так как день выдался очень погожий, они устроили молебен на могиле Якоба, а потом дружно отправились на лесную прогулку, что девочки, на которых лежали заботы по дому, редко могли позволить себе. Время они провели превосходно, но каждый из четверых чувствовал, что ставший привычным для всех уклад сегодняшним днем завершается и всем предстоит теперь жить по-другому.

Перед отъездом Эдвард, стремясь развлечь раскуксившихся сестер, облачился в новый костюм. Вид его восхитил и Элис, и Эдит, и они в один голос воскликнули, что он им напомнил старые добрые времена Арнвуда. Впрочем, чему было удивляться. Старший их брат попросту наконец стал выглядеть так, как и должно тому, кто рожден и воспитан джентльменом. И если его эти качества даже одежда простолюдина не могла окончательно скрыть, то теперь они проступали со всей очевидностью.

Лесная экипировка отправилась в куль с бельем, и Эдвард понес его вместе с другой поклажей к уже стоявшей возле крыльца повозке. Брат и Пабло ему помогли погрузиться, и наступил щемящий момент расставания. Эдвард расцеловал сестер, которые не могли сдержать слез, обнял Хамфри, кликнул отправлявшегося с ним вместе Смокера, и они с Пабло пустились в путь.

«Кто бы еще недавно поверил, что я добровольно приму покровительство, кров и пищу от Круглоголового, – трясясь в подпрыгивающей на корнях повозке, размышлял юноша. – Точнее, того, кто считается им, хотя, по сути, во многом уже не согласен с теми, чью сторону принял. С одной стороны, я будто предал свои убеждения. Но почему же тогда я настолько его уважаю и доверяю ему? И главное, он вполне этого заслуживает. И мои взгляды ему известны. Сомнительно, что он предложил мне должность в стремлении сделать меня сторонником Парламента. Это было бы просто смешно. Да и взгляды мои он вполне приемлет и даже многое из них разделяет. Будь я человеком известным, еще можно бы допустить, что он просто хитрит, перетаскивая меня в свой лагерь. Но зачем тратить столько усилий на какого-то жителя леса? Нет, это полная ерунда. Он явно искренне мне покровительствует. И причина тому лишь одна: я спас его дочь».

И все же истинная причина проявленной им уступчивости по-прежнему оставалась для него скрыта, ибо искал он ее совсем не в той сфере, в которой следовало. Спроси же он себя попросту, дал или нет согласие мистеру Хидерстоуну, не обладай тот такой обаятельной и прекрасной дочерью, как Пейшонс, и ответ для него стал бы очевиден. Но именно этой темы Эдвард в своих рассуждениях не касался.

Общительного Пабло, который составил ему компанию, чтобы вернуться назад с повозкой, длительное его молчание совсем истомило, и он наконец не выдержал:

– Мастер Эдвард, вы очень мрачно и много думать. Значит, совсем не хотеть уезжать из дома. Зачем тогда ехать?

– Конечно же, мне тяжело уезжать, – отвечал ему Эдвард. – Я ведь очень привязан к сестрам и брату. Но в этом мире нам часто приходится делать совсем не то, что хотелось бы. И уезжаю сейчас я в первую очередь потому, что так будет лучше моей семье.

– Лучше для мисси Эдит и мисси Элис? – уставился на него Пабло. – Чем им хорош без вас? Вдруг беда? Вас нет. Где хорошо? Если беда и вы дома, то вы помочь. Я думать, мастер Эдвард, вы поступать глупо.

Прямота его рассмешила Эдварда, однако, по сути, он был в чем-то прав.

– Да, Пабло, действительно, я и сам волнуюсь из-за того, что теперь не смогу в любую минуту быть им защитником, – принялся объяснять ему он. – Но все равно, уехав, им принесу куда больше пользы, чем если остался бы. Не будь я в этом уверен, конечно, и дальше продолжал бы жить с вами. Но, видишь ли, сестры мои сейчас совершенно одни в этом мире. Кроме меня и Хамфри, им совершенно не на кого положиться. И мне иногда страшно думать, какая судьба их постигнет, случись что-нибудь со мной или с братом. Мы ведь не знаем, что нам уготовано. А в людях, к которым я сейчас еду, они обретут верных и добрых друзей и надежную поддержку. Не сомневаюсь, они при необходимости употребят все свое влияние, чтобы их защитить. Ты меня понял, Пабло?

– Теперь да, мастер Эдвард. Вы думать больше, чем я. Я говорить, вы поступать глупо. А теперь я говорить другое: это Пабло дурак, – стукнул он кулаком по кудрявой своей голове.

– Нет, Пабло, наоборот, ты хороший и умный, – возразил ему Эдвард. – И я нипочем не решился бы уехать из дома, если бы сестры остались только с Хамфри. Но я сказал себе: «Теперь у нас есть замечательный Пабло, он любит нас, он нам предан и сможет, пока меня нет, занять мое место и быть надежным помощником сестрам и брату во всех их делах». Разве это не так?

– Да, мастер Эдвард, так! – крепко схватил его от избытка чувств за запястье тот. – Очень правильный мысль. Пабло ужасно любить и мисси Эдит, и мисси Элис, и мастер Хамфри, и мастер Эдвард. Так сильно любить! Так любить, что мочь для них умереть! – с таким видом ударил он себя в грудь, словно клялся.

– Я это знаю, Пабло, но рад был услышать из твоих уст, – растрогали его слова Эдварда. – Только благодаря тому, что тебе доверяю, могу попытаться устроить их жизнь по-другому.

– Можете ехать, мастер Эдвард. Мы много работать. Делать все, как при вас.

– И полагаю, что у тебя все получится, – продолжал Эдвард. – Поэтому еду с легкой душой. Но, знаешь, есть еще одно дело. Билли стареет, а ему в помощь нужны еще лошади.

– Да, мастер Эдвард, прошлый вечер мне мастер Хамфри про пони рассказывать. Сказать, что в лесу их много. Спрашивать, мочь ли поймать. Я отвечать ему: да, поймать один, два… и двадцать, если хотеть, – выпалил Пабло.

– И как же ты собираешься это сделать? – заинтересовался Эдвард.

У Пабло вдруг сделалась очень хитрая физиономия.

– Мастер Эдвард, вы говорить, мастер Хамфри не сможет поймать. Поэтому я вам пока не сказать. Вот вы вернуться домой, посмотреть, а у нас пять пони. Мы с мастер Хамфри обговорить, сообразить, а вы увидеть.

– Ну, раз это ваш секрет, не стану больше и спрашивать, – рассмеялся Эдвард. – Но поверю вам с братом не раньше, чем собственными глазами увижу пони в нашей конюшне.

– Очень большой ум у наш мастер Хамфри. – Пабло явно не сомневался в успехе задуманного. – Много корова в ловушку поймал.

– И одного цыганенка, – весело подхватил Эдвард.

– Да, да, – просиял белозубой улыбкой Пабло. – Много корова, один гитано, и будет поймать много лошадь.

Прибытие Эдварда было встречено самым радушным образом. Спешно перенеся из повозки вещи в свою новую комнату, он отправился к Освальду, чтобы с ним вместе устроить на псарне Смокера. Когда же вернулся, то застал Пабло, сидящего на ковре гостиной в обществе Пейшонс и Клары, которые весело и с большим удовольствием с ним беседовали. Затем он и Билли были накормлены, повозка загружена цветами в горшках и другими подарками, которые Пейшонс приготовила для Элис и Эдит, и цыганенок, еще раз заверив Эдварда, что тот может быть за домашних совершенно спокоен, отбыл в обратный путь.

– Знаете, Эдвард, – с задумчивым видом вдруг начала приглядываться к нему Клара. – Вы теперь похожи на…

– Надеюсь, на секретаря? – нашел он за нее слово.

– Ну уж, во всяком случае, лесника вы теперь совсем не напоминаете, правда ведь, Пейшонс? – перевела она взгляд на подругу.

– Не всегда можно судить о людях по их одежде, – заметила та.

– Да я не о том! – отмахнулась Клара. – Просто такой вот костюм совсем не смотрелся бы, например, на Освальде Патридже, а Эдварду он совершенно подходит. Неужели сама не видишь?

Пейшонс промолчала.

– Почему ты не отвечаешь мне, Пейшонс? – явно не собиралась сдаваться Клара.

– Потому что, моя дорогая, судить да рядить об одежде тех, кто находится с тобой рядом, взрослым девушкам не пристало. В твоем возрасте это, может, еще простительно, а в моем – нет, – строго проговорила та.

– Вот интересно! – ничуть не обескуражило ее замечание Клару. – А разве не ты говорила только что Пабло, как он замечательно выглядит в своей новой одежде?

– Это совершенно другое дело, – смешалась Пейшонс.

– Ну, может, здесь ты и права, – подхватила Клара. – Пабло, конечно, не такой как Эдвард. Но все равно, я тебя спросила, и ты ответь: разве Эдварду эта одежда не больше подходит, чем прежняя?

– Если ты, Клара, так уж настаиваешь, то изволь: она действительно ему идет, – сдалась под ее напором девушка.

– Чем красивее оперение, тем и птица краше, вот, пожалуй, и все, что можно сказать по этому поводу, – поторопился свести все к шутке Эдвард, а поданный очень кстати обед окончательно закрыл тему его новой одежды.

Не успели, однако, они усесться за стол, Клара вернулась к не менее щекотливому вопросу:

– Эдвард, ну почему же вы все-таки зовете Пейшонс не просто по имени, а мистрис Хидерстоун? Вам не кажется, сэр, что он больше не должен так делать? – повернулась она к хранителю.

– Это, моя дорогая, ему решать, – улыбнулся тот, – но я бы, конечно, с большим удовольствием отказался от всех этих церемоний. Мало того, подаю всем пример. Мистер Армитидж теперь живет с нами на правах члена семьи, и отныне я позволю себе обращаться к нему так же, как и ко всем остальным, то есть просто по имени. Надеюсь, и он сочтет для себя уместным общаться с нами накоротке, оставив всякие там «мистрис Пейшонс» исключительно для моментов, когда они с моей дочерью из-за чего-то повздорили.

– В таком случае уверяю, он больше меня никогда так не назовет! – с пылом заверила Пейшонс. – Разве могу я повздорить с тем, к кому столь расположена?

– Ты это слышал, Эдвард? – первой решила последовать совету мистера Хидерстоуна Клара.

– Разумеется, – подтвердил он. – И после подобного замечания, естественно, не отважусь больше ни разу назвать ее так.

Всего через несколько дней Эдвард уже ощущал себя у них столь легко и свободно, словно они уже много лет провели вместе дружной семьей. Новый ритм жизни тоже не был обременителен. С утра до полудня мистер Хидерстоун диктовал ему письма, оставшаяся же часть дня была предоставлена в его полное распоряжение, и он проводил ее в основном с Пейшонс и Кларой. Церемонное «мистрис Пейшонс» и впрямь осталось для него в прошлом, да и как могло быть иначе, если их отношения явно переросли от простой расположенности друг к другу к степени близости уж никак не меньшей, чем у любящих брата с сестрой? Одна из лучших лошадей на конюшне перешла в полное распоряжение Эдварда, и он теперь часто отправлялся с обеими девушками на верховые прогулки. Не забывал он и Освальда Патриджа. Однажды они даже с ним вместе по просьбе мистера Хидерстоуна пошли на охоту. Сезон, однако, еще только начался, а удача на этот раз им не сопутствовала, и они вернулись домой ни с чем. Впрочем, дни Эдварда и без того летели столь быстро и весело, что он совсем не заметил, что две недели уже на исходе и настала пора навестить домашних.

Хранитель с легкостью отпустил его, а вместе с ним Пейшонс и Клару, жаждавших повидать Элис и Эдит. Когда это выяснилось, Эдвард договорился с Освальдом, и тот за два дня до их выезда съездил предупредить лесное семейство о грядущем визите. Поэтому Элис изо всех сил расстаралась, и вместе с радостью встречи прибывших ждал лучший из всех приготовленных ею когда-либо обедов, который к их появлению уже почти поспел.

– Как было бы хорошо, если бы ты и Клара всегда теперь приезжали к нам вместе с Эдвардом, – целуясь с Пейшонс, воскликнула Элис.

А Эдит добавила:

– Я каждый день за твоими цветами ухаживаю. Они замечательно прижились и так украшают наш сад!

– Осенью к ним еще много других добавлю, – пообещала Пейшонс. – Сейчас просто время неподходящее для того, чтобы их пересаживать. – Она вновь повернулась к Элис. – В прошлый раз мне не удалось посмотреть вашу ферму. Может, сейчас покажешь? А то мне так любопытно.

– Ну конечно же, покажу, только можно не прямо сейчас, а после обеда? – взмолилась она. – Если я хоть на миг сейчас отойду, обязательно что-нибудь пригорит.

– Извини, я как-то об этом совсем не подумала, – спохватилась Пейшонс. – Разу-меется, сходим позже. А сейчас я лучше тебе помогу все подать.

– Очень бы кстати, – обрадовало ее предложение Элис. – А то Эдит до верхних полок с посудой не достает. Обычно это обязанность Пабло, но сейчас он куда-то девался.

– Пабло, как Эдварда увидел, сразу к нему и бросился, – сердито проговорила Эдит. – Теперь его от них с Хамфри клещами не оттащить. Все-таки он ужасно еще необузданный. Вот я задам ему, что уходит без спроса.

– Вот уж не стоит, – весело глянула на нее Пейшонс. – Я сама до всего дотянусь, а вы с Кларой пока доставайте то, что лежит пониже.

Блюда, в обилии украшавшие стол, сделали бы честь любому фермеру и уж тем более поражали тем, что явились на свет стараниями семейства, создавшего все это исключительно собственными усилиями. Багряная ветчина, исходящие паром вареные птицы, огромный кусок засоленной говядины, жареный козленок, печеный картофель, зеленый горошек, сладкий пирог на десерт – вот далеко не полный перечень яств, которыми Элис решила сегодня попотчевать домочадцев и столь желанных гостей.

Пока женская половина готовилась к празднику, а Пабло устраивал лошадей в конюшне, братья прогуливались за беседой, и новости, как оказалось, были не только у Эдварда, но и у Хамфри.

– Только что завершил изрядно тяжелую работенку. Выкопал-таки яму для поперечной пилы, – с гордостью сообщил он. – Из первых же досок, которые мы напилили с Пабло, нам удалось как следует укрепить ее стенки. Сначала у нас выходило, конечно, не очень, но теперь уже приспособились. Рядом с ямой как раз упало большое дерево, и мы его тоже распилили. Пабло вообще-то от этой работы не сильно в восторге, да я и сам предпочел бы что-нибудь менее монотонное. Зато сколько всего теперь можно построить из собственных досок! Но все равно я принял решение чаще двух раз в неделю его этим делом не занимать.

– И ты совершенно прав, Хамфри, – откликнулся Эдвард. – Как говорится, заездишь – и смирная лошадь взбрыкнет. Пабло готов для нас делать все что угодно, только, пожалуйста, не перегни палку.

– Да я и сам уже часто об этом думаю. Просто чем больше сделано, тем еще больше хочется, – усмехнулся младший брат. – А теперь полюбуйся-ка на моих коз.

Они как раз поравнялись с лужайкой, на которой сегодня паслось козье стадо, и Хваткий немедленно кинулся поприветствовать Эдварда.

– Действительно, твои козы очень недурно выглядят, – подивился Эдвард. – Когда ты пригнал их, они были ужасно заморенные.

– Так откормились ведь, – был очень доволен реакцией брата Хамфри. – И Хваткий за ними следит не хуже хорошего пастуха, – погладил он пса. – А Чуткий всегда при мне. Тоже отличный работник. Кстати, и гуси с утками, которых я сестрам одновременно с твоим костюмом из Лимингтона привез, великолепно себя ощущают. Я уже вырыл для них небольшой прудик, а после еще расширю его.

– Мне казалось, мы столько сена перед моим отъездом с тобой наготовили, что тебе до весны хватит с избытком. Но, боюсь, этим козам понадобится гораздо больше.

– На этот счет можешь не волноваться, – махнул рукой Хамфри. – Мы с Пабло еще накосили, и оно уже почти высохло. Билли, конечно, от нас достается. Скоро работы ему уже станет невпроворот.

– Бедный наш старина, – вздохнул Эдвард. – Боюсь, при такой нагрузке его надолго не хватит. Срочно нужны еще лошади.

– Верно, и я займусь этим. Но до весны никак не получится, – отвечал ему брат.

– Слушай, Хамфри, я что-то последнее время все чаще думаю о предсмертных словах грабителя, которого подстрелил тогда возле дома Ратклиффа, – внезапно переменил тему Эдвард.

– А вот я совершенно успел за всеми делами забыть об этом, – признался брат. – Хотя ведь даже тогда записал в тетрадку, чтобы запомнить.

– Ну а я вот, наоборот, все пытаюсь понять, каким образом обойтись с тем, что знаю, – продолжал Эдвард. – С одной стороны, он сказал, что деньги теперь мои. Но с другой – считал, что с ним говорю не я, а его сообщник. Значит, наверное, я не могу их считать своими. Впрочем, и сам он на эти деньги наверняка не имел никакого права. Словом, я, Хамфри, совсем запутался: чьи они и кому теперь могут принадлежать?

– Полагаю, у меня есть на это ответ, – задумчиво произнес младший брат. – Все, что отнято у преступников, принадлежит королю. Значит, и эти деньги должны перейти к нему, и у нас с тобой два пути: либо их сохранить для него, либо использовать как-то ему на пользу.

– Я бы с тобой согласился, если бы этот мерзавец был предан суду, как заслуживал, и казнен. Но так как он просто нашел свою смерть от пули, мне очень сомнительно, что награбленное им принадлежит короне.

– Ну, если так, они вполне могут считаться собственностью того, кто их обнаружит, и будут такими до той поры, пока кто-нибудь не предъявит свои права на них, чего, как ты сам понимаешь, никогда не случится, – пришел к новому выводу Хамфри.

– Как-то я сам здесь ни в чем до конца не уверен, – признался Эдвард. – Наверное, все-таки самое лучшее посоветоваться с хранителем.

– Так давай, – поддержал его Хамфри. – Тебе от него скрывать нечего.

Эдвард вдруг громко расхохотался.

– Ну, мы с тобой, брат, и умники! Ломаем головы, как поступить, даже толком не выяснив, есть ли там что-то! Давай-ка сперва проверим, а уж потом и решим, есть ли о чем советоваться с хранителем. Бог даст, я к вам через две недели опять приеду, а ты пока убедись, не наврал ли вообще все этот мерзавец.

– Завтра же и займусь, – пообещал Хамфри. – Дело-то, в общем, нехитрое. Запрягу Билли в повозку, возьму заступ, лопату получше – и в путь. Может, это и правда полное надувательство, хотя перед смертью люди обычно не склонны врать, даже если всю жизнь именно так и делали. Ну а теперь пора, по-моему, присоединиться к девушкам. Сдается мне, что парадный обед наконец готов.

Обед во всех смыслах вышел великолепный, и компания от души веселилась, одновременно вкушая шедевры кулинарии Элис. Когда все наконец поднялись из-за стола, сестры повели гостей на ферму. Пейшонс туда отправилась с тайной мыслью выяснить, не требуется ли чего ее новым подругам, однако, все осмотрев, пришла к выводу, что у них и так все устроено лучшим образом. Отсутствовали лишь кое-какие мелочи, которые девушка хорошо запомнила и поторопилась всего через несколько дней прислать с Освальдом Патриджем.

Когда наступило время прощания, все вдруг почувствовали, как это бывает только на встречах близких людей, что между ними еще не сказано и половины того, что хотелось. Но путь предстоял гостям длинный, а мистер Хидерстоун обратился перед отъездом к Эдварду с просьбой вернуться засветло. Пабло привел лошадей, возле которых все долго обменивались последними репликами, а Эдит даже потом какое-то время бежала за удаляющимися всадниками, крича:

– Пейшонс, скорее приезжай опять! Нам обязательно хочется снова тебя увидеть!

Глава XX

Однажды в самом разгаре лета Эдвард, выйдя после работы немного пройтись, столкнулся с крайне взволнованным Освальдом Патриджем.

– Слышали новости, сэр?

Эдвард пожал плечами:

– Да вроде бы ничего особенного, Освальд. Разве что генералу Кромвелю сопутствовали какие-то там успехи в Ирландии, но в подробности я не вдавался. Они меня, знаете, как-то не очень интересуют.

– Нет, сэр. Люди-то сказывают совершенно иное, – Освальд старался говорить тихо, но голос его вибрировал от избытка чувств. – Король, стало быть, уже в Шотландии, и там собралась нынче целая армия.

– Вот это действительно новость! – вмиг заразился Эдвард волнением своего собеседника. – Хранитель-то даже словом о ней не обмолвился.

– Боюсь, что так, сэр, – похоже, Освальда не удивила такая забывчивость. – Чувства ваши ему известны, а расставаться-то с вами жаль.

– Нет уж, от разговора на эту тему ему не уйти, – решительно заявил юноша. – Может, конечно, это ему не понравится, но я должен знать правду, и если то, что вы мне сказали, верно, мой долг немедленно присоединиться к шотландцам. Раз король начал борьбу за свою страну, мне нужно быть там же, где он. Отсиживаться в такой момент здесь – для меня последняя трусость.

– Знаете, сэр, я все же полагаю, что новость верная, – подлил еще масла в огонь Освальд Патридж. – Потому как Парламент отправил послание Кромвелю, чтобы покинул Ирландию и двинул войска на шотландцев.

– Тогда я тем более должен быть там! – И Эдвард ринулся со всех ног к дому.

Вне себя от полученных только что сведений, он вихрем влетел в кабинет мистера Хидерстоуна. Тот, подняв голову от какой-то бумаги, которую сосредоточенно изучал за столом, глянул на юношу и по раскрасневшемуся его лицу мигом все понял.

– Если не ошибаюсь, тебя взбудоражила некая новость, которая только что стала тебе известна? – произнес он тихим и ровным голосом.

– Да, сэр! – в совершеннейшем раже выдохнул Эдвард. – Я взбудоражен и потрясен. И мне крайне досадно, что я последним узнал о столь важном событии.

– Ты совершенно прав, Эдвард, событие это действительно важное, – по-прежнему тихо продолжил хранитель. – Поэтому я попрошу тебя сесть, и мы сейчас же с тобой все обсудим.

– Не сомневаюсь, что всеми мыслями и душой ты рвешься немедленно оказаться там, – дождавшись, когда он уселся напротив него на стуле, снова заговорил хранитель.

– Должен признаться, сэр, вы очень точно выразили сейчас мои истинные намерения, – отвечал ему Эдвард. – Именно в этом я вижу свой долг.

– Что же, возможно, после того как ты меня выслушаешь, долг твой тебе представится в совершенно ином, – похоже, не очень-то впечатлили его слова мистера Хидерстоуна. – Во-первых, самым для тебя главным должна быть семья. Она целиком от тебя зависит, и любой опрометчивый шаг с твоей стороны обернется угрозой ее безопасности. Вот ты сейчас намерен оставить свою работу здесь и покинуть эти края. Полагаешь, это останется незамеченным и никто не начнет выяснять, куда ты направился? Рассчитывать на такое по меньшей мере наивно. Я буду вынужден сразу же доложить о твоем поступке. Впрочем, и это, уверен, меня не особо выручит. Я ведь и так под большим подозрением после того, как пытался предотвратить убийство короля и лордов. А тут еще выяснится, что доверенный мой секретарь – роялист. Да, Эдвард, я не спешил сообщить тебе новость о том, что творится в Шотландии. Конечно, мне было ясно: она все равно дойдет до тебя. Но мне хотелось выиграть хоть немного времени перед беседой с тобой. Теперь я готов к ней и могу объяснить тебе, почему, поступив, как тебе сейчас хочется, ты навредишь и себе, и родным, и мне, а королю ничем не поможешь. Вот, прочти-ка, пожалуйста, – протянул он ему три письма. – Надеюсь, что после этого у тебя не останется больше сомнений в полном моем доверии.

Из текстов всех трех посланий недву-смысленно явствовало, что, по общему мнению всех друзей короля, находящихся в Англии, попытка переворота ныне несвоевременна и привела бы к совершенно напрасным жертвам. Армия, предложенная к услугам Карла Второго шотландцами, состоит из его скрытых недругов, и он бы лишь выиграл, если бы Кромвель ее уничтожил. Английские же сторонники короля не смогли бы примкнуть к ней даже при всем желании, потому что шотландцы препятствуют этому самым решительным образом.

– Каждый политик дорого дал бы сейчас за подобные сведения, – запер в ящик стола прочтенные юношей письма хранитель. – Но тебе я спокойно могу доверить любую тайну.

– Разумеется, сэр. И я очень вам благодарен за это. Можете не сомневаться: все, во что вы меня посвящаете, навечно останется между нами.

– Излишне тебе уверять меня в этом, – покачал головой мистер Хидерстоун. – Будь по-другому, ты не увидел бы даже строчки из этих писем. Надеюсь, теперь ты согласен со мной и моими друзьями, что в данный момент всем нам лучше вести себя тихо?

– Разумеется, сэр. И отныне вам обещаю следовать вашим советам.

– Именно это мне и хотелось услышать из твоих уст, – тронула мимолетно улыбка губы хранителя. – А я со своей стороны обещаю отныне ставить тебя в известность о всех новостях немедля по мере их поступления. Тысячи людей, Эдвард, мечтают не меньше, чем ты, вновь увидеть короля на троне. Теперь для тебя уже не секрет, что и я в их числе. Только вот время наше еще не пришло. Значит, надо набраться терпения и выжидать. Кромвель уже на марше в Шотландию, и скоро вся эта армия будет обращена им в пыль. Впрочем, ты это узнаешь тогда же, когда и я.

– Спасибо вам, сэр, и еще раз хочу вам пообещать, что отныне во всем буду с вами советоваться.

– Я полностью верю в тебя, Эдвард Армитидж, и считаю на данный момент эту тему исчерпанной. Тем более Пейшонс и Клара ждут не дождутся, когда ты отправишься на прогулку с ними. Так что давай-ка пока мы с тобой распрощаемся.

После этого разговора их отношения, и без того замечательные, достигли стадии настоящей дружбы, ибо Эдвард теперь не просто хранителя уважал, а ощущал в нем единомышленника, а тот, держа обещание, стал немедленно посвящать его в курс даже самых секретных событий. С шотландской армией все обернулось именно так, как он и предсказывал. Кромвель ее расчленил и разбил, король же был вынужден отступить ни с чем на север страны, где теперь скрывался в горах, что лишний раз убедило Эдварда более не принимать серьезных решений без советов хранителя.

Жизнь его потекла в прежнем русле, и проводил он время вполне неплохо. Мистер Хидерстоун был очень доволен тем, как справляется он со своими обязанностями, Пейшонс и Клара всегда ожидали, когда, наконец, он им сможет составить компанию, а Освальд, так как сезон охоты был в самой поре, часто ходил с ним в лес, и больше они ни разу еще не вернулись домой без добычи, значительная часть которой перепадала лесному семейству. Пейшонс летом и осенью продолжала наезжать вместе с Эдвардом к Элис и Эдит, а иногда к ним присоединялся и мистер Хидерстоун. Их визиты прервали лишь зимние холода, во время которых Эдвард уже навещал своих в одиночестве. И так как он не упускал случая по пути поохотиться, стоило им со Смокером появиться в домике, как Билли был вынужден ехать с повозкой в лес, чтобы вывезти оттуда оленину. Здесь мы, однако, забежали вперед и теперь вновь вернемся к летней поре, где оставили Хамфри, которому предстояло отправиться в лес и проверить, действительно ли под поверженным молнией дубом зарыты сокровища.

