Лариса Соболева

Париж в кармане

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2015

1

Игра случая

Россия, 2 cентября, вечер

Марк Ставров захлопнул дверцу «Форда», заложил руки в карманы брюк и недовольно покосился на охранников. Те, подняв капот, с детской увлеченностью разглядывали внутренности автомобиля. Иногда из-под капота выпрыгивал луч фонарика, а телохранители выпрямлялись и вполголоса переговаривались. Вечер выдался настолько тихий, безветренный, что все звуки вокруг слышались отчетливо. Потому Марк и уловил рев мотоцикла еще издали, отчего нервы натянулись. Вскоре мимо промчался мотоцикл, остановился неподалеку, мотоциклист вбежал в продуктовый магазин. Марк почувствовал облегчение и нетерпеливо спросил:

– Ну что там?

– Кажется, все в норме, – ответил Кеша, не высовывая головы из-под капота. – Свечи надо проверить. Леха, дай-ка перчатки.

Леха обошел машину, открыл багажник. Оба телохранителя умеют многое. Леха по собственной инициативе выполняет обязанности водителя, Кеша ремонтирует транспорт и бытовую технику, экономя боссу деньги. Марк не скупится, оплачивает их работу с лихвой, потому что знает: скупость, бывает, стоит жизни, тогда все сокровища мира уже не понадобятся. Ставров доверяет им, как себе, сейчас ведь мало найдется людей, которым можно доверять, а ему повезло.

– Надолго? – спросил он.

– Быстрее, чем есть, не будет, – сказал Леха неестественно тонким голосом, шествуя к Кеше с вязаными перчатками в руках. Из-за высокого тембра многие ошибочно принимают его за голубого, а Леха мужик во всех смыслах, кроме голоса. Он отдал перчатки Кеше и бросил Ставрову: – Вон бар, зайди выпей, а не стой у нас над душой.

Марк повернулся. Напротив мигала неоновая надпись: «…ар ор». Усмехнувшись про себя светившейся нелепости, Марк побрел на огонек. У входа задержался и поднял голову. Оказалось, что бар называется «Бор», просто начальные буквы слов не загорелись. Внезапно на плечо легла тяжелая рука, а хриплый голос произнес:

– Вот я тебя и поймал!

Грудь обожгло кипятком, затем кипяток распространился по рукам и ногам, пульсировал в висках, но, не найдя выхода, вернулся назад к сердцу. Ставров не потерял способности мыслить, а мысли проносились одна страшней другой: «Все. Конец. Так глупо». Тяжелую руку и хриплый голос Марк мгновенно связал с выстрелом в начале мая и со всеми последующими событиями. Сейчас он ждал второго выстрела, которого тогда, в мае, так и не услышал, однако понимал, что когда-нибудь это случится. Единственное, чего хотел в данную минуту, так это посмотреть в лицо человеку, который его убьет…

Париж, этот же сентябрьский вечер

Мелкие пузырьки дешевого вина, прилипшие к внутренним стенкам стакана, ловили электрический свет, придавая рубиновому цвету искристость. Выпив половину красной кислятины, Володька поморщился, но потом с приятным ощущением усталости откинулся на подушку.

Через открытое окно влетал в маленькую каморку свежий воздух и гул ночного Парижа. Днем отсюда виден лишь внутренний двор, ночью – зияющая чернота внизу да стена напротив. В это время суток можно с трудом разглядеть одни мусорные баки внизу, где в недавнем прошлом он частенько отыскивал ужин. Кстати, давнего прошлого у него нет. Нет, прошлое, конечно, есть, как у всякого человека, но в двадцать три года о нем не задумываются, в нем не путаются, оно не приносит ни радости, ни сожаления.

Володька – оригинальный субъект: откровенный, независимый, вспыльчивый, немного авантюрист и не умеет жить по распорядку обывателей. Еще талантливый, это, пожалуй, в нем главное.

День выдался умопомрачительный. Уж каким образом удалось попасть на выставку молодых художников – одному богу известно, в которого он не верит. Устроители выставки взяли три его работы из шести. Три картины проданы! О таком успехе можно только мечтать, хотя художник из России был уверен в нем. Конечно, не без помощи Влада, работающего во Франции рекламным агентом. Сегодня открылся путь на вершину, к славе!

