Жаклин Санд

Мадам Флёр

1852 год

Париж

Глава 1

Чай и полиция

– Значит, он умер у вас на глазах?

– У меня на глазах, как есть у меня! Видать, отхлебнул из хозяйской кружки – и лежит. Я уж его тормошила, тормошила…

Женщина ткнула пухлым пальчиком инспектору в живот.

– А я ничего в чай не клала, кроме чая того, и не думайте даже!

Инспектор и не думал. Ему было слегка тоскливо – так случается с людьми, предчувствующими исполнение нудного, долгого и неясно чем заканчивающегося дела. Инспектор повел длинным гончим носом, принюхиваясь к остаткам содержимого кружки – к счастью, расплескалось не все – и снова вперил взгляд в кухаркину грудь.

Дело, конечно, ясное. И с грудью, что топорщится под еле прикрывающими ее трогательными кружевцами, и с покойником, который разлегся на полу и смотрит в потолок, удивленно и как-то беспомощно. Наверное, не ожидал, что если отхлебнет хозяйского чаю, все завершится так быстро и печально.

– Кто-то заходил на кухню, пока вы готовили чай?

Толстуха фыркнула.

– Откуда ж я знаю?

– Поясните, – приподнял бровь инспектор. Этому он научился от своего начальника, весьма, весьма достойного человека, одним движением брови нагонявшего страх на закоренелых преступников.

Судя по всему, кухарка закоренелой преступницей не была, так как не испугалась ничуть.

– Я уж спать готовилась, когда хозяин позвонил. Оказывается, чаю ему потребовалось в мастерскую подать, вот как! Я и пошла. А он, – кухарка указала обвиняюще на покойника, – лишь после пришел, когда я уж и чай заварила, и за медом в кладовку отправилась, и…

– Вы выходили из кухни за медом?

– Да, мсье инспектор, как есть за ним. Хозяин любит чай с медком. Да вы и сами небось не откажетесь? Заварить, а?

– Благодарствую. – Меньше всего инспектору хотелось прикасаться к посуде на этой кухне. Мышьяк ведь подсыпали, как есть мышьяк, симптомы не спутаешь. Значит, пока эта пышечка выходила в кладовку (надо бы еще поинтересоваться, где эта кладовка расположена да сколько до нее идти – мгновенно да тихо от мышьяка не умрешь, значит, не было кухарки больше пяти минут), сюда вошел человек и добавил яд в чашку. Или в чайник?..

– Вы пили отсюда чай?

– Я-то нет, что ж я, себе не заварю, нешто мне хозяйский нужен? Я так и Бертрану говорила всегда – не пей, так он очень уж это дело любил, к хозяйской еде да питью приложиться. Вот и доприкладывался. – Нежно-голубые кухаркины глаза набухли слезами. – Господь да приберет его на небеса!

Инспектор понюхал чайник и душераздирающе вздохнул. Дело ясное, и что сказать хозяину – тоже ясно. Если он знает, кто у него здесь прогуливается по ночам да слуг травит (а вряд ли этот старый Бертран кому-то так сильно насолил, чтобы травить стали именно его!), то, может, и удастся докопаться до истины быстро. Мало ли, завистник какой.

– Вызовите карету, – сказал инспектор своему помощнику, ползавшему вокруг трупа на коленках. – Надо увезти тело.

– Как же увезти? – завсхлипывала кухарка. – А похоронить?

– Похор оните, после, – отрезал инспектор и повернулся к женщине спиной – чтобы не соблазняться. Ему нравились такие, пышненькие. Но этой лет пятьдесят, в матери она ему, конечно, не годится, а вот в старшие сестры – очень даже. Сильно старшие.

Кухня была невелика и неказиста: стены все темные, будто коптили их, а на самом деле – просто не чистили давно; мебель деревянная, грубо сделанная, стол весь в зарубках, стулья кривобоки и немолоды. Радовал глаз разве что ряд медных кастрюль да сковородок, развешанных над плитою. В сковородках отражались инспектор и кухарка, вытянутые и перекошенные. Помощник с трупом не отражались, их скрывал стол.

Инспектор зевнул; ему хотелось спать. Хорошо бы сейчас оказаться в своей комнатке, что он снимает у мадам Ботэ, неподалеку от моста Искусств, и чтобы протоплено было, и бутылочку из шкафчика достать, и снять сапоги да ноги погреть у огня. Или ванну. Дорого, конечно, а все равно. Холод собачий – и это в начале сентября! С чего бы такой холод?

– Инспектор Кавье, – сказали у него за спиной, – вот так встреча.

Семьдесят лет назад французская криминальная полиция была вовсе не такова, какой мы имеем честь знать ее ныне.

Еще не придумал свою систему Бертильон, этот хворый телом писарь полицейского управления, и Вильям Хершель в Бенгалии еще не надиктовал свое историческое письмо, в котором уверял, что может идентифицировать личность, взяв у человека отпечатки пальцев; о нет, французская полиция 1852 года представляла собою удивительное сообщество, впрочем, уже вступившее в пору кризиса – ибо славные времена, когда ею правил авантюрист Видок, миновали.

Сюртэ, как называлась криминальная полиция Франции тех лет, была старейшей, с самыми богатыми в мире традициями криминальной полицией. Ее история уходила своими корнями во времена Наполеона. Полицейская служба во Франции, существовавшая до того, как Бонапарт – несомненно, самая крупная фигура первой половины девятнадцатого столетия – вознесся в таком сиянии, и с таким грохотом пал, – так вот, та ревностная служба занималась выслеживанием и арестами политических противников французских королей, а не пресечением уголовных преступлений. Но и позже, во второй половине наполеоновской эры, шеф Первого отделения парижской полицейской префектуры, созданного для борьбы с преступностью, Генри, имел в своем подчинении всего двадцать восемь мировых судей и нескольких инспекторов. Увы, увы! Этого было слишком мало для того, чтобы столица спала спокойно, будто младенец. Глухие улицы Парижа являлись настоящим раем для многочисленных разбойников и воров, правивших свой бал и ввергавших мирных обывателей в настоящий ужас. И лишь в тысяча восемьсот десятом году, когда волна преступлений готова была затопить Париж, пробил час рождения Сюртэ, а также решилась судьба «отца» уголовного розыска Эжена Франсуа Видока.

Пожалуй, в мире полиции этот человек сделал не меньше, чем Наполеон сотворил в мире политики; Видок служил притчей во языцех и являлся весьма, весьма бойким господином, которому навсегда суждено было остаться в истории благодаря своей смелости и нетрадиционным методам работы. До тридцати пяти лет Видок вел беспорядочную жизнь, полную приключений; однако то, чего он достиг, доказывает: для истинного человека, преданного своему делу, нет преград и ничто не может ограничить его стремления. Сын пекаря из Арраса, Видок был артистом, солдатом, матросом, кукольником, арестантом, совершившим несколько побегов. Однажды ему удалось убежать из тюрьмы в украденной им форме жандарма, в другой раз Видок бросился с головокружительной высоты тюремной башни в бурлящие воды протекавшей у ее стен реки. Но ему не везло: каждый раз его ловили, и везло – потому что он снова ускользал. Легенды о нем пересказывали уже при его жизни, безобразно его подвиги преувеличивая. Наконец, авантюриста приговорили к каторжным работам и заковали в цепи. В тюрьмах Видок годами жил бок о бок с опаснейшими преступниками тех неспокойных дней. Среди них были члены пресловутого французского клана убийц Корню, воспитывавшие из своих детей убийц. Чтобы малыши быстрее привыкали к своему ремеслу, им для игры давали головы мертвецов. Словом, обстановка не то чтобы благоприятная для духовного роста, но Видок как-то умудрился не потеряться в этом земном аду.

Несколько лет, решив покончить с преступной деятельностью, он жил в Париже, занимаясь торговлей одеждой, изо всех сил старался вести жизнь мирного горожанина. Однако судьба не оставляет тех, кого особо отметила. Все эти годы бывшие соседи по тюрьмам шантажировали Видока, угрожая выдачей властям, и это отравляло его душу, наполняя страхом, а в страхе этот человек жить не привык. Возненавидев тех мерзавцев, что никак не хотели оставить его в покое, Видок сделал решительный шаг. Он отправился в полицейскую префектуру Парижа и предложил использовать его знание уголовного мира для борьбы с преступностью. За это Видок просил, чтобы ему простили уголовное прошлое.

Спустя много лет некоторые чиновники Сюртэ испытывали неловкость, когда речь заходила о Видоке и о возникновении криминальной полиции Франции. Это было связано с тем, что жизнь Видока до тысяча восемьсот десятого года противоречила всем представлениям об образе жизни полицейского служащего, не говоря уже о шефе криминальной полиции. Все забыли, в каком тяжелом положении были шеф Первого отделения парижской полицейской префектуры Генри и префект парижской полиции барон Паскье, когда они приняли необычное решение, поручив Видоку борьбу с преступностью в столице – сами они с этим справиться, увы, не могли. В целях конспирации Видок был арестован, а последующее освобождение прошло под видом нового успешного побега. И началось. Свою резиденцию Видок расположил вблизи полицейской префектуры, в мрачном здании на улице Святой Анны. Сотрудники подбирались им по принципу: «Только преступник сможет побороть преступление», – можете себе представить, что за личности состояли у него на службе. Сначала на Видока работали всего четверо, затем дюжина, а позднее двадцать бывших арестантов, которым он платил из особого тайного фонда. Все сотрудники прошли железную выучку. За год Видок с помощниками арестовал – подумайте только! – восемьсот двенадцать убийц, воров, взломщиков, грабителей и мошенников, ликвидировал притоны, в которые до него не рискнул сунуться ни один мировой судья, ни один инспектор.

Вскоре организация Видока получила название «Сюртэ», что значит «безопасность». Именно она и заложила основы французской криминальной полиции. Тысячи мистификаций, тайное проникновение в районы, где проживают преступники, мнимые аресты, водворение сотрудников Сюртэ под видом заключенных в тюрьмы, инсценировки побегов или даже смерти, после того как агент выполнил свое задание, – все это обеспечивало Видоку огромный поток информации, которой он жонглировал, словно заправский фигляр. Да так его, бывало, называли за глаза, однако немногие осмеливались открыто бросить шефу «Сюртэ» вызов, ибо человеком он являлся вспыльчивым и скорым на расправу.

Близкое знакомство с преступным миром, привычками и методами «работы» преступников, терпение, интуиция, умение вживаться в образ, редкая зрительная память и архив, в котором хранились сведения обо всех знакомых Видоку злоумышленниках, обеспечивали успех его работы. Когда уже нельзя было скрывать свою деятельность, Видок стал часто появляться в тюрьмах, где осматривал заключенных, запоминая их лица и внешность. Это помогало ему при раскрытии новых дел. Память у этого удивительного человека оказалась феноменальной.

Но увы, в тридцать третьем году Видоку пришлось выйти в отставку, так как новый префект полиции Анри Жиске активно возражал против того, чтобы вся криминальная полиция состояла из бывших арестантов. Шеф «Сюртэ» не растерялся и основал частное детективное агентство – предприятие доселе неслыханное, и, может быть, поэтому, а возможно, из-за своей эффективности – процветавшее. «Бюро расследований в интересах торговли» на улице Нев-Сент-Юсташ занималось защитой предпринимателей от аферистов. Потенциальный клиент должен был подписаться на услуги бюро и уплатить чисто символический взнос – двадцать франков в год. Небольшая вроде бы сумма, и от клиентов отбою не было: если в полицейской префектуре Видока и его «авантюристов» терпеть не могли, простой народ чувствовал к нему благодарность. Год спустя у Видока было уже четыре тысячи подписчиков – коммерсанты, банкиры, промышленники. Отделения бюро возникли в провинции и за рубежом. Доходы Видока в то время исчислялись миллионами, что обеспокоило префектуру. Бывшего шефа Сюртэ вынудили уйти от дел, завертелась очередная череда разбирательств, но, тем не менее, к работе в полиции Видок больше никогда не возвращался – а речь у нас сейчас идет именно о ней.

Из бывшей мрачной резиденции на улице Святой Анны Сюртэ переехала в не менее мрачное здание на Кэ д’Орлож, а затем – в здание префектуры на Кэ д’Орфевр. Вместо двадцати восьми подчиненных Видока здесь работало уже несколько сотен инспекторов. Служащие с уголовным прошлым постепенно уступили место почтенным буржуа, однако опыт Видока оказался ценен, и бывших преступников по-прежнему использовали. Однако в тот период, о котором мы с вами говорим, славные времена потихоньку клонились к закату, очередная республика доживала свои последние дни, и близился переворот, возведший на трон Наполеона III, сейчас еще носившего гордое звание президента. А пока Сюртэ искала воров, убийц, и ее инспектора приезжали в такие вот дома, как этот.

Инспектор Ив Кавье скривился, но тут же спохватился – мало ли, вошедший увидит его гримасу, отраженную начищенной кастрюлей! – и обернулся с любезной улыбкой.

– Доброго вам вечера, виконт де Моро.

Появившийся на кухне мужчина небрежно кивнул в ответ, перебросил из руки в руку щегольскую трость, ношение которой в чрезвычайной моде у людей обеспеченных, и присел на корточки рядом с телом дворецкого.

– Бедняга Бертран!

– Ах, мсье, да что же такое деется! – запричитала кухарка, но тут же умолкла под грозным взглядом инспектора Кавье.

– Мышьяк? – спросил виконт и тронул пальцем руки, затянутой в замшевую перчатку, полуоткрытые губы покойника. Инспектор молчал. Виконт хмыкнул и бросил на него косой взгляд: – Можете и не отвечать, Кавье! Сам вижу, что мышьяк. Лошадиная, небось, была доза.

Инспектор кротко вздохнул.

– Анри, конечно же, хотел чая с молоком. – Виконт встал, взял чашку, легкомысленно оставленную без присмотра, заглянул внутрь, поболтал, понюхал. – Вот и желтый осадок. Ну? Что скажете?

– Если я вам что-нибудь стану говорить, при всем уважении, ваша светлость, шеф снимет с меня голову и прибьет ее над входом в префектуру. Так что я промолчу, ваша светлость, уж извините.

Инспектор старался придать своему тону язвительность и никак не выказать легкую зависть, что испытывал к этому аристократу-выскочке, навязавшемуся на его голову. Хотя появление конкурента не оказалось неожиданностью. Известно ведь, что с владельцем дома они – большие друзья.

Может, виконт и порешил дворецкого? Вон как свободно себя чувствует на чужой кухне, словно у себя дома. Дома-то его на кухню небось и не пустит никто, а здесь, пожалуй, глуховатого дворецкого не дозовешься, приходится самому за чаем ходить. Да и особнячок не то чтобы сильно велик – в два этажа, на первом несколько комнат да на втором, и еще пристройка и сарай. И место глухое. Тут шастай сколько угодно, дворецких убивай… Конечно, он знает, что это мышьяк.

Впрочем, только идиот не догадался бы.

Инспектор снова вздохнул. Как бы ни хотелось повесить убийство на виконта де Моро, сделать этого не удастся, потому что если тот – преступник, то до чрезвычайности ловкий и хитрый. Тут разве что Видок справился бы, но он этим заниматься не станет, так как является вот этому самому виконту чуть ли не лучшим другом. Что делает этого Моро если не вечным врагом инспекторов Сюртэ, которых еще в детстве Видоком пугали, то, пожалуй, персоной нон грата.

Глава 2

Анри Жиффар, любитель двигателей

Сезар прошелся по кухне, внимательно рассматривая знакомые стены и мебель, надеясь найти – но что именно? Надпись, которую бедный Бертран успел вырезать на ножке стула, прежде чем умереть? Да Господь с ним, он же был неграмотен. И все время, что проработал у Анри, ворчал, что, дескать, называть его дворецким – слишком много чести. Большую часть своего существования Бертран провел в гнусном заведении в Латинском квартале, пока Сезар, радевший о судьбе знакомого официанта, уже начавшего сдавать и не так быстро перемещавшегося между столами, не пристроил того к Жиффару. Тут тихо, домик на отшибе, да и дел по хозяйству немного – подать чай, обед, посуду убрать. С остальным справится кухарка, уборкой занималась приходящая прислуга. Интересно, была ли тут сегодня Клотильда? Мари-то здесь, вон как глазами поблескивает: и страшно ей, и Бертрана жалко, и интересно – такой переполох.

Сезар обошел тяжко вздыхавшего инспектора Кавье, рыжеусого и бледного типа, и снова присел на корточки рядом с телом. Кому понадобилось убивать старика? Конечно, никому он не был нужен; целились в хозяина дома, Анри Жиффара, друга Сезара и к тому же – талантливого изобретателя. Это ясно как день.

– Осмелюсь спросить, ваша светлость, – заговорил инспектор тоном, ядовитым, как волчья ягода, – а вы откуда узнали о том, что нынче вечером здесь произошло убийство?

– В прихожей, от ваших коллег, – невозмутимо ответствовал Сезар, и Кавье сразу сник – он-то уже наверняка выстроил симпатичную версию, в которой главным подозреваемым проходил подлый виконт де Моро, отравитель. – Я приехал к моему другу, чтобы сходить вместе с ним в ресторан. У нас был заказан столик на десять в кафе «Тортони», на углу Итальянского бульвара и улицы Тэбу.

– Я знаю, где это, – буркнул инспектор, который, насколько помнил виконт, по причине скудности жалованья в кафе и рестораны не ходил и временами жестоко страдал по этому поводу.

– А раз знаете, то можете отправиться туда и проверить, просил ли я уважаемого помощника владельца заведения, мсье Галена, придержать для нас столик, за которым мы и вкусили бы местных лакомств. Господин Тортони нынче в отъезде, так что с мсье Галеном я лично беседовал позавчера, когда обедал в кафе. И не стоит глядеть на меня так, будто я подкрался и подсыпал в чай мышьяку.

Кавье отвернулся, что означало: Сезар в своих подозрениях прав. Виконт понимал: не следует дразнить драного кота, тот может и в лицо вцепиться, а потому встал, отошел от трупа и уселся на стул.

– Не буду вам мешать, инспектор.

– Вы не хотите покинуть кухню? – осведомился Кавье.

– Отнюдь. Я с удовольствием послушаю, что скажет Мари.

– Так ведь, ваша светлость, сказать-то особо нечего! – затараторила кухарка прежде, чем инспектор успел ее о чем-либо спросить. И обращалась она не к Кавье, а к Сезару, чем, конечно, лишь подлила масла в огонь. – Хозяин-то чайку попросил. С молоком, как обычно. Я хоть ворчала, а пошла делать, затем сказала Бертрану – за медом, дескать, схожу. И пошла…

– Где кладовка находится? – перебил свидетельницу инспектор.

– А? Кладовка? – Мари перевела растерянный взгляд на полицейского. – Так вот там, дальше по коридору, за лестницей дверь и там в подвал спуститься – вот и будет кладовка.

– Вы храните все в подвале? Крупы и прочее?

– Так то не совсем подвал, мсье инспектор. Там все так хитро построено, чтоб продукты не портились и мыши не добрались. Хозяин, уж он знает, что сделать, и когда я его попросила, еще год назад, он сказал: конечно, Мари, сейчас рабочих позовем и все сделаем! И слово сдержал! У хозяина руки золотые, он-то…

– Это мне неинтересно. Расскажите лучше о том, сколько времени вы провели в кладовке, когда отправились за медом.

Мари надула губы, Сезар поморщился. Эжен учил его: всегда слушай свидетеля до конца, пусть болтает, пока не выговорится. Некоторые сознаются в преступлениях, сами того не подозревая.

– Ну, не помню я… Пока выбрала, гречишный или липовый, пока проверила, нет ли плесени на варенье… Не помню.

– Пять минут? Четверть часа?

– Минуток десять не была.

Сезар подумал – да, так и есть, скорее всего. Бертран приложился к чаю, как только Мари вышла, и, может, звал на помощь, но идти уже никуда не мог – яд его свалил. Да и громко ли он мог звать, несчастный старик? При мысли о том, как Бертран умирал тут один, корчась на полу, Сезару стало зябко. Он порадовался, что не снял плащ.

Мари вновь принялась всхлипывать – похоже, осознала ужас происходящего; на кухню заглянул упитанный помощник инспектора и бросил на шефа многозначительный взгляд; а Сезар решил, что делать ему тут, в общем-то, нечего. Лучше пойти отыскать Анри, которого смерть старика, возможно, затронула тоже – но вряд ли глубоко. Анри по-настоящему любит только свои машины.

Не попрощавшись, Сезар вышел, обогнул стоявших в коридоре полицейских, покосившихся на него с почтительным уважением и тут же сдвинувших головы – обсуждают, конечно же, сплетничают. В Сюртэ многие знали, кто такой виконт де Моро, и многие его не любили; поставив себя на их место, Сезар мог бы понять, что не любят за дело. Но это было ему не интересно.

Анри нашелся в гостиной, весьма раздраженный, в измазанной рубахе, холщовых штанах и немыслимых ботинках. Конечно же, полицейские вынули его прямо из мастерской, где Жиффар проводил сейчас дни и ночи, готовясь едва ли не к самому важному событию в жизни. И все, что мешало этому, должно быть отринуто, предано анафеме, забыто мгновенно, как будто этого и не случалось никогда. Он и в «Тортони» отказывался идти, всеми силами сопротивлялся и согласился лишь потому, что именно Сезар финансировал большую часть проекта. Анри, конечно, дал свое согласие, но мог просто позабыть об ужине, увлекшись работой. Потому Сезар и заехал за ним.

А тут – убийство.

Анри курил, забросив ноги на низкий ореховый столик и стряхивая пепел в бокал, который держал в руке. Никакого почтения к дорогому стеклу, изящным ореховым столикам и драгоценному ковру, на который летел пепел, когда не удавалось донести его до стакана, – Анри Жиффар не испытывал.

– Что такое? – воскликнул он, едва Сезар показался в дверях, и раздраженно качнул сигарой. Пепел улетел в сторону камина, в котором весело потрескивал огонь. – Отчего эти люди в форме, которые лишь по недоразумению зовутся полицейскими, не позволяют мне перемещаться по моему собственному дому? И отчего я должен их слушаться?

– Потерпите, друг мой, – ответствовал Сезар, устраиваясь в кресле напротив и наливая себе превосходного бордо из темной бутылки, стоявшей на столе, – эти формальности должны быть соблюдены, иначе полицейские могут подумать, что вы сами отравили своего дворецкого.

– Я? Бертрана? Да и какой он дворецкий! Вы же знаете, Моро, что мне дворецкий не нужен! Это вы всеми силами стараетесь сделать из меня аристократишку!

– Вы обвиняете меня в том, что Бертрана убили из-за того, что я настоял на его службе у вас? – усмехнулся Сезар. – В общем-то, вы правы, Анри. Если бы я тогда не предложил ему перейти из ресторана к вам…

– То старикашка, вполне возможно, скончался бы давно на улице, – буркнул Жиффар. – Ладно, если вы и виноваты, то не слишком. Хотя временами вы излишне усердны. Но тут вы правы. Во всяком случае, он прожил последнее время в тепле… Черт возьми! Как же меня угнетают эти проклятые задержки!

Сезар слушал друга молча, с улыбкой; за пару лет знакомства он привык к тому, что изъясняется Анри образно, не стесняясь употреблять выражения крепкие, как хороший английский бренди. В конце концов, Анри Жиффар действительно не принадлежал к аристократическому сословию, чья популярность во Франции последние полвека была весьма сомнительна. Разумеется, Бонапарту удалось временно возвратить дворянству блеск, да и нынешний президент весьма, весьма в том хорош, – однако… Однако, гильотина еще не скоро забудется.

А Жиффару опасаться нечего. Происхождение у него было самое что ни на есть народное.

Анри Жиффару шел нынче двадцать восьмой год, на три года меньше, чем виконту де Моро, хотя выглядел он старше. Возможно, сказывалось то, что всю жизнь Жиффар упорно работал – Сезар вел более праздный образ существования, обеспеченный фамильным состоянием и вековыми традициями, хотя управление остатком земель с него никто не снимал. Анри же родился в семье мелкого служащего и с детства отличался любознательностью, которая подгоняла его сильнее, чем ветка терновника подгоняет ленивого осла. А еще Жиффар был одержим техникой, чему немало способствовал прогресс – паровые машины имелись уже повсюду, и его тяга к ним, в конце концов, сослужила хорошую службу. Окончив гимназию, он, вопреки пожеланиям отца, не пошел по канцелярской стезе, не похоронил себя в мире чернил и бумаг с загнутыми уголками, а направил свои стопы в Сен-Жерменские железнодорожные мастерские, где его приняли с распростертыми объятиями. Пришлось потрудиться, прежде чем Анри стал машинистом паровоза – весьма, весьма уважаемым человеком, и это в столь юные годы. Вообще-то Жиффар мечтал сделаться инженером, для чего нужно было поступить в университет, однако он справедливо рассудил, что практика прежде всего. Он копался в двигателях, ходил целыми днями, измазанный с ног до головы, угольная пыль въелась в его пальцы, а мозг, кажется, отвечал тем же принципам работы, что и паровой двигатель, – вот каков был Анри Жиффар, когда Сезар его встретил.

Виконт де Моро также отличался с детства любовью ко всяким техническим новинкам, однако напрочь был лишен изобретательности и тяги к копанию в двигателях, познавая сию область науки несколько отстраненно – в основном, по рассказам приятелей. Приятельствовал он и с уже известным аэронавтом Эженом Годаром, о котором речь пойдет позже, – а уж Годар знал во Франции, кажется, всех, кого тянуло в небеса. Именно эта тяга, обнаружившаяся у Жиффара, и свела его с воздухоплавателем, а через последнего – с виконтом де Моро.

Анри был высок, крепок и хорош собой – не та аристократическая красота сквозила в нем, что отличает людей знатных, но красота, присущая людям, с детства целеустремленным и увлеченным своим делом. Возможно, и не показались бы стороннему наблюдателю прекрасными его черты, лишенные настоящей правильности, – однако для людей, умеющих мыслить, Жиффар определенно являлся человеком привлекательным. Он нравился девушкам, да не только кухаркам или же горничным, но и особам интеллектуальным, чувствовавшим в нем кипящую страсть к своему делу. Страсть эта распространялась и на любовные отношения, однако, Жиффар пока не был женат – не отыскал еще ту, которая смогла бы смириться с паровыми двигателями, что после свадьбы непрерывно стали бы присутствовать в ее жизни.

Виконт де Моро женат тоже не был – впрочем, отнюдь не из-за паровых двигателей.

– И еще эти письма, – продолжал ворчать Анри, покуда задумавшийся Сезар допивал вино из пыльного бокала. – И вот теперь – смерть Бертрана. Кто бы мог мне объяснить, что все это значит?

– Письма? – недоумевающе нахмурился виконт. – Впервые слышу о каких-то письмах, мой друг.

– Да что о них слышать! Безделица, чья-то шутка. Я вам и не рассказывал. Вот уже недели две как раз в три дня на пороге моего дома обнаруживаются письма. И кто их присылает, остается для меня загадкой.

– Присылает – это если вам их доставляет почтальон, – педантично уточнил Сезар. – А так, похоже, вам их просто подбрасывают.

– Да, подбрасывают. Вы, как всегда, точны. Обратного адреса на них, разумеется, нет, да и кто бы оставлял свой адрес, если пишет такое!

– Что же там пишут?

– Я вам дам прочитать, раз уж подобное творится, – скривился Жиффар. – В основном требуют, чтоб я немедленно оставил работу над дирижаблем, если не желаю умереть медленно и мучительно.

– Медленно и мучительно, – повторил Сезар. – Как Бертран?

– Вы что же, думаете, Бертрана убили из-за этих писем?

– Не исключено. Зависит от того, как изложены угрозы. Вам следовало дать мне прочесть эти письма раньше.

– Нет, не следовало. Достаточно и того, что вы вкладываете деньги.

– Сколько раз я просил вас не думать об этом?.. А что Габриэль? Он знает о том, что кто-то угрожает вашему начинанию?

Габриэль Ион был механиком Жиффара и его верным помощником.

– Нашему окончанию, вы хотите сказать. Конец работы уже виден, да и дата назначена. Габриэль, конечно, знает, я его предупредил, чтоб был осторожнее. Да все это ерунда!

– Друг мой, со мною можете не хитрить. Если бы вы посчитали это ерундой, то выбросили бы письма и не стали ни о чем предупреждать мсье Иона. А он, смею заметить, благоразумный молодой человек. Как и вы. Только вы излишне увлечены и иногда забываете, что на свете существуют вещи помимо вашей страсти. Например, людская зависть.

– Так вы полагаете, что дело в зависти?

– Откуда мне знать? Я пока не читал писем.

– Так что же, мне не говорить о них полиции?

Сезар пожал плечами.

– Это уж на ваше усмотрение. Но предупреждаю вас, что они заберут их в Сюртэ, чтобы там изучить под лупой.

– Нет, их лупы меня не вдохновляют. Лучше уж я поручу это дело кому-нибудь другому. Или попрошу. – Жиффар с надеждой взглянул на виконта.

– Вы намекаете – мне? Анри, вы же знаете, как относятся ко мне в Сюртэ. Они вряд ли обрадуются, если я снова перебегу им дорогу, словно черный кот.

– А еще я знаю, что вам на Сюртэ наплевать, а нераскрытые преступления вас просто манят. Я ведь не допускаю ни на секунду, что мой дворецкий, – последнее слово Жиффар произнес с непередаваемым выражением, – умер своею смертью. Вряд ли, вряд ли.

– И вы правы – его отравили. Мышьяк.

– Вот как!

– Большая доза, человек погибает за несколько минут. И вы бы погибли.

– Он предназначался мне?

– По всей видимости, да. Был в вашем чае.

– Хм… – Жиффар побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Что говорит о пагубных привычках старичка Бертрана, ну да ладно. Еще одна причина просить вас, моего покровителя. К тому же, вы скучаете последние пару месяцев. С того дня, как убийца той белокурой Элен был пойман.

– И хорошо, что он был пойман. Редкостный мерзавец.

– Я не отрицаю. Но вы скучаете.

Сезар пожал плечами – отрицать бессмысленно.

С самого детства его манили тайны, нераскрытые секреты истории, а также те загадки, которые таились неподалеку. Кто украл деньги из лавки булочника? Почему красотка Валери каждый вечер, оглядываясь, ходит к соседям? Что скрывает старушка-экономка? Все это будоражило воображение мальчика.

Теперь же, когда Сезару исполнилось тридцать, он был сам себе хозяин и мог распоряжаться временем и деньгами по своему усмотрению.

– Так что же, вы займетесь этим?

– Займусь, мой друг.

– Прекрасно. Это дело наше с вами, коль скоро вы принимаете в моей жизни столь деятельное участие! – Жиффар сочно расхохотался. – Готов спорить, окажется, что этот случай и выеденного яйца не стоит!

Сезар не был так в этом уверен.

Глава 3

Виконт Сезар де Моро, персона нон грата

Виконт покинул домик Анри Жиффара через полчаса, сердечно распрощавшись со своим другом и унося под плащом пачку писем. Прощание с инспектором Кавье вышло куда более прохладным. Полицейский все еще сердился на виконта со времен предыдущей встречи, над связанным по рукам и ногам убийцей красотки Элен, которого Сезар скрутил минут за пять до прибытия полиции. Инспектор Кавье, ведший то дело, очень расстроился.

Экипаж поджидал Сезара у ворот. Кучер тронул с места, едва виконт сел и захлопнул дверцу, и копыта лошадей звонко застучали по камням мостовой. Откуда-то придвинулся туман, редкие фонари казались в нем золотистыми шарами, подвешенными в воздухе неведомым волшебником. Сезар откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди и предался размышлениям.

Помочь Анри просто необходимо – во-первых, он друг, во-вторых, виконт радел о судьбе этого вспыльчивого изобретателя и, в-третьих, это дело чести – отыскать и призвать к ответу убийцу бедняги Бертрана. Не годится, чтобы честных граждан грозились убить в их собственных домах, да еще и травили мышьяком слуг! Беда в том, что Анри, увлеченный своим дирижаблем, запуск которого должен состояться меньше чем через месяц, весьма и весьма беспечен. Он не обратит внимания на опасность, легко доверится незнакомцу. И это может стоить ему если не жизни, то здоровья. А этого виконт никак не желал допустить.

Сезару вообще с детства претила всяческая несправедливость. Он никогда не связывал дворовых котов хвостами, как делали многие мальчишки, считавшие это невиннейшей из забав, не воровал птенцов из гнезд, не подкладывал кухаркам в котел дохлых крыс. Все это казалось ему глупым, грубым и не стоящим внимания настоящего дворянина. Возможно, это проистекало от воспитания, данного ему отцом, человеком, без сомнения, достойнейшим; или же перешло в наследство спокойствие и даже некоторая робость матери, которой претило всякое насилие.

Семья де Моро, в отличие от многих других, не слишком пострадала во времена Великой Французской Революции, отголоски которой были слышны до сих пор. Сколько лет прошло уже, более полувека, а мира и порядка в стране так и нет; вот и сейчас – вроде бы республика, вроде бы президент, однако поговаривают потихоньку, что Луи метит в императоры. Кто его остановит, если поддержит армия?.. Многие старались держаться в тени, однако Сезар, которому по натуре страх был чужд, вел привычную жизнь – жизнь человека, интересующегося всем на свете. Ему нравилось просто жить, впитывать окружающий мир, пить его, как воду. Он держался в стороне от политики, так как полагал ее делом грязным по определению, и, возможно, это его и спасало. Отец и мать его скончались несколько лет назад, сам он не имел ни братьев, ни сестер, ни жены, только нескольких родственников различной степени дальности, однако проживали они не в Париже, а в окрестностях Марселя.

Сезару принадлежал небольшой особняк в столице и имение в Бургундии, приносившее неплохой доход из-за веками обрабатываемых виноградников. Виконт был управленцем хорошим и мудрым, что позволяло ему входить в общество людей обеспеченных, а для тех, чье знатное происхождение подкреплено деньгами, открыты многие двери. Впрочем, Сезара нечасто тянуло в светские салоны, где жеманницы вовсю кокетничали с любым мужчиной красивее барана, а господа величаво обсуждали то, что происходит в стране, имея малое об этом понятие.

Виконт предпочитал общество людей творческих – писателей, поэтов, художников, изобретателей, которых развелось, словно грибов после дождя. Несколько лет назад Сезар был вхож в салон мадам Рекамье, чья звезда клонилась к закату, однако мадам от этого не становилась менее интересной женщиной. Увы, она скончалась три года назад, и с тех пор виконт иногда захаживал в салон мадам де Жерве, в ее крохотный, но до чрезвычайности уютный особнячок, где привечали не только особ титулованных. Там-то и состоялось знакомство с Годаром, позже сведшим виконта де Моро с Анри Жиффаром.

И, кроме искусств и новейших изобретений, Сезар живо интересовался все теми же тайнами и загадками – однако то, что лишь увлекало маленького мальчика, заставляя его размышлять и делать выводы, теперь превратилось в некоторым образом опасную страсть. Во-первых, иногда случалось так, что на дороге появлялись люди, весьма не желавшие раскрытия очередной тайны, и активно пытались Сезару воспрепятствовать. Виконт, получивший превосходное образование и с детства привыкший к ежедневным тренировкам, вследствие чего прекрасно обращавшийся и с пистолетом, и с саблей, выходил из переделок победителем. Во-вторых, парижская полиция довольно быстро заметила его участие в рискованных приключениях и постаралась внушить зарвавшемуся аристократу, что не его это дело – бегать за преступниками по Парижу. Честно говоря, Сезар подозревал, что нынешний шеф Сюртэ только и мечтает однажды выловить его хладный труп из Сены и наконец-то избавиться, таким образом, от назойливого виконта. Несомненно, над телом будет произнесена подобающая случаю скорбная и поучительная речь. «Его пример – другим наука», – как писал тот русский поэт Пушкин, стихотворения которого Сезар с удовольствием читал, просиживая над привезенной из Санкт-Петербурга книгой со словарем. Даже Проспер Мериме, прекрасно переведший «Пиковую даму», не мог передать всю прелесть пушкинского стиха – а русский язык достаточно музыкален, по мнению Сезара, да и в Париже нынче было полно сынов России. Впрочем, мы отвлеклись.

Несмотря на недовольство полиции, а также понемногу приобретаемую сомнительную известность в мире преступном, Сезар получал от своей нерегулярной деятельности на благо закона ни с чем не сравнимое удовольствие. С ним не могли сравниться ни скачки на Парижском ипподроме; ни дивные вечера в салоне, когда беседа льется, словно прохладный горный ручей, и весело перебирает камешки идей и мыслей; ни дружба с Годаром, Жиффаром и прочими изобретателями; ни флирт с дамами.

Волею случая виконт свел знакомство с Видоком, проживавшим нынче в окрестностях Парижа. Это знакомство очень многое дало молодому человеку, желавшему стать искуснее в своем увлечении, как и каждый разумный человек, избравший себе дело по душе. Однако популярности среди полицейских инспекторов это точно не способствовало. Кавье, конечно же, постарается сделать все, дабы держать Сезара подальше от грядущего расследования; что ж, виконт не станет препятствовать работе полиции. Он сам займется этим делом.

Особняк де Моро располагался на улице Вожирар – самой длинной улице Парижа, в округе Сен-Жермен. Карета остановилась перед крыльцом, и дверь немедля распахнул слуга, карауливший в ожидании прибытия хозяина. Сезар тут же прошел в дом.

Здесь пахло старинным деревом (особняк был старинный, построенный еще при Короле-Солнце, и оттого временами сыроватый и холодный), тянуло с кухни теплым духом выпечки, а также дымом – временами камины не справлялись с нагрузкой. Несмотря на то, что осень только-только наступила, в Париже было прохладно. Сезар отдал плащ слуге и, крепко сжимая в руке письма, отправился в свой кабинет на первом этаже, с окнами на улицу.

Здесь было натоплено (немногочисленные слуги отлично знали привычки хозяина) и стоял на низком столике графин, наполненный доверху золотистым вином с виноградников де Моро. Тут же были разложены на серебряных тарелках закуски, при виде которых виконт ощутил зверский голод. Конечно, ведь ужин в компании Анри не состоялся, а уже за полночь! Только сейчас Сезар понял, отчего в доме так тихо. Лишь пара слуг бодрствовала, чтобы иметь возможность услужить хозяину, если ему что-то понадобится.

Сезар дернул за шнур и в ожидании слуги рассеянно взял с блюда ломтик сыра.

– Накройте ужин через полчаса, – велел он, когда послышались шаги и скрипнула дверь, – и можете особо не усердствовать. Не будите кухарку.

– Хорошо, ваша светлость.

Не заботясь более о пропитании (холодный цыпленок, конечно, хуже, чем изысканные блюда в кафе «Тортони», однако ввиду чрезвычайности обстоятельств – сойдет), Сезар уселся в удобное старое кресло и развернул первое письмо.

Через четверть часа он отложил последнее и уставился на пламя в камине, пребывая в глубокой задумчивости.

В письмах содержались угрозы – весьма прозрачные, как и отметил Анри. Грозили наказать дерзкого, осмелившегося посягнуть на небеса, как и другие нечестивцы. Под нечестивцами, надо полагать, имелись в виду аэронавты вроде Годара. «Если вы не прекратите свои неугодные Господу и людям эксперименты, Господь непременно накажет вас, избрав человека карающей Своею рукою». Такие лозунги обычно выкрикивают на площадях сумасшедшие проповедники, а толпа внимает, смакуя, до тех пор, пока оратора не стащит с возвышения парочка служителей закона. Да только обычно дальше угроз дело не идет. А тут – убийство…

Сезар не сомневался, что Бертран был убит. Зная старика, он с большой долей вероятности мог предполагать, что тот о самоубийстве и не помышлял – а помышлял бы, вряд ли избрал бы мышьяк в качестве средства, отправляющего на тот свет. Повесился бы или утопился, это более в духе эпохи да воспитания. Мышьяк – особенно теперь, когда таланты научились определять его в желудке, пользуясь для этого малоаппетитными способами, – средство не слишком надежное. А ну как не рассчитаешь дозу так, чтобы умереть быстро? О безболезненности речь не идет. Да и где старик мог достать мышьяк? Продается он по рецепту, Бертран почти не покидал дом… К тому же, отрава была не в его собственной кружке, а в чайнике для Анри. Но как? И зачем? Кому мешает Жиффар с его дирижаблем? Который, может, и не полетит еще…

Сезар чувствовал, что пока зашел в тупик. По пути домой виконт предполагал, что отыщет зацепку в подброшенных письмах, однако пока нашел множество угроз, пересыпанных религиозными воззваниями, – и только.

Итак, что же у него есть? Послания, в которых некто угрожает Анри Жиффару расправой. Мышьяк в чае. И неизвестный, свободно посетивший кухню дома Жиффара. Вот это не нравилось Сезару более всего.

Что же получается? Анри вызвал уже собравшуюся спать кухарку и потребовал чаю в мастерскую. Это англичане пьют чай по шесть раз в день, во Франции такое не принято, здесь он продается в аптеках, хотя получает все большее распространение. Анри же весьма пристрастился к этому напитку, так что попросить его приготовить хозяин может в любое время дня и ночи – Мари это знает. Она поворчала, однако пошла готовить чай. Залила его кипятком, оставила слегка настояться, кликнула Бертрана, чтобы тот двигался в сторону кухни – старик ходит медленно, пока придет, пока сообразит, как ему поднос ухватить… Сама Мари отправилась в кладовую, где провела минут десять, выбирая мед для хозяина. Мари – женщина добрая и услужливая, она небось и пирожки собиралась Анри подать, и варенье, она всегда так делает. Сколько раз Сезар пил у Анри чай!

Пока Мари отсутствовала, некто, прислушивавшийся к тому, что творится в доме, проскользнул через кухонную дверь из сада – получается, что так, и что дверь была открыта. На ней здоровенный засов, отмычки тут бессильны. Или же открывал преступник дверь парадного входа, ее запирают на ключ. Каким-то образом недобрый человек попал в дом, слышал все, что происходило, и, едва Мари вышла в кладовку, немедля высыпал приготовленный мышьяк в чайник. По всей видимости, злодей успел уйти или спрятаться, так как вошедший Бертран его уже не застал – иначе не рискнул бы пробовать чай из хозяйской кружки. Бертран был стариком обстоятельным, однако не чуждым маленьких слабостей. Он посмотрел, заварился ли чай, решил, что заварился, налил полкружки (чайник большой, хозяину хватит) и выпил. Доза мышьяка оказалась такой большой, что старика скрутило почти мгновенно. Он только и успел, что поставить кружку на стол. Как еще не разбил?

Дело заняло несколько минут. Бертран умер, прибежала Мари… Стоп, нет. Виконт неправ.

Мари же говорила: «Сказала Бертрану, что в кладовку за медом схожу». Значит, дворецкий вошел в кухню, когда кухарка еще находилась там. Она, по всей видимости, сообщила ему, что чай заваривается, и велела подождать. Выходит, остаются только два варианта – или Мари сама подсыпала мышьяк (вот уж удивительно!), или в кухню вошел кто-то, кого Бертран хорошо знал. Этот человек перебросился парой слов со стариком, незаметно высыпал мышьяк в чайник, а затем ушел.

Кто это мог быть?

В доме у Анри постоянно бывают люди; Бертран помнил многих, несмотря на годы, он обладал крепкой памятью. Бывший официант, как-никак. Он не удивился бы, увидев гостя: знатных людей в этот домик захаживало не так много, в основном, виконт де Моро, а вот других хватало. И если этот человек всего лишь вошел или попросил впустить его, и Бертран решил, что это припозднившийся гость хозяина… Дело обычное: Анри часто работал по ночам, все к этому привыкли. Бывало, кое-кто и до утра засиживался. А тут – какое утро! Вечер еще. Даже Сезар не явился пока, хотя обещал заехать за Жиффаром в половине десятого, справедливо полагая, что про ужин друг забудет. В подобных вещах Анри отличался страшной рассеянностью.

Жиффар говорил, что никого вечером не ждал и никто у него не появлялся. Значит, преступник – кто-то знакомый, старавшийся никому не попасться на глаза… Он выжидал. Он был расчетлив. Кто это?

Сезар покачал головой. Слишком мало ответов, а вопросов слишком много. Он не поговорил с Мари, так как ее продолжал допрашивать инспектор Кавье, однако ничто не мешает сделать это завтра. Решено, прямо с утра виконт отправляется к Жиффару. А сейчас можно и повстречаться с холодным цыпленком.

Глава 4

Мастерская Анри Жиффара

У Сезара обычно слово с делом не расходилось. Следующим утром, в девять, он стоял на крылечке дома Анри и изо всех сил колотил молотком по двери. Просыпаться в доме явно не спешили: ночь выдалась беспокойной, Мари умела проваливаться в сон так, что разбудить ее не было никакой возможности, а Анри, если чем-то увлечен, никакого стука не слышит вовсе. Обладавший же острым слухом Бертран, увы, теперь покойник.

«Если их не арестовали вчера ночью, обвинив в сговоре с целью убийства старого дворецкого, то они просто обязаны быть дома», – размышлял Сезар. Он прекратил бесполезное занятие – все равно от стука в дверь больше шума, чем пользы, – и решил, что если Анри здесь, то он непременно в мастерской. Сезар сошел с крыльца и по дорожке обогнул дом.

