Леонид Платов

ПТИЦА МАУК

ПРОЛОГ

Ясный полярный день. Среди льдин по морю плывет шар.

Шар швыряет из стороны в сторону. В причудливых ракурсах отражается небо, покрытое быстро бегущими облаками, и ледяная пленка, собирающаяся складками на воде.

Шар приближается.

Это гидрографический буй. Он вылит целиком из стекла. Внутри его темнеет капсюль.

В Арктике такие буи применяют для изучения дрейфа льдов. Вместе со льдами они пересекают из конца в конец «белую пустыню», начиная свой путь где-нибудь вблизи северных берегов Сибири, в Карском море или в море Лаптевых и заканчивая его, спустя год или два, в Гренландском море, уже в преддверии Атлантики.

Много загадок удалось разрешить с помощью этих своеобразных разведчиков.

Их можно было бы назвать также гонцами. Внутри, в капсюле, надежно укрытом от воды, они несут свернутую трубочкой записку. В записке объясняется назначение стеклянного шара и указывается адрес научного учреждения, сотрудники которого спускали буй на воду. Нашедшего обычно просят сообщить координаты места встречи с буем, для того чтобы ученые могли проследить весь пройденный им путь.

Вот сейчас произошла такая встреча.

Стеклянный шар покачивается на длинной волне, которую развел за собой могучий ледокол. Темный высокий борт судна вздымается из воды. На нем надпись золочеными буквами:

«Федоръ Горюновъ».

Корабль этот представляет собой плавучий научно-исследовательский институт.

Все население ледокола охвачено вдохновением научной работы, живет «от пробы до пробы», от одной гидрологической станции до другой.

Гидрогеологи сосредоточенно разглядывают пробы грунта. Только что, изучая расположение минералов на дне моря в этом участке, они обнаружили новое, неизвестное ранее придонное течение.

Гидрохимики склонились над пробирками. Каждая проба воды, поднятая батометрами с обследуемого горизонта, подвергается разнообразным анализам: на кислород, на: азот, на кремний, на соли. Важно установить, где берет начало течение, какого происхождения оно: атлантического, арктического или речного?

Гидробиологи сортируют пинцетами свой пестрый богатый улов. Рачки-калянусы, в пунцовых жилетах, очень маленькие, похожие издали на мелкозернистую икру, шевелят длиннейшими усами. Рядом в тазу лежат микроскопические водоросли, которые способствуют разрушению льдов, скапливаясь на их поверхности.

Эхолот показывает глубины — 54, 61, 76. «Федор Горюнов» идет пока еще по краю материковой отмели, и на регистрационной ленте прочерчивается волнообразный, без резких зигзагов след.

В кают-компании ледокола — три человека. Один, у стола, курит трубку, двое других стоят у иллюминатора, провожая взглядом остающийся за кормой буй. Плавание в пустынном океане всегда однообразно. Появление по курсу судна обыкновенного гидрографического буя — почти событие.

— И они пропадают? — спрашивает молодой человек с крылышками пилота на петлицах кителя.

— Бесследно.

— Но только те, что сброшены поблизости?

— Да.

— А остальные?

— Проходят через весь Полярный бассейн. Как «Фрам», как «Седов».

— Значит, новое неразгаданное течение?

— Или отмель, преграда течению.

С шорохом расступается, раздвигаемый ледоколом, битый лед, мелкое крошево.

Через переборку из кубрика, где помещается команда, доносятся звуки песни: «Нелюдимо наше море». Мужественная, простая мелодия сливается с ровным гулом моторов, со скрежетом и шорохом льдины, являясь как бы музыкальным фоном продолжающегося в кают-компании разговора.

Летчик творит задумчиво:

— Хотелось бы верить, что там — земля.

Глаза его прищурены, устремлены вдаль. На лице мечтательная улыбка. Он развивает свою мысль:

— Исчезающие буи прибивает к берегу. Они встают на мертвый якорь в таинственной гавани…

— Много лет уже никто не вспоминает об этой земле, — прерывает его, вынув трубку изо рта, сидящий у стола широкоплечий человек со спокойными глазами помора — капитан ледокола.

— Но в прошлом столетии ее видели несколько раз, — не сдается летчик. — В ясную погоду и всегда в одном и том же месте: на северо-северо-восток от мыса Иркапий. Как объяснить это?

— Обычный арктический мираж, — снисходительно бросает третий собеседник, начальник гидрографической экспедиции. Он средних лет, в пенсне. У него худое, усталое лицо ученого. — Помните горы Крокера? — продолжает он. — Они даже были нанесены на карту, хотя только привиделись Россу, когда он искал северо-западный проход. Из тумана вдруг появился горный кряж и преградил ему дорогу. И Росс повернул обратно, а ведь перед ним была чистая вода.

— Нет, здесь что-то другое. Не мог же остров привидеться нескольким людям подряд? Тем более на одном и том же месте?!

Капитан снова вынул трубку изо рта.

— В районе предполагаемой Земли Горюнова — я был однажды. Там не было ничего… Ничего! Лед. Туман.

Начальник экспедиции дружески обнимает летчика за плечи.

— В вашем возрасте я также мечтал об этой земле. Верил в нее не меньше самого Горюнова. Не задумываясь, пошел бы пешком по льдам, лишь бы добраться до нее. Но Горюнов погнался за миражем, поверил в аберрацию, в обман зрения.

Начальник экспедиции делает жест, показывая на портрет, висящий над столом на стене. На нем изображен молодой человек примерно того же возраста, что и летчик. Он одет в студенческую тужурку и косоворотку. У него высокий, чуть лысеющий, куполообразный лоб, очень ясные, светлые глаза. Отпечаток хорошей, молодой восторженности лежит на этом лице.

— А какой талант был, — печально покачав головой, продолжает начальник экспедиции. — Вы знаете, наверное, что ссылка помешала ему кончить университет. Но даже на поселении, в Сибири, не прекращал он научной работы. Посмертный его труд об ископаемых льдах до сих пор считается классическим.

— Как могли разрешить экспедицию политическому ссыльному?

— Он отбыл срок к тому времени. Было это в период первой мировой войны, за год или за два до революции. На материк, однако, вернулся только его каюр[1]. Горюнова у него на глазах унесло в открытое море на оторвавшейся льдине, когда они пытались переплыть большую полынью.

— Да, я читал об этом…

Медленно удаляется стеклянный шар, ловя отблески неяркого полярного солнца.

С причитаниями вьются над шаром чайки.

Ослепительно сверкает на солнце искрящийся мелкобитый лед, Вдали, за кормой ледокола, темнеет угрюмый мыс Иркапий — скала, один из створных знаков, по которым берут направление корабли, уходящие отсюда к высоким широтам.

Крепнет, заглушая гул моторов, свист ветра и шорох льда, сумрачная, мужественная песня:

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно.

В роковом его просторе

Много бед погребено…

У штурвала, с сосредоточенным лицом, стоит рулевой. Ледокол, носящий имя безвременно погибшего полярного путешественника, направляется к высоким широтам, в район, куда стремился когда-то и сам Горюнов.

Штурман, подойдя к рулевому, склоняется над компасом. Kуpc ледокола «Федор Горюнов» — норд-норд-ост (северо-северо-восток)…

Глава первая

ПО СЛЕДУ ПТИЦ…

Но погиб ли действительно Горюнов?.. Не была ли к нему судьба более милостива, чем думали, и не вознаградила ли его за все лишения так, как только может быть вознагражден истый исследователь — открыватель новых земель?

Потемнело небо — ниже спустились облака. Все вокруг неуловимо и тревожно изменилось. Теперь перед нами очень мрачный, гнетущий своим однообразием пейзаж. Серое с белым море. Серое с белым небо. Линия горизонта стерлась. Между ними — бездна!

И в эту бездну, отверстую темную пасть, неотвратимо увлекаются дрейфующие льдины, поток льдин, сталкивающихся, подгоняемых ветром.

Посреди белого пространства темнеет единственное маленькое пятнышко.

Вот пятно дрогнуло, пошевелилось. От толчка льдина поворачивается на ней человек. Он лежит ничком. Волосы его спутаны. Лицо очень худое, глаза ввалились.

Человек приподнялся на руках, огляделся. Пусто. Ничего, кроме льдов. Опять опустил голову, чтобы не видеть пустынного океана, в котором он один, один…

Это Горюнов.

Прошло — кажется ему — бесконечно много времени с тех пор, как льдина унесла его в море, разлучив с другими участниками экспедиции. Одежда, его превратилась в отрепья. Силы на исходе. Надежды на спасение нет.

Горюнов даже на замечает, что движение льдин замедлилось, а потом и прекратилось совсем. Их прибило к неподвижному ледяному полю. Что ему до этого? Так же безотрадно было все вокруг. Глубже и глубже погружается он в оцепенение — вялую дремоту.

Но вдруг в монотонный шорох льдин и посвист ветра вплетается новая, резкая нота — крик перелетных птиц.

Горюнов запрокидывает голову. Сначала ему представляется, что небо над ним исчеркано вдоль и поперек. Постепенно возвращается ясность зрения: высоко над ледяными полями летят птицы.

Горюнов смотрит на них, точно в бреду…

Горюнов смотрит на них, точно в бреду, повторяя:

— «Гусей — крикливых — караван — тянулся к югу — приближалось…»

Осеннее солнце совсем низко над горизонтом.

На фоне огромного солнечного диска четко вырисовываются силуэты птиц.

«Да, сейчас осень. Гуси возвращаются на материк после летовки. Но это значит, что они летовали где-то в океане! Значит, там есть место, где они могли находить корм, гнездовать, выводить птенцов».

«Земля?..»

С усилием Горюнов встал. Колени дрожат. Он стискивает челюсти.

«Земля… Я смогу… Птицы там… Значит — земля!..»

Караваны птиц тянутся по небу.

Налетает ветер, надвигается мгла. Низкое солнце чуть видно сквозь белесую пелену.

Человек дышит трудно, прерывисто. Согнутая спина его то возникает, то пропадает среди торосов… Слабый упрямый голос прорывается сквозь вой пурги:

— Гусей!.. Крикливых!.. Караван!..

Горюнов всползает по крутому склону. Катится вниз. Выступ помог удержаться. «Что это чернеет?» Он жадно разгребает снег. Близко к глазам подносит ладонь, на которой, в комке снега, — несколько темных крупинок.

«Земля!»

Горюнов продолжает ползти вверх. Вот, наконец, он и на гребне горы. Его шатает or усталости.

Внезапный порыв ветра разрывает туман. Точно занавес раздернулся. Туман редеет, расползается в стороны. Открывается огромная котловина, замкнутая со всех сторон горами. На дне котловины лес, лужайки. Над далекими озерами поднимаются испарения.

Резкий, ошеломляющий контраст: оазис среди льдов! Хрипло дыша, Горюнов опускается в снег: силы иссякли. Он закрывает лицо руками.

«Мираж!..»

Робко раздвинул пальцы. Сейчас снова увидит снег, торосы. Нет! Туман продолжает редеть. Зеленая долина проступила все ярче, рельефнее.

Горюнов спускается по зеленому склону вниз, в котловину. По мере удаления от вершин, покрытых снегом, меняется растительность. Вместо мохa под ногами зашуршала трава, запестрели цветы. Возникают стелющиеся кусты полярной березы, ивы, ольхи. Распластались по земле, будто ползут следом за Горюновым.

Появляются и деревья. Делаются все выше и выше. Сначала они по пояс Горюнову. Вот поднялись вровень с ним. Зашумели ветвями над его головой.

Горюнов останавливается, прислушивается к щебетанию птиц. Над травой мелькают бабочки. Бабочки… Горюнов опускается на землю, трогает листья, траву, мох, еще не веря в реальность окружающего.

«Одуванчик!»

Широко раскрытыми глазами Горюнов смотрит через цветок на мир, открывшийся перед ним. Одуванчик облетел. Горюнов оглядывается испуганно, — не исчезнет ли так и все вокруг?

Раздвинув кусты, он видит родник. Струя воды бьет из-под моха и растекается по земле.

Горюнов опускается на колени, поспешно зачерпывает в горсть, резко отдергиват руку. Это — горячий источник!

Над невысоким конусом, сложенным из снежно-белого кремнистого туфа, поднимаются пузырьки пара. Горюнов едва успевает отскочить: из конуса с грохотом вырывается фонтан кипящей воды.

Это очень важная деталь ландшафта. Вдали на фоне яркой зелени, то вздымаясь, то опадал, серебрятся гейзеры — фантастические стражи этого удивительного мира.

Горюнов стоит посреди поляны прислушиваясь. Будто ливень проходит над лесом. Нарастающий грозный гул. Треск сучьев, хруст, топот. Мимо порскнули зайцы, длинными прыжками пронесся олень, протрусил кабан. Гул приближается.

Горюнов оглянулся по сторонам, ища убежища, прикрытия. В глаза бросилась груда скал посреди поляны; метнулся к ней, быстро взобрался наверх.

Лег между камнями в углублении, поросшем вереском.

Опушка Леса зияет тревожным провалом. Нарастают топот, трубный рев. Ломая ветви, выбегает из леса мамонт. Длинная шерсть его сбилась клочьями, хобот вытянут. Неуклюжими прыжками пересекает поляну, уходя от преследования.

Неуклюжими прыжками мамонт пересекает поляну, уходя от преследования.

Загонщики следуют за ним на почтительном расстоянии, размахивая трещотками, колотя в колотушки, завывая и вопя. Они — в меховых шкурах, у них раскрашенные лица, ожерелья из когтей и зубов.

Мужчины с дротиками опережают мамонта, преграждают ему путь. Мамонт шарахнулся в сторону, исчез.

Ликующие клики. Он пойман! Он провалился в яму, прикрытую ветвями!

Над ловушкой возвышаются только голова с развевающимися космами, похожими на длинную траву, и страшные, круто загнутые бивни. Великан пленен пигмеями.

Люди в шкурах мечут в своего пленника дротики, швыряют, острые камни. В разноголосом вое Горюнов с удивлением различает странные выкрики, похожие на заклинание:

— Умри! Длиннозубый брат наш, умри! Не пугай нас! Умри!.