На выставке… О, это что-то! Ничего подобного в России не бывает. Ну, во-первых, молодому дарованию попасть на престижную выставку хренушки дадут динозавры из Союза художников, захватившие Олимп еще в застойные времена. А если ты к тому же из провинции, на тебя вообще смотрят как на червяка, попавшего в тарелку. Во-вторых, ты обязан считаться с их вкусами, с их мировоззрением, что просто невыполнимо, если хоть немного талантлив. А в-третьих, вопросы: «Где учились?.. Ах, всего-то худшкола… Сколько персоналок?.. Ах, ни одной…» и тому подобная дребедень – унижают и бесят. В России талантам делать нечего, закопают и землю притопчут, чтобы следов не осталось, – таково убеждение Володьки. В лучшем случае дадут краски и жратву, чтобы не подох, а потом… Короче, он на это дело посмотрел и послал всех открытым текстом (он парень простой, из глубинки, чего с него взять?). Накопил денег на загранпаспорт, добрые люди – есть еще такие – дали кое-какие адреса, и отвалил пешкарусом в Париж. Добирался как «руссо туристо», с рюкзаком за плечами и гитарой под мышкой, которой добывал на пропитание, горланя русские песни. Добрался!

От своих работ на выставке держался поодаль, но так, чтобы видеть. Они находились в окружении мазни, «выдержанной в цвете»: то оттенки красного ужаса с желтым кошмаром вперемешку, то сине-зеленая мертвечина. Все эти «новшества» à la примитивизм с изломанными линиями и яйцами вместо голов вызывают блевотину. А в его работах сила, обилие красок, надежда и обреченность одновременно, образное решение, да и рисунком владеет отлично, что в наше время редкость. Конечно, работы Володьки привлекали посетителей. Попадая в зал, прежде всего подходили к его картинам, долго рассматривали, переговаривались и… ОТХОДИЛИ! Ух, Володька ненавидел в тот момент зажравшуюся публику, этих чванливых снобов, которые, как и в России, делают вид, что шибко грамотные в искусстве. Им нужно ИМЯ! А у Володьки нет имени. «Да, черт вас дери, не рождаются же люди с именем сразу!» – хотелось закричать на всю галерею. Он впал в отчаяние. Ведь ради этого дня столько вынес, стал натуральным аскетом. Домой топать опять пешком и на автостопе? На носу осень. У них, во Франции, тепло, а у нас через неделю в спальном мешке без теплой одежды на голой земле-матушке не заночуешь. И в кармане нет ни одного французского гроша. Ну, ни одного! Совсем.

Не так представлял настоящих ценителей, воображение рисовало иную картину. Пораженные посетители стоят безмолвно со слезами на глазах перед его полотнами. Растет толпа… Кто-то протискивается вперед, кто-то ищет автора, все безумно хотят заполучить его работы. Тут же начинается аукцион. Володька вынужден съездить за тремя картинами, которые забраковали устроители, а теперь готовы с юного живописца пылинки сдувать… Классно! Этот бред видится каждому художнику, пусть не врут, что прежде всего творчество, а остальное – мишура.

Он давал уже клятву больше никогда в жизни не брать в руки кисти, даже карандаш! Но его отвлек подошедший администратор или бес знает кто, затарабанил на своем французском языке. Находясь во Франции больше трех месяцев, Володька едва усвоил слов сто, пополнял лексикон с трудом, а быструю речь французов вообще не разбирал. Тот самый Влад, один из списка адресатов, полученного в Москве, пропихнувший работы на выставку, очутился рядом и перевел:

– Он поздравляет, купили «Времена года». Это первая проданная картина сегодня.

– Кто купил? – спросил, захлебнувшись счастьем, Володька.

Влад обменялся с администратором несколькими фразами и незаметно для окружающих указал на строгую брюнетку у полотна «Туман», тоже кисти Володьки:

– Видишь женщину в костюме стального цвета с темной отделкой? Она.

– Ух ты! – замер Володька-везунчик. – Вот это мадам! Сколько ей примерно?

– Кто их тут разберет. Думаю, от двадцати пяти до сорока, где-то в этом промежутке. Э, да ты, киндер, зря губешки раскатал. Ее могут интересовать только твои картины, но не ты.

– Посмотрим, – заявил нахально Володька и смело направился к мадам.