Домик этот был не слишком велик, однако и не слишком мал; когда-то здесь проживала состоятельная семья буржуа, у которых имелся небольшой заводик по производству тканей, и разорившихся, когда пришли машины. Не все могли позволить себе обновить производство; заводик закрылся, владельцы собрали вещи и уехали куда-то в глушь. Несколько лет дом стоял заброшенный, пока его не купил Сезар и не преподнес в дар своему другу Анри. Для виконта стоимость дома была не слишком большой, однако Анри долго орал, стучал кулаком по столу и требовал, чтобы Сезар прекратил заниматься этой ерундой. «Это не для тебя, это для дирижабля», – сказал ему тогда виконт, и лишь после этого Жиффар успокоился. Он не слишком любил принимать дорогие подарки, но просторный сарай, где можно вволю возиться с двигателем, его покорил. Так что – ирония судьбы – дом стал принадлежать человеку, бывшему без ума от паровых двигателей.

На первом этаже располагалась кухня, выходящая на задний двор; прихожая и несколько комнат; кладовая в полуподвале-пристройке, выдававшейся на боку дома, словно нарост на дереве. На второй этаж вела скрипучая лестница, от которой уходили два коридора – там, в комнатах, располагались спальни, кабинет, библиотека и то, что экономка Клотильда гордо называла гардеробной, – душная клетушка с костюмами Анри на вешалках. Костюмов насчитывалось немного, однако Клотильда, раньше служившая в знатном доме, хотела, чтобы все было «как у людей». Анри это все не волновало, он в буквальном смысле витал в облаках.

Сезар медленно шел по дорожке, внимательно глядя под ноги. Занятие практически бесполезное: вечером и ночью здесь потоптались полицейские, и отпечатки их башмаков были представлены во всем впечатляющем ассортименте. Сезар поморщился. Если здесь и имелся след злоумышленника, его давно затоптали. Ситуация у дверей в кухню была не лучше, к тому же, тут прямо у порога разлилась внушительная лужа – позавчера ночью шел дождь, – так что грязь из этой лужи как следует расплескали, ходя туда-сюда. Сезар уже осмотрел входную дверь и не отыскал никаких следов взлома – ни отчетливых царапин, ни повреждений в замке; впрочем, нужно будет поглядеть еще раз, если он когда-нибудь попадет внутрь. На этой двери тоже не наблюдалось ничего необычного, да и как ее взламывать, если она закрывается изнутри на засов?

Сезар постучал в кухню, однако ответа не получил; пожал плечами и двинулся дальше, в глубину двора, где стоял широченный сарай. Раньше тут пряталась парочка экипажей и были стойла – словом, конюшня. Теперь стойла снесли, а открывшееся немалое пространство переоборудовали под мастерскую. Там, конечно же, и отыскался Анри.

Жиффар возился с какими-то изогнутыми трубками; он был все в том же костюме, что и вчера вечером, рукава рубашки закатаны, руки измазаны по локоть – мастер за работой, и мастеру дела нет, что творится во внешнем мире. Сезар остановился в дверях, улыбаясь и глядя на друга. Тот был так увлечен своим делом, что не сразу заметил гостя.

– А! Это вы. Смотрите, все почти готово. Можно будет отправляться к Пулену после полудня и приступать к окончательной сборке… И отвезти двигатель. Только осторожно.

У Анри было две мастерских – одна здесь, для проведения экспериментов, и вторая – в непосредственной близости от Парижского ипподрома, с которого и должен стартовать дирижабль менее чем через месяц.

– Мой экипаж к вашим услугам, – заметил Сезар, разглядывая двигатель. Совсем небольшой, и весил – виконт знал – всего сорок пять килограммов. Техническое чудо. Вот в этом Жиффар был хорош.

– А! Это хорошо. Мне нужно время, чтобы закончить. Вы можете пока что… Хотите чаю? – иногда Анри вспоминал о манерах, которые ему никто не прививал, а потому проявлялись они внезапно и не всегда к месту.

Сезар скривился.

– Простите, нет. Чаю не хочу. Хочу, чтобы вы ответили на несколько моих вопросов.

– Тогда садитесь вот здесь, – Жиффар указал на колченогую табуретку, – и мы поговорим, пока я работаю.

Сезар поставил трость у стенки, присел на табурет, заскрипевший под его весом, но выдержавший, и приступил к расспросам:

– Если уж вы хотите, чтобы я выяснил обстоятельства этой неприятной истории, мне надо знать несколько вещей. Я уехал до того, как полиция вас допросила. Можете мне изложить, как все выглядело с вашей точки зрения?

– Ну что ж. Я был здесь, возился вот как раз с этими трубками, – он потряс ими, – когда прибежала Клотильда.

– Клотильда? – поднял брови Сезар. Про экономку вчера никто не упоминал.

– Да. Она обычно уходит часов в семь, в восемь, и вчера она прощалась со мной… кажется, – добавил Анри без особой уверенности, – так вот, она ушла, но вернулась, так как забыла кошелек. Открыла дверь и услышала крик Мари, побежала на кухню, а там… – Анри поморщился. – Словом, Клотильда сказала мне, что Бертран умер, и что умер он не просто от старости или сердечного приступа – отравлен, скорее всего.

Конечно, спутать естественную смерть с гибелью от большой дозы мышьяка сложно даже человеку несведущему.

– Она волновалась?

– Да Клотильда была в ужасе! Я послал ее за полицией, так как Мари, как сказала Клотильда, не одета. Полиция прибыла через час – или что-то около того. Я сходил на кухню, посмотрел на Бертрана – бедняга! – и велел ничего не трогать. Его и вправду отравили, он лежал так, скорчившись…

– Я видел.

– Ах да, я и забыл. Так вот, примчались этот инспектор Кавье со своими людьми, Клотильду допросили, затем мою экономку отпустили домой. Потом приехали вы. Потом уехали. Они тут еще долго толклись после вашего отъезда. Вот, собственно, и все.

– Вы никого не видели во дворе, когда работали?

– Ну, я же работал в сарае и не выходил, – резонно заметил Жиффар. – Этот инспектор спрашивал меня об этом. До чего же неприятный тип! Нет, никого и ничего я не видел. Я был занят.

Вопрос «кто вызвал полицию» можно считать решенным. Значит, Клотильда. Вернулась за кошельком. Надо будет попозже побеседовать с экономкой.

– Клотильда придет сегодня?

– Вряд ли. Я дал ей и Мари выходной. Мари вообще боялась оставаться в доме на ночь, так что я разрешил ей уехать к родственникам до завтра. Это неподалеку, и она обещала прийти днем приготовить обед.

– Так что же, вы всю ночь были в доме один? – подозрительно спросил Сезар.

Анри пожал плечами.

– Я слишком прагматичен, чтобы бояться призраков. Э! Неужто вы на меня за это сердиты?

– Я не сердит, – произнес Сезар ровным голосом, – я просто в бешенстве! Вы могли бы поехать ко мне.

– Я работу не закончил.

– Подождала бы денек ваша работа.

– Ну да. А пока я трусливо прятался бы по углам, кто-нибудь пробрался бы сюда и уничтожил двигатель.

Об этом виконт не подумал. Он в сомнении уставился на предмет спора – двигатель лежал словно символ надежды человечества на управляемый воздушный полет. Да…

– Что ж, – сказал виконт. – Тогда позвольте, я выскажусь. Вам присылают письма, о которых вы мне не сказали – но, зная вас, я верю, что вы действительно не восприняли угрозу всерьез. Я прочел все эти послания и нахожусь в некотором недоумении; возможно, вы сможете просветить меня. Есть ли в числе ваших ярых противников какие-нибудь религиозные деятели?

– Те, что говорят, будто нельзя осквернять небеса, Божью обитель? – хмыкнул Жиффар. – Те, что уверяют, будто полет – прерогатива ангельская, но никак не людская? Есть. Но они безобидны, совершенно точно безобидны. В большинстве своем все они старики, которых никто не слушает.

– Старики могут иметь деньги. А за деньги можно купить того, кто не погнушается…

– Нет, нет. Только не эти. Видели бы вы их! Они могут проклинать меня и грозить геенной огненной, однако угроза расправы… Они бы на это не пошли. Не запятнали бы себя. – И он добавил задумчиво: – К тому же, их всего трое или четверо… Был пятый, да скончался от дряхлости. Остальные тоже одной ногой в могиле.

– Словом, церковь вас не донимает.

– Церковь пытается устоять в эпоху перемен. Мой дирижабль – не то, что заботит христиан в первую очередь.

Сезар кивнул.

– В таком случае, вспомните, кто может желать вам зла.

– Да никто! – воскликнул Анри, раздосадованный, что его отвлекают от работы пустыми разговорами. – Моро, я уже говорил, что сам не понимаю, кто мог бы подкинуть эти послания.

– Их точно не черти пишут. Когда вы получили последнее?

– Два дня назад.

– В таком случае, следующее доставят или сегодня – что весьма вероятно, так как вчера вечером умер Бертран, и это должно подхлестнуть убийцу, – или завтра. Письма появляются когда?

– В сумерках. Или ночью. Иногда мы обнаруживали их утром на крыльце.

– Что ж, на всякий случай следует понаблюдать за входом. – Сезар поднялся. – Я захватил с собой двух лакеев. Один сходит к Мари и скажет, что приходить не надо, а затем оба присмотрят за домом. Я же… я устроюсь в прихожей и подожду нашего таинственного почтальона.

В другое время Сезар велел бы слуге этим заняться – его прислуга уже не раз помогала ему в деле, так что парни отлично умели вести слежку, – но сейчас ему было скучно, а ожидание в засаде – хоть какой-то способ времяпрепровождения.

– А двигатель? – возмутился Жиффар.

– Доставим его завтра. Если мы покинем дом, почтальон может и не появиться.

– Странная логика.

– Я не хочу рисковать. Зная, что вы здесь, возможно, этот человек попробует снова до вас добраться – и обнаружит себя.

– О, так я подсадная утка? Благодарю покорно, Моро!

– Не за что.

– А, ладно. Все равно скоро Габриэль придет. Нам есть чем заняться. А вы просиживайте штаны в моей прихожей, если не находите себе лучшего занятия!

Так и получилось, что полчаса спустя виконт сидел в удобном кресле недалеко от входной двери, там, где из окна отлично просматривалось крыльцо и дорожка, ведущая к нему от ворот. Рядом с креслом слуга поставил низенький столик, на котором красовались закуски, предусмотрительно привезенные с собой, и бутылка вина, и бокал на рахитичной ножке. Словом, засада была обставлена с удобствами.

Пока не появился таинственный почтальон, виконт оказался предоставлен сам себе и собственным размышлениям.

Ему нравился Анри Жиффар, и не нравилось, что кто-то хочет его убить. Случай казался не типичным. Обычно причиной убийства становится выгода, или месть, или зависть, или что-то подобное. Конечно, именем Господа творились страшные зверства, вспомнить хотя бы Святую Инквизицию, однако те времена уже прошли. Теперь все творят под крестом политики – рушат троны, снова ставят их на место… а строители дирижаблей никому не нужны. К тому же, Жиффар еще не заслужил себе громкого имени. Пока он – один из сонма блуждающих душ, что жаждут вознестись еще при жизни. Он изобрел инжектор, представляющий собою впрыскивающий насос для паровых двигателей, и Сезар, разбиравшийся в технике, считал это открытие гениальным. Оно по праву будет носить имя Жиффара. Однако для начала его изобретение нужно продемонстрировать.

Кто знает, что Анри собирается устроить показательный полет дирижабля на моторной тяге? Многие. Запуск назначен на ипподроме на двадцать четвертое сентября. Сейчас пятое. Осталось девятнадцать дней – и в деле появились не только подброшенные письма, но и труп. Кстати, надо бы оплатить похороны бедняги Бертрана, пострадавшего за науку…

Что бы произошло, если бы Анри не пошел тогда смотреть на изобретение Жюльена? И не потащил с собой Годара? Хотя, кажется, это Годар его потащил… Ах, неважно. Последствия тут – во всей красе.

Как причудливо иногда сплетаются ниточки судеб! Если бы часовщику Жюльену, живущему на другом конце города, не пришла два года назад мысль создать одну небольшую модель…

Искусный часовщик и мастер на все руки, Жюльен, читая в газетах и журналах статьи о неудачных попытках воздухоплавателей заставить свои шары летать в любом направлении, задумался. Если у воздухоплавателей нет подходящего легкого и мощного двигателя, то у него, часовщика Жюльена, сколько угодно часовых механизмов с пружинками. А если такой механизм заставить вращать маленький воздушный винт, прикрепленный к небольшому шару в виде сигары? Полетит или нет? Попробовать стоило – что он терял?

Сказано – сделано. Жюльен построил легкую модель дирижабля с трехметровой вытянутой оболочкой, внутри ее поместил часовой механизм с пружиной, которая быстро вращала два небольших, выходящих по бокам, винта. Передняя часть оболочки была толще, а задняя тоньше, ни дать ни взять – веретено с матерчатым рулем на конце. Жюльен наполнил «веретено» водородом, завел часовой механизм, воздушные винты быстро завертелись, и часовщик выпустил свое творение из рук. Воздушное «веретено», подгоняемое винтами, полетело под потолком мастерской.

Весть о летающей игрушке часовщика Жюльена быстро распространилась по Парижу. В мастерскую началось паломничество воздухоплавателей, ученых и просто зевак, желающих поглядеть на игрушку, летающую в любом направлении по велению матерчатого руля. Общительный веселый часовщик никому не отказывал в удовольствии поглазеть на модель, тем более, что это была хорошая реклама для его мастерской…

К тому времени Анри с Годаром были уже знакомы. Годару всегда нравились энтузиасты, готовые разделить с ним страсть к полетам, так что он взял с собою Анри в очередное небольшое путешествие на воздушном шаре, до которых – путешествий, а впрочем, и шаров – был большой охотник. Раз взял, другой… Полеты Жиффару очень понравились, однако шар летел по воле ветра, и машинисту это было не по душе. Он сразу смекнул, что если на шар поставить легкую и сильную паровую машину с воздушным винтом, то можно будет двигаться в любом направлении.

А тут и слух о летающей игрушке Жюльена разнесся по всему Парижу. Жиффар с Годаром отправились к часовщику. Жюльен охотно показал гостям свою модель дирижабля. Жиффар был потрясен: так просто! Модель летала под потолком в любом направлении, слушалась руля.

Это, конечно, был не настоящий дирижабль, а лишь игрушка. Но если все продумать и хорошо рассчитать, то настоящий дирижабль должен летать точно так же. Остановка только за легкой и мощной паровой машиной. Но уж тут Жиффару, как машинисту и изобретателю, и карты в руки.

У него сразу возникли идеи, однако для их осуществления требовались деньги, и Годар, знакомый с виконтом де Моро, свел того с молодым изобретателем. Сезар, охотно принимавший участие в людях одаренных, ссудил Жиффара деньгами, и дело пошло. До окончания эксперимента осталось не так много времени, а тут такая история. Конечно же, следует разобраться.

Глава 5

Таинственный почтальон

Сезар провел в кресле весь день, отлучившись всего несколько раз ненадолго и оставляя на это время вместо себя лакея. Темнело пока что поздно, осень еще не окончательно вступила в законные права, и виконт не мог дождаться, когда начнут сгущаться сумерки. Он отчего-то был убежден, что сегодня почтальон обязательно появится. Не завтра, не послезавтра, не никогда, а именно сегодня. Возможно, именно это чувство и называют интуицией. И Сезар оказался прав!

Сумерки укутали землю мягкой вуалью, небо начало меркнуть, когда в калитку проскользнула серая тень. Виконт встрепенулся и привстал в кресле, наблюдая за визитером. Тот сделал несколько шагов по дорожке, и Сезар с удивлением понял, что это женщина. Лицо ее разглядеть было невозможно, однако сомнений не оставалось: платье, легкий широкий плащ, шляпка, а главное – плавная походка – все это свидетельствовало о том, что таинственный почтальон – дама! Чтобы так двигаться, мужчине нужно долго учиться. Вряд ли простой курьер обладает подобными навыками, или Жиффар понадобился прекрасно обученной банде. Но зачем Анри какой-то банде, грешащей переодеванием, Сезар и помыслить не мог, хотя мозг привычно прорабатывал все варианты.

Женщина между тем приблизилась к крыльцу, покосилась на окна дома (разглядеть Сезара, скрытого занавесками и царившей в помещении темнотой она, разумеется, не могла), вытащила из-под плаща белый прямоугольник и осторожно положила на крыльцо. Затем вновь пугливо огляделась и быстрым шагом направилась к калитке; казалось, ее плащ сам соткан из сумерек, перетекает в них, и виконт опасался, что потеряет гостью из виду.

Он приоткрыл дверь и выскочил на крыльцо как раз в тот момент, когда незнакомка вышла за калитку. Подхватив письмо и не тратя времени на его прочтение, виконт бегом бросился на улицу. Вовремя: женщина как раз садилась в экипаж, стоявший так, чтобы из дома Жиффара его нельзя было заметить. Кучер взмахнул кнутом, лошади сразу пошли рысью. Сезар громко свистнул, и из переулка показался его собственный экипаж, стоявший там наготове с самого утра.

– Едем, – бросил виконт кучеру, – вот за ними.

Кучер понятливо кивнул – ему можно было не объяснять: хозяин вел слежку не впервой. Карета рванула с места, мелькнули темные кусты, и погоня началась.

Сезар не сомневался, что его слуга не потеряет из виду экипаж незнакомки, и все же иногда высовывался из окна, дабы убедиться, все ли в порядке. Карета впереди была отчетливо различима, она ни разу не остановилась, никто из нее не выходил. Зарядил мелкий дождь, и Сезар даже порадовался этому: в такую погоду большинство обитателей Парижа предпочитает не высовываться из дому, сидеть у теплых каминов и разговаривать о ерунде. Днем можно было запросто потерять экипаж, но сейчас вести слежку легче легкого.

Виконт весьма удивился, сообразив, что незнакомка направляется в тот район, где жил он сам. Вот ее карета въехала на улицу Вожирар и покатила по ней, однако через некоторое время свернула на пересекавшую ее улицу Вье-Коломбье и остановилась. Сезар стукнул по крыше своего экипажа, чтобы кучер проехал чуть дальше по Вожирар и остановил там. Тот исполнил приказание в точности; виконт выскочил и, быстрым шагом возвратившись к Вье-Коломбье, выглянул из-за угла. Незнакомка входила в один из старых домов в самом начале улицы; дальше, через несколько особняков, шло строительство: улицу основательно переделывали. Карета тронулась с места и свернула в крохотный переулок. По всей видимости, там располагается конюшня, так как выхода из переулка, насколько Сезар помнил, не было. Значит, и карета, и пара гнедых принадлежат незнакомке. Любопытно.

Виконт выждал несколько минут, а затем неспешным шагом скучающего человека прошелся мимо дома, в котором скрылась женщина. Ничего особенного он в нем не нашел: обычный особнячок, стиснутый с двух сторон другими; кованая решетка ограды, крохотная клумба, высокое крыльцо. Здесь, наверное, даже садика нет, разве что внутренний дворик. Сезар прошелся до переулка, где не горел ни один фонарь и было совсем темно, и обнаружил в его конце здоровенные деревянные ворота. Так и есть, карета въехала сюда. Сезар прислушался и уловил цоканье копыт и фырканье, а также чьи-то негромкие голоса: конюх, по всей видимости, с помощью кучера распряг лошадей и отводил их в стойло. Говорили о погоде и о том, какого корму задать.

Сезар вздохнул и возвратился ко входу в особняк. Существовало немало способов проникнуть внутрь – от надуманных предлогов до тайного взлома, о котором затем никто не будет подозревать. Виконт решил пойти по стезе надуманных предлогов, так как именно они лучше всего работают с женщинами.

Судя по всему, незнакомка – либо хозяйка этого дома, либо дочь хозяина, во всяком случае, особа знатная. Вряд ли хозяева доверят экипаж служанке, разве что она действует по их собственному распоряжению. Однако Сезар успел разглядеть платье незнакомки в тот миг, когда та подошла к крыльцу дома Анри. Если служанка может позволить себе бархатную юбку, дом, в котором она служит, ну очень богатый. А этот не похож.

Можно было бы разузнать, кто живет в особняке, и явиться с официальным визитом, однако виконт посчитал, что у него мало времени. Если те, кто пишет письма Жиффару, пошли на убийство, их уже не остановить. А остановить надо и разобраться, что за чертовщина происходит. И кстати, письмо! Сезар возвратился к улице Вожирар, на ходу вскрывая послание, и пробежал глазами по строкам. Ни слова о том, что произошло ночью; все те же пустые угрозы. Странно, однако, с этим можно разобраться позже.

На улице Вожирар было людно, поэтому чтобы осуществить задумку, требовалось найти более подходящее место. Сезар окликнул своего кучера:

– Филипп! Оставь на минутку лошадей и пойдем со мной.

– Карету уведут, – хмуро заметил кучер, однако спрыгнул с козел и тут же ухватил за воротник пробегавшего мимо мальчишку-рассыльного. Тот резко затормозил и едва не упал. – Эй, мальчонка! Хочешь заработать несколько су? Пригляди за лошадками, а я вернусь через минуту.

– Охотно, мсье!

Сезар махнул рукой и возвратился на улицу Вье-Коломбье; кучер, громко топая, шел за ним.

– Это, – виконт отдал ему письмо, – отвезешь домой и оставишь на столе в моем кабинете. Лошадей распрягай, но запряги другую пару, возможно, еще куда-нибудь поедем сегодня. А сейчас мне нужно попасть в этот дом, – Сезар указал на особняк незнакомки, – так что мне требуется, чтобы ты немного меня побил.

– Не проще ли постучать, ваша светлость? – буркнул Филипп, засучивая рукава.

– Не проще. Давай.

Он тут же полетел в грязь, сбитый с ног мощным ударом. Филипп знал, что делать: следовало создать видимость нападения, которое претерпел несчастный аристократ от рук злых воров или бандитов – это уж как пойдет. Сезар поднялся, и Филипп ударил еще раз, для надежности. Виконт закряхтел.

– Так, и плащ нужно порвать.

Филипп осуждающе покачал головой, не одобряя, что хозяин хочет испортить хорошую вещь, однако подчинился. Раздался треск разрываемой ткани, виконт еле устоял на ногах.

– Так хорошо? – уточнил кучер.

– Прекрасно. И кошелек забери. – Сезар потер щеку грязной рукой. – Хорошо, что здесь никто не ходит. Вот удивились бы.

Филипп взял у него кошелек, затем, повинуясь жесту, удалился. Виконт остался на улице в одиночестве. Фонари тут не горели, и теплый свет источали лишь окна особняка, который и был целью Сезара.

Он поднялся на крыльцо и забарабанил в дверь, а затем тяжело оперся рукой о стену. Филипп ударил от души, так что изображать боль почти ничего не требовалось.

Дверь отворили быстро – похоже, в этом доме не боялись нежданных гостей. Сезар пошатнулся и упал на пороге, прямо под ноги дюжему бородатому лакею.

– Мсье! Мсье! – встревожено воскликнул тот и склонился над виконтом. – Что с вами? – и, так как Сезар не отвечал, лакей крикнул куда-то в глубину дома: – Жан, иди сюда, помоги мне!

В четыре руки слуги подняли Сезара и внесли его в прихожую, где осторожно опустили в кресло. После чего виконт позволил себе открыть глаза и простонал:

– О! Спасибо за помощь!

– Что с вами произошло, мсье? – бородатое лицо маячило у него перед глазами. – Кто вы?

– А… Я виконт де Моро. – Он старался говорить прерывисто, словно с трудом. – Живу тут неподалеку, на улице Вожирар… Я шел домой… На меня напали… В чьем доме я нахожусь?

– Это особняк госпожи де Виньоль. Я сейчас позову хозяйку.

– Что происходит, Жан, Ксавье?

Мелодичный голос прозвучал совсем близко. Сезар открыл глаза и даже на мгновение позабыл, что ему стоит изображать обморок, – так поразило его прелестное создание.

Женщина, появившаяся в прихожей, была удивительно хороша. Тоненькая, словно церковная свеча, она казалась еще тоньше из-за черного наряда, тем не менее, чрезвычайно ей шедшего. Пухлые губы, вьющиеся светлые волосы и огромные глаза ангельской синевы – о, в свете она произвела бы фурор! Эта хрупкость, эта незащищенная красота… И, к великому сожалению Сезара, женщина была его загадочной незнакомкой: узор на ее юбке он узнал мгновенно. Переодеться она не успела.

– Что происходит? – повторила она.

– Этот человек постучал в нашу дверь, госпожа, – поклонился Ксавье. – Его избили.

– О! – Госпожа де Виньоль (а, по всей видимости, это была именно она) склонилась над Сезаром, и он ощутил легкий цветочный запах. – Какое несчастье!

– Сударыня, – виконт попытался приподняться, – ах, сударыня! Вы хозяйка этого дома?

– Да, это я.

– Мы не представлены, и это меня удручает. Я виконт де Моро, я живу здесь, неподалеку.

– Я не знаю вас, – тихо промолвила она, отступив на шаг. – Я лишь недавно приехала в Париж.

Когда он назвал свое имя, госпожа де Виньоль не выказала ни страха, ни беспокойства – то ли и вправду не знала, кто он, и что он дружит с Анри Жиффаром, то ли была великолепной актрисой. Сезар слишком многое уже повидал в своей жизни, чтобы прощать женщинам все прегрешения, глядя в совершенные лица прелестниц. Она вполне могла и лгать.

– Могу я узнать ваше имя?

– Флер де Виньоль. – Она смотрела на Сезара с сочувствием – на это он и рассчитывал, устраивая свой маскарад. – Что с вами случилось? Ах нет, постойте. – Госпожа де Виньоль кивнула лакеям. – Помогите виконту пройти в гостиную и снять плащ. И пускай Анна приготовит чай. Вы пьете чай, виконт?

– Из ваших рук я выпил бы даже отраву, – сказал он, вроде бы подсмеиваясь, и заметил, как она вздрогнула.

– Такими вещами не шутят. Идемте же.

Через несколько минут Сезар лежал на кушетке, оглядывая гостиную из-под полуопущенных век. Судя по обстановке, жила госпожа де Виньоль небогато. Мебель старая, еще революционных времен, обивка на креслах и кушетке поистерлась, позолота облетела. Занавеси толсты и мрачны, картины на стенах смотрят суровыми лицами предков, которых художник запечатлевал отчего-то исключительно после охоты – среди мертвых фазанов и лисиц.

– Я пошлю за полицейскими, – несколько неуверенно произнесла госпожа де Виньоль, усаживаясь в кресло напротив Сезара.

Виконт даже привстал.

– Никакой полиции! – он гневно махнул рукой и тут же снова откинулся на подушки, изображая слабость. Госпожа де Виньоль встревоженно на него смотрела. – Я не стану объясняться с туповатым инспектором! Да вы знаете, что в парижской полиции служат сплошь… – он сделал паузу, как бы подбирая приличное слово. – Сплошь дилетанты и невежи!

Сезар действительно не жаждал появления тут полицейских, но по совершенно иной причине. Уж они-то очень хорошо его знали и сообразили бы, при всем их кажущемся тупоумии, что он разыгрывает спектакль. Если бы какой-нибудь сумасшедший в действительности решил напасть в темном переулке на Сезара де Моро, то легко бы не отделался.

– Ах, ну хорошо, – сказала госпожа де Виньоль с легкой смешинкой в голосе, – тогда не поведаете ли вы мне, что с вами случилось? И не принести ли воды, чтобы вы могли умыться? Мне неловко говорить вам, виконт, однако ваше лицо в грязи!

– Какая досада, – пробормотал Сезар, сам свое лицо грязью и измазавший, – и какой позор для меня – появиться перед дамой в столь неподобающем виде и таким беспомощным! Я бы с удовольствием умылся.

Госпожа де Виньоль позвонила и велела принести таз и кувшин с водой для умывания; Сезар решил, что можно уже перестать изображать умирающего и, охая, сел. Дородная служанка принесла и таз, и кувшин, и полотенце, так что через несколько минут виконт смыл уличную грязь с лица и рук и улыбнулся госпоже де Виньоль одной из самых очаровательных своих улыбок.

– Вы спасли мне жизнь!

– Что вы, виконт, вы преувеличиваете! – Она внимательно его разглядывала, чуть хмуря тонкие брови.

– И, тем не менее, это так! Если бы я появился в таком виде дома, то учинил бы настоящий переполох. Мои слуги излишне радеют о моей судьбе и много раз говорили мне, чтобы я не возвращался по вечерам поздно, пешком и в одиночестве.

– Ах, значит, вы прогуливались!

– Шел из ресторана. Тут недалеко, и я решил пройтись пешком. Такой чудесный вечер! Во всяком случае, он был чудесен, пока не пошел дождь. – Сезар, наморщив нос, разглядывал пострадавшие манжеты и рукава сюртука. – Я решил сократить путь к дому и пошел по улице Вье-Коломбье. И тут откуда ни возьмись – эти четверо! Потребовали кошелек или жизнь, вы наверняка наслышаны, как это бывает. – Женщина кивнула. – Я, разумеется, оказал сопротивление, как сделал бы на моем месте любой. Увы, силы были неравны, и кошелек мой перекочевал в руки этих негодяев. После чего они оставили меня изрядно побитым. – Сезар взялся за бок и снова поморщился. – Впрочем, кажется, существенного урона моему здоровью не нанесли.

Подали чай. Госпожа де Виньоль подождала, пока служанка, принесшая поднос, выйдет, и сама разлила напиток по тонкостенным чашечкам.

– Прошу вас. Это средство от многих болезней. Вам сразу станет лучше.

– Так ведь я не болен, – возразил Сезар. – Но вы правы, чай от многого помогает. – Он осторожно взял чашку, стараясь не расплескать – во всяком случае, у его собеседницы должно было сложиться именно такое впечатление. И верно, госпожа де Виньоль наблюдала за виконтом с некоторым беспокойством.

– Вы уверены, что все хорошо? Может быть, все-таки вызвать лекаря?

– Нет, благодарю вас. Если можно, чуть позже отправьте лакея в мой дом, это недалеко, на улице Вожирар, семьдесят шесть. Но не теперь, – Сезар покачал головой, видя, что хозяйка потянулась к колокольчику. – Я должен немного прийти в себя. Не знаю, смогу ли сейчас идти…

Она кивнула и отпила из своей чашки крохотный глоточек.

Может ли она оказаться отравительницей? Могла ли она прокрасться под покровом ночи в дом Анри и насыпать яд в чайник? Ах, как непредсказуемы бывают женщины. По этой не скажешь, что она способна на такое, но ведь письма она подбрасывает! Сезар своими глазами видел ее сегодня у крыльца дома Жиффара. Значит, следует быть предельно осторожным.

– Вы давно в Париже, госпожа де Виньоль? – осведомился он. – Я не встречал вас раньше.

– Нет. Всего полгода.

– Вот как!

– Да. – Она была не слишком разговорчивой. Виконт решил, что вытягивать сведения напрямую не стоит, и предпочел идти обходными путями.

– И как вы находите наш милый городок?

Госпожа де Виньоль вздохнула.

– Он не слишком чист и чрезмерно шумен. Пожалуй, провинция мне нравится больше.

– Зато здесь кипит жизнь. Разве вы не выезжаете?

– Сейчас – нет. Я вдова. – Она провела рукой по своему черному одеянию, и только теперь Сезар понял, отчего он показался ему странным: ни единой полосочки иного цвета, даже без вкраплений серого. Фасон платья элегантный, и его можно принять за обычное домашнее платье, если не знать. В последнее время в траур одеваются… изысканно. Вот он и не сообразил.

– Прошу прощения за мою бестактность! Я недогадлив и, вполне возможно, излишне назойлив… – Сезар покачал головой, поставил чашку и предпринял попытку встать. Как он и ожидал, женщина его остановила:

– Нет-нет, сидите, виконт! Я вовсе не собираюсь выставлять вас на улицу… прямо сейчас. – Она бледно улыбнулась. – Вы не доставили мне никакого беспокойства, даже, может быть, отвлекли немного. Моя жизнь в последнее время не расцвечена событиями… – Госпожа де Виньоль закусила губу.

«Какова актриса! Подбрасывать письма Жиффару, конечно, за событие не считается, – размышлял Сезар. – Что ж, побольше сочувствия и, пожалуй, поменьше мудрости».

– Мне печально слышать, как вы это говорите! – пылко воскликнул он. Сезар знал, что выглядит моложе своих лет и, если не приглядываться особо, его можно принять за впечатлительного молодого человека, еще не познавшего тягот жизни. – И я не хотел бы случайно обидеть вас, прекрасная госпожа де Виньоль!

Похоже, это сработало: щеки ее порозовели.

– Вы никоим образом не обижаете меня. Я овдовела и поняла, что не могу больше оставаться в доме, где жила вместе с мужем. Потому я покинула его и переехала в Париж, но пока так и не полюбила этот город.

Сезар сдержался, дабы сразу не выдать план, что возник у него в голове. На такую удачу он и рассчитывал – впрочем, нужно действовать осторожно, ибо удача благоволит подготовленному уму и отворачивается от тех, кто слишком торопится. Бонапарт говаривал, что в каждом большом деле приходится какую-то часть оставить на волю случая; он же утверждал, что удача следует за великими людьми. Сезар не ощущал себя великим человеком, но его учитель, Видок, точно был велик.

Поэтому виконт сочувственно покивал и повторил просьбу насчет лакея, уверяя, что достаточно пришел в себя, чтобы отбыть домой.

Пока лакей ходил в дом на улицу Вожирар, семьдесят шесть, Сезар говорил о каких-то пустяках, о том, как опасны улицы Парижа, что он испытал на собственном опыте сегодня вечером, и, если бы не госпожа де Виньоль, чье милосердие и участие к незнакомым людям поистине безгранично, неизвестно, как печально могла бы завершиться судьба виконта де Моро. «Его пример – другим наука». Кажется, вчера он уже вспоминал этот стих.

Наконец, Ксавье возвратился в сопровождении мрачного Филиппа, и Сезар, опираясь на руку кучера, ушел, перед тем сердечно распрощавшись с добрейшей госпожой де Виньоль. Он хромал до самого дома и, лишь войдя в прихожую, выпрямился и перестал притворяться.

– Все прошло прекрасно. Просто прекрасно! Флоран! Мне срочно нужна чистая одежда и ванна! Валяться на земле было чертовски холодно, – виконт скривился, – а в том доме и того холоднее. Как она там живет? Неудивительно, что она такая бледная!

Сезар отправился к себе, насвистывая. Все идет хорошо. Его люди подежурят у дома Жиффара, чтобы больше ничего не случилось. А он пока выяснит, что заставляет маленькую почтальоншу носить такие угрожающие письма его другу. И начнет он завтра, да, прямо завтра, зачем же тянуть? У Сезара появился план.

Глава 6

Госпожа де Виньоль

Флер проснулась еще до рассвета и лежала, глядя в темноту и вспоминая плохие сны. Сейчас ее не посещали другие. Не снилась изумрудная трава, сапфировое небо и топазовая гладь озер; мелькали какие-то люди, события, и все это было столь неприятно, что хотелось закрыть глаза, чтобы отгородиться от этого всего, – так ведь они уже были закрыты. И она часто просыпалась и лежала, глядя в темноту.

Вчера течение ее жизни, и так непростой, нарушил этот виконт, появившийся на пороге, словно джинн из восточной сказки; как же ей было его жалко! Когда он умылся, она смогла как следует разглядеть его лицо, и у Флер защемило сердце. Ему явно было неловко, что он оказался в такой ситуации; судя по жестким чертам и узким ладоням, похожим на лезвия сабель – не по ширине, по ощущениям, – этот человек не привык давать себя в обиду. У него был тяжелый голос, произносивший легкие слова, и странный взгляд чуть раскосых глаз с уголками, приподнятыми к вискам. Необычные глаза, колдовские, темные. И сам он был худ, но жилист – во всяком случае, так она успела разглядеть. Не красавец, но приятный человек. В нем чувствовалась порода.

Почему-то Флер его боялась.

Откуда пришел этот страх, она не знала. Если его предки вели свой род от волков, то ее, несомненно, от кошек: иногда у нее словно топорщилась шерсть на загривке. Было интуитивное, необъяснимое предчувствие неприятностей и перемен, а виконт, как ей показалось, принес и то, и другое. Почему он постучался именно в ее дверь? Почему судьба поступила так, что ближайшая дверь оказалась именно – ее, Флер? Как же ей хотелось это знать. Как ей хотелось знать заранее, что за ужасы еще уготованы.

Она встала, умылась, разбудила горничную и оделась, но утро провела в растерянности: все валилось из рук, вышивание не задалось, в книге не удалось прочесть ни одной страницы. Флер ждала, вздрагивая от каждого звука. И когда около полудня Ксавье доложил о приходе гостя, она даже обрадовалась. Ожидание неприятностей закончилось, начались они сами. Сейчас сюда войдет человек, который смертельно ее пугает, и она снова подчинится ему, как всегда.

Вошел виконт де Моро.

Флер удивилась: она совсем не его ждала, а что сказал Ксавье, докладывая о госте, предпочла не слышать.

В дневном свете и в чистой одежде виконт выглядел иначе, чем вчера. Он словно еще вытянулся, хотя и так был высок – макушка Флер едва бы достала ему до плеча – и смотрелся старше и строже. Щеки его были чисто выбриты, тонкие усы казались нарисованными углем, а каштановые волосы, зачесанные назад, открывали высокий и чистый лоб. Виконт прихрамывал и опирался на трость.

Кроме самого де Моро, прибыла корзина с цветами, имевшая размеры столь внушительные, что Ксавье еле втиснул ее в двери.

– Что это? – заговорила Флер, поднимаясь навстречу визитеру. – Что это все значит?

Виконт де Моро склонился к ее руке.

– Это маленькое извинение за вчерашнее беспокойство, прелестная госпожа де Виньоль!

– Зачем же? Не было никакого беспокойства!

– Вы добрая самаритянка. Однако моя совесть не успокоится, пока я не отблагодарю вас как следует.

– Простой благодарности на словах было бы достаточно! – не сдержавшись, Флер улыбнулась.

– Нет, нет и еще раз нет! Все мое воспитание диктует мне обратное. Примите же эти цветы от меня, заклинаю вас. В том нет ничего предосудительного.

Флер молча кивнула – при всем желании и она не могла усмотреть ничего плохого в простом визите вежливости. Однако беспокойство ее возросло, когда Флер поняла, что виконт не собирается уходить прямо сейчас. Он посматривал на нее в явственном ожидании.

Если тот, кого она ждет, застанет его здесь… О, лучше не задумываться о последствиях.

– Виконт, я весьма обрадована вашим визитом. Однако…

– Я все-таки был слишком назойлив, – огорченно произнес он. – Что ж, прошу меня извинить, госпожа де Виньоль! Я всего лишь хотел пригласить вас выпить со мной по чашке шоколада в кафе «Тортони», если, разумеется, вы можете выходить.

Он глянул на нее остро и зорко, и Флер еще раз подумала, что этот человек не так прост, как кажется.

– Это обычная любезность, – продолжал он. – Вы ведь наверняка не видели еще настоящего Парижа, раз говорите о грязи его и темноте; а ведь он может быть другим, очаровательным! Париж – город, который покоряет сердце, если откроешь ему свое. Но для этого его нужно узнать, нужно почувствовать. Тут неподалеку Люксембургский сад; вы там бывали?

Флер покачала головой.

– Это недопустимое упущение. И хотя я понимаю вашу скорбь и скорблю вместе с вами, – виконт приложил ладонь к сердцу, – вам не следует всю жизнь прятаться за стенами дома! Простите меня, что я так говорю. Мы, парижане, отличаемся прямотой, а иногда бываем грубы, и я прошу извинить мне возможную грубость. Однако иначе выразиться я просто не могу! Вы оказали мне неоценимую услугу, спасли мою никчемную жизнь, жизнь бездельника и лентяя, и теперь я просто обязан отблагодарить вас! И я не хочу услышать отказ! Пожалуйста, ответьте мне согласием!

Он говорил так горячо, словно предлагал руку и сердце, а не совместное распивание шоколада, и это понравилось Флер и растрогало ее.

– Вы очень любезны, ваша светлость…

– Не называйте меня так, прошу.

– А как же мне называть вас? – удивилась она.

– Конечно, мы знакомы так мало, но я был бы счастлив, если бы вы называли меня по имени.

– О, конечно… только я не знаю его. Вчера вы представились как виконт де Моро, и только.

– Непростительное упущение! Сезар Мишель Бретинье, виконт де Моро, к вашим услугам. – Он отвесил весьма, весьма достойный поклон.

– Что же, Сезар Мишель…

– Просто Сезар.

– Я принимаю ваше приглашение. Однако сейчас, – Флер нервно взглянула на дверь, – вам лучше уйти.

– Конечно. Вам подойдет – в шесть?

– Да, подойдет. – Сегодня у нее вряд ли будут дела, кроме этой встречи. – До вечера же.

– До вечера. – Виконт поцеловал ей руку и вышел стремительным и легким шагом. Кажется, когда он входил, то прихрамывал… Ах, пустяки.

Флер приблизилась к окну и осторожно выглянула из-за занавески, встав так, чтобы нельзя было заметить с улицы. Виконт вышел на крыльцо, постоял минуту в задумчивости, а затем неспешно направился в сторону улицы Вожирар. На трость он опирался, но легко. Значит, и вправду, не слишком пострадал во вчерашней драке.

Флер не думала, отчего ее это волнует. Ее не должно это волновать.

Госпожа де Виньоль заинтриговала Сезара; и если бы он не был так занят размышлениями о том, почему она носит эти письма в дом Анри, наверное, сразу заметил бы, как она нервничает, и постарался задержаться. А так он, лишь покинув ее дом, сообразил, что она посматривала на дверь. Ждала кого-то? Это может быть интересным. Сезар возвратился к себе, приказал подать обед через час, отослал слугу проследить за домом госпожи де Виньоль и закрылся в кабинете. Там виконту всегда лучше думалось.

Что же он выяснил об этой загадочной женщине?

Для начала, она небогата. Сегодня она надела то же платье, что и вчера, а Сезар знал, что истинно богатые люди редко упускают возможность продемонстрировать свое положение. Либо госпожа де Виньоль вовсе равнодушна к одежде, что вряд ли: выглядит она весьма опрятно. Значит, у нее не слишком много средств, и вся обстановка дома говорит о том же. Она овдовела и в связи с этим потеряла значительную часть своего состояния? Или ее семья всегда жила небогато? А какая у нее семья?

Да, вот это хорошо бы выяснить: кто она и откуда. Конечно, Сезар мог достигнуть своей цели иными способами – запугать эту женщину или силой заставить ее говорить, однако это было чуждо его благородной душе. Он предпочитал легкий обман, а не радикальные средства, которые применимы лишь в крайних случаях. Видок никогда в нем этого не понимал. Его невольный наставник любил повторять, что когда речь идет о жизни и смерти – хороши все средства. Сезар же способен был благородно пощадить противника, если полагал, что речь идет о чести.

– Честь, ваша фамильная честь! – восклицал иногда Видок. – Именно она и сгубит вас, мой мальчик.

Эта честь подсказывала Сезару сейчас, что вырывать признание силой у такой прелестной женщины, да еще и знатного происхождения (а об этом свидетельствовала не только приставка «де», коей в наше время может обзавестись и богатый буржуа, но весь вид госпожи де Виньоль, ее неброское аристократическое очарование), – невозможно. Он заманит ее в ловушку, это не бесчестно, коль скоро она предпочитает играть в опасные игры, а не в карты за столом в салоне, как большинство дам. Интриги, салонные сплетни, флирт и любовные послания – все это Сезар понимал. Угрозы и мышьяк – нет.

Итак, противника следует повергать хитростью. Однако Сезару не хватало сведений, и их немедля следует добыть. Если ему не удастся выяснить все у госпожи де Виньоль, он знает, что именно делать. Есть человек, который может разговорить кого угодно.

В кабинет робко постучался слуга: доставили записку от Анри. Жиффар возмущался, куда это пропал виконт, и в весьма едких выражениях (где только набрался этой светской язвительности?!) напоминал, что Сезар обещал ему сегодня помощь в транспортировке двигателя к ипподрому. Виконт вздохнул и велел подавать экипаж.

Сезар возвратился на улицу Вожирар вовремя, чтоб переодеться и направить свои стопы к дому госпожи де Виньоль. Вернее, это лошади туда копыта направили – Сезар предпочел выехать в открытой коляске, так как погода, наконец-то, исправилась. Возвратилось тепло, солнечные лучи таяли в окнах, как леденцы. Виконт любил вечерний Париж, впрочем, и утренний ему нравился, и ночной, со всеми его опасностями и туманом, наползавшим с Сены.

Госпожа де Виньоль выпорхнула из дома, и лакей помог ей сесть в коляску. Женщина надела другое платье – тоже черное, но более легкое, чем предыдущее, и к вороту прицепила брошь с небольшим изумрудом. Украшение скромное и не слишком дорогое, Сезар разбирался в драгоценных камнях и видел, что этот – не лучшего качества. Госпоже де Виньоль пошли бы сапфиры или топазы – все те камни, чей холодный синий или голубой блеск оттенит ее удивительные глаза.

Волосы госпожа де Виньоль упрятала под шляпку, и лишь несколько локонов аккуратно выбивались из прически, создавая тщательно взлелеянную видимость беспорядка.

Тем не менее, Сезар проговорил все приличествующие случаю комплименты, и коляска тронулась. Виконт откинулся на спинку сиденья, с любопытством разглядывая свою спутницу.

– Где вы уже бывали в Париже, госпожа де Виньоль?

– Почти нигде, – бледно улыбнулась она. – Я домоседка по натуре.

– Зачем же вы сменили свои владения в… простите, я забыл, как вы сказали, откуда вы приехали в столицу?

Она попалась на эту простенькую уловку.

– Из-под Бордо. Наши владения там.

– Там прекрасные пейзажи и ровный климат. Вы так сильно скорбели по мужу, что не смогли оставаться в привычной обстановке?