Но вдруг над толпой, свиваясь кольцами, точно толстая серая змея, поднялся хобот. Мгновенье — и один из охотников подброшен высоко в воздух. Толпа откатывается от ямы.

Разъяренный мамонт силится выбраться из ловушки. Дротики торчат в его спине, как иглы ежа. Могучим броском он вскидывает свое тело. Еще одно усилие, и он стоит на земле, на краю ямы. Раскидывает, расшвыривает наседающих на него людей с копьями и топорами и скрывается в лесу.

Поляна опустела. Охотники унесли с собой убитых и раненых. Выждав, пока не скроется последний из островитян, Горюнов медленно спускается со скалы. Остановился у ямы, присев на корточки, склоняется над оброненным каменным топором.

По способу обработки камня можно узнать, на сколько же сотен тысяч лет отбросила Горюнова судьба из современности в далекое прошлое, в доисторию человечества…

Глава вторая

БОЛЬШОЙ ДАР

У подножья горы колышется взволнованная толпа. Неподвижны только несколько женских фигур на заднем плане, склонившиеся над мертвыми. Слышны крики:

— Голод! Маук! Птица Маук! Страшен гнев Птицы Маук!..

Видны отдельные искаженные ужасом лица.

Охотник, отшвырнув топор, лежит ничком на земле.

— Разве мало было даров?.. Самых лучших оленей — тебе. Первую долю добычи — тебе, Маук!

Из гомона выделяются возгласы:

— Нерхо!.. Говори, Нерхо!.. Пусть говорит Нерхо!.. Нерхо-охотник, руководивший облавой на мамонта, — стоит в задумчивости. Рау, колдун с морщинистым подвижным лицом, выглянул из-за его спины, визгливо кричит, потрясая магической погремушкой:

— Маук — Большой Дар!

Дрожь проходит по толпе.

— Мы скупились на дары, — продолжает Рау настойчиво.

— Но ей давали оленей, — раздаются жалобные голоса. — Самых лучших оленей!..

— Только — оленей!

Нерхо выпрямляется, приняв решение. Тяжелое слово падает, как удар:

— Большой Дар!

Женщины мечутся по стойбищу.

Внутренность пещеры. Воин, откинув шкуру, заменяющую дверь, встает у порога. Мать прижимает к себе двух сыновей. Кого отдать? Толкает одного к воину, но, раздумав, быстро притягивает назад к себе. Толкает другого, снова крепко прижимает обоих.

Воин шагнул, взял ребенка за руку, потащил.

Стойбище. Воины вырывают детей из рук женщин. Рау стоит среди испуганных мальчиков, предназначенных в жертву Маук.

Это и есть Большой Дар.

Горюнов выглянул из-за скалы и снова спрятался, не замеченный никем.

От груди молодой женщины воин отрывает ребенка. Женщина падает, ползет. Подняв исковерканное злобой лицо, она кричит:

— А где твой сын Нерхо? Ты обрек наших детей Маук и спрятал своего сына! Где твой сын? Где Кеюлькан?

Нерхо положил руку на голову маленького мальчика, пугливо прижавшегося к его коленям. По лицу Нерхо текут слезы.

— Вот Кеюлькан! Каменистая площадка в ущелье. Внизу перебегают причудливые огоньки и змеится дым, выходящий из множества расщелин. Еще дальше, на скате горы, сквозь струящуюся пелену дыма то появляется, то исчезает скала странной формы.

Дети — у края пропасти. Пылают факелы. С гор сползает туман. Все происходящее представляется Горюнову какой-то фантасмагорией, кошмаром.

Рау, подняв руки, поворачивается к скале.

— О, грозная Птица Маук! О, великая Птица! Хозяйка бурь, голода и страха! Я, Рау, говорю с тобой. Вот дар. Лучшее — тебе. Возьми этих детей, оставь жизнь другим. Наполни нам животы. Дай удачу в охоте!

Ритмический стук трещоток. Эхо повторяет обрывки заклинания.

— Сними с топоров заклятье! — восклицает Рау. — Расколдуй копья! Пусть будет удача в охоте!

Люди, охваченные экстазом, повторяют за ним:

— Пусть будет удача в охоте!

Никто не замечает Горюнова, который бегом спускается с горы. «Прими Большой Дар, Птица Маук! — доносятся, подгоняя его, зловещие выкрики. — Веселись сегодня, Птица Маук! Разжигай подземные костры, ешь, громовая Птица!»

Сложенными накрест копьями воины оттесняют детей к пропасти. Пронзительный крик. Кеюлькан, стоящий у самого края, судорожно цепляется за камни. Ноги его висят над пропастью. Внизу по дну ущелья перебегают огоньки. Нерхо отвернулся, закрыл лицо полой мехового плаща, чтобы не видеть гибели сына.

Вдруг в освещенном факелами круге показывается рука и отводит копье, нависшее над Кеюльканом.

Горюнов встает перед толпой.

— Откуда этот человек, кто он?

Рау, оскалив зубы бросается к Горюнову:

— Прочь! Это отдано Маук!

Он вырывает у оторопевшего воина копье. Горюнов швыряет колдуна на землю. Отнимает копье.

— Маук сожжет тебя! — крикнул Рау с земли.

Пелена дыма рассеялась. Далекая скала видна вся, от подножья до вершины. Странные угловатые очертания ее действительно напоминают злобно нахохлившуюся птицу. Из расщелины поднимается дым, точно внизу курятся жертвенные костры.

Дикари, распростершись ничком, лежат на каменистой площадке. Горюнов стоит неподвижно, держа копье. Силуэт его четко выделяется на фоне струящегося из пропасти дыма и отсветов пламени.

Дикари поднимают головы. Нет! Смельчак невредим.

Они нерешительно приближаются к нему, смыкая круг, притягиваемые любопытством.

Нерхо тронул Горюнова за руку.

— Кто ты?

Горюнов всматривается в ею лицо. Это хорошее, смышленое и доброе лицо. В нем нет злобы, только удивление и робость.

— Я твой друг, охотник! Что это?

— Маук. Птица Маук.

Горюнов оборачивается к камню, которому приносят жертвы, но его уже снова затянула пелена дыма.

Нерхо, проследив его взгляд, говорит, изумленный:

— Ты отнял дар у Маук!

— Да.

— И ты не боишься Маук?..

Оправившись от поражения, Рау протискивается сквозь толпу. У него спутанные седые волосы, морщинистое и подвижное лицо с темными, беспокойными, глубоко запавшими глазами. Он смотрит на Горюнова снизу вверх, злобно усмехаясь, гримасничая, разевая рот, чтобы казаться страшнее.

— Ты отнял дар у Маук. Так! Кто же теперь даст нам удачу в охоте?..

— Ты отнял дар у Маук. Так! Кто же теперь даст нам удачу в охоте?..

Горюнов внимательно следит за его движениями, готовый к отпору. Но колдун изменил тактику. Он хочет осмеять своего соперника. Кривляясь, выгибая колесом грудь и нелепо приседая, он передразнивает гордую осанку Горюнова. Вдруг движением фокусника выхватывает у него из рук копье.

Толпа колыхнулась. В свете факелов тускло блеснул кремневый наконечник.

— Вот копье, — кричит Рау торжествуя. — Расколдуй! Пусть летит далеко. Дай вместо Маук удачу в охоте!

Он швыряет копье под ноги Горюнову.

Толпа снова придвинулась к пришельцу.

У воина, стоящего рядом, Рау вырвал топор. Согнулся под его тяжестью. Непочтительный смешок в толпе. Рау злобно оглядывается. Смех тотчас смолкает.

Колдун бросил топор к ногам Горюнова.

— Топор тяжел. Сделай его легким. Сделай его острым. Дай удачу в охоте!

Гул голосов. Мелькнуло озабоченное лицо Нерхо.

Мстительный хохот Рау. Ущелье наполняется разноголосым шумом, будто множество камней сорвалось вниз. Все вокруг гудит, грохочет.

Сжав губы, Горюнов идет на оробевшую толпу островитян, шаг за шагом оттесняя ее от пропасти.

Глава третья

ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕРТА ОБИТАНИЯ

Горюнов поднял голову со шкуры медведя, на которой лежал. Где он? Над ним нависли сумрачные своды пещеры. Рядом чадит фитиль, плавающий в каменной плошке. Пещера очень велика, края ее теряются вo мгле, хотя посредине пылает несколько Костров.

Прямо перед собой Горюнов различает огромные угловатые тени. Это на противоположной стене раскачиваются странные силуэты человеческих фигур с косматыми головами и сутуловатыми плечами.

Горюнов жмурится, встряхивает головой, чтобы прогнать наваждение, снова открывает глаза. Нет, видение не пропадает.

— Выпей отвара, — раздается голос над ухом. — Ты говорил о непонятном. Твоя душа была далеко.

Повернувшись на локте, Горюнов видит человека, сидящего неподалеку в углу и при тусклом свете каменной плошки обрабатывающего камнем камень. Склоненное лицо его, по которому перебегают отсветы пламени, сосредоточенно и спокойно.

Горюнов видит человека, при тусклом свете каменной плошки обрабатывающего камнем камень.

«А!.. Ведь это Нерхо!..»

И все пережитое вспомнилось сразу.

На зеленый остров-оазис среди льдов Горюнов добрался уже осенью, к концу полярного дня. Вскоре зашло солнце, взошла луна. Наступила зима, ночь.

На зиму островитяне забираются в пещеры, как медведи в свое логово. Живет племя преимущественно теми запасами, которые собраны за лето. Мужчины готовятся к весенней охоте, изготовляют оружие: каменные топоры, ножи из обсидиана, кремневые наконечники для дротиков. Костяными иголками и кишками животных женщины сшивают шкуры — одежду.

У костров тянется томительно-долгая ночь. Уродливые тени раскачиваются на стенах. Плывет под сводами, как дым от костра, тоненькая, заунывно-монотонная мелодия песни. Похоже на сон, на тяжелую дрему.

И вправду — Горюнову казалось вначале, что это все чудится ему в каком-то диковинном, необычайно затянувшемся сне. Возможно, объяснялось это тем, что он был болен: скитания на льдине, в потоке дрейфующих льдов не прошли для него даром. Ноги были отморожены. Удалось сохранить их только стараниями доброго Нерхо.

— Ты враг Маук, — объяснял ему Нерхо, поя его целебным отваром из трав. — Значит, ты друг наш.

Подвиг пришельца, осмелившегося отнять Большой Дар у грозной Птицы, чрезвычайно поразил воображение островитян. По отдельным отрывочным фразам, по особой почтительной робости обращения Горюнов догадался: с нетерпением ждут лета, чтобы увидеть, сумеет ли он расколдовать заговоренные копья.

Горюнову было непонятно вначале и другое: почему он стал сразу изъясняться на языке этих первобытных людей? Потом понял: в языке у них было много общих корней с чукотским, который Горюнов изучал еще на поселении.

— Лучше стало. Спасибо, Нерхо! — бормочет он, снова опускаясь на шкуры. — Продолжай свою песню. Ты дошел до Большой воды и остановился со своим племенем в мысе Иркапий.

Это очень длинная песня, почти без мотива, эпический речитатив, однообразный, как тундра, потому что предки островитян были жителями тундры, — передающийся из поколения в поколение рассказ об исходе, о бегстве народа онкилонов с Большой земли.

Подумать только, что об онкилонах Горюнов читал перед самым своим арестом еще в Петербурге, в университетской библиотеке! Небрежно листал «Плаванье на „Веге“» Норденшельда, проглядывал краем глаза картинки: плохо исполненные изображения разрушенных землянок, фотографии найденных Норденшельдом каменных топоров и кремневых наконечников. Для чего ему это понадобилось тогда? Для какой-то справки в студенческом реферате…

Мог ли он знать, что спустя несколько лет будет наблюдать, как сгибаются и разгибаются над своими изделиями каменотесы-оружейники, лежа у первобытного костра в пещере, и слушать, как онкилон напевает тонким голосом:

«…И увидели перед собой воду и лед. Но по пятам за

Ними Шли оленные чукчи. А за спиной чукчей были люди Грома…»

Итак, Норденшельд ошибся: народ онкилонов жив. Развалины жилищ из китовой кости на мысе Иркапий, которые посетил и срисовал Иорденшельд, проходя на «Веге» вдоль северных берегов Евразии, были предпоследней, а не последней стоянкой племени!

На долю Горюнова выпало проследить дальнейший путь онкилонов по льду в глубь Арктики. Когда он вернется в Петербург, если он вернется в Петербург! — его сообщение в Академии наук положит конец спору об онкилонах, который ведется более столетия.

Всех ближе на поверку оказался к истине адмирал Врангель[2].

Известно, что в конце XVII века загадочный народ онкилонов занимал весь азиатский берег от Шелагского мыса до Берингова пролива. Уже к началу XVIII века всякие упоминания об онкилонах прекращаются, — они как в в воду канули.

Врангель предположил, что онкилоны бежали от чукчей на гипотетическую землю, существование которой довольно точно указал и которая впоследствии была открыта и названа его именем, однако следов пребывания там беглецов не обнаружено.

Почему? Да потому, что, вступив на лед, онкилоны взяли направление не на северо-восток, что вывело бы их на остров Врангеля, а на северо-северо-восток, так как впереди — и они знали это — тоже был острое.

По-иному выглядела отсюда, из пещеры, в отсветах костров, и трагедия народа, потерявшегося на бескрайном побережье Ледовитого океана.

Правильно, что оленным чукчам и онкилонам было тесно рядом. Убогая фауна и флора тундры, не могли прокормить их. Чукчи оказались сильнее в борьбе. Шаг за шагом они оттесняли: противников со старых, привычных охотничьих угодий, гнали к морю…

Но было еще действующее лицо в этой трагедии, кроме чукчей и онкилонов.

«За спиной чукчей шли люди Грома…» — так было в песне.

Да, с юга надвигались на оленных чукчей скупщики пушнины, золотоискатели, казаки. Они были снабжены оружием огнестрельного боя. Онкилоны знали о них понаслышке, только по рассказам оленных чукчей и наделяли, естественно, самыми пугающими свойствами.