Накопившиеся дела задерживали его на ферме, и собрался он в путь не назавтра же после отъезда брата, как было первоначально намечено, а лишь десять дней спустя. Пабло решил он в помощь себе не брать, оставив на его попечении девочек, и пустился в дорогу лишь в обществе Билли с повозкой, лопаты и заступа. А так как грабитель указывал путь к тайнику от дома Клары, то и Хамфри решил начать поиски с этой точки, полагая, что так ему будет проще сориентироваться. Доехав до густых зарослей, он уже собирался искать поверженный дуб, когда вдруг заинтересовался, в каком состоянии находится бывший дом Клары, и, привязав конька, направился шагом по узкой тропинке.

На самом подходе к дому до него донеслись голоса. Хамфри насторожился, ибо прекрасно помнил: хранитель перед отъездом отдал приказ своим людям захоронить тела, дом запереть, а ключи привезти ему. Голоса слышались все отчетливее, и так как Хамфри не взял с собой ни ружья, ни собаки, то и показываться на открытом пространстве поостерегся, а, опустившись на корточки за густым кустарником, выглянул сквозь просвет между ветками. Окна и дверь дома, к его изумлению, оказались распахнуты, мало того, на лужайке у входа чистили ружья двое весьма нерасполагающего к себе вида субъекта, в одном из которых он почти немедленно распознал Корбулда. Это заставило Хамфри действовать с еще большей опаской, так как он знал, что Корбулд уволен и должен сейчас находиться в Лондоне.

Двое у входа вели беседу, но Хамфри был чересчур от них далеко и смысла ее разобрать не мог. Из дома вышли еще трое мужчин примерно такого же облика. Хамфри уже было ясно, что здесь поселился народ отчаянный. Он с большими предосторожностями ретировался к повозке и первое время ехал лишь по густой траве, опасаясь привлечь внимание обитателей дома стуком колес. «Народ это гиблый, – бдительно озирался по сторонам в опасении слежки Хамфри. – От таких ожидай чего угодно. И совершенно понятно, с какой целью к ним присоединился Корбулд. Он же поклялся Эдварду отомстить. Очень удачно, что я их там обнаружил. Сегодня же отошлю Пабло к хранителю».

Отъехав подальше и убедившись, что его вроде никто не преследует, Хамфри направил Билли туда, где должен был находиться тайник грабителя. Дуб, в который попала молния, смахивал на величественного покойника. В толстенном его стволе и множестве крепких густо растущих ветвей легко угадывались черты былой красоты, но жизнь из него ушла, и он, совершенно лишенный листвы, мрачным укором чернел средь зеленого леса. Билли явно понравилась местная травка, и он ее начал азартно щипать. Оставив его за этим занятием, Хамфри опять огляделся, определил по солнцу нужное направление и почти сразу же обнаружил участок, на котором трава росла ниже и реже, словно бы землю здесь не столь уж давно перекапывали. Он мигом взялся за дело, и вскоре лопата его наткнулась на что-то твердое. Теперь надо было расчистить землю вокруг. Под ней обнаружилась деревянная крышка. Хамфри удвоил усилия, весьма быстро извлек на поверхность ящик и уже собирался проверить его содержимое, когда заметил, что к нему издали движутся трое мужчин.

Случайно они оказались здесь или следили за ним от самого дома Клары, было уже не важно. В любом случае мешкать Хамфри не собирался и мигом подвел повозку вплотную к ящику, который тут же его усилиями оказался внутри. Уже держа в руках вожжи, он увидал, что трое преследователей перешли на бег и в руках у них блестят ружья. Он пустил Билли рысью. Сзади послышалась ругань.

– Стой или пулю сейчас получишь, – крикнул кто-то из них.

Хамфри отправил конька в галоп. Грянули выстрелы. Пули одна за другой пронеслись со свистом, к счастью, не причинив беглецу никакого вреда. Убедившись, что им уже его не достать из ружей, он, придержав конька, оглянулся. Трое преследователей стояли возле разрытой им ямы. «Вот ведь теперь ломают, наверное, головы, что я оттуда достал, – вновь пустив Билли вперед, подумал он. – Им бы сейчас куда лучше о собственной безопасности позаботиться. Я ведь теперь могу засвидетельствовать, что они стреляли в меня, да к тому же и знаю, где их найти».

Впрочем, по здравому размышлению ситуация перестала ему представляться настолько уж радостной. Если они догадались, что он обнаружил разбойничий схрон, то, вполне вероятно, сегодня же ночью предпримут попытку напасть на их дом. Тем более что недавно уволенному Корбулду известно: Эдвард теперь живет не с ними, а у хранителя. Хамфри поторопил Билли. Надо скорее попасть домой и как следует подготовиться к нападению. И Пабло сегодня, конечно, должен остаться дома, поездка к хранителю подождет до утра. Решая любую задачу, Хамфри всегда, с присущей ему обстоятельностью, предусматривал разные варианты, однако, подумав как следует за оставшийся путь до дома, остановился на первоначальном, ибо слишком уж вероятной ему представлялась ночная атака разбойников.

Час спустя он уже был дома, и так как на общую трапезу опоздал, Элис ему подала обед отдельно, а за едой от него узнала о том, что случилось в лесу.

– Может, они и повременят до завтрашней ночи, – вполне допускал это Хамфри. – Тогда мы успеем сообщить хранителю. Но готовиться надо к худшему и отбиться от них, даже если они к нам пожалуют прямо сегодня. Удачно, что Эдвард оставил у нас все ружья и пистолеты, которые вывез из дома Клары. С боеприпасами тоже полный порядок. Двери и окна забаррикадируем, тогда быстро им в дом не пробраться. Но с этим мне Пабло должен помочь. Кстати, где он?

– Эдит его с утра подрядила работать в саду, – объяснила сестра. – Но я тоже хочу тебе помогать. Неужели не справлюсь?

– Там будет видно, – ответил Хамфри. – Думаю, мне пока достаточно одного Пабло. До темноты-то еще времени хватит. И затащу-ка я от греха подальше грабительский ящичек в вашу комнату.

Быстро проделав это, он кликнул Пабло.

– Нам надо быстренько принести в дом часть стропил, которые мы недавно с тобой напилили, – сказал ему Хамфри. – Сегодня ночью на нас могут напасть, – и он вкратце ввел его в курс дела, добавив: – Я бы, конечно, уже сегодня тебя отослал к хранителю, но ты мне гораздо больше понадобишься здесь.

– Пабло сегодня не посылать, – решительным жестом отверг саму мысль о подобной глупости тот. – Пабло здесь оставаться и сильно сражаться с бандит. Но только сначала дверь укреплять, а после делать в ней маленький дырка, чтобы стрелять.

– Именно это я и задумал, – кивнул ему Хамфри. – Значит, не возражаешь дать им со мной вместе бой?

– Совершенно не возражать, – пылко заверил Пабло. – Я хотеть сильно бороться за мисси Эдит, и мисси Элис, и за тебя, мастер Хамфри, и за себя, – с улыбкой добавил он.

Перетащив в дом стропила, они прибили их к дверям и окнам.

– Годится, – проверил надежность конструкции Хамфри. – Теперь принеси-ка мне, Пабло, маленькую пилу. Надо проделать в дверях по отверстию для стрельбы.

Когда они все закончили, на улице стало уже темно. Оба направились в комнату Пабло и тщательно зарядили все имевшееся в их арсенале оружие.

– Ну, кажется, мы теперь готовы к приему гостей, – еще раз обошел дом Хамфри. – Если они считают, что к нам ничего не стоит вломиться, то их ждет сюрприз. Ну, Элис, теперь не грех и поужинать.

Вся семья, несмотря на тревогу, с удовольствием это сделала, затем Хамфри прочел вечернюю молитву и велел сестрам ложиться спать.

– Да, Хамфри, мы ляжем, конечно, но раздеваться не станем, – сказала Элис. – Если они сюда явятся, сразу придем помогать вам с Пабло. Буду заряжать ружья. Ты же знаешь, я это умею. А Эдит станет вам подносить их.

– Да, – очень серьезно и тихо проговорила младшая девочка. – Я стану вам их подносить, и у вас всегда под руками будет заряженное ружье.

– Да, может, еще ничего не понадобится, – поцеловал по очереди сестер Хамфри. – Спокойной вам ночи.

Они удалились к себе, Пабло он тоже пока разрешил подремать, а сам, заступив на дежурство, предусмотрительно поместил лампу в очаг. Так она у него всегда была под рукой, но светом своим не привлекала внимание непрошеных гостей. Впрочем, пока ничто не нарушало тишины ни внутри дома, ни возле него, кроме посапыванья Пабло, какое-то время спустя перешедшего в откровенный храп. Собаки тоже молчали, явно не чуя ничего подозрительного. Перевалило уже за три ночи, когда и Хамфри начал задремывать, потом провалился в сон, а пробудившись, увидел, что в доме светло и сестры разводят огонь в очаге.

– Я не хотела тебя тревожить, Хамфри, – сказала Элис. – Ты же дежурил всю ночь. Ну что, открываем двери и окна? Разбойники так ведь не появились.

– Вероятно, теперь уже можно, – был с ней согласен брат. – Эй, Пабло! Вставай!

– Разбойник! – немедленно взвился на ноги тот, похоже, сквозь сон расслышав часть их разговора. – Где он? – схватил он ружье. – Уже нападать?

– Спать надо меньше, приятель, – расхохотался Хамфри.

Эдит же строго проговорила:

– Разбойники так и не появились, но солнце давно уже встало, а лентяй Пабло спит.

– Уже не спит, мисси Эдит, – возразил тот.

– Но еще не проснулся, – парировала она.

– Нет, мисси Эдит, сильно проснулся, – наградил он улыбкой любимую маленькую хозяйку.

– Ну, если ты такой бодрый, – вмешался Хамфри, – помоги оторвать от двери стропила.

Тревожная ночь была вроде бы позади, но Хамфри по-прежнему ощущал беспокойство и дверь приоткрыл с большой осторожностью. Кто мог поручиться, что разбойники не выжидают где-то поблизости, чтобы напасть на них утром? Он вышел во двор. Ничего подозрительного в глаза не бросалось.

– Ну-ка, Пабло, пока я здесь все осматриваю, возьми пистолет и обойди задний двор. При малейшей опасности сразу стреляй.

Цыганенок, схватив пистолет, ушел, а Хамфри, стараясь не выпускать из поля зрения вход в дом, насколько мог тщательно изучил пространство за и перед воротами. Здесь, кажется, все обстояло нормально. Пабло вернулся, тоже не обнаружив каких-либо подозрительных признаков. Хамфри, несколько успокоившись, велел ему быстро позавтракать и седлать Билли, сам же, пока тот с большим увлечением поглощал принесенные Элис ломтики холодного мяса, засел за письмо хранителю, которое было завершено как раз в тот момент, когда Пабло подвел конька к двери дома.

– Вручишь хранителю это, – протянул он ему несколько сложенных вчетверо листков бумаги. – И сам расскажи ему все подробности. Постарайся попасть на место как можно скорее. Надеюсь, до вечера ты вернешься вместе с подмогой.

– Все понял, – коротко бросил тот и, вскочив на Билли, понесся к противоположной оконечности леса.

Настороженность не покидала Хамфри в течение всего дня, который он провел с ружьем в руках и держа при себе обеих собак, так как они обязательно бы учуяли загодя всякого, кто приближается к дому. Все, однако, пока по-прежнему было спокойно. Ближе к вечеру он снова занялся укреплением дома, после чего ему лишь оставалось с тревогою ожидать, кто к ним явится первыми – люди хранителя или разбойники?

Пабло поспел обратно еще до наступления темноты с запиской от Эдварда, сообщавшего, что прибудет часам к десяти с большой командой подмоги. Это вполне отвечало тому, о чем просил в письме Хамфри, опасавшийся, что, явись люди хранителя при свете дня, шайка их углядит и скроется, отсрочив налет до более подходящего для себя момента. Оба мальчика устроились в большой комнате. Хамфри погрузился в чтение книги, Пабло дремал чуть поодаль на стуле. Девочки, удалившись к себе, вновь предпочли лечь в кровати одетыми.

Оба пса вдруг синхронно рыкнули.

– К нам кто-то прийти, – взвился со стула Пабло.

Собаки опять зарычали. Хамфри, глядя на Пабло, приложил палец к губам. На мгновение в доме повисла напряженная тишина, и трудно было сказать, кто к нему приближается: друг или недруг. Собаки, вскочив разом на ноги, принялись яростно лаять на дверь. Хамфри утихомирил их. В дверь постучали, и жалобный голос снаружи проблеял:

– Простите меня, господа хорошие. Сжальтесь над заплутавшим путником. Прошу покорно пустить на ночлег.

«Сочинили бы что-нибудь поновее. Так я вам и открою», – Пабло протянул ему ружье, другое взял сам и унес в очаг лампу. Нытье за дверью возобновилось. Хамфри ответил, что нипочем не откроет дверь в столь позднее время и путнику лучше отсюда убраться. Ответа на его реплику не последовало. Хамфри и Пабло юркнули в очаг, и вовремя. Грянул ружейный выстрел. Замок сорвало с двери, он отлетел на самую середину комнаты. Если бы не стропила, дверь уже распахнулась бы настежь. Заминка, похоже, разбойников озадачила. Кто-то просунул руку в образовавшуюся на месте замка дыру и начал ощупывать дверь изнутри, пытаясь понять, по какой причине она не открылась. Пабло, скользнув ужом за спиною Хамфри, выбрался из очага, бесшумно подкрался к двери и, целясь под руку невидимого врага, выстрелил. Снаружи раздался короткий вопль, сменившийся звуком рухнувшего на землю тела.

– Достаточно, – тихо проговорил Хамфри. – Не стоит отнимать жизней больше, чем нам это требуется для безопасности. Лучше бы ты и этого просто вывел из строя. Что тебе стоило попросту прострелить ему руку.

– Убить много лучше, – придерживался иной точки зрения Пабло. – Корбулд только нога прострелить и вновь приходить и грабить. А если б убить, грабить больше не приходить.

Собаки кинулись к задней двери, показывая, что разбойники собираются атаковать дом с тыла. Хамфри просунул ствол в дыру от замка на передней двери и выстрелил.

– Мастер Хамфри, зачем пуля зря тратить? Ты ведь в никто не попасть, – удивила его расточительность Пабло.

– Да, Пабло. Но Эдвард с людьми хранителя наверняка уже близко. Услышат выстрел или от него вспышку в темноте разглядят и скорее придут нам на помощь, – объяснил свои действия Хамфри.

– Держи, – протянула ему другое ружье Элис, которая вместе с сестрой уже пришла им на помощь. – Я его только что зарядила.

– Спасибо, милая, – взял из ее рук ружье брат. – Но вам с Эдит опасно стоять на открытом пространстве. Лезьте в очаг. Шальная пуля туда уж точно не залетит, а в дом они не успеют проникнуть. Уверен: помощь уже на подходе. Ну-ка пальну в них сквозь заднюю дверь. Они сейчас точно там. Собаки-то от нее не отходят. А ты, Пабло, стрельни еще раз сквозь переднюю.

Приблизившись на четыре фута к двери, он выстрелил поверх собак. Пабло выпустил пулю синхронно с ним и принялся перезаряжать ружья. Собаки теперь выказывали куда меньше волнения. Видимо, выстрелы вынудили разбойников отступить. Пабло задул огонь в лампе, которую вытащил из очага перед тем, как в него залезли девочки.

– Не бойся, мисси Эдит, в темнота не страшно, а безопасна, – поторопился он успокоить свою любимицу.

Наступило затишье. По всей видимости, нападающие меняли тактику. Собаки вдруг заметались от одной двери к другой, словно бандиты решили брать дом с двух сторон. Из комнаты девочек послышались грохот и звон стекла. Там явно выбили крохотное окошко, которое Хамфри даже и не трудился баррикадировать, полагая, что взрослый мужчина пролезть сквозь него не сможет. Подозвав к себе Хваткого, он отворил дверь в комнату. Пес кинулся внутрь. За ним тут же последовал Чуткий. Ругань и рык рассвирепевших псов немедленно засвидетельствовали, что там завязалась серьезная схватка. Обе входные двери тряслись и стонали под мощными ударами таранов.

– Очень много разбойник, – констатировал побледневший от напряжения Пабло.

Они с Хамфри стали стрелять по обеим дверям. Снаружи тоже послышались выстрелы, но не по дому. Работа таранов сменилась паническими криками и топотом множества ног.

– Люди хранителя здесь, – с облегчением выдохнул Хамфри.

– Хамфри! Элис! Эдит! – тут же послышался с улицы голос Эдварда.

– С ними все в порядке! – прокричал ему брат и принялся ощупью разбирать заграждение. – Элис, милая, зажги скорее лампу! Все уже позади, но я ни черта не вижу! Эдвард, одну минуту, сейчас открою!

– Никто не ранен? – осведомился с тревогой тот.

– Нет, нет, говорю же, все целы, – продолжал борьбу со стропилами Хамфри, а Элис уже бежала к нему с ярко горящей лампой в руках.

Вбегая в наконец распахнувшуюся перед ним дверь, Эдвард был вынужден перепрыгнуть через распростертое у порога тело.

– Ну, одного из подонков, я вижу, вы уложили, – заметил он, обнимая Элис и Эдит.

Следом за Эдвардом в дом влетел раскрасневшийся Освальд. Люди из его команды связывали тем временем во дворе многочисленных пленников.

– Освальд, возьмите у Элис фонарь, посмотрим, кого из них им удалось навечно угомонить, – сказал Эдвард.

– Лучше сперва проверьте комнату девочек, – вмешался Хамфри. – Собаки-то все еще там.

– Что-о? У сестер? – кинулся следом за Хамфри в распахнутую дверь спальни старший брат.

Собаки угрюмыми стражами сидели возле маленького окошка, в котором застрял не подававший признаков жизни грабитель. Судя по выпученным его глазам и пятнам на шее, псы изрядно над ним потрудились. Отозвав их, Эдвард кликнул людей из команды Освальда, чтобы они проверили, жив ли он, и если да, не дали ему удрать, сам же вернулся к передней двери.

– Корбулд, чтоб мне провалиться! – воскликнул Освальд, как только свет фонаря упал на лицо успокоенного навечно выстрелом Пабло разбойника.

– Что же, свой счет он закрыл, прости, Господи, его грешную душу, – покачал головой Эдвард.

Вскоре выяснилось, что всего разбойников было десять. Восьмерых из них взяли в плен, Корбулд же вместе с застрявшим в окне сообщником нашли здесь свою гибель. Связанных негодяев поручили Освальду Патриджу и пяти его подчиненным, а Хамфри и Освальд вместе с еще семью направились к дому Клары проверить, остался ли кто еще на свободе из лесной банды. Добрались они к двум часам пополуночи, и улов их был невелик. Вконец перепуганный негодяй, им открывший, оказался единственным, кто не принял сегодня участия в деле. Уже светало, когда они вместе с ним возвратились обратно. Освальд и его люди были накормлены завтраком, и Эдвард собрался с ними в обратный путь. Пабло тоже поехал, чтобы потом возвратиться с повозкой, на которую погрузили два тела. Так был положен конец лесной банде, промышлявшей столь долгое время в окрестностях, и еще многие годы спустя эти места не знали больше ни одного ограбления.

Один из разбойников засвидетельствовал, что целью налета явился и впрямь злополучный ящик. Заметив, как Хамфри вытаскивает его на поверхность, они польстились на ценности, которые, по их мнению, в нем были спрятаны, иначе бы нипочем сюда не явились, хоть Корбулд и множество раз подбивал их на это. Но им двигала исключительно жажда мести, а их интересовала только нажива, и рисковать лишь ради его удовольствия никто из банды не собирался.

Ящик братья открыли перед отъездом Эдварда. Он и впрямь содержал в себе немалые ценности. Сорок фунтов золотыми монетами, мешок серебряных и много весьма дорогих изделий из серебра, от женских украшений до подсвечников и столовых приборов. Эдвард составил подробную опись и по приезде дал ее изучить хранителю, спрашивая совета, как лучше всего обойтись с находкой.

– Положа руку на сердце, предпочел бы вообще о ней ничего не знать, – отвечал ему мистер Хидерстоун. – Достойно, конечно, всяких похвал, что ты ищешь решение этой проблемы, но, боюсь, мы с тобой не много придумаем. Пусть Хамфри держит клад у себя, пока кто-нибудь не предъявит права на него. Только, уверен, этого никогда не случится. Кстати, твоему брату нужно прибыть сюда. Он главный свидетель происшествия, и без подробных его показаний мне не удастся предать эту банду суду. А с тобой, Эдвард, я отошлю клерка, который возьмет показания у твоих сестер и у Пабло. Это тоже необходимо для следствия, но не настолько, насколько свидетельство Хамфри, который видел и знает гораздо больше них. Так что пробыть ему здесь придется долго, а ты, пока он отсутствует, поживи с сестрами.

Пейшонс и Клара не упустили возможности присоединиться к Эдварду, и сестры Беверли оказались с лихвой вознаграждены за две полные тревоги ночи обществом дорогих подруг, пробывших с ними до самого вечера, когда Хамфри увез их обратно. Эдвард же оставался с ними еще двое суток.

Глава XXI

Если в начале зимы Эдварду еще удавалось с грехом пополам пробираться к родным и даже для них поохотиться, то вскоре следовавшие в тот год одна за другой метели укутали лес столь обильным покровом снега, что даже самой выносливой лошади не под силу стало преодолеть по нему столь солидное расстояние, и домашние совершенно не удивлялись столь долгому его отсутствию. Метели сменялись не оттепелями, а ясными морозными днями, и с каждой из них количество снега лишь увеличивалось. Если бы не запасливость Хамфри, успевшего заготовить сена гораздо больше обычного, скот бы у них сейчас голодал. Даже неприхотливым козам пришлось бы без него худо, ибо травы сквозь такую толщу снега они достать не могли, и весь их дневной рацион составлял лишь мох, который они объедали с коры деревьев.

Все вокруг дома было настолько заснежено, что работы на ферме остановились, и единственное, на что хватало энергии Хамфри и Пабло, – расчищать в белой толще тропинки к конюшне и хлеву да ходить за дровами, которые из-за лютого холода в огромном количестве пожирал очаг. Многие нужные для хозяйства припасы либо подходили к концу, либо вообще закончились. Давно настала пора ехать в Лимингтон за покупками, но и он был отрезан снегом. Зато у Хамфри наконец появилась возможность заняться проблемой, которую они обсуждали с Эдвардом еще до того, как он переехал к мистеру Хидерстоуну. Дикие пони сейчас пребывали в поистине бедственном положении. Не в силах добыть себе корм из-под снега, они питались ветвями деревьев, да и до них не всегда могли дотянуться. Хамфри понял, что лучше момента для воплощения его давнего плана и не придумаешь, и они с Пабло, захватив с собой столько сена, сколько могли тащить на себе, отправились в лес на поиски табуна.

Лошадки сбились в табун неподалеку от бывшего дома Клары. Мальчики разбросали сено с таким расчетом, чтобы вынудить их подойти к ним поближе. Уловка сработала, и Хамфри начал высматривать подходящее место для своих целей. Оно нашлось совсем рядом и представляло собой неширокий проход сквозь заросли шириною примерно в сто ярдов, одна оконечность которого была совершенно свободна, другую же ветер замел плотной преградой из снега, возвышавшейся на добрых несколько футов. Там он и раскидал лошадкам новые порции сена, и они с Пабло в течение нескольких дней повторяли этот маневр, пока табун не привык являться каждое утро сюда за пищей.

– Завтра попробуем их поймать, – наконец объявил он Пабло. – Готовь свои лассо. Доберемся сюда до рассвета и займем позиции по обе его стороны коридора, чтобы они не удрали сквозь заросли. Наша задача – загнать их в снежную стену. Если не все, то несколько там застрянут, и у нас будет время накинуть им лассо.

– Очень хорошо, – понравился план Пабло. – Скоро мы их поймать.

Еще под покровом ночи они разбросали щедрые порции сена возле снежной преграды. Затем, привязав собак по обе стороны от нее и велев им вести себя тихо, укрылись в зарослях, чтобы лошади их не видели и не чуяли.

Табун появился, лишь только стало светать. Мальчики дождались, пока он окажется впереди них, и, едва лошади стали есть, выбежали в проход. Там, разделившись, они с громкими криками побежали к табуну, одновременно отдав собакам команду: «Голос!» Псы залились лаем. Испуганные поднявшейся кутерьмой и видом людей с собаками лошади дружно бросились в том единственном направлении, которое представлялось им безопасным. Преграду они обнаружили слишком поздно и на полном скаку влетели в нее с громким фырканьем и развевающимися на ветру хвостами, сперва увязая в снегу по брюхо, а затем – по самые шеи, и страх по-прежнему гнал их вперед, пока они окончательно не застряли.

Хамфри и Пабло, несшиеся за ними, набросили лассо сперва на одного пони, а следом еще на двух. Остальная часть табуна с большими усилиями выкарабкалась из снега и, развернувшись, исчезла в зарослях. Плененные лошади вступили в отчаянную борьбу за свободу, но все их потуги приводили только к тому, что петли сильнее сдавливали им шеи. Вскоре они совершенно выбились из сил, и тогда мальчики, связав им передние ноги, ослабили петли на шеях, чтобы они смогли восстановить дыхание.

– Теперь мы их взять, мастер Хамфри, – с совершенно счастливым видом констатировал Пабло.

– Нет, это только начало, – устало выдохнул тот. – Самое главное, нам теперь их доставить домой. А как мы с тобой это сделаем, пока не пойму.

– Не давать есть сегодня и завтра, тогда станет совсем ручной, – предложил Пабло.

– Наверное, ничего другого и не придумаешь, – согласился Хамфри. – Освободиться они теперь все равно не смогут.

– Да, мастер Хамфри, но один мы прямо сегодня брать. Этот слишком хорош, – указал Пабло на конька, который первым попался в лассо.

Сноровисто надев на него недоуздок, он подвязал к нему переднюю ногу пленника, который теперь мог двигаться либо с низко опущенной головой, либо задрав копыто. Затем, на случай если коньку взбредет в голову снова проявить норов, опять накинул ему на шею лассо и разрезал путы на передних ногах.

– Теперь, мастер Хамфри, мы уж как-то его домой доведем. Но сперва я отвязать собак. Он их пугаться и бежать в другой сторона.

Красавец-пони серо-стальной масти вздумал было брыкаться, но хитроумная перевязь сковывала его движения, и он добился своей строптивостью только того, что несколько раз, потеряв равновесие, падал.

Пабло взял один конец лассо, Хамфри – другой, чтобы пони оказался между ними, и они потянули его вперед. Собаки, бежавшие сзади, подгоняли его лаем, и, таким образом, вся процессия худо-бедно добралась до места. Несчастный пленник, вынужденный идти то с низко опущенной головой, то на трех ногах, да к тому же полупридушенный лассо, на исходе пути покрылся весь пеной и явно испытывал состояние, близкое к обмороку.

Билли был вынужден уступить вновь прибывшему свое стойло. Мальчики накрепко там привязали его к кормушке, оставив пока без еды, так как сами чувствовали себя не многим бодрее серого пони. Время уже шло к вечеру, поэтому за двумя остальными лошадками они решили вернуться наутро и, как показала практика, не прогадали. Пробыв почти сутки на привязи, оба пони явили гораздо больше покладистости, нежели их соплеменник, и водворение их в конюшню потребовало от Хамфри и Пабло гораздо меньших усилий. Гнедая лошадка с черными ногами оказалась кобылой, а пони ровно коричневой масти, так же как серо-стальной, – конями. Элис и Эдит просто налюбоваться на всех троих не могли, Хамфри же страшно гордился, что выиграл спор у Эдварда.

После двухдневного поста лошадки уже ели у Пабло из рук и позволяли ему себя гладить, а еще через две недели к ним без малейшей опаски смогли подходить и девочки. Объездил их Пабло на скотном дворе, где скопилось столько навоза, что лошадки в нем увязали, и все их попытки избавиться от седока сводились почти к нулю. Месяц спустя на них вполне можно было ездить.