– Вы задаете неудачные вопросы, виконт де Моро, – церемонно ответила она.

Она была права: слишком топорно. Сезар тут же извинился:

– Простите, что напоминаю вам об этом. Мне грустно смотреть на вашу печаль. И я буду бестактен, если задам еще какой-либо вопрос о вас, не так ли?

– Смотря какой, – она немного расслабилась.

– Сейчас вы носите траур, а какой же ваш любимый цвет?

Госпожа де Виньоль снова улыбнулась.

– Зеленый.

– Вам он должен идти. А цветы вы какие любите? Те, что я принес вам сегодня, подошли?

– Вполне. Но я простой человек и люблю цветы обыкновенные – ромашки, васильки, разные полевые растения… – Она пристально взглянула на виконта. – Я ведь ровно ничего не знаю о вас! Но согласилась на эту прогулку, сама не ведая почему.

– Возможно, вы устали сидеть в четырех стенах, – предположил Сезар. – А возможно, это я такой обаятельный.

Она усмехнулась.

– Может быть.

– Вы хотите знать обо мне больше? – Он дождался утвердительного кивка и продолжил: – Что ж, это несложно и недолго, ведь я совсем неинтересен! Я родился здесь, в Париже, и всю жизнь прожил здесь. Моя семья – всего лишь несколько родственников, которые обитают нынче в окрестностях Марселя, мы с ними обмениваемся поздравительными письмами на Рождество. Отец и мать мои умерли, так что я единственный наследник нашего состояния – того, что осталось от него после Революции и смены режимов – и трачу его в свое удовольствие, стараясь держаться в рамках. Провожу вечера с друзьями, пью шоколад у «Тортони», езжу в оперу, читаю русские романы.

– Русские романы? – удивилась госпожа де Виньоль.

– Да. Не увлекаетесь? Очень, очень модно. Если вы однажды примете мое приглашение и посетите вместе со мною салон мадам де Жерве, где собирается весьма любопытная публика, я познакомлю вас с некоторыми русскими. Их много сейчас в Париже. Наш город манит их, словно фонарь – мотыльков.

– Это было бы любопытно, – негромко произнесла госпожа де Виньоль.

– Значит ли это, что вы примете такое предложение? – тут же ухватился за ее слова Сезар.

– Вы слишком торопитесь. Я еще не готова выезжать в свет. И не знаю, буду ли готова когда-нибудь.

– Но вы хотели бы этого?

– Зачем же лгать? Да, хотела бы. – Она вновь усмехнулась. – Снова почувствовать радость жизни, ощущать, как рождается новый день, и радоваться после заката, что завтра солнце взойдет снова. Однако это нелегко. Нельзя себя заставить, принудить это ощутить. Нужно только ждать, пока это наступит – или не наступит никогда. Я не знаю, вернутся ли такие времена когда-либо для меня.

«Интересно, когда она овдовела? – думал Сезар. – В Париже она живет полгода, но ее муж мог скончаться намного, намного раньше. Она молода, вряд ли пробыла замужем дольше года-двух. Она так любила своего мужа, что никак не может похоронить память о нем? Ах, женщины, как же вы непросты, какие тонкие чувства вами владеют! Что может быть проще, чем позабыть и помнить – помнить хорошее, что было, и позабыть о том, как больно вспоминать! Расстаться с прошлым! Но нет. Многие выбирают жизнь с ним – и в нем. Неужели эта красавица из таких?»

Сезар знал, что такое скорбь, он очень любил родителей; и после их смерти эта боль не ушла, не покинула его окончательно. Однако он научился с нею жить. Он принял смерть как данность – однажды и с ним такое случится, однажды и его заберут на небеса, ну, или в ад, смотря сколько успеет к тому моменту нагрешить. Однако он не собирался оставаться в скорби всю свою жизнь. Это претило всей его натуре, бросало вызов его жизнелюбию – и жизнелюбие победило. Он научился снова жить так, как хотел, и радоваться каждому прожитому дню, хотя и виконту не была чужда меланхолия и скука. Но это совсем другое. Без этого никакой мыслящий человек не может, ему необходимо падение, чтобы потом забраться еще выше.

Так понимал жизнь виконт де Моро. Он осторожно возразил:

– Но ведь достаточно этого пожелать.

– Нет, – покачала головой госпожа де Виньоль, – иногда совершенно недостаточно!

Разговор, к сожалению, прервался, так как экипаж остановился перед кафе, куда и направлялись.

Глава 7

Кафе «Тортони»

Вечер прошел очень мило. Кафе «Тортони» представляло собою респектабельное заведение, где можно было встретить многих людей из высшего общества, а также людей творческих; однако виконт предусмотрительно заказал столик подальше ото всех, дабы никто не надоедал излишними разговорами, и помощник хозяина, мсье Гален, удовлетворил эту просьбу. Поэтому госпожа де Виньоль довольно быстро расслабилась и позволила втянуть себя в разговор об искусстве, о Париже и о ресторанах, в одном из которых они сейчас сидели.

– Я ни разу не была в подобном заведении…

– Быть того не может!

– Всё так. Мы с мужем мало выезжали. Я даже не знаю, есть ли рестораны в Бордо. Трактиры как-то привычней!

– Ресторан – сугубо парижское изобретение, – усмехнулся виконт де Моро. – До того, как в столице появились первые рестораны, здесь были средневековые таверны, которые опустели к началу прошлого века, поскольку требовательная публика предпочитала, чтобы повар приходил на дом. Многие и сейчас не признают заведения вроде того, в котором мы с вами сейчас сидим. Один весьма уважаемый немец по фамилии Немитц, проезжавший через Париж в 1718 году, описывал это явление приблизительно так: «Столы совершенно непригодны для иностранцев, но других столов тут нет. Приходится есть среди дюжины незнакомых персон, предварительно взяв себе прибор. Излишне скромный и вежливый человек не сможет даже поесть там толком. Ближе к центру стола усаживаются завсегдатаи, которые без перерыва рассказывают свежие анекдоты. Вооруженные неутомимыми челюстями, они набрасываются на еду по первому сигналу. Горе тому, кто медленно пережевывает пищу! Напрасно будет он обращаться к слуге – стол опустеет еще до того, как он приступит к трапезе». – Виконт постарался цитировать это напыщенным тоном, и был вознагражден.

– Вот в таких местах я бывала пару раз! – воскликнула госпожа де Виньоль. Глаза ее смеялись, и в целом она уже не походила на ту печальную и бледную женщину, какой Сезар увидел ее вчера вечером. Вдохновленный ее одобрением, он продолжил:

– Именно. Парижане изобретательны, прекрасная госпожа, и если их что-то задевает – а слова того немца определенно задели чье-то самолюбие! – то они ни перед чем не остановятся, чтобы выиграть в призрачной гонке самолюбия. Поэтому парижские трактирщики принялись совершенствоваться. Сначала рестораном называлось место, где подавали бульон и блюда из мяса и яиц. Такие рестораны, вернее, их предки, если можно говорить о них, используя термины из родословной, с индивидуальным обслуживанием «а ля карт» появились чуть меньше ста лет назад на рю де Пули, недалеко от Лувра; владельцем их был некто Буланже. Число подобных заведений быстро росло, но первым шикарным рестораном стала английская таверна в Пале-Рояль, которую содержал Антуан Бовилльер, бывший шеф-повар графа Провансальского. Своих клиентов Бовилльер принимал в роскошной обстановке, в зале со столами из красного дерева, хрустальными люстрами, скатертями с дамасским узором, с прилично одетыми слугами, винным погребом и с едой высшего качества. Свое предприятие он открыл в начале восемьдесят шестого года, а восьмого июня того же года вышло постановление парижского прево, разрешавшее поварам и рестораторам принимать клиентов и выдавать пищу до двадцати трех часов зимой и до полуночи летом.

– Вот как! – воскликнула госпожа де Виньоль и отпила крохотный глоток шоколада; судя по блаженному выражению ее лица, напиток ей нравился до чрезвычайности и был для нее лакомством. Сезар порадовался, что выбрал именно его в качестве аргумента для приглашения – чай стоит не слишком дорого и продается в аптеках, а вот шоколад по-прежнему – напиток недешевый. Так что вряд ли госпожа де Виньоль часто его пьет. А какие у нее блестящие глаза, когда она довольна, словно драгоценные камни, сияющие под робкими лучами солнца! Вдохновленный этим зрелищем, виконт едва не забыл, что надо продолжать, однако сделал над собою усилие.

– Да, отец рассказывал, как это начиналось. Он был молод в ту пору, однако дед, большой любитель развлечений, обожал пробовать все новое. Он был гурманом и не пропускал ни одного нового блюда. Пожалуй, именно поэтому в конце жизни он столько весил, – улыбнулся Сезар. – Мой отец шутил, что, возможно, именно благодаря весу дед остался жив – революционеры не смогли дотащить его до гильотины.

– О! – Госпожа де Виньоль не выглядела обрадованной.

– Простите! Я обидел вас или расстроил? Ваша семья пострадала во время Революции?

– Мои бабушки и дедушки, всех их казнили. Я их никогда не видела. Мою мать спасло то, что она была юна и понравилась одному из высокопоставленных лиц; он возжелал жениться на ней, но она сбежала и скрылась в провинции, где спрятаться было легче. Там она и познакомилась с моим отцом. Когда к власти пришел Бонапарт, он возвратил нам часть наших земель, но не все. Затем я вышла замуж, а родители мои вскорости умерли. Мне тяжело об этом вспоминать.

Сезар подавил совершенно неуместное желание накрыть ее руку, лежавшую на столе, своею. Вместе этого он постарался вложить в свой взгляд и слова максимум сочувствия.

– Вам пришлось нелегко.

– Я не жалуюсь. – Она усилием воли заставила себя улыбнуться. – Так что ваш дед?

– Он был большим ценителем гастрономии, что развивалась в столице одновременно с ресторанами. В девяносто первом году конкурентом Бовилльера стал бывший шеф-повар герцога Орлеанского Мео, который открыл свое заведение недалеко от Пале-Рояль, в бывшей канцелярии Орлеанского дома с роскошными интерьерами. Там клиентам предлагался выбор из ста блюд, двадцать два сорта красного вина и двадцать семь сортов белого вина – безупречное заведение. Очень быстро в Пале-Рояль появились и другие рестораны: «Юрэ», «Кувер Эспаньоль», «Феврие», где в январе девяносто третьего прикончили депутата-цареубийцу Лепелетье из Сен-Фарго; а еще были «Грот Фламанд», «Вэри», «Масс» и так далее. Часть из них уже канула в Лету, часть перестроена и переименована, и вам непременно стоит там побывать – иначе вы не ощутите в полной мере дух парижских ресторанов. – Сезар понизил голос. – Не рассказывайте мсье Галену и уж точно не упоминайте об этом при Тортони, но «Кафе де Шартр» в Пале-Рояль тоже чудо как хорошо. Региональная кухня представлена у нас, к примеру, в ресторане «Фрер Провансо» на рю Сент-Анн, в месте ее пересечения с рю Лувуа. Там вы можете отведать la bouillabaisse [1]и la brandade de morue [2]. В начале нашего века вышло первое издание «Альманаха гурманов», в котором перечислялись лучшие парижские рестораны; и, поверьте, это занимательное чтение! В моей библиотеке имеется данное издание. Во время Реставрации лучшим рестораном считался у нас «Роше де Канкаль», на углу рю Мандар. Я там бываю иногда, и, поверьте, это действительно того стоит.

– Знакомое название! – Госпожа де Виньоль нахмурилась, вспоминая. – Где же я слышала о нем? Или читала… О! Этот модный роман, что появился несколько лет назад, автора Оноре де Бальзака. «Кузина Бетта». Там он подробно описал пирушку в заведении, о котором вы упомянули.

– Вы читаете Бальзака! – воскликнул Сезар.

– Да, и всегда мечтала с ним познакомиться. Но он, кажется, уже умер?

– Два года назад. Такая утрата.

– Вы его знали?

– Встречал несколько раз. Он любил сидеть в этом кафе, и однажды мы были представлены друг другу, но не приятельствовали. О чем я теперь безмерно сожалею. Человеком он был выдающимся, настоящее лицо нашей эпохи. «Искусство – это религия, которая имеет своих жрецов и должна иметь своих мучеников». Так он говорил.

– Да, какая жалость, что его уже нет. Вы могли бы рассказать мне о нем. Но раз уж так получилось, расскажите еще о ресторанах. Это так интересно!

– Хорошо. Я рад, что мне удалось заинтересовать вас. Итак, на площади Шатле обосновался ресторан «Ле Во», прославившийся бараньими ножками. Трактирщик Дуайен открыл свое заведение на Елисейских полях, а на бульваре Тампль особой популярностью пользуются рестораны «Галиот» и «Кадран Блё». А нынче в моде Большие бульвары, где мы с вами сейчас сидим; и на них, кроме этого замечательного кафе, есть «Кафе де Пари», «Кафе Риш» и «Кафе Арди», которое десять лет назад переименовали в «Мезон Доре»; а еще «Кафе Англе», в которое часто заглядывали персонажи из бальзаковской «Человеческой комедии» Растиньяк и Нюсенген – вот, я вижу по вашему взгляду, что и ее вы читали! И вы желаете туда зайти?

– Когда-нибудь, – отвечала она, сияя своими чудными глазами, – может быть!

– Я же говорил, что вам понравится. Вы совсем Парижа не знаете; ну, не жалеете теперь, что поехали со мной?

– Нет, не жалею. Вы столь увлекательно рассказываете!

– Только рассказывать я и умею. Увы, ни на что большее я не способен.

– Мне кажется, вы лукавите, виконт, – по имени она его все-таки упорно не называла. – Вы говорите будто по писаному. Возможно, вам стоит начать писать.

– Как Оноре де Бальзак? – улыбнулся Сезар.

– Да, как он. Будете сидеть здесь, в кафе, пить шоколад, – она отпила еще немного своего, – и выводить строки. Станете знаменитым.

– Я не стремлюсь к известности.

Госпожа де Виньоль посмотрела на него в некотором изумлении.

– Стоит признать, я совершенно не знаю мужчин! Те, которых я встречала до сих пор, многое бы отдали, чтобы однажды прославиться и оставить отпечаток своей ладони на глине истории. Они готовы были даже лечь под нож гильотины. Даже совершить нечто… ужасающее. – Она поджала губы.

– Любопытное мнение, госпожа де Виньоль, но, поверьте, далеко не все люди стремятся быть таковыми. И мужчины, и женщины. Многим нравится жизнь спокойная или же бурная, но ничем особым не отмеченная. Работа для тех, кто любит ее; блаженное безделье – для тех, кто его обожает. И ничего большего. Для того, чтобы стать кем-то значимым, нужно сильно этого желать и иметь талант в каком-либо деле, а уж если Господь не наградил талантами, то к чему затрачивать усилия? Можно это время провести с большей пользой – вот в этом кафе, например, – и Сезар подмигнул собеседнице.

– Вы говорите, как человек, искушенный жизнью, хотя стараетесь не казаться таковым, – заметила она. Виконт мысленно подивился ее проницательности. Эта женщина определенно не глупа, следует быть с ней еще осторожнее. Он так и не понимал пока, как выспросить у нее о письмах. – Люди так забавны иногда, – продолжила она, поигрывая серебряной ложечкой. – Они прячутся за выражениями лиц, словно за каменными фасадами домов, и не разберешь, о чем они на самом деле думают.

– Как и вы? – спросил виконт.

– О, я – плохой пример. Большинство моих мыслей отражается на лице.

– Я бы так не сказал, госпожа де Виньоль.

– Ах, вы просто мало меня знаете.

– Я надеюсь, что мы это исправим, – проговорил Сезар и, не давая ей возможности возразить, сказал: – Но вернемся к нашей теме. Что ж, выдающимся человеком я вряд ли стану, коль скоро к этому и не стремлюсь; но вот дружба с людьми выдающимися всегда меня привлекала. К примеру, увлекают меня новейшие изобретения. Я знаю одного воздухоплавателя, Эжена Годара, и дружу с ним не первый год. Однажды он уговорил меня подняться с ним в небо на воздушном шаре. Ну и приключение, скажу я вам!

– Вы не боялись? – спросила госпожа де Виньоль, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Поначалу – немного. Однако быстро об этом позабыл. С высоты все кажется иным, и так любопытно смотреть на привычные дома, поля и дороги, когда пролетаешь над ними, подобно птице.

– Я бы, наверное, никогда не решилась.

– Однако, Годар не единственный, кого тянет в небо. Есть у меня еще один приятель. Сейчас он работает над постройкой моторного, а значит, управляемого дирижабля. Это открытие, настоящая сенсация, и он продемонстрирует его парижской публике в конце месяца. Его зовут Анри Жиффар; не слыхали о нем?

Ничто не дрогнуло в ее лице; она смотрела все так же безмятежно.

– Нет.

«Зачем же вы тогда носите ему письма?» – хотел спросить Сезар, но произнес другое:

– Очень талантливый молодой человек. В газетах о нем пишут, случается. И еще больше станут писать ближе к концу сентября. Если вы сочтете возможным продолжить знакомство, я непременно приглашу вас на ипподром, чтобы вы своими глазами могли увидеть это чудо.

Госпожа де Виньоль смотрела на Сезара непонятно.

– В вас столько жизни… – проговорила она тихо. – Я так давно не встречала людей, подобных вам, да и, пожалуй, никогда не встречала. Вы так стремительны, так торопитесь! К чему подобная спешка? Что вы боитесь упустить, виконт?

– Саму жизнь. – Он пожал плечами, полагая, что не будет ничего плохого, если он ответит чистую правду. – Наш век сотрясают перемены, он непредсказуем, словно норовистый конь. Как могу я знать, что завтра не окажусь в тюрьме или – хуже того – на эшафоте, просто потому, что новой власти не придется по вкусу форма моего цилиндра? Бастилию три года разбирали по камешкам несколько сотен рабочих, большая часть камней пошла на постройку моста Согласия. Из некоторых булыжников некто Палуа стал вырезать макеты тюрьмы и неплохо подзаработал на этом. Теперь на месте темницы на мостовой выложен ее контур, а основание одной из башен аккуратно, камень за камнем, перенесли в сквер Анри-Галли. Бастилии больше нет. Но остались ведь тюрьмы, кроме Бастилии. Есть на свете люди, которые любят щелкать чужие жизни, словно орехи. Никто из нас не может быть спокоен за свое будущее, госпожа де Виньоль, и потому я всегда настороже, всегда жду подвоха, хотя внешне расслаблен, и тороплюсь жить. Когда, если не сейчас, в этот самый миг? Когда еще хватать у вечности мгновения с ладоней? Пока ее ладони раскрыты, но когда-нибудь пальцы сожмутся в кулак. Наш президент… – Сезар помолчал. – Полагаю, он недолго будет называться президентом, слухи ходят. Нас ждет новая империя, новый император, который уже сидит на троне – только зовется этот трон пока президентским креслом. И если вы не рискуете жить сейчас, прячетесь от жизни, то можете упустить этот шанс навсегда. О, я говорю вовсе не о вас! – воскликнул виконт, заметив, что уголки губ госпожи де Виньоль опустились. – Скорее, о себе. И я все время себе повторяю: если я не сделаю чего-то сейчас, второго шанса может не быть. Жизнь – хрупкая вещь. Моя могла оборваться вчера в переулке, если бы эти грабители оказались более жестоки; или если бы они возвратились, передумав оставлять меня в живых, а ваш Ксавье не открыл бы мне дверь… Все могло окончиться вчера. Я жив, и как мне не праздновать это? Как не наслаждаться этим вечером и этими сладостями, и вашим обществом?

Он сделал паузу и продолжил:

– И мой отец был таким же. В пятьдесят лет мужчина более опасен, чем во всяком другом возрасте, ибо обладает дорогостоящим опытом и часто состоянием. Отец имел в распоряжении и то, и другое, и познавал жизнь во всем ее многообразии. У него вот принципы менялись сообразно обстоятельствам, в зависимости от географических широт. То, что в Европе вызывает восторг, в Азии карается. То, что в Париже считают пороком, за Азорскими островами признается необходимостью. Нет на земле ничего прочного, есть только условности, и в каждой стране они различны. Для того, кто волей-неволей примерялся ко всем общественным меркам, всяческие наши нравственные правила и убеждения – пустые слова. Незыблемо лишь одно-единственное чувство, вложенное в нас самой природой: инстинкт самосохранения. В государствах европейской цивилизации этот инстинкт именуется личным интересом. Итак, если вы лично заинтересованы в своей жизни, вы не можете оставаться в стороне от всего этого и избираете путь – но какой? Бальзак, которого мы уже вспоминали сегодня, писал, что одни только безумцы да больные люди могут находить свое счастье в том, чтобы убивать все вечера за картами в надежде выиграть несколько су. Только дураки могут тратить время на размышления о самых обыденных делах – возляжет ли такая-то дама на диван одна или в приятном обществе и чего у нее больше: крови или лимфы, темперамента или добродетели? Только простофили могут воображать, что они приносят пользу ближнему, занимаясь установлением принципов политики, чтобы управлять событиями, которые никогда нельзя предвидеть. Только олухам приятно болтать об актерах и повторять их остроты, каждый день кружиться на прогулках, как звери в клетках, разве лишь на пространстве чуть побольше; рядиться ради других, задавать пиры ради других, похваляться чистокровной лошадью или новомодной коляской, которую посчастливилось купить на целых три дня раньше, чем соседу. Вот вам вся жизнь наших парижан, вся она укладывается в эти несколько фраз. Верно? Я этого и не отрицаю. Но взгляните на существование человека с той высоты, на какую им не подняться. В чем счастье? Это или сильные волнения, подтачивающие нашу жизнь, или размеренные занятия, которые превращают ее в некое подобие хорошо отрегулированного английского механизма. Выше этого счастья стоит так называемая «благородная» любознательность, стремление проникнуть в тайны природы и добиться известных результатов, воспроизводя ее явления. Вот вам в двух словах искусство и наука, страсть и спокойствие. Верно? Так вот, все человеческие страсти, распаленные столкновением интересов в нынешнем нашем обществе, проходят передо мною, и я произвожу им смотр – а затем выбираю те, что мне более по вкусу. И нет в них ничего порочного, а есть только бесконечное познание самого себя и мира вокруг, и это вдохновляет так, что утром просыпаешься с интересом.

Госпожа де Виньоль слушала его с неослабным вниманием, и, произнося свою речь, Сезар вновь уверился, что его таинственная почтальонша внимательна и умна и что она понимает все, о чем он говорит. Глубокая заинтересованность светилась в ее глазах, прозрачных, будто горные озера, и вместе с тем – непроницаемых. Иногда она кивала, соглашаясь с тем, что изрекал виконт, и развившийся локон парил у ее щеки.

– Я завидую вам, – произнесла она, когда Сезар остановился, сочтя, что хватит. – Вы, пожалуй, свободны. Нет, – она подняла ладонь, так как видела, что он собирается возразить, – нет, я неверно выразилась. Не свободны мы с рождения и до смерти, и свобода, вместе с равенством и братством – это призрак, поманивший людей более пятидесяти лет назад… всегда манивший. Но бывают люди, более или менее приблизившиеся к этой идеальной, недостижимой свободе, и вы, пожалуй что, из таких.

Щеки ее раскраснелись, и выглядела она прелестно. Сезар не мог оторвать от нее взгляда.

– Ах! – воскликнула госпожа де Виньоль, словно пробуждаясь ото сна. – Который нынче час?

Сезар извлек из кармана жилета позолоченные часы на цепочке и, откинув крышку, взглянул на циферблат. Стрелки остановились на восьми, и он сообщил об этом госпоже де Виньоль.

– Мне пора. Вы не могли бы отвезти меня домой?

– Конечно же, – ответил Сезар, сожалея, что вечер завершается.

Он хотел бы посидеть с ней еще немного, поговорить о возвышенном и приземленном и, может, выведать у нее кое-что… но нет. Госпожа де Виньоль оказалась умной и скрытной, а он все еще не хотел спрашивать напрямую. Так что виконт махнул рукой, подзывая официанта.

Глава 8

Дело усложняется

Следующим утром Сезар отослал госпоже де Виньоль записку с приглашением посетить в его обществе салон мадам де Жерве и получил вежливый отказ. Пожалуй, не стоит усиливать нажим, иначе новая знакомая закроет свои двери перед ним, и тогда уж он точно ничего не узнает. Вместо этого виконт отправился в дом Жиффара, чтобы побеседовать снова с кухаркой и в первый раз – с экономкой.

Дом уже сбросил с себя гнетущее ощущение случившегося несчастья и жил обычной жизнью. Когда Сезар купил этот особнячок, Анри настоял, чтобы сохранить его обстановку – переоборудовали лишь гостиную, куда захаживали знатные особы. Клотильда старалась навести в доме порядок, однако это было нелегко; Анри же, как истинному энтузиасту своего дела и человеку до крайней степени увлеченному, было все равно, что есть и на чем спать. Воспитанный виконт де Моро не понимал этого, он-то всегда тщательно следил за своей одеждой и всем, что казалось другим ничего не значащими мелочами, однако составляло важную часть его жизни. В этом также заключалась красота этой самой жизни, и Сезар не собирался ее упускать. Он в большой мере не лгал госпоже де Виньоль, уверяя, будто является светским бездельником и щеголем; по меньшей мере, половина из этого была правдой.

Во дворе возился Габриэль Ион, помощник Анри, коренастый и веснушчатый молодой человек; он вежливо поздоровался с виконтом и рассказал, что Жиффар с раннего утра отправился на ипподром, и он, Габриэль, тоже скоро туда поедет. Сезар пообещал появиться там во второй половине дня. Он подумал, что, возможно, это может заинтересовать госпожу де Виньоль сильнее, чем некий салон мадам де Жерве, и, войдя в гостиную Анри, попросил принести бумагу и чернила. Когда же Габриэль исполнил его приказание, виконт начертал:

« Дорогая госпожа де Виньоль!

Прошу меня простить за назойливость, которая, увы, в действительности мне присуща; что поделаешь, если уж я уродился таким! Вы отвергли мое приглашение провести вечер у мадам де Жерве, и я смиренно принимаю Ваш отказ; однако не раньте мое сердце во второй раз за день и примите другое приглашение! Никаких людных сборищ, никого постороннего, только доказательство торжества той жизни, о которой мы с Вами беседовали вчера. Я приглашаю Вас на Парижский ипподром – разумеется, не наблюдать за скачками, которые уже не проводятся в столь позднее время, о котором я говорю, – а посетить мастерскую моего друга Анри Жиффара, о нем я имел честь упоминать вчера. Анри – человек незнатный, однако душою истинно благородный. Он Вам понравится. Как и его изобретение – поверьте, Вы еще никогда не видели ничего подобного! Умоляю, если Вы сочтете мою настойчивость неуместной, простить меня и сообщить мне об этом, и тогда я не стану настаивать и смиренно подожду весточки от Вас, когда бы Вы ни соблаговолили ее прислать. Даже несколько лет спустя! Пока же я жду ответа на это послание, которое доставит Вам мой лакей.

Искренне Ваш,

Сезар Мишель Бретинье, виконт де Моро».

Он вызвал лакея, велел отнести письмо в особняк на улице Вье-Коломбье и непременно дождаться ответа, который затем доставить сюда, а сам решил заняться допросом Мари и Клотильды.

Обе женщины обнаружились на кухне, где пили чай. При виде виконта они вскочили, весьма смущенные; Сезар мельком отметил, что чайник другой.

– Предыдущий забрала полиция? – спросил виконт, указывая на чайник.

Мари фыркнула.

– Полиция забрала бы весь дом, если бы это помогло обнаружить преступника, ваша светлость! А пока забрали чашки и чайник, и тело несчастного Бертрана! – она промокнула глаза уголком расшитого фартука. – Когда же мы сможем его похоронить?

– Полагаю, что завтра. Это еще предстоит выяснить. – Сезар мысленно отметил, что следует отослать человека в Сюртэ и поинтересоваться, как у них там идут дела. Что-то инспектор Кавье исчез с горизонта. А ведь должен был на следующий же день после убийства маячить у дверей особняка на улице Вожирар и требовать встречи с виконтом, дабы учинить допрос по всем правилам. Зная инспектора, Сезар не сомневался, что тот объявится, и удивлялся, куда это он пропал.

– Что ж за несчастье-то! – запричитала Мари.

Клотильда молчала.

Это была сухощавая, неприметная женщина с грубыми жилистыми руками, похожая на тех прачек, какими их изображают излишне приверженные реализму художники. На ее мышиного цвета волосах плотно сидел накрахмаленный чепец, серое платье было безукоризненно чистым, а на коротком фартуке – ни единой морщинки. Она содержала дом в чистоте и казалась серой феей, неприметно скользящей по коридорам. Благодаря ей Анри выглядел как человек, а не как механик, уже сто лет не вылезающий из мастерской. Это позволяло Жиффару появляться в обществе и даже там никого особо не шокировать.

– Садитесь, – велел Сезар, сам он садиться не стал, а прошелся по кухне туда-сюда. Свет лился из узких окон, от плиты тянуло теплом. День был хороший, солнечный, и лампу не зажигали.

Женщины уселись и смотрели теперь на виконта – Мари с любопытством, а Клотильда равнодушно, как глядит сытая кошка на мельтешащий у нее перед глазами комок пуха. Ловить лень, глаза тоже не закроешь – сразу уснешь, а спать нельзя.

– Я хотел бы снова расспросить вас о том вечере, когда умер Бертран. Клотильда, я не знал, что вы возвращались в особняк. Почему я вас не видел?

– Меня увели полицейские и допрашивали в моей комнате, что было не слишком прилично, зато спокойно, – отвечала экономка. – Я могу лишь повторить вам то, что говорила им. Я уже шла домой, когда вспомнила, что позабыла кошелек, и вернулась.

– Что тогда произошло?

– У меня есть ключ от входной двери, я воспользовалась им, вошла и сразу услышала, как Мари кричит, удивилась, что никто не спешит к ней – значит, подумала я, хозяин, наверное, в мастерской. Я прощалась с ним, когда уходила.

– А дальше?

– Я побежала на кухню и увидела, как Мари склонилась над Бертраном. – Клотильда поморщилась, воспоминания явно не доставляли ей никакой радости. – Я редко пугаюсь, ваша светлость, но тут я испугалась!

– Что вас так впечатлило?

– Так Бертран! Он лежал, так страшно скорчившись, и у него было такое лицо… И еще руки у горла, как будто он пытался вырвать отраву из глотки.

Сезар оценил образность, однако спросил о другом:

– С чего вы решили, что он отравлен?

– Мой сосед, весьма странный тип, отравился мышьяком. Подозревали злой умысел, но потом выяснили, что это он таким образом наложил на себя руки. Он оставил записку, в которой просил никого не винить. – Ее почти правильная речь – речь женщины, долго работавшей в богатом доме – сбилась, и Клотильда закончила по-простому: – Вот черт, подумала тогда я! И Бертран туда же!

– Вы сочли, что он совершил самоубийство?

– Ну, сперва да. А затем я подумала… Зачем Бертрану так поступать? Он же был счастлив. Жил здесь в тепле, работы немного… – Клотильда пожала плечами. – А потом приехали полицейские и сказали, что это, скорее всего, убийство. Кому он помешал?

– Вот та загадка, в которой я желаю разобраться. – Виконт не стал говорить женщинам, что помешал, скорее всего, не Бертран, а Анри – незачем их подталкивать к этому простому выводу, коли сами не додумались. – Значит, полицию вызвали вы, Клотильда?

– Верно, я. Побежала сначала к хозяину, тот велел позвать полицейских. Я и бросилась искать. К счастью, наткнулась на них, патрулировали улицу; я рассказала, что у нас приключилось, и один поехал в Сюртэ, а второй со мной пошел. А затем приехал инспектор с людьми, а потом и вы. Но про вас мне Мари рассказала. Я-то вас и не видела.

Все сходится – именно так и складывалась картинка.

– Клотильда, хорошенько подумайте, прежде чем ответить на мой следующий вопрос. Когда вы ходили за полицией или когда возвращались в дом за кошельком, или вот когда шли через двор к мастерской – вы никого в округе не видели?

Экономка задумалась, с минуту морщила лоб, затем произнесла:

– Во дворе точно никого не было. На улице, когда за кошельком возвращалась, – может, и проходил кто, да я не упомню, совсем не о том думала. А когда за полицией ходила… Вроде бы стояла какая-то карета дальше по улице. Но было уж темно, и я ее не разглядела.

– Вы не проходили мимо нее?

– Нет, я в другую сторону пошла.

– Жаль, – пробормотал виконт. Вполне вероятно, в той карете и находился убийца.

– Ах нет, вспомнила! – воскликнула Клотильда, и Сезар дернулся, как от удара. – Когда я за кошельком возвращалась, мимо меня женщина прошла.

– Какая женщина?

– В сумерках-то не разглядишь. Вся в черном, и вроде волосы белокурые, но я видела ее мельком, лица и не вспомню…

Вся в черном, белокурые волосы. Неужели это безутешная вдова – госпожа де Виньоль?

Если так, то придется признать, что она не только доставляет письма, но и убивать способна – а к тому же, актриса, место которой в театре, никак не в особняке, из которого она не выезжает. Если это была она, то, значит, она хотела убить Анри Жиффара и совершенно точно знает, кто он. Не опасно ли везти ее к нему сегодня? Виконт покачал головой. Нет. Он способен справиться с непредвиденной ситуацией. К тому же, скорее всего, вдова не согласится принять его приглашение. Ладно, он изобретет другой способ…

– Полиция не спрашивала о том, о чем спрашиваете вы, ваша светлость, – заметила Клотильда. Она уже справилась с охватившим ее волнением и приняла привычный равнодушный тон.

– Полицейские – грубияны! – фыркнула Мари. – Как можно! Врываются, задают мне бесстыдные вопросы и смотрят так, будто я беднягу и погубила! Да зачем же мне…

– Инспектор Кавье вас подозревал? – хмыкнул Сезар.

– Он подозревал даже кухонные стулья, – сообщила Мари, – толку-то.

– Действительно, толку немного, – согласился виконт. – С тех пор кто-либо из полицейских тут появлялся?

– Нет, ваша светлость. Ни слуху ни духу.

– Понятно. Что ж… спасибо за ответы. Я пока что воспользуюсь гостиной, мне должны доставить письмо.

– Подать вам чай, ваша светлость?

– М-м… пожалуй, не стоит.

– Боитесь, что и вас на тот свет отправят? – обиделась кухарка. – Мы не отравительницы!

– Я не боюсь, Мари, – мягко сказал Сезар, – просто не хочу чаю. К тому же, я скоро уеду, незачем из-за меня чаепитие затевать.

Ему и правда пришлось ждать не очень долго. Лакей возвратился, неся запечатанное послание, и лаконично доложил, что ожидание не затянулось и ответ вынесли почти сразу. Виконт вздохнул, предчувствуя отказ, – ведь для того, чтоб написать «нет», не нужно много времени, верно? – и распечатал письмо.

Оказалось, что госпожа де Виньоль просто очень быстро пишет. Мелко, не слишком аккуратно и без украшательств.

« Дорогой виконт де Моро!

Видите, я назвала Вас «дорогой», в ответ на Ваше обращение ко мне; как-то так получилось само собой, хотя мы знакомы всего лишь два дня. Вы, действительно, чрезвычайно настойчивы. В другое время это могло бы рассердить меня, но сегодня я настроена тепло, и мой предыдущий отказ Вам был связан исключительно с нежеланием общаться с другими людьми, которых, к тому же, много. Во всяком случае, сегодня. Однажды я непременно посещу с Вами этот салон, коль скоро Вы его так расхваливаете. А если Вы обещаете мне, что в той мастерской, которую Вы хотите мне показать, не будет множества людей, то я с удовольствием приеду туда.

С уважением,

Флер де Виньоль».

Виконт внимательно изучил письмо. Почерк, которым писались письма Жиффару, был другой, однако это могло ни о чем не говорить – ведь некоторые люди обладают настоящим талантом в том, что касается подделки почерков. С другой стороны, сомнительно, что в столь хрупкой женщине кроется столько талантов – и отравительницы, и тайного письмоносца, и писаря, который может писать, как хочет. Вряд ли она сочиняла все эти нелепые и оттого еще более страшные угрозы. Хотя Видок не раз говаривал, что не стоит недооценивать противников.

Сезар перечитал записку еще раз, быстро набросал ответ – цветистые благодарности и обещание подать экипаж в шесть – и отослал с лакеем. Дело было сделано, игра продолжается.

Он встал и начал ходить по гостиной.

Однако отчего это неприятное чувство? Как будто ему хотелось бы, чтобы госпожа де Виньоль оказалась невиновна. Никакой жалости к преступникам, женщинам или мужчинам, неважно, Сезар не испытывал. Честь – да, это одно, но жалость – совсем другое! Она мешает и может стоить тебе жизни. Только вот ему определенно было жаль эту одинокую вдову!

Он представил, как она живет в своем небогатом особнячке, изо дня в день встает, завтракает, сидит в библиотеке или вышивает, обедает, сидит в библиотеке или вышивает, ужинает, читает и молится перед сном. Можно умереть от тоски. Такие красивые женщины созданы для того, чтобы ими любовались, чтобы их ценили и любили, чтобы сами они могли вкусить радость жизни – ведь природа столь щедро их одарила. Или же госпожа де Виньоль занимается общественной деятельностью? Состоит в каком-нибудь кружке с дикими идеями? Нет, не похоже. Женщина, руководящаяся рассудком, а не сердцем, настоящая общественная зараза: она имеет все недостатки страстной и любящей женщины, но ни одного ее достоинства; она без жалости, без любви, без добродетели, без пола. Госпожа де Виньоль не производит подобного впечатления. Однако… Идеальная красота, самая восхитительная наружность ничего не стоят, если ими никто не восхищается.

Любил ли ее муж? И любила ли она его? И почему его, виконта де Моро, волнует именно этот вопрос – больше, чем вопрос о подброшенных письмах?

Решено. Завтра же утром он отошлет человека в Бордо, чтобы тот выяснил все о госпоже де Виньоль и ее семье. Хватит блуждать в потемках.

Глава 9

Дирижабль Анри Жиффара

Коляска виконта остановилась у крыльца особняка госпожи де Виньоль ровно в шесть; сама она тоже не задержалась. Стояли мягкие сумерки, и все же Сезар хорошо разглядел женщину, когда она вышла, – и это платье с тесным корсетом, такое же черное, как всегда, и широкую юбку, и элегантную шляпку. И лицо, одно из самых восхитительных лиц, какие он когда-либо видел.

Ему пришлось напомнить себе, что женщина эта преисполнена коварства, и, целуя ей руку, виконт уже полностью владел собою.

– Я счастлив, что вы приняли мое приглашение, госпожа де Виньоль.

– Если вы не солгали мне и там никого не будет, – произнесла она как-то невесело, и виконт насторожился, уловив эту грусть в ее голосе. Он внимательно вгляделся в лицо собеседницы: открытая коляска выкатила на улицу Вожирар, и здесь было гораздо светлее, уже зажигались фонари. Показалось ли Сезару, или щеки женщины, не тронутые пудрой, были влажными? Она плакала? Отчего бы? Глаза ее блестели и вовсе подозрительно.

– Нет, никого не будет, – ответил Сезар, – только мой друг Анри, его помощник и, возможно, еще Годар заглянет на огонек.

Она заинтересовалась:

– Годар? Тот самый смелый аэронавт, о котором вы говорили в прошлый раз и про которого пишут газеты?

– Да, он у нас некоторым образом знаменитость. Вы еще не сталкивались с ним, конечно же?

– Вы забываете, виконт, все время забываете, что я никуда не выезжаю и почти ни с кем не знакома в Париже.

– Простите меня.

– Вы постоянно передо мною извиняетесь! – Она улыбалась, грусть уходила из ее глаз и жестов, плечи распрямились. – Перестаньте это делать!

– Хорошо. Все, что вы пожелаете.

– Значит, я познакомлюсь с этим Годаром? А каков он?

– Неизвестно, придет ли он. А так… молод, – усмехнулся виконт, – ему всего двадцать пять. А Жиффару двадцать семь. Молодость торопится жить. Вам они понравятся. Годар, ко всему прочему, большой любитель музыки и сам пробует сочинять. Он показывал мне наброски одного вальса; в виде нот смотрится весьма неплохо.

– Вы говорите, словно умудренный опытом старик, – она склонила голову набок.

– Иногда я чувствую себя главным на этой ферме. В конце концов, я даю на это деньги.

В том не было никакого секрета, и если госпожа де Виньоль знает что-либо о Жиффаре, значит, ей известно и о виконте де Моро – не только то, что он ей рассказал. Как определить, не играет ли она? Как узнать, не спрятан ли под ее пелериной револьвер, не хранится ли яд в сумочке? Преступники бывают чрезвычайно хитрыми и изворотливыми. Малейшая беспечность может стоить виконту жизни. Он еще не готов был расставаться с этим миром, а потому принял решение глаз не спускать с очаровательной вдовушки.

Разговор продолжался, достаточно легкий, чтобы ни к чему не обязывать, и завершился, когда коляска остановилась перед монументальными распахнутыми воротами, за которыми все тонуло в темноте.

– Вы не опасаетесь идти туда? – промолвила госпожа де Виньоль. Она посмотрела на Сезара и поежилась. О чем она думает, интересно? Что он – жестокий убийца, заманивший ее в район ипподрома, дабы без помех ее прикончить? Да скорее уж она – его.

– Нет, – виконт выпрыгнул из коляски, подал руку своей спутнице и громко крикнул: – Габриэль!

Во дворе что-то загрохотало, раздались шаги, и в воротах появился человек.

– О, ваша светлость! Вот и вы. Мы вас ждем.

– Госпожа де Виньоль, позвольте представить вам Габриэля Иона, верного помощника нашего конструктора. Ну, идемте. Обопритесь на мою руку, вот так.

Она пошла за ним – сначала нерешительно, потом более уверенно. К счастью, идти было совсем недалеко: Габриэль распахнул перед гостями дверь в ярко освещенное помещение, и они вошли внутрь. Госпожа де Виньоль ахнула.

– Вы были правы! Я такого не видела никогда!

Сейчас дирижабль выглядел вовсе не так, как должен, когда поднимется в воздух, и все равно производил впечатление. Анри как раз накачивал газ в оболочку, чтобы проверить ее на наличие дырок и трещин, и она лежала посреди ангара, словно громадный кит. Сезар повел слегка оробевшую госпожу де Виньоль туда, где возился друг.

Тут же обнаружился – конечно же! – Годар, с очками, сдвинутыми на кончик носа, и с газетой в руках.

– Нет, вы послушайте, Моро, что пишут! – воскликнул он и яростно потер нос – так он часто делал, когда читал. – «Несмотря на то, что Анри Жиффар собирается преодолеть земное притяжение и подняться в небеса, подобно своим предшественникам, и претендует на то, чтобы быть первым, он вовсе не первопроходец в деле управляемых средств полета. И, видимо, станет не первым, кого постигнет неудача в этом деле. Стоит вспомнить хотя бы творение Леппиха, тот самый летучий корабль, что русские держали в секрете, а немец хотя и успел построить, но не успел сделать таковым, каковым тот задумывался. Конечно, может возразить мне придирчивый читатель, с тех пор прошло сорок лет, и наука шагнула вперед, однако кто знает, от каких капризов природы зависит жизнь человека, дерзнувшего покорить небеса? И как справиться со стихией?» И такого, – он сложил газету, – полно!

– Вы же не обращаете на это внимания, Эжен, и Анри пускай не обращает, – сказал виконт де Моро. – Отвлекитесь ненадолго от дел, друзья, и позвольте представить вам мою спутницу, госпожу де Виньоль.

– Очаровательно! – Годар, отличавшийся хорошими манерами, подошел к Флер и поцеловал ей руку. Виконт внимательно наблюдал за госпожой де Виньоль: что она скажет, как посмотрит – но женщина глядела на аэронавта с искренним восхищением.

– Я читала о вас! – воскликнула она. – Что в Париже хорошо, так это газеты, зря вы их ругаете, – ведь в них все новости свежи!

– И не всегда правдивы, – посмеиваясь, заметил воздухоплаватель.

– Но я узнала о вас также из первых рук. Виконт любезно замолвил за вас словечко.

– Надеюсь, Моро, вы не выдали моих страшных тайн! Что я боюсь высоты, например?

– А вы боитесь? – живо спросила госпожа де Виньоль.

– Ну, конечно же, нет! Невозможно болтаться в корзине под огромным шаром, наполненным черт те чем, и при этом бояться.

Подошел Анри, вытирая руки чистой льняной тряпицей, и несколько неловко, но от души поклонился гостье. Виконт не отводил от нее глаз: ничего подозрительного, она поздоровалась с Жиффаром, не скрывая радости.

– Еще позавчера я и не предполагала, что мне предстоит встретиться с такими интересными людьми! Если бы не виконт де Моро, с которым я познакомилась…

– Вы меня спасли, – возразил он, не подумав, и тут же пожалел об этом.

– Спасли? – удивился Годар. – От чего?

– На виконта напали в двух шагах от моего дома, – объяснила госпожа де Виньоль, – и он постучал в мою дверь. Я не могла оставить его без помощи.

– Напали? – Годар сунул руки в карманы; Жиффар тоже смотрел подозрительно. – На вас, Моро? И сколько их было?

– Четверо. И они были весьма настойчивы. Забрали мой кошелек.

– Вы позволили им взять ваш кошелек? – переспросил Годар со все растущим изумлением в голосе.

– Да.

– Э-хм… Ну что ж. Раз вы так говорите. – Аэронавт, разумеется, был осведомлен о способностях виконта. И знал: если Сезар хитрит, так нужно. – Значит, вы чудом избежали гибели.