Слушая с закрытыми глазами монотонное пение Нерхо, Горюнов совершенно ясно представляет себе схему этой миграции:

«…И увидели перед собой воду и лед».

Все сходилось. Это была Большая Вода — океан.

Норденшельд считал, что именно здесь, на берегу водной пустыни, закончился последний акт трагедии онкилонов, которым не хватило места на земле.

Но с мыса Иркапий, по словам песни, беглецы, уцелевшие от истребления, увидели на горизонте темную полоску — это была земля, надежда.

Со всем своим скарбом, с женщинами и детьми онкилоны вступили на лед и тронулись к острову, руководимые безошибочным, почти звериным инстинктом. В песне не упоминалось, каких трудов стоило беглецам добраться до манившей их земли. Эпически повествовалось лишь о том, что:

«…когда, наконец, отцы наших отцов и матери наших матерей дошли до гор и спустились внутрь котловины, то увидели, что в лесах много мяса, а вода в озерах чиста и приятна на вкус».

Вот что произошло более двухсот лет назад в Арктике. Последнюю черту обитания человека онкилоны продвинули от побережья Ледовитого океана к высоким широтам, где среди льдов, окутанный туманом, поднимался со дна остров-загадка с его удивительно теплым климатом.

Глава четвертая

ПОИСКИ МАУК

С полночи, то есть с середины зимы, Горюнов был уже на ногах. Неизвестно, что подняло его с одра болезни: целебные ли отвары Иерхо, или вдруг овладевший им азарт ученого-исследователя. Слишком много тайн было вокруг, чтобы оставаться в бездействии.

Почему на острове было тепло? Почему весна, по рассказам онкилонов, наступала тут значительно раньше, чем это было южнее, на материке? Почему здесь леса, тогда как в прибрежной тундре можно найти один лишь мох? Почему в этом удивительном мирке наряду с другими животными уцелел мамонт?

Что такое, наконец, эта Маук?

Странный культ ее пронизывал всю жизнь онкилонов. Зловещая Птица, распластав крылья, как бы незримо парила над островом.

Многое в культе окружалось особой, ритуальной таинственностью и было доступно только Рау и старейшинам, оставаясь под запретом для остальных членов племени.

Сам Нерхо, обычно словоохотливый и доброжелательно настроенный, на все расспросы о Маук отделывался угрюмыми обиняками.

Быть может, поэтому у Горюнова зародилась мысль, что, разгадав тайну Маук, он получит ключ ко всем остальным тайнам острова и сможет правильно ориентироваться в происходящем.

Он терпеливо соединял воедино разрозненные сведения о Маук.

Известно было, что злое влияние Маук преследовало онкилонов еще до их прихода на остров. Затем она отыскала и догнала их здесь.

Что могло это значить?

Горюнов долго размышлял над подслушанной как-то фразой: «Догнала в сопровождении мертвых». Но смысл этих слов продолжал оставаться темным.

Он помнил, что легендарная гигантская птица встречается также в фольклоре якутов, остяков и тунгусов. Есть ли тут какая-нибудь связь?

Общий ли это миф, или Маук онкилонов стоит особняком в мифологии народов Крайнего Севера?

Чтобы попытаться разъяснить это, Горюнов отправился в свою первую после болезни подземную экспедицию. То, что осталось недосказанным в песне и рассказах.

Нерхо, не доскажут ли, не объяснят ли рисунки на стенах?

Пещера, в «устье» которой располагались на зиму онкилоны, проникала далеко в глубь горы. Это был настоящий лабиринт со множеством переходов, тупиков и сводчатых зал. Один каменный коридор, примыкавший к жилым помещениям, представлял собой нечто вроде первобытной картинной галереи. Все стены в нем были испещрены рисунками, воспроизводившими различные моменты охоты и рыбной ловли.

Еще пробуя ходить, Горюнов забредал сюда. Он с интересом наблюдал за тем, как при свете плошек празднично принаряженные художники, в ожерельях из звериных зубов и раковин, устроившись на высоких подставках, расписывают стены и своды пещеры. В руках у них каменные палитры и костяные флакончики с порошком красной охры. Работая, они сохраняю? благоговейное молчание.

Это первобытная иконопись. Почти все изображения зверей помечены крестом, углом или крышевидными значками, что определяет магический характер фресок. Это картины будущей удачной охоты, — иначе говоря, ворожба углем и красками, обрядовая живопись.

Ведь в первобытном мире, — Горюнов помнил об этом, — искусство должно было предварять, опережать жизнь. Онкилоны желали, чтобы с настоящими животными произошло во время охоты то же, что с их изображениями на стенах пещер.

Но среди убегающих мамонтов, оленей с закинутыми назад рогами, горбатых кабанов с торчащими в спине дротиками Горюнов не видел ничего похожего на птицу.

Однажды, когда все спали, он поднялся, перешагнул через лежащего рядом Нерхо и, взяв в руки горящий факел, отправился на поиски Маук.

Взяв в руки горящий факел, отправился на поиски Маук.

…Шаги его гулко отдаются под сводами. Немеет рука, потому что приходится все время высоко поднимать факел. Жуткие косматые лики глядят на него со стен. Некоторые животные исполнены с такой экспрессией, с такой убедительной силой, что кажется: вот-вот сорвутся с места, застучат, забьют копытами, понесутся вперед, увлекая за собой Горюнова. То же, наверное, должен чувствовать человек, попавший в середину стада разъяренных быков.

Маук на стенах нет.

И вдруг, почти отчаявшись, Горюнов заметил под сводами край черного крыла.

Сначала ему показалось, что это летучая мышь. Он присмотрелся.

Это, видимо, очень давнее, неподновлявшееся изображение, так как в отдельных местах краска сошла. Встав на цыпочки, Горюнов при-светил себе факелом. Можно различить когти, держащие не то змей, не то ветки. Хотя нет, это скорее молнии. Да, совершенно точно, пучок молний. Над сохранившимся крылом — какой-то странный нарост.

Пройдя еще несколько шагов, Горюнов увидел второе, потом третье изображение птицы, несомненно, более позднего происхождения. Изменилась манера письма. Первое изображение было натуралистическим, детали были старательно отделаны. Горюнов готов был биться об заклад, что художник рисовал с натуры, имея перед глазами оригинал или, в худшем случае, срисовывая по памяти. Последующие изображения, к сожалению, делались постепенно все более и более схематическими, как, впрочем, и все остальные фрески. Таково было закономерное развитие первобытной живописи, переход к условным значкам, буквам.

Теперь Маук воспроизводилась на стене всего двумя-тремя беглыми мазками — черный контур птицы, один абрис крыла. Очевидно, священный ужас охватывал онкилонов даже перед условным знаком Маук.

Но для исследователя, конечно, этого было мало.

Перенося свой дымящийся факел от одной стены к другой и приглядываясь к рисункам, Горюнов прошел весь коридор из конца в конец. Дальше ход был завален камнями.

Вот и все результаты подземной экспедиции. Немного!

Однако, вернувшись в жилую пещеру и размышляя о виденном, Горюнов вспомнил важную подробность: крышевидных магических значков на птице не было. Стало быть, островитяне никогда не охотились на нее и не собирались охотиться. Наоборот, на одном рисунке человечки с копьями убегали от нее.

Да полно, была ли в действительности такая птица?

Между тем в предании называли трех онкилонов, которые видели ее, прежде чем она превратилась в камень. Двое тут же умерли, ослепленные исходившим от нее страшный блеском. Третий уцелел, но жил недолго, потому что нельзя безнаказанно видеть Маук. Не был ли этот смельчак тем давно умершим художником, который нарисовал на стене пещеры первое изображение птицы?

Глава пятая

ПОХИЩЕНИЕ КРЫЛА

Но что мог он сделать, чтобы победить Маук?

Даже Робинзон, испытаниям которого он так сочувствовал в детстве, был гораздо лучше снабжен, чем он. Ружье, порох, припасы, охотничий нож оставались в нарте, когда Горюнов пытался столкнуть байдару в воду. Он пришел на остров с пустыми руками.

Как помочь онкилонам в их борьбе с враждебной и непонятной им природой?..

В отверстие пещеры видно: медленно падают, кружась в воздухе, снежные хлопья. Сквозь них, как сквозь сетку, уже можно различить озера и столбы гейзеров.

Снег очень быстро тает. Сначала чернеют, потом начинают зеленеть пологие склоны котловины.

Опушка леса. Выходит одинокий странный зверь: будто олень, но на коротеньких ногах. Следом вприскочку выбежал медведь. Не обращая на него внимания, олень продолжает мирно пастись. На опушке появилось еще несколько животных. Некоторые напоминают кабанов, другие коз.

Видно, как со всех концов поляны подползают, прячась за кустами, охотники. Удивительно, что и охотников не замечают странные животные. Кольцо сомкнулось. Воинственный клич! В воздух полетели копья и дротики.

Свалив зверя, онкилон отступает на шаг и произносит установленную формулу:

— Прости, брат с серым лицом, за то, что я должен убить тебя. Мои дети ждут еды.

Он взмахивает топором, но прежде чем топор опустился, из-под звериной шкуры появляется улыбающееся лицо. Это — «ряженые». Они вылезают из шкур, снимают звериные морды — маски. Закончена обязательная театральная интермедия, предшествующая первобытной охоте. Подобно живописи на стенах пещеры, такая «репетиция», по представлениям онкилонов, должна повлиять в желательном смысле на животных, «подготовить» их к охоте.

Процессия ряженых, во главе которой шествует, приплясывая и выкрикивая заклинания, Рау, минует жилище Горюнова.

В глубине пещеры Нерхо готовит оружие для охоты. У ног его свалены грудой приготовленные для охоты костяные гарпуны, ножи из обсидиана, неуклюжие копьеметалки[3].

Провожая взглядом процессию, Нерхо поясняет:

— Рау заколдовал зверей, чтобы сами шли под топор и копье.

— Но они не идут?

— Нет.

Горюнов заканчивает укрепление тетивы на древке. Лук готов.

— Рау — плохой колдун, — говорит он небрежно.

— Ты заставишь зверей повиноваться тебе?

— Нет! Я заставлю копье.

На поляну неподалеку от стойбища вышли Горюнов, Рау, Нерхо, несколько охотников.

Горюнов обращается к своим спутникам:

— Ну, кто метнет копье дальше всех?

В руках у него копьеметалка — узкая деревянная дощечка с желобком, имеющая на заднем конце выступ. На нее онкилоны кладут копье и мечут метров на пятьдесят-семьдесят.

Горюнов обводит взглядом охотников.

— Вот цель. Кто попадет?

Высоко на склоне горы — уступ. На нем прилепился горный баран, который с полнейшим равнодушием наблюдает людей, зная, что недосягаем для копий.

Охотники смущены, переглядываются.

— Так далеко?

Горюнов кивнул.

Рау азартно хватает копье и, укрепив на копьеметалке, бросает вверх. Вслед за ним разом мечут копья остальные.

Копья не долетели до уступа. Горный баран начинает взбираться по осыпающимся камням.

— Пусть летит заговоренное копье! — торопливо говорит Нерхо, предвкушая триумф Горюнова.

Горюнов сгибает изготовленный им лук, прицеливается.

Баран на мгновение ocтановился на скале перед прыжком, четко выделяясь на фоне неба. Звон тетивы. Баран прыгнул, сорвался, цепляясь рогами за камни, катится вниз.

Охотники сбегаются к месту его падения.

— Крылатое копье, — благоговейно сказал Нерхо, подняв на вытянутых руках стрелу с пестрым пышным оперением. — Вот оно — крылатое копье, которое взлетает выше птиц!

— Крылатое копье, — благоговейно сказал Нерхо, подняв на вытянутых руках стрелу.

Испуганный и восторженный шёпот среди охотников:

— Горюн отнял часть силы у Маук. Похитил ее крыло!

Вытянув шеи, все разглядывают лук, лежащий в траве.

Это огромное событие в жизни первобытного народа— рождение новой, невиданной до того вещи. Да, лук похож на птицу. Древко его изогнуто, как крылья. И, так же как птица, он роняет в полете стрелы — перья.

— Колдовство Горюна, — замечает Нерхо, стараясь быть беспристрастным, — сильнее твоего колдовства, Рау!

Лицо Рау перекосила злобная гримаса. Из-под насупленных бровей он глядит на Горюнова. Но любопытство превозмогло. Он несмело приближается к диковинному созданию, которое, убив зверя, присмирело и неподвижно лежит у ног Горюнова. Неуверенно улыбаясь, колдун трогает тетиву лука. Тетива звенит…

Теперь этот звук сопутствует онкилонам всюду: на охоте и на рыбной ловле.

Кабан на водопое. Поднимает морду — с нее капает вода. Прислушивается. Звон тетивы. Кабан тяжело падает. Над зарослями поднимается торжествующий охотник.

С челна рыболовы стреляют в воду. Звон тетивы. На поверхность озера всплывает большая рыба. Стрела качается в ее боку.

Звон тетивы. Первобытная оружейная мастерская. Горюнов заканчивает изготовление нового лука. Нерхо рядом оттачивает стрелы.

— Да, ты правду сказал, Горюн, — кивает Нерхо. — Завтра племя будет пировать!

Глава шестая

ЧТО ДЕРЕВО СКАЗАЛО ГОРЮНУ

Онкилоны пируют после удачной охоты. Пылают праздничные костры. В сосуды из кожи и пузырей, в выдолбленные стволы деревьев, в которых готовится мясо, женщины опускают раскаленные на огне камня, — таков примитивный способ приготовления пищи. Пар валит из чанов.

Нечасто приходится онкилонам наедаться досыта. Поэтому в еде они жадны, спешат, выхватывают из груды мяса огромные куски. Рау, сидящий на почетном месте, удивляет Горюнова своим аппетитом. Этот щуплый, кривляющийся старик в несколько мгновений до блеска обглодал козью ногу, отшвырнул кость, хвастливо подмигнул Горюнову, потянулся за другой. За его спиной выросла горка костей.

Но вот раздалась музыка. Между кострами возникла вереница танцоров. Сначала мужчины танцуют свой военный танец. Они держатся за плечи. Поднимая то одну ногу, то другую, с силой опускают их на землю.