О, француженки – это что-то! Времени не было засматриваться на парижанок, но именно так он представлял себе настоящую парижанку. Она должна быть утонченной, элегантной, с безупречным вкусом (о ее вкусе говорит покупка Володькиной работы) и приятная внешне. Лишь на секунду покоробила собственная одежда, но на секунду. Вспомнил, что имеет вполне нормальный визаж (лицо по-французски), а под одеждой неплохое тело, без жировых отложений, с крепкими мускулами. Плюс ко всему его выделяет из общей массы неординарность натуры и развитый интеллект, не говоря уже о физических возможностях в интимных делах. Этого вполне достаточно, чтобы запудрить мозги любой мадам. Но как запудривать? Она вряд ли знает хотя бы пару слов по-русски, он тоже не полиглот, каким же образом раскроет свой богатый внутренний мир? Не из простых задачка. Да и с чего решил, что она заинтересуется лично им? Вот дурак!

– Bonsoir, madame, – сказал он на ужасающем французском, став у нее за спиной. А французы страсть как щепетильны, терпеть не могут, когда ИХ ЯЗЫК (!!!) коверкают.

Она обернулась, заинтересованно приподняла бровь. Светло-карие глаза удлиненной формы показались умными, спокойными. Он мог бы много порассказать об обладательнице таких выразительных глаз, но не ей же! Не зная, с чего начать, вывалил коктейль из английского, французского и русского:

– J am… peintre… Черт! Я хотел сказать – je suis peintre (Я художник). Yes! Ce sont mes tableaux (Это мои картины). Фу, кажется, вырулил. Вы купили «Времена года»? Ни хрена не понимает… Ну и ладно. Мадам, вы сделали правильный выбор. Эти три картины – лучшее, что здесь есть. Слушайте, мадам, почему бы вам не купить еще две? Через пяток лет за них вы сможете приобрести половину собора Парижской Богоматери… Меня заносит, кажется… К счастью, ты не понимэ…

Поискав в зале Влада, издали наблюдавшего за ними, сделал знак рукой, мол, топай сюда. Тот отделился от небольшой группы мужчин, поспешил к ним:

– Вовик, ты в рубашке родился. Нет, в шубе. «Туман» и «Девочку» купил вон тот почтенный господин.

– Yes! – воскликнул счастливчик, но тут же осекся, ибо на него оглядывались посетители, строго хмурясь.

– Проблемы? – спросил Влад, глядя почему-то на мадам.

– Понимаешь, я объяснял ей смысл работ, – врал Володька, – но… Она же ни бельмеса… Помоги.

Влад затараторил, оживилась и женщина. Из быстро текущих фраз ухо Володьки уловило лишь собственное имя и фамилию. Она протянула руку:

– Poline.

– Полин… – повторил Володька и, пожав теплую ладонь, представился: – Владимир.

Внутри негодовал. Какого черта мама не заставляла учить языки?! Почему учителя были недостаточно строгими?! Теперь содержи еще и переводчика!

А Полин говорила вполголоса в низком регистре, Влад объяснил:

– Полин поражена твоими работами. Особенно манерой исполнения. Как тебе удалось передать тепло человеческого тела, притом используя всю цветовую гамму? Это не я спрашиваю, это она интересуется.

– Понял. Тебе вообще углубление в тонкости живописи противопоказано. Видите ли, мадам… – начал важно Володька.

– Не рисуйся, – осадил Влад.

– Тогда скажи: талант и вдохновение.

– Нескромно и банально, – буркнул Влад, но перевел.

Она улыбнулась – не снисходительно, как часто улыбался Влад, – подошла ближе к «Временам» и задала вопрос. Влад перевел:

– Полин спрашивает, не жаль расставаться с картиной?

Володька постарался взглянуть на свое творение абстрагированно, словно не имел к нему никакого отношения.