– Бесславной, – подтвердил де Моро и перевел разговор на другую тему: – Однако это дело прошлое! Я обещал познакомить госпожу де Виньоль с настоящими мастерами и любителями своего дела и показать ей дирижабль. Анри, прошу, расскажи нам о нем!

Жиффара два раза просить было не нужно. Он любил свое детище, он мог говорить о нем часами. Поэтому неудивительно, что изобретатель попался на крючок:

– Что ж, пойдемте сюда, я покажу вам. Это моя паровая машина. Я ею горжусь; к тому же, я изобрел насос, который называю инжектор – впрыскиватель, – он улыбнулся, – а вот здесь…

– Вы утомите нашу гостью техническими подробностями, Анри, – усмехнулся Годар. Виконт отошел в сторону, дабы не мешать приятелю очаровывать госпожу де Виньоль – того ему было и надо, Сезар желал за нею понаблюдать. Он прислонился к стене и скрестил руки на груди. – Лучше позвольте сначала мне. Люди давно стремятся в небо, однако скептики весьма, весьма недоверчиво относились и относятся к этой мечте. Один известный наш ученый, математик и астроном, академик Лаланд писал в конце прошлого века, что окончательно доказана полнейшая невозможность для человека подняться или даже держаться в воздухе, добиться этого с помощью машущих крыльев так же невозможно, как и при желании использовать пустотные тела. – Годар цитировал по памяти – он давно приучился разговаривать с людьми, которые считали его страсть к полетам глупой и смешной. – Тем большая заслуга скромных наших соотечественников, братьев Монгольфье, что они не только на практике опровергли его мнение, но и доказали обратное, сделав 5 сентября 1783 года началом эры воздухоплавания. Что за чудесный, должно быть, был день!

– Наш станет не хуже, – вставил Жиффар.

– Я надеюсь. Тогда, в том далеком сентябре, в небо поднялся первый летательный аппарат с подъемной силой, создаваемой горячим воздухом – воздушный шар, или аэростат. В октябре того же года братья запустили шар, в корзине которого были баран, петух и утка, тем самым заложив традицию испытания подозрительных аппаратов на подопытных животных. – Флер рассмеялась – так забавно Годар это произнес. – Видите ли, госпожа де Виньоль, простой воздушный шар летит туда, куда его гонит ветер. Поэтому усилия изобретателей были сразу же направлены на поиск средств управления аэростатами. Сначала, по аналогии с плаванием по воде, хотели использовать паруса, рули и весла. Так, Жан Пьер Бланшар поставил на аэростат парус и два весла, а члены Дижонской академии наук изготовили воздушный шар с крыльчатыми веслами. Были даже курьезные решения: австриец Кайзерер предложил запрягать в воздушные шары дрессированных орлов; представьте, как над ним потешались в прессе. Немецкий же механик Леппих, о котором упоминали в той возмутительной статье, – Годар махнул рукою в сторону стула, на котором лежала газета, – пытался построить «летучий корабль», чтобы бомбить с него войска Наполеона. Чудесная идея, однако, потерпевшая некоторый… кхм… крах. Однако не все так плохо, как кажется. Первый разумный научный проект управляемого аэростата создал в восемьдесят третьем году военный инженер Менье. Именно он разработал принципы, по которым в дальнейшем должны строиться управляемые аэростаты: тип движения – воздушный винт, форма оболочки – удлиненная и неизменяемая…

– Верно! – заговорил Анри, не в силах больше сдерживаться. – Я взял проект Менье за основу. Однако есть отличия. Он-то предложил использовать три воздушных винта и расположить их между гондолой и оболочкой. Управлять аэростатом предполагалось с помощью руля. Весь механизм должны были приводить в движение восемьдесят человек. Не думаю, что вскорости удастся создать воздушное судно, которое сможет поднять столько людей. Однако Менье выдвинул здравые идеи. В сущности, это был самый первый проект дирижабля – управляемого аэростата с двигателем.

– И самый реальный из всех имевшихся, – кивнул Годар, – «летучие корабли» не в счет. Однако я не соглашаюсь с вами, Анри, по поводу неосуществимости проекта Менье.

– Мы вечно из-за этого спорим, – хмыкнул Жиффар.

– Верно. Анри убежден, что поднять восемьдесят человек на аэростате нереально; я считаю, что нереально это пока. Гениальный проект Менье всего лишь на добрую сотню лет опережал технические возможности своего века, и по-прежнему опережает. Что поделаешь! Прогресс не стоит на месте, однако еще не пришел в нужную точку. На первых порах препятствием для создания управляемого аэростата было отсутствие легкого и мощного мотора, позволяющего лететь против ветра. Семьдесят лет назад паровой двигатель мощностью пятьдесят лошадиных сил – а именно такой требовался – имел массу около пяти тонн.

– О! – воскликнула госпожа де Виньоль, чрезвычайно увлеченная разговором. – Действительно, как же поднять это в воздух?

– Ответ перед вами, – и Годар широко развел руками, словно охватывая все, находившееся в ангаре, – вот почему я трачу дни здесь, вместо того, чтобы подниматься в небо на воздушном шаре раз за разом. Анри изобрел то, что перевернет науку с ног на голову. Анри, прошу вас, расскажите теперь вы – только без сложностей. Вряд ли даме интересна ваша гениальная трубка настолько, чтоб слушать о ней полчаса.

– Ну отчего же, мне все интересно! – улыбнулась госпожа де Виньоль.

– Не настолько, – заговорщически подмигнул ей Годар, – Анри обладает редкой способностью усыпить даже самого заинтересованного слушателя!

– Так вот, я создал паровой двигатель, – и Жиффар, ничуть не смущенный и не рассерженный словами друга, указал на свое творение, – и весит он не пять тонн, а сорок пять килограммов – всего лишь! – и мощность имеет в три лошадиные силы.

– Это немного, совсем, – признала Флер, – и это заставит двигаться аэростат?

– Дирижабль, – поправил ее Анри, – ведь я могу им управлять [3]. Да, я верю, что заставит. Двадцать четвертого сентября мы поднимемся на дирижабле с Парижского ипподрома – я и Габриэль.

– И это будет значимым событием, – негромко заметил виконт. Госпожа де Виньоль оглянулась на него, сверкнула дивными глазами.

– А что же дальше? Как он полетит? Ведь он должен поднять не только двигатель и вас!

– Верно, верно! – вскричал Жиффар, глядя на молодую женщину с большим интересом. – Что ж, все это вместе весит чуть более полутора тонн. Мой двигатель закрыт со всех сторон, чтобы не случилось пожара, а труба выведена концом вниз, – он показал, и госпожа де Виньоль склонилась, с интересом рассматривая конструкцию. – Еще есть трехлопастной винт или, как я его называю, пропеллер, – Анри двинулся вглубь ангара, и Флер пошла за ним; Годар остался на месте, явно забавляясь, и переглянулся с Сезаром. – Диаметр его три с половиной метра, а вращается на валу он со скоростью сто десять оборотов в минуту.

– А поднимет вас вот этот шар? – Госпожа де Виньоль указала на наполовину заполненную газом оболочку дирижабля. – Он… это непохоже на шар…

– Все верно. Оболочка имеет форму веретена, в самой широкой части она достигает двенадцати метров, а вообще-то ее длина – сорок четыре, – похвастался Анри. Свой дирижабль он, как было уже сказано, любил до чрезвычайности. – Она заполняется водородом. Под оболочкой будет подвешен брус – вот он – длиной двадцать метров, и заканчивается он рулем. Сюда крепится пропеллер… На брусе будет висеть вот эта платформа для паровой машины и нас с Габриэлем. Я рассчитал, что дирижабль может поднять еще около двухсот сорока килограммов. Я долго совершенствовал свое изобретение. И сейчас осталось совсем немного – подогнать последние детали и провести испытания!

– Которые, я надеюсь, завершатся успехом, – произнес Годар вполголоса.

Анри услышал.

– В вас-то я верил, друг мой! – воскликнул он с укоризной. – Верил, что вы во мне не сомневаетесь!

– Анри, если бы я сомневался в вас, то не сидел бы сейчас тут с вами, приглядывая, чтобы вы не увлекались слишком сильно. Поверьте, совершенству есть предел, и все у вас и так уже хорошо. А уж виконт и вовсе не ездил бы к вам, не веря в успех. Он не из тех людей, что выбрасывают деньги на ветер, причем в буквальном смысле – в этом случае; верно я говорю, Моро?

Сезар кивнул.

– Так вы финансируете эту затею? – полюбопытствовала госпожа де Виньоль. – Ах да, вы же говорили вчера.

– В прошлом году Анри показал мне свои чертежи. И я подумал – отчего бы и нет? Я люблю подобные вещи, к тому же, вправду верю, что дирижабль полетит.

– А вот многие в этом сомневаются, – буркнул Годар, – паршивые газетенки готовы нас в пух и прах разнести. Я-то уже привык к их грязным инсинуациям, но иногда все же возникает вопрос – есть ли у журналистов честь и совесть?

– Боюсь, ответ на этот вопрос вас не обрадует, – сказал Сезар. – Так что приготовьтесь. Даже когда дирижабль взлетит, вы получите в газетах целые горы грязи. Вас, Анри, станут называть неудачником в любом случае – даже если вы долетите на своем дирижабле до Африки.

– Э, – сказал Жиффар, – да я не читаю газеты. От этого аппетит портится.

– И кстати об аппетите! – Сезар окликнул Габриэля, возившегося в углу с сеткой, которая крепилась на оболочку дирижабля, и попросил того сходить в карету за предусмотрительно захваченной корзиной – не пустой, ясное дело.

Не прошло и четверти часа, как все устроились за столом и вкушали скромный, но вкусный ужин. Госпожа де Виньоль совсем развеселилась, засыпала Годара и Жиффара вопросами о полетах на шаре, чем окончательно расположила к себе обоих. Виконт участия в оживленной беседе почти не принимал, сидел, вертел в руке бокал с вином и не сводил глаз с вдовы.

Она вовсе не походила на женщину, способную отравить старика, не походила, и все тут! Интуиция говорила Сезару, что госпожа де Виньоль (в мыслях он уже невольно называл ее Флер, опережая события и желая их опередить) невиновна в убийстве, но то, что она приносила письма, отрицать нельзя. И если она знала, кому именно их доставляла, то ее актерские данные просто колоссальны. Так непринужденно беседовать со своей жертвой – это надо уметь! Именно интерес госпожи де Виньоль, именно ее непритворное любопытство, выказываемое так доверчиво и открыто, заставили Сезара засомневаться. Не кроется ли за этим история темнее, чем он полагал? Может ли кто-то манипулировать ею? А если так, то кто он, этот таинственный кукловод?

В любом случае, решил виконт, следует немного попридержать свой интерес; продолжать следить за домом на улице Вье-Коломбье, сделать вид, что занят чем-то, дабы не спугнуть добычу. Может, именно сегодня госпожа де Виньоль собиралась доставить очередное угрожающее послание, а виконт своим приглашением спутал все ее планы! Нужно дать ей возможность попасться в ловушку, из которой не будет выхода. Сезару претило так играть с этой женщиной, которая пришлась ему по душе, однако она была виновна – это отрицать бессмысленно.

Он так и не стал участвовать в беседе, позволив Анри и Эжену проникнуться добрыми чувствами к госпоже де Виньоль; видно было, что оба они тоже вызывают у нее симпатию. Распрощались они сердечно.

Сезар проводил Флер до коляски, помог сесть и, извинившись, покинул ее на несколько минут, сказав, что забыл в мастерской трость.

Годар и Жиффар оживленно говорили, уже не о госпоже де Виньоль, а о принципах работы двигателя.

– Прелестная женщина! – воскликнул, однако, аэронавт, увидав Сезара. – Значит, вы постучались к ней в двери, истекая кровью? Хм?

– Вам она приглянулась? – в свою очередь, вопросил Сезар.

– Мила, чрезвычайно мила. Согласны, Анри? Наш виконт так давно ни за кем не ухаживал!

– С ухаживаниями придется повременить. Итак, Анри, вам она тоже по душе? – Жиффар кивнул. – Очень хорошо, потому что именно она носит вам письма.

Лицо Анри окаменело. Он вскочил.

– Черт возьми!

– Какие письма? – подозрительно спросил Годар. Анри отмахнулся от него.

– Она? – произнес он, будто не веря. – И весь сегодняшний вечер…

– Нет, нет. Я предполагаю, что она просто не знает, кому доставляет эти послания. Мне хотелось бы так думать, иначе коварство Далилы покажется невинностью по сравнению с коварством этой женщины, – усмехнулся виконт. – Тем не менее, я слежу за нею и за ее перемещениями. Я хотел бы поймать ее на месте преступления, однако на это потребуется время. Пока же… Я долго размышлял над этой загадкой, Анри.

– И что надумали?

– Что мои люди покараулят и здесь, и у вашего дома.

– Я не нуждаюсь в охране!

– Вы, возможно, и нет, а вот дирижабль – да.

Жиффар встревожено оглянулся на свое детище.

– Вы полагаете…

– Я полагаю, что если автор письма соблазнился убийством, устроить поджог или иную диверсию ему ничего не стоит. Это было бы логично. – Сезар пожал плечами.

– Я совершенно определенно чего-то не знаю, – высказался Годар, переводя взгляд с одного друга на второго.

– Анри вам расскажет. А я возьму трость и пойду. – Сезар махнул рукой. – И, кстати, похороны Бертрана состоятся завтра. Я выяснил: так как у него нет родственников, полиция готова отдать тело нам. С ним и так все ясно.

Глава 10

Семья госпожи де Виньоль

Следующие несколько дней прошли в тишине и спокойствии, если так можно назвать практически полное отсутствие событий.

Сезар намеренно не встречался с госпожой де Виньоль, при расставании намекнув на дела, и не писал ей, будто бы о ней позабыв. Его люди караулили у ее дома, однако пока ничего подозрительного не заметили. Никто не приходил к ней, никто ее не тревожил, и сама она вышла только однажды – чтобы медленно пройтись по улице в сопровождении служанки и купить букетик мелких роз у цветочницы. Стояла чудесная погода, но госпожу де Виньоль не манил Люксембургский сад, сбрызнутый янтарным светом, игравшим в ажурной листве деревьев, не притягивала оживленная улица Вожирар, где жили чудесною жизнью крохотные магазинчики. Нет, молодая вдова предпочитала запереться в своем особняке и носа оттуда не казать. Поистине, женское поведение иногда невозможно истолковать.

Письма на пороге особняка Анри больше не появлялись – конечно, ведь почтальонша сидела дома, – и эта история понемногу отодвигалась на задний план. Жиффар уже считал это чьей-то злою шуткой, полностью ушел в работу и лишь отмахивался от Сезара, едва тот пытался об этом заговорить. Виконт, однако, приказа следить за домом и мастерской Анри своим людям не отменял, и те по-прежнему несли вахту, сменяясь каждые несколько часов.

Бертрана похоронили; присутствовали только Сезар, Жиффар, Клотильда и Мари; последняя снова расчувствовалась, рыдала так, что вороны на кладбищенских вязах переставали каркать и удивленно на нее смотрели. Бедняга дворецкий ушел из жизни тихо и загадочно – хоть одна загадка возникла в его бытии, пускай ему и пришлось заплатить за это жизнью! – и по настоянию виконта на могильной плите появилось слово «Fidelis» [4].

Все вернулось в прежнюю колею. Годар, выговорив Анри за то, что тот скрывал от него историю с письмами и мышьяком, полностью положился на Сезара в вопросе расследования этого дела и уехал на несколько дней из столицы, чтобы в деревне в очередной раз подняться в небо на воздушном шаре – страсть, которая владела им всю его жизнь. Небо было для Годара лучшим другом, и в небе он не боялся ничего, будто рожден был летать, но отчего-то Господь сотворил его человеком, а не птицей.

– Если у меня нет крыльев, – говаривал он, – я придумаю что-нибудь другое.

Сезар даже немного завидовал ему. Его собственная страсть – к загадочному – оставалась неудовлетворенной, и он скучал, думая, не подхлестнуть ли события, и все сомневаясь – как.

Однако через неделю после последней встречи с госпожой де Виньоль дело сдвинулось с мертвой точки. Произошли сразу два события.

Во-первых, возвратился из поездки Амеде Бланшар – тот самый слуга, которого Сезар отослал в Бордо разведать что-либо о семье госпожи де Виньоль. Амеде появился на пороге особняка на рассвете, весь покрытый дорожной пылью, но до чрезвычайности довольный.

В прошлом Бланшар служил рассыльным; сейчас ему едва исполнилось двадцать, и это был пронырливый, востроглазый молодой человек, обладавший поразительным талантом замечать мелочи и входить в доверие к людям. Его располагающая внешность, рыжие кудряшки и обаяние усыпляли бдительность даже самых отъявленных скептиков, что немало помогало в тех поручениях, что давал ему Сезар. Виконт взял молодого человека к себе на службу после одного весьма, весьма неприятного дела, в котором Амеде оказался поистине незаменим. С тех пор, вот уже пять лет, Бланшар работал на его светлость и до сих пор ни разу не возвращался без улова – коль скоро его отправляли рыбачить в мутных водах сведений, домыслов и слухов.

Сезар, встававший рано, принял Амеде незамедлительно.

– Вижу, новости у тебя есть. Садись, рассказывай.

– Новости и вправду есть, ваша светлость! – бойко отрапортовал Амеде, присаживаясь на стул в кабинете. – Интересная история, очень интересная.

– Ну-ка?

Бланшар не любил тянуть кота за хвост:

– Девичья фамилия госпожи де Виньоль – де Бонне. Это старинная фамилия, семья де Бонне давно живет неподалеку от Бордо. Вернее, жила. Сейчас-то почти никого не осталось. – Амеде почесал в затылке. – Болезни, Революция… Словом, нынче у госпожи де Виньоль никаких родственников нету, и родового владения, увы, тоже. Дом и земли ушли за долги – похоже, ее отец был не слишком удачлив.

– Печально. Однако она владеет в Париже особняком, и что-то у нее в Бордо есть?

– Это все наследство, доставшееся от мужа. Мне удалось узнать, что Флер де Бонне вышла замуж за шевалье де Виньоля, когда ей едва исполнилось семнадцать, то есть – пять лет назад. О том свидетельствуют записи в книге церковного прихода, где любящие сердца и сочетались браком. Я нашел старую экономку, служившую у Бонне, и разговорил ее. Так вот, она уверяет, что юная мадемуазель ни в какую не хотела выходить за Виньоля – дескать, он ее на двадцать лет старше, и вообще о нем ходили всякие слухи.

– Слухи? – зацепился за это слово Сезар.

– О да. Бордоские шлюхи до сих пор прекрасно его помнят. В некоторые домики он захаживал и после свадьбы. Он любил быть жестоким – понимаете, о чем я. Ну и, говорят, в местном обществе об этом знали. Бордо – город хоть и большой, а все равно деревня, – скривился столичный житель Амеде. – Так что слухи ходили. Старший де Бонне выдал дочь за шевалье де Виньоля, чтобы избежать долговой ямы; никакое знатное происхождение бы не спасло, долгов там накопилась уйма.

Сезар задумчиво кивнул. Что ж, это обычная история: дочь отдают первому попавшемуся богачу в обмен на погашение долгов семьи. Богач получает прелестную молоденькую девушку, отец невесты – деньги. В сущности, ничем не лучше, чем продажа в рабство. Сезару подобные браки претили, однако он не мог не замечать, что в обществе такое случается сплошь и рядом. Да и поднявший головы средний класс тем грешил. Там все было грубее и жестче, о чувствах девушек мало кто заботился. И зачем? Чтобы выжить, нужно руководствоваться в первую очередь выгодой. Брак – та ступенька, которая помогает подняться выше, если с умом распорядиться рукою невинной дочери.

– И как, рассчитался Бонне с долгами?

– Временно – да. Виньоль дал ему за девушку хороший откуп. Но деньги быстро закончились, Бонне попросил еще, и зять ему не дал. Нашлись свидетели их публичной ссоры. Родители девушки перестали общаться с супругами де Виньоль. А затем, увы, почти одновременно умерли от простуды – в их доме было чертовски холодно, как говорят. – Амеде невольно поежился. – Их похоронили, имение ушло за долги, и госпожа де Виньоль осталась в доме мужа – а он весьма и весьма небрежно с нею обходился.

– Вот как!

– Да, хотя на людях они изображали любящую пару, кое-кто полагал, что все не так просто. Ведь известно было, что Виньоль не прекратил ходить налево, а знатную даму это обычно смертельно оскорбляет.

– Большинство предпочитают закрывать на это глаза. Если они умны.

– Тогда эта просто гениальна. Она вела себя образцово. Сидела дома, вышивала, читала и вообще была тиха, как солнечный полдень. – Иногда Амеде любил ввернуть сравнение покрасивей – дворецкий Сезара научил мальца читать, и тот не упускал случая блеснуть некоторой образованностью. – Выходя в свет, держала мужа под руку и счастливо улыбалась. Черт знает, может, она и вправду его сильно любила.

– Но девушку выдали замуж против ее воли, как ты говоришь.

– Да, но женское сердце – загадка! Была у меня знакомая дочка мясника, которую выдали замуж за писаря. Сначала она его хаяла последними словами, теперь живут душа в душу. Пятеро детей наплодили.

– Но у Виньолей не было детей?

– Нет, не было. Вроде как госпожа де Виньоль и молилась усердно, и к чудотворным источникам ездила, а все никак не удавалось. Так что наследницей состояния после смерти мужа сделалась она.

– Как он умер?

– Ну, тут все ясно. Был пьян – он к бутылке прикладывался частенько – и сверзился в собственном доме с лестницы, да и сломал себе шею. Вдова тут же его похоронила, оделась в черное и уехала в Париж, и с тех пор ее в Бордо не видели.

– Что сам думаешь?

Амеде пожал плечами.

– Не знаю, ваша светлость. Кое-кто сказал мне, что она его очень любила и от скорби была сама не своя; но и то, что он являлся человеком не самого честного поведения, не отрицают. Может, он какой секрет знал или в постели был хорош. Кабы я знал, за что девки так сильно любят, давно женился бы на какой-нибудь красотке. – Амеде хихикнул.

– Хорошо поработал. – Сезар достал из ящика стола туго набитый кошелек и бросил его Бланшару – тот поймал на лету. – Отдохни, а в три часа сменишь Жана на посту у дома госпожи же Виньоль.

– Так и есть, сменю.

Он поклонился и ушел, а Сезар, подождав, пока за верным шпионом закроется дверь, встал и подошел к окну. День стоял ясный и тихий, в такое время Париж особенно хорош, и ощущалось это даже сквозь стекло. Но виконт думал о другом.

Значит, Флер выдали замуж против ее воли; что ж, обычная история, к сожалению. Сезар знал об этом не понаслышке. Его родители едва не сотворили то же самое, сосватав за его спиной одну милую девушку из хорошей семьи, и лишь ярость Сезара и его предупреждение, что если они станут настаивать, он навсегда покинет дом, остановили эту затею. Теперь виконт вспоминал об этом с усмешкой, а тогда ему было не до веселья. Договорные браки – дело привычное; только Флер, нежная, как ее имя [5], не смогла противостоять ни родителям, ни жениху. Или научилась позже. Ведь у некоторых цветов имеются шипы, не так ли?

Могла ли она полюбить своего мужа? Конечно, и это явление тоже не из редких. Когда осознаешь, что твоя жизнь отныне навеки прикована к вот этой, другой и незнакомой тебе, жизни, поневоле остается два выхода: бунтовать или смириться. Бунтовать – какой же смысл? Все равно сделанного не воротишь, а разводы по-прежнему редки, и для них нужна веская причина. Остается смириться, и временами смирение перерастает в любовь. Женщина смотрит на своего мужа и думает: да, на лицо не слишком хорош, да, грузен и одышлив, да, любит поесть и выпить и на девок посматривает, – но все равно ведь муж. С ним дальше жить, с ним рожать детей. С ним оставаться до старости. Разве можно пребывать в ненависти долгие годы? На подобное способны лишь натуры пламенные; а госпожа де Виньоль точно не из таких. Если ее муж вряд ли задумывался о чувствах (куда ему!), то она могла прийти к выводу, что душевное спокойствие стоит некоторых усилий – и полюбить его. Полюбить искренне, надежно, как любят женщины, подобные ей.

Вот только почему эта мысль, столь логичная и правильная (она любила его, иначе не могла бы так долго скорбеть), – не нравилась виконту де Моро? Словно чертенок нашептывал ему в ухо: «Хорошо бы она не была так в него влюблена, хорошо бы этот траур ее – всего лишь дань приличиям». Зачем это нужно? Кому это нужно? Сезар полагал, что ему-то уж точно нет, однако беспокойство не оставляло его, и он расхаживал взад-вперед по кабинету, предаваясь размышлениям.

Кто или что могло заставить госпожу де Виньоль приносить эти письма Анри? В то, что она пишет их сама, а затем так хладнокровно держится в обществе своей жертвы, Сезару верилось все меньше и меньше. Он пытался убедить себя, что необходимо сохранять ясную голову и не отбрасывать все сомнения сразу же, основываясь лишь на том, что Флер – чего скрывать! – понравилась ему; однако здравый смысл отступал перед интуицией, подсказывающей, что все не так просто – но вина госпожи де Виньоль меньше, чем может показаться. В другое время Сезар спросил бы женщину напрямик, однако сейчас он всей душою чувствовал: следует соблюдать осторожность. Если госпожа де Виньоль виновна лишь в том, что доставляет почту, хорошо бы знать, кто дергает эту марионетку за ниточки.

Он ждал и дождался: к вечеру того же дня произошло второе событие.

Амеде прибежал в сумерках, запыхавшийся.

– Ваша светлость, у госпожи де Виньоль был посетитель! Жан за ним следит, а я к вам. Она велела готовить карету!

– Откуда знаешь?

– Я слышал. Конюх отпирает ворота.

– Возвращайся обратно, – велел Сезар, – и за каретой следи. И чтобы мне лошадь под седлом подали немедленно!

Устраивать гонки экипажей по парижским улицам, конечно, занятие веселое, однако теперь Сезару требовалась скорость, ибо он знал, куда направляется госпожа де Виньоль, и должен был ее опередить.

Не прошло и пяти минут, как оседланная лошадь стояла у крыльца особняка; Сезар вскочил в седло и легким галопом – только так и можно было рисковать ездить по людной улице – направился к дому Жиффара. Если он прав – а он знал, что не ошибается, – госпожа де Виньоль тоже там будет, и очень скоро.

Виконт оказался у дома Анри достаточно быстро. Окна кухни тепло светились, когда Сезар спешился у ворот; из тени под раскидистым платаном появился его слуга.

– Уведи коня, Франсуа, – велел виконт, – а затем смотри в оба. Я буду в доме.

Он постучал в парадную дверь, дождался, пока Мари откроет, и проскользнул внутрь.

– Анри, конечно же, не здесь? – спросил Сезар, закрывая дверь за собою.

– Хозяин сказал, что будет в мастерской у ипподрома и вернется поздно. А сейчас я вам ужин подам! – обрадовалась Мари. – Цыпленок есть жареный целиком, а хотите, так и еще одного зажарю.

– Позже, Мари, – покачал головой виконт. – Сейчас мне нужно, чтобы ты сидела очень тихо и никуда не уходила с кухни. Сделаешь?

– Сделаю, ваша светлость. Коли надо…

– А Клотильда где?

– Ушла давно.

Виконт кивнул.

– Ну, теперь ступай на кухню, Мари, ступай. Я тебя потом позову.

Кухарка ушла, а Сезар занял привычное уже место около окна, откуда просматривались крыльцо и ведущая к нему дорожка. Он знал, что ждать придется недолго. Сумерки сгущались, накрывая Париж полупрозрачной пеленой, но вечер был ясный, и туман не спешил наползать с Сены – возможно, и вовсе сегодня без него обойдется. По двору бродила тощая курица, одна из подопечных Мари; ветви деревьев казались на фоне ясного неба черным кружевом, из которого делают испанские вуали. Виконт сидел неподвижно, укрывшись в тени, и самому себе казался каменной гаргульей, поджидающей добычу.

Окно было чуть приоткрыто, и в тишине, что царила на этой окраинной улочке, Сезар издалека услышал топот копыт и стук колес кареты; экипаж остановился дальше, не подъезжая к дому, и снова установилась тишина. Сезар ждал, весь напрягшись. Вот скрипнула калитка, и в сумерках, словно соткавшись из них, возникла темная фигура; по походке Сезар сразу же узнал госпожу де Виньоль. Он был рад, что не ошибся, однако к радости примешивалась странная горечь. Виконт привстал, словно готовящийся к прыжку леопард. Женщина прошла по дорожке так тихо, что казалось, будто призрак сошел за землю и сейчас развеется пылью, туманом; вот она близко, совсем близко, и белый прямоугольник вспархивает в ее руках, подобно вестовому голубю. Сезар поднялся и распахнул дверь на крыльцо в тот самый момент, как почтальонша положила письмо на ступени, и, молниеносно наклонившись, схватил послание.

– Добрый вечер, госпожа де Виньоль, – громко произнес виконт, выпрямляясь, – чудесная нынче погода, не правда ли?

Глава 11

Погоня

Она вскрикнула и отпрянула, и хотя ее лицо было скрыто за вуалью, темной волной спускавшейся со шляпки, Сезар все равно хорошо ее разглядел, да и голос выдал Флер – мелодичный, негромкий голос. Она повернулась и бросилась бежать, но виконт, кинувшийся за ней, настиг ее буквально через несколько шагов и поймал в объятия; женщина забилась, пытаясь вырваться.

– Пустите! Ах, пустите же меня!

– Ни за что, – возразил Сезар, держа ее крепко и, тем не менее, стараясь не причинять ей боли. Госпожа де Виньоль была слишком хрупка, чтобы успешно противостоять ему, и все же продолжала бороться – это ему понравилось. – Сначала вы мне все объясните.

– Я ничего не стану вам объяснять! Пустите же! От этого будет только хуже!

В ее голосе звучал неприкрытый страх, и Сезар внезапно осознал, что боится она не его – а кого-то еще. Его, похоже, она не слишком опасалась, вырываясь лишь потому, что не желала говорить с ним. Она боится говорить? Конечно же.

– Я ничего плохого вам не сделаю, обещаю.

– Отпустите! – Она повысила голос; звуки его таяли в темном дворе. – Виконт, вы не имеете никакого права меня задерживать! Что вы… – тут она сообразила, – что вы делаете здесь?

– Выясняю, кому нужна жизнь и душевное спокойствие моего друга, – пояснил он любезно, – да вы его знаете, я его представлял вам на днях – Анри Жиффар.

Госпожа де Виньоль ахнула и замерла, затем снова принялась вырываться.

– Что вам до этого?

– Я его друг. А вы доставляете сюда письма, полные угроз. – Сезар чувствовал, как она напряжена, и гадал – знает Флер о содержании писем или не знает? – Пока я не выясню, почему вы это делаете, вы никуда не пойдете.

Только сработавшее чувство опасности, то необыкновенное чутье момента, коим Сезар в полной мере обладал, помогло ему и госпоже де Виньоль остаться в живых. В следующий миг грянул выстрел, пуля ударилась в стену рядом с тем местом, где секунду назад стоял виконт, сжимая пойманную загадочную вестницу; раздался крик на улице – кричал, по всей видимости, Франсуа, – и снова прозвучал выстрел, а затем еще один, – по всей видимости, стрелок не останавливался на достигнутом. Сезар втолкнул Флер в дом и захлопнул дверь, а сам бросился вдоль забора зигзагом, чтобы не попасть под следующий выстрел. Кто бы ни был тот человек, что сейчас целится в него, – знает он определенно немало. Следовало попытаться захватить его живым.

Увы, не удалось. Когда Сезар оказался на улице и завернул за угол – а стреляли сбоку, из переулка, ведущего к реке, – стрелка и след простыл. Подбежал растерянный Франсуа, находившийся совсем в другой стороне.

– Ваша светлость…

– Видел его? Видел, кто это был?

– Нет. Только тень, а потом он метнулся туда и выстрелил, чтобы я за ним не шел, вероятно. У меня-то пистолета нет, – горестно вздохнул верный слуга.

– Ничего, ты молодец.

– Ваша светлость! – крикнул Франсуа, указывая куда-то за спину Сезару. Виконт обернулся. В стоявший дальше на улице знакомый экипаж садилась женщина – госпожа де Виньоль, воспользовавшись суматохой, не пожелала оставаться в доме Анри Жиффара. До Сезара донесся ее громкий возглас:

– Гони!

Лошади взяли с места рысью, перешедшей в галоп, и карета понеслась прочь.

– Ах, дьявольщина! – вскричал Франсуа.

– Коня моего веди! Быстро!

Слуга бегом скрылся за платанами, а Сезар ждал, стараясь унять дыхание. В него и госпожу де Виньоль стреляли – ставки повысились. Вот только в кого целили – в нее или в него? В излишне любопытного виконта, полезшего не в свое дело, или же в вестницу, не исполнившую миссию?

Если целью был Сезар, он как-нибудь разберется. Не впервой ему вступать в схватку со смертью. Если же цель – госпожа де Виньоль, то он просто обязан найти ее до того, как ее отправят на тот свет – а вторая попытка непременно последует. Флер знает ответы на вопросы, это несомненно. Если кому-то нужно, чтобы она замолчала…

Франсуа подвел коня, и виконт, сунув слуге на всякий случай один из своих пистолетов, вскочил в седло. Он понесся по улице, чувствуя, как быстро стучит сердце, и ощущая азарт погони, всегда охватывающий его, стоило выйти на след. Сезар не любил ожидание, хотя Видок часто говорил ему, что иногда выждать – единственный способ докопаться до истины; но не сегодня, не теперь. Теперь, когда все сорвалось с места и закружилось, словно юбка танцовщицы, остается действовать и жить быстро, на пределе возможностей и нервов. И в очередной раз выяснить, где он, этот предел.

Сезар понимал, что домой госпожа де Виньоль направится вряд ли, скорее, попытается скрыться – ведь и виконт, и неизвестные преследователи знают, где она живет. Домой она вернется лишь в том случае, если он покажется ей неприступной крепостью, а в таком случае Сезар быстро ее найдет. Но виконт оказался прав: он увидел экипаж госпожи де Виньоль в конце улицы, ведущей прочь из города. Карета мчалась как сумасшедшая. Сезар пришпорил коня и, понукая его (дюжий жеребец, застоявшийся в городе, фыркнул и прибавил скорость), начал нагонять экипаж. Мелькнули последние домики предместья. Ветер ударил в лицо, открылась равнина, видная еще далеко – прошло ведь совсем немного с того момента, как Сезар сидел в кресле у окна и думал о сгущающихся сумерках. Небо на западе было подернуло янтарным сиянием, и несколько облаков еще горели алым в вышине. Постепенно они гасли, превращаясь в пепел.

Тут, на этой вечерней и не слишком оживленной дороге, почти никого не было; попался навстречу крестьянин, бредущий из полей, он шарахнулся в сторону, когда экипаж пронесся мимо него. Недалеко на склоне виднелась россыпь огоньков – там скучала деревня, и, по всей видимости, карета направлялась туда. Однако на спланированное бегство это не походило. Сезар решил, что пора с этим кончать.

Он еще подхлестнул коня и, наконец, нагнал карету; он пронесся мимо нее, чтобы через несколько мгновений оказаться около лошадей и, перегнувшись с седла, схватить одну из них под уздцы. Кучер гикнул, щелкнул кнутом, однако Сезар не отпускал поводья, и карета стала замедлять ход.

– Остановись! – крикнул виконт кучеру. – Или я остановлю! Ну!

Тот понял, что не отделается от настырного преследователя, и натянул поводья; лошади сбавили ход и вовсе встали. Кучер достал из-за пояса пистолет, однако Сезар успел первым и держал парня на мушке.

– Без глупостей, – велел виконт, – брось свое оружие. Вот так.

Пистолет полетел на землю, выбил фонтанчик пыли. Кучер, довольно молодой, усатый, с широким лопатообразным лицом, молча смотрел на виконта, а затем заговорил:

– Делай со мной что хочешь, но защищаться я буду.

– Мне не нужна твоя жизнь, – сообщил ему Сезар и крикнул: – Госпожа де Виньоль! Погоня окончена. Вам не избежать разговора со мной.

Мгновение царила тишина, а потом дверца кареты распахнулась, и Флер выглянула – было видно, что она бледна, но упрямо сжимает губы.

– Виконт, это переходит всяческие границы.

– Я больше ничего такого слышать не желаю, – сказал Сезар, опуская револьвер – не стрелять же, в самом деле, в кучера. – Все эти светские оправдания и жалобы, что я посягаю на вашу честь и свободу. Дело слишком серьезно, мадам, чтобы я отступился, на кону жизнь моего друга, а я не оставляю друзей в беде. Так что вам придется поехать со мной и дать мне объяснения.

– Только не с вами!

– Я так страшен? Или это ваш человек пытался убить меня?

– Нет! – вскричала она. – Нет, я никогда бы… ни за что…

– В таком случае, что вы теряете, поговорив со мною? – и, так как госпожа де Виньоль, судя по ее виду, приготовила еще возражения, Сезар рубанул воздух ладонью: – Все, не желаю больше ничего слышать! Если вам так не нравится разговаривать в Париже, побеседуем на ближайшем постоялом дворе. Я привяжу свою лошадь к вашей карете и поеду на козлах с кучером. И прошу вас, давайте без глупостей. Я отыщу вас где угодно, даже в ночном лесу, если вы попробуете сбежать от меня. И поверьте мне, я так же мало расположен шутить, как и вы. Одно могу обещать: зла я вам не причиню.

Ближайший трактир, попавшийся на дороге, назывался «Усталый путник» и прятался за длинным и унылым забором; если бы не скрипевшая на ветру вывеска – спящий крестьянин обнимает мешок – подсвеченная плохоньким фонарем, Сезар, наверное, и не заметил бы трактира. Не было времени беспокоиться о приличности этого заведения, и можно ли туда приводить даму, и какую еду там подают. Сезару требовалось место, где можно поговорить с госпожой де Виньоль, а чтобы даму не узнали, он попросил ее вновь закрыть лицо вуалью.

Заведение оказалось весьма недурственным, на удивление, и Сезар, попросивший отдельную комнату для ужина, был вместе со спутницей тут же туда препровожден. Он щедро дал трактирщику денег, чтобы их не беспокоили и накормили кучера, мрачно взиравшего на похитителя своей обожаемой госпожи. То, что кучер неровно к госпоже де Виньоль дышит, стало ясно, как божий день. Значит, и защищать будет до последнего, как сказал. Хорошо.

Госпожа де Виньоль опустилась в темном углу на стул и сидела, сложив руки на коленях и не поднимая головы, все то время, пока Сезар договаривался с трактирщиком, а на столе накрывали ужин. Принесенные свечи рассеяли сгустившийся мрак, в камин подбросили еще дров, и темнота отступила, спряталась. На стенах видели чучела – головы оленей и кабанов, пол устилал мягкий ковер, и мебель была приличная – все говорило о том, что в этом трактире часто принимают богатых гостей. Единственное крохотное окошко оказалось заперто, и Сезар предпочел его не открывать – кто знает, кому придет в голову подслушивать под окнами. Он закрыл его ставнями изнутри, чтобы и разглядеть ничего нельзя было.

Наконец, прислуга удалилась, оставив гостя с его спутницей наедине. Сезар прошелся по комнате, прислушиваясь, однако здесь, похоже, ни ему, ни госпоже де Виньоль ничего не грозило – во всяком случае, пока. И подслушать их разговор будет сложно. Сезар подошел к столу и разлил вино по бокалам. Оно заиграло, словно жидкий рубин, и виконт невольно залюбовался этой мелочью, призрачным озерцом спокойствия; а затем, не думая о том более, протянул бокал госпоже де Виньоль.

– Выпейте. Теперь не нужно никуда торопиться.

– О, вы ошибаетесь, – горько откликнулась она и, по всей видимости, решившись на что-то, откинула вуаль и сняла шляпку, открыв чудесное свое лицо и волосы, подобные золотистому водопаду. – Теперь нужно торопиться, чтобы уехать как можно скорее. Каждая минута драгоценна. Пожалуйста, отпустите меня! – взмолилась она, однако даже мольба получилась у нее не жалкой, а прекрасной – то была мольба женщины, знающей, на что она идет. – Вы ведь не злой человек, виконт. Или же мне показалось?

Сезар молчал и все еще протягивал ей бокал; поколебавшись, госпожа де Виньоль взяла хрустальный тюльпан и отпила рубиновой жидкости. Ее руки тряслись, и она едва не расплескала вино на платье.

– Незачем вам сидеть там, в углу, – произнес виконт негромко, указывая на кресло перед камином. – Вот сюда, прошу вас. Вы согреетесь и перестанете дрожать.

– Я дрожу вовсе не от холода, – возразила Флер, однако подчинилась и пересела. Теперь она вся была ярко освещена, и Сезар в который раз отметил, как прозрачны ее глаза и какой нежный фарфоровый оттенок имеет кожа.

– Вы сейчас расскажете мне, почему так испугались.

– Разве вам неясно? – попыталась она уйти от ответа.

– Ясно, но не все. – Сезар отставил свой бокал и, прислонившись к каминной полке, достал из кармана сюртука письмо. – Вы ведь принесли это моему другу Анри, сударыня. Тому самому господину Жиффару, знакомству с которым так радовались несколько дней тому назад! – Он прищурился. – Что же, мне сразу обвинить вас в вероломстве, или же вы объяснитесь все-таки, дав мне вновь повод вас уважать?

Госпожа де Виньоль медленно покачала головой.

– Я… я не могу.

– Это не так сложно, сударыня. Всего лишь несколько слов, чтобы я уяснил суть дела.

– Я не могу вам сознаться, поймите же!

– Нет. – Сезар, которому начало надоедать все это, повысил голос: – Не желаю понимать и не буду. О чем мы спорим, госпожа де Виньоль? Вы не выйдете из этой комнаты, пока не дадите ответы на все мои вопросы. Вы это знаете, и я это знаю. Давайте не будем увязать в бесполезных препирательствах.

Она молчала и смотрела на него; вздрагивали завитки волос у ее висков, и казались совсем бледными и бескровными губы. Зато щеки от тепла и выпитого вина слегка порозовели, и сейчас госпожа де Виньоль напоминала Венеру с картины Боттичелли.

– Вы… я не знаю вас, почти не знаю, – произнесла она тихо.

– Только это и останавливает вас?

– Ах, вы же видели, на что они способны! В вас стреляли!

– В меня? – зацепился за эти слова Сезар. – А не в вас?

Госпожа де Виньоль покачала головой.

– Нет, ваша светлость. Думаю, что меня не стали бы убивать, и я совсем не рассчитывала, что станут. Когда он… когда он пригрозил мне… – Она сглотнула и отвернулась, и слова, готовые прозвучать, так и остались невысказанными.

– Вам угрожали, – удовлетворенно произнес Сезар. – Я так и предполагал.

– Вы думаете, что я делала это не по своей воле? Доставляла эти письма, я имею в виду, – печально усмехнулась госпожа де Виньоль. – Ах, если бы. Вернее… Я не знала, что в них. Не знаю и теперь.

– Хотите прочесть? – Сезар протянул ей письмо. Вдова немного подержала его в ладонях, затем быстро вскрыла и пробежала глазами по строкам. Испуганный вздох вырвался у нее, и она прижала руку к груди.

– Боже! Я и не думала… Он сказал мне, что это всего лишь тайные послания, и он не хочет, чтобы меня кто-то видел, и в этом нет ничего плохого…

– Вас обманули? – спросил Сезар, внимательно вглядываясь в ее лицо. Если она не лжет ему сейчас, если не играет искусно, тогда с нее можно будет снять все подозрения – и как же хорошо от этого сделалось на сердце! – Чем вам угрожали?

Ее губы дрогнули, и глаза стали льдисто-огромными, как будто в них стояли слезы, но она не заплакала.

– Разве я могу довериться вам? – прошептала госпожа де Виньоль и добавила уже громче: – Я никому и никогда не могла этого открыть! И вам, почти незнакомцу…

– Разве я давал повод усомниться в моей чести? – мягко вопросил виконт де Моро.

– Нет. Пока еще нет. Но люди могут казаться совсем не теми, какими хотят предстать.

– Как вы.

– Да, как я! Вы не знаете…

– Самый простой способ от этого избавиться – это рассказать мне уже, – заметил виконт несколько раздраженно.

– Вы будете презирать меня, – сказала госпожа де Виньоль твердо.

– И что? Вам так важно мое одобрение? – Сезар чувствовал, что они говорят не о том, и все же всей душой желал услышать ответ.

– Важно. Вы человек великодушный и честный, во всяком случае, я так думаю о вас. Я не хотела бы подвергать вас опасности, и к тому же… к тому же, вряд ли вы сможете относиться ко мне так же хорошо.

– Хватит, госпожа де Виньоль. Сколько же можно! Что вы сотворили такого, что я буду вас презирать?

Она посмотрела на него своим прозрачным взглядом и сказала просто:

– Я убила своего мужа.

Глава 12

Тайна госпожи де Виньоль

Признание повисло в воздухе, как повисает дым от сигар; молчание, установившееся следом за произнесенными словами, было таким глубоким, что, казалось, отзывается колокольным звоном – и лишь через миг Сезар понял, что это и есть звон, еле различимый. Наверное, в деревенской церкви призывали к вечерней службе.

Госпожа де Виньоль отвела взгляд, будто не в силах смотреть на собеседника, и глядела теперь в огонь. Руки ее, державшие бокал с вином, казались безжизненными и напоминали мертвых птиц.