…Раздалась музыка. Между кострами возникла вереница танцоров.

Оркестр состоит из барабанщиков, выбивающих на стволе поваленного дерева, отчетливо-резкую дробь.

В неподвижном вечернем воздухе вытянулись столбы дыма от пиршественных костров.

В отблесках пламени мелькают смуглые мускулистые тела. Земля дрожит от ритмичного топота множества ног. Танцуют теперь не только воины, но и женщины.

В группе онкилонов Рау гадает на костях. Он раскладывает их на срубе дерева, как пасьянс, сосредоточенно рассматривает, гнусавя под нос, сохраняя свойственный ему глупо-торжественный вид.

— Бойся рыбьей чешуи и лунного света, — наставительно говорит он плечистому воину, сидящему перед ним. — В них твоя смерть.

Воин кивает головой. Он расстроен и угнетен. Уступает место другому вопрошателю судьбы.

Нерхо с удовольствием поясняет Горюнову эту сцену:

— Он может угадывать будущее по костям.

Рау покосился на Горюнова, еще быстрее забормотал над костями.

— Ты бы смог так? — спрашивает Нерхо простодушно.

Горюнов подумал, улыбнулся.

— Лучше.

Рау поднял голову, нахмурился.

— Убери это, — указал Горюнов на кости. — Ты гадал на костях, я буду на дереве.

Пляска приостановилась. Круг теснится подле поваленного дерева, на котором играли музыканты.

Горюнов наклонился над пнем. На срезе его — концентрические круги различной толщины. Это кольца древесины. Каждое из них нарастает в течение одного летнего вегетационного периода.

— Я узнаю сейчас, как жили здесь раньше, — сказал Горюнов, приглядываясь к кольцам. — Хорошо ли пригревало солнце, часто ли шел дождь…

— Тебя не было здесь, — раздается недоверчивый голос я толпе.

— Дерево было. Оно скажет.

— Оно не вспомнит…

— Почему не вспомнит?.. Дерево старое… Сколько колец? Раз, два, три, четыре. Ну вот четыре года назад… Кольца широкие. Значит лето было длинное, теплое. Теплее, чем в этом году…

Онкилоны улыбаются, довольны правильным ответом.

Рау протолкался вперед, лег у дерева, приложил ладонь рожком к уху: не удастся ли ему подслушать, как дерево разговаривает с Горюновым?

— А десять лет назад, можешь сказать?

— Могу… Еще теплее…

Восторженные возгласы:

— Дерево помнит… Теплее!.. А пять лет назад?.. А два года назад?

Но Горюнов нагнулся к стволу, молча водит пальцем по срезу, точно неожиданно вычитал там что-то страшное.

На срезе видно: чем дальше от сердцевины ствола, тем уже и уже концентрические кольца. Это значит, что с каждым годом лето на острове делается все короче и короче. Разрывов, скачков нет. В этом — закономерность!

Горюнов поднимает глаза к горам, оцепившим котловину. Не слушает одобрительного гула, пытливо всматриваясь в снеговое кольцо на вершине гребня, в белые концы ледников, которые нависли над долиной, как занесенные мечи.

— Снег? Ближе? С каждым годом все ближе, да?..

Нерхо кивнул. Удивленно спросил:

— Тоже дерево сказало?

Рау с удовольствием подтверждает:

— О, раньше снег лежал далеко…

Онкилоны не замечают перемены, которая вдруг происходит с Горюновым. Его веселья как не бывало. Брови нахмурены, губы плотно сжаты.

Из толпы снова спрашивают с детской готовностью продолжать магическую игру-гаданье:

— А будущее? Ты не сказал нам о будущем. Каким будет лето теперь?

Горюнов попрежнему глядит на снеговое кольцо в горах. Ответил неохотно:

— Холодным…

— А через три года? Через пять?

— Еще холоднее…

Он садится на свое место, погруженный в задумчивость. Вокруг по прежнему кипит веселье. Возобновляются пляски.

Взгляд Горюнова рассеянно блуждает по долине, потом, словно завороженный, поднимается к снеговым вершинам, где за белыми зазубринами гребня повисло солнце.

Да, первое ощущение не обмануло его. Когда он поднялся на гребень и удивительная зеленая котловина впервые открылась перед ним, ему представилось, что все вокруг эфемерно, как мираж.

Так оно и было. Мир этот был похож на одуванчик. Дунь на него — и нет его!..

Глава седьмая

ИСЧЕЗАЮЩИЙ МИР

…С порога пещеры, расположенной несколько выше дна котловины, открывается широкая перспектива.

Вдали, будто дразня, то появляются, то исчезают серебристые столбы гейзеров. Курятся испарения над озерами. Ветра почти нет. Покой разлит в воздухе.

В нише пещеры самодельные водяные часы. С хрустальным звоном падают капли, отсчитывая время. Горюнов, сидящий у порога, склонился над бивнем мамонта. Медленно, с видимым усилием, он высекает буквы. Через его плечо можно прочесть продолжение надписи:

«…кажущееся спокойствие, затишье перед бурей».

Горюнов склонился над бивнем мамонта.

Это очень кропотливая работа — такое примитивное письмо. Костяное долото соскакивает, буквы получаются острые, угловатые. Ни одному ученому, наверное, не давалось так мучительно его произведение, как Горюнову. Это не только умственный, но и физический труд.

Однако только так можно сохранить для науки важные наблюдения. Мысль о том, что даже после его смерти найдут и прочтут эти записи, поддерживает, ободряет Горюнова.

Когда станет ясно, что конец близок, что время существования острова измеряется не годами уже, а часами, драгоценный бивень будет со всеми предосторожностями уложен в яму, внутри поросшую мхом. Пропитавшись водой, — а воды на острове будет тогда избыток, — мох превратится в губку, которая преградит доступ воздуху. А сверху будет навален курган из камней.

Когда это будет? Очень скоро, может быть.

…Непрочность, странную иллюзорность всего окружающего Горюнов ощутил сразу после прихода на остров. Тогда еще при виде пышной зелени, при виде ярких цветов и бабочек им овладела боязнь, что все вдруг исчезнет, рассеется, как мираж. Первое ощущение! И оно, как всегда, было правильным.

Перед ним был исчезающий мир, теряющий яркость своих красок, тускнеющий на глазах…

«Остров онкилонов — не что иное, как кратер потухшего вулкана, недра которого еще сберегают тепло. Все сходится: форма котловины, наличие вулканических пород, горячие источники, наконец, фумаролы— струи дыма, выходящие из расщелин на дне ущелья, где приносят жертвы.

Кратер вулкана принято называть в геологии кальдерой. По-испански кальдера — котел. Определение это особенно точно в данном случае. „Котел“ подогревается снизу. Крышкой же, которая прикрывает его, служат туманы, которые постоянно висят над островом и препятствуют рассеиванию тепла.

Воздух в котловине вдобавок обильно насыщен углекислотой — результат вулканической деятельности. Редким сочетанием случайностей создалось подобие теплицы. Теплый и влажный климат в этом странном уголке в какой-то степени повторяет климат далекой от нас геологической эпохи…»

Записав это, Горюнов сидит некоторое время в раздумьи.

Удивительно, что мысль об этом не пришла ему в голову раньше. Ведь ряд островов в Арктике сформирован из вулканических пород. Мало того: в Исландии, на Камчатке и Аляске вулканы действуют и по сей день. Над снежными куполами Геклы, Ключевской сопки, вулкана Врангеля[4] до сих пор вьются зловещие черные дымки.

Многое из того, на что Горюнов не обращал раньше внимания, стало ясно ему отсюда, с острова онкилонов. И то, почему вблизи Камчатки бьют из-под снега горячие источники. И то, нечему на Аляске, под 61 градусом северной широты, водятся птички, близкие к роду тропических колибри. Тепло земных недр, вырывающееся наружу, самым неожиданным образом меняет климатические пояса.

Но на острове Горюнова влияние вулканизма на климат, конечно, нашло наиболее причудливое выражение.

В недрах Арктики возник оазис, во мраке полярной ночи затеплился, замерцал огонек.

Однако льды попрежнему вокруг. Их холодное, мертвящее дыхание не ослабевает. Все сильнее и сильнее колеблется огонек, вот-вот готовый погаснуть. Кончаются запасы тепла, земля под ногами остывает.

Это написано постепенно утончающимися, концентрическими кругами на срезе дерева. Разгадка острова. Его история. Его будущее…

Тогда, под стук праздничных барабанов, под одобрительный гул онкилонов, довольных удачным гаданьем, сразу все открылось перед Горюновым: они — на дне кальдеры, «котел» подогревается все меньше и меньше, гибель фантастического мирка неизбежна.

Это означало гибель и самого Горюнова: он понял и это. Мог ли он пытаться уйти отсюда тем же путем, что и пришел: больной, с искалеченными ногами? Вокруг на сотни километров расстилалась ледяная пустыня. Он не прошел бы и десяти километров.

А что бы он делал, если бы встретилась полынья? На острове много деревьев, из которых можно построить лодку, — но не с каменным же топором браться за ее сооружение?..

Осознав, что он пленник острова, Горюнов ощутил вместе с тем ни с чем не сравнимую гордость ученого. На его долю выпало счастье сделать за такой короткий срок два выдающихся географических открытия. Найден народ, считавшийся погибшим. Обнаружена в глубине Полярного бассейна земля, нахождение которой он предсказал.

Быть может, и тайна Маук как-то связана с этими двумя уже разгаданными загадками.

Представим себе, — размышлял Горюнов, — что Птица Маук — некое символическое обобщение, воплощение злых, враждебных человеку сил природы. Что может противопоставить природе онкилон? С какими возможностями вступает он ежедневно, ежечасно в борьбу с нею? Его оружие несовершенно. Его топор тяжел. Его копья часто ломаются, настигают зверя лишь на самом близком расстоянии.

Быть может, — продолжал размышлять Горюнов, — в мрачном культе Птицы воплощено также и ожидание. Известно, что животные зачастую инстинктивно чувствуют приближение опасности: крысы бегут с тонущего корабля, рыба уходит на глубину, чуя приближение бури. Подобно им, не чуют ли первобытные люди, что их остров обречен?

То, что из расщелин в ущелье выходит дым, онкилоны объясняют так — Маук варит пищу. Отсюда — ритуальные жертвоприношения. Ход рассуждений очень прост: чем больше пищи у Маук, тем теплее должно быть на острове. Ведь даже наступление ночи онкилоны связывают все с той же всеобъемлющей Маук. Считают, что прожорливая Птица проглатывает солнце, и оно, потускневшее, уменьшившееся в размере, просвечивает сквозь ее брюхо в виде луны.

Но почему тогда это птица? Не рыба? Не медведь? Не мамонт? Почему это воплощение зла по мифу приняло облик именно птицы, прежде чем превратиться в скалу, перед которой приносят жертвы?

И, наконец, почему самое первое из ее изображений, известных Горюнову, исполнено так реалистично и так мучительно напоминает ему что-то знакомое, уже виденное?..

…Через плечо Горюнова видно окончание надписи на бивне мамонта:

«…нет, я не ушел отсюда, и жизнь онкилонов стала моей жизнью».

Годы, прошедшие с того дня, когда дрейфующую льдину с Горюновым прибило к острову, были наполнены яростной борьбой с Маук.

Вслед за луком, который смастерил Горюнов, он ввел много других преобразований в жизнь онкилонов. Он помогал им жить, помогал им думать. Теперь гораздо более важным представлялось ему не столько объяснить этот исчезающий мир, сколько, по мере сил, отсрочить его гибель.

И все же с каждым годом труднее и труднее становилось добывать пищу. Зимы стали такими холодными, что некоторые животные, не приспособясь к перемене обстановки, вымирали. Птиц на остров прилетало все меньше.

Можно было бы испробовать земледелие. Это бы дало возможность продержаться еще несколько лет. Но густые леса в котловине были неуязвимы для каменных топоров. А железа, как ни искал Горюнов, на острове не было.

Нет, теперь он не бросил бы онкилонов, даже если бы представилась возможность уйти одному.

Ведь онкилоны безгранично верили в его доброту и могущество. По существу, они были детьми и доверяли ему, как дети доверяют взрослому.

Мог ли он теперь отступиться от них, оставить на произвол судьбы? Мог ли отказаться от единоборства с Маук?..

Глава восьмая

ЗАВЕЩАНИЕ ГОРЮНОВА

Группа зевак сидит на корточках перед входом в пещеру. С напряженным любопытством они смотрят на вход, задернутый меховой шкурой.

Рау вытягивает шею, поднимается на цыпочки, пробует заглянуть внутрь, колеблется. Каждый раз, когда он делает движение к пещере, оттуда вылетают осколки камня, и он поспешно отскакивает.

Онкилоны возбужденно переговариваются:

— Что делал Горюн?

— Ходил по горам, собирал камни.

— Новое колдовство?

Нерхо, стоящий среди зевак, пожимает плечами. Несмотря на то, что он признанный друг Горюна, Нерхо так же мало осведомлен, как и все, и очень обижен этим.

— Никого не пускает к себе. Не пускает даже меня.

Рау, которого просто сводят судороги от любопытства, выталкивает вперед Кеюлькана.

— Пусть пойдет Кеюлькан. Он любит Кеюлькана больше всех.

Много лет назад Кеюлькан, сын Нерхо, был в числе мальчиков, обреченных в жертву Маук. Сейчас это подросток, хорошо сложенный, широкоплечий, с очень живым, открытым лицом и порывистыми движениями.

Откинув шкуру, прикрывающую вход, он быстро входит в жилище Горюнова.

Посреди пещеры возвышается груда осколков. Здесь есть кремний, есть обсидиан, кварц. Но Горюнов, повернувшись спиной к бесполезным камням, рисует что-то на земле. Он погружен в такую задумчивость, что не слышит шагов Кеюлькана.

Некоторое время Кеюлькан стоит неподвижно, с детским любопытством следя за тем, как Горюнов, бормоча непонятное, рисует, стирает, снова рисует. Но что же это? Кеюлькан вытянул шею. Показалось или на самом деле это запретные очертания птицы? Горюнов оглянулся, поспешно стер рисунок, встал.