Снег, засыпавший той зимой всю страну, изрядно мешал сообщению, но письма хранителю все-таки доставляли, и содержание одного из них, кажется, обещало великие перемены. Карл Второй собирал в Голландии новую армию, и теперь к ней решительно были готовы примкнуть его английские сторонники, лишь ожидавшие, когда он двинет войска на родину.

– Кажется, Эдвард, у короля на сей раз появились реальные шансы, – сказал мистер Хидерстоун. – Я знаю, насколько стремишься ты послужить ему, поэтому говорю: час твой близок, однако пока еще не настал. Ни винить тебя за твои планы, ни препятствовать им я совершенно не собираюсь, хотя, конечно, как сам понимаешь, знать о них ничего не должен. Поэтому мы поступим с тобой таким образом. На исходе зимы я отправлю тебя с поручением в Лондон. Это не вызовет никаких подозрений, ты же получишь возможность узнать все из первых рук. Только, пожалуйста, следуй моим советам.

– Да, сэр, конечно. Но как же хочется нанести мне удар за короля! – воскликнул он.

– Сначала посмотрим, что будет в Шотландии, – рассудительно произнес хранитель. – Гордость и зависть – плохие союзники, а там все сильно на этом замешено. И, опасаюсь, еще на предательстве. Так что последствия пока трудно предугадать.

Несколько дней спустя после этого разговора явился посланник из Лондона, доставивший письма, которые положили конец сомнениям. В них сообщалось, что Карл Второй с необычайными пышностью и торжественностью коронован в Шотландии.

– Ситуация усугубляется, – призвал к себе Эдварда мистер Хидерстоун. – Письмо Эшли Купера доказало мне, что армия короля состоит из достойных людей. Генерал-лейтенант Дэвид Лесли, командир кавалерии Миддлтон… Вот только Уимизз меня беспокоит. Офицер он, конечно, великолепный и артиллерией будет командовать превосходно, но присягу покойному королю нарушил. Очень надеюсь, с нынешним поведет себя по-другому. Что ж, Эдвард, настала пора отправлять тебя в Лондон. Я дам тебе письма к людям, советам которых ты можешь вполне доверять. Возьми с собой вороного коня, он тебе там понадобится. И, разумеется, не забывай писать мне обо всем. Сампсона я посылаю с тобой. Если поймешь, что тебе больше в нем нет нужды, отсылай обратно. События наверняка начнут теперь развиваться быстро, и больше действительно нельзя терять времени. Кромвель-то все еще в Эдинбурге и, помяни мое слово, уж поторопится выйти на бой. Ты готов выехать завтра утром?

– Да, сэр. Совершенно готов, – подтвердил Эдвард.

– Боюсь, что съездить домой попрощаться с братом и сестрами у тебя уже нет возможности, – сказал хранитель. – Но, может, это и к лучшему.

– Мне тоже так кажется, сэр, – был согласен с ним Эдвард. – Снег-то, конечно, уже наконец растаял, и я как раз собирался их навестить, но вместо себя пошлю к ним Освальда.

– Тогда иди собираться. Клара и Пейшонс помогут тебе, а я напишу пока письма. И пришли ко мне Сампсона.

Отослав к хранителю клерка, Эдвард направился к Пейшонс и Кларе, которым сказал, что завтра же отбывает в Лондон и просит их помощи в сборах.

– Как долго ты там пробудешь? – расстроил его внезапный отъезд Пейшонс.

– Пока не знаю, – ответил ей он. – Со мной едет Сампсон. А дальше все будет зависеть от указаний твоего отца. – И, уходя от подробностей, он торопливо осведомился: – Ты, случайно, не знаешь, где лежат седельные сумки?

– Сейчас велю Фиби их принести в твою комнату, – ответила девушка.

– А вы с Кларой, пожалуйста, уж помогите мне, – повторил просьбу Эдвард.

– Ну конечно же, раз тебе это надо, – улыбнулась она. – Только мне не казалось, что твой гардероб столь обширен.

– И совершенно правильно не казалось, – в свою очередь усмехнулся он. – Гардероб мой, наоборот, крайне скуден, и именно потому мне своими силами не обойтись. При таком малом количестве все должно быть в хорошем состоянии. И вот, мои дорогие, взываю к вашему милосердию: просмотрите внимательно мое белье и рубашки и постарайтесь избавить их от изъянов.

– Мы сейчас же этим займемся, – поднялась на ноги Пейшонс. – Клара, пойдем за швейными принадлежностями. А вы, сэр, пока спокойно можете заниматься другим делом, – отвесила ему она шутливый поклон. – Обязуемся присоединиться к вам, едва только будем готовы.

– Но мне совершенно не нравится, что он уезжает в Лондон, – заявила Клара. – Правда ведь, Пейшонс, нам его будет здесь не хватать?

Старшая девушка, опустив глаза, промолчала.

Эдвард, покинув маленькую гостиную, направил стопы прямиком к Фиби, у которой принял прямо из рук седельные сумки, чтобы не тратить времени на ожидание, пока она их доставит к нему, и начал сборы.

Первой заботой его стала сабля. Он снял ее со стены, тщательно протер и приложился к ней губами.

– Даст Бог, я не посрамлю ее чести и докажу, что достоин ею пользоваться в той же мере, как замечательный мой отец.

Ему казалось, что он произнес это про себя, на самом же деле слова его прозвучали вслух, и весьма отчетливо, а в комнате уже находилась Пейшонс.

– Как ты неслышно вошла! – заметил он ее присутствие лишь после того, как бережно положил дорогую себе реликвию на кровать.

– Чья это сабля? – тут же полюбопытствовала она.

– Моя. Я купил ее в Лимингтоне.

– Кажется, ты к ней испытываешь очень сильные чувства, – сказала девушка.

– Какие чувства? – насторожился он.

– Ну, ты, когда я входила в комнату, с таким жаром ее целовал, как…

– Целуют возлюбленную? – договорил он за нее.

– Не приписывай мне столь банальных сравнений, – поморщилась Пейшонс. – Я хотела сказать, как католик святыню. И мне интересно знать, почему? Ведь саб-ля – всего лишь оружие, да и ты не солдат, который собрался идти на битву, а всего-навсего едешь в Лондон по поручению моего отца. Зачем же тебе понадобилось целовать саблю?

– Но она мне действительно дорога, – решил раскрыть ей хоть часть правды Эдвард. – Я приобрел ее в Лимингтоне у продавца, который сказал мне, что бывший ее владелец – полковник Беверли. Естественно, я к ней отношусь как к святыне. Ты же знаешь, насколько моя семья ему обязана.

– То есть это сабля прославленного Кавалера Беверли? – Девушка подхватила ее с кровати и начала внимательно изучать.

– Да, и на ней даже есть его монограмма, – показал ей Эдвард.

– Но зачем тебе брать ее с собой в Лондон? – задала новый вопрос Пейшонс. – По-моему, это совсем не то оружие, которое носят секретари. Она слишком громоздкая и будет только тебе мешать. Да и вообще, к одежде твоей совсем не подходит.

– Ты забываешь, Пейшонс, что до последних месяцев я был не секретарем, а жителем леса. И, конечно же, до сих пор ощущаю склонность к куда более активной жизни, нежели та, что предполагает место, которое я занимаю благодаря доброте твоего отца. Меня воспитали, как ты уже знаешь, воином. Оставайся по-прежнему жив полковник Беверли, мне нужно было бы последовать за ним на войну.

Пейшонс больше по сему поводу ничего не спросила, да и никак не отреагировала на его последнюю реплику. Тем более что к ней уже присоединилась Клара, и они дружно взялись за шитье.

Эдвард их вскоре покинул и отправился к Освальду, с которым должен был договориться по поводу завтрашнего визита к родным. Проболтали они с лесником до самого часа обеда, и юноша, возвратившись домой, застал за столом погруженное в меланхолию общество. Близкий его отъезд навеял грусть не только на девушек, но и на мистера Хидерстоуна. Вечером он вручил Эдварду письма и весьма значительную сумму денег, объяснив, куда следует обратиться, если ему потребуется больше. Затем отъезжающий выслушал от него множество самых разнообразных советов и предостережений, в основном касающихся того, как следует или не следует вести себя в тех или иных ситуациях, с кем и в какой манере нужно держаться и во что он должен быть одет, пока живет в столице.

– После того как покинешь Лондон, у тебя не будет возможности мне писать. Скажу больше: это чревато опасностью. Поэтому договоримся так: перед отъездом отошли ко мне Сампсона. Его возвращение станет мне знаком, что ты уже в пути на север. Я не стану удерживать тебя, Эдвард, и уповаю на Бога, что Он защитит тебя и ниспошлет тебе удачу.

С этими словами мистер Хидерстоун удалился к себе, а Эдвард, еще оставаясь какое-то время в его кабинете, подумал о том, сколь превратное мнение мы порой выносим о людях при первой встрече. «Как же тогда я ошибся в нем! – охватил его жгучий стыд. – Но мне даже в голову не могло прий-ти, насколько он добр, отзывчив и щедр!» Письма и деньги лежали по-прежнему на столе. Взяв их, он поднялся к себе, тщательно упаковал и то и другое в седельную сумку, прочел молитву и, вручив себя в руки Господа, лег спать.

За окном было еще темно, когда Эдварда разбудил громкий топот походных сапог Сампсона, и он понял, что настала пора подниматься. Быстро приведя себя в порядок и облачившись в костюм, он постарался как можно тише спуститься по лестнице, чтобы не разбудить никого из домашних, однако, дойдя до гостиной, с удивлением обнаружил, что из-под двери струится свет. Он вошел туда. Навстречу ему поднялась совершенно одетая Пейшонс. Он уже собирался заговорить с ней, но она опередила его:

– Я встала так рано, Эдвард, потому что, когда мы прощались вечером, совершенно забыла отдать тебе одну вещь, которую специально приготовила на твой отъезд. Не бойся, она не займет много места и не отяготит твоего багажа, зато, надеюсь, станет тебе поддержкой в тяжелое время. В этой книжечке собраны рассуждения мудрецов. Ты примешь ее? Обещай, что будешь ее раскрывать всякий раз, как найдется время.

– Конечно, моя дорогая Пейшонс, – прижал он к груди маленький томик в сафьяновом переплете. – Я буду ее читать и думать о тебе.

– Нет уж, когда ты будешь ее читать, ты должен думать о том, что написано в ней.

– Тогда так и сделаю, – отвечал ей он. – Потому что для мыслей о тебе, Пейшонс Хидерстоун, мне вообще никакая книга не требуется.

– И вот что еще я хотела сказать тебе, Эдвард, – продолжила Пейшонс. – Я даже вида делать не стану, будто догадываюсь о цели столь спешного твоего отъезда. Бестактно и непорядочно было бы с моей стороны выведывать то, что отец мой хочет оставить в тайне. Но я умоляю тебя обещать одно…

– Все, что угодно, моя дорогая Пейшонс, – откликнулся он. – Мы расстаемся сейчас невесть на какое время, и мне тяжело от этого! Естественно, я готов выполнить любое твое желание.

– Может быть, Эдвард, я не права, но мне кажется, ты столкнешься с большой опасностью, – теперь с явным трудом говорила девушка. – Поэтому умоляю: оставайся благоразумен и не рискуй понапрасну. Помни, что у тебя чудесные сестры и брат. И не забудь о друзьях, которым окажется очень горько тебя потерять. Пообещай мне, пожалуйста, это!

– Можешь не сомневаться, Пейшонс! – взял ее за руку Эдвард. – Я обещаю это тебе всей душой! Что бы со мной ни случилось, мысли мои всегда будут полны тобой и моими родными. Разве могу я позволить себе рисковать понапрасну?!

– Спасибо, Эдвард, и да благословит тебя Бог.

Эдвард сперва поднес к губам ее руку, но, увидев в глазах ее слезы, вдруг осушил их множеством поцелуев, и хоть не встретил даже намека на недовольство с ее стороны, стремглав унесся из комнаты.

Несколько минут спустя он уже ехал верхом на великолепном и очень выносливом вороном коне в сторону Лондона, а чуть подотстав, поспешал за ним следом Сампсон. Двухдневное путешествие их мы опустим, ибо оно проходило вполне обыденно и не чревато было для них ни опасностями, ни приключениями. Там, где дорога своей шириною благоприятствовала, Эдвард просил Сампсона ехать с ним рядом и постоянно к нему обращался с вопросами, так как, не зная до сей поры поездок более дальних, чем в Лимингтон, многому удивлялся. Клерк покорно ему отвечал, проявляя при этом солидные осведомленность и ум. Он вообще относился к натурам, в которых физическое здоровье и сила счастливо сочетаются с основательностью и надежностью. Кроме того, он был очень религиозен, и когда Эдвард переставал донимать его вопросами, принимался тихонечко распевать псалмы. Хранитель держал его при себе уже много лет, до этого Сампсон какое-то время прослужил в армии, для нашего же героя явился не только прекрасным попутчиком, но и великолепным путеводителем по Лондону и его окрестностям, показавшим ему собор Святого Павла, Вестминстерское аббатство и прочие достопримечательности английской столицы.

– Где же нам лучше остановиться, Сампсон? – поинтересовался Эдвард, когда они въехали в город.

– Самый лучший отель, который равно удобен и для людей, и для их лошадей, – это «Трехглавый лебедь» в Холбурне, – и на сей счет не затруднился с ответом клерк. – Шумные компании предпочитают другие места, и вам там будет спокойно. Если же вам потребуется, чтобы вас особо не замечали, тоже удачнее места не сыщете.

– Это меня совершенно устраивает, – понравился его выбор Эдварду.

К «Трехглавому лебедю» они поспели еще до того, как стало смеркаться. Расторопные слуги мигом позаботились об их уставших лошадях, а самим путешественникам предоставили очень приличные комнаты, в которых они, утомленные длительным переездом, сразу же улеглись спать.

Наутро Эдвард разобрал по степени важности письма и первым делом решил доставить предназначавшееся некоему Ленгтону, ибо хранитель предупредил, что оно совершенно конфиденциально. Вместе с Сампсоном они кратчайшим путем доехали до Спринг-Гардена и постучались в дверь адресата. Им тут же открыли. Сампсон остался в прихожей, Эдварда же провели в красиво обставленную библиотеку, и там его принял высокий худощавый мужчина, одетый по моде Круглоголовых. Юноша тут же ему передал письмо. Хозяин принял его с поклоном, предложил гостю сесть и сам позволил себе опуститься в кресло и начать чтение лишь после того, как тот последовал его просьбе.

– Вы здесь найдете радушный прием, мастер Армитидж, – откладывая письмо, заверил его мистер Ленгтон. – Лучшей рекомендации, нежели та, что вы, несмотря на ваш юный возраст, пользуетесь совершенным доверием нашего общего друга мистера Хидерстоуна, для меня быть не может. Как я понял из его слов, вам, вероятно, придется предпринять путешествие на север, и вы готовы взять с собой письма, которые я адресую корреспондентам этого направления. Что же, охотно их подготовлю для вас, и в случае необходимости они обеспечат вам беспрепятственное продвижение. Вы же должны соблюдать непременно одно условие: ни при каких обстоятельствах не раскрывайте истинной цели своего путешествия. Ну а теперь ответьте, как поживает наш добрый друг Хидерстоун и его дочь?

– Очень неплохо, сэр.

– В одном из своих предыдущих писем он рассказал мне, что дитя нашего бедного покойного друга Ратклиффа тоже теперь живет у него. Это по-прежнему так?

– Да, сэр. Милейшее и очень хорошенькое создание, – подтвердил Эдвард.

– Насколько давно вы приехали в Лондон? – поинтересовался мистер Ленгтон.

– Вчера вечером, сэр.

– И долго еще намерены здесь пробыть? – забеспокоился Ленгтон.

– Собственно, у меня здесь не много дел, – отозвался Эдвард. – Всего лишь доставить несколько писем от мистера Хидерстоуна. В дальнейшем же целиком полагаюсь на ваши советы.

– По-моему, чем вы скорее отсюда уедете, тем будет лучше, – ответил ему собеседник. – Не следует, чтобы ваше присутствие стало слишком заметным. Город кишит соглядатаями, нанятыми специально для слежки за вновь прибывшими. Они стараются выведать все о цели их появления и у прислуги, и всеми другими способами. Время сейчас, как вы понимаете, мастер Армитидж, очень опасное, людьми же порой могут двигать разные побуждения. Собственно, в очень многом, увы, виноваты мы сами. Пытаясь освободиться от деспотизма и произвола, мы поспособствовали созданию еще худшей их формы. Надеюсь, случившееся послужит хорошим уроком не только будущему королю, но и его подданным. Когда-то ведь должен мир стать мудрее. Итак, в ваши планы входит покинуть немедленно этот город?

– Если таков ваш совет, разумеется, – кивнул Эдвард.

– Считайте, что вы его получили, – подтвердил мистер Ленгтон. – Я снабжу вас письмами к своим друзьям в Ланкашире и в Йорке. Их заботами вас там никто не заметит, и вы сможете посвятить свое время необходимым приготовлениям. Только не торопитесь. Спрашивайте советов, внимайте им. И прислушивайтесь ко всем, кто считает благоразумным и нужным разделить с вами участь, которую вы для себя избрали. Больше пока мне нечего вам сказать. Приедете ко мне завтра за час до полудня. К этому времени письма будут готовы.

Он поднялся из кресла, а следом за ним и Эдвард, начавший благодарить хозяина за доброту и отзывчивость.

– До свидания, мастер Армитидж, – протянул ему руку тот. – Значит, завтра в одиннадцать.

Покинув его, Эдвард развез оставшиеся письма. Самыми важными из них были два. Первое мистер Хидерстоун адресовал членам Парламента с просьбой оказывать всяческое содействие его доверенному лицу и другу мистеру Армитиджу. Второе, приведшее юношу к гамбургскому торговцу, касалось предоставления кредитов. Прочтя его, тот осведомился, прямо сейчас ли нужны ему деньги. Эдвард ответил, что в данный момент не нуждается в них, однако во время поездки, в которую он отправляется по заданию своего нанимателя, они, возможно, ему потребуются, если он сможет их получить столь далеко от Лондона.

– Когда вы едете и в какой город? – спросил торговец.

– Это я выясню только завтра, – отвечал ему юноша.

– Тогда прошу вас еще раз посетить меня. Будьте уверены, я найду способ, как вам помочь.

Дело было уже под вечер, и Эдвард вернулся в отель, где объявил Сампсону, что так как дело, порученное ему мистером Хидерстоуном, требует от него немедленного отъезда из Лондона, то он более не нуждается в его присутствии.

– Как скажете, сэр, – поклонился невозмутимый клерк. – Когда именно вы желаете, чтобы я выехал?

– Можете прямо завтра. Мистер Хидерстоун будет рад принять вас обратно, – ответил Эдвард. – Письма ему с вами не посылаю, а на словах передайте, что я в порядке и отпишу ему тотчас же, как только буду иметь какие-то положительные известия. Счастливого вам пути, Сампсон. Поездка в вашей компании была мне крайне приятна, – и он протянул ему небольшую сумму денег, которая очень клерка обрадовала.

Утром в назначенный час Эдвард опять пожаловал к мистеру Ленгтону, который принял его с таким же радушием, как накануне.

– Я приготовил для вас, мастер Армитидж, два письма. Одно адресовано двум ревностным пожилым католичкам из Ланкашира. Это очень достойные леди. Они с удовольствием примут вас в своем доме, который находится в четырех милях от Болтона, и окружат вас вниманием и заботой. Второе вручите моему йоркширскому другу, когда доберетесь до города Йорка, он тоже примет в вас всяческое участие. Я не хочу вас задерживать дольше, потому что по-прежнему убежден, что вам нужно возможно скорее покинуть Лондон. Лучше всего, если выедете до наступления ночи. Где ваш слуга?

– Он уже на пути к мистеру Хидерстоуну, – сообщил Эдвард.

– Очень правильное решение, – похвалил его мистер Ленгтон. – Еще раз призываю вас поторопиться с отъездом. А вот со своими намерениями, наоборот, не спешите. Старайтесь тщательно взвешивать каждый свой шаг. И не спешите с доверием к случайным попутчикам, сколь бы к себе они вас ни расположили. Вы хорошо меня поняли? На любые расспросы о целях вашего путешествия у вас должен быть лишь один ответ: вы направляетесь навестить своих родственников. При вас есть пистолеты?

– Да, сэр, я взял с собой пару, принадлежавшую бедному мистеру Ратклиффу.

– В таком случае у меня нет сомнений: оружие ваше великолепно, – с грустью проговорил мистер Ленгтон. – Не было человека на свете, который бы лучше него знал толк в подобных вещах и столь хорошо умел ими пользоваться. Что ж, в добрый путь, мастер Армитидж, – пожал он ему руку.

Эдвард ответил ему глубоким поклоном и вышел.

Глава XXII

Поняв, что Ленгтон не стал бы его торопить понапрасну с отъездом из Лондона, наш герой задержался еще немного лишь для того, чтобы вновь посетить торговца из Лондона, и немедленно получил от него письмо к приятелю из города Йорка, у которого мог по первому требованию обзавестись необходимыми средствами. Больше Эдварда здесь ничего не держало. Он возвратился в гостиницу, заплатил за постой, оседлал своего вороного коня и пустился в путь по северной дороге.

Пригороды столицы он миновал лишь к вечеру и, сочтя самым благоразумным дальше Барнета до утра не двигаться, решил там заночевать на постоялом дворе. Конем его немедленно занялись, а сам он быстро получил вполне сносное место для ночлега и, поручив хозяйке посторожить седельные сумки, сел немного передохнуть в общей комнате. Там к моменту его прибытия уже сидели у ярко горящего, несмотря на теплое время года, очага трое субъектов, внешность которых отнюдь не располагала к доверию. Одежда их, вероятно, когда-то яркая и богатая, ныне имела самый плачевный вид. Сукно ее, вытертое и поблекшее, усеяли сотни пятен, а кружева превратились в рвань. Тут нужно заметить, что Эдвард путешествовал в том же костюме, который носил у мистера Хидерстоуна. Сшитый из очень хорошей ткани, он был, тем не менее, крайне прост и строг и в сочетании с островерхой шляпой являл собою типичное облачение Круглоголовых, которое разве что несколько оживляла эффектная сабля на ярком ремне, совершенно неподобающая пуританину.

Трое субъектов немедленно обратили на него взоры.

– Отличная, как я заметил, лошадь у вас, – тут же поторопился вступить в беседу один из них. – И, видать, очень быстрая.

– Да уж, не жалюсь, – коротко бросил Эдвард, всем своим видом показывая, что не расположен к дальнейшему разговору.

– На север небось направляетесь? – все же продолжил тот же из троицы.

– Да не совсем, – и Эдвард, стремясь положить конец дальнейшим расспросам, демонстративно отошел к окну.

– Видали, Круглоголовый-то как напрягся? – громко загоготал второй из сомнительных типов.

– Да уж, – опять подал голос первый. – Кажись, сосунок не привык разговаривать с джентльменами. Да я оба уха такому срежу за полбулавки!

Эдвард, замерший у окна со сложенными на груди руками, удостоил его лишь презрительным взглядом, хозяйка же побежала за мужем, который, едва услышав, что в общей комнате подвергается оскорблениям постоялец, немедленно поспешил туда. Ситуация ему стала мигом ясна.

– Да как вы вообще посмели сюда явиться?! – гаркнул он мерзкой троице. – Сколько раз повторять, что вам дальше конюшни здесь путь заказан. Вот и проваливайте туда, пока я не позвал на помощь за теми, кто вам совсем не понравится!

Троица, как по команде, снялась с насиженных мест и, покачиваясь на нетвердых от выпитого ногах, покинула комнату.

– Простите великодушно, молодой мистер, – произнес с покаянным видом хозяин. – Знать бы мне загодя, что эти прохвосты посмели здесь у меня рассиживать, давно бы выгнал взашей. Лошадей мы у них на постой принимаем, но самих-то их разве подпустишь к приличной компании? Голь перекатная, да и, видать, дурными делишками промышляет. Мой вам совет, найдите себе компанию, коли в дальнее путешествие собрались.

– Спасибо, почтенный хозяин, – кивнул ему Эдвард. – Мне самому показалось, что эта троица сильно смахивает на разбойников с большой дороги.

– Верная ваша догадка, сэр. Полагаю, по ним давно плачет виселица, только вот не попались пока ни разу. Иначе б уж точно ни здесь не сидели, ни в этом мире. Не тот клиент нынче пошел. Порой и не скажешь, с кем имеешь дело, – вздохнул хозяин. – Сабля, я вижу, у вас превосходная, но, опасаюсь, ее по таким временам недостаточно. Другое оружие-то при вас имеется?

– Не беспокойтесь. – И, распахнув камзол, Эдвард продемонстрировал пистолеты.

– Замечательно, сэр, – отдал должное его оснащенности хозяин. – Не имеете ли желание что-нибудь съесть перед сном?

– Пренепременно. Признаться, я до того сейчас голоден, что мне сгодится любое. И пинту вина, пожалуйста.

Ему подали замечательный ужин. Постель тоже оказалась удобной, и он беспробудно проспал до утра, а проснувшись, первым же делом обновил заряд в пистолетах, чтобы они не дали осечки, если придется их применить. За этим занятием он заметил в окне лицо одного из вчерашних прощелыг, явно за ним наблюдавшего. Едва они встретились взглядами, он исчез. Эдвард даже обрадовался. «Ты, милый друг, застал меня как раз в подходящий момент. Надеюсь, теперь тебе ясно, что ждет вас с друзьями, если вы вздумаете испытать на мне свой разбойничий промысел», – пронеслось у него в голове. На этом он поспешил в конюшню, убедился, что конь ухожен и полон сил, и, отведав хозяйского завтрака, снова тронулся в путь.

Он не достиг еще границы города, когда мимо него пронеслась на резвых породистых лошадях знакомая троица. «Кажется, они все же готовят мне встречу», – заключил из этого Эдвард и, нащупав за поясом пистолеты, пустил хорошо отдохнувшего вороного с полугалопа в галоп. Через пятнадцать миль дорога пошла сквозь пустошь. Конь его бодро бежал на быстрой рыси, и вскоре герой наш опять увидал в четверти мили впереди себя все ту же компанию, которая, в бодром темпе въехав на холм, немедленно скрылась за его склоном. Эдвард чуть сбавил скорость, давая коню отдышаться. Они еще не достигли гребня холма, когда раздались выстрелы. Навстречу ему почти тут же выехал человек с пистолетом в руках, голова которого была повернута вспять. Эдварду, впрочем, недолго пришлось гадать о причине подобной странности. Следом за человеком немедленно появились трое преследователей. Один из них в него выстрелил, но промахнулся. Человек выпустил пулю в ответ и попал. Разбойник камнем свалился на землю. Эдвард, едва успев осадить коня, выстрелил во второго, который в этот момент проносился мимо него. Теперь и этот лежал на земле. Третий из шайки, резко свернув свою лошадь с дороги, понесся прочь через пустошь.

Тот, кто был жертвой их нападения, пришпорил коня в тот момент, когда в схватку ввязался Эдвард. Теперь он подъехал к нему.

– Не знаю, уж как и благодарить вас. Отребья этого оказалось чересчур много на мою долю, – произнес он с улыбкой на все еще бледном лице.

– Надеюсь, вы не успели от них пострадать? – осведомился с участием Эдвард.

– Ни в коей мере, – заверил тот. – Пуля мерзавца лишь опалила мне кудри. Они на меня напали за полумилю отсюда. Я ехал на север, когда услыхал стук копыт, и, оглянувшись, мигом смекнул, что это за публика. Они явно были намерены окружить меня. Я свернул в заросли. Один из них поскакал мне наперерез, а двое других попытались атаковать меня сзади. Я развернулся. Они пустились за мной в погоню. Остальное вы сами видели. Кажется, нашими с вами стараниями этой шайке пришел конец, – указал он на два недвижных тела.

– Что же теперь с ними делать? – озадачился Эдвард.