– Вы убили своего мужа, – повторил Сезар, – Жоффруа де Виньоля, так?

– Откуда вы знаете его имя? – отозвалась она, не глядя на виконта. – Я ни разу не упоминала его при вас.

– Я умею узнавать то, что мне нужно.

– Я вижу. Значит, вы все знаете обо мне?

– О нет. Знай я о вас все, разве говорили бы мы сейчас тут?

– Так чего вы ждете? Посылайте в Париж за полицией, и они посадят меня в камеру, а затем… что делают с мужеубийцами?

– Вас не должно это волновать, – негромко сказал Сезар, – если вы не желали, чтобы он умер.

– О нет, я желала! – Глаза ее сверкнули, и она вновь посмотрела на виконта – на сей раз такая яростная, такая огненная, что никогда ее нельзя было бы заподозрить в трусости. – Я желала этого больше всего на свете! Как я ненавидела его, если бы вы знали!

– Я буду знать, когда вы расскажете мне.

– Я уже начала. Что ж, хорошо. – Вдова кусала губы. – Вы знаете, как его звали; ведомо ли вам, что меня выдали за него насильно?

– В Бордо еще поговаривают об этом. Что ваш отец отдал вас шевалье де Виньолю, дабы тот, скажем так, справился с некоторыми семейными долгами.

– Вы излишне деликатны, виконт. Я тоже такой была. Меня продали, продали расчетливо, и не считаясь ни с чувствами, ни с мольбами. Впрочем… я расскажу по порядку, только… вы можете сесть? Мне ужасно смотреть на вас, когда вы надо мною стоите; вы словно Немезида, словно в любой момент готовы обрушить на меня карающий меч. Я этого заслуживаю, несомненно, и сейчас вы это поймете, но хотя бы еще минуту я не желаю этого осознавать.

Виконт кивнул и уселся в кресло напротив; забытый ужин остывал на столе, однако собеседникам не было до него сейчас никакого дела. Они впились друг в друга взглядами: Сезар – вопрошающим, Флер – отчаянным и вместе с тем решительным. Произнеся страшные слова, она будто сбросила что-то с плеч, и спина ее выпрямилась, плечи расправились; она выглядела сейчас, как, должно быть, выглядят молодые валькирии, только осознавшие, кто они и кем могут стать.

– Вы, значит, справлялись обо мне, верно? Ну, так наверняка знаете, что фамилия моего отца была де Бонне; не слишком яркая, но старая фамилия. Мои предки жили в окрестностях Бордо долгие годы, мы владели там небольшим домом, который гордо именовался замком, хотя замок из него слишком унылый – одна башня, длинное серое строение, ряды узких окон… Больше это походило на ферму, да и дух в комнатах стоял деревенский. Но все Бонне гордились своим происхождением, а наш род ведет свою историю со времен Людовика Святого. Хороший род, древний род, и кровь в жилах течет старая. Все это стоило некоторых денег.

Она скривилась, будто надкусив кислое яблоко.

– Мой отец всегда был неудачником, только я не осознавала этого в юности и едва осознаю сейчас. И все же именно неудачником он и являлся: за что бы он ни брался, Фортуна отворачивала от него капризное лицо, и его идеи терпели крах, дела оборачивались поражением. Он так к этому привык, что ждал разочарования прежде, чем начинал что-либо новое, а когда ждешь, обычно приходит именно то, чего ожидал. Он сам управлял нашими землями, потому что все Бонне занимались этим испокон веков, и нанять талантливого управляющего значило очернить честь рода. Землевладелец должен владеть землей; но на деле, это земля владела моим отцом. Мать же была слишком запуганной, чтобы ему возражать. Она целыми днями читала или вышивала и, сколько я себя помню, никогда отцу ни в чем не перечила. Временами я чувствую, как похожа на нее, иначе… иначе я не оказалась бы здесь.

– Возможно, вы не знаете себя, сударыня. Вы не производите впечатления нерешительной особы, наоборот – сегодня, к примеру, вы вели себя чересчур решительно.

– Это все от отчаяния и злости. Когда они просыпаются во мне, я не отдаю отчета в том, что делаю; все мысли становятся будто стеклянными, и вместе с тем я знаю, как мне поступить. Так и сегодня. Когда вы схватили меня, я знала, что должна вырваться и убежать.

– И вам это почти удалось, – заметил виконт с улыбкой.

– Конечно. Самый страшный судья человеку – сам человек, и я сужу себя вот уже не первый год, так что вам в этом меня не догнать, виконт. Давайте не будем затягивать эту пытку. Мне хотелось бы, чтобы вы поняли все уже и… дальше вы сами решите.

– Я решу, – согласился он, произнеся это ровным голосом.

– Так тому и быть… Мой отец, я говорила о нем. Так вот, дела его пошли совсем плохо. Он начал продавать земли, а этого делать было никак нельзя, совсем! Ведь честь требовала, чтобы Бонне оставался там, где живет. Революция затронула предыдущее поколение, а поколению отца повезло, многие выжили; и он тоже выжил, но считал это скорее наказанием, чем наградой. У нас дома было истинное царство серости. Редко устраивались балы, ибо средств на то не имелось; выезжали мы тоже редко. Меня воспитывала приглашенная из соседнего монастыря кармелитка, хорошо хоть, женщина образованная, привившая мне страсть к чтению. Книги говорили со мною, а родители – почти никогда. Мне исполнилось шестнадцать, когда все окончательно пошло наперекосяк.

Это простонародное выражение в ее речи показалось виконту забавным, хотя ситуация забавной вовсе не была, и госпожа де Виньоль, произнося свое признание, выглядела до крайности серьезной. И все же сквозило в ее выговоре и чертах что-то от лесной нимфы, дикой и подвластной только природе; теперь, когда воспитание было отодвинуто, когда можно не придерживаться светского тона, Флер казалась более естественной, чем раньше.

– Ваш отец разорился?

– Почти. Мы были по уши в долгах, имение заложено и перезаложено. Все это мог спасти некий добрый ангел с мешком денег за плечами, и отец, оглядевшись как следует в поисках того, что можно заложить или продать, обнаружил в непосредственной близости меня. Говорили, что я хорошенькая, хотя я не задумывалась об этом, – произнесла она с чисто женским кокетством, невольным и оттого презабавным. – Отец начал подыскивать мне выгодную партию. Я мечтала о молодом человеке, достаточно состоятельном, чтобы помочь семье, и достаточно привлекательном, чтобы я влюбилась в него без памяти. Все романы, которые я читала, были полны слов о любви, и я ждала, когда она придет в мое сердце. Я уже заранее любила будущего мужа, предположив с бескомпромиссностью, свойственной юности, как он должен выглядеть и каким нежным и добрым окажется. И, разумеется, пришла в ужас, когда отец сказал, что выдает меня за шевалье де Виньоля.

– Вы знали его?

– Разумеется. Он наш сосед, да и общество в Бордо не слишком велико, чтобы не знать там если не всех, то многих. Однако в то время я знала о нем лишь, что он значительно меня старше и не слишком-то красив. Так как моя мать не общалась со сплетницами, распространявшими самые свежие новости, я не была осведомлена о том, каков мой будущий муж; а отец, если и знал что-то, не спешил делиться. Поэтому я переживала оттого лишь, что мой будущий супруг не молод, не красив и вероятнее всего совершенно мне не подходит. И тогда впервые в жизни я взбунтовалась. Я устроила скандал, я кричала так, что перепугала всех слуг, которые у нас еще оставались. – Флер бледно улыбнулась воспоминаниям. – Я никогда, никогда еще в жизни так не отстаивала свое право выйти замуж по любви – ведь наивно полагала, будто оно у меня было.

Виконт повел раскрытой ладонью, как бы показывая, что понимает госпожу де Виньоль и поощряет ее продолжать.

– Робкие уговоры матери не возымели на меня действия. Тогда за меня взялся отец. Он подробно и холодно объяснил мне, в каком положении находится семья, и как мой брак может спасти нас от полного разорения. Полагаю, отец сделал это лишь для того, чтобы я не рыдала в церкви; не думаю, что его всерьез интересовало мое мнение, но он желал соблюсти приличия.

– И вы дали себя уговорить.

– Дала. Потому что он заговорил о долге – а все мы, Бонне, прекрасно понимаем, что такое долг. Или думаем, что понимаем. Иногда я размышляю: что случилось бы, если б я уперлась и продолжила бунтовать? Что, если бы наотрез отказалась выходить за шевалье? Возможно, мой отец воспринял бы это в конце концов как неизбежный знак судьбы и подыскал бы для меня кого-нибудь другого… Но, сраженная известиями о нашем грядущем разорении, я, наконец, сдалась. Хотя борьба была долгой. Я еще сопротивлялась после того, как отец рассказал мне о том, что у нас нет денег. Я кричала ему, что это его забота. Наверное, я была плохой дочерью, так?

Флер взглянула на Сезара, словно ища подтверждения своим словам, словно ожидая, что он прямо сейчас обвинит ее в черствости и равнодушии; и явно удивилась, когда он произнес:

– Я не приветствую договорные браки. Продолжайте.

– О… Но, возможно, моего отца нельзя вот так винить во всем – а я виню. Он-то старался спасти нас, как он это понимал, и о том, что именно его вина в нашем разорении, я узнала лишь много позже, разбирая бумаги после его смерти… А тогда мне исполнилось семнадцать, и меня выдали за шевалье де Виньоля – и я стояла рядом с ним, в красивом платье, что он подарил мне, с жемчужными гребнями в волосах, и гадала, смогу ли я когда-либо полюбить моего супруга или же стану… словно его тень.

– Вы боялись потерять самое себя? – понимающе спросил виконт.

Лицо ее просветлело.

– Да! Как правильно вы это сказали! Потерять самое себя, свою сущность, отдать ее другому человеку и не получить ничего взамен – разве это не уничтожает личность, не разбивает ее на мелкие осколки, оставляя доживать невыразительную оболочку? Я боялась своего мужа. Сразу начала его бояться. Он приобрел жену, которая должна была родить ему наследника, и он… всеми силами старался, чтобы наследник появился.

– Он был… жесток с вами? – произнес виконт, старательно подбирая слова. Сезар не ведал, как высказать то, что так желал спросить. Но Флер, кажется, его поняла.

– Сначала – нет. Он был грубым. Я даже удивилась поначалу, как может человек знатного происхождения не быть утонченным – в то время я еще верила в утонченность, хотя теперь знаю, что она не так уж часто встречается в людях. Для этого нужно родиться с доброй и открытой душой, а душа моего мужа… да я не знаю, имелась ли она у него. Иногда он казался мне механической куклой, которая по прихоти создателя открывает глаза и рот и говорит что-то. А иногда он словно превращался в самого дьявола. У него случались вспышки гнева, и однажды я попалась ему под руку и… я не хочу говорить об этом. – Флер глубоко и прерывисто вздохнула. – С тех пор я училась чувствовать, когда он начинает кипеть, и запиралась от него в спальне – единственном месте, где я могла укрыться. Однажды он пытался взломать дверь, но та выстояла. Замок де Виньоль гораздо лучше, чем наш…

Виконт молчал, неотрывно глядя на нее. Сколько же мужества потребовалось этой женщине, чтобы противостоять озлобленному сильному мужчине! И если шевалье де Виньоль был таким мерзавцем, возможно, он и заслуживал гибели. Возможно – но от ее ли рук?

Словно услыхав его мысли, Флер произнесла:

– Но он не был совсем жестоким, нет. Он щадил меня. Со временем я узнала о нем многое из того, что не принято говорить в приличном обществе, и все же это говорится. Произносится шепотом и на ухо, однако доносится до тех, кто заинтересован. Мой муж часто посещал… продажных женщин, – она выговорила это с усилием, – и с ними обходился далеко не так, как со мной. От меня ему нужен был наследник, а от них – ничего, только удовлетворение его похоти. И он… Нет, я не желаю вам об этом рассказывать.

– Я вас понял. Продолжайте.

– Да. Так вот, шли месяцы. Я узнавала Жоффруа все лучше и лучше, и мне казалось, я попала в непрерывный кошмар, хотя по большей части это было невыразимо скучное существование, а кошмаром я его делала сама, своими мыслями и страхом. Когда я была ему не нужна – а муж не нуждался во мне большую часть времени – я оставалась предоставлена самой себе, только за мною постоянно следили. У Жоффруа имелся слуга, Эсташ, преданный моему мужу. Отвратительный тип. Я всегда подозревала, что он из тех, кто нарушал закон. Он был крепкий и сильный, и он глаз с меня не спускал.

– А ваша семья?

– Отец получил от Жоффруа деньги, но их ненадолго хватило, и не досталось всем кредиторам. В конце концов, отец к нам пришел. Мой муж выслушал его, а потом сказал, что денег больше не даст – тем более что я, по всей видимости, бесплодна, а он женился на мне только ради продолжения рода. К тому моменту у меня уже не осталось иллюзий. Я поняла, как поступил со мною мой отец, и на что он поймал меня; поняла, из какого теста слеплен муж. И я думала: что же дальше? Время шло, а ответ все не появлялся. Отец озлился на Жоффруа за его отказ и перестал даже со мной общаться, и матери запретил. Потом… потом они умерли. – Флер сглотнула. – И наши земли ушли за долги. Ничего не осталось.

– И что же сделал ваш муж?

Госпожа де Виньоль пожала плечами.

– Что он мог сделать? Я осталась при нем. Он все еще возлагал на меня надежды, но чем дальше, тем меньше. Он стал чаще срываться на меня, иногда распускал руки. – Снова этот простонародный говорок. – И еще… в какой-то момент ему пришла в голову мысль, что так и будет. Что я не понесу ребенка. Он желал наследника, а я не могла его дать. И он спросил у меня – что ему делать? Так спокойно спросил, издевательски. «Разве что, – произнес он задумчиво, и тогда я с ужасом осознала, что он уже обдумывал эту мысль, – ты бы скончалась, как твои папенька и маменька, и я мог бы выбрать себе хорошую жену, здоровую». И он взглянул на меня с этаким значением. Тогда я поняла, что он хочет меня убить.

Виконт молчал.

– Вы мне не верите? – беспомощно спросила госпожа де Виньоль. – Вы думаете, я все это придумала? Но я знаю, как было. Ему понравился мой ужас. Он стал дразнить меня, намекать, что убьет. Что от моей смерти ему будет больше выгоды, чем от жизни. Думаю, он надеялся, что я помешаюсь и наложу на себя руки, избавив его от необходимости делать грязную работу. Только во мне взыграл дух противоречия. Я не желала поддаваться этому дурману, я сохраняла ясную голову и ждала возможности сбежать. Словно предчувствуя что-то, Жоффруа велел Эсташу неотступно находиться рядом со мной, если я решусь выйти из замка. Я и так почти не выезжала, а тут и вовсе прекратила. И я говорю это сейчас не для того, чтобы оправдать себя, а для того, чтобы вы поняли…

– Я не жду от вас оправданий. Лишь фактов, как вы их видите.

– Я женщина, мои факты – это чувства, – грустно улыбнулась она и допила вино из своего бокала одним глотком. – Тем не менее… Он хотел меня убить, определенно. Он стал об этом прямо говорить. Я думала о том, как бы сбежать, но куда мне было идти? Родных не осталось, и друзей у меня не водилось. И мне стало казаться, что лучше уж закончить свою жизнь в сточной канаве, чем от руки этого человека, который по недоразумению звался моим мужем. Я решила бежать, но не знала, как. Эсташ следил за мною, будто сторожевой пес…

Флер перевела дыхание и заговорила теперь жестче, деревяннее.

– В тот вечер, о котором я до сих пор боюсь вспоминать, стояла отличная погода, весна уже наступала. Мой муж приехал из Бордо и был не в духе. Я шла по коридору мимо его кабинета, когда услышала, что он отсылает Эсташа с каким-то поручением. «А как же мадам?» – спросил Эсташ. «Да забудь ты о ней, – велел Жоффруа, – я думаю, она весь вечер просидит у себя в спальне. Несчастная дурочка молится. Лучше езжай и побыстрее уладь это дело». Мой муж всегда был невеликого мнения о моем уме… Я спряталась у себя прежде, чем меня заметили. Судя по голосу Жоффруа, он собирался провести вечер дома и уже начал возлияния по этому поводу. Он всегда много пил. И я подумала: если Эсташа не будет, и если мой муж выпьет и заснет, как то часто бывало, я смогу уйти. Я сяду в почтовую карету и уеду подальше отсюда. У меня же есть кое-какие деньги и драгоценности, все это я возьму с собой, и смогу работать гувернанткой или горничной в богатом доме… где-нибудь в Англии или в Голландии. Путешествие не пугало меня. Это был мой шанс. И я стала собираться.

В камине треснуло, рассыпаясь искрами, пахучее сосновое полено.

– Я переоделась в дорожное платье, собрала небольшую сумку – так как знала, что идти придется быстро, и я не смогу нести нечто тяжелое. И вот, прислушавшись, я вышла из своей комнаты. Был девятый час, уже стемнело. Ни звука не раздавалось в замке, и это было жутко. Как будто умерли все, а я осталась в живых одна на всем белом свете. Моя горничная, которой я никогда не доверяла, наверняка сидела на кухне вместе с другими слугами, и хотя обычно ее отсутствие меня не радовало, сегодня это оказалось только на руку. Я прошла по коридору к центральной лестнице – лишь спустившись по ней, можно было покинуть дом. Я знала, что через кухню мне не пройти, и через парадную дверь уходить слишком опасно, меня могут заметить; но оставался еще выход в сад, по коридору мимо кладовых, им-то я и собиралась воспользоваться. Только моим планам не суждено было осуществиться. Выйдя на лестницу, я нос к носу столкнулась с Жоффруа. Он поднимался, видимо, из гостиной, где сидел иногда вечерами. В руке у него была бутылка; похоже, он пил прямо из горлышка.

Сезар живо представил себе все это: и огромный дом, в котором гаснут звуки, и широкую лестницу, и то, как застыла, должно быть, госпожа де Виньоль, столкнувшись с мужем, от которого собиралась сбежать.

– Некоторое время мы молча разглядывали друг друга. Наконец, Жоффруа усмехнулся и заметил: «Так вот почему ты затаилась сегодня! Замыслила побег от меня, крошка?» Он попытался схватить меня, я отпрянула. Тогда он вырвал у меня сумку и швырнул мне за спину. Я думала, не побежать ли по лестнице вниз, не попытаться ли скрыться от него и насколько он пьян, и догонит ли меня. Я очень боялась споткнуться. «Пусти меня, Жоффруа, – попросила я, – зачем я тебе нужна?» – «Действительно, ты мне не нужна, – продолжал глумиться он, – совсем не нужна стала! Глупая, да еще бесплодная! Ты хороша, спору нет, но красивого личика мало, чтобы я остался тобою доволен». Я старалась обойти его, мы стояли на верху лестницы, и тут он ко мне потянулся. «Иди же сюда, – сказал он, – никто не будет о тебе горевать. Давай сделаем это быстро…» И я поняла, что сейчас он сломает мне шею или задушит; он был пьян, и его глаза стали совсем бешеные.

– И вы его толкнули, – сказал Сезар.

Глава 13

Совесть и вера

– Да, я толкнула его, – безжизненным голосом согласилась госпожа де Виньоль. – Он хотел дотронуться до меня, и тут во мне вскипела ярость, и я стала будто видеть себя со стороны – что я делаю и как. Он пытался поймать мои руки, я сопротивлялась, а потом изо всех сил толкнула его в грудь. И он полетел вниз, уронил бутылку, которая разбилась и залила вином все вокруг – сначала мне показалось, что кровью, – и остался лежать недвижимый у подножия лестницы. А я стояла наверху и смотрела на него. Я была словно безумная. Мне так хотелось, чтобы он оставил меня в покое, что на миг меня охватила дикая радость; и лишь потом я осознала, что натворила.

– Вы защищались!

– Я убила его, потому что хотела убить. Возможно, черная сторона моей души взяла верх. Но я хотела, чтобы он умер. И он умер. – По лицу ее пробежала судорога. – Он лежал там внизу, а я стояла и смотрела. Потом ко мне возвратилась способность думать. Моя сумка все еще лежала неподалеку, но я понимала, что теперь уходить нельзя. Если я сбегу, то меня сразу обвинят в убийстве. Самым разумным было остаться. Я не стала спускаться вниз, туда, где лежал Жоффруа, чтобы не выдать свое участие в его смерти. Я взяла сумку и медленно побрела в свою спальню, закрылась там, разложила по местам вещи, переоделась в домашнее платье, взяла книгу и стала ждать. Я надеялась, что кто-нибудь поднимет тревогу, однако ничего не происходило. И лишь два часа спустя – о, ваша светлость, что это были за мучительные два часа! – я услыхала голос Эсташа, призывавшего меня. Я открыла ему дверь. Он выглядел устрашающе.

– Он ничего вам не сделал?

– Нет. Кажется, он растерялся не меньше моего. Он не мог знать, что именно я столкнула мужа с лестницы, а я постаралась выглядеть невинной, как Дева Мария. Я спросила его, почему он кричит, и Эсташ ответил, что мой муж упал с лестницы и умер; я вполне правдоподобно изобразила обморок, и затем, очнувшись, вела себя так, будто потеряла способность мыслить. Эсташ спросил, не хочу ли я пойти посмотреть на мужа, и я сказала, что не хочу; сил не было взглянуть ему в лицо. Приехала полиция, инспектор осмотрел лестницу и сказал, что ему все ясно: шевалье был пьян, упал и сломал шею. Ночь прошла ужасно. Со мною осталась моя горничная, и я хотела заснуть и не могла. Я освободилась от Жоффруа – и попала в другую клетку, ведь отныне и навсегда я стала убийцей. Наша совесть – судья непогрешимый, пока мы ее не убили…

Виконт встал, взял бутылку и налил госпоже де Виньоль вина; она благодарно кивнула.

– Что ж. Мне предстояло жить так. Утром Эсташ сказал мне, что его господин всегда желал, чтоб его похоронили быстро, так что похороны состоялись буквально сразу. Присутствовали только я, священник да Эсташ; тело до фамильного склепа донесли садовые рабочие. Гроб был закрыт. Священник прочел молитву, я постояла немного и ушла. Я понимала, что пережить еще одну ночь в этом месте просто не смогу, к тому же, меня пугал Эсташ, смотревший на меня с фанатичной мрачностью. Как бы он не захотел довести дело своего господина до конца, подумала я. Вряд ли слуга подозревал меня в том, что я убила мужа, но его смерть действительно потрясла этого человека… И я собралась за час и уехала. Наняла карету в Бордо. Незнакомцы казались мне безопаснее, чем знакомые люди. Приехав сюда, в этот дом, я рассчитала всю прислугу, наняла новую и через некоторое время начала успокаиваться. Я знать не хотела о том, что происходит там, в Бордо. Эсташ словно в воду канул. Я надеялась никогда больше с ним не встретиться, но все же старалась редко выходить из дома. Я боялась и до сих пор боюсь, а призрак Жоффруа является ко мне во снах. А потом… – Флер запнулась и выговорила: – Потом ко мне пришел этот человек и сказал, что он знает, что я убила мужа.

– Какой человек? – живо спросил Сезар.

– Он не назвался. Он подошел ко мне на улице и шепнул, что он в курсе того, что произошло в ночь смерти Жоффруа. Я страшно перепугалась. Он велел мне ждать и явился в мой дом через несколько дней. Он принес письмо и велел отнести его по адресу. – Она вновь стиснула бокал. – И сказал, что если я не стану ему подчиняться, он сдаст меня полиции. Я не знала, что в этих письмах. Я ничего не знала… Боже…

Виконту показалось, что теперь-то она точно расплачется, однако госпожа де Виньоль сдержалась, лишь часто-часто заморгала. Ее плечи вновь опустились, будто из нее ушел воздух, как из оболочки дирижабля Анри.

– А потом вы… вы встретились мне. И вы друг того человека, того изумительного изобретателя, которому я ношу эти письма. Я не знала, что в них. Не знала, кому они. Только адрес. Клянусь. Я виновата, и теперь вы можете сообщить обо мне полиции. Возможно, так будет лучше…

– Я никому ничего не собираюсь сообщать, – заявил Сезар. – Поэтому сейчас будем действовать, как я скажу вам. Садитесь-ка за стол, сударыня.

Флер удивилась:

– За стол?

– Да. Этот ужин почти остыл, но он и так неплох, а козий сыр и хлеб так вообще чудо как хороши. Садитесь и ешьте, это придаст вам сил; я же буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте по возможности честно.

Он почти силой усадил ее за стол и поставил перед нею тарелку; госпожа де Виньоль отрешенно смотрела на цыплячью ножку, однако под пристальным взглядом Сезара взяла ее и начала есть – сначала вяло, затем с аппетитом. Подождав минуту, виконт сказал:

– Что же, давайте разбираться. – Он прошелся по комнате. – Говорите, что не знаете, куда делся слуга вашего мужа, этот Эсташ?

– Нет. Я не видела его после похорон. Я уехала. Сбежала. А он остался там, расчет я ему не дала.

– Кто же управляет поместьем в Бордо?

– Управляющий, разумеется. Я не стала повторять ошибок отца. Когда адвокат Жоффруа разыскал меня в Париже и сообщил, что все имущество достается мне, так как именно это было указано в завещании – полагаю, составленном не без участия моего отца, – я попросила его заняться делами в Бордо. Мсье Левуа нашел солидного человека, который согласился вести хозяйство. Он присылает мне отчеты, но я боялась спросить об Эсташе. Он ничего не писал о нем.

– Что ж, понятно. Значит, был свидетель того, к чему привела ваша потасовка с мужем. Мог это быть Эсташ?

– Он человек простой, – Флер покачала головой. – Тогда бы он там же и скрутил мне шею. Но он верил, что я ни при чем. Если кто-то и видел, это был кто-то другой.

– Расчетливый и хладнокровный.

– Почему?

– Потому что человек, не умеющий делать такие силки, в какие попали вы, не смог бы не выдать себя. А он не выдал. Он видел, как вы толкнули мужа, и никак не обнаружил своего знания, даже когда явились полицейские. Чего же он хотел, почему молчал? Если бы он желал шантажировать вас, то давно сделал бы это, ведь полгода уже прошло. А если он был лишь ступенькой для другого человека, которому проговорился, и вот уже тот решил воспользоваться вами…

Сезар вышагивал туда-сюда, и госпожа де Виньоль встревоженно за ним следила.

– Я ничего не понимаю, – созналась она, – и я ужасно устала жить в этом страхе. Когда тот человек пришел ко мне, я думала, что умру.

– Да! Тот человек. – Сезар остановился и оперся о стол. – Как он выглядит?

– Невысокий, лицо непримечательное, бородка. Он не красавец, и не урод, обычный человек, я бы сказала, серый. Я не могу внятно его описать, так как особых примет у него нет – он словно возник из небытия, и иногда мне кажется, что от него попахивает серой. Конечно, я буду гореть в аду за свой грех…

– Оставим религиозные размышления, сударыня! Это ведь он был у вас сегодня?

– Да, он. – Флер резко вскинула голову. – Вы его видели?

– Не я, мой слуга. И он за ним проследит.

– Но как… случайно?..

Сезар даже не сразу понял, о чем она спрашивает, и лишь затем, сообразив, рассмеялся.

– Случайно? Я присматривал за вашим домом, конечно же. Иначе как бы я оказался сегодня у Анри, чтобы вас поймать?

Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы это осознать.

– Значит, – медленно произнесла госпожа де Виньоль, – все это время вы следили за мной… вы… вы знали с самого начала, что это я?

Запираться смысла не имело, и Сезар сознался:

– Да, я знал.

Она глубоко вздохнула, и свет ее ярких глаз померк, сменившись безразличием. Госпожа де Виньоль закрыла лицо ладонями.

– Господи… Кажется, я заслужила это.

– Но вы ведь не виноваты, – тихо произнес Сезар.

Она помотала головой, не отрывая рук от лица.

– Вы не виноваты. Вы защищались, и гибель вашего мужа – не убийство, а несчастный случай. Вы отстаивали свою жизнь, и кто вас осудит? Хотя, – виконт задумался, – наше справедливое правосудие, пожалуй что, может наломать дров, так что мы ему не расскажем.

Флер опустила руки.

– Вы верите мне? Или насмехаетесь?

– Я не стал бы насмехаться. С самого начала я думал, что могло заставить такую женщину, как вы, участвовать в столь бесчестном деле и зачем вы пишете эти письма. Потом я понял, что почерк не ваш. Потом вы так весело говорили с Анри, что я утвердился в своем мнении: вы не знали адресата. У Анри мало врагов. И все же сейчас кто-то желает ему смерти…

Бой часов, стоявших в углу, заставил собеседников вздрогнуть. Было уже девять, и Сезар понимал: необходимо возвращаться в Париж. Только вот что делать с госпожой де Виньоль?

– Вы поверили мне? – переспросила она, как будто еще не осознавая того. – Но я же…

– Да, вы убийца, я уже слышал об этом, – нетерпеливо перебил ее Сезар. – Я выслушал вашу историю и нашел ее весьма занимательной, даже трагической, однако это все дела прошлого, а меня заботит настоящее. Моему другу угрожают, и его дворецкий погиб, и в меня сегодня стреляли – если уж вы так уверены, что не в вас. Кстати, откуда уверенность?

– Тот человек, что приносит письма, он заметил вас рядом со мной. Он велел мне больше с вами не встречаться и сказал, что если вы полезете не в свое дело, то сильно пожалеете об этом. У меня сложилось впечатление, что он если не знает вас лично, то весьма наслышан. Вы могли кому-либо насолить, виконт?

Сезар хмыкнул. Он мог бы ответить ей, что насолил он слишком многим, однако не желал сейчас вдаваться в подробности собственной биографии. Женщина устала, напугана и не знает, как ей жить дальше, на ней тяжелым грузом лежит вина за несчастный случай с мужем – и надо ей помочь. К тому же, помощь Флер де Виньоль напрямую связана с делом Жиффара. А значит, Сезар идет в правильном направлении, коль скоро в него начали стрелять.

Это обнадеживало.

– Что ж, у нас мало времени, госпожа де Виньоль. Могу я называть вас Флер?

– Я вам во всем созналась… Вы можете теперь называть меня как угодно. Я даже священнику на исповеди этого всего не говорила.

– Очень хорошо. В таком случае, Флер, прошу вас, запомните: я не враг вам, не судия, а друг. Если вы невиновны – а я вам верю, или же вы само исчадие ада, коли умеете так лгать, – я могу помочь вам. Но мне необходимо, чтобы вы слушались меня и делали то, о чем я вас попрошу. И я обещаю вас защитить.

– Вы защитите меня! Но почему? Вы ничего мне не должны!

– Вы гораздо больше похожи на невинную жертву, чем на безжалостную убийцу. Ваша совесть уже казнила вас так, как вы сами того пожелали, а я здесь не для этого, и времени у меня нет, и мне жаль, что вы, женщина, без сомнения, достойная, оказались в такой ситуации. Я помогу вам, так как это поможет и моему другу Анри.

– Да, – ее голос снова потускнел, словно Флер ожидала услышать нечто другое, – я понимаю.

– Вы сейчас внимательно меня выслушаете. Ваше бегство все усложнило, но ненамного; мы решим это с вами. По всей видимости, из виду они вас потеряли, когда я навел шороху у Анри во дворе, так что вы вернетесь домой и сделаете вот что…

Глава 14

Господин в серой шляпе

Утро пробило себе путь сквозь занавески солнечными лучами; по всей видимости, горничная оставила портьеры не до конца закрытыми, но сейчас это обрадовало Флер, хотя обычно она терпеть не могла просыпаться рано. Во сне можно было вообразить, что все хорошо, что кошмар прекратился и она свободна. Реальность таких иллюзий, увы, не предоставляла. Но вчерашний день позволил затеплиться робкой надежде.

Неужели Флер наконец-то сможет быть свободна? Слишком нереально, чтобы в это поверить.

Она и не верила. Просто на несколько мгновений вчера позволила себе поддаться обману – тому, который обволакивал ее, словно закрывающаяся чашечка цветка, когда виконт де Моро слушал ее признание. Флер говорила, словно выплескивая из себя ту страшную тьму, что владела ею в последние месяцы. И эта тьма оказалась тяжелее той, в которой Флер жила годы своего брака…

Тогда, в замке Виньоль, она была сама не своя, и чувство освобождения, пришедшее к ней, когда она убила мужа, продержалось недолго. Она сделала так, как жаждала ее душа, и все же совершила смертный грех – хотя виконт милостиво сказал, что она защищалась. Флер не верила ему в этом. Не может мужчина так легко простить женщине убийство другого мужчины. Они ведь все друг за друга.

Мог ли обманывать ее виконт де Моро? Судя по всему, он не так прост, как желал показаться, не так легкомыслен, не столь беспечен. Он следил за нею. Давно следил. И он сказал, что за нею велась и другая слежка. Господи, как разобраться во всем этом?

Флер вылезла из-под одеяла, встала и подошла к окну. Улица была почти пустынна. На углу пристроился веселый чистильщик обуви, предлагавший свои услуги немногочисленным прохожим, заворачивающим с улицы Вожирар. Флер помнила, что он сидит здесь не первый день. Это человек виконта? Или же того, другого?

Как непросто во всем этом разобраться…

Как непросто жить с грязной совестью…

Вчера виконт, давая ей советы, как вести себя в ближайший день, сказал Флер быть очень осмотрительной.

– Я не знаю, что за игра тут ведется, – заметил он, – однако они могут следить за каждым вашим шагом. А теперь и за моим, коль скоро меня посчитали в этой игре. Будьте предельно осторожны. Пока я не понимаю ни мотивов, ни ставок, и если они столь высоки, что в ход уже пошли пистолеты, я не поручусь за наши с вами жизни. А значит, удвою охрану.

Флер немного пугала мысль, что виконт взялся ее охранять. Ее вообще не оставляло чувство, будто происходящее – нереально, и вот она очнется скоро среди привычного кошмара, и придет тот человек в серой шляпе, что просил относить письма. А виконт и его помощь – всего лишь видение.

Но нет. Это было и есть. Флер стиснула кулаки. Виконт де Моро помогает ей потому, что его друг в опасности. Он ничего не объяснил толком, но и так ясно, что письма, доставляемые Флер, несли неприятности. Меньше всего она желала зла симпатичному Анри Жиффару, построившему удивительный дирижабль! Ах, как бы ей хотелось посмотреть, как тот взлетит к небесам, легко и свободно. Талант в мужчине – то же, что красота в женщине, – всего лишь обещание. Для того, чтобы он стал подлинно великим, его сердце и характер должны быть равны его таланту. Но когда это совпадает, так радостно; и дирижабль обязательно полетит. Флер и надеялась это увидеть, только вот… Если к тому времени ситуация благополучно разрешится (не слишком вероятно, однако возможно), виконт де Моро и его друзья навсегда исчезнут из жизни Флер. И для нее будет лучше никогда более с ними не встречаться. Она ведь не перестанет быть убийцей, а они не запятнаны этим грехом; значит, ей нет места рядом с ними.

Разве ей нужно было какое-то место? Она привыкла быть одна.

Флер дернула за шнурок, вызывая горничную. Все то время, пока девушка расчесывала ее и укладывала ей волосы, Флер смотрела на себя в зеркало, пытаясь в привычном отражении отыскать ответы на вопросы. Виконт де Моро мог быть снисходителен к ней, пока она ему необходима, однако позже, когда – и если – все закончится, что он станет делать? Отчего Флер поверила ему, что он не обратится в полицию? Как добропорядочный гражданин республики, он и должен так сделать. И он мог ей хладнокровно солгать, сказав, что не собирается делать этого. Всю ее жизнь мужчины обманывали ее. Она не видела от них особого добра. И если у Флер пока не было доказательств их благородства, отчего виконт де Моро окажется другим?

Конечно, она находилась вместе с ним некоторое время и слышала, что он говорит. Он познакомил Флер с друзьями. Его речь лилась так мягко, что способна была заворожить даже капризного единорога, не только измученную девушку, которая так мало видела доброты и тепла. И все это время – вот она знает теперь – виконт следил за нею, оценивал, что она скажет, и был в курсе того, что она приносила те письма. Он воспринимал ее как дичь.

Ему не стоит доверять.

И, тем не менее, выхода у нее не оставалось.

Господин в серой шляпе, имени которого Флер так и не знала, появился в два часа дня.

В гостиную, где Флер читала, сидя в удобном кресле, заглянул Ксавье и доложил, еле заметно хмурясь:

– К вам тот господин.

Прислуга его иначе и не называла – с непередаваемым выражением.

Флер кивнула, позволяя впустить визитера, и тот появился несколько мгновений спустя – такой же, как всегда, словно вечно носил этот костюм и шляпу и возникал в них из небытия, а затем туда же уходил.

Сейчас, глядя на этого господина внимательней, Флер отметила, что он уже не слишком молод – лет сорок пять или около того; у глаз его морщинки, говорившие о том, что он часто прищуривается, но вот от смеха ли? Вряд ли. Тонкие губы плотно сжаты, на крупном носу вскочил прыщ. Вчера прыща не было.

– Госпожа де Виньоль, – проговорил визитер и уселся в кресло, не дожидаясь приглашения, – похоже, вы впутались в интересную историю!

Флер вскинула подбородок.

– Если вы говорите о вчерашнем, то мне тоже хотелось бы знать подробности! Я никак не ожидала, что в меня станут стрелять!

Господин приподнял брови. Свою серую шляпу он не снял, и тень от нее ложилась на глаза, что мешало разглядеть их выражение.

– Вы еще недовольны? – промолвил он насмешливо. – Как! Такое приключение! Вам оно должно быть по душе.

– Я не скрывала, что не желаю помогать вам, но вынуждена. Я не понимаю, что происходит, и мне страшно. – Изображать страх оказалось совсем нетрудно – Флер и так дрожала, как всегда при появлении этого человека. – Я не выйду из дома и ничего больше не сделаю для вас, пока вы не объяснитесь.

– Вы смеете выдвигать мне условия? – рассмеялся он. Смех был тихий и приятный, и совершенно этому человеку не подходивший. – Вы? Та, что отправила мужа на тот свет? Или вы забыли, каковы ставки в этой игре? Ваша жизнь, честь, свобода, не говоря уж о репутации! Желаете всю жизнь прятаться по углам?

– Как будто вы предлагаете мне нечто иное…

– Посмотрим. Сначала объяснитесь. – Его тон стал режущим, будто мясницкий нож. – О чем вы говорили вчера с виконтом на крыльце того дома? Как виконт там оказался?

– Откуда мне знать? – Флер убедительно изобразила возмущение. – Я сделала все, как всегда. Я положила письмо на крыльцо и собиралась уйти, когда он выскочил, словно чертик из табакерки. Он схватил меня, и я не сразу смогла вырваться. Но я пыталась! Ах, если вы или ваш шпион был там, так вы и без меня все знаете?

– Что вы говорили виконту?

– Ничего. Требовала меня отпустить. Вы ведь сказали, что я не должна общаться с ним!

– Это верно. Проклятый аристократишка становится невыносим. Впрочем, мы уладим это дело, – произнес он так брезгливо, словно давил клопа, и Флер похолодела от небрежности этого тона. – А вот что делать с вами, если вы ему проговорились? Куда вы после поехали?

– Я испугалась, что меня убьет либо он, либо вы. Я ничего не понимала. – Флер постаралась говорить жалобно. – И так как он отвлекся, пытаясь поймать стрелка, мне удалось выскользнуть из дома и добежать до своего экипажа. Я была столь испугана, что крикнула кучеру, чтобы он гнал прочь из города. Мы отъехали приблизительно на лье от Парижа, когда моя голова прояснилась. Тогда я велела поворачивать обратно.

– Поняли, что не сбежите, – усмехнулся он.

– Да. Я не могу убежать от вас, и вы сказали мне это. Я возвратилась. Объясните же теперь, отчего виконт был там? Что ему делать в том доме?

– Там живет его приятель. И приятель, похоже, пожаловался высокопоставленному дружку. Но это все не касается вас. – Он окинул ее оценивающим взглядом. – Всегда знал, что толку от женщин немного! Попробуем кое-что извлечь. Не встречайтесь более с виконтом, как я и велел вам.

– Вы же понимаете, что он может явиться после вчерашнего и потребовать объяснений.

– Вы не обязаны их ему давать.

– Ах, но это же виконт де Моро! Он проложит себе путь к ответам, даже не надеясь их получить. Он очень настырный. – Флер поморщилась, будто внимание назойливого кавалера ей досаждало. – И я должна буду ему что-то сказать. Он ведь видел меня там, тайна нарушена. И почему он так взбеленился из-за любовных писем? Вы ведь говорили, что я доставляю любовные письма, или нечто в этом роде?

– Любовь бывает разной, госпожа де Виньоль! Взять хотя бы вашу любовь к мужу. Ну, если виконт заявится, примите его и скажите, что ваша старинная подруга просила вас доставлять эти письма. Ни в коем случае не упоминайте обо мне. Что в этих письмах – вы не знаете.

– Я и так не знаю…

– Конечно. Если он спросит имя и адрес подруги, солгите ему, что она спешно уехала в Льеж, к примеру. Пускай поищет там. Да, – он вскинул голову, – если вам удастся заставить виконта уехать, это будет наилучшим выходом. Убивать его слишком хлопотно.

– Боже! – простонала Флер. – Значит, вчера…

– Мы не любим тех, кто лезет не в свое дело. Пускай виконт покинет Париж, и тогда он выживет.

– А если мне не удастся его уговорить? – слабым голосом вопросила Флер.

– А тогда, – улыбнулся визитер, – на вашей совести окажется еще одно убийство.

Она похолодела – в большой степени оттого, что он был прав, конечно же, прав. Сезар не отступится, да и Флер не станет его уговаривать, а значит, его могут убить. И тогда… как ей жить тогда?

– Я все поняла, – пробормотала она. – Что же с письмами?

– Больше вы не будете их носить. Однако не спешите радоваться. Мне от вас еще может понадобиться услуга.

– Какая?

– Вы узнаете в свое время. Ничего непривычного вам.

Неужели он намекает, что… нет. Господин в серой шляпе не может так полагаться на Флер. Или он не полагается? Что это за ход в дьявольской игре?

– Вы пугаете меня.

– Этого я и добивался. Надеюсь, вы все поняли, – он поднялся, – и сумеете все объяснить виконту так, что он поступит, как должно. А если вы не выдержите и проговоритесь… Что ж, ваша жизнь не так и дорого стоит, госпожа де Виньоль.

Человек развернулся и вышел, не прощаясь. Флер сидела неподвижно несколько минут, затем обернулась и произнесла, обращаясь к висевшему на стене гобелену:

– Вы можете войти. Кажется, он не вернется.

Край гобелена откинулся, открывая потайную дверцу, и вошел Сезар де Моро – элегантный, как всегда, и как всегда, с тростью. Он прислонил ее к креслу, подошел к окну и, встав сбоку, чтобы его было нельзя заметить с улицы, выглянул.

– Действительно ушел, – прокомментировал виконт. – Какой занятный человек.

– Вам он кажется забавным? – рассердилась Флер. – Мне – так нет!

– Какая уж тут забава, когда в ход пошли подобные угрозы. Ну что ж. Мой человек проследит за ним; впрочем, если ваш мучитель направляется туда же, куда и вчера, это уже не случайность, и дело становится еще интереснее.

– А куда он вчера шел? Вы что, уже за ним следили?

– Мой слуга следил, да. А шел он в мэрию. Преспокойно вошел через парадный вход, и никто его не остановил. Даже преступники, работавшие на Видока, вот так запросто не шастали на виду у всех в Сюртэ – а то, как спокойно ведет себя этот господин, говорит о том, что он чувствует себя в безопасности. Мэрия же означает, что к делу примешивается власть. Вряд ли все это чья-то частная… авантюра, – последнее слово Сезар будто выплюнул.

– Я ничего не понимаю, – созналась Флер. – Кто-то хочет, чтобы ваш друг Жиффар не запускал свой дирижабль. Но это глупо! Не он, так кто-нибудь еще. Этот аэронавт, Годар, едва ли не каждый день поднимается в небо на своем воздушном шаре. Разве можно это остановить? И, если дело идет о власти, – разве нельзя это официально запретить? Придумать какую-либо причину…

– Все это не так просто, как кажется, – возразил Сезар, – для преступлений всегда имеются три причины – либо чувства, либо власть, либо деньги. В нашем случае, – он так и сказал – «в нашем», – это может быть что угодно. Фанатик, ненавидящий Анри, пытающегося покорить ветер, и готовый на все, даже отправить его на тот свет? Возможно. Какой власти мог помешать Жиффар, я не предполагаю, однако с его взрывным характером он мог резко сказать кому-нибудь что-либо. И, наконец, деньги. В чем тут может быть соль? Проект стоит немало, я знаю это, так как частично его финансирую. Но никто более не предлагал поддержать строительство финансово. Никто не устраивает денежных гонок. Разве что ставки делают… – Он нахмурился и умолк, словно в голову ему пришла какая-то идея. – Пожалуй, – медленно произнес Сезар через минуту, – это не такая уж глупая мысль…

– Что?

– Ставки. Кто-то мог поставить деньги на то, что Анри не поднимет дирижабль с ипподрома. В конце концов, о нем пишут в газетах, а парижская публика любит подобные развлечения. Не сомневаюсь, что двадцать четвертого сентября ипподром будет битком набит. Сегодня пятнадцатое, и у нас осталось девять дней. Дирижабль практически готов, и ставки повысились – в меня уже стреляли… Любопытно, на чью ногу я наступил? Тот, кто стрелял, определенно знал, что это я и кто я, – он выделил последние слова, – и все же решился отдать этот приказ… Да, пожалуй, мой совет вам – не выходить из дома – остается в силе. А я, если понадобится, приду тем же путем, что и сегодня. Удобный путь по дворам, и кухня у вас милая.