— Я ждал тебя, Кеюлькан.

Он плотнее задернул шкуру у входа, вернулся на свое место, сказал вполголоса:

— Нужна твоя помощь.

Кеюлькан нетерпеливо подался вперед.

— Я собираюсь на охоту, — продолжает Горюнов. — Она опасна.

— Я с тобой.

— Нельзя.

— Я понесу твой лук.

— Нет, я пойду без лука.

— Тогда топор.

— Я не возьму топор.

Кеюлькан недоверчиво усмехнулся.

— Охота не на зверя, — коротко поясняет Горюнов, — Охота за камнем!

Рука Кеюлькана крепко сжимает рукоять кинжала— он догадывается, о каком камне идет речь.

— Представь, я умер. Меня нет…

Кеюлькан отрицательно качает головой, не спуская с Горюнова глаз.

— Но я также могу умереть, как и все. Если умру, сохрани этот бивень. Это очень важно, Кеюлькан!

— Зачем он?

— Я сумею после смерти говорить с другими людьми, — просто отвечает Горюнов.

Кеюлькан широко раскрытыми глазами смотрит на бивень. Нет предела могуществу Горюна!

— Закопай его в надежном месте, которое я тебе указывал, навали камни, чтобы легко было найти потом.

Кеюлькан старается не упустить ничего.

— Кто должен его найти?

— Не знаю. Когда-нибудь за ним приедут. Разыщут остров, разроют курган из камней. К тому времени, Кеюлькан, остров будет пуст. На нем не будет ни лесов, ни озер, ни людей. Туман, висевший над ним, рассеется. И люди, проходящие мимо на больших лодках, увидят его и подойдут к нему. Кто же расскажет им О нас? О Кеюлькане? О Нерхо? О Маук?

Кеюлькан встал, сказал решительно:

— Я сделаю, Горюн.

— Хорошо, Кеюлькан.

Мальчик вышел из пещеры. Зеваки бросились к нему.

— Ну!

Лицо Кеюлькана непроницаемо:

— Молчал, сердился на меня…

Кеюлькан встал, сказал решительно: «Я сделаю, Горюн».

Глава девятая

У ПОДНОЖИЯ СВЯЩЕННОГО КАМНЯ

Догорают уголья костра. Похоже, будто засыпающий зверь лениво жмурят светящиеся во тьме глаза. Видны фигуры лежащих вповалку онкилонов.

Со шкур в углу поднимается человек. Очень медленно и осторожно переступает через спящих и зажигает факел от костра. Это Горюнов.

Приблизил факел к лицу Нерхо. Тот спит, раскинув мускулистые руки, спокойно, мерно дыша. Рядом — его изделия: полуобработанный камень, недоконченные гарпуны, наконечники для копий.

Кто-то заворочался во сне. Горюнов замер прислушиваясь. Нет, почудилось.

Освещая себе дорогу факелом, он углубляется в коридор, стены которого украшены магической росписью.

Быстро сменяются, проплывая по стене, картины первобытной охоты. Горюнов идет, почти не останавливаясь. Над ним возникает то ветвистый рог убегающего оленя, то горбатая спина кабана со вздыбленной шерстью. Пятно света чуть задевает их и скользит дальше.

В перспективе длинного мрачного коридора удаляется, раскачиваясь, огонек. Остановился. Подняв факел, Горюнов рассматривает рисунки. Высоко на стене — черное распластанное крыло.

Если бы краска сохранилась лучше, а камень не потрескался так! Этот нарост над крылом, рядом с хищной головой… Не может быть, чтобы художник приделал его случайно. Горюнов мысленно продолжает незаконченный штрих, дорисовывает изображение птицы. Да, получается голова. Вторая голова! Догадка об этом появилась у Горюнова недавно. Но если догадка верна, то все мгновенно становится на свое место. Заполняются пробелы в истории онкилонов. Понятным делается, почему зловещая птица была обнаружена другими исследователями — предшественниками Горюнова — также в мифологии тунгусов, остяков и якутов. Находится объяснение и для непонятных слов мифа: «Догнала в сопровождении мертвых».

И главное — сейчас это важнее всех других открытий — на острове есть железо. На острове должно быть железо!

Свет факела уперся в стену. Груда беспорядочно набросанных камней. Тупик? Нет. Здесь должен быть выход. Он был раньше. Потом онкилоны завалили его камнями.

С лихорадочной поспешностью Горюнов расшвыривает камни, расчищая себе путь.

В просвете между камнями открылось ущелье. Клубясь, ползут струи дыма из расщелин. Впереди — и очень близко — знакомые очертания скалы.

Итак, первая часть гипотезы оправдалась. Коридор с магическими рисунками вывел Горюнова, как он и ожидал, на дно ущелья, к самому подножию Птицы-Камня.

Почти над ухом послышалось прерывистое дыхание. Преследователь. Кто же это? Ну, в бой! Поединок ради железа на самом пороге тайны!

Горюнов поднимает факел над головой. Совсем рядом из-за камня поднимается во весь рост Кеюлькан.

— Зачем, Горюн?

— Я же говорил, охота будет опасной.

— Не ходи… Ее жилище там… Ее костры горят… — Мальчика трясет мелкая дрожь.

Ведь, на взгляд онкилона, Горюнов совершает величайшее святотатство. Все, что касается Маук, находится под строгим табу — запретом. Даже пребывание здесь, в преддверии зловещего ущелья, наказывается смертью.

Горюнова растрогало волнение его маленького друга. Ласково, но решительно он отстранил его, шагнул к пропасти.

Голова Горюнова скрылась за камнями.

— Лук! — кричит вслед Кеюлькан. — Ты не взял даже лук!

Мучительна борьба между чувством жестокого страха перед Маук и самоотверженной привязанностью к Горюнову.

— С одним копьем против Маук!..

Кеюлькан схватил лук, решительно полез следом за Горюновым.

Обрыв. Кеюлькан спускается по узкой тропинке.

Дно зловещего ущелья — наиболее глубокая впадина в кальдере. Это Тартар онкилонов — жилище мертвых. Земля растрескалась от внутреннего жара. Из расщелин клубится дым. Горюнов идет, пытливо приглядываясь к земле под ногами, иногда вонзает в нее копье. Кеюлькан, державший лук наготове, идет сзади, тревожно озираясь по сторонам.

— Зачем идешь? — ворчит Горюнов. — Сказал: не ходи.

Зубы Кеюлькана стучат от страха.

— Нельзя не ходить, — бормочет он. — Может ударить тебя в спину…

Вспыхивают призрачные огоньки по краям ущелья.

Кеюлькан все чаще оглядывается. Может быть, на него действуют испарения, ядовитый дым? Глаза расширены, пальцы нервно сжимают лук. Что-то начинает мерещиться Кеюлькану. Пейзаж вокруг меняется, делается причудливо-фантастическим. Столбы дыма — не дым вовсе, а хоботы огромных призрачных мамонтов. Порыв ветра — столб упал, хобот изогнулся, преграждая путь. Вскрикнув, Кеюлькан закрыл глаза:

— Мамонт!

Горюнов оборачивается:

— Где, Кеюлькан? Это дым.

Кеюлькан открыл глаза. И вправду — дым.

Идут дальше, преодолевая крутой подъем. Над ними нависла Птица-Камень. Под ногами осыпаются камни, перекатываются в ущелье.

Кеюлькан боязливо оглядывается. Камни ли это? Нет. Это серые медведи, вставшие на дыбы. Они только притворяются камнями. Кеюлькан поспешно кладет стрелу на тетиву.

— Что случилось, Кеюлькан?

— Звери… там…

— Это камни, Кеюлькан… Только камни…

Кеюлькан вглядывается. Да, он ошибся: камни.

Путники задыхаются в испарениях ущелья. Горюнов закашлялся, упал. Кеюлькан взглядывает вверх.

Скала сейчас потеряла очертания птицы. Вблизи это бесформенный серый камень, ничего больше. Но Кеюлькан понимает: это только новое колдовство. Он ждет, сжимая лук, готовый к отпору.

И вдруг полог дыма, раскачивавшийся над головой, разорвался. Луч пронизал его. И тогда на земле, у подножия Камня, Кеюлькан увидел сидящую Маук.

Она сжалась, уменьшилась в размере. Крылья раскинуты. В цепких когтях сжимает пучок молний. У нее две головы, повернутые в разные стороны, а в разинутых хищных клювах изгибаются язычки.

Но самое пугающее в ней — это блеск. Странное слепящее сияние исходит от нее. Глаза начинают болеть и слезиться.

Правду сказали старики: человеку не дано безнаказанно видеть страшную Птицу!

Горюнов сидит на земле, тяжело дыша, держась за грудь. Тогда с мужеством отчаяния мальчик шагнул вперед и, заслонив его, спустил тетиву.

Странный звон пронесся по ущелью.

Кеюлькан смотрит: Птица не шевельнулась. Замирает эхо звона. Горюнов, очнувшись, схватил Кеюлькана за руку.

— Что это было, мальчик?

Кеюлькан поднял стрелу, отскочившую от Маук: костяной наконечник сломался.

Горюнов бросается к Птице, с силой ударяет в нее копьем. Звон металла, непередаваемо прекрасный, протяжный, как гул колокола, плывет по ущелью, подхваченный эхом.

Тогда с мужеством отчаяния мальчик шагнул вперед и, заслонив Горюнова, спустил тетиву.

Глава десятая

ЭМБЛЕМА НА ЩИТЕ

Таково последнее перевоплощение Маук. Такова разгадка тайны, мучившей Горюнова на протяжении многих лет пребывания на острове.

Сейчас у ног его свалены неуклюжие старинные доспехи: две скомканные кольчуги, стволы пищалей, несколько заржавленных бердышей. Древки, одежда, человеческие кости в жару ущелья превратились в пепел.

Кем же были люди, добравшиеся намного раньше Горюнова до его земли? Когда и как проникли сюда?

Горюнов нагнулся, поднял медную монету, — куча монет рассыпана на земле. По ободку выбита дата — «1682 год». Итак, неизвестные землепроходцы — вернее всего, казаки Сулейского острога — попали на остров в конце XVII столетия, то есть идя почти по пятам онкилонов.

Да, так и должно было быть согласно преданию.

Страшная Птица, известная онкилонам только по описаниям чукчей, изгнав их с Большой земли, догнала беглецов на острове «…в сопровождении мертвых», — было сказано в предании.

Из этого можно было заключить, что казакам, — их было, повидимому, немного, не более десяти человек, — не повезло. Было ли их утлое суденышко раздавлено льдами, и они добирались до видневшейся на горизонте земли пешком, унесло ли их на дрейфующей льдине так же, как Горюнова, — ясно одно: дойти до острова живыми им не удалось.

Горюнову представилось очень ярко, будто он присутствовал при этом и видел все своими глазами:

…Однажды онкилоны, уже обживясь на острове, находят выброшенный на берег корабль или баркас. Мачты его обледенели. Он лежит на боку. Шпангоуты торчат, как ребра какого-то большого морского животного.

Это корабль мертвых. Люди, превратившиеся в ледяные статуи, одеты в странные одежды и странно вооружены.

Но онкилоны почти не смотрят на них. Они охвачены священным трепетом, потому что видят на корабле Маук. Нет сомнений: это та самая Птица, о которой рассказывали пленные чукчи, а покрытые льдом и снегом мертвецы — ее конвой.

В действительности, конечно, это не что иное, как щит, — тот самый круглый щит, который сейчас стоит перед Горюновым, бережно прислоненный к камню. Эмблема российского царизма изображена на. нем: двуглавый орел, распластавший хищные крылья, держащий в когтях пучок молний.

Гипотеза, объяснявшая- удивительный миф таким образом, доказана.

Отсюда, с появления корабля, начинается удивительный культ онкилонов.

Шит и мертвецов доставляют со всеми подобающими церемониями на дно ущелья. Наверное, вначале там же приносят и жертвы. Потом ущелье — жилище мертвых — и примыкающая к нему часть пещеры объявляются «табу», запретными. Культ делается все сложнее, таинственнее, строже.

Спустя несколько десятков лет, уже, повидимому, во втором или в третьем поколении, три онкилона, охваченные непреодолимым любопытством, нарушают «табу» и проникают на дно ущелья.

В зловещих отсветах пламени, которое выходит из расщелины, предстает перед ними двуглавая Птица, сидящая у подножия скалы. Блеск металла ослепляет смельчаков, повергает ниц.

Предание гласит, что два онкилона умерли в ущелье. Вернулся лишь один из них, который и передал потомству облик Птицы. С первого натуралистического изображения позднейшие художники только снимали копии, упрощая и искажая его.

Как удивительно в этом культе столкнулись две различные эпохи: железный и каменный века.

Для первобытных людей, вытесненных из тундры на лед океана, эмблема царизма стала воплощением всего злого, что окружало и страшило их. Отныне они жили на своем маленьком островке в тени огромного, черного, нависшего над ними крыла. Маук для онкилонов была их судьбой, неумолимой и непонятной.

И отрадно было сознавать, что можно еще исправить эту ошибку.

В силах Горюнова было по-новому столкнусь на острове железный и каменный века. Ведь то, что он упорно искал много лет и не находил, сейчас было у его ног: железо — целые «залежи» железа!

Глава одиннадцатая

ПОЕДИНОК

У входа в пещеру сгрудились, шепчутся старики — старейшины племени. Один за другим появляются запыхавшиеся гонцы.

— Он разжигает костер.

— Он сделал большой каменный молот.

— Он швырнул в огонь мясо птицы.

— Слушайте!

Слышны удары молота по наковальне — это Горюнов стучится в плотно закрытые двери каменного века, стремясь вырваться наружу.

— Птица Маук не может умереть, — сказал Рау убежденно. — Маук сбросила оперение и улетела. Она вернется.

Старики, сгорбленные, зловещие, растерянно переглядываются.

— Маук вернется, — бормочет один старик.

— Гнев Птицы страшен, — вторит другой.

— Как спастись от гнева Птицы?