– Оставить там, где лежат, – уверенно произнес его собеседник. – Мне надо срочно продолжить путь. Дело, по которому я направляюсь в Йорк, очень важно, и, так как оно не терпит отлагательства, мне недосуг тратить время на похороны каких-то отпетых мерзавцев. Двумя негодяями в мире меньше, и превосходно.

– Пожалуй, вы правы, – не слишком был расположен убивать на них время и Эдвард. – Я, между прочим, тоже еду на север, и мне, так же как вам, хотелось бы поскорее попасть туда.

– Тогда, с вашего позволения, предлагаю продолжить путь вместе, – обрадовался незнакомец. – Моя выгода, подчеркну, абсолютно здесь очевидна, ибо я только что, к несомненной своей удаче, имел возможность с большой очевидностью убедиться, сколь замечательно себя чувствовать в вашем обществе в период таких досадных атак. Впрочем, очень надеюсь, в дальнейшем мы все-таки их избежим.

Речь его и манеры сразу же выдавали в нем джентльмена, и Эдвард немедленно принял его предложение. Это был сильный, прекрасно сложенный молодой человек лет двадцати с небольшим, сколь красивой, столь и располагающей к себе наружности. Одежда его, без сомнения, дорогая, отличалась той элегантной неброскостью, которая характерна для истинных аристократов, а шляпа с пером несомненно указывала на принадлежность его к Кавалерам. Назвавшись друг другу, оба попутчика этим и ограничились. Их беседы в пути затрагивали только нейтральные темы, и ни одна сторона не предпринимала попыток хоть что-нибудь разузнать о другой.

Ближе к полудню они въехали на порядком уставших уже лошадях в маленькую деревню, которая показалась Чалонеру вполне подходящим местом для отдыха. Он объявил, что вообще избегает сейчас больших городов, так как не хочет ни лишних вопросов, ни тем более слежки, и, если у Эдварда нет возражений, они последуют дальше его маршрутом. Эдварду было такое лишь на руку, а места эти спутник его знал прекрасно, ловко лавируя мимо опасных мест. Теперь они если и проезжали какой-нибудь город, то лишь под покровом тьмы, местами же остановок служили им постоялые дворы, располагавшиеся в совершеннейших захолустьях. Заведения эти были весьма убогого свойства и оставляли, конечно, желать куда лучшего, зато там никто ни о чем не расспрашивал.

День ото дня приязнь двух молодых людей друг к другу лишь крепла, и даже нейтральные темы их разговоров обнаруживали столько общности в их суждениях о различных предметах, что, ясное дело, лед сдержанности не мог простоять слишком долго под жаром вполне понятного любопытства. Первым не выдержал Чалонер:

– Мистер Армитидж, мы путешествуем вот уже несколько дней, обменялись за это время множеством соображений и мнений, но при этом старательно избегаем раскрыть себя и собственные намерения. Если вам так удобнее, просто скажите, и мы поведем себя в прежнем духе. Но если вы доверяете мне, то и я со своей стороны склонен к тому же. По вашей одежде можно предположить принадлежность к партии, которая совершенно не вызывает моих симпатий. Однако ваши манеры и ваши слова настолько не соответствуют вашему одеянию, что вам куда больше пристало носить шляпу с перьями, а не это высокотульное сооружение. По-моему, оно вам служит прикрытием, но если даже я ошибаюсь, то вне зависимости от того, на чьей вы стороне, испытываю абсолютное к вам доверие и отдаю дань вашим сдержанности и благоразумию, которые столь удивительны в наше трудное время. Я несколько старше вас и, вероятно, сумею быть вам гораздо больше полезен, если вы мне хоть что-то расскажете о себе. Предать же мне вас невозможно уже потому, что я обязан вам жизнью. В это хотя бы вы верите?

– Да, я вам верю, – откликнулся Эдвард, – и потому отвечу, что предпочел бы совсем иную одежду, будь у меня возможность свободного выбора.

– Мне это давно очевидно, – обрадовался Чалонер. – Как, впрочем, и то, что ваша поездка на север связана одной целью с моей. А потому, облегчив для вас труд признания, раскрою-ка карты первым. Я еду сражаться на стороне короля. Если цель ваша та же, то у меня в Ланкашире живут две старые тетушки. Чудесные и смелейшие леди, совершенно преданные нашему делу. В их доме я и намерен остаться до тех самых пор, пока не смогу присоединиться к армии, и приглашаю вас составить мне компанию. Вы там встретите самый радушный прием. И, разумеется, безопасность вам гарантирована.

– Как же, позвольте узнать, зовут ваших родственниц? – поинтересовался Эдвард.

– Что же, извольте свидетельство полного моего к вам доверия. Их фамилия Конингем, – с пафосом произнес Чалонер.

Эдвард извлек из кармана одно из писем, на котором был выведен четким почерком мистера Ленгтона адрес: «Достопочтенным мистрис Конингем, близ Болтона, графство Ланкастер».

– Я сам направлялся по этому адресу, – протянул он, смеясь, конверт своему приятелю. – А те ли именно это леди, к которым вы едете, или все, кто живет близ Болтона, носят такую фамилию, вам виднее.

Чалонер в свою очередь громко расхохотался.

– Замечательная коллизия! Двое людей встречаются по дороге, едут по одному и тому же адресу, преследуют схожие цели и двое суток упорно все друг от друга скрывают.

– Время такое, что волей-неволей надо держаться настороже, – спрятал в карман письмо Эдвард.

– Полностью с вами согласен, – еще до конца не пришел в себя от редкостного совпадения Чалонер. – Мы вообще с вами придерживаемся одних взглядов на вещи. И мне прекрасно известно, сколь вы смелы и одновременно благоразумны. Последнее качество, надо сказать, весьма редко среди Кавалеров. Конечно же, я по-прежнему буду сдержан при посторонних, но с вами я делать это не собираюсь. Мое совершеннейшее доверие вам обеспечено.

– То же самое я могу сказать про себя в отношении вас, – отвечал ему Эдвард.

Долго сдерживавшегося Чалонера как прорвало, и он принялся рассуждать о возможном ходе предстоящей войны, предполагая разнообразые варианты ее развития. По его словам, в войсках короля властвовали порядок и дисциплина, и они обладали всеми необходимыми качествами и оснащением для победы, тем более что, едва выдвинувшись в глубь Англии, получат солидное пополнение из числа сторонников. Словом, все вроде благоприятствовало удаче.

– Мой отец был командиром подразделения в битве при Нэсби и там сложил голову, – после короткой паузы продолжал молодой человек. – Парламент нас после этого обложил столь кошмарными штрафами, что тысячи фунтов нашего состояния обратились в несколько жалких сотен. Если бы не мои чудесные старые тетушки, которые столь щедро меня поддерживают и завещали мне все свои поместья, я бы сейчас был поистине нищим джентльменом.

– Вы говорите, отец ваш погиб при Нэсби, – охватило волнение Эдварда. – Не были ли вы там вместе с ним?

– Да, я там был, – лицо Чалонера затуманила давняя скорбь.

– Мой отец тоже погиб при Нэсби, – признался Эдвард.

– Ваш отец? – охватило изумление его собеседника. – Но я не припоминаю ни одного Армитиджа. Разве что был он не из командиров.

– Нет, он был командиром, – уточнил Эдвард.

– Среди командиров не было никого с подобной фамилией, – во взгляде Чалонера мелькнула тень недоверия. – Вас, наверное, дезинформировали.

– Я говорю вам чистую правду, – впервые с того момента, как оказался в лесу, решил раскрыть истину Эдвард. – Я в стольком уже вам признался, что вынужден сказать куда больше, чем, вероятно, следует. Избавьтесь от подозрений, которые, вижу, у вас возникли. Моя фамилия не Армитидж, хотя я уже весьма долгое время живу под ней. Но вы мне подали пример доверия, и я отвечаю вам тем же. Мой отец был полковник Беверли из войска принца Руперта.

Чалонер, не мигая, глядел на него.

– Я убежден, что все так и есть и дело не только в моем доверии вам. Вы мне постоянно кого-то напоминали. Теперь, слава богу, все выяснилось: вы ведь и внешностью, и манерами – копия своего отца! Я тогда хоть и был совершенным мальчишкой, хорошо его помню. Не встречал еще человека благороднее и галантней, чем он. После этого нам с вами осталось только одно: поклясться в дружбе, которую в силах прервать только смерть.

Он протянул Эдварду руку. Тот, крепко пожав ее, начал рассказывать о себе. Чалонер, не перебивая, внимал ему, когда же он смолк, сказал:

– Все мы слышали о поджоге Арнвуда и скорбели о детях Беверли, нашедших гибель в огне. Многие няни в домах Кавалеров рассказывают эту историю детям, и они не могут слушать ее без слез. Но мне надо спросить тебя, Эдвард, неужели ты собирался быть в армии короля под вымышленной фамилией?

Эдвард пожал плечами.

– Не знаю, что и ответить. Я надеялся там найти друга, который бы дал мне совет.

– Друг у тебя уже, Беверли, есть, – кивнул ему Чалонер. – И я, между прочим, жизнью тебе обязан, так что дурного не посоветую. Ты не должен скрывать свое имя от короля, ибо нет лучше рекомендации, чем оно. Сыну полковника Беверли путь среди Кавалеров открыт. И примут тебя, без сомнения, очень радушно. А имя твое зазвучит в устах многих как провозвестник победы. Ты, Эдвард, едешь к единомышленникам, многие из которых знают, что отец твой был лучшим и преданнейшим подданным короля из всех, кто когда-либо обнажал шпагу в его защиту. И память о нем осеняет всех, кто еще не забыл, что такое честь и достоинство. Вижу по твоему лицу, ты все уже понял, и на этом закончу. Кстати, наша поездка подходит к концу. Видишь шпиль болтонской церкви? – указал он вперед. – Ох, старые леди рехнутся от радости, как только узнают, кого я привез к ним!

Эдварда так растрогало, что отца его до сих пор чтят и помнят, что он был какое-то время не в силах произнести ни слова и лишь украдкой смахивал с глаз наворачивающиеся слезы.

В Портлейк друзья прибыли поздним вечером. Огромный почтенного возраста особняк старых леди располагался в красивейшем парке, изобиловавшем старыми породистыми деревьями. Один из слуг приметил двух молодых людей еще на подъездной аллее и бросился к дому, прекрасно зная, сколь радостно примут хозяйки весть о том, что племянник добрался до них. К тому времени, как они поравнялись с дверью, ее уже распахнули в их ожидании, а в холле стояли обе тетушки, страшно боявшиеся, как бы с любимым их родственником не стряслась по дороге беда.

– А между прочим, она со мной действительно чуть не стряслась, – после приветствий признался он им. – Если бы очень вовремя не вмешался вот этот мой друг, вряд ли мы с вами сейчас обнялись бы. И не смотрите, пожалуйста, так на его пуританское одеяние. На самом деле он Кавалер и предан нашему благородному делу. Кроме того (ох, сейчас я вас изумлю!), он – сын полковника Беверли, который погиб при Нэсби вместе с моим дорогим отцом!

– Никому не были бы так рады, как вам! – синхронно простерли к смущенному Эдварду руки две старые леди и, спешно препроводив их в гостиную, распорядились поскорее накрывать ужин.

– За нашими лошадьми проследят, – сказал Чалонер Эдварду. – Больше нам не придется самим обихаживать их. А теперь, дорогие тетушки, позвольте узнать, нет ли для меня писем?

– И сразу несколько, – подтвердила одна из них, – но, наверное, прежде тебе и мастеру Эдварду надо поесть.

– Нет уж, сначала письма, – сгорал от нетерпения Чалонер. – Почитаю-ка их перед ужином, а за столом обсудим новости.

Та же из тетушек передала ему стопку конвертов. Чалонер, одолев очередную корреспонденцию, тут же передавал ее Эдварду, и, таким образом, они оба быстро оказались в курсе происходящего. Генерал Миддлтон и другие авторы этих посланий уже находились в армии и сообщали Чалонеру о том, что там происходит сейчас и какие действия планируются на ближайшее будущее.

– Видишь, Эдвард, они уже на марше, – радостно произнес его друг. – И, по-моему, тактика их хороша. Генерал Кромвель вынужден был занять неудобную позицию. Наши теперь находятся между его армией и Лондоном. У них в запасе еще три марша, и по мере дальнейшего продвижения английские сторонники наконец смогут к ним присоединиться. Отчаянный шаг, но удачный. Если продолжится так же бодро, как началось, победа за нами. Конечно, по численности мы пока не равны парламентской армии, зато теперь в наши ряды каждый день станут вливаться новые силы. Король уже послал людей на остров Мен за графом Дерби, и он присоединится к армии завтра.

– Где же в данный момент находится армия? – спросил Эдвард.

– Они продвигаются столь стремительно, что завтра же встанут лагерем всего в нескольких милях от нас, – откликнулся Чалонер. – Если хочешь, можем присоединиться к ним.

– Всей душой, – выдохнул Эдвард как раз в тот момент, когда доложили, что ужин подан.

Глава XXIII

Ранним утром прибыл гонец с письмом от генерала Миддлтона, сообщавшего Чалонеру, что королевская армия прошлым вечером разбила стоянку менее чем в шести милях от Портлейка. Молодые люди еще лежали в постелях, но, получив весть, принялись спешно себя приводить в порядок. Когда они начали одеваться, Чалонер заметил, что костюм Эдварда вряд ли будет уместен там, куда они едут, и, распахнув перед ним гардероб, предложил ему выбрать любую одежду из той, которую он носил несколько лет назад, когда был гораздо худее. Костюмы вполне пришлись Эдварду впору, и, вполне понимая, насколько прав его новый друг, он выбрал себе два из них, которые были ему больше всего по вкусу. Довершила картину шляпа с пером. И Эдвард в новом своем одеянии превратился в красавца Кавалера. Спешно позавтракав, друзья распрощались с пожилыми леди и поспешили в лагерь сторонников короля.

Час спустя они уже объяснялись с дежурным офицером на передовом посту, который, узнав, в чем дело, велел сопровождающему отвести их в палатку генерала Миддлтона. Он принял Чалонера совершенно накоротке, узнав же, кто его спутник, отнесся и к Эдварду с полным радушием.

– Я ожидал тебя, Чалонер, – деловито проговорил генерал. – Мы собираем сейчас кавалерию. Ее командующим назначен герцог Бакингем, однако реально ей будет командовать Масси. Ты пользуешься влиянием в этом графстве и, без сомнения, приведешь к нам много дельных людей.

– А где граф Дерби? – поинтересовался Чалонер.

– Сегодня утром как раз присоединился к нам. Мы продвигались настолько стремительно, что едва успевали подбирать сторонников, – с гордостью сообщил Миддлтон.

– А генерал Лесли? – хотелось как можно больше выяснить Чалонеру.

– К сожалению, пребывает в дурном настроении, – ответил генерал. – Точной причины не знаю, но повод для беспокойства у него точно есть. В его войске чересчур много священников, а у них, как известно, на все особые взгляды, и они не очень-то склонны слушать чужие команды. Но нам с вами, кажется, надо поторопиться к его величеству. Он в это время уже встает, и, если вы готовы, я вас представлю ему. А потом уж поговорим подробнее.

Генерал привел их в дом, где на время стоянки была устроена временная резиденция короля, и после недолгого ожидания в приемной их провели пред светлые очи Карла Второго. Выполнив ритуал приветствия, Миддлтон сказал:

– Позвольте, ваше величество, представить вам майора Чалонера, отец которого был вам небезызвестен.

– Напротив, он был хорошо нам известен своей отвагой и преданностью, и мы до сих пор горько оплакиваем его гибель. У нас нет никаких сомнений, что сын унаследовал все качества своего замечательного родителя.

Его величество протянул ему руку, и Чалонер, преклонив колено, поцеловал ее.

– А теперь ваше величество будут изрядно удивлены, – снова заговорил генерал. – Потому что второй молодой джентльмен, которого я вам хочу представить, считается погибшим, а род его – обрубленным жестокой дланью наших врагов. Это старший сын полковника Беверли.

– Да неужели?! – воскликнул король. – Семья столь нам преданного и достойного джентльмена, как Беверли, погибшая в огне Арнвуда, была нашей болью. Известие же, что сын полковника спасся, мы расцениваем в качестве нашей личной удачи. Твое место рядом с нами, Беверли, и пусть отныне наш слух услаждает звук твоего имени.

Эдварду тоже была протянута рука, и он, в свою очередь преклонив колено, приложился к ней губами.

– Ну, юный джентльмен, что бы ты пожелал от нас, дабы свет памяти нашей о твоем чудесном родителе достойно в тебе воплотился? – осведомился король.

– Единственное, о чем просил бы ваше величество, – это позволить мне в час опасности находиться с вами, – с поклоном ответил Эдвард.

– Слышим ответ настоящего Беверли, – его ответ явно пришелся по душе королю. – И постараемся эту просьбу исполнить, Миддлтон, – перевел он взгляд на генерала.

Вскоре аудиенция завершилась, но не успели они покинуть дом, как Миддлтона опять призвали пред светлые очи, и, вернувшись, он сообщил Эдварду:

– У меня есть приказ за подписью его величества о назначении вас капитаном кавалерии в свите короля. Это дань памяти о вашем отце, но, должен сказать, и вы сами произвели на него хорошее впечатление. Чалонер займется вашими формой и снаряжением, конь же у вас, насколько я видел, и так превосходный. Времени на подготовку не теряйте. Мы завтра же выступим по направлению к Уоррингтону в Чешире.

– О парламентской армии что-нибудь слышно? – полюбопытствовал юноша.

– Она движется через Йоркшир в направлении Лондона. И постарается нас от него отрезать, если им это, конечно, удастся, – пояснил генерал. – Но прошу извинить меня, джентльмены, я, увы, сейчас не имею времени на праздные разговоры, – с крайне сосредоточенным видом добавил он.

Вскоре Эдвард был уже полностью экипирован и, поступив в личное распоряжение короля, двинулся вместе с ним и с армией в Уоррингтон. На подходе к нему их атаковало подразделение парламентской кавалерии, но им удалось с незначительными потерями обратить его в бегство, и так как командовал этим отрядом Ламберт, входивший в число самых лучших кромвелевских генералов, войско его величества ликовало. Знай они, что Ламберт, согласно приказу Кромвеля, лишь должен был задержать дотоле стремительное продвижение противника, а не тратиться на дальнейший бой столь неравными силами, воодушевление несколько поубавилось бы. Но все было, как было, и, сочтя отступление вражеской кавалерии за свою убедительную победу, командование, сперва намеренное не сбавлять темпа марша до самого Лондона, приняло вдруг решение передохнуть, направив пока графа Дерби вместе с еще двумястами высокопоставленными офицерами и джентльменами обратно в Ланкашир, чтобы они собрали там и в Чешире сторонников короля. Так вот и вышло, что большая часть командиров покинула расположение армии, она же двинулась на постой в расположенный к королю и к тому же обильный провизией город Вустер, где и должна была оставаться, покуда к ней не примкнет английское пополнение. Город торжественно распахнул ворота пред воинством его величества, которое, щедро снабженное жителями всем необходимым, беспечно предалось отдыху.

Первая нехорошая весть пришла из Уигана. Ополчение кромвелевской милиции внезапно атаковало ночью подразделение графа Дерби, который и не подозревал, что враг подобрался столь близко. Сопротивлялся он со своими людьми весьма стойко, но большая часть полегла в сражении, а остальных взяли в плен и почти всех подвергли жестокой казни.

– Паршиво все как-то начало складываться, – расстроился Эдвард.

– Паршивее не придумаешь, – мрачно проговорил Чалонер. – Мы одним махом лишились почти всех лучших офицеров. Они вообще не должны были покидать армию. После такого разгрома мало кто пожелает влиться в наши ряды. В этом ведь мире кто победил, тот и прав. Но проблем-то у нас еще больше. Похоже, что в нашем стане начались распри. Герцог Бекингем в ярости от того, что не получил пост командующего армией. Генерал Лесли вовсе пал духом и явно не верит в успех. Из всех один только Миддлтон верен долгу, остальные же в замешательстве и разочаровании. Офицеры ссорятся, подчиненные вышли у них из-под контроля, все много болтают и почти ничего не делают. Сколько велось разговоров о том, что необходимы защитные сооружения, но мы здесь уже простояли пять дней, а их как не было, так и нет. И в результате Кромвель на нас нападет в тот момент, когда мы даже не будем подозревать о его намерениях. Помяни мое слово, Эдвард, этим и кончится.

– Меня восхищает терпение короля, – сказал Эдвард.

– Ему иного не остается, – возразил Чалонер. – Он сделал высокую ставку, и на кону корона. Беда, что, руководя людьми, он не в силах руководить их мозгами. Боюсь каркать, Беверли, но если мы с такой армией победим, это произойдет только чудом.

– Давай все-таки верить в лучшее, – еще не утратил надежды Эдвард. – Сейчас командиры друг с другом ссорятся, но когда нам начнет угрожать опасность, возможно, забудут о распрях и снова объединятся во имя общего дела.

– Ах, как хотелось бы мне, чтобы это произошло, – вздохнул Чалонер. – Но я, Беверли, прожил дольше, чем ты, и по опыту знаю, что в этом мире чаще всего происходит совсем по-другому.

Минуло еще несколько дней. Защитных сооружений по-прежнему не появилось, а хаос и распри между людьми достигли уже угрожающей стадии. Наконец пришла весть, что Кромвель находится в полудне марша от них, и, так как к нему примкнули все ополченцы, численность его армии теперь превышала вдвое армию короля. Командование его величества впало в тяжелое изумление и растерянность. Сколько-то внятных команд не следовало, по сути, никто ни к чему не готовился, и Чалонер сказал Эдварду, что, если не принять срочных мер, все скоро будет потеряно.

Третьего октября они уже могли видеть армию Кромвеля на горизонте. В эту ночь Эдвард верхом на коне сопровождал короля, дававшего смотр войскам. Диспозиция их оказалась вполне приличной для создавшихся обстоятельств, а противник вел себя пока тихо, и, по общему убеждению, в ближайший день атаки с его стороны не последует. К полудню король под охраной Эдварда возвратился в свои временные покои, чтобы перекусить и дать себе отдых. Не прошло, однако, и часа, как ему доставили сообщение, что армия уже ведет бой с противником. Он мигом вновь оказался в седле, но не достиг еще и окраины города, как был едва не отброшен назад собственной кавалерией, с таким напором и скоростью удиравшей с поля боя, что не существовало силы, способной остановить ее. Его величество попытался окликнуть нескольких офицеров по имени, но они его словно не слышали, и все оказались настолько охвачены паникой, что короля со свитой лишь по чистой случайности не скинули с лошадей и не затоптали копытами.

Выяснилось, что Кромвель сумел незамеченным провести большую часть своей армии на противоположный берег реки, и атака со столь неожиданной стороны посеяла хаос и панику. Генерал Миддлтон и герцог Гамильтон мужественно сопротивлялись. Но Миддлтон вскоре был ранен, а следом за этим несчастному Гамильтону оторвало ногу пушечным ядром. И много еще достойнейших джентльменов пало жертвами этой атаки. Лишенная командиров армия разбежалась. Пехотинцы бросали на землю мушкеты, не сделав из них ни единого выстрела.

Его величество возвратился в город, где обнаружил кавалерийское подразделение Чалонера, которое оказалось готово к сопротивлению.

– Следуй за мной, – приказал ему король. – Посмотрим, как дальше поведет себя враг. Если он не намерен нас преследовать, вероятно, мы сможем преодолеть проклятую панику.

Он вместе с Эдвардом, Чалонером и еще несколькими приближенными отправился на разведку и вскоре, к своей досаде и горечи, вынужден был убедиться, что войска за ним не последовали, а, воспользовавшись другими воротами, покинули город, в который уже вошла вражеская кавалерия. Ситуация складывалась отчаянная. Король, вняв советам Чалонера и Эдварда, отступил и, развернув коня, спешно направился прочь от злосчастного Вустера. Часа через два пути он вместе с сопровождающими наконец нагнал столь позорно бежавшую кавалерию, однако она по-прежнему находилась в столь невменяемом и подавленном состоянии, что рассчитывать на ее поддержку попросту не имело смысла.

Проконсультировавшись с ближайшим своим окружением, его величество счел самым разумным со всеми расстаться и, не поставив в известность об этом свиту, включая Чалонера и Эдварда, ночью исчез в компании всего лишь двух слуг, которых, как выяснилось, потом тоже оставил, полагая, что в одиночестве у него куда больше шансов уйти от врагов. Личному его войску ситуация стала ясна лишь наутро. Король их покинул, и задача теперь заключалась в том, как спастись самим. Они разделились. Большинство составляли шотландцы, им надо было попасть на родину. Эдвард и Чалонер размышляли, что делать им.

– Кажется, основная цель этой кампании – живыми и невредимыми возвратиться домой, – нервно расхохотался Эдвард. – Во всяком случае, могу с полной ответственностью заявить, что не нанес ни единого удара за короля.

– Да уж, Беверли, славной битвой сие позорное зрелище не назовешь, – поддержал его Чалонер. – Что же, теперь в Новый лес? Если не возражаешь, то я с тобой. Преследователи в основном устремятся на север. Кромвель захочет отрезать войска от Шотландии. Значит, в Ланкашир мне путь заказан. Там ведь известно, куда я направился, и они начнут рыскать повсюду.

– Ну так поехали вместе со мной, – сказал Эдвард. – Устрою тебя в безопасности, а там уж решай, как поступишь дальше. А теперь поскорее ускачем отсюда и лучше все остальное обсудим в дороге. Ясно одно: чем южнее мы заберемся, тем лучше. Но в первую очередь нам необходимо переодеться. Короля-то они на юге будут искать. Им же ясно, что цель его теперь – Франция. Проклятие! Ты слышишь? – из-за холма вдруг донеслись выстрелы. – Ну-ка поднимемся и посмотрим!

С гребня холма, куда они мигом послали своих коней, им открылась свирепая потасовка, в которой схлестнулись кавалеристы его величества и всадники Круглоголовых.

– Вперед, Чалонер, – охватил азарт Эдварда. – Нанесем хоть один удар за короля!

– Хорошая мысль, – мигом пришпорил коня его друг.

Заехав вражеской кавалерии с тыла, они на полном скаку вклинились в кашу бьющихся всадников. Их стремительная атака стала для Круглоголовых пренеприятнейшей неожиданностью, которые, полагая, что следом идет еще подкрепление, бросились в бегство, кинув на произвол противника своих убитых и раненых.

– Спасибо, Чалонер! Спасибо, Беверли! – тут же раздался знакомый им голос. Его обладателем был королевский паж по фамилии Гренвилл. – Не подоспей вы вовремя, эти уже кинулись бы наутек, – с презрением указал он на понуро стоящих кавалеристов. – Не желаю иметь с ними больше ничего общего, а вот вашу компанию разделю с большим удовольствием. Только вот их спроважу. Бойцы! – крикнул он своему не явившему никакой отваги отряду. – Приказываю немедленно разделиться и разойтись. Это для вас теперь единственный шанс спастись. Сюда скоро наверняка пожалует подкрепление, так что поторапливайтесь. Разбиться рекомендую по двое.

Сочтя совет командира дельным и свое-временным, отряд из пятнадцати кавалеристов с поспешностью развернул своих лошадей и снялся с места недавней битвы в северном направлении. Схватка оставила после себя распростертую на земле дюжину раненых и убитых. Семерых Кавалеров и пятерых парламентских.

– Вот я какой предлагаю план, – начал Эдвард. – Первым делом поможем по мере сил раненым. А потом нам придется раздеть убитых парламентских драгун. В их амуниции мы сможем спокойно проехать хоть через всю страну, словно мы часть поисковой группы, которая послана вдогонку за королем.

– Славный замысел, – похвалил друга Чалонер. – И нам следует осуществить его по возможности быстро.

– Тогда возьму форму у этого, – указал концом сабли Эдвард на одного из павших драгун. – Как-никак он повержен моей рукой, и по законам военного времени я вправе воспользоваться его имуществом. – Вытерев саблю, которую до сих пор так и держал в руке, он вложил ее в ножны и добавил: – Но первым делом, конечно, осмотрим раненых.