– Что мне делать, если появится тот человек? – спросила Флер.

– Водить его за нос. Ускользать. И выпытать побольше. Если он скажет, что вы должны что-то сделать, немедленно сообщите мне. Он намекнул, что от вас может понадобиться еще услуга; хотелось бы мне знать, о чем он говорил и что у него на уме…

– А вы не можете его остановить и… спросить это?

– Вы очаровательно выразились, – улыбнулся виконт, – и я мог бы удовлетворить вашу просьбу, только боюсь, этот человек ничего не скажет. И не выдаст того, кто его послал. Во всяком случае, пока. Нет. Я буду следить за ним и выясню, кому он служит. А вот тогда уже можно приступать к решительным действиям. Пока же… Пожалуй, мне необходимы свежие сплетни. Я давно не бывал у мадам де Жерве.

– Тот салон, о котором вы рассказывали? – припомнила Флер.

– Да, тот самый. Желаете отправиться со мной?

– Но вы же слышали, что тот человек запретил мне…

– Ха! Неужели вы намерены ему подчиняться? Впрочем, ладно, ладно. Я скажу мадам де Жерве, чтобы прислала вам приглашение завтра – будто бы она знала вашего покойного мужа, но уважала вашу скорбь; а теперь сочла, что сейчас уже приемлемо приглашать вас в салон. Это не светский раут, где вы могли бы не появиться из-за траура. Общество там… исключительное. И весьма информированное. Я удивлюсь, столкнувшись там с вами, и постараюсь не подходить к вам весь вечер; это нетрудно. Вы же внимательно слушайте все, что будут говорить женщины, и постарайтесь завести беседу о дирижабле Жиффара. Анри там знают, поэтому могут сболтнуть нечто полезное. В женский кружок мне доступа нет, и ваша помощь будет поистине неоценимой. Если вы согласитесь.

– Вы не оставляете мне выбора, – сухо произнесла Флер.

– Почему? – виконт приподнял брови, явственно удивившись. – Я прошу вас о помощи, всего лишь. Если вы боитесь, то, конечно, я справлюсь. Придется частично посвятить в дело мадам де Жерве, однако, она женщина надежная.

Флер устыдилась собственных подозрений; и все же мысль о том, что ее используют, не оставляла.

– Конечно, я отправлюсь в салон, если это нужно. У меня даже есть подходящее платье.

– Безусловно, – глаза его смеялись, – это самое главное!

Глава 15

Салон мадам де Жерве

Конечно, эпоха прославленных салонов уже уходила в небытие. Избранность общества подвергалась сомнению, а сами избранные уже не могли в полной мере ощущать себя таковыми. Увы, увы! Вместе с ненавистным политическим режимом, что не давал стране дышать и тем самым спровоцировал революционный взрыв, в прошлое канула целая эпоха, и лишь отголоски долетали теперь до ныне живущих, заставляя их вздыхать украдкой.

Салон мадам де Жерве был оплотом прошлого, изящно смешанного с настоящим; здесь не цеплялись за былое, обсуждая новейшие известия и ведя разговор такой тонкости, что позавидовали бы фарфоровые чашки, в которых подавали кофе; но здесь царила та теплая атмосфера, за которую, если верить свидетельствам, и ценили салоны их посетители век назад.

Салон – это, прежде всего, его хозяйка – женщина, вокруг которой собирается круг ее друзей и поклонников. Характер салона определяли, разумеется, и его постоянные посетители; это был определенный, но не точно очерченный круг людей. Каждый салон (а нынче их осталось не так уж много) гордился своими знаменитостями и предоставлял им способную их оценить аудиторию. Кроме того, имели значение просто дружеские и семейные связи хозяев салона; так, например, мадам де Жерве состояла в дружбе с самим президентом, привечавшим у себя эту умную и очаровательную женщину. В результате в ее салоне собирались как люди, связанные общими интересами, литературными и политическими взглядами, так и те, кто бывал там, не разделяя полностью умонастроения кружка. Быть принятым в салоне мадам де Жерве означало получить определенный социальный статус без причисления к той или другой литературной или политической партии.

Салоны имели обычно твердо фиксированные дни и часы; у мадам де Жерве принимали каждый вечер, начиная с четырех, у мадемуазель де Флори по воскресеньям, у четы Клемен по субботам. Человек, однажды принятый в салоне, мог уже приезжать без приглашения. В разные дни у мадам де Жерве собиралось до восьми-десяти человек. Обычай назначать определенный день недели, в который хозяева ждали гостей, в том числе и не приглашенных заранее, был очень удобен, так как каждый истинно светский человек (а таковыми весьма стремились стать представители буржуазного сословия, алкавшие подобной жизни, как глотка воды в пустыне) мог планировать свои дни и недели. Виконт де Моро имел возможность всякий день посещать салоны, ежели бы ему этого хотелось, ибо везде был представлен и вхож; но в действительности, разумеется, выбрал для постоянных визитов тот салон, где собиралось наиболее интересное и приятное ему общество.

В салонах никогда не танцевали, для этого существовали балы; и, как правило, ограничивались очень скромным угощением – кулинарному искусству нужно отдавать должное на званых обедах и ужинах, а не во время бесед. Здесь гости были заняты другим. Слушали музыку, пение, стихи – когда среди гостей присутствовали поэты, певцы или музыканты. Но главное, гости беседовали.

Светская беседа была основным и излюбленным занятием завсегдатаев салонов и вторым, после расследований, любимым времяпрепровождением виконта де Моро. Именно потому он желал приобщить к этому Флер, открывшую ему свою душу и так понравившуюся ему; хотел, чтобы она разделила с ним эту радость, ведь ей определенно должно было хватить для того и образования, и начитанности, и ума. Он, разумеется, не стал говорить этого ей, сославшись на ее возможную полезность в щекотливом деле с дирижаблем, однако истинная причина пряталась где-то между этими двумя – симпатией виконта и его стремлением докопаться до истины.

Светская беседа у мадам де Жерве превозносилась как самое увлекательное интеллектуальное развлечение, одно из высших достижений цивилизованного общества; и она же высмеивалась скептиками как самое пустое занятие, искусство говорить ни о чем. Разумеется, светская беседа, как и любая другая беседа, в большой степени зависела от конкретных собеседников – от их ума, образованности, остроумия и обаяния, – а также искусства подбирать себе таковых, коим Сезар владел в совершенстве. Своеобразие светской беседы, очаровывавшее одних и раздражавшее других, состояло в самой манере разговора и, шире, в манере общения. Иначе говоря, чтобы вести светскую беседу, нужно было быть светским человеком…

Avoir du monde, быть светским, – это, прежде всего, умение обратиться к людям. Парижский свет был сообществом людей, стремящихся нравиться друг другу. Естественно, что первым правилом bon ton, хорошего тона, было умение нравиться людям. У истинно светских людей это умение достигало уровня искусства.

И этим искусством нынче вечером Сезар решил насладиться сполна – дело не должно мешать удовольствию.

Он приехал в салон мадам де Жерве к пяти часам, когда общество уже начало собираться, и был принят с теплотой и радостью. Мадам вышла ему навстречу и приветствовала столь искренне, что Сезар ощутил себя виноватым: он давно к ней не заглядывал.

– Ах, это вы, виконт! Ну как же я рада вас видеть! – она протянула руку в кружевной перчатке. – Признаться, вы умеете меня заинтриговать. Я отослала то письмо, о котором вы просили, – сказала мадам де Жерве, понизив голос, – хотя, признаюсь вам, Сезар, что сгораю от любопытства. Кто эта женщина, которую я пригласила сегодня?

– Вы само очарование, Люсиль, но тайны я вам пока не открою. Возможно, позже.

– И загадочность ваша мне тоже по душе. Что ж, если вы так настаиваете, чтоб я приняла ее, – я приму. Мне следует знать о ней еще что-то кроме описанного в вашем письме?

– Нет, этого хватит. Сделайте лишь вид, что были знакомы с ее мужем, а ее саму видите впервые, хотя и ждали возможности познакомиться. Смерть мужа… сильно повлияла на госпожу де Виньоль, и с нею необходимо обходиться предупредительно.

– Ах, бедняжка! – но в глазах мадам де Жерве горел иной интерес. – Она красива, конечно же?

– Конечно же, красива, – засмеялся виконт.

– Я так и знала! – она шутливо погрозила ему пальцем. – Вы не можете так вот просто пройти мимо красотки! О, не смотрите на меня так, я все о вас знаю.

– Вы не знаете всего, иначе не смогли бы спать, – со всей убедительностью произнес Сезар. – Я страшный человек!

– Это вы говорите каждый раз. И все ссылаетесь на какие-то ужасные тайны. Мне кажется, вы просто интересничаете, виконт!

– Какое замечательное слово. Интересничаю. Я запомню.

Люсиль де Жерве звонко рассмеялась и повела виконта в комнату, полную знакомых людей – нынче общество собралось достаточно рано.

Мадам де Жерве была вдовой. Женщина привлекательная и образованная, она до сих пор горевала по умершему двадцать лет назад мужу, но уже не носила по нему траур. Черты ее лица были мягкими, пухлые губы так и манили их поцеловать, а прицельный взгляд ярко-зеленых глаз, казалось, обладал способностью убить на месте. Неудивительно, что в обществе остроязыкая, привлекательная и умная женщина пользовалась популярностью, и неудивительно, что она создала салон, где в равной степени сочетались утонченность и прогресс – не зря мадам де Жерве привечала даже людей незнатных, вроде Годара и Жиффара. Знатность не была пропуском в ее салон, если к ней прилагались глупость, заносчивость и прочие сомнительные качества, что иные полагают добродетелями. Именно поэтому виконт так любил заходить в салон мадам де Жерве.

Он поздоровался со знакомыми и отошел в угол, чтобы привыкнуть снова к этой атмосфере, каждый раз удовлетворявшей потребность и в общении, и в созерцании. Мадам де Жерве была истинной императрицей в своем салоне. Хороший салон подобен английскому саду: в нем царит тот своеобразный беспорядок, который создается лишь рукой мастера. Перед началом вечера Люсиль, как опытный генерал на поле сражения и как ученый стратег, располагала большие красные кресла, а между ними легкие соломенные стулья, создавая уютные группы для собеседников. Она умела устроить так, что каждый из гостей совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом или соседкой, которые лучше всего ему подходили. Виконт с любопытством наблюдал, как Люсиль, подобно усердной пчелке, порхает от одной группы гостей к другой, соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот, отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для стариков, шарады для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь одинокой мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку, одним словом, доводя умение обходиться в обществе до степени искусства и почти добродетели. В том ей не было равных, и она блистала, словно Венера на вечернем небосклоне.

Но ее сияние тут же померкло для виконта де Моро, едва лишь в салоне появилась Флер. Сегодня она была не в полном трауре, черная кайма вилась по краям серого платья, отделанного черным же кружевом. И оттенок ткани вдруг показался виконту серебряным, а может, таков был свет в гостиной, где он сидел, перекатывая бокал с вином в ладонях, или же то, что госпожа де Виньоль обладала для Сезара внутренним сиянием – ведь теперь он знал почти все о ней.

И так многого еще о ней не знал…

Обнаженная женщина являет, вероятно, меньшую опасность, нежели женщина, облаченная в одежду, если последняя расположена так искусно, что, все скрывая, вместе с тем все выставляет напоказ. Сознательно ли была Флер столь элегантна и соблазнительна – виконт не знал. Но на него это произвело определенное впечатление.

Он издалека смотрел, как мадам де Жерве представляет Флер гостям; они переходили от одной группки к другой, и все вершилось без участия Сезара. Он ждал, когда Люсиль подведет к нему Флер, и вот дождался, и поднялся навстречу дамам.

– Дорогой мой Сезар, позвольте представить вам госпожу де Виньоль, мою новую гостью, которая, я надеюсь, станет постоянной.

– Дорогая Люсиль, это большая честь для меня, но мы с госпожой де Виньоль уже знакомы, – улыбнулся Сезар и склонился к руке Флер. – Рад видеть вас, сударыня. – И объяснил мадам де Жерве: – Мы соседи. Госпожа де Виньоль живет на улице Вье-Коломбье.

– Что ж, в таком случае, вы не станете задерживать нас, и я представлю госпожу де Виньоль тем, кто ее еще не знает.

– Какая жалость, что мы вынуждены расстаться! Увидимся позже, госпожа де Виньоль?

– Да, – ответила она, и ее ресницы опустились, скрывая – что? Смятение или озорной блеск?

Виконт с неохотой выпустил ее руку, и Флер ушла, бросив на Сезара напоследок быстрый взгляд – то ли ища поддержки, то ли о чем-то предупреждая. Но так как с чтением взглядов у него было гораздо хуже, чем с чтением писем, скрытое послание так и осталось нерасшифрованным.

Сезар перешел в другую комнату, увидел, как Люсиль подвела Флер к стоявшей обособленно группе, и невольно поморщился. Ему бы не хотелось, чтобы госпожа де Виньоль знакомилась с этими людьми. Пожалуй, это были единственные посетители салона, которых Сезар не терпел, – и не потому, что его волновало их происхождение, но и оттого, что люди эти были одержимы ощущением собственной значимости.

У победившего в Революции сословия уже были и власть, и деньги. Ему не хватало только культуры, шарма, шика – всего того, чем блистало и дразнило Сен-Жерменское предместье, и оно жадно стремилось все это перенять. Настойчивое, часто неуклюжее и смешное стремление буржуазии подражать большому свету объяснялось ее неутоленным тщеславием и снобизмом, но в результате она весьма успешно осваивала навыки светского общения и утонченные манеры аристократов. Вначале буржуа чувствовали себя изгоями в блестящих гостиных, среди людей, воспитанных совсем иначе; они мечтали не завоевать высокое положение в обществе, а изменить самые основы этого общества. Соответственно, в моде когда-то было не подражание большому свету, а крайне негативное, порой агрессивное отношение к нему. И все же их манили к себе светские рауты, как путников манит свет в окне дома; и всеми правдами и неправдами буржуа проникали в салоны, на балы, их принимали в богатых домах, так как их дома сами были весьма богаты. Они становились более значительными теперь, когда потрясение Революции уже отхлынуло, протащив за собой несколько других потрясений, возрождение монархии, снова ее падение, и вот сейчас дело, похоже, опять идет к трону. Буржуа умело держались на плаву, и многие из них были весьма хороши и талантливы, и прекраснодушны, и умны; но многих – как вот этих – Сезар отказывался воспринимать рядом с собою, ибо было в их поведении нечто жадное, грубое, примитивное, похожее на желание овладеть этим миром до конца, как тараканы стремятся расплодиться на кухне.

Когда виконт исповедовался в этом своему священнику, святой отец журил его, велел читать «Отче наш» и поститься. Не помогало. Некоторых представителей «простого народа» Сезар по-прежнему не терпел.

Де Моро пристально наблюдал, как Флер раскланялась с этими людьми, заговорившими с нею о чем-то. Один из них был заводчиком, разводившим скаковых лошадей; второй и третий – политиками, стоявшими на достаточно высокой ступени в иерархической лестнице, спускавшейся от ножек кресла нынешнего президента. Все – опытные игроки в людей и в карты, без приставки «де» в фамилии. Виконт не спускал с них глаз, пока Флер и мадам де Жерве не отошли.

Только тогда он глубоко вздохнул и занялся тем, за чем сюда приехал, – расспросами.

Искусство вести беседу, как уже было сказано, принадлежало к числу любимейших занятий виконта де Моро; так что, переходя от одной группки к другой, улыбаясь дамам, бросая небрежные обтекаемые фразы, Сезар чутко ловил слова, будто разлетающихся бабочек. Прошло полчаса, а он так и не услыхал ничего полезного; не было толку и после часа разговоров. Умело подброшенная в воздух тема полетов – каламбур сей весьма рассмешил дам – принесла лишь досужие рассуждения и гадания, полетит дирижабль или нет. Многие и вовсе ни о каком дирижабле не слышали, считая это удачной выдумкой газетчиков, и весьма удивлялись, когда виконт уверял, что сам финансирует этот проект. В том не было загадки, но, похоже, он ошибался, полагая, будто поймает рыбку в этой мутной воде. Слишком зыбким все было, слишком опрометчивыми теперь казались предположения… Сезар начал ощущать, что идет не в том направлении.

Дамы кокетничали с ним, и он принимал это с интересом и некоторым равнодушием, ибо по-настоящему его волновало лишь, что происходит сейчас с Флер. Иногда он видел ее – краешек платья, затылок, локон – но не подходил, чтобы оказаться с нею в одной компании, чтобы не навлечь на нее неприятности. Флер выехала в свет – опасались ли этого ее недруги, или нет? Что же им, в конце концов, нужно, – или же они стремятся лишь ее запугать? Сыграли на страхе наивной девушки, а на самом деле нет свидетелей того, что произошло тем вечером в замке Виньоль, и Флер ничего не грозит…

Это следовало непременно выяснить, и Сезар знал, куда обратиться за помощью. Пожалуй, даже ему не удастся вырвать госпожу де Виньоль из цепких рук какого-нибудь Кавье, если и вправду выяснится, что убийство было – и был свидетель.

Вечер шел своим чередом, цветастый и теплый, и, наконец, Сезар сдался. Он собрался уходить, сделав незаметный знак Флер. Однако она сама подошла к нему, словно нечаянно задела рукавом и сверкнула глазами, после чего удалилась в сторону лестницы – покинула салон.

Сезар выждал еще несколько минут, а затем выскользнул из гостиной, махнув на прощание мадам де Жерве. Та лишь приподняла брови, возмущаясь подобным поведением, но сейчас виконту было не до того.

Экипаж госпожи де Виньоль, согласно договоренности, поджидал его за углом. Сезар огляделся, не заметил слежки и забрался в карету. Едва он захлопнул дверцу, экипаж сорвался с места.

Флер сидела напротив, в полутьме ее лицо казалось деревянной маской.

– Я ничего не узнал, – произнес виконт. – Похоже, зря потратили вечер.

– Отчего же? – госпожа де Виньоль улыбнулась победной улыбкой. – Я – узнала!

Глава 16

Танцы с клинками

Он обрадовался и посмотрел на нее пристально и внимательно, и Флер заулыбалась еще шире, понимая, что только что заслужила некоторое уважение виконта де Моро. Даже если добытые ею сведения окажутся пустяковыми – а она так не считала – все равно она чего-то достигла этим вечером.

– Что же вы узнали?

– Мне представляли всех этих людей, я покорно их запоминала, а потом оказалась вместе с мадам де Жерве в кругу ее подруг. Весьма достойные дамы. Мадам сдала меня на их попечение, и я сделала вид, что всеми ими очарована, что поражена столичной роскошью и считаю их всех чуть ли не светочами разума, чем, похоже, их и покорила. Мы принялись болтать. О шляпках, о моде, и о том, хорош ли статью и лицом наш президент. Оказывается, они говорят шепотом такие вещи! – Флер прижала ладони к вспыхнувшим щекам. – Я так мало бывала в обществе и не привыкла к парижским нравам…

– Нравы весьма вольные, сударыня. Так что же вы узнали?

– Я упомянула Жиффара и его дирижабль и сумела вывести на него разговор. И одна из дам – ее представили мне как маркизу де Лефевр – упомянула, что ее муж поспорил на этого одаренного машиниста. «Что значит – поспорил? – спросила я. – Разве можно спорить на человека?» – «О, милочка, – ответила она мне, – конечно же, можно. Это вроде скачек, еще один способ проиграть немного денег». Я попробовала ее расспросить, но больше ничего полезного не выяснила. Кроме одной вещи… – Флер интригующе понизила голос, и виконт невольно наклонился вперед. – Человек, один из тех, что участвуют в этой забаве и, кажется, принимают ставки, был сегодня в салоне. Меня представляли ему и его друзьям. Он незнатен. И зовут его Эмиль Мэтье.

– Ах вот как! – воскликнул виконт и нахмурился. Карету сильно качало, и он с неудовольствием стукнул по крыше набалдашником трости, чтобы кучер притормозил. Увы, тот явно не расслышал удара.

– Вы знаете его?

– Да, знаю. Он из тех людей, что лижут сапоги президенту, рассчитывая на дополнительные почести. Он изворотлив, словно змея, смазанная маслом. Лесть никогда не исходит от великих душ, она – удел мелких душонок, умеющих становиться еще мельче, чтобы войти в жизненную сферу важной персоны, к которой они тяготеют… Так вы говорите, он принимает ставки?

– Так сказала маркиза де Лефевр.

– Что ж, старой сплетнице можно верить – факты она обычно не искажает. Все это воняет политикой. Слишком сильно.

– Вы полагаете, это не просто чья-то глупая инициатива?

– Какая уж тут глупость, если в ход пошло оружие? Вы жили еще в Бордо в прошлом году, а в декабре тут такое творилось. Все идет к тому, что скоро у нас будет империя, это ясно. Во время смотра еще в октябре два года назад в Сатори кавалерия кричала, приветствуя президента: «Да здравствует Наполеон, да здравствует император!» Тогда-то и были посеяны первые семена. Или еще раньше. Пехота, предупрежденная генералом Неймейером, что по военному уставу в строю обязательно молчание, продефилировала перед президентом молча. А через несколько дней Неймейер был уволен; легко отделался, я считаю. Главнокомандующий парижской армией, генерал Шангарнье, дневным приказом, прочитанным по войскам, запретил солдатам какие бы то ни было восклицания в строю. Несколько месяцев спустя Шангарнье также получил отставку. Во время прений по этому поводу в палате Тьер тогда сказал: «Империя уже создана». И он как в воду глядел. Ничем хорошим ни для него, ни для остальных это пока не закончилось. Тьер, а также генералы Бедо, Кавеньяк, Шангарне, Ламорисьер, Лефло, полковник Шаррас – все были арестованы в прошлом декабре. А потом случилась та бойня. Вы, наверное, читали о ней в газетах. Уцелевшие члены национального собрания, во главе которых стояли Мишель из Буржа, Гюго, Фавр, Боден, собирались то тут, то там, повсюду разгоняемые полицией и войсками, взывали к борьбе, расклеивали прокламации, но и они не обнаружили ни большой энергии, ни единодушия. Возникли баррикады; там же позже прикончили Бодена, остальные разбежались. Множество людей, не принимавших никакого участия в протесте против переворота, были убиты или схвачены и расстреляны; в числе убитых – женщины и дети; за этим последовали массовые ссылки в Кайенну и Ламбессу. Я был в Париже в тот день, четвертого декабря. Поверьте, я не стану никогда подробно рассказывать об этом вам.

Его лицо посуровело, приобретя сходство с ликами викингов – какими их изображали на старых гобеленах. Флер даже содрогнулась, уловив в выражении лица виконта непримиримую жесткость, не имевшую ничего общего с образом того человека, которому она уже начала немного доверять.

– Вы были на баррикадах?

– Недолго. Я не люблю политику, не люблю то, как она давит, и я лишь впустил в свой дом некоторых беглецов, а потом притворился, будто их там нет. И я многое передумал с тех пор. Я знаю, что Эмиль Мэтье был одним из тех, кто отдавал приказы об избиении.

– Что же, он военный?

– Нет. Но он близок к президенту, – виконт скривился, – точнее, к императору, хоть тот и уверяет, что желает сохранить республику. «Она никому не угрожает и может успокоить всех. Под ее знаменем я хочу вновь освятить эру забвения и примирения», – процитировал Сезар. – Не получится. Франция никогда не была излишне спокойной страной. Что ж, я готов к переменам… однако такие люди, как Мэтье, желающие выслужиться и урвать кусок побольше от жирного пирога власти, противны мне… Вы не слушаете, Флер.

Виконт был прав: она смотрела в окно, не отрываясь.

– Куда мы едем? – спросила Флер пронзительным голосом. – Не на улицу Вье-Коломбье…

Сезар резко двинулся – она и забыла, какими стремительными могут быть его движения – и выглянул в окно. Карета с бешеной скоростью летела по улице; Флер очень плохо знала Париж и даже не предполагала, где они сейчас находятся.

– Ваш кучер, что, с ума… – начал Сезар и осекся. Он сел обратно, окинул быстрым взглядом Флер. – Так. Прыгать на такой скорости мы не можем. Но когда карета сбавит ход…

Госпожа де Виньоль была с ним согласна: покинуть карету, несущуюся во весь опор, мог лишь человек, твердо решивший покончить жизнь самоубийством. Тут не то что руки или ноги – шею сломать легко. Но…

– Нас похитили? – сдавленным голосом спросила Флер.

– Похоже на то. – Виконт оставался предельно собранным и настороженным, он выглядел… надежно, и Флер была ему за это благодарна. Это давало надежду, что все как-то благополучно разрешится. – Что ж, похоже, мы с вами разворошили змеиное гнездо. Может, и выясним теперь, каковы мордочки у этих змей!

И словно бы в ответ на его слова, карета остановилась; раздалось испуганное ржание лошадей, которые, слушаясь поводьев, резко встали – но не могли не протестовать, хотя бы так.

– Не выходите из экипажа, – негромко велел виконт де Моро. Он крепко взялся за свою толстую трость, как будто она могла защитить его от пуль, и рванул дверцу, впуская холодный вечерний воздух. В открывшемся проеме Флер разглядела кое-что и похолодела.

Карета стояла то ли на небольшой площади, то ли на пустыре; солнце едва зацепило горизонт, ведь было еще совсем не поздно – Флер и Сезар пробыли в салоне мадам де Жерве не более двух часов. От строений, которых отсюда Флер не видела, протянулись длинные кобальтовые тени, они лежали на земле, будто бы черное одеяло. А на границе их, там, где последние янтарные лучи освещали стену какого-то склада или же нежилого дома, стояли четверо – все, как на подбор, мощные парни, с обнаженными палашами в руках.

Виконт вышел из кареты и остановился; Флер видела его спину и могла лишь гадать, что за чувства сейчас отражаются на его лице, или же оно превратилось в алебастровую маску спокойствия и насмешливости. Во всяком случае, именно насмешливым был голос Сезара:

– Какое забавное приключение, ну и ну! И что за приятная встреча. Мы ведь с тобой сталкивались, Шрам, не так ли? В позапрошлом году, когда случилась та заварушка с цветочницей.

– Хорошая у вас память, виконт, – один из мужчин от души поклонился. Лицо его, действительно, пересекал длинный багровый шрам, но это его не портило, а придавало дьявольски романтический вид.

– А куда вы дели кучера? – Сезар глянул на козлы. – Ба! Это лицо мне незнакомо.

Флер не хотела думать, что эти неизвестные сделали с Жюстином. Ответ она все же, к сожалению, получила:

– Он отдыхает в переулочке.

– Понятно. – Сезар поигрывал тростью; Флер, словно завороженная, следила за покачивающимся набалдашником. – Что ж, самое время изложить ваше дело, господа. И после этого мы вас покинем.

– Боюсь, нет, виконт, – произнес Шрам с искренним сожалением, – не сегодня.

– Что же вы, убивать меня вздумали?

– Точно так.

Сцена казалась Флер нереальной, и она ущипнула себя, чтобы убедиться, что не спит. Лучше бы она спала! И все это стало сном – резкие тени, прямая жесткая спина Сезара, лица его противников, и такой красивый вечерний свет – не бывает закатного света прекрасней, чем в сентябре в Париже!

Флер сцепила пальцы так, что они ощущались неживыми.

– А моя спутница? – с непробиваемым спокойствием вопросил виконт де Моро. – Ее вы тоже готовите к отправке на небеса?

– Ей ничто не грозит.

– Как забавно.

– Хватит болтать, – Шрам кивнул одному из своих подручных. – Делаем, как условились.

– Объяснений, значит, я не получу? – усмехнулся Сезар, шагнув назад, к карете. – Что же, вы так прямо меня и застрелите? Или эти игрушки в ваших руках призваны прервать мою жалкую жизнь?

– Ничего личного, ваша светлость, а только мы должны вас зарубить, – произнес Шрам с некоторым сожалением. – За это заплачено. Вот и все, что могу вам сказать.

– Ну что же… – вздохнул Сезар. – Значит, быть по сему.

Флер понимала: ничем хорошим это не завершится. Бандитов четверо, даже пятеро, считая кучера, а Сезар один; если вспомнить, что одна лихая четверка уже лишила виконта кошелька на улице Вье-Коломбье… Впору забеспокоиться о его судьбе.

Однако Флер (как, впрочем, и бандитов) ожидал сюрприз. Не рассуждая более, Сезар одним красивым движением расстегнул и отбросил в сторону плащ, туда же полетел и цилиндр, зато трость осталась. И через мгновение стало понятно, почему: она развалилась на две продольные половинки, открылась, словно ящик Пандоры, являя вечернему свету убийственно острый клинок. Неслышный щелчок, и словно из небытия возникла гарда, защищающая ладонь; по всей видимости, хитрый механизм прятал ее в набалдашнике. А серебряная ручка трости стала рукоятью – и вот виконт стоит напротив своих противников, держа чуть на отлете руку, из которой растет сверкающее лезвие.

Шрам восхищенно присвистнул.

– Хороша игрушка! Где брали, ваша светлость?

– Где брал, там больше нет; да и не тебе, головорезу, носить такое оружие. Хватит и тех ножичков, что вы наставили на меня, ребята.

– У нас палаши, – заметил Шрам, который, казалось, развлекался, – а у вас шпага.

– Шпага, да не совсем. Впрочем, если вы желаете это обсудить… – И, не договорив, Сезар бросился на противников, явно ожидавших, что разговор продолжится. Они, похоже, никуда не торопились. Сразу двое мужчин скрестили с виконтом клинки, а Шрам отступил, улыбаясь, и придержал третьего. Похоже, главным в компании был этот романтический красавчик, отмеченный битвами. Он явно не из благородных, хотя говорит довольно правильно. То, что они с виконтом попали в лапы наемных убийц, Флер уже поняла.

Она старалась сидеть не шевелясь, ничем не напоминая о своем присутствии, да, проще говоря, застыла, не веря своим глазам. На площади разворачивалась прямо-таки эпическая битва – и Флер едва верила, что жертва ночных грабителей, виконт де Моро, может так долго сдерживать натиск двоих противников, каждый из которых сильнее его.

Потом Флер поняла, в одну секунду, и закусила губу – так больно ударило по сердцу озарение.

Он притворялся. Он только лишь сказал, что его избили, чтобы проникнуть в ее дом. Ведь он же обмолвился, что следил за нею давно, а значит, все их знакомство, все распивание шоколада в кафе, и беседы о вечном, и такие странные, но полные жизни взгляды – это было игрой. Сезар солгал ей с самого начала, представ перед Флер беспомощным, нуждающимся в поддержке человеком, и она поддалась этому обману; а затем, когда он поймал ее там, у дома Жиффара, он ведь ничего потом больше не объяснил… Он ее использовал, все верно. Была ли в том толика благородства или нет… доверять ему отныне станет сложно.

И невозможно не доверять. Ему, человеку, который сейчас спасает свою и ее жизнь.

Ах, этот черноволосый разбойник сказал, что ее жизнь вне опасности. Но можно ли ему верить?

И Флер смотрела, не отрываясь, на пляску смерти, слабо осознавая, что именно происходит.

Она видела, что виконт де Моро движется очень быстро, и, хотя ему доставляло некоторое неудобство наличие сразу двух противников, он не испытывал от этого никаких серьезных затруднений. Особенно когда один противник получил удар в бок и повалился на каменные плиты, меж которыми росла трава, и больше не поднялся. Второй замешкался на минуту, и этот промах стоил ему резкого удара шпагой в бедро, а затем – виконт особо не церемонился – в пах. Раздался дикий вой, человек упал на землю и катался, сжавшись, словно испуганный щенок. Виконт переступил через него и приглашающее развел руки, словно готовясь принять в объятия следующего. Шрам подтолкнул оставшегося у него в распоряжении помощничка, тот двинулся вперед с некоторой опаской – негоже не подумав наскакивать на противника, меньше чем за две минуты выведшего из строя двоих его друзей. Виконт пошел по кругу, стараясь не поворачиваться спиной к Шраму. Флер наконец увидела его лицо: предельно сосредоточенное, со струйкой пота, текущей с виска по щеке; губы плотно сжаты, глаза сверкают животной яростью – яростью, доступной лишь мужчине, вступившему в бой. Женская вовсе не такова, хотя не менее пламенна, но это дикое упоение берсерка… О, сейчас виконт де Моро не выглядел ленивым разгильдяем, каковым (не слишком успешно) обычно пытался казаться. Теперь это был очень опасный человек.

Бандит, наконец, решился и кинулся в атаку; и снова произошло что-то, чего Флер не могла толком понять, – несколько выпадов, солнце горячими каплями стекает по клинкам, а потом оказывается, что это не солнце, а кровь, и она брызжет на руки и лицо виконта. Тот выдергивает шпагу из горла противника, и бандит, не зря опасавшийся своей жертвы, беззвучно валится в пыль, прочерчивая на небе линию своим остекленевшим взглядом.

Пахло кровью – почему-то ее запах Флер сейчас чувствовала очень остро – лошадиным потом и полевыми цветами. Сезар стоял, вновь держа руку на отлете, как и в начале схватки, только клинок теперь был неряшливо-темным.

– Ну, Шрам? – хриплым голосом спросил виконт, и по интонациям Флер догадалась, что эти несколько минут боя дались ему не так легко, как кажется. – Ты хочешь помериться со мной силами? Давненько мы этого не делали.

– Набрал себе идиотов, – сокрушенно заметил Шрам, глядя на поверженных соратников, и, переступив через ближайший к нему труп, махнул палашом. – Все придется делать самому.

Он прыгнул, клинки сшиблись, и противники почти сразу выпали из поля зрения Флер, сместившись правее. Она не могла пропустить это зрелище и, позабыв о том, что виконт велел ей сидеть в карете, встала и выглянула, вцепившись холодными пальцами в дверцу.

Шрам был противником гораздо более серьезным, чем его подручные; бился он грубо, жестоко и умело, и если уж выжил после той схватки, что испортила его румяную красоту, не собирался и теперь отступать. Виконт, наверное, устал; во всяком случае, двигаться он начал медленнее. Флер, наверное, следовало бы помолиться – говорят, именно для таких случаев молитвы и созданы, и они помогают, но госпожа де Виньоль не нашла ничего лучше, чем просто шептать беззвучно: «Господи, пожалуйста!» Что «пожалуйста», и так было ясно. Она повторяла это раз за разом, пока противники сходились и расходились в удлиняющихся вечерних тенях.

Солнце как-то разом кануло за крыши, и сумерки выплеснулись на сражающихся, обесцветив их лица, превратив мужчин в колышущиеся тени, и Флер в очередной раз подумала: «Может быть, я сплю?» Но нет, сон оказался явью, и виконт по-прежнему стоял на краю гибели. Впрочем, он не собирался погибать, хотя и отступал. Шрам, по всей видимости, почувствовал усталость противника и замахнулся, дабы нанести упреждающий удар. И очень удивился, когда кончик шпаги коснулся его горла. Палаш замер в поднятых руках, и картинка застыла, словно для того, чтобы быть увековеченной на каком-нибудь гобелене.

Или батальном полотне. «Виконт де Моро на поле боя, осиянный Победой». Как мило.

Флер сглотнула и вышла из кареты – теперь-то, наверное, можно. Она оглянулась на кучера, опасаясь вероломства с его стороны, однако козлы оказались пусты. По всей видимости, кучер был мелкой сошкой и попросту сбежал.

– Ну что, – спросил виконт, – добить тебя?

Он говорил хрипло и дышал тяжело, и все же вышел победителем в этой схватке.

Шрам медленно опустил руки и бросил палаш.

– Убивай, – ответил разбойник не менее хрипло, – иначе прикончат те, кто нанимал. За то, что заказ не выполнил.

– Могу отпустить, – предложил Сезар; Флер чуть в обморок не упала. – И беги себе. Если скажешь, кто нанимал.

– Почему ты думаешь, что я тебе сознаюсь?

– Потому что я меняюсь с тобой. Ты мне рассказ – я тебе место, где укрыться, и надежных людей, к которым пойти.

Шрам молчал. Наконец он поднял руку и отвел клинок виконта от лица.

– Если ты меня сразу не убил, значит, пощадишь. А если пощадишь, надо выживать. Что хочешь знать?

– Кому понадобилась моя жизнь?

– Имен не знаю. Знаю лишь, что человек этот стоит на самом верху, и подручный его себя не назвал, но денег отвалил немало. Так немало, что я решился, против тебя и… наставничка твоего, – скривился Шрам. От этого его лицо наконец сделалось некрасивым, пропало напускное обаяние, и словно обнажилась грязная душа. – Ты меня знаешь, виконт. Я человек своей чести.

– Знаю, – спокойно произнес Сезар, – оттого и слушаю, и готов помочь.

– Ну, так бежал бы ты со мной к своим надежным людям. Эти тебя в покое не оставят.

– Что за странная затея с палашами? – Сезар указал на трупы. – Лишние жертвы, лишняя возня. Не проще было бы решить дело парой выстрелов?

– Так не терпится на тот свет? Увы. Такой пришел заказ. Тебя должны убить здесь, убить холодным оружием.

– А госпожа де Виньоль? – Сезар указал себе за спину, будто знал, что Флер там стоит. Шрам бросил на нее быстрый любопытный взгляд.

– Слушай, что я знал. Мы должны были убить тебя. Затем один человек – он ждал моего сигнала неподалеку, но, думаю, уже ушел, – отправился бы в полицию и сказал, что ты преступно силой увез его даму, а когда возмущенный кавалер тебя догнал, вызвал его на дуэль. И он, защищая честь женщины, тебя убил. Она бы все подтвердила, что убедило бы полицию в твоей виновности. Да ведь на Кэ д’Орфевр все знают, что ты буян и забияка.

– С чего вы взяли? – Флер произнесла это треснувшим, словно глиняный горшок, голосом. – Отчего бы я стала это говорить?

Шрам посмотрел на нее, и она подумала, что глаза у него, кажется, серые, очень светлые.

– Так сказал заказчик. «Она скажет все, что я ей велю», – вот как он говорил.

Флер медленно кивнула. Похоже, это дело имеет непосредственное отношение к человеку в серой шляпе. Он считал, что она у него на крючке.

Злость, нахлынувшая на Флер, была такой ошеломляющей и вместе с тем – живой, что она застыла, сжимая и разжимая кулаки и ничего более не произнося. Так, решено, что она – всего лишь марионетка? Ну нет.

– Опиши его, – потребовал Сезар.

Шрам пустился в объяснения, из которых вполне отчетливо сложился образ господина в серой шляпе – мучителя Флер и ее непримиримого врага. Что же, хотя и неясно, почему закрутилась вся эта история, теперь она не просто требует разрешения – она вопиет о нем.

Флер почти не слушала и не заметила, когда виконт прекратил расспросы; он что-то негромко сказал Шраму, и тот, кивнув, начал отступать, не спуская взгляда с Сезара, и, наконец, скрылся в проходе между сараями – а Флер и не видела раньше из кареты, что там есть узкая щель.

Виконт прошелся по полю боя (катавшийся с подвываниями бандит уже затих), вытер шпагу о траву и поднял ножны. После чего впервые с момента выхода из кареты посмотрел на Флер.

Они стояли и глядели друг на друга. Это походило на картину абсурда: мужчина, только что убивший троих, и женщина, полгода назад убившая своего мужа, стояли рядом с покинутой каретой на окраине города. Сумерки сгустились, и это было милосердно с их стороны, потому что по-прежнему резко и остро пахло кровью, лошади беспокойно переступали с ноги на ногу, и у Флер болели ладони – она так сильно сжимала кулаки, что ногти впивались в кожу.

– Госпожа де Виньоль, Флер, – произнес виконт своим хриплым преступным голосом, – все закончилось, нам больше ничто не угрожает.

– Вы солгали мне, – произнесла она холодно.

– Солгал? – удивился он. – В чем?

– Вас не грабили на пороге моего дома. Вы все это придумали, чтобы ко мне попасть.

Он даже не сразу сообразил, о чем она, а затем усмехнулся.

– Вот какой пустяк вас волнует! А я-то думал…

Флер решительно прошла несколько шагов, разделявших ее и виконта, и дала ему звонкую пощечину, а затем обняла и разрыдалась.

Глава 17

В гостях у старого друга

Сезар отвез Флер, обмякшую от переживаний и слез, в ее особняк; теперь он не казался виконту пристанищем тайн, а вот за его пределами тайн по-прежнему имелось предостаточно. И виконту не терпелось разделаться с ними – это было нетерпение охотника, почуявшего дичь.

В конце концов, он действительно уже видит лисий хвост, да вот как бы рыжая не завела его прямиком в овраг…

Оставив своих людей охранять дом госпожи де Виньоль и велев никого постороннего не впускать, Сезар позаботился о том, чтобы кто-либо отправился на поиски кучера, и возвратился к себе домой: принять ванну, немного отдохнуть и поразмыслить. Вечер, начавшийся так лениво, завершался весьма занимательно; вдохновение схватки еще бурлило в крови, в руках звенела привычная легкость, говорившая о том, что хотя справиться с противниками было нелегко, Сезар подрался бы и еще, если б пришлось. С двумя или тремя, пожалуй. На большее количество могло не хватить сил.

Он сидел в большой медной ванной, заполненной до краев горячей водой, пил вино, беря бокал с придвинутого столика, и ощущал при этом не расслабленность, а звериную собранность, готовность и дальше биться за то, что считал верным.

И за свою жизнь, разумеется. И за жизнь Флер.

Сезар еще не понимал, желает ли он стать ее другом, или стремление защитить ее – не более чем отзвук воспитания, которое получает каждый порядочный мужчина. Разумеется, намерения виконта не простирались так далеко, что он загадывал бы, какое будущее ожидает его и госпожу де Виньоль; но после сегодняшнего вечера, когда она рыдала в его объятиях, а до этого держалась так хорошо, он определенно жаждал узнать ее еще лучше.

Только вот что сделать с ее дикой убежденностью, будто она, толкнувшая с лестницы мужа, хладнокровно собиравшегося отправить ее на тот свет, – а ведь она не лжет! – преступница, заклейменная навеки? Что делать, если ее отец, которого виконт с удовольствием бы вызвал на дуэль, достав его даже из могилы, – так вот, этот во всех отношениях недостойный господин вбил в нее эту вину заранее, еще до того, как все случилось? Ах, если бы Сезар мог объяснить ей, что для людей, живущих в век непонятный и жестокий, как голодный волк, преступлением является не защитить свою жизнь, покорно сложить руки и плыть туда, куда несет тебя судьба. Вот истинное преступление, вот настоящий смертный грех – уныние, которому ты подвергаешь себя, и гордыня, шепчущая, что ты должен быть осужден сейчас, немедленно. И твоя воля в расчет не берется, как и то, что судить все равно всех будет Господь на том свете, а на этом, пока ты верен самому себе, пока ты знаешь, что такое честь, – ты все сам за себя решаешь.

Госпожа де Виньоль, определенно, ведала, что такое честь. Даже слишком хорошо. И потому, по всей видимости, так растерялась, став, по ее собственным понятиям, бесчестной женщиной – и от этого словно бы перестала быть настоящей женщиной вообще. Но так нельзя. Она заслуживает лучшего. Сезар чувствовал это.

Он еще немного посидел в ванной, а потом его осенило. Можно совместить, если так выражаются, полезное с полезным – ему надо было посетить одного старинного друга, а заодно, возможно, удастся что-то сделать с душевным спокойствием Флер. Сезар выбрался из ванны и позже, уже ночью, написал записку, которую велел доставить госпоже де Виньоль с первыми лучами рассвета.

Утро выдалось роскошное, другого слова и не подберешь, – словно поджаристый каравай из печи умелого пекаря, румяное, будто бы хрустящее. Париж был залит солнцем, на небе даже самый внимательный взгляд не отыскал бы ни одного облачка, и оно казалось васильково-синим, такое встречается иногда на выцветающих, но оттого еще более хорошеющих картинах. На Больших Бульварах уже начали золотиться листья на деревьях, и Сезар подумал мельком, что скоро весь Париж будет окутан этим шафрановым покрывалом опадающей листвы.

– Вы не сказали, куда мы едем, – заметила Флер, прикрывая ладошкой рот, чтобы скрыть зевок.

Сезар сочувствовал ей, поднятой с постели так рано, однако считал невозможным и далее делать две вещи: упускать госпожу де Виньоль из виду и тянуть дольше с этим делом. Если его не подводила интуиция – а она его обычно не подводила – развязка близко. Запуск дирижабля через неделю, Анри прислал вчера известие, что все движется по плану, а за Сезаром и Флер охотятся головорезы с палашами. Театр абсурда.

– К одному моему старому приятелю, – ответил виконт рассеянно. – Я хотел бы представить ему вас, а заодно надеюсь, что он нам поможет.

– Поможет нам? Вот как?

– Эта ваша прелестная привычка переспрашивать с такой надеждой, госпожа де Виньоль!

– Вы, кажется, называли меня по имени.

– А вы меня – нет. Ну да ладно. Вам понравится этот человек, и я надеюсь, что вы прислушаетесь к тому, что он говорит. В нем живет некая особенная мудрость, хотя он вовсе не кажется мудрецом.

– Вот как!

– Да, именно так. Впрочем, вы сами сможете о нем судить. – Виконт, наконец, отвлекся от созерцания утра в окошке кареты и улыбнулся госпоже де Виньоль, повторив: – Он вам понравится.

– А не слишком ли рано для визита?

– Этот человек встает с первыми лучами зари. К тому же, я отослал предупреждающую записку еще до рассвета. Приличия соблюдены, уверяю вас.