Группа из четырех женщин – аллегорий времен года – великолепно вписалась в фантастически буйную природу четырех годовых циклов. Обнаженная Весна в нижней части картины лежит на животе. Поднеся к лицу пучок зеленой травы, она вдыхает запах рыхлой земли после стаявшего снега. Коснувшееся юного тела солнце оживляет девушку, глядящую на зрителей с лукавством и беззаботностью. Она прекрасна, как только может быть прекрасна юность. Рядом с ней присела девушка постарше в выцветшем ситцевом платье, босая, с запутавшимися в волосах цветами – Лето. Она сосредоточенно рассматривает яблоко у ног, в ней умеренность и покой. Пышнотелая Осень первым двум, скорее, годится в матери. Ее Володька изобразил в полный рост рядом с Летом, но над Весной. Эта женщина много работала, много пережила, устала. Она устремлена к Лету, но через плечо бросила беспокойный взгляд на сидящую немного в отдалении старуху в одежде цвета мокрой коры деревьев. Зима безрадостно глядит перед собой с немым вопросом: и это все? Каждую фигуру подчеркнул пейзаж, присущий определенному циклу года. Если небо над головой Лета безоблачно, то над Осенью оно в облаках, которые постепенно сгущались в тучи над Зимой. Мазки удалось уложить аккуратно, так что каждый влился один в другой, но тем не менее просматривается отдельно, отсюда потрясающая экспрессия и никакой слащавости. Удалась работа, нет слов, но все это уже пройденный этап.

– Я могу лучше написать, – уверенно сказал он, выйдя из задумчивости.

Выслушав Влада, Полин смерила художника оценивающим взглядом, затем заговорила медленно, не отрываясь от картины, с нотами сомнения и грусти в голосе.

– Она думала, что работа написана зрелым человеком, – переводил Влад. – В твоем возрасте невозможно знать тайны и переживания женщин. Мужчины твоего возраста, да и старше, не способны воспринимать чужие тревоги, особенно женские. Они им кажутся надуманными и скучными. Это под силу пожилому человеку и много повидавшему.

– У меня богатый опыт по части женской популяции, – хвастливо заявил Володька.

– Что, так и перевести? – изумился Влад.

– Валяй, не стесняйся.

– Почему талант достается кретинам? У нее есть к тебе предложение…

– Согласен на все ее предложения. Где, когда, во сколько?

– Полин приглашает нас поужинать.

– Не знаю, стоит ли ей об этом говорить… – замялся Володька. – Видишь ли, я со вчерашнего дня занимаюсь… э… лечебным голоданием. И ты не понял? Короче, у меня в карманах – ноль, пусто.

– Не беспокойся, наша дама оплатит ужин. Таковы здесь правила: кто приглашает, тот и платит. Согласен?

– Еще бы! Правда, за даму предпочитаю платить я, но раз она так рвется… Да, а как с расчетом? Просто так возьмем и уйдем?

– Ты не в России, – рассмеялся Влад. – Никуда твои деньги не убегут. Я объясню по дороге, что нужно завтра сделать, впрочем, основную работу выполню сам.

У выхода Влад попросил немного подождать. Находясь совсем близко к Полин, открыто изучавшей его, Володька тоже заинтересовался прежде всего ее своеобразным лицом. А поскольку стоять и молчать как-то неловко, да притом в упор разглядывать, свои впечатления высказывал вслух:

– Полин… По-нашему просто Полина… У тебя золотистые глаза… И зрачки то расширяются, то сужаются… Но это от света. Странно, глаза у тебя какие-то спрятанные. Ты, наверное, не слишком откровенная. Знаешь, я классный физиономист. Правда, все равно попадался в лапы дерьма. Но это не важно. Закажи мне свой портрет, а? Я бы написал один зрачок суженный, а другой расши… Нет, не годится. Может получиться хищное выражение, а ты не хищница. Ты, конечно, старше меня, возможно, много старше… Мне нравятся женщины постарше, хотя таких у меня не было. Вообще ты, Полин, ничего, стоишь… У тебя сильные губы… Уф, я даже вспотел.

К счастью, вернулся Влад. И они окунулись в ночной Париж, в бурлящий, кипящий, колдовской Париж, который завораживает и заставляет мечтательно трепетать. И кого только не видел этот город! Века пропустил через себя, выбирая уникумов, которых в его коллекции тысячи. И Володька будет в этой коллекции! Слышишь, Париж? Будет! Только так! Не иначе!

Россия, это же время

Марк ждал. А почему, собственно, решил, что услышит выстрел? Здесь людное место, выстрела можно не услышать, если стрелять через глушитель. Тогда должна быть только боль. Мгновенная, сильная, пронизывающая до мозга. Он ждал боли. Тело напряглось, словно защищаясь от пули, но человек сзади не стрелял. Казалось, прошло много времени, на самом деле всего несколько секунд. Несколько секунд!..

– Ну-ка повернись. – И, не дожидаясь, когда Марк это сделает, человек сзади сам развернул Ставрова резким движением руки.