Привязав лошадей к деревьям, они спешно перевязали раны тем, кому еще это могло помочь, затем избавили мертвых Круглоголовых от совершенно излишней им в этом мире формы, переоделись в нее сами и, пришпорив коней, с огромной скоростью устремились на юг.

Миль двенадцать спустя они несколько сбавили темп. Было уже восемь вечера, но так как сумерки еще не сгустились, наша компания продолжала путь, пока не заметила деревеньку с харчевней, где и решила остановиться.

– Поведем себя нагло и грубо, – сказал друзьям Чалонер. – Иначе нас заподозрят.

– Меткое замечание, – откликнулся Гренвилл и, немедленно войдя в роль, угостил пинком местного конюха, добавив, что если тот не пошевелится живее с их лошадьми, то он ему мигом подрежет уши.

С этим друзья ввалились в харчевню, где обнаружили, что их появление было воспринято со всепоглощающим ужасом, и, чтобы усилить эффект, потребовали подать им на ужин самое лучшее, иначе они подпалят дом. Покончив же с трапезой, решительно выбросили из кровати какую-то семейную пару постояльцев и улеглись в нее сами, проспав без задних ног до утра. Столь беспардонное поведение окончательно убедило хозяина, что к нему препожаловали люди Кромвеля, и уверенность его лишь окрепла, когда наутро кошмарные постояльцы, по совету Чалонера, уехали, не заплатив за услуги, хотя денег у них в карманах было хоть отбавляй.

Они продолжили путь весьма быстро, разузнавая в каждом селении, нет ли поблизости беглецов, а на подъезде к каждому городу – не стоят ли там парламентские войска, и, лишь убедившись в отсутствии оных, решались его проехать. И все настолько удачно складывалось, что уже через четверо суток они достигли пределов Нового леса. До наступления темноты они прятались в чаще, а затем Эдвард повел всю компанию к родным, где двое его друзей и должны были оставаться, пока он не осуществит своих планов.

План же его преследовал цель отвести от себя и хранителя подозрения, что он, Эдвард, участвовал в битве за короля, а мистер Хидерстоун ему помогал. Одежда, которая сейчас была на нем, как нельзя лучше способствовала подобной задаче. Ночь он проведет в своем доме с братом, сестрами и друзьями, а завтра с утра пораньше отправится в виде экипированного по всем парламентским правилам воина в дом хранителя с последними новостями о победе Кромвеля и поражении королевской армии при Вустере, создав у тех, кому знать другого не надо, полное впечатление, что он сам воевал не за короля, а за Круглоголовых. Эдвард не сомневался, что привезет известие первым, ибо по пути к Новому лесу мог убедиться: здесь еще слыхом не слыхивали о битве при Вустере. В те времена вообще информация доходила медленно.

Появление Эдварда и его спутников дома сперва породило немалую панику. До Хамфри и Пабло, стоявших в этот момент на дворе, сперва донеслись стук копыт и бряцанье сабель, вслед за чем изумленным их взорам предстали три устрашающего вида всадника в форме кромвелевских драгун, лица которых наполовину скрывали железные каски. Хамфри кинулся было срочно баррикадировать дверь, но в последний момент счел за лучшее воздержаться от этого и, быстро предупредив сестер о приближении незваных гостей, вышел встретить их на крыльцо. Тут голос брата, раздавшийся под одной из касок, мигом развеял все его страхи. Мгновение спустя он и сестры уже заключали его в объятия.

Когда унялись немного первые радости, Эдвард сказал:

– Давай-ка, брат, в первую очередь устроим наших коней на конюшне, а затем поскорее вернемся и съедим все, что сможет нам приготовить Элис. Последние трое суток мы очень скверно питались.

Лесные пони были выставлены во двор, уступив место в стойлах коням путешественников. Пабло задал им корм, и все возвратились в дом, где состоялось весьма торжественное представление Чалонера и Гренвилла сестрам Беверли, вслед за чем вновь прибывшие накинулись на еду, и это занятие до такой степени их поглотило, что им было не до беседы. Сразу же после ужина Чалонер с Гренвиллом улеглись в заботливо приготовленные для них девушками постели и уснули, а Эдвард еще нашел в себе силы кратко поведать Хамфри о своих приключениях.

– Подробности выяснишь у гостей, а я завтра с утра уезжаю к хранителю. Теперь, Хамфри, о самом важном: мои друзья не могут здесь оставаться по целому ряду причин. Зато у нас есть ключ от бывшего дома Клары. Там мы их временно и поселим. И станем заботиться, чтобы они ни в чем не нуждались, пока будут искать возможность переправиться за границу, потому что таков их план. Пусть поживут у нас, пока я нахожусь у хранителя, а вы с Пабло за это время подготовьте для них дом Клары. Послезавтра вернусь обратно, и мы с вами вместе препроводим их туда. Полагаю, им там куда меньше грозит опасность быть обнаруженными. А поисковые группы, уверен, начнут шнырять здесь повсюду в поисках короля. Ты же прекрасно помнишь, как было с его отцом, когда он сбежал из Хэмптон-Корта. Ну а теперь давай спать, дорогой мой брат, и разбуди меня завтра пораньше, потому что сам я вряд ли проснусь, когда нужно.

Брат и Пабло сделали все, как он просил. Эдвард был спозаранку поднят и, облачаясь в форму парламентского вояки, увидел, что возле входа уже стоит его оседланный вороной. Первым, кто ему встретился на подъезде к дому хранителя, был Освальд Патридж, который как раз выходил поутру из своего коттеджа. Он окликнул его, но так как их разделяли еще ярдов сто расстояния, лесник давнего своего знакомца в таком виде не распознал и, полагая, что это Круглоголовый, шел навстречу ему крайне медленно, по дороге пытаясь сообразить, с какой стати сюда пожаловал жуткого вида парламентский головорез. Впрочем, вскоре они уже бурно друг друга приветствовали, и Эдвард ему торопливо рассказывал про поражение Кавалеров и о своем побеге под чужой личиной.

– Я сейчас собираюсь к хранителю с новостями, – продолжил он. – Вам, Освальд, наверное, ясно, что я имею в виду?

– Ну, разумеется, мистер Эдвард. И уж я позабочусь, чтобы любая собака вокруг узнала, что вы все это время сражались на стороне Кромвеля. Мой вам совет, покрасуйтесь-ка целый денек в этой форме здесь. Доставьте всем радость. Мне как, вперед вас хранителю доложить, что вы прибыли?

– Конечно же, нет, – рассмеялся Эдвард. – Вряд ли хранителю требуется, чтобы меня представляли. Уж как-нибудь сам о себе объявлю. Ну, я помчался. А к тебе сегодня еще загляну попозже.

Пришпорив коня, Эдвард на бешеной скорости подъехал к дому мистера Хидерстоуна, что, как выяснилось, вызвало в доме изрядный переполох и ввергло в сильное замешательство Сампсона, который, вытаращив глаза, пулей вылетел на крыльцо узнать, что случилось. Еще большее изумление охватило бедного клерка, когда он признал в таком виде Эдварда. Тот же невозмутимо спешился, попросил Сампсона отвести коня на конюшню, вошел в дом через кухню, до полусмерти перепугав Фиби, и, не удостаивая ее ни словом, прошествовал к двери комнаты мистера Хидерстоуна.

– Кто там? – раздался на стук его голос.

– Эдвард Армитидж.

Дверь распахнулась. Хранитель с минуту немо взирал на него и наконец смог выговорить:

– Я, разумеется, рад тебя видеть, мой дорогой, в любом обличье, но, согласись, такая метаморфоза все-таки требует объяснений. Сядь-ка и растолкуй мне, пожалуйста, что это значит?

– Конечно же, вы сейчас все узнаете, сэр, – и Эдвард, сорвав с головы железную каску, дал наконец своей шевелюре возможность привычно рассыпаться по плечам.

Узнав, что случилось и почему его секретарь предпочел появиться здесь в таком неожиданном виде, хранитель сказал:

– Это крайне благоразумный поступок с твоей стороны. Ты сейчас спас нас обоих и разом пресек всевозможные подозрения. Тем, кто за мной шпионит, теперь не останется ничего иного, чем доложить только то, что свидетельствует исключительно в мою пользу. Твое отсутствие привлекло внимание, вызвало множество комментариев, и о нем было доложено на высшем уровне. Ясное дело, что подозрение, которое я вызывал и раньше, после этого сильно усилилось. Но теперь, когда ты вернулся в форме парламентского солдата, всем злобным выпадам разом положен конец. Это, Эдвард, огромнейшая услуга с твоей стороны. Раньше ты не старался скрыть своих взглядов, и многим было известно, что ты – приверженец Беверли. Поэтому-то твое отсутствие сразу сочли настораживающим, и в высших кругах пошли слухи, что ты присоединился к армии короля, а я был в курсе и согласился с твоим решением. Мне передал это Ленгтон, да я и сам весьма ощутимо почувствовал, как надо мной нависает опасность. Твоим возвращением все исправлено. Пойдем же вместе прочтем молитву, позавтракаем, и ты мне расскажешь в подробностях обо всем, что случилось с тобой. Пейшонс и Клара, конечно, тебе обрадуются, вот только сильно ли ты им понравишься в таком виде? Разумеется, это сущая мелочь в сравнении с тем, что ты с Божьей помощью к нам вернулся целым и невредимым. Но все же мне очень хочется снова видеть тебя в мирном костюме секретаря.

– С вашего позволения, сэр, я все же денек покрасуюсь в этом, – с заговорщическим видом глянул на него Эдвард. – Очень полезно, чтобы как можно больше людей увидело меня таким.

– Да, Эдвард, ты прав, – согласился хранитель. – Но умоляю, пожалуйста, ограничься только сегодняшним днем. Завтра, будь добр, поменяй одежду. Ну а теперь иди же в гостиную. Пейшонс и Клара наверняка уже извелись, тебя ожидая. Я присоединюсь к вам чуть позже.

Нет нужды говорить слишком много о том, с какой радостью его встретили обе девушки. Заметим только, что Пейшонс, не удержавшись, заплакала, Клара же впала в бешеное веселье. Оставим теперь их в гостиной счастливо наслаждаться встречей и перейдем к разговору Эдварда с мистером Хидерстоуном, состоявшемуся чуть позже.

– Отныне ты должен понять, – задумчиво начал хранитель, – что на данный момент никто ничего поделать не может. Время, конечно, придет с Божьей помощью, и король в результате возглавит страну, как ему и положено по закону. Но на данный момент нам с тобой остается смириться с теми, за кем сейчас сила. Не буду скрывать от тебя, Кромвель метит на место верховного правителя, и он получит его. Может, в каком-то смысле и лучше, что нам придется набраться терпения. Это наверняка лишь временно. Зато король получил возможность постигнуть больше, чем знает сейчас, и в будущем сможет мудрей управлять страной. Ведь, судя по твоему рассказу о нем, пока ему многого не хватает.

– Да, сэр, возможно, все так и есть, – отвечал ему Эдвард. – Должен признаться, эта кампания очень на многое мне открыла глаза. Слишком мало я видел подлинно благородных поступков и чувств, зато в изобилии было корысти, зависти, ревности. Кто только не оказался среди этих сторонников короля! Многими двигали столь недобрые помыслы, что плачевный исход совершенно не удивителен. В одном я теперь уверен: такого, как Кромвель, возможно свергнуть только в том случае, если лагерь противников будет действовать дружно и слаженно. А на сегодня считаю, что наше дело проиграно.

– Да, Эдвард, – вздохнул хранитель. – Я все же надеялся на гораздо лучшую ситуацию. Но, к сожалению, следует исходить из реальности. Зато ты теперь повидал достаточно, чтобы жажда сразиться с противником, которая поглощала раньше все твои мысли, несколько унялась. Давай-ка отныне будем благоразумны. И попытаемся стать счастливыми, пусть даже и вопреки обстоятельствам.

Глава XXIV

Из всех остальных в военные приключения Эдварда был посвящен им один только Освальд Патридж, которому он мог полностью доверять. Покрасовавшись до конца дня в форме кромвелевского драгуна, герой наш на следующее же утро облачился в свою лесную одежду и, заказав в Лимингтоне новый костюм секретаря, поехал домой, где, по договоренности с хранителем, собрался провести несколько ближайших дней. Планы его относительно двух соратников показались мистеру Хидерстоуну вполне разумными, и он даже внес в них свою лепту, велев под конец передать Чалонеру и Гренвиллу, что им следует не затягивать с бегством на материк.

За время отсутствия Эдварда Хамфри и Пабло съездили в дом Клары, которым, как выяснилось, после ареста грабителей больше никто не пользовался, и навели там порядок. А так как они захватили с собой повозку, груженную всякой всячиной, то дом уже был готов к вселению двух Кавалеров. Впрочем, Чалонер с Гренвиллом настолько за это короткое время успели прижиться в семействе Беверли, что весть о грядущем расставании весьма удручила их, и они утешались единственно той отсрочкой, которая была вызвана сразу двумя обстоятельствами. Во-первых, для переезда им требовалось обзавестись лесной одеждой, а во-вторых, существовало еще обстоятельство, в силу которого им пока совершенно не стоило ни срываться с места, ни менять облика кромвелевских кавалеристов.

Пока Эдвард был у хранителя, оба Кавалера успели столь детально и красочно расписать Хамфри, Пабло и девочкам историю своей поездки на север, что ему к этому было нечего добавить, ибо Чалонер даже поведал о нападении разбойников с большой дороги, с которого завязалась их дружба. Проведя какое-то время вместе со всеми, Эдвард при первом удобном моменте отозвал Хамфри.

– О моих приключениях ты наслышан уже сверх меры, так рассказывай же теперь, что было у вас.

– Ну, столь леденящими кровь историями, как твои, я тебя не порадую, – усмехнулся младший брат. – Могу лишь сказать, что нас никто, кроме Освальда, не посещал, мы жили в мечтах и надеждах о благополучном твоем возвращении, ну и, естественно, не сидели сложа руки.

– Кстати, а что это за лошадок ты выставил из конюшни на двор, когда мы приехали? – полюбопытствовал Эдвард.

Хамфри, давно ожидая такого вопроса, расписал, не жалея слов, как они с Пабло ловили и приручали диких лесных лошадок.

– Скажу тебе только одно, дорогой мой брат, – восхитился Эдвард. – С каждым новым твоим поступком мое уважение к тебе растет. И, разумеется, ты достоин куда лучшей доли, чем жить отрезанным от всего мира в этом лесу.

– А я все сильней как раз убеждаюсь в обратном. По-моему, я рожден для него, – возразил он. – Хотя, признаюсь, с тех пор как тебя здесь нет, мне стало здесь нравиться меньше. Ты даже не представляешь, до такой степени изменили тебя выход в мир и участие в столь грандиозных событиях.

– Вполне вероятно, Хамфри. Я так ведь стремился попасть отсюда в гущу событий. Только вот то, что на самом деле увидел, меня совсем не порадовало, – поморщился Эдвард. – И теперь куда больше склонен не рваться обратно, а жить здесь в тишине и спокойствии. Я очень разочарован, Хамфри. Какая же пропасть лежит между миром нашей мечты и тем, в который мы попадаем на самом деле! Я рвался себя посвятить благородному делу. И вот меня закрутило в водовороте, где оказалось на удивление мало отваги и честности, зато множество тайных мотивов и помыслов совсем не лучшего свойства, которыми очень многие руководствуются в своих поступках. Я получил хороший урок, и то, что из него вынес, меня совсем не порадовало. Свое мнение я могу тебе высказать очень коротко, Хамфри: мир этот пуст и полон обмана.

– Надеюсь, твои слова не относятся к Чалонеру и Гренвиллу, – улыбнулся Хамфри. – Оба, по-моему, очень располагают к тебе.

– За Чалонера ручаюсь, потому что отлично его узнал, – сказал Эдвард. – Он надежен в любой ситуации и был там единственным, в ком я мог быть уверен. Редкостная удача, что я повстречался с ним в самом начале своего путешествия. Гренвилл же мне пока мало знаком. Мы оба были в королевской свите и в основном встречались в присутствии короля. Должен, однако, признать, что не слышал о нем ни единого дурного слова. К тому же сам мог убедиться, насколько он храбр. Хотя в наше время куда уместнее быть не храбрым, а хитрым, – добавил Эдвард и развлек Хамфри рассказом о том, как появился у хранителя в форме парламентского драгуна.

– Кстати о птичках, вернее, о кромвелевских солдатах, – еще сквозь смех проговорил младший брат. – Тебе не кажется, что они могут вот-вот появиться здесь в поисках короля?

– Естественно, кажется, – подтвердил Эдвард. – Удивительно, что их до сих пор еще нет.

– И как нам быть, если они препожалуют?

– Хорошо, что напомнил, – хлопнул себя по лбу Эдвард. – Мне ведь нужно тебе кое-что отдать. Я славно подстраховался. – Он вытащил из кармана конверт. – Вот свидетельство за подписью мистера Хидерстоуна о назначении тебя егерем Нового леса. Можешь смело его предъявлять при малейшей надобности. Там же найдешь предписание, в котором тебе приказывается принять на постой двух солдат, если они сюда будут посланы, и обеспечить их пропитанием. Там же имеется специальная оговорка, что больше двух человек ты пускать к себе в дом не обязан. Пока идут поиски короля, Чалонеру и Гренвиллу не следует ни менять одежду, ни переезжать. Пусть остаются под видом драгун у тебя на постое. И, Хамфри, еще одно: я здесь оставлял свой первый костюм секретаря. Он тогда уже несколько поизносился, и я сшил новый, но сейчас мне надо его надеть. Если парламентские военные сюда заявятся, то в нем сразу расценят меня как представителя власти.

– Большая удача, что девочки не успели еще накроить себе из него зимних плащей, – сказал Хамфри. – А ведь собирались, но, видимо, времени не хватило. Он так и лежит у тебя в сундуке. Кстати, как ты нашел сестер после столь длительного своего отсутствия?

– Они выросли, и это их красит, но, должен тебе признаться, Хамфри, я себе места не нахожу, когда о них думаю, – вздохнул Эдвард. – Им ведь давно настала пора обучиться всему, что нужно молодым леди.

– Ох, Эдвард, я сам это знаю, но как это сделать? – вполне разделял его мнение младший брат.

– Вот этого-то пока и не знаю, а потому и мучаюсь, – продолжил Эдвард. – Хватит им погрязать в домашних заботах. Надеюсь, мы все же вернем свое положение в обществе, и что тогда с ними будет? Им же понадобится совершенно другое.

– А мы когда-то его вернем? – не был уверен Хамфри.

– Не знаю, – пожал плечами Эдвард. – Но главное-то в другом. Видишь ли, раньше я как-то об этом совсем не задумывался, но когда вышел в мир, мне сразу же стало ясно: наши сестры заняты совершенно не тем, чем им должно. Завершись все нашей победой, проблемы бы с их воспитанием не было. Но теперь я просто в растерянности.

– В связи с юными леди я вспомнил о Пейшонс. Как она там? – спросил Хамфри.

– Все такая же замечательная и красивая. И стала совсем уже взрослой, – немного смешался Эдвард.

– А Клара? – немедленно задал новый вопрос младший брат.

– Я к ней не слишком приглядывался, но особенных перемен не заметил. Разве только немного выросла, – небрежно проговорил Эдвард. – А вот и Чалонер, – заметил он вышедшего из дома друга. – Сейчас мы его проинструктируем, как надо себя вести, если сюда пожалуют поисковые группы.

Тот, выслушав братьев, воскликнул:

– Лучше и не придумаешь! Какая удача, что я тогда тебя встретил, Беверли!

– Ради всего святого, только не Беверли! – предостерег его Эдвард. – Это имя сейчас должно быть снова забыто.

– Прошу покорно меня простить, многоуважаемый секретарь Армитидж, – шутливо покаялся Чалонер. – И еще раз примите мое восхищение вашим великолепным планом. Вопрос у меня лишь один, – посерьезнел он. – Как мы сможем заранее выяснить, какие именно войска направит сюда Парламент? Мы-то с Гренвиллом вроде бы как солдаты генерала Ламберта, которых сюда направили прямиком с поля боя. Впрочем, я сомневаюсь, что кого-то из настоящих солдат и впрямь пошлют из такой дали.

– Думаю, нам осталось недолго ждать, – сказал Эдвард. – И пусть ваши кони стоят оседланные и со всем снаряжением у входа в дом. Во-первых, чтобы при случае можно было удрать, а во-вторых, мы для них создадим впечатление, будто бы вы недавно приехали. Мне кажется, они очень скоро появятся здесь.

– Опасаюсь, что королю будет трудно покинуть страну, – покачал головой Чалонер. – Хотя то, как он с нами расстался…

– Я тоже думал об этом, – подхватил Эдвард. – Со своей точки зрения он, наверное, поступил разумно. Кому-то из свиты можно было довериться, а кому-то нет. И, не имея времени разобраться как следует в людях, он предпочел не доверять никому. Да и скрыться одному легче, чем вместе с сопровождающими. Но все же мне очень обидно, что он со мной так поступил. Я же готов для него был жизнью пожертвовать.

– Справедливости ради замечу: времени и возможности прочесть твое сердце, равно как и мое или чье-то еще, у него не было, – искал в свою очередь оправдание королю Чалонер. – А в такой ситуации доверие одному стало бы оскорблением для другого. Так что в целом он, вероятно, проявил мудрость, и, будем надеяться, время докажет его правоту. Но сейчас, я уверен, все кончено, и надолго. Так что, друг мой, наши сабли до лучшей поры можно вешать на стену. И вообще, мне столь отвратительно все, с чем мы там столкнулись, что с удовольствием бы остался с вами вдали от этого гнусного мира. Что скажешь, Эдвард? Примете с Хамфри меня и Гренвилла помощниками на ферму, после того как все стихнет?

– Тебе это живо наскучит, Чалонер, – не сомневался Эдвард. – Ты создан совсем для другого.

– Но, полагаю, в обществе двух столь приятных и симпатичных девушек я могу быть и здесь совершенно доволен жизнью. Чем не Аркадия?! Конечно, с моей стороны говорить такое – совершеннейший эгоизм, потому что на самом деле мысли мои совсем о другом.

– О чем же? – озадаченно поднял брови Эдвард.

– Позволь мне быть откровенным, – продолжил Чалонер. – Мысли мои о том, какая нелепость и жалость, что столь прелестные леди вынуждены заниматься здесь изо дня в день нудной домашней работой. Честь им и хвала, они, несмотря на все это, умны, прекрасны и благородны. Как же могли расцвести все их качества, получи они настоящее образование! Уверен: пройдя хорошую школу, они окажут своим присутствием честь любому королевскому двору! Если я был чересчур откровенен, Эдвард, прости. Но мы ведь друзья.

– Полагаешь, я сам все время о них не думаю, Чалонер? Хамфри не даст соврать: мы как раз говорили об этом перед тем, как ты вышел к нам. Но что в своем нынешнем положении я могу предпринять? Сам понимаешь, останься у меня Арнвуд, вопрос решился бы сам собой. Но с Арнвудом дело кончено. Боюсь, очень скоро узнаю, что мое родовое поместье, леса которого можно увидеть даже отсюда, пожертвовано какому-то Круглоголовому за крупный вклад в победу над Кавалерами под Вустером.

– Эдвард, мне есть что тебе на это сказать, я должен это тебе сказать, и я это тебе скажу, потому что обязан тебе своей жизнью, а такого сорта долги нельзя игнорировать, – в тревоге, что Эдвард его не дослушает, начал с напором Чалонер. – Если ты хочешь изменить жизнь сестер, подумай о моих замечательных незамужних тетушках в Портлейке. Лучших рук для Элис и Эдит, думаю, не сыскать в целом мире. И никто, кроме них, не исполнит свой долг столь честно и добросовестно. Больше того, они будут без памяти рады, что им оказали такое доверие. Несмотря на ужасные обстоятельства, в которых мы все существуем, они остались богаты. Ведь женщин парламентские не облагали такими штрафами и не подвергли таким притеснениям, как мужчин. Поборы новых властей не превратили их в нищих, и они многое из того, что имеют, жертвуют нашему делу. Они одиноки. Полагаю, ничто не способно доставить им больше радости, чем участие в судьбе сестер Беверли. Если ты хочешь совершенно увериться в этом, найди, пожалуйста, способ им переправить мое письмо, в котором я все изложу по порядку. Хочу только еще добавить: своим согласием ты лишь окажешь благодеяние моим тетушкам, а если откажешься, принесешь благополучие своих сестер в жертву собственной гордости. Только уверен: ты слишком умен, чтобы так поступить.

– Ты совершенно прав, Чалонер, – потрясло его предложение Эдварда. – Я готов смирить свою гордость и быть сколько угодно кому-то обязанным, если мне это поможет избавить сестер от совершенно недостойного их положения, в котором они оказались по вине обстоятельств. Все, о чем ты сейчас мне сказал, замечательно и заманчиво. Только давай сначала получим ответ на твое письмо.

– Совершенно не сомневаюсь, что они мне напишут, – заверил друг. – Мне было гораздо важнее тебя убедить. И теперь, когда ты согласился, я даже в скитаниях на чужбине, которые скоро мне предстоят, стану гораздо счастливее, зная, что твои сестры устроены под их крышей и получают образование, которое им и пристало.

Речь его была прервана появлением Пабло.

– Солдаты! Полно! Скакать сюда! Скакать везде!

– Ну, Чалонер, – мигом отреагировал Эдвард. – Настал нам момент выбираться из передряги. Если сейчас поторопимся и все сделаем правильно, все закончится хорошо. Пабло, Хамфри, ведите коней к входной двери. Чалонер с Гренвиллом сидят в доме и не высовываются. Моего вороного тоже доставьте к крыльцу. Пусть они думают, что я только что прибыл с заданием от хранителя. Ну все. Бегу переодеваться в костюм секретаря. Предупреди меня, Хамфри, как только увидишь их.

Едва Эдвард успел облачиться в свое секретарское платье, к дому подъехал отряд кавалерии.

– Кто ты таков? – высокомерно осведомился у Хамфри их командир.

– Здешний егерь, сэр, – скромно потупился младший Беверли.

– А дом это чей и кто там внутри? – гаркнул глава отряда.

– Мой, сэр, – почтительно произнес Хамфри. – На двух этих конях солдаты ко мне приехали, которые ищут здесь тех, кто бежал из Вустера. А третий секретарю мистера Хидерстоуна, хранителя Нового леса, принадлежит. Он сюда прибыл с личным его указанием касаемо поиска тех, кто восстал.

В этот момент на крыльце возник Эдвард.

– Вот он самый и есть секретарь хранителя, сэр, – указал в его сторону Хамфри.

Эдвард, отсалютовав офицеру, деловито проговорил:

– Я послан сюда хранителем Нового леса, мистером Хидерстоуном, со специальными указаниями, предписывающими, как оптимальнейшим образом организовать поимку восставших. А вот этому нашему егерю, – повернулся он к Хамфри, – отдан приказ разместить у себя двух солдат, которые и останутся здесь на тот срок, который окажется необходимым. Мне дано специальное указание уведомлять каждого офицера из поисковых групп, что мистер Хидерстоун и его подчиненные усиленно принимают меры, чтобы никто из восставших не мог укрыться во вверенном нам районе. Солдатам же настоятельно рекомендуется прочесать южную часть леса, ибо объекты поиска, скорее всего, постараются перебраться во Францию.

– Что же именно за солдаты здесь квартируют? – спросил офицер.

– Если не ошибаюсь, они из людей генерала Ламберта, – отозвался Эдвард. – Впрочем, они сейчас выйдут к вам сами. Ну-ка, пойди и вызови их, – повернулся он к брату.

– Сию минуточку, сэр, – подхватил игру Хамфри. – Я попытаюсь их разбудить, но только вот нелегко мне придется. Они же из самого Вустера ехали и притомились, видать, изрядно.