– Виконт, – нерешительно произнесла Флер, – я хотела бы узнать… Тот бандит, которого вы отпустили вчера…

– Шрам? – Он ждал этого вопроса. – Да, я его знал прежде, вы об этом хотели спросить?

– Но откуда? То есть, я желаю сказать, что обычно такие люди, как вы, не знаются с подобными ему. А он говорил с вами уважительно, и вы его отпустили. Почему вы так сделали? Ведь он пришел вас убить. Почему вы уверены, что он не попытается сделать это снова, выстрелив в вас из-за угла?

По всей видимости, Флер после вчерашнего пришла в себя достаточно, чтобы задавать эти вопросы не со страхом, а с любопытством.

– Ах, вот вы о чем. Не тревожьтесь о моей жизни, во всяком случае, в том, что касается Шрама. Вы правы, он желал забрать мою жизнь; но теперь он ни за что этого не сделает. Шрам – один из наемных убийц Парижа, не лучший, но хороший, и поверьте мне, если бы он желал меня убить вчера, он взял бы с собою не этих желторотиков, которые и палаш-то толком держать не умеют. Шраму я хорошо известен, и мы с ним соблюдали нейтралитет, до вчерашнего дня. Он не хотел меня убивать.

– Как же не хотел, – беспомощно произнесла госпожа де Виньоль, – если…

– Ну разумеется, он не мог отказаться от подобного заказа. Особенно если чувствовал, что за тем, кто его сделал, стоит реальная власть. Такого не прощают. Но Шрам хитер, как сто лисиц; он все рассчитал. Я и не заметил, как он мне поддался в схватке, и поначалу принял все за чистую монету, чем и сыграл ему на руку.

Улыбка Сезара стала поистине дьявольски обаятельной.

– Не удивлюсь, если он давно хотел покинуть Париж, а тут такой предлог! Обоснуется в Марселе, будет там столичной шишкой, хотя по мне, видит Бог, лучше уж сумасшедшие парижане, чем чванливые провансальцы. А марсельцы – так они вообще отдельная нация…

– Но скажите же, откуда вы его знаете!

– О, история долгая. Наши дорожки пересеклись, когда я занимался дельцем вроде этого, только более кровавым. В том насчитывался уже десяток трупов, когда я повстречался со Шрамом. Тогда ему удалось от меня уйти, а позже я узнал, что он был и вовсе ни при чем, так что не стал его более преследовать; по всей видимости, он оценил.

– Вы… занимались дельцем? – растерянно повторила Флер. – Но вы же не полицейский, Сезар!

Довольный тем, что она, по рассеянности или намеренно, назвала его по имени, виконт сказал:

– Верно, не полицейский. Я изощренный любитель.

– Так кто же вы такой на самом деле? – она смотрела на него во все глаза.

Сезар рассмеялся и не ответил.

В Сен-Манде, небольшом городке, стремительно врастающем в Париж, который столь же стремительно разрастался (процесс этот являлся обоюдным, и большой город глотал мелкие городки, прилепившиеся к нему, как рыба побольше заглатывает рыбешку помельче), было слишком рано для того, чтобы на улицах возникла осмысленная деятельность. Обитатели небольших домиков еще спали, а поместья, прятавшиеся за серым камнем стен и кованой пеною решеток, хранили молчание, словно хорошо выдрессированные псы. Карета проехала мимо длинного забора – за ним, как пояснил виконт, начиналось бывшее владение гордеца Фуке, желавшего перещеголять короля в богатстве и жестоко за это поплатившегося еще полтора с лишним века назад, – и свернула на длинную тенистую улицу, обсаженную высоченными тополями. Их нежный шелест казался песней нимф, навевающей сны. Воздух, проткнутый копьями солнечного света, казалось, можно было пить, словно белое вино.

Гостей ждали, и потому ворота стояли распахнутыми, а видневшийся в глубине ухоженного сада дом выглядел, словно на картинке. Сложенный из серого камня, он в ярком утреннем свете показался Флер сладким и незыблемым приютом, который она в глубине души всегда желала обрести. Ее стремления никогда не лежали в области славы или же еще большей знатности, чем у нее была, или же знакомств с влиятельными людьми; не привлекала ее и светская жизнь, вроде той, что вела в своем салоне мадам де Жерве. Но такой вот дом, не слишком большой, не слишком маленький, являлся если не пределом ее мечтаний, то значительной их частью; в таком доме можно растить детей, в нем не бывает зла, а самая большая беда – это порванная при вышивании нитка или разбитая коленка сына. И жить здесь могли только люди, у которых все хорошо на душе. Так считала Флер; и, доверяя виконту, она надеялась, что знакомство окажется приятным.

Одетый в серый костюм седовласый слуга распахнул дверцу кареты; Сезар помог Флер выйти, ответил на приветствие и спросил, где хозяин.

– Он на террасе, ваша светлость, – поклонился слуга. – Где обычно.

– А, хорошо! В таком случае, мы сами его найдем. – Он подал Флер руку. – Идемте, госпожа де Виньоль, нам вот по этой дорожке.

Они пошли по тропе, усыпанной светлым гравием, среди цветущих розовых кустов – эти поздние розы уже роняли лепестки, но по-прежнему распространяли вокруг себя пьянящий аромат. Над раскрывшимися навстречу солнечному свету цветками вились деловитые пчелы, их маленькие мохнатые тельца взмывали и опускались в потоках утреннего сияния, и это напоминало танец – древний, дикий и прекрасный танец самой природы. Какая-то птица крикнула в ветвях вяза над головами у проходивших мимо людей, шевельнулись ветки. Толстый серый кот спал на постаменте прямо у ног садовой статуи, изображавшей Афину.

Виконт и госпожа де Виньоль обогнули дом, и их взорам открылась прелестная каменная терраса, с которой в сад полукругом спускались ступени. На террасе в удобном кресле восседал человек, являвшийся, по всей видимости, хозяином этого чудесного дома.

Он был уже далеко не молод, морщины избороздили его лицо, однако, не портя его, а придавая еще больше красоты и величия. Есть люди, которых старость красит, и господин, сидевший на террасе, из таких. Даже сейчас, когда неизбежные отметины старости лежали на нем, он казался сильным – чудовищно сильным, будто от него исходило властное и покоряющее сияние. У него был жесткий подбородок, веселые серые глаза, сверкавшие под высоким лбом, тщательно расчесанные бородка и усы, и длинные седые волосы. Его одежда оказалась простой: белая рубашка, штаны, стеганый жилет и мягкие ботинки, из тех, что привычно и давно носят дома. Он поднялся навстречу визитерам без видимых усилий и поджидал их, стоя у своего кресла, пока Сезар помогал Флер взойти по ступеням.

– А, мальчик мой! Как всегда, вы наносите мне неожиданные визиты, но сегодня превзошли самого себя – привели прекрасную даму! – Голос его раскатывался и рокотал, но никакой угрозы в том для себя Флер не чувствовала. Наоборот, она ощутила исходящее от этого человека обаяние, резкое и прямолинейное, и потому, возможно, ее смутившее. Щеки ее подернулись румянцем, и Флер присела в реверансе, не зная толком, как приветствовать хозяина дома, и насколько он знатен.

Старик расхохотался.

– Ну, ну! Да вы, похоже, не рассказали девочке, куда ее везете, Сезар?

– Я желал, чтоб она увидала вас таким, не придумав себе что-то заранее, – рассмеялся виконт, – но теперь уже, пожалуй, можно вас познакомить. Госпожа де Виньоль, позвольте представить вам моего друга, Эжена Франсуа Видока.

Флер невольно ахнула, а потрясающий старик, завладев ее рукою, запечатлел на тыльной стороне ладони поцелуй и, не выпуская пальцев гостьи, заметил:

– Давно Сезар не приводил ко мне столь очаровательных дам! Обычно он притаскивает наших общих и весьма нечестных знакомых, общение с которыми не несет никакого, совершенно никакого интереса! Проходите же, мадам, садитесь. Сейчас подадут закуски. Эй, Мишель, где ты там, старый пень? – гаркнул он в сторону двери, ведущей с террасы в дом. – Неси кофе! И не забудь печенье!

Флер позволила усадить себя в кресло, стоявшее у низкого столика, и во все глаза уставилась на живую легенду, о которой читала в газетах, да и то давно – когда ее жизнь еще казалась ей вещью, в которой можно что-то исправить.

Мужчины тоже сели, и Видок заговорил:

– Так что за спешка? Или же ты, мальчик мой, торопишься представить мне свою невесту? – Старик окинул взглядом вдовий наряд Флер и хмыкнул. – Нет, похоже, что нет. Во что ты впутался на этот раз? И не говори мне, что дело лишь в том, что ты жить не можешь без запаха роз в моем саду.

– Запах ваших роз, дорогой Эжен, без сомнения, прекрасен, – ответствовал Сезар невозмутимо, – но вы правы, как всегда. Мы с госпожой де Виньоль оказались замешаны в одной весьма несимпатичной истории, грозящей нам и другим людям большими неприятностями. И если все так, как я предполагаю, выпутаться на сей раз будет нелегко.

– Вам нужна помощь? – Видок откинулся в кресле, сцепив пальцы шатром. – Или вы всего лишь жаждете моего опыта, надеясь со всем справиться самостоятельно?

– Помощь потребуется. Но о ней позже – нельзя так сразу говорить о делах, когда я привел даму! И обещал, что ее поразит знакомство с вами.

– Но не сказал, кто вы, – заговорила Флер, уже немного пришедшая в себя. – Ах, мсье Видок, как же я рада с вами познакомиться!

– Так говорили многие девушки, когда-то, – старик заметно оживился, – а теперь уж давно не говорят. Впрочем, это, наверное, потому, что мне стало лень их выслушивать. Вы, конечно же, начитались небылиц обо мне, дитя мое?

– Не так много, как вы могли бы подумать.

– Госпожа де Виньоль – не парижанка, – объяснил виконт. – Она из окрестностей Бордо.

– Бордо! Славный городок. Знавал я нескольких типов родом оттуда, и сам бывал; что, стоит он еще на месте?

– Похоже, что так. – Сезар выглядел отчего-то очень довольным, как будто между ним и Видоком шел особый разговор, которого Флер не понимала.

Мишель, весьма крепкий еще человек, значительно моложе Видока, принес и расставил на столе чашки, кофейник и блюда со сладостями, после чего так же молча удалился.

– Что ж, давайте я налью вам кофе, мадам, поухаживаю за вами! Где же Сезар с вами познакомился?

Флер смущенно взглянула на виконта, не зная, как отвечать.

– Мы поговорим об этом позже, – произнес он, явно забавляясь ее невольным смущением. – Пока же я хотел бы, чтобы вы рассказали нам историю своих странствий, Эжен.

– А вы не торопитесь? – коварно вопросил Видок. – У вас так много времени на рассуждения, что вы готовы сидеть тут с часок, пока я буду залеплять уши даме фунтами слов? А?

– Пока мы не торопимся, – невозмутимо ответствовал виконт.

– Вот опять вам что-то понадобилось! – проворчал Видок, но Флер видела, что он польщен просьбой. Стараясь помочь Сезару, она проговорила:

– Да, это было бы так интересно! Ведь вы – легенда, мсье Видок. И я никогда не думала, что окажусь у вас в гостях.

– Ха! Отличная лесть, моя девочка, продолжайте в том же духе! – Он глотнул обжигающего кофе и удобно устроился в кресле, чрезвычайно довольный собою. Глаза Видока сверкали, и Флер невольно задумалась, каков же был этот человек в прошлом, находясь в расцвете своей славы – если он производит столь ошеломляющее впечатление теперь.

– Я сказала то, что думаю, – возразила Флер с улыбкой.

– Ну да, конечно. Вижу это по вашим глазам. Значит, исповедаться? – обратился Видок к Сезару. – Как священнику, собирающему медяки на новую рясу?

Образность и некоторая грубость его речи чрезвычайно Видоку шли.

– Это уж как вам будет угодно! – отвечал Сезар.

– Нашли себе развлечение. Я вам что, ярмарочный медведь, чтобы вот так демонстрировать меня хорошеньким женщинам – уж простите, мадам! Хотя за что я извиняюсь, я ведь правду сказал, вы хорошенькая, и чрезвычайно. В иные времена… – Взор его мечтательно затуманился. – Ах, да что говорить. Ну, раз мой молодой друг желает, чтобы я вас развлек, и для этого притащил вас сюда в такую несусветную рань, для этого есть причины. Развлеку. И для начала, скажу, что у нас с вами есть нечто общее. Я, как и вы, появился на свет не в Париже.

– Вот как!

Глава 18

Преступник и сыщик

– Да, я родился в Аррасе, близ Лилля, в семье пекаря. В ночь моего рождения шел проливной дождь, и родственница, принимавшая роды, высказала предположение, что меня ждет бурная жизнь. Как видите, она оказалась права, – обаятельно улыбнулся Видок, и Флер, совершенно им очарованная, ответила ему искренней улыбкой.

– Но я ничего не знаю о вас! Виконт секретничал и лишь намекал однажды, что вы рассказчик лучший, чем он, хотя и он весьма и весьма неплох.

– Ну что ж, сначала судьба моя была весьма обычной, так что предсказание повитухи ждало своего часа, если можно так сказать. Я работал разносчиком хлеба по домам. Но душа моя жаждала приключений, и, прихватив из кассы родителей две тысячи франков, одним прекрасным днем я отправился в Остенде, откуда можно было отплыть в Америку. Не судите меня за это, мадам! Вы, наверное, и не представляете, сколь сильна может быть жажда путешествий, тяга к иной жизни, полной метаний и взлетов. Однако в те дни я был слишком доверчив, и это сослужило мне плохую службу: в Остенде меня обворовали. Мне ничего не оставалось делать, как присоединиться к бродячей труппе артистов. Тут-то и проявился мой талант подражателя, который впоследствии не раз спасал мне жизнь. Затем я помогал бродячему лекарю зазывать покупателей. Но все это мало отвечало моей страсти к приключениям. Помыкавшись, я, поджав хвост, вернулся в родной Аррас; мир показался мне враждебным, однако, по зрелом размышлении, я решил не отступать и надолго не задержался. В девяносто первом году, когда молодая Французская республика переживала нелегкие времена, я отправился в Париж в качестве депутата в Генеральные штаты.

Видок приостановился, желая видеть одобрение Флер, и та кивнула, глядя на него с неподдельным восхищением. Польщенный, он продолжал:

– В столице я записался добровольцем в армию, где был зачислен в егеря благодаря своей ловкости и умению фехтовать. Перед сражением с австрийцами меня произвели в капралы гренадеров. Однако я имел характер вспыльчивый, несносный и без конца затевал ссоры; за полгода успел несколько раз подраться на дуэлях, убив при этом двух противников. Что ж! Они сами налетели на острие моего клинка! – свирепо вскричал он, и сейчас еще уверенный в своей тогдашней правоте. – После столкновения с унтер-офицером (та еще была скотина, поверьте мне, мадам) я вынужден был перейти на сторону австрийцев, которые определили меня в кирасиры. Но душа моя противилась измене, и я не захотел сражаться против своих, а потому притворился больным. Выйдя из госпиталя, я предложил гарнизонным офицерам обучаться у меня искусству фехтования. От учеников не было отбоя. Я неплохо на этом заработал, – ухмыльнулся он, – но вскоре снова повздорил, на сей раз с бригадиром, за что получил в наказание двадцать ударов плетьми. После этого я отказался от уроков фехтования и устроился денщиком к генералу, которому предстояло отправиться в действующую армию. По дороге я бежал от своего начальника и, выдав себя за бельгийца, поступил в кавалерию. Когда объявили амнистию, я оставил службу и вернулся в Аррас. Этот город притягивал меня все время, – Видок поморщился. – Хорошо, что теперь с ним покончено.

– Не зарекайтесь, – со смехом предостерег его Сезар.

– Ах, мальчик мой! Мне восемьдесят два года. Сейчас я уже могу решать, что для меня хорошо, а что нет… Ну что ж, слушайте дальше. В это время в стране уже свирепствовал террор. Наступил период гильотин, годы расправы с теми, кого считали преступниками только лишь по праву рождения. Насмотревшись на страшные казни в Аррасе, я вновь вступил в армию. Там, по крайней мере, убивали честно, на поле боя. Но все снова не заладилось – видать, армия все-таки не для меня. Вспылив, в ссоре я дал пощечину одному из своих командиров – тоже, скажу я вам, скотине редкостной. И только бой с австрийцами, а затем ранение – пулей мне повредило два пальца – позволили мне избежать сурового наказания. Из госпиталя я сбежал. Это уже начало входить в привычку.

Флер рассмеялась.

– Да, чудесные были времена. Те приключения, о которых я мечтал, словно бы сами меня находили. По дороге в Брюссель меня остановил полицейский патруль. Поскольку паспорта у меня не оказалось, меня арестовали и отправили в тюрьму. Чтобы не быть разоблаченным, я бежал из тюрьмы и скрывался у своей подружки. – Он мечтательно вздохнул. – Вот женщина была! Огонь! Груди крепкие, как яблоки, а уж ягодицы!..

Сезар предупреждающе закашлялся; Флер смотрела невинно, словно маленькая девочка. Видок смутился, но лишь слегка.

– Простите меня, мадам. Возможно, не все, что я говорю, для ваших ушек. Но я был и остался сыном пекаря, так что потерпите, умненькие девушки вроде вас все, что надо, пропустят мимо ушей, а что надо – запомнят… Итак, я скрывался у Флоранс. Выждав немного, я надел шинель, наложил на глаз черную тафту с пластырем и в этом маскараде направился в Амстердам. И никто меня не остановил, никто не узнал! Так я обнаружил, что даже незначительные перемены во внешности могут помочь удачливому путнику.

Старик перевел дух и глотнул кофе, чтобы промочить горло. Сезар, явно знавший эту историю наизусть, слушал, тем не менее, с видимым удовольствием.

– Весной девяносто шестого года я приехал в Париж. Но и здесь меня подвел характер: поссорившись с офицером, я, опасаясь ареста, вынужден был оставить столицу. Тогда я направился в пограничный город Лилль, город больших возможностей. Здесь я влюбился в некую Франсину, женщину, может, не слишком строгих правил, зато редкостных талантов. Она оказалась любвеобильной, ее услугами пользовался капитан инженерных войск, о чем я до поры до времени не ведал. И вот однажды, застав их в недвусмысленной позе, я в ярости избил соперника, за что на три месяца был посажен в Башню Святого Петра. Премерзкое местечко, даром что от названия разит благочестием за лье. Здесь и произошло то роковое событие, предопределившее всю мою дальнейшую судьбу. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если б я не встретил ту скотину!

– Вы встретили бы другую скотину и занялись бы тем же самым, – предположил Сезар.

– А может, и сгинул бы на каторге, кто знает! – запальчиво возразил Видок.

– Вы-то? Не верю.

– И правильно, мальчик мой, и правильно. – Старый авантюрист снова обратился к Флер: – Так вот, сидел я в Башне Святого Петра и считал денечки до освобождения. Среди заключенных оказался некий Себастьян Буатель, осужденный на шесть лет за кражу хлеба. Это был грубый крестьянин, у которого имелась на воле большая семья, и он тяжко переживал разлуку с женой и детьми. Он говорил, что щедро заплатил бы тому, кто освободит его. Бедолаге вызвались помочь Гербо и Груар, осужденные за подлог. Тоже прекрасные личности, с них портреты можно было писать, столь живописны. Я подбросил им идею, рассчитывая, что позже они поделятся со мною заработанным. Желая получить вознаграждение, они за несколько дней состряпали необходимый для освобождения документ. Вскоре явился вестовой и передал тюремщику пакет, в котором находил сфабрикованная мошенниками грамота – приказ об освобождении. Когда же тюремщик показал приказ инспектору, тот сразу распознал фальшивку. По этому делу привлекли к ответственности обоих мошенников, тюремщика и Буателя. Все они показали, что зачинщиком этой авантюры был я, и меня приговорили к восьми годам содержания в кандалах.

– О! – расстроилась Флер, сама за собою не замечая, что сочувствует преступнику, пусть и бывшему, а ведь этого не следовало бы делать. Но обаяние и сила личности Видока оказались столь сильны, что ему просто невозможно было не сопереживать.

– В этот драматический момент, – продолжал Видок с апломбом, – на свидание ко мне пришла раскаявшаяся Франсина. О, как она рыдала! Как стремилась искупить свою вину! До сих пор помню ее заплаканные глаза, как будто это вчера случилось. Что ж! С ее помощью я и совершил свой очередной дерзкий побег из тюрьмы. Франсина принесла мне мундир тюремного инспектора. Загримировавшись и переодевшись, я миновал ничего не заподозривших охранников и вышел из Башни Святого Петра. Однако вскоре меня поймали, и я снова оказался в тюрьме. Но мысль о побеге теперь не покидала меня. Свобода манила. И вот однажды я и еще несколько заключенных были вызваны на допрос. В помещении, кроме узников, находились двое жандармов. Один охранник вышел, оставив около меня свою шинель и шляпу. Другого в это же время вызвали звонком. Я, недолго думая, быстро облачился в шинель и, напялив шляпу, схватил за руку одного из заключенных и решительно направился к двери, делая вид, что сопровождаю его в туалет. Солдаты в коридоре нас пропустили. Честно говоря, иногда на службу берут таких тупиц!

Флер хихикнула, не в силах сдержаться.

– Я сразу направился к Франсине, где меня – увы, увы! – уже ждали полицейские. Им надоело гоняться за мною, и они отправили меня в парижскую тюрьму Бисетр, откуда пророчили мне дорогу на каторгу в Брест. Что ж, они издевались надо мной как могли, но я-то знал, что способен перехитрить их всех. В Бисетре, куда я прибыл с партией каторжан, скованных во время пути попарно толстым железным обручем и тяжелыми ножными оковами, я познакомился с кулачным бойцом Жаком Гутелем, у которого многому научился. Я всегда старался учиться у тех, кто оказывался со мною рядом, – если, конечно, они способны были кого-то чему-то научить… В этой тюрьме мы могли свободно передвигаться по территории и заниматься своими делами. Многие получали с воли инструменты и деньги для побега. Словом, условия райские, и я бы точно нашел способ выбраться оттуда, однако в Бисетре я пробыл недолго. Вскоре нас стали готовить к отправке на каторгу. На одежде отрезали воротники, на шляпах – поля. Затем всех попарно сковали цепью, прикрепленной к общему железному пруту для двадцати шести арестантов. И мы двинулись. Пешком.

Сезар молча покачал головой и переставил зачем-то свою чашку с места на место.

– Через двадцать четыре дня, – продолжал Видок, – партия из пятисот каторжан прибыла в Брест, где нас одели в красные куртки, зеленые колпаки с железными бляхами и номерами, на плечах каждого выжгли клеймо ТР [6], ноги заковали в кандалы. Я пытался несколько раз бежать, но неудачно. Мне казалось, что удача отвернулась от меня, и я едва не впал в уныние. Наконец, подпилив кандалы и переодевшись в платье монахини, которая за мною ухаживала в тюремном лазарете (та еще была сестричка, все поглядывала на меня с вожделением), я бежал. В тот раз добрался до Нанта, где раздобыл крестьянскую одежду. Мне не оставалось ничего делать, как вернуться в Аррас и рассказать родителям о своих злоключениях. Мои родители, смирившиеся с тем, что пекарем я никогда не стану, поняли, что сын находится в бегах, и переправили меня к бывшему кармелитскому монаху в маленькую деревеньку. Я стал помогать монаху в богослужении и обучении детей. Вот была потеха! С этой ролью я справлялся превосходно, ни у кого даже мысли не возникало, что молодой монах – беглый каторжник. Я бы долго там оставался, но…

– Но? – с любопытством спросила Флер.

– На этот раз меня вновь подвела страсть к женщинам. Однажды ночью, на сеновале, меня схватили местные ревнивицы. Черт, я их понимаю, и основания у них были, но с их методами я совершенно не согласен! Меня раздели и высекли крапивой, после чего голым вытолкали на улицу. Конечно, я заболел. – Казалось, появлением в срамном виде на улице Видок даже гордится. – Через несколько дней, выздоровев, я поразмыслил немного и отправился в Роттердам. Мне надоели французские просторы, и я жаждал покоя в стране тюльпанов.

– Покой в самом человеке, а не в стране, где он живет, – заметил Сезар.

– Вы правы, друг мой, чертовски правы! Но человек слаб и тешит себя иллюзиями… В Голландии я нанялся матросом на капер. По морю я еще не плавал, и мне стало интересно, каково это, к тому же, обещали веселую жизнь и солидный доход. Паспорта у меня никто не требовал, поэтому я назвался Огюстом Девалем. Покой не задался. Я брал на абордаж английские торговые суда, ибо Франция в те дни находилась в состоянии войны с Англией, и за этот грабеж я получал свою долю захваченной добычи. Скопив порядочную сумму, я стал подумывать об открытии собственного дела, но в Остенде на капер нагрянула полиция. Так как у меня не было документов, мне предложили сойти на берег и подождать в участке, пока не установят мою личность. Еще чего! По дороге в участок я пытался бежать, но неудачно. Меня схватили, пригляделись повнимательнее и отправили в Тулон, где выдали одежду каторжника и заковали в ручные кандалы. Там-то у меня было полно знакомых, потому с выяснением личности не возникло никаких проблем. Увы! Я предпочел бы и дальше оставаться неизвестным, но тут мне все припомнили. За побег мне увеличили срок на три года. Я очутился среди людей, которых называют «оборотными лошадьми»; знаете, сударыня, кто это такие?

– Эжен Франсуа, – покачал головой Сезар, – право слово, вы спрашиваете у дамы немыслимые вещи!

– А хорошо бы знать, – со всей серьезностью сказал Видок, – ибо неведомо, как сложится жизнь этой дамы! Не пугайтесь, сударыня, я так шучу. Так вот, «оборотными лошадьми» кликали беглых и вновь пойманных преступников. Нас даже освободили от работы, чтобы исключить возможность побега. Вот она, райская жизнь, наконец-то наступила, подумал я. Не тут-то было. Содержание в Тулоне было намного хуже, чем в Бресте. Я, всегда любивший хорошо поесть, испытывал недостаток в пище, спал на досках, был прикован к скамье и страдал от жестокого обращения. Страдания мои оказались столь велики, что даже тюремщики прониклись ко мне жалостью, но увы, ни один не пожелал выпустить меня на свободу. Что ж, приходилось действовать уже проверенными способами. Чтобы меня положили в госпиталь, я притворился больным. А когда фельдшер по неосторожности оставил свой сюртук, шляпу и трость (вы теперь понимаете, мадам, сколько на свете болванов, раскидывающих одежду где ни попадя!), я, переодевшись в его платье и изменив внешность с помощью заранее приготовленного парика, благополучно бежал из тюрьмы. Однако и на этот раз далеко уйти мне не удалось.

– Вас поймали? – предположила Флер вполне логично.

– Поймали. А потом я снова ушел. И снова попался. И снова. Тогда-то за дерзкие побеги меня и прозвали «королем риска». Обо мне начали слагать легенды, и, признаюсь, это весьма льстило моему самолюбию. Какой только ерунды ни болтали; ну и потеха была все это выслушивать! Говорили, что я оборотень, способный проходить сквозь стены, что я в огне не горю и в воде не тону. Впрочем, имелась в этих слухах и доля правды: однажды я действительно выпрыгнул в реку из окна тюрьмы. – Видок понизил голос, как делает умелый рассказчик, желая подчеркнуть какую-либо часть своего повествования и еще сильнее зачаровать слушателей. – Сгустились сумерки, плыть было трудно. Я продрог, силы оказались на исходе, тем не менее, мне удалось выбраться на берег. И даже умудрился тогда не заболеть. В другой раз, зимой, спасаясь от полицейских, я бросился в бурную реку. Преследователи подумали, что я утонул, но удача держала мою сторону. Видите ли, самой лучшей моей возлюбленной всегда была Фортуна. О, это капризная женщина, но если ты в нее влюбился, она вполне способна ответить взаимностью… и тогда ты можешь об этом пожалеть, но поздно!

Сезар хмыкнул, а Видок продолжал:

– В очередной раз меня арестовали в Манте и как каторжника отправили в Париж в сопровождении жандармов, имевших при себе инструкцию: «Видок, Эжен Франсуа, заочно приговорен к смертной казни. Субъект этот чрезвычайно предприимчив и опасен». Льстило мне это чрезвычайно, но вместе с тем и беспокоило. До самого Парижа с меня не спускали глаз. Я понимал, что положение мое на этот раз очень серьезное, поэтому оставался один выход – бежать.

– Кажется, вполне привычный выход! – заметила Флер, задыхаясь от смеха.

– Ах, вы хохочете, мадам! Не прячьте от меня свои веселые глаза. Вот вы смеетесь, а мне тогда было не до смеха. В Париже меня бросили в тюрьму, расположенную в Луврской колокольне. В первую же ночь я бежал, перепилив решетку на окне и спустившись по веревке, сплетенной из простынь. Фортуна ласково на меня глядела, впереди были новые приключения. Я чувствовал себя непобедимым. Сначала я скрывался, переодевшись пленным австрийцем. Затем служил на пиратском судне, ходил со знаменитыми Полем и Жаном Бартом на абордаж, тонул во время бури. Затем я вновь поступил в армию, где получил чин капрала морской артиллерии. И тут судьба свела меня с членами тайного общества «Олимпийцы», в секреты которого я оказался невольно посвященным.

– Я никогда не слышала о таком… И в газетах не читала.

– Мало кто слышал, верно. На то оно и тайное. Это общество было организовано в Булони по образцу масонских лож. В него допускались моряки – от гардемарина до капитана корабля, а из сухопутной армии – от унтер-офицера до полковника. Членов общества связывала клятва взаимного содействия и покровительства. О политической направленности «Олимпийцев» можно было сразу догадаться по принятым ими знакам – рука с мечом в окружении облаков, внизу опрокинутый бюст Наполеона. – Видок хмыкнул столь презрительно, что по одному этому резкому звуку стало понятно, как он относится к политике. – Как ни странно, деятельность этого общества не вызывала беспокойства у властей. Но осторожный министр полиции заслал в ряды заговорщиков своего агента, который действовал весьма успешно. Именно от тайного агента, когда тот выпил лишнего, я узнал о существовании «Олимпийцев». Вскоре многие члены тайного общества были арестованы, по-видимому, по доносу этого полицейского агента. А я, хотя отказался от предложения стать осведомителем, но эта мысль запала мне в голову, ведь в то время мне уже хотелось жить более-менее честно. Вполне похвальное стремление; в те дни приключениями я был сыт уже по горло.

– Или себя в этом убедили, – поддел его виконт.

– Мальчик мой, вы язва. А я совершенно искренне решил встать на истинный путь. Даже выучил парочку молитв, чтобы в воскресенье ходить в церковь. Но для спокойной жизни требовалось слегка очистить совесть. Некоторое время я пробовал жить тихо, но прошлое доставало меня… впрочем, эти подробности я не стану оглашать. – Он помолчал. – Некоторые события, не слишком приятные, вынудили меня действовать. Поколебавшись, я написал письмо жандармскому полковнику, в котором сообщал о том, что мне известно, кто совершил последнее громкое ограбление. Я описал внешность преступников, и вскоре по этим приметам они были схвачены. Правда, письмо я не подписал, не стремясь к известности. Чуть позже мне стало известно о готовящемся ограблении и убийстве. На этот раз я отправился в парижскую полицейскую префектуру к шефу ее Первого отделения господину Генри (да-да, мадам, и этот человек был скотиной порядочною, но он мог мне помочь, что верно, то верно), – а ведал он тогда борьбой с уголовными преступлениями. Или, вернее, тем, что в то время называлось борьбой, потому что преступления процветали, а борьба была так себе. Генри принял меня благосклонно, но при этом заявил, что не может дать мне никаких гарантий, и сделка не состоялась.

– И что же? Он посадил вас в тюрьму? – огорчилась Флер.

– Довольно скоро, хотя вначале отпустил. Я вновь попал в тюрьму Бисетра, где меня приняли как признанного авторитета уголовного мира. Преступники мне подчинялись, угождали. Приятно, черт возьми, да ведь я хотел уже другого. Я снова предложил свои услуги полиции, причем при условии освобождения от каторги и отбывания срока заключения в любой тюрьме. Я отправил господину Генри послание с важными сведениями, заверив, что и в дальнейшем буду поставлять ценную информацию. Господин Генри доложил о моем предложении тогдашнему префекту полиции Паскье. Тот, поразмыслив, дал свое согласие. И для меня началась новая жизнь – знал бы я, куда она меня заведет!

По-прежнему умиротворяюще жужжали пчелы. Теплый солнечный лоскут подполз к ногам Флер и теперь лежал у носков ее туфелек, словно уснувший котенок.

– Меня перевели в тюрьму Форс, – продолжил Видок, – с менее строгим режимом. Там мне пришлось просидеть довольно долго: Генри желал убедиться в моей лояльности. За двадцать один месяц, которые я находился в тюрьме, полиции благодаря моим доносам удалось разоблачить и арестовать многих опасных преступников. Учитывая мои заслуги, мне организовали побег, дабы не вызвать подозрений со стороны подельников. Они проводили меня восхищенными взглядами, а я и был таков. Никто не сомневался, что я возьмусь за старое. Но со мною произошло одно из самых удивительных превращений в моей жизни; не зря меня все-таки кликали оборотнем, а? Из преследуемого и гонимого обществом преступника я стал его рьяным защитником. Своими благодетелями я справедливо считал Генри и Паскье. Тот же господин Генри руководил первыми моими шагами на поприще сыска. Узнав его получше, я проникся к нему уважением. Это был хладнокровный человек с твердым характером, к тому же очень наблюдательный, прекрасный физиономист. В уголовной среде его называли Сатаной или Злым гением – прозвища в равной степени злобные и льстивые. И он заслужил их. Прирожденный полицейский, он обладал истинным талантом сыщика, и я понял, что возводил на Генри напраслину, полагая, будто он ни на что не годен. Это большинство его служащих никуда не годились. Впрочем, встречались и достойные личности. У Генри было два верных помощника – следователь Берто и начальник тюрем Паризо. Мы не раз встречались с ними ранее, только будучи в то время по разные стороны закона.

Он говорил и дальше, и Флер позабыла о том, что ее окружает, целиком отдавшись этой истории, в которой – она чувствовала это – Видок упускал множество интереснейших подробностей, которые можно, скорее всего, вытянуть из него позже. Если представится такой случай… Но Флер не оставляло ощущение, что это не последняя ее встреча с изумительным человеком.

Глава 19

Ставки сделаны

Видок рассказал, как создал Сюртэ; как сначала у него было мало подчиненных, но затем штат слегка расширился, что пошло только на пользу. Видок мог перевоплощаться в кого угодно. Во время охоты на преступников он появлялся на парижских улицах, в притонах и трущобах под видом слуги, ремесленника, угольщика и водовоза, причем одинаково ловко мог носить костюм бродяги и аристократа. Посещая под чужими именами злачные места, Видок прикидывался, будто его преследует полиция (конечно, ведь многие знали о его последнем благополучном побеге!), и входил в доверие. Воры, бандиты и мошенники считали его своим в доску, ведь он говорил с ними на воровском жаргоне, знал законы уголовного мира, рассказывал байки о своих похождениях. Ежедневно Видоку удавалось кого-нибудь изловить, но никто из арестованных даже не подозревал, что попал за решетку по его милости. Он умудрялся арестовывать до ста убийц, воров и мошенников в год, обезвреживать целые банды. Преступный мир, разобравшись, наконец, в происходящем, объявил Видоку войну, угрожая расправой. Невзлюбили его и полицейские, завидовавшие его ловкости и удачливости. Они распускали слухи, будто Видок получает от преступников взятки, а сами тем временем вступали в сговор с бандитами, раскрывая им планы коллеги.

– Что ж! – презрительно высказался старик. – Пускай все это остается на их совести. Я по-прежнему тут – а они-то где?..

Несмотря на эти происки, авторитет его у начальства продолжал расти. Видоку поручали самые опасные и сложные дела, с которыми он всегда успешно справлялся. Но он по-прежнему считался тайным агентом, его не помиловали, хотя должность и обещала свободу. И только официально став начальником сыска Сюртэ, Видок почувствовал, что добился признания и благодарности.

Он всерьез подумывал перестроить всю систему наказания преступников – прежде всего предлагал улучшить условия содержания в тюрьмах, так как по своему собственному опыту знал, что жестокий режим озлобляет людей, особенно тех, кто попал в тюрьму за ничтожную провинность. Он и сейчас, спустя много лет, говорил об этом горячо, и видно было, что эта тема его по-прежнему сильно занимает. Флер согласилась, что многие его идеи не лишены основания.

Находились и те, кто призывал не доверять «банде Видока», поскольку в Сюртэ служили бывшие карманники и уголовники. Тогда шеф приказал своим сотрудникам постоянно носить замшевые перчатки, в которых не смог бы работать ни один карманник.

Между тем на счету отдела было уже более семнадцати тысяч задержанных преступников. Видоку удалось раскрыть несколько краж, совершенных в апартаментах принца Конде, у маршала Бушю, в музее Лувра, где был задержан граф де Руссийон, карманы которого оказались набитыми драгоценностями, и в других домах аристократов и банкиров. Но счастье не могло длиться вечно, а переменчивая Фортуна решила, что у ее любимчика все идет слишком хорошо. В 1827 году префектом полиции был назначен Делаво, с которым у Видока сразу не сложились отношения. Шеф стал придираться, упрекать подчиненного в том, что сотрудники его отдела вне службы позорят полицейских, в частности, не посещают церковь.

– Значит, вы так и не освоили искусство воскресных молитв? – засмеялась Флер.

– Увы, мадам, я был и остался безбожником! Решил, что меня ничто не исправит. Как бы там ни было, несправедливые упреки мне надоели, и, отслужив восемнадцать лет в полиции, я подал в отставку. Через несколько дней в газетах появилось сообщение: полицейский комиссар сообщил мне, что по приказу префекта полиции на посту шефа Сюртэ меня заменит мсье Лакур, бывший заместитель отдела. В тот же вечер я уехал сюда, в свой загородный дом. Мне выплатили три тысячи франков, но пенсии не назначили. Тут-то я и решил, что обидно, если мои приключения пропадут в безвестности, и засел за писание мемуаров. Издатель Тенон щедро заплатил мне за них, и когда они вышли, то произвели фурор. Тогда я изрядно заработал!

– Я бы хотела их прочесть, – созналась Флер.

– Возможно, ваша мечта сбудется. Однако, – Видок бросил взгляд на Сезара, – полагаю, хватит на сегодняшний день. Я могу так болтать бесконечно. Уже десять, и если ваши дела столь неприятны, пожалуй, следует заняться ими.

Виконт кивнул.

– Да, пожалуй. Госпожа де Виньоль, – обратился он к Флер, – вы простите, если мы покинем вас на некоторое время?

– Да, конечно. Я выпью еще кофе.

– Я велю подать, – сказал Видок, поднимаясь.

Мужчины ушли, а Флер осталась сидеть на террасе в глубокой задумчивости. Этот старик заговорил ее, заставил словно бы заглянуть в чародейственную сказку – и только ему самому было ведомо, сколько ужасов таила эта сказка. Тюрьмы – не уютные дворики, где прогуливаются дебютантки и голуби. И, хотя Видок бывал там не раз, его воля к жизни потрясала. Это подводило Флер к некоей мысли, которую она пока никак не могла уловить.

– Ну? – спросил Видок, закрывая за собою дверь кабинета. – Зачем весь этот маскарад? Что это вы затеяли, мальчик мой, признавайтесь! Откуда вы взяли эту девочку и зачем привезли ее ко мне? Да она смотрит на меня глазами испуганного олененка!

– Этот олененок, – сказал Сезар, пройдясь по комнате, – столкнул своего мужа с лестницы, отчего тот свернул шею и, соответственно, умер.

– Ого! – Видок приподнял брови. – Да кто бы мог подумать! И что же, долго она это готовила?

– Спонтанность. На самом деле, девушка защищалась, но она мнит себя чуть ли не равной тем историческим личностям, которых вы сажали в тюрьму.

– И с которыми сам проводил там время. Ах вот что. С девушкой понятно. – Видок по-прежнему отличался остротой ума и, по всей видимости, просчитал, зачем виконт привез Флер в его дом. Всегда было приятно разговаривать со стариком – можно не тратить времени на объяснения, переступая сразу через несколько ступенек в разговоре. – Что с неприятностями?

Сезар коротко и внятно изложил все, что знал. Видок слушал, в задумчивости расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, – эту привычку виконт перенял у него. Дослушав, бывший сыщик хмыкнул и поскреб пятерней за ухом.

– Да, задачка не из простых, особенно если в ней замешан Мэтье. Та еще скотина! Кое-что про него знаю, но о ставках никаких не слышал. Что же вы от меня хотите? Вы же не затем приехали, чтобы пожаловаться и отчистить девушке совесть.

– Верно, не затем. Тут у меня нет нужных знакомств. Мне необходимо, чтобы кто-то из ваших старых приятелей проверил это дельце в Бордо – мне бы знать, откуда взялся свидетель, утверждающий, будто видел, как госпожа де Виньоль спустила мужа с лестницы.

– Ах, так вы попытаетесь ее обелить! Похвально, конечно, и делает вас достойным моим наследником, только имеет ли отношение к делу? – Видок помолчал. – Хотя вполне возможно, что и имеет. Все тут связано, и эта девушка – не последнее звено в цепочке. Ладно. Насчет Бордо я узнаю. Еще что?

Сезар заговорил, и Видок кивал, слушая его.

Они возвратились на террасу спустя четверть часа; Флер не заскучала – она гладила пришедшего к ней серого кота, который, мурлыча и усердно работая лапами, выпуская и убирая когти, топтался у госпожи де Виньоль на коленях и явно собирался устроиться там надолго.

– Ба, да Озорник вас признал! – воскликнул Видок. – Ну, тогда вы точно можете заглядывать в любой день без приглашения. Я питаю к этому толстяку искреннюю привязанность, и тот, кто ему понравится, нравится и мне!

– А так, без его одобрения, я вам не понравилась? – Флер склонила голову набок, и Сезар с удовольствием отметил, что девушка словно ожила.

– Ха! Вот вы тоже ехидством блещете. Смейтесь, смейтесь над стариком! Понравились, конечно же, что тут скрывать. И мне смертельно жаль, что виконт вас увозит.

Флер взглянула на Сезара:

– Мы уезжаем?

– Да, пора. Но не волнуйтесь, вы наверняка еще встретитесь. Если Эжену понравилась хорошенькая женщина, он ее не отпустит.

– Свойство натуры, – кивнул Видок и чрезвычайно этим высказыванием Флер развеселил. Она встала, держа на руках утробно мурлыкавшего кота, и протянула Озорника хозяину.

– Вот. Возможно, его хорошее настроение вас утешит.

– Как вы внимательны, мадам!

Они долго прощались, затем Флер и виконт возвратились в карету, которая неторопливо покатила обратно в Париж. Несколько минут спутники молчали, а затем Флер произнесла задумчиво:

– Он вовсе не такой, каковым я его представляла. Он женат?

– Был, дважды. Видок – страшный ловелас, и периодически в его жизни случалась настоящая любовь. Так и есть, баловень Фортуны. Он часто влюблялся, причем предпочитал актрис и модисток, чьи притязания не были очень обременительны. Но в брак он вступил не рано, в сорок пять. Женился на Жанне-Виктуар Герен, вдове. Четыре года спустя она умерла. Следующая его избранница, кузина Флерид-Альбертин Манье, стала его настоящим помощником и другом. Она покинула сей мир некоторое время назад.

– О! – расстроенно произнесла Флер. – Наверное, он очень скучает по ней.

– Да, хотя и старается этого не показывать. Но я его знаю, он не меняется. Иногда он поговаривает, что мог бы стать Клебером или Мюратом, добиться маршальского жезла, но слишком любит женщин и дуэли.

– А как вы с ним познакомились?

– Волею случая. История это занимательная, но я расскажу вам ее как-нибудь в другой раз, сегодня вы и так наслушались. Достаточно того, что мы знаем друг друга вот уже несколько лет, и он был столь милостив ко мне, что сделал меня кем-то вроде ученика. Мы никогда об этом прямо не говорили, но Видок очень много рассказывал, а я не упустил случая научиться.

Флер глядела на Сезара очень внимательно; после паузы она спросила:

– И теперь вы работаете на полицию, да?

Виконт приподнял брови.

– С чего вы так решили?

– Должны же вы как-то применять ваши знания.

– Это исключительно моя инициатива. Иногда меня влекут загадочные истории, которые полиция не в силах расщелкать; во время одной из них я, кстати, со Шрамом и познакомился. На Кэ д’Орфевр меня сильно не любят, хотя и знают. Там Видок – по-прежнему легенда, и сообразительные инспектора иногда обращаются к нему за консультацией. Хоть он и обижен на власти и не сотрудничает больше с ними – пенсия у него маленькая, да и ту пришлось выбивать, – иногда он снисходит и помогает.

– И он поможет нам?

– А что вы думаете обо всем этом, Флер?

Сезар дал ей время поразмыслить; наконец, вдова произнесла:

– Все это очень странно. Я не ожидала этого. Я никак не могу понять, что произошло. Да, вы познакомили меня с живой легендой, и я так рада этому. С тех пор, как вы появились в моей жизни, я узнала стольких удивительных людей, – выговорила она, порозовев. Сезару это очень понравилось. – Но Видок… Он потрясает. И между тем, меня не оставляет мысль – он ведь не чист перед законом, он… – Флер запнулась.