Очень долгая пауза. Рау роняет глядя в сторону:

— Убить Горюна.

Нерхо, сидящий в углу среди своих топоров, луков, костяных гарпунов, поднял голову и снова опустил ее.

Один из стариков, косясь на Нерхо, притворно вздыхает:

— Кому по силам бороться с ним?

Чувствуя на себе взгляды собравшихся, Нерхо медленно сказал:

— Он мой друг.

— Но он нарушил запрет.

— Он подарил нам крылатое копье.

— Но нарушил запрет.

— Он спас Кеюлькана, — слабо возражает Нерхо.

— Он навлек на нас гнев Маук, — резко говорит Рау.

Нерхо опустил голову.

— Кто дороже тебе: сын или племя?

Гонец в дверях:

— Горюнов делает топор из крыльев Маук.

Нерхо решительно поднялся, выбирает из своего арсенала оружие.

— Я готов.

…Пещера, где живет Рау. Из расщелины наверху падает сноп света.

Журчит вода, стекая по осклизлым сводам.

На земляном полу старики сосредоточенно перекладывают чуринги — веретенообразные гальки, помеченные особыми волшебными знаками.

Нерхо стоит в стороне, опершись на топор, мрачно наблюдая за церемонией.

Это одна из самых странных особенностей первобытного мышления, — душа человека, по представлению онкилонов, отделена от него я существует самостоятельно. Здесь — святилище племени, тайное тайных, склад душ.

Старики бормочут, перекладывая чуринги:

— Душа Нерхо… Душа Куа… Душа Нярга… Душа Нуху… Душа Нырши…

Рау замечает пренебрежительно:

— Души обыкновенных людей, онкилонов. Но слушайте, вот тайна, — здесь, в жилище душ, есть душа Горюна.

Старики обернулись к нему. Удивленный Нерхо подступил ближе.

— Ты шутишь, колдун.

— Нет, его душа в моих руках.

Один из стариков недоверчиво смотрит на Рау.

— Где ты взял ее?

— Море выбросило ее на берег. На льду, у самого берега, я увидел это. Оно было, как лед, но круглое, душа Горюна догнала его, но я нашел ее и спрятал от него. Я стерегу ее ночью и днем. Что он может сделать против меня, если его душа здесь?

Старики расступились. На земле лежит стеклянный шар. Луч света падает на него сверху. Поворачиваемый Рау, шар начинает испускать странное сияние.

Приглушенные возгласы:

— Лед! Белый!

— Какой свет исходит от него.

— Не тает.

— Прозрачен, как вода.

Мерный стук барабана.

Старики раскачиваются в такт, бормоча заклинания. Рау бросает пучок травы в тлеющий костер, кричит приплясывая:

— Пусть его храбрость исчезнет, как дым! Пусть он падет раньше, чем поднимет топор! Пусть его сердце треснет надвое!

Он высоко поднял волшебный шар, с силой бросил наземь, но литое стекло прочно, шар не разбился.

Нерхо попрежнему стоит неподвижно, не сводя глаз с шара, тяжело опираясь на топор.

— Отважный Нерхо встал на тропу мести, — торжественно произносит Рау, распоряжаясь церемонией. — Наденьте на него обувь мстителя.

Нерхо обувают в особые, магические туфли с привязанными к ним перышками, которые будут заметать его следы.

— Он пройдет, не оставляя следов. Духи, оберегающие Горюна, не увидят его.

Рау напутствует Нерхо:

— Убей ого сразу. Убей его сзади.

Нерхо обернулся с порога. Сказал гордо:

— Я убиваю, глядя в глаза.

…Закоулок пещеры, превращенный в кузницу. Блики пламени на стенах. Кеюлькан держит щипцами раскаленное железо. Горюнов бьет каменным молотом. Борода его кажется огненной, тень, раскачивающаяся под сводами, — огромной. Это новый Прометей, похитивший у злых духов их сокровище, чтобы осчастливить людей.

Горюнов бьет каменным молотом. Борода его кажется огненной, тень, раскачивающаяся под сводами, — огромной.

Любопытные сгрудились у входа.

Топор выкован и брошен в лохань с водой. Вода зашипела. Горюнов вынул топор, оттачивает на оселке, попробовал, — хорош! Обвел глазами пещеру. Увидел у входа Нерхо в полном боевом убранстве.

Толпа расступилась.

Они идут навстречу друг другу. У Нерхо в руке каменный топор, у Горюнова — железный. Сошлись. Взглянули друг другу в глаза.

— Вот я сделал топор, Нерхо, — сказал Горюнов.

— Хорошо, — ответил Нерхо. — Значит, ты вооружен.

— Почему ты в боевом уборе, Нерхо?

— Потому, что я пришел сражаться.

— С кем?

— С тобой. Лучше тебе умереть, чем нам всем.

Горюнов понял, постоял в раздумьи.

— Так, Нерхо. У тебя и у меня топоры в руках. Я выбираю место. Там лес. Густая чаща. Пойдем туда и померяемся силой.

Сопровождаемые толпой любопытных, Нерхо и Горюнов вышли к опушке леса, где когда-то опробовали первый лук, сделанный Горюновым.

Горюнов сказал:

— Кто победит, будет властен над жизнью другого. Из-за спины Нерхо выглянуло гримасничающее лицо Рау:

— Да! Да!

Склон котловины усеян зрителями. Лицом к лесу стоит Горюнов, поодаль Нерхо, за ним ряд отборных воинов с. топорами в руках.

Склон котловины усеян зрителями.

Встревоженный Кеюлькан, оценив невыгодное соотношение сил, подошел к Горюнову, стал рядом с ним, воинственно подняв свой каменный топорик.

— Что тебе, Кеюлькан? — обернулся Горюнов. Увидел топорик, усмехнулся. — Я сам…

Рау подал сигнал. Топоры поднялись и опустились. Сверкнуло лезвие горюновского топора.

Шумя ветвями, падают деревья.

Лица зрителей напряжены. Это не только поединок между Нерхо и Горюновым. Это состязание камня и железа.

Верхушки деревьев качаются, как бы раздвигаемые могучим порывом ветра. Падают, образуя просеку. Горюнов ожесточенно рубит.

Разогнул спину, выпрямился, оглянулся. Никого нет. Он один посреди вырубки.

Поляна заполнилась взволнованной толпой.

— Ты победил! Ты!

На опушке леса, где началось состязание, измученный Нерхо и его помощники продолжают махать тупыми каменными топорами. После них лежит несколько деревьев.

Горюнов подошел к Нерхо. Тот стоит, выпрямившись, без страха глядя ему в глаза.

— Ты победил, — коротко говорит Нерхо. Убей.

Мелькнуло испуганное лицо Рау. Он спрятался за дерево.

Горюнов протянул побежденному противнику железный топор:

— На.

— Твой топор?..

— Я его дарю тебе.

— Мне топор?… Из крыла Маук? Но тогда я стану тебя…

Горюнов улыбнулся. Нepxo подбросил топор, поймал на лету, захохотал от радости. Оглянулся по сторонам. С силой рубанул по дереву, над которым трудился столько времени попусту. Дерево зашаталось, упало, шумя ветвями, Рау едва успел увернуться и отскочить.

Таков результат этого поединка.

Ведя народ онкилонов на сближение с современностью, оставляя на пути груды тесаного, сколотого и полированного камня, Горюнов, наконец, привел островитян на порог нового века — металлического.

Глава двенадцатая

«ТВОЯ ДУША СПРЯТАНА ЗДЕСЬ»

Сидя на пороге пещеры, Горюнов наблюдает за тем, как шеренга женщин вдали проходит по полю. Они равномерно сгибаются и разгибаются, будто отвешивая поясной поклон. Над их головами вспыхивает блеск мотыг.

Водяные часы в нише монотонно отсчитывают время.

Да, земля на острове остывает, но, вооруженные железом, онкилоны выжимают из нее теперь больше, чем раньше. Железными топорами врубились в непроходимые до того леса в глубине острова, железными мотыгами стали обрабатывать поля.

Баланс уравновешен. Надолго ли?..

В каждой радостной победе Горюнова неизменно скрыта горечь этого вопроса: «Надолго ли?..» Ни на минуту нельзя забыть о том, что остров — в осаде, что льды год за годом все туже стягивают белую петлю и не в силах Горюнова предотвратить надвигающуюся гибель, — только отсрочить ее.

Рядом с Горюновым опустился на землю Нерхо. Губы его решительно сжаты, брови нахмурены. Оглянулся.

Пещера пуста.

— Я хотел предупредить, — пробормотал Нерхо. — Остерегайся колдовства, Горюн.

В глубине пещеры из-под медвежьих шкур вынырнула голова Кеюлькана, скрылась.

Нерхо придвинулся к Горюнову, склонился к уху. Кеюлькан лежит, ловя каждое слово.

— Ты подарил мне новый топор, — продолжал Нерхо вполголоса. — Так же щедро я должен отдарить тебя.

Кеюлькан слушает, напряженный, как тетива.

— Твоя душа у Рау, Горюн. Он колдует над ней.

Дрожь начинает бить Кеюлькана.

— Она прозрачна. Это — прозрачный камень. Таких нет на острове.

Но если Рау сумеет разбить его, ты умрешь.

Кеюлькан, почти теряя сознание от страха, опустил лицо на раскрытые ладони.

— Он говорит, что иссушит твое тело, по каплям выцедит кровь.

Кеюлькан слушает: что же ответит Горюн? Пауза. Потом раздается смех Горюнова, негромкий, очень искренний.

Удивительный, непонятный, беспечно-храбрый человек! Душа его в руках злейшего врага, а он не придал этому значения, засмеялся. Но если так, то обязанность друга — спасти его.

Наступает час сна. Все в пещере, в лабиринте запутанных коридоров, тупичков и закоулков погружается в тишину.

В щель между шкурами виден угол жилища Рау. Странный, круглый, тускло поблескивающий предмет лежит на земле. Колдун ходит взад и вперед, погруженный в задумчивость. Остановился, очертил круг на полу. Положил в центре светящийся предмет.

До Кеюлькана, который окаменел на корточках у входа, донеслись тихие, все нарастающие звуки — рокот бубна. Рау творит заклинания.

Чадящая плошка бросает двигающиеся отсветы на эту сцену. Особенно жутко то, что Рау один. В одиночестве колдун кружится, приседает, жестами и сердитым бормотанием отгоняет кого-то невидимого.

В одиночестве колдун кружится, приседает…

Кеюлькан чувствует, как уже непроизвольно начинают подергиваться его руки и ноги. Вот-вот и он следом за Рау пустится в колдовской пляс… Но, вспомнив, что он пришел за душой Горюна, мальчик заставляет себя остаться неподвижным.

Наконец, утомившись, Рау садится на землю перед таинственным предметом. С бесчисленными предосторожностями он открывает крышку, заглядывает внутрь и вытаскивает оттуда что-то белое, похожее на кору, Что бы это могло быть? Оно испещрено такими же значками, какими Горюн пестрит бивень мамонта.

Рау рассматривает белый предмет, вздыхает. Нет, и на этот раз не помогли заклинания, — он не может разгадать душу Горюна.

В жилище Рау тихо. Кеюлькан чуть отодвигает шкуру, завешивающую вход. Колдун спит, повалившись на охапку листьев.

Кеюлькан вполз в пещеру. Осматривается. Тлеют уголья костра в углу. По стенам развешаны маски зверей, рога оленей, крылья птиц, пучки засушенных трав. Жутко!

Мерный храп колдуна.

Кеюлькан лихорадочно роется в куче шкур.

Рау лежит навзничь, разбросав руки. Кеюлькан перешагнул через него.

В углу, среди масок и амулетов что-то матово блеснуло. Кеюлькан раскидал маски. Шар! Он схватил его, поднялся. Счастливо улыбается.

Улыбка медленно сползает с лица. Глаза остановились, рот открыт, — Кеюлькан прислушивается: храпа нет, тишина!

Не оглядываясь, Кеюлькан быстро втянул голову в плечи, пригнулся, упал на руки. Кинжал, брошенный Рау, просвистел над головой и впился, дрожа, в стену.

Кеюлькан обернулся. Распрямился, как пружина, прыгнул на колдуна.

Яростная борьба. Рау — сильнее. Кеюлькан — увертливее. Все время при этом он старается держать голову так, чтобы колдун не мог увидеть его лица.

Кеюлькан очутился внизу. Рау старается дотянуться до кинжала. Под Кеюльканом — уголья костра. Меховая одежда его тлеет, дымится.

Рау дотянулся до кинжала, торчащего из стены, но, улучив момент, Кеюлькан схватил горсть пепла и бросил в глаза противника.

Рау стоит, качаясь от боли, закрыв лицо ладонями.

Кеюлькан схватил волшебный шар. Фигура его мелькнула в дверях, исчезла.

Он мчится через лес. В прорези между листьями призрачно поблескивает шар.

Он переплывает ручей. Пробирается сквозь кустарники. Бережно в вытянутой руке держит драгоценную ношу, будто освещая ею путь.

…Поляна, где в день своего прихода на остров Горюнов впервые увидал охоту на мамонта.

Внимательно, как садовод, совершающий ежедневный обход сада, Горюнов осматривает ветви. Этой весной почки на некоторых деревьях не распустились. Горюнов качает головой.

Взгляд его скользнул поверх ветвей, — вдали холодно, зловеще отсвечивают ледники, спустившиеся почти к самому скату в долину.

Хруст валежника, шумноё Дыхание. Из лесу выбежал Кеюлькан.

Протянул Горюнову шар.

— Смотри, Горюн, — твоя душа.

Горюнов переводит взгляд с Кеюлькана на шар.

— Внутри значки, какими ты пестришь кость. Открой. Твоя душа спрятана здесь.

Глава тринадцатая

ГОНЕЦ

Горюнов берет шар обеими руками, бережно, будто боясь расплескать то, что есть в нем. Всматривается в буквы, выбитые на шаре. Повторяет озадаченно:

— СССР?..

Поворачивает шар. Лучистое мерцание исходит от него. Долина внизу, горы за спиной, — если всмотреться в шар, — предстают сейчас необычными, преображенными.