– Нет у меня времени дожидаться, пока они продерут глаза, – возразил офицер. – Да и не знаю я никого у Ламберта. Стало быть, и у них для меня не имеется никаких инструкций.

– Ох, и все ж таки взяли бы вы их с собой, сэр, – с жалобным видом залепетал Хамфри. – А заместо оставьте своих каких-нибудь двух. – Уж больно они беспокойные для бедного человека. И еду у меня всю метут подчистую.

– Ну уж нет, – хохотнул офицер. – Им что враг, что друг – все едино. Да и не подчинены они мне. Так что, малый, уж сам, как хочешь, выкручивайся. Бой-цы! – отдавая честь Эдварду, звонко крикнул своим солдатам он. – Впе-ред!

– Ну, кажется, на сей раз выкрутились, – проводил взглядом скрывающихся из вида всадников Эдвард. – Ловко ты, Хамфри, его задурил. А Чалонеру и Гренвиллу и правда не стоило им показываться. Лица-то, прямо скажем, не очень у них подходят для ламбертовских головорезов. А ты, Пабло, и дальше гляди в оба глаза. Боюсь, этим визитом дело не ограничится.

Эдвард и Хамфри вошли в общую комнату, где сестры и Чалонер с Гренвиллом с нетерпением ожидали исхода переговоров.

– Элис, милая, тебе плохо? – вскричал Эдвард, заметив, что у нее в лице ни кровинки.

– Нет, все нормально, – поторопилась его успокоить она. – Просто мне стало за наших гостей очень страшно. Если бы эти солдаты вошли сюда, то, боюсь, не поверили бы, что мастер Чалонер и мастер Гренвилл те, за кого себя выдают.

– Спасибо, конечно, за комплимент, мистрис Элис, – отвесил галантный поклон ей Чалонер. – Но, уверяю, что в соответствующих обстоятельствах я способен бесчинствовать и ругаться почище лучших, а точнее, худших из них. Вот по пути из Вустера мы вполне походили на кромвелевскую солдатню.

– Да, но других-то солдат Парламента вы, слава богу, тогда ни разу не встретили, – отметила Элис.

– Тут вы совершенно правы, – кивнул Чалонер. – При встрече с другими солдатами нам пришлось бы гораздо труднее, однако все не так страшно, как вам представляется. Кромвелевская армия насчитывает много тысяч людей. Они же не могут быть все на одно лицо. Поэтому, думаю, офицеру из одного подразделения не захочется арестовывать кого-нибудь из другого только на основании подозрений по поводу его внешности. Если они в следующий раз заявятся в дом, думаю, мне и Гренвиллу лучше всего прикинуться пьяными. Тогда мы уж точно ничем их не насторожим.

– Согласен, – развеселила его задумка Эдварда. – Пьяный солдат не вызовет подозрений ни с той, ни с другой стороны. Ну, Элис, а теперь мы готовы съесть все, что ты нам приготовила на обед.

Солдаты Парламента продолжали шнырять по лесу еще с неделю. Каждый раз, как очередная их группа наведывалась к нашим героям, Эдвард зачитывал им рекомендации хранителя, после чего они, не задерживаясь, брали курс на южное направление. Эдвард отправил с Пабло письмо мистеру Хидерстоуну, в котором, объяснив сложившуюся ситуацию, просил дозволения задержаться дома еще на какое-то время. Хранитель направил ему в ответ документ, выполненный в сугубо официальном тоне. В нем говорилось, что так как король до сих пор не пойман, секретарю хранителя Нового леса предписывается обыскивать совместно с расквартированными в доме Армитиджей солдатами все еще непрочесанные участки, а сам документ обязательно предъявлять возможно большему количеству офицеров, коим он должен служить руководством к действию. Эдвард повел себя соответственно этому. И так как всегда встречал незваных гостей у входа, ни одному из них даже в голову не пришло войти в дом.

Наконец поисковые группы покинули Новый лес, переместившись на побережье, где несколько человек были пойманы, но короля обнаружить так и не удалось. Хамфри отправился в Лимингтон, купил там для Чалонера и Гренвилла лесную одежду, и они теперь выдавали себя за егерей, так как это им позволяло не расставаться с ружьями. Коней они с собой в дом Клары не взяли, потому что конюшни там не было, зато Хамфри им одолжил Хваткого, в котором они обрели надежного сторожа. Припасы взялись пополнять им Хамфри и Пабло, сами же беглецы решили не выходить за пределы окружавшей дом чащи. Перед отъездом они с большим сожалением распрощались с Элис и Эдит, братья Беверли сопроводили их к новому обиталищу, Чалонер при расставании вручил Эдварду письмо для тетушек, и тот вскоре очутился уже в компании Пейшонс и Клары.

При первой же встрече с мистером Хидерстоуном он рассказал, как устроены двое его друзей, и тот внес заметные коррективы в первоначальный план их спасения, ибо был убежден, что, пока поисковые группы шныряют по побережью, нечего даже пытаться достичь континента.

– Вот письмо, которое я получил от правительства, – продолжал хранитель. – Моя активность в поисках беглецов получила высокую оценку. Кажется, офицеры, с которыми ты беседовал, доложили наверх о нашей неоценимой помощи. Печально, Эдвард, что этот мир вынуждает нас прибегать к обману, – вздохнул мистер Хидерстоун. – Оправданием нам с тобой служит лишь наше стремление сделать добро. Сталкиваясь со злом, мы вынуждены бороться его же оружием. Разумеется, те, с кем мы так поступаем, вполне заслужили это. Но все-таки мы не должны забывать о совести.

– Но, сэр, разве совесть нам не подсказывает, что спасение честных людей, чья вина только в том, что они сохранили верность своему королю, оправдывает обман? – спросил Эдвард.

– Боюсь, что согласно Писанию, это не совсем так, – покачал головой хранитель. – Но здесь мы с тобой погружаемся в такие дебри… Будем же слушать совесть. Пока она молчит, правота, скорее всего, за нами.

Эдвард вручил ему письмо Чалонера.

– Понятно, – убрал его в ящик стола мистер Хидерстоун. – Видимо, молодой человек издержался со средствами и просит у своих родственниц денег. Что ж, озадачу Ленгтона.

Эдвард, сдержав улыбку, спешно откланялся и пошел проведать Освальда Патриджа.

Глава XXV

Вновь поселившийся в доме мистера Хидерстоуна Эдвард еще много дней с тревогой воспринимал приход очередной почты, которая могла принести весть о поимке короля, и каждый раз вздыхал с облегчением, убедившись, что поиски так и не принесли результатов. Беспокоила его и другая проблема, и он неустанно последнее время обдумывал, каким образом ее лучше решить. Начало этим его размышлениям положило отправленное послание Чалонера пожилым леди. Если ответ придет положительный, сестры отправятся в Портлейк, и, естественно, не под фамилией Армитидж, а под своей собственной. Но ведь он, Эдвард, по-прежнему выдает себя мистеру Хидерстоуну за внука Якоба Армитиджа? Значит, отъезд Элис и Эдит придется скрыть от него. Но долго ли можно хранить их отсутствие в тайне, если Пейшонс им постоянно наносит визиты?

Впрочем, и без практической стороны вопроса Эдварда все равно продолжали бы мучить сомнения. Хранитель настолько ему раскрылся и был с ним так откровенен, что Эдвард считал едва ли не подлостью со своей стороны продолжать с ним теперь игру, затеянную с первого дня их знакомства. В тот момент он просто не мог поступить иначе. Теперь же, когда отношения их давно вступили в совершенно иную стадию и мистер Хидерстоун, рискуя карьерой, а то и жизнью, столько сделал для него и для его друзей, давно бы следовало вести себя с ним окончательно честно. Прокручивая в уме, как добиться этого, не нанеся хранителю еще большей обиды былым своим недоверием, он пришел к выводу, что ему нужен веский предлог, и вроде бы даже нашел его. Он откроется Пейшонс, взяв с нее обещание не раскрывать его тайны, а уже позже поставит при первом удобном случае в известность и ее отца, который тогда не сможет его упрекнуть, что он оказал недоверие их семье, так как Пейшонс уже все знала.

Свои отношения с ней он тоже последнее время упорно анализировал. Сперва она просто отчаянно ему нравилась, затем его чувства переросли эту стадию в нечто гораздо большее, и в результате она до краев заполнила его сердце, и он отчетливо осознал, что нет в целом мире девушки, столь прекрасной, умной и обаятельной. Словом, он понимал, что влюбился, и это тоже рождало в его душе множество мук и сомнений, ибо за пылкой этой душой не было в данный момент ни гроша, и пусть он даже признается ей, что он Беверли, шанс получить ее руку и сердце сомнителен.

То был для него период метаний, когда, вроде бы твердо приняв решение, он спустя миг терял убежденность, что оно правильно, и приходил к иным выводам, кажется, лишь для того, чтобы и их моментально отвергнуть. Скрытность перед хранителем внезапно стала опять ему представляться правильной, так как давала тому при случае право сказать, не кривя душой, что он даже не представлял себе, кому в действительности дарит свое покровительство и доверие. Под этим предлогом, кажется, есть смысл открыться Пейшонс, и, вероятно, она поймет его, а может, и даст совет, как ему лучше себя повести с отцом. По поводу ее чувств к нему, Эдварду, он мог лишь прийти к заключению, что не полностью ей безразличен. Но простирается ли ее привязанность дальше признательности и способна ли полюбить она человека, которого полагает ниже себя по рождению? Поколебавшись еще немного, он все же решился на разговор с ней.

Остаться наедине им какое-то время не выходило. Возле Пейшонс целыми днями вертелась Клара, и только, когда однажды она, чересчур накануне легко одевшись, простыла и вынуждена была пропустить по этой причине очередную вечернюю прогулку, они наконец оказались вдвоем.

Сперва они шли в совершенном молчании, и каждый их шаг разносился звонко в тиши морозного вечера. Пейшонс заговорила первой:

– Ты так невесел теперь стал, Эдвард. Мне кажется, тебя что-то мучает. И вот я гадаю, только ли поражение в битве за короля этому виной?

Она вызывала его на откровенность, и он поспешил использовать шанс:

– Да, Пейшонс, у меня столько всего скопилось на совести, что совершенно не знаю, как поступить. Вот бы мне кто-нибудь посоветовал, но где же найти столь близкого друга?

– Эдвард, отец мой твой искренний друг, и, по-моему, он неплохой советчик, – заверила девушка.

– Я знаю это. Но дело-то в том, что тут многое и с ним связано, и тщетно было бы мне обращаться к нему за советом, – исподволь подбирался к сути Эдвард.

– Может, тогда ты сочтешь уместным открыться мне? Если, конечно, это секрет, который можно доверить женщине. В любом случае ты получишь совет искреннего друга. Уж в этом-то, я надеюсь, тебе не приходится сомневаться.

– Скажу тебе больше, лишь на тебя в данном случае я и могу положиться. Вот, Пейшонс, в чем дело. Я не доверил твоему отцу один очень важный секрет. Правда, когда мы только что с ним познакомились, у меня, может, было на то оправдание, но после того как он мне столь доверился, я ощущаю себя очень скверно. Мне кажется, очень несправедливо с моей стороны по-прежнему это скрывать от него. А как признаться и не обидеть, тоже не знаю. Но это с одной стороны. С другой же – мои обстоятельства могут сложиться так, что лишнее обо мне знание повернет в весьма худшую сторону его жизнь. Тайны бывают разные. И если отец твой не сможет поклясться перед своими нынешними соратниками, что не знал моего секрета, в то время как он вдруг выплыл наружу, ему грозят крупные неприятности. Ты поняла меня?

– Если честно, пока не очень, – пожала плечами она. – Вроде у тебя есть какая-то тайна, которую тебе неловко скрывать от моего отца, но ты в то же время считаешь, что, если она станет ему известна, это может ему навредить. Ума не могу приложить, о чем ты?

– Ну вот для примера представь себе, что король Карл Второй, которого сейчас ищут по всей стране, укрылся на чердаке вашей конюшни. Я это знаю, а твой отец пребывает в полном неведении. Затем короля обнаруживают, но отец твой действительно ничего не знал, может спокойно в этом поклясться, и все ему безусловно поверят. Если же я поставлю его в известность, что король там, кто знает, чем для него это может кончиться?

– Ты, Эдвард, имеешь в виду, что тебе известно, где прячется король? – встревожилась девушка. – В таком случае мне понятны твои сомнения. Умоляю, ни в коем случае ничего не рассказывай моему отцу! Это действительно может поставить его в очень сложное положение и причинить ему большой вред. Ведь сочувствовать делу и принимать в нем участие – совсем не одно и то же. Насколько я знаю, отец мой сочувствует королю, однако, как ты мог заметить, открыто в борьбу за него не вступает. Впрочем, уверена, даже если бы он узнал, где он прячется, никогда бы его не выдал. Но все же держи по-прежнему свой секрет от отца подальше и ради него, и ради меня, если я для тебя хоть что-нибудь значу.

– Что-нибудь? – прорвало Эдварда. – Да ты даже представить себе не можешь, сколько для меня значишь. Ни одна девушка в мире не может сравниться с Пейшонс Хидерстоун. Даже в разлуке я не провел ни минуты, чтобы о ней не думать.

– Ах, мастер Армитидж, – с крайне ехидным видом произнесла она. – Благодарю вас, конечно, за эти пылкие чувства, но мы, кажется, говорили не про меня, а про вашу тайну.

Кровь бросилась в голову Эдварду от обиды и боли.

– Примите мои заверения, мистрис Пейшонс, я вполне правильно понял, зачем вы назвали меня мастером Армитиджем, – тихо проговорил он, поджав побелевшие губы. – Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы живо поставить на место. Спасибо. Вы вовремя мне напомнили о моем низком происхождении. Прошу вас и впредь это делать, если я вдруг забуду о той дистанции, ближе которой не смею к вам приближаться.

– Эдвард, зачем ты так? У меня даже в мыслях подобного не было, – перебила его с виноватым видом Пейшонс. – Я назвала тебя мастером Армитиджем лишь потому, что ты мне ужасно грубо льстил. А я лести совершенно не выношу, от кого бы ее ни услышала. И ответила бы на нее точно так же любому, пусть он и гораздо выше меня положением. Забудь о моих словах. Я не хотела ни огорчить тебя, ни обидеть. Но я не настолько глупа и наивна, чтобы принять на веру подобную чушь.

– Твое дело, конечно, если ты посчитала за лесть совершенную правду, – ответил ей он. – Нравится тебе или нет, но я высказал то, что чувствует мое сердце. И еще многое мог бы добавить, оставшись искренним. Если бы ты не напомнила мне о моем невысоком происхождении, то узнала бы больше. Но, думаю, лучше оставить это, раз ты меня так осуждаешь.

Он умолк, и какое-то время они прошагали, не проронив ни слова.

– Эдвард, – не выдержала наконец Пейшонс. – Мне совершенно не хочется обсуждать, кто из нас прав, а кто виноват. Но есть одно замечательное старое правило: кто первым после размолвки протянет другу оливковую ветвь, тот заслуживает прощения. Считай я ее тебе протянула и спрашиваю: есть ли смысл ссориться дальше из-за одной только глупой фразы, в которую я и не думала вкладывать то, что тебе почудилось? Неужели я столь подла и высокомерна? Сам посуди, как я могу считать ниже себя человека, если он мне столь дорог?

– Хватит, Пейшонс. Я сам виноват, – прервал ее Эдвард. – Мне просто следовало поменьше мечтать. Но размышлять о себе и тебе мне так нравилось, и я столь увлекся, что совершенно забыл: это всего лишь грезы, которые вряд ли когда-то осуществятся. Вряд ли есть смысл это дальше скрывать: я люблю тебя, Пейшонс. Так люб-лю, что расстаться с тобой для меня будет хуже смерти. Быть тобою отвергнутым для меня непосильное горе. Вот и вся правда. Теперь ты все знаешь и, вероятно, имеешь право сердиться.

– Ты мне не дал никакого повода рассердиться, – ответила девушка. – Просто до этого часа я считала тебя просто искренним другом и благодетелем. Думать о чем-то большем с моей стороны неправильно. Я еще так молода, что обязана следовать наставлениям своего отца. Любая вольность моя была бы ему оскорбительна. Спасибо тебе, что ты так высоко меня ставишь, но все же мне жаль, что ты это сказал.

– То есть, если отец твой не будет против моего низкого происхождения, оно перестанет иметь для тебя значение? – Эдвард, не отрываясь, глядел ей в лицо.

– Я вовсе не вспоминаю о нем, кроме тех случаев, когда ты сам принимаешься мне зачем-то напоминать.

– В таком случае, Пейшонс, позволь мне вернуться к той самой тайне, в которую я собирался тебя посвятить. На самом деле…

– К нам идет мой отец, – не дала договорить ему Пейшонс.

– И почему же мне так не хочется сейчас с ним встречаться? – шепнул в сердцах Эдвард.

Мистер Хидерстоун тем временем уже подошел к ним.

– Я искал тебя, Эдвард, – начал он с очень торжественным видом. – Из Лондона пришла новость, которая очень меня обрадовала. Мне наконец предоставили то, чего я давно добивался, и, должен сказать, ты вложил большой вклад в благополучный исход этого дела. Там было много неясностей, пока ты не вернулся в форме парламентского солдата, а затем так разумно повел себя с офицерами поисковых групп. Теперь все уладилось окончательно, и нам с тобой предстоит как следует поработать.

Дома хранитель сразу провел его в кабинет и, едва они там оказались, взял со стола письмо.

– Мне даровали собственность, которую я попросил за свои заслуги. – Он протянул письмо Эдварду. – Вот. Читай.

Документ был официальный. Парламент информировал мистера Хидерстоуна, что его обращение касательно передачи в собственность поместья Арнвуд одобрено, получило согласие и подписано уполномоченными членами комиссии, в связи с чем ему дозволяется немедля вступить во владение вышеупомянутым поместьем.

Эдвард с белым, как полотно, лицом положил документ на стол.

– Завтра же выедем вместе на место и осмотрим его. Я собираюсь восстановить дом, – совершенно захваченный новыми планами, не замечал, что делается с его собеседником, мистер Хидерстоун.

Эдвард молчал.

– Ты плохо себя чувствуешь? – удивила его реакция хранителя.

– Да, сэр, – с усилием произнес тот. – Вернее, я совершенно здоров, но, должен признать, что сильно разочарован. Никогда не подумал бы, что вы примете собственность из нечистых рук, столь подлым образом конфисковавших ее у законных владельцев.

– Мне очень жаль, Эдвард, что я настолько упал в твоих глазах, но все же позволь заметить: я и впрямь бы не принял ни при каких обстоятельствах собственность, на которую есть законные претенденты, – принялся объяснять мистер Хидерстоун. – Вот, к примеру, собственность покойного Ратклиффа принадлежит нашей Кларе, хоть в данный момент и конфискована. Думаешь, я согласился бы ею владеть? Да никогда в жизни. Но с Арнвудом-то совершенно иное дело. У него нет наследников. Все Беверли погибли в огне пожара. Значит, его неизбежно либо кому-нибудь отдадут, либо он перейдет в собственность государства. Мне предлагали другие конфискованные имения, но я отказывался именно потому, что есть люди, которые, как надеюсь, снова потом начнут владеть ими по праву. А вот Арнвуд приму, и только его. Надеюсь, Эдвард, ты веришь, что я не кривлю душой?

– Сперва я хотел бы задать вам вопрос, сэр. Вообразите, вдруг так случилось, что все же кто-то из Беверли не погиб в огне. И вот он явился к вам, предъявив свое право на собственность. Вы отдадите ему поместье? – с трудом сдерживал дрожь в голосе Эдвард.

– Разумеется, – твердо проговорил мистер Хидерстоун. – Я надеюсь попасть в рай. Если вдруг обстоятельства сложатся так, как ты только что мне сказал, буду просто считать, что помог уберечь чужую собственность от нечистых рук. И немедленно передам ее в качестве доверителя, который ей пользовался лишь временно.

– Ну, в таком случае я и впрямь могу вас поздравить, – наконец смог выговорить это Эдвард.

– Справедливости ради замечу, что все сейчас мною сказанное не особо заслуживает похвал, – развел руками хранитель. – На деле-то мою искренность не проверить. Наследников Беверли нет в живых, и Арнвуд станет приданым Пейшонс Хидерстоун.

Сердце Эдварда учащенно забилось. Подойди хранитель всего несколькими минутами позже к ним с Пейшонс, и он бы успел ей признаться, кто есть на самом деле. Но он был прерван его приходом на полуфразе и сейчас оказался в кошмарнейшей ситуации. Момент упущен, и в какой форме он ни раскроет правду, это представится мистеру Хидерстоуну оскорбительным. Тем более если еще попросит у него руки Пейшонс, словно нищий наследник, который стремится выгодным браком вернуть себе состояние.

Нервозность его не укрылась от мистера Хидерстоуна, и он, объясняя ее либо усталостью, либо плохим самочувствием, заторопил его к ужину. Еще каких-то полдня назад он даже подумать не мог, что общая трапеза в этом доме начнет представляться ему ужасной. На Пейшонс он и взглянуть теперь не решался, Клара же неустанно его изводила вопросами, отчего он так странно выглядит и ведет себя. Едва заставив себя досидеть до конца, Эдвард сослался на сильную головную боль и пошел к себе.

Он действительно тут же лег, но о сне в таком состоянии не могло быть и речи. Вновь и вновь он прокручивал в голове события этого жуткого дня. Имеет ли он основания полагать, что Пейшонс ответила на его чувства взаимностью? Он вспомнил ее реакцию на свое признание. Нет, слишком спокоен уж был ее тон, чтобы вселять надежду. Теперь же, когда она станет наследницей такого имения, появится множество претендентов на ее руку. Так что он, Эдвард, может отныне навек распрощаться и со своей любовью, и с фамильной собственностью. Даже если хранитель был искренен в заверениях возвратить моментально Арнвуд, явись законный его наследник, для Эдварда это, собственно, ничего не меняло. Во-первых, таким обещаниям грош цена, когда убежден, что наследников нет. А во-вторых, пусть он от Арнвуда и откажется, парламентские из кожи вон вылезут, но не вернут его Беверли. «Ах, зачем я вообще покинул наш дом в лесу! – охватило вдруг сожаление Эдварда. – Я ведь уже почти смирился с той жизнью. Еще бы немного, глядишь и привык окончательно, может, мне даже стала бы нравиться эта доля. А теперь, окунувшись в совсем другой мир, я несчастен, и нет мне здесь иной доли, как горечь и унижение. Выход теперь один: уйти из-под этого крова как можно скорее. Пристрою сестер, посоветуюсь с Хамфри, и нам обоим пора отправляться на поиски своей судьбы.

Так до рассвета и не сомкнув глаз, он спустился вниз, попросил Сампсона передать мистеру Хидерстоуну, что едет домой навестить своих и вернется к вечеру, и, не мешкая, пустился в дорогу. Он так подгонял своего вороного, что прибыл на место, когда все семейство только садилось завтракать. При сестрах ему хотелось выглядеть беззаботным, однако он столь осунулся за минувшую ночь, а веселье его было до того натужным, что они не на шутку встревожились. Едва все встали из-за стола, он поманил Хамфри на улицу.

– Что с тобой, дорогой мой брат? – тот больше не в силах был сдерживать беспокойство.

– Сейчас все узнаешь. – И Эдвард сполна поделился с ним всеми событиями минувшего вечера. – Такая вот ситуация, Хамфри, – потерянно выдохнул он, завершив. – И что мне прикажешь делать теперь? Сам понимаешь, больше я оставаться там не могу.

– Ну, мне кажется, если у Пейшонс действительно есть к тебе чувства, дело не столь уж плохо, – куда проще рассматривал положение младший брат. – Вряд ли ее отец имеет какие-то возражения против вашего брака. К тому же тогда его совесть по поводу Арнвуда будет чиста. Но ты говоришь, что Пейшонс тебе на признание ничего не ответила?

– Она лишь спокойно мне заявила, как ей жаль, что я это сказал, – с отчаянием проговорил Эдвард.

– Но разве женщины нам всегда говорят то, что думают? – возразил Хамфри.

– Кто-то, может, и нет, но не Пейшонс. Она сама правда, – покачал головой Эдвард. – К чему обманывать себя попусту? Все ее чувства ко мне – лишь одна благодарность. Не будь этого, она, вероятно, мне бы ответила и порезче.

– Но ей ведь неизвестно, что ты Эдвард Беверли. Думаю, это многое бы для нее изменило, – вполне допускал Хамфри.

– А ты не подумал, как унизительно, если за тебя соглашаются выйти замуж только благодаря имени и положению? – горестно сморщился Эдвард.

– Я о другом подумал, – откликнулся младший брат. – Вот, например, она тебя любит, но из-за твоего низкого положения считает неподобающим выражать свои чувства, поэтому их и скрывает.

– Тем, кому так важны правила, вообще чувства не свойственны, – отрезал Эдвард.

– У меня, конечно, нет опыта в подобных делах, – развел руками Хамфри, – но мне говорили, что очень трудно читать в сердце женщины. Хотя скорее, наверное, не говорили, а я это где-то прочел или вообще приснилось, – совсем запутался он. – В общем, что ты теперь собираешься делать?

– То, что, боюсь, ты совсем не одобришь, – откликнулся он. – Пока не дождусь ответа от тетушек Чалонера, все будет по-прежнему. Потом же, если получим согласие, Элис с Эдит отправятся к ним, а я намерен нарушить все прежние планы. Покину страну, верну за границей себе настоящее имя и постараюсь найти там место. Надеюсь, король мне в этом поможет.

– По-моему, это самая худшая часть твоего решения, – не стал кривить душой Хамфри. – Но если тебе так спокойнее, что ж.

– Ты тоже можешь поехать со мной, и будем, как раньше, делить удачи и неудачи поровну, – предложил ему Эдвард. – Впрочем, решай все сам.

– Тогда я не буду решать впопыхах, – сказал Хамфри. – Мы же с тобой еще раньше договорились, что, если сестры уедут, я останусь здесь с Пабло. Вот так я пока и сделаю, во всяком случае, до того момента, пока не получу от тебя весточку из-за границы. Кстати, и сам тогда сообщу тебе, что у нас происходит. Ну а дальше посмотрим.

– Пусть будет так, – согласился Эдвард. – Скорее бы только пристроить сестер. Тоскливо мне долго здесь оставаться.

Проговорив еще очень коротко с братом, он пустился в обратный путь и успел как раз к ужину, после которого хранитель передал ему письмо для мистера Чалонера, дошедшее вложенным в послание Ленгтона, где сообщалась последняя новость: король благополучно бежал во Францию.

– Благодарение Богу! – воскликнул Эдвард. – Если не возражаете, сэр, я прямо завтра доставлю Чалонеру письмо. Мне известно, что он очень ждет его.

Хранитель без колебания дал согласие, и наш герой поднялся к себе, не обменявшись ни словом с Пейшонс и Кларой, кроме дежурных фраз, которые в силу необходимости произнес за столом.

Не проспав за всю ночь и часа, он спозаранку пронесся верхом к дому Клары и разбудил своим окриком еще мирно спавшего Чалонера, который, немедленно пробежав глазами письмо, протянул его Эдварду. Идея племянника поручить их заботам девочек Беверли привела сестер Конингем в полный восторг, и они заверяли, что ждут не дождутся теперь их приезда и примут их словно собственных дочерей. В соответствии с пожеланиями пожилых леди девочек нужно срочно отправить в Лондон, где их уже дожидается карета, в которой они под опекой преданной камеристки будут доставлены в Ланкашир. В заключение тетушки Чалонера слали искренние приветы капитану Беверли и просили его оставаться в полной уверенности, что его сестер окружат всемерной заботой.

– Нет слов, как я обязан тебе, Чалонер, – крепко пожал ему руку Эдвард. – Постараюсь как можно скорее отправить сестер. Сам же, если позволишь, составлю тебе компанию, как только ты соберешься обратно во Францию.