– Позвольте, я объясню вам, – мягко сказал виконт. – Видок – тот редкий человек, который, как вы сказали, перед законом чист не был, но с которого, тем не менее, следует брать пример. Разве вы не увидели в нем той жизни, о которой мы говорили с вами? Той свободы, о которой мечтаете? Несмотря на то, что он часто шел против закона, он жил каждое мгновение своей жизни – и продолжает это делать. Вас создает не только то, что вы однажды совершили, но то, как вы врастили это в вашу душу, как приняли, как этим воспользовались. Нельзя прожить всю жизнь ангелом и не запятнать крылья. Не таким людям, как Видок, как я… как вы. Вчера я убил троих человек, защищая вашу жизнь и свою; вы убили, защищая вашу жизнь. В чем же разница, скажите! И неужели вы никогда не сможете признать то, что совершили ошибку, научиться на ней чему-то новому и идти дальше – наученной, но не сломленной?

Слушая его, Флер прижала ладонь к губам. Когда Сезар остановился, она медленно сказала:

– Это то, что я чувствовала, но не могла выразить словами. Вы правы. О, как вы правы! Я слишком уж поддалась своему страху и из-за этого попала в неприятную историю, куда теперь впутаны и вы, и Жиффар, и Бог знает кто еще! О, я бы хотела все исправить. Я… постараюсь все исправить.

– Вполне достаточно того, что вы будете осторожной. Пожалуйста, никуда не выходите в ближайшие дни, и если что-то случится, немедленно посылайте за мной.

Сезар откинулся на спинку сиденья, весьма довольный произошедшим. Его не покидало чувство глубокой удовлетворенности, как будто он сделал едва ли не самую важную вещь в своей жизни. Флер же пребывала в задумчивости и до конца поездки больше не проронила ни слова.

Виконт подождал, пока Флер зайдет в дом, и велел кучеру уезжать; карета скрылась за углом.

Теперь особняк больше не казался госпоже де Виньоль мрачным, ибо все изменилось. Изменилось благодаря виконту де Моро, Сезару, который сумел непостижимым образом распознать, что именно ее тревожит, и помочь это разрешить. Флер еще о многом требовалось подумать, однако она уже ощущала себя освобожденной. Страх покинул ее. Виконту, по всей видимости, можно доверять, он желает ей добра. Он обязательно разберется в этой запутанной истории, а потом… Дальше Флер старалась не загадывать.

Легко улыбаясь, она вошла в дом, отдала подоспевшему Ксавье шляпу и перчатки и только тут заметила, что вид у слуги странный.

– Что-то случилось, Ксавье? Почему вы так смотрите?

– Там в гостиной человек, моя госпожа. Посетитель.

– Я же велела никого не впускать.

– Он вошел с черного хода. Сказал, что он ваш старинный знакомый и вы будете рады его видеть. Он так нас убеждал, что я его впустил.

Милый растерянный Ксавье! Флер глубоко вздохнула.

– Хорошо. Я выясню, кто это, и, может, позвоню, чтобы нам подали чай.

– Да, мадам.

Флер решительно зашагала к гостиной. Заряд бодрости, полученный сегодня утром, заставлял ее злиться и действовать решительно. Кто это мог заявиться к ней в такой час? Да еще с черного хода? Если это какие-нибудь штучки виконта…

Она распахнула дверь да так и застыла на месте, словно громом пораженная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Человек, стоявший у камина, медленно обернулся. Иногда его лицо возвращалось к ней в кошмарах, и Флер верила, что только в кошмарах оно и вернется. Потому что в реальности такого просто не могло быть.

Потому что этот человек умер.

Это был ее муж.

Глава 20

Призрак

Флер стояла, не в силах двигаться и дышать, а Жоффруа глядел на нее насмешливо из-под своих широких бровей. Он похудел с тех пор, когда Флер видела его в последний раз – тем страшным вечером, когда решилась бежать. Одет он был неброско, но хорошо, темно-серый костюм подчеркивал его холодную привлекательность – Жоффруа выглядел по-прежнему впечатляюще. Теперь, по прошествии многих лет, Флер могла это оценить. В его лице было что-то порочное, привлекавшее женщин, жаждавших этой порочности и готовых рисковать, чтобы заполучить такого человека. И, возможно, многим ее муж казался даже красивым. Но Флер видела вместо его лица одну лишь мерзостную маску.

«Этого не может быть!» – подумала Флер, ее следующая мысль оказалась спасительной и очищающей: «Господи, значит, я его не убила…»

Облегчение смешалось с ужасом, стыд – с ощущением невероятной свободы. Как бы там ни было и что бы ни ждало ее в будущем, нет на ней смертного греха, и хотя она сама приняла его сегодня, смирилась с ним, как же хорошо, что его нет! Флер шагнула в комнату и медленно закрыла за собой дверь.

Жоффруа оглядел ее с головы до ног и заговорил:

– А траур вам идет, моя дорогая!

– Вы… – Во рту пересохло, и выговорить слова удалось не сразу. – Вы же умерли.

– Как видите, иногда можно воскреснуть из мертвых, – ухмыльнулся Жоффруа. Он приблизился к Флер, стоявшей неподвижно и не сделавшей никакой попытки от него убежать, и навис над нею. – Что же, вы не поцелуете меня нежно после долгого отсутствия, дорогая супруга?

Он схватил ее за подбородок и впился губами в ее губы; только тут Флер рванулась, сопротивляясь, и, к удивлению, Жоффруа ее отпустил.

– Не теперь, – сказал он с некоторым сожалением, – для этого найдется время позже. А вы изменились, дорогая моя, и, пожалуй, к лучшему. Мне всегда была не по нраву эта ваша овечья покорность. Признаться, столкнув меня с лестницы, вы впервые показали характер, и мне это даже понравилось!

– Что вам нужно? – процедила Флер. – И как вы оказались в живых?

– Я по-прежнему мертв, и оставался бы таковым – забавно было наблюдать, как вы мечетесь, – однако та услуга, о которой вас попросили, касается и меня. Человек, что приходил к вам, конечно, говорил, что вы еще можете понадобиться?

– Да. Но я не вижу, чем могу быть полезна. К тому же, – она вскинула голову, – виконт де Моро…

– Этот выскочка! – прервал ее Жоффруа со злостью. – Ничтожный мальчишка! Он получит по заслугам, не сомневайтесь. Конечно, вас видели с ним. Что вы знаете?

– То, что дело, в которое меня впутали, грязное! – закричала Флер, не в силах больше сдерживаться. – Вы зачем-то хотите убить Анри Жиффара, и виконт вам мешает, и…

– Да, все верно. Только Анри Жиффар мешает нам больше виконта.

– Да чем же? Чем вам не угодил изобретатель?

– Многим. Он встал поперек горла одному важному лицу, с которым я имею честь вместе работать.

– Уж не Мэтье ли? – бросила Флер.

Жоффруа побледнел; она и не ожидала, что такой эффект произведут ее слова!

– Откуда вы знаете? – прошипел он. – Ах, ваш любовник виконт докопался! Ну надо же, какой ретивый!

– Он не мой любовник, – зачем-то возразила Флер, но муж ее не слушал.

– Что же, если вам так много известно, тем лучше, – пробормотал Жоффруа, внезапно успокоившись. – Тогда вы понимаете, сколь высоки ставки.

– Понятия не имею, о чем вы говорите. И вы не сказали, как вам удалось выжить. Я… – Она сглотнула. – Я сама видела вас, лежащего там.

– Да-да, и сами туда отправили. С наилучшими пожеланиями. Что, вам так хочется знать? Пожалуй, буду милостив и удовлетворю ваше любопытство. – Жоффруа явственно наслаждался моментом. – Вы не убили меня, в чем сами убедились бы, спустившись и проверив. Я был без сознания, но живехонек, так что когда через некоторое время явился Эсташ и привел меня в чувство, я пришел в ярость. Хотел немедля прикончить вас, но тут мне пришла в голову интересная мысль. И мы с Эсташем разыграли маленькую драму. Я исчез, а он заявил, что я желал быть похороненным быстро. В склепе упокоили гроб, наполненный камнями и старыми тряпками. Ну как, хороша задумка? – Он явно наслаждался моментом.

– Хороша, – процедила Флер. – А полиция? Священник?

– Им достаточно было немного денег, чтобы они и не смотрели на труп.

– Что ж вы не объявились за все это время?

– Я наблюдал за вами, любовь моя, и ждал подходящего случая. По правде говоря, мне выгодно быть мертвым. Я получил новую должность, которая меня вполне устраивает. И я останусь мертвецом, если вы выполните то, что вам велят.

– И что же это?

Первоначальное изумление схлынуло, и Флер, сжав зубы, ждала, что скажет ей так нежданно воскресший муж. Она не сомневалась, что предложение окажется гнусным. И не ошиблась.

– Дело в Жиффаре. Сейчас его нет в городе, со своим другом Годаром уехал в неизвестном направлении, и мы пока их не нашли. Но ходят слухи, что через три дня он возвратится, дабы окончательно наладить работу своего дирижабля. Тогда-то мне и понадобитесь вы. К его ангару не подступиться, он слишком хорошо охраняется.

Флер порадовалась в мыслях предусмотрительности виконта: хотя Сезар ничего ей по этому поводу не говорил, она не сомневалась, что охрана – его рук дело.

– Когда Жиффар возвратится – а я точно узнаю, когда это будет, – вы отправитесь к нему под предлогом дружеского визита и интереса. Тут нам даже на руку, что виконт де Моро познакомил вас со своими дружками. Заговорите зубы этому нищему изобретателю, а затем подольете ему в чай вот это. – И Жоффруа достал из кармана тускло блеснувший пузырек, в котором плескалась жидкость невнятного цвета.

Флер отшатнулась.

– Нет!

Жоффруа стал наступать на нее, она попятилась и уперлась спиной в стену. Руки шарили в поисках чего-нибудь, чем можно ударить этого слишком живого призрака, если он посмеет… если он только посмеет прикоснуться к ней. По всей видимости, ярость, горевшая во взоре Флер, была столь устрашающей, что Жоффруа остановился, не доходя до нее двух шагов.

– Нет, дорогая моя, вы это сделаете, – возразил он, пряча пузырек в карман. – Вы убийца, которая лишь по случайности не осуждена законом. Стоит мне сказать всего одно слово, и Эсташ отправится прямиком на Кэ д’Орфевр, и оттуда явятся суровые представители закона. Они закуют вас в кандалы и бросят в самую дальнюю, самую грязную темницу. Как вы выживете там, вы, нежный цветок? Да знаете ли вы, что такое тюрьма? Это место, где вы перестанете быть человеком быстро, очень быстро, и превратитесь в животное – а если судьба окажется к вам милосердна и вы потеряете разум, тело ваше долго еще будет страдать. Смерть покажется вам избавлением, но не таким, каким она стала для меня. Я выжил, моя дорогая жена, чтобы вернуться к вам сегодня, и я говорю вам, что отправлю вас в тюрьму, а если понадобится – и на плаху, и ничего вы не сможете со мною поделать!

– Пускай! – вскричала Флер. – Пускай! Лучше смерть, чем подчинение вам!

Он двигался очень быстро, чуть ли не быстрее виконта, и притиснул ее к стене прежде, чем Флер сообразила метнуться в сторону; и сжал ей горло, так, что кричать она не могла.

– Смерть, говорите? – промурлыкал Жоффруа, обдавая ее запахом вина и табака. – Это было бы слишком легко для вас, моя маленькая лживая девочка! Нет, так просто вы не отделаетесь. Если вас не пугает собственная ваша смерть, то я клянусь вам, что отравлю всех слуг, что живут в этом доме; пристрелю вашего друга виконта; а Жиффар умрет смертью более мучительной, чем та, что грозит ему сейчас. Он всего лишь выскочка, по недомыслию вставший на пути у могущественного человека и пренебрегший всеми предупреждениями; но когда на кону стоит то, что стоит сейчас, уже не до сантиментов. Своей жизнью вы, я вижу, готовы пожертвовать; ну а как всеми остальными? Вы думаете, что Моро вас защитит? Ошибаетесь, милочка, как вы ошибаетесь!

Жоффруа засмеялся низким глухим смехом.

– Я знаю этот дом. Я бывал здесь. И я появился незамеченным, хотя за ним следят. Пусть следят и дальше и видят, что ничего не происходит. Так вот, я обещаю вам: если вы сделаете то, что я требую, то останетесь жить, и останутся жить все люди в этом доме, и даже, пожалуй, ваш ненаглядный виконт может выжить – а что ж, мы тоже можем быть милосердны! Всего лишь несколько капель той жидкости, что в пузырьке, и вы свободны, обещаю.

Флер молчала. Что она могла сказать? Она долгие годы жила бок о бок со своим мужем, видела, на что тот способен, слышала те слова о нем, что до нее доходили. Теперь она жалела, что не верила этому тогда. Может, сбежала бы раньше.

Она смотрела прямо в его глаза и не понимала, какого они цвета. И не хотела этого знать, она больше ничего не желала о нем знать. Ей так хотелось, чтоб он исчез, что, кажется, Флер готова была убить его вторично. При виде Жоффруа она вспомнила свои чувства в тот страшный вечер – и оказалось, что ничего не ушло, а еще оказалось, что виконт прав. Она защищалась, она была в своем праве. Она может защищаться и теперь, но…

Но сейчас у нее есть не только она сама.

Как жить, если с близкими людьми из-за нее что-нибудь случится? И если Жоффруа и Мэтье убьют Сезара?

– Я… – выдавила Флер. – Я не могу убить Анри.

– Конечно. Он просто уснет, – ухмыльнулся муж. – Дорогая моя, поздно идти на попятную! Вы уже проштрафились, так что тропинка снова выбирает вас, а кровь возвращается на ваши руки. Не стесняйтесь, во второй раз все пройдет легче. А потом вы и вовсе можете оценить сладкий вкус убийства. Кто знает, может, мы с вами еще станем идеальной парой!

Флер тяжело дышала, и Жоффруа убрал руку, уверенный, что его супруга не закричит.

– Ну? – спросил он грубо. – Закончили со своими девичьими метаниями? Тогда садитесь к столу и пишите записку вашему виконту. Что у вас все хорошо, вы отдыхаете и просите вас не беспокоить. Сочините что-нибудь. Вам нужно время на размышление, или вы прихворнули, мигрень. Женщины умеют измышлять такие вещи. Давайте, а я прослежу, чтобы вы не написали лишнего.

Он пробыл рядом с нею половину этого невыносимого дня. Они сидели в гостиной, и Флер боялась, что муж прикажет ей подняться вместе с ним наверх, в спальню, и… Но нет. Он вроде бы чего-то ждал, и когда с черного хода явился еще один посетитель, Флер поняла, чего. Вернее, кого.

Эсташ, совершенно не изменившийся, вошел и ожег госпожу де Виньоль ненавидящим взглядом, а затем, повинуясь жесту Жоффруа, сел в углу на стул.

– Эсташ будет с вами, – сказал шевалье де Виньоль, поднимаясь. – Я же вынужден вас покинуть, моя дорогая. Вам осталось немного потерпеть и сделать как следует ту работу, что вы мне должны. За убийство должны! – рявкнул он, побагровев. – Ничего, мы с вами еще побеседуем. Нежно побеседуем, моя прекрасная Флер… А пока не пытайтесь даже пикнуть, если сюда заявится Моро. Делайте вид, что все хорошо, а еще лучше – его не принимайте. У вас есть вполне достойное оправдание.

Она кивнула, не поднимая на него глаз. Как же Флер хотелось, чтобы Жоффруа ушел наконец! Она могла бы поплакать, слезы, возможно, принесли бы ей облегчение. Но лить их в присутствии Эсташа – непозволительная роскошь. И она сдержалась. Сдержалась и когда он перед уходом вновь поцеловал ее – словно укусил в губы.

Следующие дни прошли как во сне. Виконт, по всей видимости, ничего не заподозрил, тем более что и сам велел ей оставаться дома и не выходить на улицу и посчитал выдуманную болезнь госпожи де Виньоль отличным для этого предлогом. Эсташ не отходил от Флер практически ни на минуту, что создавало некоторые неудобства. Слугам ей пришлось сказать, что он – человек виконта де Моро, который помогает ей; а так как никто из них раньше не видел Эсташа, ложь, увы, сработала. Помощи ждать было неоткуда, и с ужасом, охватывающим душу цепкими щупальцами, Флер понимала, что ужасной участи не избежать. Она могла бы убить себя – тоже грех, но меньший – однако Эсташ следил за нею так пристально, что не оставалось никакой возможности наложить на себя руки.

Сезар присылал записки, в которых справлялся о здоровье, и были они столь нежны, что Флер уже с трудом удавалось не расплакаться. Она сочиняла ответы, под неусыпным надзором соглядатая, который несколько раз тщательно перечитывал написанное, чтобы, не дай Бог, не проскользнуло чего подозрительного. Но нет, всего лишь вежливые слова, и никаких намеков себе Флер позволить не могла. Сезар ничего не писал ей о расследовании, по всей видимости, не доверяя бумаге, так что госпожа де Виньоль понятия не имела, что происходит и как.

И вот настал день, тот самый день, которого она так страшилась. Он был таким длинным, неповоротливым, что Флер не знала, как дожить до его конца. И стоит ли доживать. Она все искала взглядом вещь, которая помогла бы ей не делать того, что предназначалось, и Эсташ следил за пленницей жестким, немигающим взглядом.

Жоффруа приехал в сумерках. Он появился в дверях гостиной и с удовольствием окинул взглядом открывшуюся ему картину – Флер недвижно сидит в кресле у камина, уставившись в огонь, а Эсташ не отрываясь на нее смотрит. Хмыкнув, Жоффруа громко сказал:

– Что ж, вот и ваше освобождение, моя дорогая! Собирайтесь, мы отправляемся.

Флер ощутила, как кровь отхлынула от лица, и вцепилась в ручки кресла.

– О, пожалуйста! – только и выговорила она. – Пожалуйста!..

Но Жоффруа не внял этой мольбе.

– Нет-нет, никаких сцен теперь! Где ваш плащ, сударыня, и шляпка? Велите их принести. И ни слова больше, – он сказал это так обыденно и страшно, что Флер поняла: спорить бесполезно, и ей придется сделать то, что от нее хотят.

Чтобы не покидать дом через парадную дверь, Флер, Жоффруа и Эсташ сели в карету прямо на заднем дворе; ворота распахнулись, и экипаж выехал в переулок. Он сразу же повернул на улицу Вожирар, где встроился в ряд других экипажей. Жоффруа выглянул в окно.

– Если за вами и следят, то они были весьма удивлены. Что же, моя дорогая, вот и приближается финальный акт драмы! В кулисах уже не прячутся загадки, и Джульетта заносит руку с клинком. Кинжал, вот твои ножны! Как уместна иногда бывает классика, не находите?

Только разговоров о литературе ей сейчас и не хватало. Флер сидела молча, выпрямившись, глядя на свои руки в черных перчатках, сложенные на коленях. Эти руки снова станут руками убийцы. Боже, Боже.

Она только избавилась от одной вины и вот покорно берет на себя новую…

Что, если выскочить из кареты? Закричать? Но это не спасет никого, и ее тоже не спасет. Она уже все передумала, все возможные решения перебрала и все их отбросила. Ах, ну почему же Сезар оказался столь недогадлив, не явился ни разу – она бы дала ему понять, что с нею случилось. И он оказался бы первой жертвой. Нет, нет; так хорошо, что он не пришел.

Они быстро добрались до ипподрома, объехали его, и карета остановилась на улице, довольно далеко от ангара.

– Что ж, теперь слушайте меня, – вполголоса заговорил Жоффруа. – Сейчас вы пойдете туда, вас знают, вас пропустят. Вы будете говорить с этим Анри так, чтоб он ничего не заподозрил, и заставите его выпить чай или вино – что угодно, но только с этим. – Он сунул в руку Флер пузырек, и пальцы ее непроизвольно сжались. – После, когда дело будет кончено, вы выйдете и вернетесь сюда, и мы уедем. Если вы попробуете сбежать, если вы будете отсутствовать слишком долго, мы придем за вами. Времени вам на все четверть часа.

– Этого мало… – слабо возразила она.

– Вам должно хватить. Ну же?

Флер почти силой вытолкнули из кареты; госпожа де Виньоль еле устояла, а затем на подгибающихся ногах двинулась к ангару.

Глава 21

Несколько капель смерти

Если кто-то и караулил здесь, Флер не заметила охрану и спокойно прошла к дверям, около которых возился знакомый ей механик Ион.

– Здравствуйте, Габриэль! – произнесла Флер, тот дернулся и выпрямился, весьма удивленно на нее глядя. – Я была неподалеку отсюда и решила заглянуть к вам. А здесь ли мсье Жиффар?

– Да, он там, в ангаре. Проверяет двигатель. Проходите, мадам! – Габриэль распахнул перед нею дверь, сам же остался снаружи.

Ангар, как и в прошлый раз, когда Флер здесь побывала, освещался достаточно ярко; оболочка дирижабля была разложена на полу, но газ в нее не поступал; всюду тянулись какие-то веревки, сети, а посреди этого хаоса и клубов пара, возился у своего любимого двигателя Анри, как всегда, ничего кругом не замечавший.

– Мсье Жиффар! – окликнула его Флер.

Он взглянул на нее и, казалось, изумился чему-то, но быстро с собою стравился и пошел ей навстречу. Руки у него были грязные, и он держал их на весу, чтобы не испачкать и без того весьма измазанный комбинезон.

– Госпожа де Виньоль! Какая честь для меня! Что вы здесь делаете?

– Я была неподалеку, – принялась лгать Флер, чувствуя предательскую дрожь в голосе и надеясь не выдать себя. – Вспомнила, что вы скоро запускаете дирижабль, и захотела пойти и справиться, как дела.

– О! Все превосходно! Вы будете присутствовать при запуске?

– Конечно, – выдавила она, – вы ведь меня приглашали.

– Да! Да! Это будет чудесно! У меня все готово. Я перепроверял уже несколько раз, но все работает, и теперь нужно испытать его. И это будет скоро, совсем скоро!

– Мсье Жиффар, – проговорила Флер, чувствуя, как утекает время, и понимая, что должна действовать, – мы с вами сейчас об этом всем поговорим, но я хотела бы чего-нибудь выпить. У вас есть вино?

– Да, конечно. Прошу к столу, если вас не смущает, что у меня не прибрано…

– Я ведь уже за ним сидела. В тот раз, когда мы с виконтом приходили. А вы выпьете со мною, мсье Жиффар?

– Конечно, – улыбка Анри была преисполнена доброты, – конечно же, выпью!

Флер глубоко вздохнула и пошла следом за ним к столу. Там обнаружилась и открытая бутылка, и две чистые кружки; Анри хотел было взять их, но тут бросил взгляд на свои руки и отступился.

– Подождите минутку, я только…

– Вы можете вымыть руки, – сказала Флер с интонациями доброй бабушки, – а я тем временем разолью вино.

– Вы не должны!..

– Ах, мсье Жиффар, ну какие условности. Я хочу выпить за вашу удачу. – Она сама плохо понимала, что говорит, слова срывались с языка, будто последние листья с дерева под декабрьским ветром. – Идите же, быстрее.

Он отошел куда-то в угол, за сваленные ящики, где, по-видимому, прятался рукомойник; Флер услышала его металлическое звяканье. Торопясь, она взяла бутылку и разлила по кружкам густое красное вино. От него пахло цветами и сенокосом.

Пузырек скользнул в ладонь, как кинжал. Флер выплеснула в кружку Анри всю прозрачную жидкость и поспешно села – как раз вовремя, Жиффар возвращался. Руки его были теперь чистыми, а лицо – донельзя добродушным.

– Как хорошо, что вы зашли, госпожа де Виньоль! По правде говоря, я никого не ждал. Сезар и тот ко мне носа не кажет, а Эжену наскучило мое общество. Я все говорил ему, что его воздушные шары скоро будут вчерашним днем, а он на меня злился. – Анри рассмеялся, и Флер постаралась улыбнуться в ответ. Он взял кружку. – Так что же, вы хотели выпить за мою удачу? Да, она мне понадобится!

И тут идея осенила Флер – такая яркая, что она пожалела, что та не пришла раньше.

Если она все-таки это сделает… Если… Вдруг они никого не тронут?

Размышлять было некогда.

– Ах, Анри, вы перепутали! – сказала она звенящим, будто утренний колокольчик, голосом. – Это не ваша кружка, это моя! Я уже успела из нее пригубить!

– Да? Как странно, мне казалось, что она предназначалась мне. – Жиффар пожал плечами и протянул кружку Флер. – Что ж, если она ваша, то берите.

Она взяла ее дрожащими руками, посмотрела внутрь и увидела в вине искаженное отражение собственного лица.

Интересно, как убивает этот яд? Быстро или медленно? Будет ли больно? Она не хотела знать. Лучше не думать об этом сейчас, иначе решимости не хватит.

– Что ж, за удачу! – сказала Флер. – Она к вам сегодня определенно благоволит, Анри!

И поднесла кружку к губам.

В следующий миг между нею и отравленным вином непочтительно всунулся набалдашник трости.

– Ну хватит, – сказал кто-то над головой Флер, и кружку забрали у нее из рук, – хватит этого спектакля.

Обмякнув от ужаса и облегчения, приготовившаяся к смерти госпожа де Виньоль подняла голову и узрела, конечно же, Сезара де Моро – а кого еще? Он смотрел на нее, хмурясь, затем аккуратно отставил кружку, отложил трость и, склонившись над Флер, взял ее лицо в ладони.

– Значит, они прислали вас? – тихо спросил он. – Как же я это упустил?

– Они… Они ждут, что я скоро вернусь. – Флер заговорила, торопясь, проглатывая окончания слов. – Они сказали, что если я не сделаю… они убьют вас… и всех моих слуг… Все эти дни они были в моем доме…

– А! Вот как. – Нахмурившись еще сильнее, виконт опустил руки и выпрямился. – Тут-то я и просчитался. Думал, что вы в безопасности, и ваши записки были такими милыми… Думал, придет другая.

– Другая? – непонимающе откликнулась Флер.

– Неважно. Все после. Сколько они вам дали?

– Четверть часа.

Сезар достал из кармана жилета часы и щелкнул крышкой.

– Прошло четырнадцать минут. Подождем. Они не дождутся вас и явятся сюда, а только этого мне и нужно. – Он кивнул Жиффару, и тот, словно приняв условный знак, ушел за ящики.

Флер смотрела на виконта во все глаза.

– Так вы знали? Вы… ждали их?

– Конечно, – невозмутимо отвечал Сезар. – Здесь расставлена ловушка, неужели вы не поняли? Мы готовили ее не один день. Все тщательно спланировано, включая отъезд Анри и ложные сведения, подброшенные нашим противникам. Господин в серой шляпе оказался чрезвычайно полезен.

Флер уже совсем ничего не понимала.

– Там… вы не поверите, но он…

– Да?

– Мой муж. Он жив.

Сезар хмыкнул, но не казался слишком удивленным.

– А знаете, это даже отлично!

– Отлично? – она чуть не заорала. – Да ведь я по-прежнему замужем за ним, неужели непонятно! Замужем за этим чудовищем!

– Зато вы его не убили. Какое облегчение, не правда ли?

– Вы смеетесь? – спросила Флер.

– И не думаю. Ну, т-ш-ш, успокойтесь. – Сезар легко коснулся ее плеча. – И сидите тут. Скоро все закончится, и тогда я отвезу вас домой.

И в это время скрипнула дверь. Виконт и Флер обернулись.

Жоффруа решил не ждать, когда вернется его дорогая жена. Он входил в ангар подобно хозяину, а за ним следовал Эсташ и еще один человек, в котором Флер без труда узнала чиновника из салона мадам де Жерве – Эмиля Мэтье.

Мужчины выглядели несколько удивленными, обозревая открывшуюся перед ними сцену. Жоффруа вышел вперед и, сощурившись и чуть наклонив голову, смотрел на виконта де Моро, словно бык, готовый броситься на тореадора.

– Конечно, вы! Как удачно вы тут оказались! – выплюнул он. – Что ж, одним махом завершим все дела.

– Постойте, Виньоль, – прервал его Мэтье, – а где этот чертов машинист?

– Если вы говорите об Анри Жиффаре, сударь, – ровным тоном произнес виконт, не снимая руки с плеча Флер, – то некоторое время назад ему сделалось нехорошо. Должно быть, от духоты. Он покинул нас, но, думаю, скоро возвратится.

– Напрасны ваши надежды! – воскликнул Жоффруа. – Он не возвратится никогда! Ха! Так ты оказалась способной хоть на что-то, моя милочка.

Эсташ же достал из-за пояса пистолет и нацелил его на виконта.

– Вы жаждете повторить тот подвиг, что не удался вам некоторое время назад у дома Жиффара? – обратился к Эсташу Сезар. – Это ведь вы тогда в меня стреляли?

– Да он, он, – поморщился Жоффруа. – Погорячился. Но теперь-то все будет как надо.

– Вы обещали сохранить ему жизнь! – выкрикнула Флер.

– Он солгал, – нетерпеливо произнес Мэтье. – А ты, Эсташ, лучше бы сходил да проверил, подох этот Жиффар или еще нет. Хотя… сначала здесь закончим. – Он обратился к Сезару: – Вы, честно скажу, нас озадачили, виконт. С чего вы вообще во все это полезли?

– Дружеское дело, – лаконично высказался Сезар.

– Ах, дружба, да. Но собственную шкуру не жалко было? Впрочем, что это я. О вашей репутации знает весь Париж. Конечно, вы не могли не ввязаться. А я не могу допустить, чтоб вы ушли сегодня вечером домой, живой и здоровый. Уж извините, но мы вас убьем.

– Как же тогда ваш любопытный сценарий с юной отравительницей, отправившей Анри на тот свет из ревности?

Жоффруа дернулся.

– А вы-то откуда знаете?

– Мне не нравится, что вас совершенно не беспокоит отсутствие вашего друга, – пристально глядя на Сезара, уронил Мэтье. – А вот меня оно начинает беспокоить. Эсташ…

– Не трудитесь, – прозвучал от дверей голос, – мсье Жиффар в безопасности. Чего не скажешь о вас, господа.

– Я так и знал, что вы не пропустите веселье, – забавляясь, произнес виконт де Моро.

И верно, за спиной Эсташа, целясь ему в голову и расположившись так, что мог мгновенно выстрелить и в Жоффруа, и в Мэтье, стоял Видок. В руке у него был странный пистолет с очень толстым дулом; Флер прежде никогда таких не видела.

Мэтье вполголоса выругался.

– Так вот в чем дело! Это все вы!

– Нет. Это все он, виконт де Моро, – любезно сообщил старик. Взгляд его был ясным и острым, рука не дрожала. – Я немного ему помог, но и только. А уж он распутал клубок сам – тут честь ему и хвала. Ну-ка, бросай оружие, ты, чернявый.

Эсташ покосился на Жоффруа, и тот ему кивнул. Пистолет упал на пол.

– Вы ничего не докажете, – сказал Мэтье. Он держался лучше всех; лицо Жоффруа пошло красными пятнами, Эсташ, не вдохновленный подобным оборотом дела, пребывал в растерянности, а вот чиновник хладнокровия не утратил. – Вам не удастся. Кто вам поверит – виконту-авантюристу и бывшему преступнику?

– Преступники не бывают бывшими, хорошо бы вам это знать, – сказал Сезар. – Ничего не докажем, говорите? Давайте посмотрим. До сих пор у меня имелась всего одна неизвестная в этом уравнении – вы, господин де Виньоль, но теперь-то все ясно. Я не понимал, почему использовали именно Флер, однако благодаря любезной помощи мсье Видока и его многочисленных знакомых теперь мне все известно.

Флер сидела, затаив дыхание. Почему-то ей совсем не было страшно, только очень интересно.

– И что же? – выговорил Жоффруа.

– Проститутка, – сказал виконт, – ее звали Мари-Клэр, кажется, так? Ей было семнадцать. Вы привели ее в квартиру, что снимали под чужим именем в Бордо, дабы там развлекаться со шлюхами. Вы – человек, который любит придушить любовницу во время страсти, и в этот раз вы накинули удавку на шею девушке, да немного не рассчитали. Когда опомнились, было уже поздно, Мари-Клэр умерла. Вы перепугались, вы ведь трус, господин де Виньоль, и поехали домой, чтобы отослать Эсташа со всем разобраться.

– В ту ночь… – медленно выговорила Флер. Сезар бросил на нее быстрый взгляд.

– Да, именно в ту ночь, что вы хотели уйти от него. Виньоль отправил Эсташа в квартиру с приказанием спрятать тело несчастной Мари-Клэр, а сам напился со страху, ну а тут столкнулся с вами, Флер, – и вы ударили его, он не удержался на ногах… Очнулся он у подножия лестницы, рядом был верный Эсташ, идея сложилась мгновенно… Все это время вас держали про запас, сударыня. Он следил за вами и знал, что в удобный момент сможет использовать вас, только слегка припугнув. Что он и сделал.

– Следовало убить тебя сразу, – произнес Жоффруа без всякого выражения.

– Да, возможно, неприятностей было бы меньше, – согласился Сезар. – А так… Вы приехали в Париж, Виньоль, к господину Мэтье, который родом из ваших краев и с которым вы водили знакомство раньше, он бывал в тех же публичных домах, что и вы. Вы поступили к нему на службу под чужим именем. В Париже вас никто не знал, да вы старались не высовываться, ведь полиция продолжала поиск и убийцы девушки – ее тело было найдено довольно быстро, Эсташ оказался не слишком хорош, пряча его. Кто-нибудь непременно вышел бы на вас, так что следовало оставаться мертвым. А тут ваш покровитель ввязался в игру, о которой пожалел, но поздно…

– Не понимаю, о чем вы говорите, – высокомерно произнес Мэтье.

– Разве? А как же ваш спор с Шарлем Луи, нашим президентом? Многие слышали его. Вы были приглашены к завтраку и говорили о прогрессе. Речь зашла о газетной заметке, что президент прочел в то утро, – об удивительном моторном дирижабле Анри Жиффара, старт которого был назначен через месяц или чуть больше. Вы презрительно высказались о том, как некоторые выскочки пытаются покорить небеса, посягая на божественное и смущая юные умы, и что незачем лезть в небо, когда дел достаточно и на земле; президента же, поклонника технического прогресса, зацепила ваша фраза. Он предложил вам спор, и вы не смогли отказать. Спор не только на деньги – поставлена была немалая сумма, а вы изрядно поиздержались, ведь удовольствия требуют средств, – но и на продление ваших полномочий. Президент выступал за то, что Жиффару удастся сделать полет управляемым, а вы – что дирижабль и вовсе не взлетит. Для нашего правителя это все казалось скорее забавной шуткой, он не воспринял вас всерьез, и зря. Вы решили всеми силами воспрепятствовать демонстрации дирижабля, ну а заодно и денег подзаработать, так что приняли у нескольких ваших приятелей ставки. Сначала вы просто велели госпоже де Виньоль, как посоветовал вам господин де Виньоль, доставлять письма с угрозами. Но, похоже, Анри выбрасывал их, не читая, во всяком случае, работу он не прекращал. Тогда вы поняли, что проще отравить этого упрямца, чем пытаться запугать, и велели вашей помощнице подсыпать ему мышьяка в чай.

– Помощнице? – переспросила Флер.

– Клотильде, экономке Жиффара. Я все думал, что старый Бертран отравился по ошибке, и что яд, скорее всего, принес кто-то знакомый. Мари отпадала – она ни за что не поступила бы столь опрометчиво, зная о привычке Бертрана отхлебывать из хозяйской чашки. А вот Клотильда… И потом, она сказала мне, что в ночь убийства, возвращаясь якобы за кошельком, видела вас, Флер. Описала так, чтобы я вас узнал. Но в тот вечер вы не доставляли письмо, предыдущее появилось за сутки до отравления. И я легко проверил, расспросив ваших слуг, что в тот вечер вы были дома и никуда не отлучались. Зачем же Клотильда соврала? Она и виновна. Жаль, я не сразу это понял. А вы, Мэтье, тем временем разошлись. Делом занялся я и сразу стал мешать; вы уже поняли, что убить меня тоже проще. Ведь на кону так много стояло. И Эсташ стрелял в меня, и вы наняли убийц, чтобы они подстроили якобы мою дуэль, и вы думали обвести меня вокруг пальца… не вышло. Единственное, чего я не знал, это почему использовали именно госпожу де Виньоль и откуда взялся свидетель, утверждающий, что она убила мужа. Но с воскрешением господина де Виньоля все встает на свои места.

– Вы ничего не докажете, – повторил Мэтье. Теперь он был бледен как смерть.

– Да? – наигранно удивился виконт. – А я-то надеялся… Ваш помощник, любитель серых шляп, сейчас в полиции и дает показания. Арестовали его сегодня днем. Клотильда тоже никуда не денется. Ну так что, господа? Я предлагаю вам сдаться. Признание облегчит вашу участь… возможно. И, кстати, полиция уже…

– Ах ты!.. – заревел Жоффруа и, сорвавшись с места, подхватил брошенный Эсташем пистолет. Флер казалось, что рука мужа поднимается медленно-медленно… Все словно застыло, потекло вересковым медом, и дыхание замерло в груди.

И почти одновременно прозвучали два выстрела, один над ухом у Флер, так что она взвизгнула и зажмурилась, почти оглохнув; а когда открыла глаза, то увидела, что Жоффруа лежит на полу, неестественно выгнувшись, под ним расплывается кровавое пятно, а из дула пистолета Видока и из дула того револьвера, что непостижимым образом оказался в руке виконта де Моро, поднимается дымок.

И тут хлопнула дверь, помещение заполнилось народом, замелькали полицейские шапки; Флер, откинувшись назад, с изумлением наблюдала, как дюжие служители закона выкручивают руки Мэтье и Эсташу, растерянно глядящему на мертвого хозяина взглядом побитого пса.

Виконт отложил револьвер на стол, взял Флер за руки, поднял и прижал к себе; она уткнулась носом в его плечо, решила было заплакать, но раздумала.

– Виконт де Моро! – раздался рядом высокий голос, и, отстранившись, Флер увидала рыжего полицейского инспектора, смотревшего на Сезара с непередаваемым осуждением. – Я благодарен вам за то, что вы помогли раскрыть это дело. Я даже не против того, что вы привлекли бывшего шефа Сюртэ. Но никогда вам не прощу, что вы называете нашего президента, – голос его взлетел на октаву, – просто-напросто Шарлем Луи!!!

Сезар мгновение смотрел на него, а потом захохотал, и к этому смеху присоединился подошедший Видок. Инспектор обиженно отвернулся и принялся выкрикивать приказания, а виконт вновь прижал к себе Флер. Она ничуть не возражала, ею по-прежнему владел яростный интерес, а еще хотелось снова взглянуть на тело мужа, чтобы убедиться: на сей раз он точно мертв. Но Флер не стала.

– А что это у вас за пистолет такой необычный, мсье Видок? – полюбопытствовала она.

– А! Это моя старая подружка. Называется «перечница». Совсем как я. – Видок подмигнул госпоже де Виньоль. – Если уж вы не станете моею подружкой, так пусть она будет!

– А вы придете посмотреть на запуск дирижабля? – спросил его Сезар, будто о самом обыденном.

– Еще бы! Ха! Я это зрелище теперь точно не пропущу!

…Уже позже, когда они сидели в карете, Сезар наклонился к Флер и тихо сказал:

– Я понимаю, что выбрал, возможно, не тот момент, но… Простите меня, что я втянул вас во все это, Флер.

– Наоборот, – возразила она, горячо сжимая его руку, – вы меня из этого вытащили!

– Что ж, мне кажется, я оправдался. Мы теперь оба убийцы вашего мужа. Вы первая, а я последний. Как вы думаете, – и он еще интригующе понизил голос, – может, если мы так похожи, мы уживемся вместе?..

Эпилог

Утро двадцать четвертого сентября выдалось ясным и безоблачным – то, что нужно для испытания дирижабля. Дул легкий ветерок, и Сезар, усевшись рядом с Флер в открытой коляске, понадеялся, что с этим-то сквознячком паровая машина справится.

– Да, но ты говорил мне, что на высоте ветер сильнее.

– Так и Анри умнее. Думаю, он это предусмотрел.

– Ах, ну сейчас мы увидим.

Она была диво как хороша – в платье небесно-голубого цвета, не иначе, чтобы воздухоплавателей поддержать, и с крохотным кружевным зонтиком. Всего пара дней прошла с момента страшной сцены в ангаре, но госпожа де Виньоль, Флер, совершенно преобразилась. Сезар знал, что в этом есть и его заслуга.

– Я хотел сказать тебе, – проговорил он, когда коляска уже подъезжала к ипподрому, – что лишь в один момент я был не уверен.

– В тот вечер? – Она поняла его с полуслова.

– Да. Когда ты вылила этот яд в кружку. Я ведь ждал, что придет Клотильда, и готов был поймать ее на месте преступления. А тут ты, и склянка эта у тебя, и вот ты все из нее выливаешь… – Сезар помолчал. – По правде говоря, я не знаю, что я делал бы, если бы ты не взяла у Анри его кружку. Просто не знаю.

– Ты же понимаешь, что я не могла не взять.

– Да, – сказал он тихо, – именно поэтому ты – это ты.

Она сверкнула льдистыми глазами и улыбнулась широко.

– Говорят, и президент сегодня будет.

– Уж конечно. Он-то спор выиграл почти и, как мне передавали, очень этим доволен.

На ипподроме было множество народу. Сезар и Флер заняли места на трибуне, рядом с Видоком, который сидел и с большим интересом созерцал то, что происходило на арене, и Годаром, волновавшимся, пожалуй, больше всех присутствовавших. Анри почти закончил наполнять оболочку дирижабля газом, и она рвалась в небо, удерживала ее лишь сетка, с которой тянулось к брусу множество веревок. На брусе было закреплено сиденье для аэронавтов и винт, там же находилась и знаменитая паровая машина. Все, как раньше показывал и рассказывал Жиффар – только более величественное, чем казалось в ангаре.

И вот наступил торжественный момент: после короткой речи Анри поднял дирижабль в воздух. Флер стиснула ладонь Сезара, глядя, как созданное человеком чудо медленно поднимается в небеса, словно показывая: если человек желает, он всего достигнет.

Машина работала хорошо, вниз из трубы валил дым. Пропеллер начал вращаться, но не очень быстро, со скоростью сто двадцать оборотов в минуту – на большее не хватало мощности. И все присутствующие увидели, что дирижабль по воле Жиффара двинулся в нужном направлении, а треугольный парус, служивший воздушным рулем, заставлял аппарат поворачивать вправо и влево, куда хотел изобретатель.

Такого еще не случалось в славном городе Париже. Толпа ликовала. Сезар представлял, как доволен Анри. Но стоило Жиффару подняться выше, где появлялся ветерок, – и дирижабль остановился. Собственная его скорость была всего два-три метра в секунду, или около десяти километров в час. Даже против слабенького ветра дирижабль замирал на месте, а при ветре чуть сильнее – двигался хвостом назад.

На высоте около тысячи восьмисот метров дирижабль уже совсем не справлялся с ветром, и его унесло от Парижа к местечку Траппа, после чего толпа, потеряв удивительный аппарат из виду и не дождавшись его возвращения, разошлась. Надвигалась ночь. Жиффар, как выяснилось позже, проявил завидное спокойствие и смелость. Песком из балластных мешков он потушил огонь под котлом, открыв все клапаны, выпустил пар. А затем в полной темноте благополучно спустился близ Траппы. Поскольку он не вернулся к месту взлета, ему официально не засчитали полет как управляемый. Но разве в этом дело? Разве в этом, повторял Сезар уже поздно ночью, когда Жиффар возвратился в Париж, и в гостиной виконта собрались его друзья, чтобы отметить первый управляемый полет, – таковым он и был на самом деле.

Анри Жиффар открыл эру моторного воздухоплавания, и уже ничего не могло остановить ее приход.

Несколькими днями позже Флер принесли подарок – большой сверток, на котором ее имя было надписано незнакомой рукой. Она открыла его с некоторым опасением, однако оказалось, что ничего страшного пакет не содержит. Наоборот. Внутри лежали четыре тома в роскошном переплете – издание мемуаров Видока. Открыв первую страницу, Флер прочла:

«Невесте моего воспитанника – храброй и мудрой женщине, которая умеет жить».

Флер чуть не расплакалась, слезы стояли у нее в глазах. Она улыбнулась и погладила обложку книги.

Предстояло еще многому научиться.

Примечания

1

Провансальский рыбный суп ( фр.).

2

Треска по-провансальски ( фр.).

3

Dirigeable ( фр.) – управляемый.

4

Верный ( лат.).

5

«Флер» по-французски значит «цветок».

6

Каторжные работы.

Content

Жаклин Санд
Мадам Флёр

Глава 1 Чай и полиция

Глава 2 Анри Жиффар, любитель двигателей

Глава 3 Виконт Сезар де Моро, персона нон грата

Глава 4 Мастерская Анри Жиффара

Глава 5 Таинственный почтальон

Глава 6 Госпожа де Виньоль

Глава 7 Кафе «Тортони»

Глава 8 Дело усложняется

Глава 9 Дирижабль Анри Жиффара

Глава 10 Семья госпожи де Виньоль

Глава 11 Погоня

Глава 12 Тайна госпожи де Виньоль

Глава 13 Совесть и вера

Глава 14 Господин в серой шляпе

Глава 15 Салон мадам де Жерве

Глава 16 Танцы с клинками

Глава 17 В гостях у старого друга

Глава 18 Преступник и сыщик

Глава 19 Ставки сделаны

Глава 20 Призрак

Глава 21 Несколько капель смерти

Эпилог

Примечания