— Что это?..

Внутри стеклянного шара чернеет капсюль.

— Зачем это?

Кеюлькан недоуменно пожимает плечами.

Непослушными пальцами Горюнов отвинчивает крышку. Вытащил металлический капсюль и вложенную в него записку. Текст на трех языках: русском, английском, норвежском.

Записка дрожит в руках:

Записка дрожит в руках Горюнова…

«Этот буй спущен на воду сотрудниками гидрометеорологической станции в городе Усть-Порт. Просим нашедшего сообщить координаты, где поднят буй, что важно для изучения полярных течений и дрейфа льдов. Адрес: СССР, Ленинград, Арктический институт».

Горюнов шепчет, глядя вдаль:

— Ленинград… Ленин… град…

Кричит во всю мощь легких:

— Лени-ин!..

Остановился, словно прислушиваясь к чему-то.

— Там — революция! Если город назвали именем Ленина, в России — революция. Понимаешь, Кеюлькан?.. Нет, ты не понимаешь меня, мальчик!

Горюнов сидит на траве в позе мучительного раздумья.

— Революция. Когда же она? Когда была? В шестнадцатом? Мы ушли в шестнадцатом. Могла быть в тот же год, летом, осенью… Или позже?

Кеюлькан смотрит на юг, защищая глаза ладонью от солнца.

— Был мрак, хаос, — говорит Горюнов. — И вот вспыхнуло: Ленинград. Все осветилось вокруг. Я вижу огромную страну по ту сторону гор, вижу всю, Кеюлькан, сразу всю!

…Просека в лесу заполнена людьми в меховых костюмах: малицы, штаны, торбаса. В центре круга сидят старейшины, за ними стоят воины в парадном убранстве, дальше женщины и дети. Это сход всего племени, призванный разрешать самые важные вопросы.

— Горюн никогда не обманывал нас. Слово его одно.

— Но там Маук. Маук улетела туда. Маук вернулась на Большую землю.

— Маук нет больше, — повторяет Горюнов. — Она мертва. Весть об этом принес светлый шар.

Поднял гидрографический буй высоко над головой.

— Кто же убил ее? — недоверчиво спрашивают из толпы.

— Мои друзья…

— Когда?

— Не знаю.

— Зачем же нам уходить? Здесь хорошо.

— Смерть стережет вас. Вот снег. Сегодня он на горе, завтра будет здесь.

— Как же дойдем по льду?

— Так же, как дошли сюда. Сделаем лодки, нарты. В руках у вас железные топоры.

— Пусть кто-нибудь пойдет вперед. Пусть узнает, мертва ли Маук? Но кто решится на это?

Горюнов говорит:

— Я. Я приведу помощь.

— Нет, ты должен остаться с нами. Мы боимся: Маук вернется.

Рау, высунувшись из толпы, выкрикивает со злобной готовностью:

— Пусть идет Горюн!

— Нет! Нет! Горюн останется.

Горюнов всматривается в исковерканное мстительной злобой лицо Рау. Любой ценой колдун готов избавиться от человека, отнявшего у него власть. Не сводя с него глаз, Горюнов медленно качает головой. Он переводит взгляд на других онкилонов. Как будто тень крыла снова пала на них: они скорчились, пугливо жмутся друг к другу, испуганы, как дети.

На вытянутых руках женщина протягивает ребенка:

— Не оставляй нас одних, Горюн.

Плечистый воин боязливо смотрит снизу вверх на Горюнова. Бормочет:

— Мы боимся без тебя, Горюн.

Горюнов обескуражен:

— Кто же пойдет?

Молчание.

Горюнов обводит взглядом воинов:

— Ты, Нуху?.. Ты, Куа?.. Ты, Нырша?..

Все прячут глаза. Горюнов с надеждой обращается к Нерхо.

— Друг, ты?

Нерхо поднял опущенную голову.

— Я тоже боюсь Маук, — говорит он, мучительно стыдясь такого ответа.

— Ты великий колдун и могучий воин, — обращается Рау к Горюнову, — ты сделал копье крылатым и отыскал легкий топор. Ты изгнал с острова Маук. — Рау выдерживает паузу и вдруг заканчивает с лицемерным вздохом: — Но ты не мог убить страх перед Маук.

Гнетущая тишина. Горюнов медленно обводит глазами людей.

Кеюлькан скромно стоит за шеренгой воинов среди детей и женщин. Его лицо взволновано. Порывисто подается вперед. Он не может перенести унижения Горюнова.

Вот раздвинул плечом строй рослых воинов, протиснулся на середину круга.

— Я! — раздался его звонкий мальчишеский голос. — Я пойду!

— Ты не воин еще! — крикнул Рау.

— Ты не дойдешь, Кеюлькан, — мягко говорит Горюнов. — Ты не найдешь Большой земли.

— Я буду идти по солнцу.

— Ты будешь голодать.

— Я возьму еду и нарты.

— Тебе преградят путь полыньи.

— Я возьму байдару. Я пойду. Я хочу дойти!

Горюнов обернулся к Рау.

— Ну? Что ты скажешь теперь, колдун?.. Вот онкилон. Он поборол в себе страх перед Маук.

…Один из стариков заканчивает праздничную раскраску тела Кеюлькана. Раскраска подчеркивает выпуклые мышцы, широкие плечи и грудь.

Протяжный звук военного рога.

У входа в пещеру раздаются голоса:

— Дорогу воину! Почет воину!

В волосах Кеюлькана укрепляют перья, на руку навешивают щит, напоминающий крылья. Нерхо привязывает к поясу сына кинжал и торжественно подает лук. Горюнов надевает на шею Кеюлькана какой-то талисман на шнурке.

Лицо Кеюлькана строго, сурово, сосредоточено. Боевым кличем и стуком копий приветствуют его, юношу, только что прошедшего церемониал посвящения в воины.

На гребне вулкана стоят Горюнов, Нерхо, несколько онкилонов которые провожают Кеюлькана. Нарты быстро спустились со ската. Вдали — бескрайная белая пустыня.

Ветер взметнул снежную пыль и окутал ею группу провожающих.

Глава четырнадцатая

ГИБЕЛЬ ОСТРОВА

«Был невидим, пока его скрывала стена тумана».

Слово «тумана» не закончено. Резец, которым Горюнов высекал буквы на бивне, вдруг соскочил провел глубокую борозду.

Горюнов встал, отбросив сидение. Что случилось? Из-под земли несется грозный нарастающий гул.

Выбежал наружу. Долгий, тягучий стон в воздухе, точно гигантский шмель бьется о стекло. Раскидистое дерево перед пещерой качается, как былинка. Люди мечутся в клубах пыли. Словно длинная черная змея, через поляну стремительно проползла трещина.

Раздаются крики:

— Горюн! Где Горюн? Маук трясет землю. Прикажи ей, Горюн.

Далекие снеговые горы будто придвинулись.

Кончено! Льды хлынули в котловину.

…Берег озера. Дождевые капли с тихим шорохом падают на воду. Поверхность озера покрыта мелкой рябью. Нерхо и Рау убирают верши.

— Время уходит, — сказал Рау.

— Да.

Сквозь пелену осеннего дождя видны белеющий вдали языки ледников.

— Что это? Гром?

Зловещий гул под ногами. Рау схватил — Нерхо за руку.

— Смотри. Там… лед!

Приближаются, сползая со склона, ледники.

Озеро выгнулось, будто зверь, готовящийся к прыжку. Высокая волна ударила о берег.

Рау и Нерхо бегут по лесу, волна обгоняет их, пенится подле деревьев, разливается мутным потоком. Топот раздается за спиной. Беглецы едва успели сойти с тропы. Мимо, разбрасывая фонтаны брызг, мчится стадо оленей. Свист крыльев, испуганное щебетанье, — над головами пролетает целая туча птиц. Шлепая по воде и ревя от страха, ковыляет медведь.

Со ската сползает огромный ледник, выворачивает деревья, гонит впереди себя целый ливень камней.

Рау и Нерхо бегут по щиколотку в воде.

Лесная просека превратилась в канал, по которому плывут листья, мох, сор, поднятые с земли.

С лихорадочной поспешностью беглецы свалили несколько небольших деревьев, связали поясами, двинулись на плоту, отталкиваясь шестами.

Все глубже и глубже шест уходит в воду. Волны покачивают плот.

Все глубже и глубже шест уходит в воду. Волны покачивают плот…

На образовавшихся островках жмутся друг к другу звери. Плещет, обгоняя плот, волна.

Приминая деревья, как траву, с гор ползут ледники.

— Конец земли, — бормочет Рау.

— Что ты, Рау?

— Смерть за спиной, Нерхо, смерть.

Рау и Нерхо взбираются по склону к пещере, где укрылись онкилоны. Здесь же ищут убежище уцелевшие звери.

…Багровое солнце повисло над снеговыми горами, освещая затопленную котловину, поваленный лес и льды, вплотную придвинувшиеся к воде. Все очертания необычайно четки сейчас, так как купол тумана исчез над островом, рассеялись теплые испарения.

…Рау греет иззябшие руки у костра. Мрачные, темные своды. Мерцая, затухают уголья.

Нерхо и Горюнов всматриваются в осеннее небо, затянутое тучами. Птицы покидают оледенелый остров, улетают на Большую землю. С завистью следит Нерхо за полетом птиц.

— Месть Маук, — шопотом говорит Рау.

Поднял голову, в упор взглянул на Горюнова:

— Месть Маук тебе. Ты погубил нас всех, нашу землю, наших детей.

Покосился на неподвижного Нерхо:

— И Кеюлькана ты погубил. Где Кеюлькан, который поверил тебе?

Из глубины пещеры доносится монотонный погребальный плач.

…Сумерки. Неподвижные фигуры онкилонов у затухающего костра. Невидящими глазами они смотрят на Горюнова, который сидит у входа.

Рау говорит, и даже злобы нет в его угасшем, лишённом интонации голосе:

— Маук победила тебя, Горюн. Маук победила нас всех. Мы пойманы, обречены, мертвы. Ты верил в свое колдовство, — оно не спасло нас. Маук сильнее тебя, Горюн.

Группы людей, оцепеневших в отчаянии, почти сливаются с серыми стенами пещеры. Оцепенение это перейдет потом в сон, мертвый сон в смерть, и пещера станет их каменной гробницей.

Горюнов не отвечает Рау, смотрит непрерывно туда, где зашло солнце, где еще теплится на горизонте «край дня» — узкая светлая полоска.

Глава пятнадцатая

«КТО ТЫ, МАЛЬЧИК?»

На стене каюты раскачивается портрет молодого человека в студенческой тужурке. Лампа под абажуром, наглухо прикрепленная к столу, позвякивает стеклянными подвесками. Две головы склонились над прокладкой пути. Это начальник гидрографической экспедиции и капитан ледокола «Федор Горюнов», которых мы видели в прологе.

— Осталось совсем немного, — говорит начальник экспедиции, выпрямляясь. — Последние гидрографические станции.

— Надо успеть до темноты.

— Зависит ото льда. Как разводья?..

Распахнулась дверь, и клубы холодного воздуха ворвались в каюту.

— Вернулся летчик! — крикнули с порога.

Капитан с шумом отодвинул кожаное кресло.

— Ну?..

Капитан и начальник экспедиции с напряжением смотрят на дверь.

Входит молодой пилот, держа на руках бесчувственное тело Кеюлькана. Каюта заполнилась участниками экспедиции.

Взволнованно переговариваются:

— Где нашли его?

— Совсем мальчик.

— Как попал на лед?

— Жив он?

Бережно поддерживая Кеюлькана, лежащего койке, врач поит его из фляжки.

— Полное истощение сил, — бросает врач начальнику экспедиции.

Голова Кеюлькана — глаза закрыты попрежнему — бессильно упала на подушку.

— Спит, — произнес кто-то удивленно.

Все на цыпочках выходят.

Коридор перед дверью каюты. Взад и вперед шагает летчик, оберегая сон спасенного им человека.

То и дело в иллюминатор засматривают чьи-нибудь любопытные глаза.

— Спит?

Летчик кивает со строгим лицом, предостерегающе подняв палец.

— Еще спит?.. О!..

Палуба. Прозрачные полярные сумерки. Два матроса разматывают бухту троса. Мимо пробегает третий матрос. Они прерывают работу, чтобы спросить.

— Ну, как?

— Спит еще.

Доктор проходит через каюту гидробиологов, где те разглядывают в микроскоп свой сегодняшний улов. Все провожают доктора взглядом.

— Как ваш пациент, доктор?

— Спит.

Коридор перед дверью каюты. Летчик прислушался, осторожно приоткрыл дверь, заглянул внутрь.

Каюта снова заполнилась людьми.

Кеюлькан не шевелится. Тем больший контраст с его неподвижным вытянутым телом составляют широко открытые глаза, живые, темные, блестящие.

Начальник экспедиции присел на край постели, спросил ласково:

— Кто ты, мальчик? Эвенк? Эскимос?

Повторил тот же вопрос по-эвенкийски, по-эскимосски.

Кеюлькан молчит, переводя испытующий взгляд с одного лица на другое.

Капитан наклонился над подушкой:

— Как ты попал туда? Так далеко от земли?

Кеюлькан продолжает молчать.

Летчик наклоняется с другой стороны подушки:

— Скажи же хоть что-нибудь? Куда ты шел?

Кеюлькан посмотрел на него, после паузы сказал, неуверенно выговаривая трудное слово:

— Ленинград.

Зрители взволнованы.

— Ленинград? Он сказал: Ленинград?

Но глаза Кеюлькана округлились от удивления. Все смотрят по направлению его взгляда. Вдоль стены лежат пустые гидрографические буи.

Кеюлькан проворно спрыгнул с койки, подбежал к стене. Сев на корточки, с лихорадочной поспешностью осматривает буи один за другим. Капсюли пусты.

Кеюлькан испуганно оглянулся. Шарит за пазухой. Лицо прояснилось. Вытащил капсюль, привешенный на шнурке, вставил в один из пустых буев и торжественно подал пилоту. Тот, недоумевая, передал капитану. Тот, в свою очередь, — начальнику экспедиции, а он уже, при благоговейном молчании присутствующих, вытащил из капсюля записку.