– Разумеется, Эдвард. Я не желал бы себе там лучшей компании. Только ведь, кажется, раньше ты совершенно не был намерен этого делать, – с озадаченным видом добавил он. – Что же тебя заставило так решительно изменить свои планы?

– Я потом все тебе расскажу, – пообещал Эдвард. – Кстати, вряд ли смогу навестить вас с Гренвиллом в ближайшие дни. Хамфри повезет девочек в Лондон, а мне придется его заменить на ферме. Пабло один с такой уймой дел не справится. Так что мы с братом завезем вам еды и снова увидимся, только когда он вернется на ферму.

Эдвард возвратился домой, где немедленно сообщил новость. Сестры в общем-то были уже готовы к ней. Но одно дело «наверное» и другое – «наверняка» и к тому же срочно, и, узнав, что им вскоре предстоит разлука с любимыми братьями, они пролили немало слез. Элис удалось урезонить довольно быстро. Эдит же рыдала сперва над каждым из братьев, потом оплакивала по очереди расставание с каждым из своих любимых животных, начиная от пони и кончая козлятами, поняв же вдруг, что ей предстоит разлука и с Пабло, исторгла из себя такой поток слез, что Хамфри и Эдвард смогли лишь с большими усилиями привести ее в норму. Наконец Эдвард, обсудив с Хамфри детали предстоящей поездки и пообещав вскоре вернуться на помощь Пабло, отбыл к мистеру Хидерстоуну.

Следующие два дня оказались для Хамфри полны хлопот. Купить в Лимингтоне билеты до Лондона и необходимые для поездки вещи девочкам, обеспечить продуктами двух лесных беглецов, собраться, ничего не забыв, в дорогу – вот далеко не полный список забот, поглотивших его. Действовал он, как обычно, четко и основательно и, вовремя справившись со всеми задачами, три дня спустя довез Элис и Эдит до Лондона, где по указанному в письме сестрами Конингем адресу их уже ожидала преклонных лет камеристка, тут же вошедшая с ними в добрые отношения. Хамфри пожелал им счастливой дороги в Ланкашир и спешно направился к Новому лесу.

По возвращении его ждал неприятный сюрприз. Эдвард за время его отсутствия дома ни разу не появился. Хамфри, полный плохих предчувствий, оседлал одного из пони и припустился к дому хранителя. Не доехав совсем чуть-чуть, он увидел Освальда, который в большой тревоге ему сообщил, что Эдвард свалился в ужаснейшей лихорадке, несколько дней уже бредит и не приходит в сознание и его состояние чрезвычайно опасно.

Хамфри поторопился к дому и моментально потребовал у отворившего ему Сампсона провести его в комнату брата. Положение было не лучше того, которое описал ему Освальд. Эдвард метался в жару на кровати, подле него находилась в роли сиделки Фиби.

– Можете уходить, – резко бросил ей Хамфри. – Я его брат и теперь буду с ним.

Фиби немедленно подчинилась. Они остались вдвоем.

– Бедный мой, бедный Эдвард, – склонился к нему с глазами, полными слез, Хамфри. – Несчастлив тот час, когда ты вошел в этот дом.

Брат начал бредить, попытался было встать на ноги, но тут же от слабости рухнул обратно на свое ложе. В безумном сумбуре и пылкости его речи явственно проступало, однако, то, что себя он именовал не иначе как Эдвардом Беверли и постоянно выкрикивал что-то о Пейшонс Хидерстоун и об Арнвуде. «Если он постоянно именно этим и бредит, то, верно, тайн здесь ни для кого уже никаких не осталось, – заключил Хамфри. – Ну, ничего. Теперь с ним буду я».

Он просидел у его изголовья с час, когда в комнате показался врач. Подойдя к пациенту, он тщательно посчитал его пульс, а затем осведомился, кому поручен уход за ним.

– Я его брат, и теперь это моя забота, – сказал ему Хамфри.

– В таком случае, дорогой мой сэр, как только заметите, что он начал потеть, а я, к счастью, вижу уже на его лице испарину, не позволяйте ему сбросить с себя одеяло. Если он пропотеет обильно, считайте, что его жизнь спасена.

С этим врач удалился, пообещав заглянуть еще раз попозже. Прошло два часа. Хамфри заметил, что лицо брата словно облили водой. Он натянул на него одеяло до самого подбородка. Эдвард немедленно попытался его сбросить. И, несмотря на то что болезнь отняла у него много сил, младшему брату изрядно пришлось побороться с ним, пока он достиг желаемого результата. Эдвард покрылся обильной испариной, затем перестал бредить и биться и погрузился в спокойный, глубокий сон.

– Благодарение Небесам! – вырвалось облегченно у Хамфри. – Теперь есть надежда.

– Ты сказал, есть надежда? – немедленно раздалось у него за спиной.

Пейшонс и Клара вошли совершенно неслышно.

– Да, – кинул он укоряющий взгляд на старшую девушку. – Если верить тому, что сказал мне врач, есть надежда, что брат мой все же сумеет покинуть живым этот дом, в который имел несчастье войти.

Выпалил он это резким и грубым тоном, и оправдывало его лишь то, что Пейшонс ему представлялась главной причиной несчастья с братом, который, не обойдись она с ним так дурно, был бы сейчас здоров. Девушка, ничего ему не ответив, упала на колени возле кровати и начала беззвучно молиться. Хамфри ожег запоздалый стыд. «Нет же, она совсем не такая», – пронеслось у него в голове, и он теперь дорого дал бы, предоставься ему возможность упрятать свои слова обратно в уста. Прочтя молитву, Пейшонс и Клара так же беззвучно, как и вошли, покинули комнату.

Потом появился хранитель. Он протянул руку Эдварду. Тот, сделав вид, что не замечает, не стал ее пожимать. «Хватит с него и Арнвуда, а без руки моей обойдется», – вновь закипела в нем злость. Хранитель, пощупав лоб Эдварда и убедившись, что он стал прохладным, тихо проговорил:

– Слава Тебе, Милосердный Боже, за Милость Твою. Бесценная жизнь спасена Тобой ныне. – Выдержав краткую паузу, во время которой пристально всматривался в лицо спящего Эдварда, он обратился к Хамфри: – Как там ваши сестры? Дочь прислала меня о них справиться. Если вы остаетесь здесь на ночь, я пошлю сейчас к вам домой человека, и он сообщит им, что вашему брату лучше.

– Их больше там нет, мистер Хидерстоун, – сухо проговорил Хамфри. – Они перешли под опеку наших друзей. Я сам отвез их к ним в Лондон, иначе я давно бы уже сидел у постели брата.

– Вы потрясли меня своей новостью, – был совершенно ошеломлен мистер Хидерстоун. – У кого же, позвольте узнать, вы их разместили и в каком качестве?

Хамфри понял, что разоткровенничался гораздо больше, чем следовало. Внукам егеря незачем было ехать куда-либо за воспитанием и образованием.

– В лесу им стало так одиноко, сэр, – принялся он сочинять на ходу подходящую версию. – Вот мы с Эдвардом и отправили их под опеку тех, кто хорошо устроит их в городе.

Этот ответ хранителя явно расстроил, и он с хмурым видом покинул комнату, чтобы, однако, тут же в нее вернуться вместе с врачом. Тот, осмотрев пациента, остался вполне доволен, объяснил Хамфри, когда и какие лекарства теперь ему нужно давать, и под конец уверенно заявил, что пробудится Эдвард ото сна уже в полном сознании, его же, врача, присутствие вряд ли необходимо до следующего вечера, когда он снова нанесет визит.

Эдвард не пробуждался до самого рассвета, открыв же глаза, сразу узнал Хамфри. Тот поднес ему чашку с водой. Он жадно ее осушил.

– О, Хамфри, выходит, что я по-прежнему еще здесь, но мне сейчас очень хочется спать. – И, откинув голову на подушку, он опять погрузился в сон.

Солнце уже светило вовсю, когда в комнате возник Освальд.

– Сказывают, опасности для него больше нет, мастер Хамфри, а вы вот уже здесь всю ночь просидели. Если дозволите, я сейчас подежурю-ка вам на смену. А вы прогулялись бы пока на свежем воздухе. Это наверняка вас чуток взбодрит.

– Спасибо, Освальд, я так и сделаю, – ничего не имел против он. – Эдвард уже один раз просыпался и, слава богу, был в разуме. Наверняка вас узнает, как только снова откроет глаза. Вот тогда вы и позовите меня.

Едва свежий ветер обдул его щеки, Хамфри и впрямь почувствовал прилив бодрости и решил прогуляться, но почти тут же увидел Клару, которая явно спешила ему навстречу.

– Как ты? – еще не остановившись, выпалила она. – И как себя чувствует Эдвард?

– Ему уже лучше, и, кажется, он уже вне опасности, – коротко бросил он.

– Но, Хамфри, что побудило тебя вчера сказать эти слова? – изумленно взирала на него девушка.

– Не помню, чтобы я вообще вчера говорил, – стремился уйти от опасной темы он.

– Нет, говорил, и, если забыл, могу повторить тебе, – не так-то легко было сбить с толку Клару. – Ты сказал: «Есть надежда, что брат мой сумеет покинуть живым этот дом, в который имел несчастье войти».

– Ну, может, и так, но это были скорее мысли вслух, – не мог уже отпереться Хамфри.

– Но почему у тебя возникли такие мысли? К какому еще несчастью Эдвард вошел в этот дом? Отвечай! Я хочу это знать. Пейшонс потом долго плакала. Зачем ты это сказал? Ведь раньше совсем по-другому думал.

– Да, дорогая Клара. Я раньше действительно думал совсем по-другому, но теперь кое-что изменилось. Только давай-ка оставим это. Все равно объяснить я тебе не могу.

Клара умолкла, но лишь на мгновение, чтобы тут же затронуть не менее щекотливую область.

– Пейшонс сказала, что твои сестры уехали. Ей это сообщил отец. Это правда?

– Да, уехали, – подтвердил Хамфри.

– Но почему? Зачем? Кто теперь будет ухаживать за всеми вашими зверями и птицами? Кто приготовит тебе еду, Хамфри? Как ты без них со всем этим справишься? И отчего тебе даже в голову не пришло сообщить нам с Пейшонс об их отъезде? Мы так хотели бы с ними проститься!

Хамфри был раздражен, измотан тревогой за брата, расспросы Клары загнали его в тупик, он решил ответить ей так, чтобы она обиделась и отстала.

– Моя дорогая, хочу напомнить тебе, вы с Пейшонс – дочери джентльменов, и обе принадлежите к высокому кругу, а сестры мои, как ты знаешь, всего лишь жители леса. У брата и у меня дела с родословной обстоят точно так же. Негоже, чтобы мистрис Пейшонс и ты водили дружбу с такими, как мы. Особенно после того, как мистрис Пейшонс стала богатой наследницей. Отец ее получил во владение одно из самых завидных поместий Англии, и она теперь станет его счастливой хозяйкой. Не пристало помещице Арнвуда водиться с внуками егеря. А так как в Лондоне у нас есть друзья, мы попросили их взять под опеку наших сестер. Нам показалось, это будет для них лучшим выходом. Даже если со мной и Эдвардом что-то случится, они останутся не одни. После того же, как их там обучат, они пойдут в камеристки к вельможным дамам. Тебе, прелестная Клара, разве не кажется, что из них выйдут прекрасные камеристки?

Девушка уже захлебывалась от рыданий.

– Ты очень недобрый, Хамфри! И не имел никакого права отправлять в такой ужас сестер! А кроме того, я тебе не верю!

И, развернувшись, она убежала в дом.

Глава XXVI

Вас, дорогие мои читатели, наверное, потрясло, сколь недобро и грубо наш благородный и рассудительный Хамфри позволил себе обойтись с бедной Кларой? Но не судите его слишком строго. Он всего лишь хотел охранить свои с братом тайны от жителей этого дома. И так как его еще не оставила до конца тревога о нем, а факт, что хранитель присвоил себе их двухсотлетнюю фамильную собственность, поверг его душу и разум в смятение столь же сильное, как и запальчиво-импульсивного Эдварда, легко понять его чувства. Эдвард лишился одновременно и Арнвуда, и надежды на Пейшонс. Хамфри же был потрясен предательством тех, кого почитал за друзей и союзников, и соответственно изменившимся обстоятельствам, а точнее, тому, как он их себе представлял, поторопился избавиться от компании несомненно подосланной к нему Клары, вскоре после чего вернулся в комнату брата.

Эдвард уже проснулся и обсуждал что-то с Освальдом Патриджем. Хамфри к ним подошел. Больной, крепко сжав его руку, с волнением произнес:

– Скоро, надеюсь, я уже буду в силах покинуть их дом. Только бы избежать вопросов хранителя. Он ведь наверняка захочет моих объяснений и насчет отъезда сестер, и по всем другим поводам. Я не желаю ни отвечать ему, ни нанести ему оскорбление. Нет, я совсем не виню его в том, что он получил мою собственность, но и в близких с ним отношениях после этого не могу оставаться. Особенно если к тому же учесть, как отнеслась ко мне Пейшонс. Так что очень тебя прошу, не покидай моей комнаты до того, как тебя сменит Освальд. Тогда ни хранителю, ни кому-то другому при всем желании не удастся застигнуть меня одного. Мы как раз говорили об этом с Освальдом перед твоим возвращением.

– Не беспокойся, Эдвард, именно так мы с ним и поступим, – заверил Хамфри. – Тем более я и сам считаю, что это правильный выход из положения. Кстати, на меня сейчас так насела с расспросами Клара, что я смог отпугнуть ее только грубостью.

Вскоре явился врач, который нашел состояние пациента настолько улучшившимся, что уверенно объявил его вне опасности, добавив к этому, что дальнейшая его помощь совершенно не требуется. Впрочем, Эдвард и сам уже чувствовал: еще несколько дней, и он вполне наберется сил для отъезда. Освальд по его просьбе наведался к ним домой проверить, насколько справляется Пабло со столь многочисленными обязанностями, и привез весть, что тот очень горд свалившейся на него ответственностью, но все-таки ждет с нетерпением Хамфри обратно, так как ему без него одиноко. Хамфри все время, пока отсутствовал Освальд, провел в комнате брата. Хранитель и впрямь то и дело к нему заглядывал, явно намереваясь поговорить с ним наедине, однако вынужден был каждый раз удаляться ни с чем. На его участливые расспросы о самочувствии Эдвард отвечал, что еще очень слаб, преследуя цель, которая вскоре станет ясна.

Днями Эдвард лежал в постели, по ночам же, когда никто, кроме брата, не видел его, старался усиленно двигаться по комнате и четверо суток спустя совершенно окреп для отъезда. Обставлено все было втайне, однако не следует думать, что чувства хранителя для него ничего не значили. Он оставил ему письмо с благодарностью за огромные доброту, сочувствие и поддержку и объяснением своего отъезда – сколь внезапно возникшими, столь и крайними обстоятельствами, говорить о которых он не в силах, боясь причинить боль как одной, так и другой стороне. Именно потому он счел самым разумным покинуть их дом не прощаясь, чтобы отправиться за границу и там обрести свое место, а может быть, и удачу на воинском поприще, ему же, мистеру Хидерстоуну, равно как и его замечательной дочери Пейшонс, желает всяческого процветания и, разумеется, всегда станет о них вспоминать с теплотой и признательностью. Послание было оставлено Освальду Патриджу, и братья покинули дом, пока в нем все еще спали.

Спустя мили две пути по лесной дороге Эдвард, подняв глаза на вызолоченное солнцем лазурно-чистое небо, сказал:

– Знаешь, Хамфри, я сейчас себя чувствую освобожденным рабом. Кажется, эта болезнь излечила меня от всех прежних страданий, и я жажду только лишь деятельности. Чалонер с Гренвиллом, подозреваю, тоже уже истомились порядком от заточения в доме Клары, вот и уедем все вместе. Мне остается только узнать о твоем решении. К нам присоединишься или останешься?

– Я много думал об этом, Эдвард, – откликнулся брат. – И в результате решил остаться. Там, куда ты направляешься, тебе даже и одному окажется нелегко себя содержать. Ты Беверли и должен вести жизнь, достойную своего имени. У нас отложено достаточно денег, чтобы ты был экипирован как следует. Хватит тебе их и на безбедную жизнь в течение года, а я пока заработаю новые, чтобы и в будущем ты не нуждался в средствах. Ферма у нас разрослась, без сомнения, мне удастся снабжать тебя нужными суммами для поддержания чести наследника нашего славного рода. Но хочу я остаться здесь и еще по одной причине. Я должен все же узнать, как здесь начнут развиваться события, что предпримут в дальнейшем хранитель леса и наследница Арнвуда. А самое главное, долг мой – всегда быть уверенным, что сестрам нашим действительно хорошо живется у тетушек Чалонера. Словом, не уговаривай меня, Эдвард. Я уже всесторонне все взвесил.

– Мне нечего возразить тебе, Хамфри, – откликнулся тот. – Ты абсолютно прав во всем, кроме денег. Не следует для меня их откладывать. Мои потребности минимальны.

– Ох, как ты здесь ошибаешься, – возразил младший брат. – Может, сейчас у тебя и мало потребностей, но там тебе нужно иметь все самое лучшее. Только тогда тебя по достоинству примут. Потому что, хоть говорится, что бедность не порок, большинство от нее почему-то шарахается, как от порока, богатству же, даже если оно порочно, подмигивают. Ты знаешь: мне деньги вообще не нужны. Поэтому, если любишь меня и не хочешь меня обидеть, будешь брать все, что я для тебя заработаю.

– Как скажешь, мой дорогой брат, – сдался Эдвард. – А теперь давай-ка пришпорим наших коней. Я завтра утром намерен покинуть лес, а нам до этого предстоит еще много дел.

Поиски беглецов из Вустера давно были прекращены, и особых проблем с переправкой морем на континент у желающих не возникало. К раннему утру уже совершенно готовые Эдвард, Чалонер и Гренвилл, навьючив одного из пони своими пожитками, двинулись вместе с провожающими их Хамфри и Пабло в Саутгемптон. Эдвард, по настоянию брата, взял с собою и деньги, которые откладывал из своего заработка, и те, что принесла ферма, таким образом оказавшись вполне обеспеченным. Еще до исхода вечера путешественники вместе со своими конями погрузились на небольшое суденышко, попутный ветер раздул его паруса, и оно день спустя благополучно причалило к небольшому порту во Франции.

Хамфри и Пабло вернулись домой в тоске и расстройстве.

– О, мастер Хамфри, – жаловался еще по дороге Пабло. – Мисси Элис и мисси Эдит уехать, я хотеть с ними. Мастер Эдвард уехать, я хотеть с ним. Вы оставаться дома, я хотеть с вами. Но Пабло не может одновременно быть в трех местах.

– Нет, Пабло, не можешь, – покачал головой его спутник. – Поэтому должен быть там, где всего нужнее.

– Я это знать! – хлопнул он по плечу Хамфри. – Очень-очень вам нужен дома. А мисси Элис, мисси Эдит и мастеру Эдварду не нужен. И я оставаться дома.

– Да, Пабло, мы оба останемся дома. Только теперь уж не сможем делать того, что раньше, – уже строил новые планы Хамфри. – Сестры уехали, и я думаю отказаться от производства молочных продуктов. Сейчас ты узнаешь, что я придумал. Мы устроим большой загон. Заманим в него зимой диких пони, отберем из них как можно больше хороших и продадим в Лимингтоне. По-моему, это лучше и интереснее, чем взбивать масло.

– Понимать. Много работы для Пабло.

– И для меня, между прочим, тоже, – хмыкнул Хамфри. – Зато если сделаем хороший загон, нам его потом хватит на много раз. И кроме пони мы сможем в него заманивать одичавших коров.

– Понимать, – кивнул Пабло. – Но строить ужасно много, не нравится.

– Да тут строительства никакого вовсе не надо, – успокоил его Хамфри. – Просто повалим побольше деревьев, чтобы вышла надежная преграда, через которую пони не смогут прорваться, и дело с концом.

– Очень хороший идея, – одобрил на сей раз Пабло. – Но что делать с корова, если не масло?

– Пусть рожают телят на продажу. И еще используем их, чтобы заманивать дикий скот, – и здесь уже все предусмотрел Хамфри.

– Правильно. А старый Билли заманивать новый пони, – внес свою лепту Пабло.

– А неплохая идея, – загорелся Хамфри. – Обязательно надо попробовать.

Теперь мы должны вернуться в дом мистера Хидерстоуна. Прочтя в большом потрясении письмо Эдварда, он хмуро осведомился у Освальда:

– Это правда? Эдвард уехал?

– Да, сэр. Сегодня с утра. На самом рассвете, – последовал четкий ответ.

– И почему же я не был поставлен об этом в известность? Как вы смогли, работая на меня, принять в этом участие? Могу я узнать причину?

– Причина та, сэр, что его семью я узнал куда раньше, чем вашу, – с достоинством отозвался лесник.

– Тогда, вероятно, вам лучше отправиться следом за ним, – бросил сердито хранитель.

– Очень хорошо, сэр, – и, повернувшись, Освальд покинул комнату.

– Святые Небеса! – произнес хранитель в тишину комнаты. – Все мои планы разрушены. – Он опять потянулся к письму. – «Крайние обстоятельства, которые объяснить я не в силах, боясь причинить»… – вслух процитировал он и осекся. – Не понимаю. Без Пейшонс, похоже, не обойтись.

Отворив дверь, он позвал ее.

– Видишь ли, дорогая, Эдвард сегодня утром покинул наш дом, – сказал он, едва она появилась. – Вот письмо, которое он оставил. Прочти же его скорее и, если можешь, растолкуй мне слова, которые я совершенно не понимаю.

Едва в силах сдерживать охватившие ее чувства, она с трудом добрела до кресла и начала читать. Пальцы ее вдруг разжались. Письмо упало ей на колени. Она закрыла руками лицо, и отец увидал, что по ее ладоням струятся слезы.

– Что-то случилось между тобой и Эдвардом? – спросил он после короткой паузы.

Она не ответила, лишь принялась громче всхлипывать. Сдержанная и по натуре, и воспитанием, она и сейчас, вероятно, сумела бы спрятать горе. Однако размолвка с Эдвардом и страх, охвативший ее во время его болезни, и брошенные ей в лицо жесткие обвинения Хамфри, и то, как он обошелся с Кларой, – все заставляло ее ощущать себя столь несчастной, что воля уже была на пределе. А тут еще этот внезапный его отъезд…

Отец терпеливо ждал, пока она хоть немного придет в себя, когда же слезы ее наконец унялись, мягко и ласково попросил, если можно, сказать ему все, ничего не скрывая, ибо совесть его не будет чиста, пока он не поймет причину произошедшего.

– Что же у вас с ним случилось, мое дорогое дитя? – голос его прозвучал совершенно как в ее детстве, когда он старался утешить ее.

– Он сказал мне как раз перед тем, как ты к нам подошел на улице тогда вечером, что любит меня.

– И что же ему ответила ты? – задал новый вопрос отец.

– Ох, и сама теперь толком не знаю. Я не хотела его огорчить и… не хотела признаться в том, что действительно думала. Потому что… Ну, он ведь не ровня мне. Какое имела я право без твоего согласия поощрять внука егеря?

– То есть ты отвергла его?

– Наверное, да. Вернее, он так меня понял. Он еще мне хотел доверить какую-то тайну, но в это время ты нас прервал.

– Теперь, Пейшонс, мне нужно, чтобы ты совершенно честно ответила мне на один вопрос. Я не осуждаю тебя за твое поведение. Ты повела себя в данных обстоятельствах совершенно правильно. У меня тоже была тайна, которой я, вероятно, должен был поделиться. Но я считал, что доверие и отцовская доброта, с которой я относился к Эдварду, будут достаточны, чтобы ты поняла: я совершенно не против вашего союза. Да сама та свобода отношений, которую я позволял вам, должна была это тебе подсказать. Но твое чувство долга и приличий заставило тебя поступить так, как ты поступила, хотя, надо признаться, против моих искренних надежд.

– Твоих надежд, отец? – подняла на него заплаканные глаза Пейшонс.

– Да, моих надежд. Потому что я ничего так не жаждал, как вашего с Эдвардом совместного счастья. И мне хотелось, чтобы ты любила его только за его личные качества.

– Отец, но все так и есть, – опять начала всхлипывать Пейшонс. – Хотя я ни слова ему не сказала об этом.

– Нет дальше смысла скрывать от тебя, – после паузы снова заговорил отец. – Мне только жаль, что я раньше не внес полной ясности. Подозрения у меня зародились давно, а потом я уже окончательно убедился: Эдвард Армитидж в действительности Эдвард Беверли, который, равно как его сестры, считался погибшим в пожаре Арнвуда.

Пейшонс, отняв платок от лица, ошеломленно уставилась на него.

– Да, дорогое дитя, я заподозрил это еще при первой нашей с ним встрече. Слишком уж благородны были и внешность его, и манеры, и речь. Такого не утаишь, обрядившись в лесную одежду. А потом мне представилось доказательство. В Лимингтоне повстречался мне некий Бенджамин, один из бывших арнвудских слуг, и я как следует расспросил его. Детей он, правда, считал погибшими, но я все равно заставил его как можно подробней мне описать их внешность, назвать возраст, ну и еще уточнил у него кое-какие детали. Все вроде бы совпадало с детьми из леса. Отправившись в церковь, я изъял приходские книги, запись в которых явилась уже окончательным доказательством. Вот тогда я поклялся себе уберечь их от всяких случайностей и нанял Эдварда секретарем. Я ведь немного знаком был с его отцом, но еще больше знал о его достоинствах. Вы зажили с Эдвардом под одной крышей, и мне было радостно наблюдать, как крепнет день ото дня ваша дружба.

Именно в это время я задумал вернуть ему Арнвуд. Для него, естественно, получить поместье не представлялось возможным, зато я мог попросить его для себя, воспрепятствовав таким образом, чтобы его отдали кому-то другому. Останься тогда Эдвард с нами, все прошло бы, как я и задумал. Но он рвался в битву за короля. Отговаривать его было бессмысленно, и я отпустил его. Там ему пришло в голову раскрыть свое настоящее имя. Мне сообщили об этом в Лондоне члены комиссии, которые были страшно удивлены, откуда он взялся. Теперь, получив поместье, я не мог уже по всем правилам его уступить ему. Никто такого не предоставил бы человеку, примкнувшему к армии короля. Но я вновь написал прошение, полагая, что ничего не изменится, если формально Арнвуд достанется мне. Эдвард привязан к тебе, ты, не меньше, – к нему, вот я и поторопился ему сообщить, как только была одобрена моя просьба об Арнвуде. И намекнул в ответ на его весьма жесткие вопросы по поводу законных наследников, что их наверняка нет и теперь это поместье станет приданым Пейшонс Хидерстоун. Мне представлялись мои слова намеком достаточным, чтобы в ответ, если у вас с ним все хорошо, раскрыть свое имя и объявить о намерениях связать с тобою свою судьбу.

– Да. Теперь я все понимаю, – с потерянным видом проговорила Пейшонс. – За один только час он сперва был отвергнут мной, а следом за этим узнал, что я завладела его имением. Может ли после этого показаться странным то возмущение и презрение, которые он стал к нам испытывать? А теперь вот он нас покинул. Мы вынудили его броситься навстречу опасности, и, возможно, больше его вообще никогда не увидим. О, дорогой мой отец, как же теперь я несчастна!

– Пейшонс, милая, – взял ее за руки он. – Мы должны верить в лучшее. Это правда, что он ушел на войну, но почему он на ней обязательно должен погибнуть? А то, что произошло, можно еще объяснить и исправить. Да и вы еще очень молоды. Дождетесь друг друга, тогда и поженитесь. Главное, мне как можно скорее встретиться с Хамфри, и я буду полностью с ним откровенен.

– Но Элис и Эдит, куда они делись, отец?