Наконец Марк увидел того, кого вот уже почти полгода разыскивает и кто методично преследует его, наводя ужас. Кожаная куртка с молниями, кожаные брюки и армейские ботинки – это он, тот самый мотоциклист. Ставров впервые видел его без шлема. Лицо закрыла густая и неопрятная борода, волосы отросли до плеч, а глаза сверкали звериной яростью. Да, это, вне сомнения, он. В руках его не было пистолета, значит, решил убить Марка другим способом.

Тем временем бородач рассматривал Ставрова, слегка подавшись корпусом вперед и вытянув шею.

– Тебе чего, гангстер? – вдруг услышал Ставров спасительные нотки. К ним подбежал Леха и остановился сзади бородача.

«Гангстер» покосился краем глаза на Леху, затем снова уставился на Ставрова и разочарованно протянул:

– Я ошибся. Обознался. Мне чувак бабки должен и делает ноги от меня. А этот похож сильно. Извиняюсь.

Он панибратски хлопнул Ставрова по плечу и отошел к мотоциклу. Потом, бросив на Марка и Леху обиженный взгляд, будто те виноваты, что он не получил долг, снова разочарованно вздохнул и с ревом умчался на мотоцикле.

Марк не сразу понял, что страхи были напрасны. Но они были. После напряжения в ногах появилась слабость, а плечи ссутулились, как от тяжести. Леха догадался:

– Ты принял его за того парня? Слушай, а может, и тот принимает тебя не за того?

– Что с машиной? – не ответил Ставров, чувствуя неловкость, ведь минуту назад он готов был принять смерть, не сопротивляясь, как последний трус.

– В порядке. Едем?

– Я все же зайду, – сказал Марк и, пряча глаза, открыл дверь…

Ставров сидел на высоком стуле у стойки бара, держа в руках рюмку и глядя в нее, словно в злобную черную дыру. Собственно, не рюмка занимала, а дрожащая рука. Руки трясутся у невротиков или алкоголиков. Он не алкаш, значит, железобетонная нервная система получила основательную пробоину. Окружив себя телохранителями, нет уверенности, что доживешь до следующего утра. А желание есть дожить до глубокой старости, так как в тридцать пять еще бродят в голове иллюзии, жизнь представляется если не в розовом цвете, то хотя бы в пастельных тонах, особенно когда ты кое-чего добился. Однако мрачные коррективы вносятся, помимо желания, все той же жизнью, отчего хочется напиться, только напиться, а потом уснуть без сновидений.

Ставров переключился на зал. Бар соответствовал нынешнему названию «ор». Народу много, непрерывный галдеж перемешивался с гремевшей музыкой, а Марк последнее время предпочитал тихие места. Решив поскорее выпить и убраться восвояси, поднес рюмку ко рту. Неожиданно на него упал человек, коньяк пролился на брюки.

– Извини, друг, поскользнулся, – отступил от Ставрова и прижал ладонь к груди мужчина неопределенного возраста с ярко выраженной внешностью жителя Кавказа, но говорящего по-русски абсолютно без акцента. – Дело поправимо. Эй, бармен! Два по сто коньяка!

– Пошел вон, – вяло бросил Ставров, смахивая с брюк капли.

– Понял, – тот поднял вверх руки, будто сдавался, потом исчез из поля зрения.

Ставров выпил остатки коньяка и полез во внутренний карман пиджака…

За свободным столиком преданный Леха не сводил глаз с босса. У него своя тактика охраны: держаться немного поодаль, чтобы лучше видеть Ставрова и его окружение. Босс зашарил по карманам, выпятив нижнюю губу вперед. Леха – к нему. Да тут и спрашивать нечего, мол, что случилось? Достаточно недоуменного вида Марка, а недавно расплачивались за бензин. Леха оглядел зал в поисках того, кто выудил портмоне. Ага, кавказец, подходивший к стойке и неловко упавший на Ставрова, потягивал коктейль через соломинку, постукивая в такт музыке пальцами по столу и подергивая плечами. А рожа-то довольная! Леха криво ухмыльнулся и сделал знак головой Ставрову, указав на дверь туалета. Убедившись, что Марк понял, где ему ждать, зашел кавказцу с тыла:

– Не дергайся. Дуй в сортир.