Кеюлькан вытащил капсюль, привешенный на шнурке, вставил в один из пустых буев и торжественно подал пилоту.

Это известная записка на трех языках с просьбой адресовать ответ о координатах в Ленинград, в Арктический институт. Начальник экспедиции перевернул ее. На обороте нацарапано:

«К северо-северо-востоку от мыса Иркапий в океане народ онкилонов терпит бедствие. Если не пришлете корабль до зимы, мы погибли».

Начальник обернулся к Кеюлькану:

— Кто писал это?

— Горюн.

— Кто? Как ты сказал?

— Горюн.

— Мальчик, ты видел его? Какой он? Опиши, какой он.

Кеюлькан выпрямился. Осанка сразу стала величавой, голос окреп.

— Такого роста.

Все недоверчиво проследили взмах руки Кеюлькана.

— Такие глаза. — Кеюлькан вытаращил глаза и обвел вокруг руками. — Плечом сдвигает горы.

Кеюлькан говорит протяжно и коверкая русские слова, но это придает его речи особую, медлительную торжественность. Это не просто ответ, это эпическое повествование о необыкновенном человеке, могучем и добром чародее.

— Звери слушаются его и деревья рассказывают ему о прошлом.

Пилот и капитан удивленно переглядываются.

— Сильнее всех. Сильнее Маук. Стоит ему протянуть руку, — и Птица роняет с неба крыло, и он делает из него копье.

Начальник переводит взгляд с Кеюлькана на раскачивающийся портрет на стене. Там изображен молодой человек в косоворотке, в расстегнутой студенческой тужурке. Худое, очёнь доброе лицо. Усталые светлые глаза под высоким лбом.

— Мальчик рассказывает сказки, Горюнов был человеком обыкновенного роста. Таким, как вы, как я…

Глава шестнадцатая

СОЛНЦЕ ВОСХОДИТ НОЧЬЮ

Падают крупные хлопья снега. Горюнов сидит на камне. Он безучастен ко всему окружающему. Снег ложится на его плечи, нависает на бровях.

Опершись подбородком на руку, Горюнов смотрит вдаль, слегка сощурясь, как бы оцепенев в своем раздумьи.

За спиной его появляется Нерхо и тихо садится рядом.

Снег перестал.

Глубокое ночное небо выгнулось над долиной. Нерхо и Горюнов неподвижны попрежнему. И вот странный свет начинает струиться с неба. Над островерхими соснами и зубчатым гребнем гор в тишине развертывается сияющий занавес. Складки его переливаются, темнеют, точно их шевелит ветер.

Голова Нерхо запрокинута. Горюнов не поднимает головы.

Сияние потухло. Снова темно. И вдруг какие-то пятна пробежали по небу, скрылись. Появились опять.

Нерхо сильно трясет Горюнова за плечо.

— Горюн, что это? Смотри.

— Что тебе, Нерхо?

Поднял голову. Дрожащий луч скользнул через весь небосвод. Исчез за гребнем горы.

Горюнов бежит по склону вверх, спотыкается о льдины, продираясь через бурелом, проваливаясь в снегу. Нерхо спешит за ним.

Они на гребне кратера…

Во мраке полярной ночи снова вспыхнул далекий спет. Где-то там, на горизонте, за льдами. На миг луч осветил оцепеневших Горюнова и Нерхо, быстро уполз в сторону.

Нерхо кричит:

— Новое солнце восходит, Горюн!

— Прожектор!

У входа в пещеру еще тлеет костер. Горюнов кричит Нерхо:

— Буди людей! Там помощь, друзья!

Увидел затухающие уголья костра. Бросился раздувать. С отчаянием.

Нет, мало. Не увидеть такой… Горы со всех сторон… Всю б котловину поджечь, тогда…

Нерхо остановился, держа в руках вязанку хвороста, бросил ее, широко развел руками.

— Что ж, Горюн? Вот лес. Жги.

Лихорадочно обламывают сухие ветви. Подтаскивают к деревьям вязанки хвороста.

— Так, Нерхо, так. Пусть весь остров пылает.

Лес запылал на корню. Подле пламени суетятся Горюнов и Нерхо. Застучали вразнобой два топора. Ветви летят в небывало грандиозный костер.

Все осветилось вокруг. Онкилоны, лежащие в пещере, очнулись от сна. Под сводами ходят длинные тени и отблески пламени. Один за другим выползают люди из своего логова, щурятся на огонь, греют руки. Они не понимают, что случилось.

— Зачем ты зажег лес, Горюн? — жалобно спрашивает Рау. — Чтобы нам согреться перед смертью?

Горюнов продолжает швырять в огонь хворост:

— Чтобы нам жить!

Пламя перебрасывается по верхушкам. Высокие ели горят, как факелы. Занялись и те деревья, которые были полузатоплены водой. Едкий дым режет глаза. Стало трудно дышать.

Со всем своим скарбом люди уходят вслед за Горюновым вверх по склону.

С гребня видно огненное нутро котловины. Кажется, будто вулкан снова ожил и забурлил лавой.

…Огромное зарево поднялось над оледенелым островом.

…Палуба ледокола. Он форсирует тяжелые льды. Луч прожектора раздвигает тьму впереди. Люди на палубе не отрывают от глаз биноклей. Рядом с начальником экспедиции стоит взволнованный Кеюлькан.

Капитан докладывает начальнику:

— Лёд все плотнее, Михаил Николаевич.

Слышны скрежет, грохот, скрип. Корпус ледокола сотрясается от страшных ударов. Лицо начальника экспедиции озабочено. Кеюлькан с тревогой переводит взгляд с начальника на капитана.

Вдруг сигнальщик крикнул сверху:

— Слева по борту свет!

Совсем не там, куда они смотрели, виден мигающий огонек. Один, этот одинокий огонек мерцает во всем бескрайнем океане.

— Что это?

И ликующий возглас Кеюлькана:

— Горюн зажег костер!

Скрежет и грохот льдин. Ледокол яростно пробивается вперед.

Моряки рвут аммоналом лед. Вспышки взрывов. Испуганное лицо Кеюлькана то исчезает, то возникает в отсветах взрывов.

Мерцает вдали, затухая, костер. Круто поднявшаяся палуба закрыла далекий сигнал бедствия.

Лицо капитана очень утомлено. Висячие усы покрыты изморозью. Склонился к летчику.

— А ведь, кажется, рукой подать…

Летчик также утомлен, сердит:

— Чёртов маслопровод… Давно б туда слетал.

Палуба опустилась. Костер почти потух. Довольно явственно виден купол острова. По краям перебегают слабые отблески, причудливая огненная бахрома. Мрак придвинулся со всех сторон.

Капитан приказал:

— Включить прожектора!

Засуетились люди у прожекторов.

Стремительный луч рассек воздух, в котором кружатся миллиарды снежинок, и уперся в оледенелый скат острова.

Глава семнадцатая

ДРУЗЬЯ ГОРЮНА

Берег приближается с такой быстротой, точно мы летим к нему по лучу прожектора. По скату спускаются онкилоны, вступили на береговой лед, неподвижное ледяное поле.

Впереди идет Горюнов. Волосы его и борода развеваются по ветру. Рядом шагает Нерхо, гордо выпрямившись, опираясь на копье.

Это великий исход. Мужчины несут на плечах мотыги, шкуры, топоры. Женщины тащат за руки детей. Больным помогают идти, поддерживая их за плечи.

Это великий исход. Мужчины несут на плечах мотыги, шкуры, топоры. Женщины тащат за руки детей.

Мелькнула согбенная фигура Рау. Он подслеповато мигает, щурится на свет.

Происходящее представляется онкилонам началом нового удивительного волшебства. Они теснятся поближе к Горюнову. Если кто-нибудь, оступившись, шагнет за пределы освещенного пространства, то с испуганным криком торопится выйти поскорее из тьмы, — там страшно, там подстерегают злые духи.

По трапу с ледокола сбегают на лед Кеюлькан, начальник экспедиции, пилот и другие, спешат навстречу шествию. Два людских потока встретились и смешались.

Палуба ледокола. Онкилоны, моряки, сотрудники экспедиции составляют сейчас одну шумную, пеструю толпу.

…Горюнов и начальник экспедиции стоят рядом на палубе.

— И вы не надеялись, — почтительно спрашивает начальник, — что остров увидят с какого-нибудь корабля?

— Почти не надеялся. Ведь он окружен был туманами, как стеной. Результат теплых испарений, понимаете? Очень редко туман раздергивался. И то на мгновение. Но шапка-невидимка свалилась с острова тотчас же, как только льды заполнили котловину. Мертвый, оледенелый, он будет виден теперь издалека.

Это великий исход. Мужчины несут на плечах мотыги, шкуры, топоры, Женщины тащат за руки детей.

…Кеюлькан и Два робеющих онкилона вошли, осторожно ступая, в каюту капитана.

Кеюлькан подвел соплеменников к стене, где висят ружья.

— Гром, — сказал он значительно.

Онкилоны закивали головами, зашептались, боязливо косясь на стену.

Кеюлькан зажег и потушил настольную лампу, гордясь своей образованностью.

— Горит без дров, — объяснил он.

Один из онкилонов обвел рукой каюту, спросил почтительным шопотом:

— Большой колдун?

— Друг Горюна, — сказал Кеюлькан.

— А… — понимающе кивнул онкилон и успокоенно сел в широкое кожаное кресло.

Ледокол удаляется от острова. Луч прожектора медленно сползает со ската.

Опершись на леер, Горюнов долгим взглядом провожает свой остров. Начальник экспедиции заканчивает рассказ:

— А в следующем году была революция…

— В следующем? На другой год после экспедиции.

— Да.

Громада купола сливается с темным фоном, расплывается в снежном тумане.

Да полно, было ли все это с ним?.. Не причудился ли Горюнову удивительный теплый остров? Зеленели ли леса на внутренних склонах? Поднимались ли серебристые фонтаны гейзеров? И блуждал ли он когда-нибудь с факелом в руке в подземном лабиринте, высматривая на стенах изображение загадочной Птицы, пытаясь постигнуть ее тайну?..

Но неподалеку на палубе лежат мотыги, топоры, утварь онкилонов. Донесся откуда-то бодрый голос Кеюлькана.

Горюнов вдруг засмеялся.

Начальник экспедиции спросил удивленно:

— Что вы?

— Я вспомнил Птицу Маук.

— Не понимаю. Что за Маук?

Горюнов пошарил за поясом, вытащил оттуда и подал на ладони истертую, зазубренную по краям монету, — одну из тех, что лежали на дне ущелья подле щита, пищалей и бердышей.

— Старинная гривна, — недоумевающе сказал начальник экспедиции.

— А на обороте?

— Двуглавый орел.

— Онкилоны называли его иначе — Маук. Когда-нибудь я расскажу вам подробнее об этом. А может быть, если смогу, то напишу об этом и книгу…

ЭПИЛОГ

Из репродуктора на стене доносится взволнованный голос диктора:

«…найден в глубине Арктики гидрографической экспедицией на ледоколе „Федор Горюнов“. Сам Горюнов провел среди этого первобытного народа много лег. В научных кругах с нетерпением ждут его сообщения об удивительном исчезнувшем мире. Считают, что будет пролит свет на многое, остававшееся до сих пор белым пятном в этнографии…»

…А тем временем ледокол «Федор Горюнов» подвигается все ближе к берегам Большой земли. Прожекторы раздвигают снежный туман. И вот уже скалистые берега возникают впереди.

Просторный рейд, где стоит много кораблей. Сверкающая звездная россыпь огней на склоне. Это заполярный город — порт.

В кубрике команды, окруженный очарованными онкилонами, бравый гармонист растягивает на полный вздох мехи гармоники. Нарастают звуки песни «Нелюдимо наше море:

Там, за далью непогоды,

Есть блаженная страна…

Вот она, эта блаженная страна — перед ними!

Онкилоны столпились у того борта, которым ледокол подходит к причалу. Лицо Кеюлькана восторженно.

По мокрому, сверкающему в свете фонарей причалу бегут портовые рабочие, готовясь принять концы. Капитан, свесившись с мостика, кричи: в мегафон:

— Эй, на причале!..»

Ледокол «Федор Горюнов» пришвартовывается к берегу. Закончился его очередной арктический рейс.

Конец

Примечания

1

Каюр — погонщик ездовых собак.

2

Адмирал Врангель — выдающийся русский путешественник, исследователь. Крайнего Севера.

3

Копьеметалку до последнего времени применяли австралийцы. не знавшие лука.

4

Самый высокий вулкан Аляски (4 900 м). Назван так по имени адмирала Врангеля, который управлял одно время русской североамериканской колонией.

5

Окончание. Начало см. «Вокруг света» № 1 и № 2.

Content

Леонид Платов
ПТИЦА МАУК

ПРОЛОГ

Глава первая ПО СЛЕДУ ПТИЦ…

Глава вторая БОЛЬШОЙ ДАР

Глава третья ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕРТА ОБИТАНИЯ

Глава четвертая ПОИСКИ МАУК

Глава пятая ПОХИЩЕНИЕ КРЫЛА

Глава шестая ЧТО ДЕРЕВО СКАЗАЛО ГОРЮНУ

Глава седьмая ИСЧЕЗАЮЩИЙ МИР

Глава восьмая ЗАВЕЩАНИЕ ГОРЮНОВА

Глава девятая У ПОДНОЖИЯ СВЯЩЕННОГО КАМНЯ

Глава десятая ЭМБЛЕМА НА ЩИТЕ

Глава одиннадцатая ПОЕДИНОК

Глава двенадцатая «ТВОЯ ДУША СПРЯТАНА ЗДЕСЬ»

Глава тринадцатая ГОНЕЦ

Глава четырнадцатая ГИБЕЛЬ ОСТРОВА

Глава пятнадцатая «КТО ТЫ, МАЛЬЧИК?»

Глава шестнадцатая СОЛНЦЕ ВОСХОДИТ НОЧЬЮ

Глава семнадцатая ДРУЗЬЯ ГОРЮНА

ЭПИЛОГ

Примечания