– Вот на это я могу тебе дать совершенно точный отчет, – улыбнулся он. – Я вынудил Ленгтона навести справки, и он успел уже мне написать, что две юные сестры по фамилии Беверли были вверены опеке его друзьям, двум достойнейшим леди Конингем. Они приходятся тетками майору Чалонеру, который некоторое время скрывался у нас в лесу. Ну, моя дорогая, сейчас меня ждут дела, а в ближайшие дни, если буду жив, съезжу в лес и поговорю с Хамфри.

Мистер Хидерстоун поцеловал дочь, и она покинула его кабинет, чтобы, оставшись одна, множество раз вновь и вновь возвращаться мысленно к этому разговору, и к Эдварду, заполнившему за последнее время все ее сердце, и к надежде, которой, казалось ей, уже нет, но вот же она вдруг блеснула ярким лучом. Пейшонс была так несчастна последние дни. Эдвард всегда ей был дорог, но после размолвки с ним и всего, что за нею последовало, она, полагая, что навсегда его потеряла, отчетливо убедилась, насколько любит его. «Если и он столь же сильно любит меня, то, как только узнает правду, снова вернется к нам. Он обязательно должен вернуться!» И, улыбнувшись сквозь слезы, девушка принялась за привычные дневные дела.

Беседа с Хамфри далась хранителю леса весьма нелегко. При его появлении молодой человек даже не удосужился бросить работу, которой был в это время занят, да и вообще дал сполна ощутить незваному гостю, что визит его совершенно излишен и нежеланен. Вынужденный держать отчет в своих действиях и оправдываться перед совершенным еще мальчишкой, мистер Хидерстоун чувствовал себя крайне неловко, однако имел все же мужество довести разговор до конца, полагаясь при этом и на здравомыслие Хамфри, и на зов собственной совести, побуждавшей его как можно скорее исправить ужасное недоразумение.

Впрочем, вскоре настала очередь испытать замешательство уже Хамфри, который в немыслимом потрясении с жаром заверил хранителя, что отныне полностью убежден в благородстве и чистоте его помыслов, понять которые помешала им с братом лишь крайняя деликатность Пейшонс. Он тут же спросил разрешения передать подробно их разговор в письме Эдварду.

– Но я именно для того и приехал, – ответил ему мистер Хидерстоун.

Хамфри, ясное дело, медлить не стал, и уже день спустя пухлый конверт был вручен посреднику, адрес которого перед отъездом оставил Чалонер.

Глава XXVII

Теперь нам настало время вернуться к Эдварду. Прибыв в Париж, он был очень по-доброму принят королем Карлом Вторым, который сразу же начал с большим участием обсуждать устройство его на военную службу.

– Выбор у тебя, собственно, между двумя генералами, – сказал его величество. – Это Конде и Тюренн. Оба они по-своему несравненны в военном искусстве, и мы совершенно не сомневаемся, что вскоре у них возникнет соперничество. Впрочем, тебе это будет только на пользу. Постигнешь на собственном опыте тактику крупной игры.

– Кого же из них мне советует выбрать ваше величество? – поинтересовался Эдвард.

– Мы склоняемся в пользу Конде, – ответил король. – Он уже совершенно готов к оппозиции этому лживому и насквозь продажному двору, который держал нас при себе только лишь в качестве средства осуществления собственных планов, однако полностью пренебрег нашими интересами и, несмотря на данные обещания, совершенно не собирался содействовать нашему возвращению на английский трон. Мы дадим тебе письма к Конде, но запомни: под началом какого бы генерала ты ни служил, не трудись обдумывать, правильны или нет его приказы. Это не твое дело. Конде только что выпустили из заключения, которое он отбывал по милости кардинала Мазарини в Венсенском замке. Но мы уверены, что он уже совершенно готов себя проявить.

Снабженный рекомендациями его величества, Эдвард представился принцу Конде на ближайшем дневном приеме, устроенном исключительно в деловых целях, а потому не предполагавшем присутствия дам.

– О вас замечательно отзываются, – прочитал письмо принц. – Редкостно и похвально для столь молодого человека. К тому же вы были участником битвы при Вустере. Что же, вы наняты. Ваши услуги нам могут понадобиться. Сумеете к нам привлечь своих соотечественников?

– Полностью поручиться могу за двоих, которых рекомендую вам с полной ответственностью, – ответил ему Эдвард.

– И более никого? – спросил принц Конде.

– Думаю, ваше высочество, привлеку и других, но, чтобы сказать вам определенно, мне нужно время.

– В таком случае, месье Беверли, завтра в это же время приведите ко мне двух своих офицеров. А пока до свидания. – И принц проследовал к прочим военным и штатским джентльменам, почтительно ожидавшим возможности выразить ему свое почтение.

Эдвард немедля направился к Чалонеру и Гренвиллу. Его сообщение воодушевило обоих, и они были в назначенный срок представлены принцу.

– Будем считать, что с вами мне повезло, – остался доволен он. – Отрадно получить в свое распоряжение столь достойных джентльменов. Постарайтесь же записать к нам на службу как можно больше своих соотечественников, коих считаете в состоянии принести пользу делу. Затем проследуете вместе с ними в Гиень. Это провинция, куда я сейчас направляюсь. – Он протянул им бумагу. – Здесь перечислены лица, которые вам помогут с экипировкой и прочим необходимым довольствием.

Месяц спустя после этой беседы Конде, привлекший на свою сторону множество знати и испанские войска, поднял образцовое восстание. Эдвард с друзьями и тремя сотнями англичан и шотландцев, которых им удалось рекрутировать, присоединились к нему, став участниками его блестящей победы при Блено и последующего наступления на Париж. В пригороде его принц сошелся в жестокой схватке с французским войском под командованием Тюренна. Силы их были равны, никто не одержал верх, однако, не получив от испанцев обещанного подкрепления, Конде в результате был вынужден отступить до самой Шампани.

Эдвард еще до отъезда на театр военных действий получил в Париже письмо от Хамфри, и камень свалился с его души. Ему была теперь совершенно ясна чистота помыслов мистера Хидерстоуна, и, не успей к тому времени он поступить на военную службу, тут же бы бросился к Пейшонс, которую любил столь же, как и прежде. Но так как Конде уже на него рассчитывал и нанялся он к нему по совету и рекомендации Карла Второго, долг звал его следовать за ним до конца. Вот почему в ответе хранителю, полному благодарности за его доброту и надежд, что настанет час, когда они повстречаются вновь, Эдвард по отношению к Пейшонс ограничился лишь пожеланием ей здоровья да передал привет. «Бог весть сколь лет еще минет, прежде чем я смогу вновь увидеть ее, – думал при этом он. – А за такое время разное может случиться».

Принц Конде теперь командовал испанскими войсками в Нидерландах, Эдвард с друзьями сражались под его знаменем, и он был настолько ими доволен, что их воинская карьера неуклонно стремилась вверх. Время в цепи побед, поражений и новых кампаний летело для них стремительно. Наступил 1654 год, положивший конец пребыванию Карла Второго во Франции, ибо ее король, заключив союзнический договор с Кромвелем, выдворил его из пределов страны. Война с Нидерландами между тем продолжалась. Конде одержал еще ряд блестящих побед, но так как Конде не сдавался и продолжал наступать, испанский король, истомленный войной, запел увертюру мира, который и был в итоге радостно принят французами. Эдвард собрался уже к Карлу Второму, который теперь жил в Испании, однако не мог оставить принца Конде, когда дела его обернулись столь скверно.

За этот период в Англии Кромвель провозглашен был лордом-протектором, вскоре после чего скончался. Тем временем принц Конде получил прощение от французского короля. Обе враждующие армии распустили, и трое наших искателей приключений вдруг оказались совершенно свободны. Принц напоследок не пожалел похвал, воздавая им должное за многолетнюю верность службе, и, распрощавшись с ним, Эдвард, Чалонер и Гренвилл поспешили к королю, уже перебравшемуся из Испании в Нидерланды. К моменту, когда они встретились с ним, пришла весть, что сын Кромвеля, Ричард, которому перешел по наследству пост лорда-протектора, отказался от власти и страна с нетерпением ждет Реставрации.

15 мая 1660 года Карл Второй был провозглашен королем Англии. К нему направили делегацию представительных джентльменов с просьбой как можно скорее вернуться на родину. Сев на корабль в порту Шевелинг, он морем добрался до Дувра, где встречен был генералом Монком, который доставил его 29 мая до Лондона. Толпы сограждан, ликуя, встречали его на улицах. Наверное, вы, мои дорогие читатели, не особенно удивитесь, узнав, что Эдвард, Чалонер и Гренвилл ехали рядом с ним в числе самых приближенных из его свиты. Шествие продвигалось по Стренду сквозь бесчисленную толпу, запрудившую улицу. Окна домов распахивались. Множество женщин, стоявших за ними, приветствовали торжественную процессию взмахами белых платочков. И взгляды многих из них были прикованы не только к королю, но и к трем его красавцам-камергерам.

– Глянь-ка, Эдвард, какие прелестные девушки стоят вон за тем окном, – сказал тот из них, которого звали Чалонер. – Надеюсь, ты их узнаешь?

– Разумеется, нет, – пожал тот плечами. – Ты имеешь в виду, это кто-то из наших парижских красавиц?

– Друг мой, кажется, твой рассудок несколько помутила радость сегодняшнего события, – расхохотался Чалонер. – Это же твои сестры Элис и Эдит! Неужели не видишь моих милых тетушек, которые выглядывают из-за их спин?

– А ведь и впрямь, – совершенно смешался Эдвард. – Вот Эдит сейчас улыбнулась, и теперь я уверен: это она.

– Вне всяких сомнений, – вмешался Гренвилл. – Мне вот только теперь любопытно: нас-то они признают?

– Проверить нетрудно. – Процессия как раз сделала очередную остановку, и Эдвард повернул коня к дому.

«Они, конечно, они, – в потрясении глазел он на них. – Но неужели это те самые девочки, которых я помню в ржаво-коричневых лесных платьях!»

– Да, Чалонер, – обратился он к следовавшему рядом с ним другу, – изрядно же твои тетушки постарались.

– Полагаю, природа сделала больше, – откликнулся тот. – Они и прежде были чудо как симпатичные, теперь же просто красавицы.

Наконец, поравнявшись с окном, Эдвард поймал взгляд Эдит и улыбнулся ей.

– Элис! – воскликнула тут же она. – Это наш Эдвард!

Слова ее прозвучали столь звонко, что достигли слуха его величества и всех, кто подле него находились. Он повернулся к девушкам. Они, перегнувшись через подоконник, салютовали ему платочками. Правда, вскоре они были вынуждены использовать их по прямому назначению, а именно чтобы вытереть слезы с глаз.

– Это и есть твои сестры, Эдвард? – осведомился король.

– Да, ваше величество, – подтвердил он.

Король, приподнявшись на стременах, отвесил девушкам галантный поклон.

– Как же украсится двор наш сиянием их красоты, – сказал он зардевшемуся от гордости Эдварду.

Едва завершились все церемонии, положив на сегодня конец придворным обязанностям троих друзей, они поспешили в дом леди Конингем. Излишне описывать слишком понятные при такой привязанности наших героев друг к другу восторг и радость, которые охватили всех после столь долгой разлуки. А Эдвард к тому же не переставал восхищаться сестрами, обретшими за время его отсутствия утонченность и элегантность подлинных леди. Чалонер же и Гренвилл не могли отвести от них глаз до тех самых пор, пока тетушки не отозвали их к себе в комнаты.

– Ну, Эдвард, кто, как ты думаешь, был здесь сегодня? – спросила Эдит. – Подсказка такая: это красавица, за которую все джентльмены поднимают здесь первый тост.

– Да говори уж прямо, Эдит, – поторопил ее он. – Надеюсь, она не разобьет мое сердце.

– Брат, это та, с кем ты прежде был так хорошо знаком, – продолжала она. – Пейшонс Хидерстоун.

– Пейшонс Хидерстоун? – вскричал Эдвард. – И за нее провозглашает тосты весь Лондон?

– Да, и, могу заверить тебя, совершенно заслуженно, потому что нет больше девушки столь же прекрасной внешности, сколь благородной души. Ее окружают толпы галантнейших кавалеров. Только она относится к ним с совершеннейшим равнодушием. Она живет сейчас у своего дяди, сэра Эшли Купера. И отец ее тоже в городе. Он нас вместе с ней навещал сегодня, – рассказала Эдит.

– А как Хамфри? Давно ты последний раз получала от него новости?

– Всего несколько дней назад. Знаешь, он ведь совсем покинул наш лесной дом.

– И где же теперь живет? – удивился Эдвард.

– В Арнвуде. Дом восстановлен и, насколько могу судить по тому, что слышала, стал очень величественный. А Хамфри им управляет, пока не будет определен владелец.

– Но он ведь принадлежит мистеру Хидерстоуну, – возразил Эдвард.

– Как ты можешь так говорить! – возмутилась она. – Хамфри, кажется, все тебе написал по этому поводу.

– Да, написал, – поморщился Эдвард. – Но все равно я в совершеннейшем замешательстве. Так что давай не будем больше об этом.

– Нет уж, дорогой брат, – вмешалась вошедшая в комнату Элис. – Если уж начали, давай-ка договорим. Что тебя, собственно, здесь смущает?

– Ну, если уж вы так настойчиво требуете, то извольте, – тяжело вздохнул он. – Доброе отношение мистера Хидерстоуна не вызывает во мне никаких сомнений. Я совершенно уверен: все, что сказал он Хамфри, – чистая правда. Но мне все равно не хочется чувствовать себя перед ним в долгу. Подумайте сами, что получается. Он возвращает мне, законному владельцу, Арнвуд, который сам получил не по справедливости. Иными словами, я отдаю дань его щедрости, но не признаю его права жертвовать в мою пользу мою же собственность. К тому же, сколь бы сильно ни восхищался я его дочерью и как бы ни был привязан к ней, а время не изменило моего отношения к ней, мне до сих пор кажется, что она как бы входит в пакет соглашений по этой сделке, и принимать жену на подобных условиях для меня неприемлемо.

– То есть ты хочешь сказать, – улыбнулась Элис, – что если два самых сильных твоих желания, Пейшонс и Арнвуд, тебе предлагают осуществить вместе, тебя это не устраивает. Тебе обязательно подавай их отдельно.

– Нет, Элис, я не настолько глуп, – сказал он. – Но это же, согласись, вопрос чести. Неужели так дурно, что мне претит выступать в роли бедного жениха, с благодарностью принимающего как приданое за женой свое собственное поместье! На каком основании, скажи мне на милость, я должен на это пойти? Лучше подам прошение королю о том, чтобы он восстановил меня во владении.

– Не особенно полагайся на это, брат, – покачала головой Элис. – Мне очень сомнительно, что король и его советники посчитают необходимым нажить себе стольких врагов. С конфискации кавалерских поместий прошло много лет. Ими давно владеют другие. Начни это все пересматривать, это никак не доставит любви королю. К тому же учти, что мистер Хидерстоун и его ближайший родственник сэр Эшли Купер оказали его величеству куда больше услуг, чем когда-либо сможешь ты. Вклад их в дело его возвращения на престол настолько велик, что он им по гроб жизни обязан. Вот и подумай, в сколь неудобное положение поставишь ты короля только из-за твоего глупого самолюбия. И вообще подожди, пока мистер Хидерстоун что-то тебе предложит. Ты ведь даже еще не разговаривал с ним. Добейся сначала какой-то ясности.

– Его намерения мне совершенно ясны, – без тени сомнения заявил Эдвард. – Иначе зачем бы ему потребовалось, дорогая сестра, отстраивать заново Арнвуд? Скажешь, он просто для собственного удовольствия восстановил усадьбу перед тем, как мне ее возвратить?

– Он отстроил ее, исходя из совершенно практичных соображений, – продолжала взывать к его разуму Элис. – Ты ушел на войну. Кто знал, вернешься ты с нее или нет. Именно это они и обсуждали с Хамфри, и он согласился быть доверенным лицом. Тем более что затевалось строительство еще в прежние времена, когда у тебя даже надежды не было вернуть себе Арнвуд. Впрочем, Хамфри, по-моему, знает гораздо больше, чем посчитал нам нужным сказать. Ты хоть с ним сначала поговори. И, умоляю, не затевай ничего, прежде чем не выяснишь планы мистера Хидерстоуна!

– Да, я последую твоему совету, – внял ее доводам он. – Наверное, это самое правильное, что можно сделать в таком положении.

– А теперь я хочу дать совет и твоим друзьям, – продолжала сестра. – Мне известно, что большую часть имений мистера Чалонера и мистера Гренвилла конфисковали и передали в другие руки. Возможно, они уверены, что, обратившись к его величеству, моментально вернут себе все обратно. Те, кто сейчас владеет их собственностью, тоже пока убеждены в том же самом. И это для Чалонера и Гренвилла очень большая удача. Потому что я выяснила от куда более сведущих людей, чем сама, что на подобные обращения не последует положительных ответов. Однако, пока это мало кому известно, есть возможность встретиться с нынешними владельцами и выкупить у них свою собственность за треть или четверть цены. Времени очень мало, и действовать нужно немедленно. Даже несколько дней здесь играют роль. А сейчас у них даже есть шанс условиться об отсроченных платежах. Пока эти люди боятся все потерять, они пойдут на любые уступки, чтобы оставить себе хоть деньги. Уговори их, пожалуйста, дорогой Эдвард. Пусть завтра же этим займутся.

– Ну это вообще не совет, а золото, – чмокнул ее в щеку Эдвард. – Уверяю тебя, они тут же ему последуют. Кстати, увы, нам пора уже уходить. Но я им сегодня же все расскажу.

Чалонер с Гренвиллом, вооруженные рекомендациями прелестной и умной Элис, развили на следующее же утро столь бурную деятельность, что все их поместья вскоре вновь оказались в их собственности на исключительно выгодных условиях, да к тому же с растяжкой и без того не слишком обременительных выплат.

Эдвард несколько дней подряд провел при дворе, где следовала нескончаемая череда празднеств и увеселений. В первый же день пребывания в Лондоне он отправил Хамфри письмо с посыльным, но тот пока так и не возвращался. Вскоре был устроен прием, на котором двору представляли Элис и Эдит. Эдвард, заняв на правах члена свиты место за спинкою королевского кресла, в ожидании, пока появятся сестры, с любопытством следил, как подводят к его величеству для знакомства других молодых особ. Вдруг в его поле зрения оказались мистер Хидерстоун и Пейшонс. Вскоре они подошли к королю, и Эдвард мог хорошо ее разглядеть. Она стала еще прекрасней, чем ему помнилась, ибо фигура ее за время, прошедшее с их последней встречи, оформилась окончательно, а нарядное платье, великолепно на ней сидящее, подчеркивало совершенство форм и пропорций, изрядно скрытое прежде сельской одеждой. Лицо ее было знакомо Эдварду до мельчайших подробностей, а вот несколько округлившиеся руки и идеальная линия плеч стали для него открытием. Чувства, вроде бы сглаженные годами разлуки и расстоянием, вспыхнули вновь, и он взирал на нее с немым обожанием, радуясь лишь тому, что рядом нет Чалонера и Гренвилла, отпущенных королем по известным уже нам делам, ибо они, несомненно, сильно его смутили бы своими вполне объяснимыми комментариями. Она ведь на самом деле была достойна всех первых тостов.

Ни отец, ни дочь его не заметили. Пейшонс шла, опустив глаза долу, явно испытывая сильное смущение от того, что ей предстояло, внимание же мистера Хидерстоуна целиком поглощал король. Склонившись пред ним в поклоне, он отошел чуть в сторону, уступив место величественной придворной даме, которая подвела пред светлые очи Пейшонс.

– Мы очень обязаны твоему отцу, – сказал ей его величество столь громко, что Эдвард, укрывшийся за спиною других членов свиты, расслышал каждое слово. – И надеемся, что его прекрасная дочь часто отныне нас будет радовать своим присутствием.

Пейшонс с присущим таким обстоятельствам реверансом отошла в сторону, так и не вымолвив ни единого слова, и вскоре Эдвард потерял ее из вида в толпе гостей. Затем были представлены его сестры, но это прошло для него как в тумане. Все мысли его были только о Пейшонс, и, едва дотерпев до конца церемонии, он поспешил в дом старых леди, где моментально был заключен в объятия младшим братом, который, не тратя времени на ответную писанину, попросту спешно направился вместе с посыльным в Лондон. Хамфри и Эдвард счастливо вглядывались какое-то время друг другу в лица. Вскоре, однако, последний, не выдержав натиска чувств, по-прежнему им владевших, сказал, обратившись к Элис:

– Как ты была, дорогая, права. Я только что снова увидел Пейшонс и, боюсь, готов отказаться от всех своих прежних амбиций. Лучше уж я поступлюсь своей гордостью, чем потеряю ее. Мне казалось, я больше теперь могу управлять своим чувством, однако, едва посмотрев на нее, убедился: все мое счастье зависит лишь от того, станет ли она моей. Пусть только хранитель отдаст мне ее, а Арнвуд вдобавок, по сути, полная ерунда.

– Кстати об Арнвуде, – сказал Хамфри. – Вот тебе совершенно доподлинно все условия мистера Хидерстоуна. Он при любых обстоятельствах уступает полностью в твою собственность поместье, за исключением средств, которые были им вложены в восстановление дома. Их ты должен ему постепенно вернуть, впрочем, при том условии, что это не будет стеснять тебя в средствах. Как видишь, он совершенно верен своему слову.

– Да, – смущенно пробормотал Эдвард. – А я был слишком глуп и заносчив, чтобы дать себе труд разобраться в этом вовремя.

– Вот именно, – сказал Хамфри. – Однако я сомневаюсь, что тебе столь же легко, как Арнвуд, теперь достанется его дочь. Впрочем, ты сам виноват. За целых семь лет разлуки не удостоил ее ни единой весточкой. И даже в письмах мистеру Хидерстоуну упоминал о ней только вскользь. Наивно, по-моему, ожидать, что столь красивая девушка способна такое долгое время лелеять по-прежнему в сердце образ того, кто выказывал к ней подобное равнодушие. Правда, это сугубо мой взгляд на вещи, а я могу ошибаться.

– Боюсь, ты не ошибаешься, – мрачно выдохнул Эдвард.

– Думаю, что и отец так просто тебе теперь ее не отдаст, – продолжил младший брат. – Во всяком случае, он далек от того, чтобы связывать Пейшонс с возвращением тебе Арнвуда.

– Но мы же с ней еще в юности полюбили друг друга! – в полном отчаянии воскликнул Эдвард.

– То была юношеская влюбленность, которая, как ты сам знаешь, ничем не кончилась, – нашел новое возражение Хамфри. – А теперь вы оба уже стали взрослыми.

– Ах, до чего же ты ошибаешься, – решительно возразила Эдит. – Знаешь, сколько она отвергла за это время предложений руки и сердца. Лучшие джентльмены Лондона неустанно ищут ее благосклонности, но она всем отказывает. И на каком, тебе кажется, основании? Не потому ли, что она до сих пор верна моему слишком гордому брату, хотя он так глуп и спесив, что совсем ее не заслуживает.

– Возможно, Эдит, что именно ты права, а я нет, – легко принял ее точку зрения Хамфри. – Женщины-то сплошные загадки, а я рассуждал с точки зрения здравого смысла.

– Вот, вот, – ехидно глянула на него Эдит. – Ты куда лучше смыслишь в характерах диких пони, чем в женщинах. Впрочем, оно и понятно. В Новом лесу они не слишком часто тебе встречались.

– Что верно, то верно, сестрица. Может, именно потому мне в Новом лесу так и нравится.

– После вашего заявления, сэр, чем скорее вы снова туда уберетесь, тем лучше, – парировала его выпад младшая сестра.

Эдвард, первым решив, что пора отступать, поманил Хамфри прочь из гостиной.

– Ты здесь встречался уже с хранителем? – полюбопытствовал он, едва остались они один на один.

– Нет, только еще собираюсь, потому что я первым делом хотел увидеть тебя.

– Тогда едем вместе, – принял решение Эдвард. – Видишь ли, одному мне будет гораздо труднее объяснить, почему я тогда настолько несправедливо к нему отнесся.

– Ох, Эдвард, не надо ему объяснять. Просто веди себя с ним, как прежде. Этого совершенно достаточно.

– Ну, это мне будет совсем не трудно, – откликнулся Эдвард. – Ведь я, как и прежде, безмерно его уважаю и действительно перед ним в огромном долгу. Просто не представляю, насколько неблагодарным ему теперь кажусь. Ведь я даже не удосужился посетить его за все время, что живу в Лондоне.

– Полагаю, он все поймет. Ты занят обязанностями при дворе, да мог и вообще не знать, что они с Пейшонс сейчас живут здесь. Ведь и впрямь нигде его, кроме Нового леса, не видел. Наше с тобой появление вместе именно это и подтвердит. Скажешь, что я сегодня приехал и рассказал тебе о его благородном поступке.

– Как ты тонко все чувствуешь, брат, – сказал Эдвард. – Боюсь, что и с Пейшонс не ошибаешься, а Элис как раз не права.

– Нет, я склоняюсь как раз к обратному, – покачал головой младший брат. – Элис правильно говорит: я всю жизнь провел в лесу. И по той самой причине, скорее всего, в данном случае ошибаюсь.

Мистер Хидерстоун принял Эдварда так, словно меж ними вовсе не пролегала размолвка, и они снова, как семь лет назад, долго и задушевно беседовали. Все недоразумения были забыты, но Эдвард, считая необходимым их окончательно разрешить, сказал:

– Сэр, вы имеете полное основание счесть меня слишком гордым и скоропалительным в своих выводах, но уверяю, что больше вам не представлю повода усомниться в предельной моей благодарности.

Пейшонс при появлении Эдварда вспыхнула и не сумела скрыть дрожи в голосе. С того дня он бывал у нее ежедневно. О том, что случилось в прошлом, ни он, ни она старались не вспоминать, зато не жалели совместных усилий, отстаивая осторожно, но тщательно вновь возникшие между ними мало-помалу дружбу и доверительность. А потом они вдруг объяснились.

Спустя год после возвращения короля в Хэмптон-Корте устроены были сразу три свадьбы: Эдварда Беверли с Пейшонс Хидерстоун, Чалонера с Элис Беверли и Гренвилла – с Эдит. Его величество лично вел невест к алтарю со словами:

– Поистине мы не нашли у себя бы наград столь высоких за их многолетнюю преданность нам.

Разумеется, не оставим мы втайне судьбу и других участников этой истории. Хамфри остался верен склонности своей к фермерству. Эдвард ему предоставил без всякой ренты огромный участок земли со всеми угодьями, и младший брат столь успешно повел на нем дело, что за весьма быстрый срок у него оказалось достаточно средств на приобретение собственного поместья. Клара, на долгое время пропавшая с нашего горизонта, все эти годы вынуждена была провести у внезапно нашедшегося дальнего родственника, чье подорванное здоровье крайне нуждалось в ее постоянном присутствии и заботах. Хамфри ее разыскал, и его предложение руки и сердца было принято. Спустя год с начала совместной их жизни немощный подопечный Клары отошел в мир иной, оставив ей очень солидное состояние.

Домик в Новом лесу достался в собственность Пабло, который вырос в крайне надежного молодого человека. В жены себе он избрал молоденькую девушку из семьи арнвудских арендаторов, и вскоре она подарила ему одного за другим пятерых детей. Освальд Патридж отказался от места лесника и поступил к Эдварду в управляющие. Фиби же стала в Арнвуде экономкой, дожила в этой должности до глубокой старости, и, надо заметить, с годами характер ее совсем не улучшился. Вот и все, дорогие мои читатели, что я вам хотел рассказать о детях Нового леса.

Примечания

1

Миля – английская и американская мера расстояния. Равна 1,6 км.

2

Акр – британская земельная мера. Равна 4046,86 кв. м.

3

Фунт – английская мера веса. Равен 0,454 килограмма.

4

Фут – английская мера длины. Равна 0,3 м.

5

Англ. «patience» – спокойствие.

6

В англ. яз. хозяйка дома. Традиционное для той эпохи обращение.

Content

Фредерик Марриет
Дети Нового леса

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Примечания