Услыхав довольно тонкий голос для мужчины, человек безмятежно запрокинул голову, намереваясь послать нахала, и едва не свалился со стула. Над ним навис Илья Муромец. А на спинку стула легли два кулачка размером с кувалду каждый. Тут и прикидывать не стоит, сколько ударов сделает амбал – один. Слабенький. И ангелы подарят крылышки для старта на небеса. Посылать моментально расхотелось. Тимур – так звали кавказца – в замешательстве встал… Нет, это не человек перед ним, а боинг! «Чего ему надо?» – думал Тимур, следуя в туалет. Там их ждал еще один боинг, примостивший зад на батарею. Тут-то Тимур и разволновался, так как догадался, зачем первый боинг привел его ко второму. У, этот второй! Во всей его фигуре читалось: набоб. Это же подтверждала толщина портмоне, покоившегося в кармане Тимура. А красивое лицо набоба портил взгляд палача. Закончив изучать Тимура, он произнес так же вяло, как недавно произнес «пошел вон»:

– Портмоне.

А отдавать не хочется – жуть! Тимур зыркал по сторонам, ища лазейку, куда можно юркнуть. Первый боинг с тонким голосом сказал добродушно:

– По-хорошему отдай. А то я из твоей кавказской морды сделаю китайскую.

В сортире пусто, тихо, лишь водичка журчала в унитазах. И позвать некого, мол, грабят. Два боинга из стройного Тимура не только китайца способны сделать. Они же амбалы, наверняка тупые. Ведь факт известный: масса тела обратно пропорциональна массе мозга. Как не рассчитают силушку…

Тимур нехотя протянул портмоне боингу на батарее. Тот, не мигая, взял и сидел. А вода журчала. А Тимур трепетал, как осиновый листок. Какая нехорошая пауза! Нервно поправив бабочку, почему-то начавшую давить на кадык, Тимур спросил:

– Бить будете? (В ответ ни звука.) Я же отдал, – переминаясь с ноги на ногу, прохрипел он, голос вдруг пропал. И оправдался: – У меня тяжелое положение.

– А кому сейчас легко? – сказал боинг сзади и гоготнул своим противным тонким голоском, отчего душа Тимура ушла в пятки.

Ставров молча изучал ходячее недоразумение в смокинге и бабочке с отчаянно молящим взором сиротки. Не супермастерством привлек его Тимур – вытащить портмоне из внутреннего кармана на виду у всех может только мастер экстра-класса, – нет. Ставров распознал в сиротских глазах воришки натуру изворотливую, хитрую, ловкую, наделенную недюжинным умом. И эта натура – эгоистичная и трусливая – дорожит своей жизнью, лелеет тело. Да, сиротка – очень любопытный экземпляр и пригодится.

– Один работаешь или вас здесь целая кодла? – спросил устало Ставров, растирая двумя пальцами уголки глаз у переносицы.

– Один. Не люблю ансамблей, – ответ Тимура.

– Так, говоришь, тяжелое положение?

Ставров встал во весь рост, а Тимур, находясь меж двумя боингами, похолодел, ощущая каждой порой шкуры одно: шаг влево, шаг вправо – расстрел. Не приходилось ему пробовать зэковских хлебов (к счастью!), но тем не менее…

– Поправить хочешь? – спросил Ставров.

– Что? – не понял Тимур.

– Положение.

Тимур робко пожал плечами, мол, не врубаюсь, об чем треп. Тем временем:

– Держи визитку, завтра в одиннадцать утра.

Ошеломленный Тимур недоверчиво проводил боингов глазами до выхода и – прямиком к писсуару. О счастье! О радость! Точно: душа находится в мочевом пузыре, пописаешь, и на душе легче становится. Вернувшись в зал, наметил новую жертву – пятидесятилетнего борова с юной девицей, наверняка надумавшей выпотрошить папашу. Почему бы не помочь девочке? И хотя слышал, что после неудачи лучше не пытаться в этот день щипать карманы, вальяжной походочкой направился к борову, он не суеверный.

Ставрову открыл дверцу автомобиля Кеша. Теперь в его машине постоянно находится охранник, подкрепляя собой сигнализацию, которая, по словам специалистов, очень ненадежная вещь. Бомбу под сиденьем заиметь нет охоты, а такая возможность вполне реальна. Леха сел за руль, включил зажигание и, как обычно, спросил:

– Куда теперь?

– Куда ехали, – вздохнул Ставров. – К тете Алисы, чтобы она пропала.

– А не поздно? – спросил Леха, трогая «Форд» с места. Собственно, вопрос задал формально. Марк, несмотря ни на что, поедет к чертовой тете и получит от ворот поворот, ничего нового не узнав.

Клара – тетя Алисы, крупная женщина, что делало ее старше сорока пяти лет, – как обычно, разговаривала через цепочку, не пуская внутрь квартиры:

– Сама волнуюсь. У меня не появлялась, у тебя вещи не забирала. Куда она могла деться из больницы? Может, ее уж и в живых нет? – захныкала в конце.

– Типун тебе на язык, – сказал Леха, употребив ее же выражение.

– Да хоть три! – взвыла Клара. – Она мне как дочь. А я ей как мать!

– Ладно, пошли, Леха, – нахмурился Ставров, спускаясь по лестнице.

– Ищи Алиску! – вслед кричала Клара. – Ты ее довел, ты и ищи! А то в суд подам!

– Так хочется ласково заехать тете Кларе в глаз, – пошутил Леха, следуя за боссом.

– Как в воду канула, – мрачно сказал Ставров, остановившись у подъезда.

– Слушай, Марк, может, тетя права, ее нет в живых?

– Не думаю. Мы бы знали.

– Считаешь, все же выкрали? Алиса исчезла в конце августа, а сейчас уже конец сентября. Месяц прошел! Они давно должны были сообщить, если предположить, что ее выкрали. (Помолчали. Да и что говорить?) А щипач тебе зачем?

– Понимаешь, Леха, он мне нужен в качестве ищейки. В милицию мы обращались, время бежит, а воз и ныне там.

– Хм! У нас же сейчас есть новые сведения.

– Да, есть, но именно эти сведения меня останавливают. Допустим, выловит их милиция, и что дальше? Посадят? Те сбегут, все начнется сначала. Я до сих пор не представляю, какова их конечная цель, почему меня не убили, зачем им Алиса? Скажу честно, если отловлю этих тварей, прикончу лично, и рука не дрогнет. Они не оставили выбора, значит, мне с милицией теперь не по пути. Я уверен, Алиса у них.

– Алиса ушла из больницы сама.

– Кто это видел? Почему она не вернулась к Кларе, раз ушла сама? Ей же больше некуда податься. Алиса пропала, от этого факта никуда не денешься. Ее надо искать. Решение я принял окончательное, так что, Леха, заставлять тебя, как говорится, идти на мокрое дело не могу. Ты вправе уйти, не хочу тебя подставлять. Потом вернешься, я возьму, но после того, КАК!..

– Доверишься вору? У тебя все гайки на месте?

– Он негодяй, Леха, а такому все равно, каким делом заниматься, мокрым или сухим, лишь бы бабки кидали. И потом, ему легче разобраться в бандитской психологии, сам из этой среды, а значит, этому сиротке будет проще отыскать мотоциклиста и его подругу.

– Ну, нет, Марк, я с тобой останусь до конца. Привык я к тебе.

– Тогда спасибо. Едем домой, устал я.

И понеслись они по ночному городу, который никогда не настраивал Ставрова на романтический лад, впрочем, его никакой город мира не заставлял лирически вздыхать, а объездил он почти всю Европу. Но этот довольно крупный город, всегда излишне суетливый и серый, где живет подавляющее большинство угрюмых людей, архитектура скупая или громоздкая и где появляется одно желание – уединиться, этот город вообще не нравился Марку Ставрову. Он смотрел в окно невидящими глазами, смотрел со скукой. Да и что там можно увидеть? То же, что и каждый день: «улица, фонарь, аптека», ну, еще магазины. Ах, да, люди… но они не интересовали Ставрова, впрочем, его давно ничего не интересовало, кроме работы и…

Париж, часом позже

Володька допил вино, поставил стакан на пол и мысленно вновь вернулся к событиям сегодняшнего вечера…

– Я думал, домой к ней едем, а она… – разочарованно протянул он в ресторане.

Ресторанчик махонький, в зале полумрак, столик на троих несколько маловат по нашим меркам, белоснежная скатерть, настольная лампа. Из звуков – только томная музыка и шепчущая в трансе певица. Никакой разлюли малины, как в родных кабаках, где можно оглохнуть и повеселиться, глядя на разгул крутых, если, конечно, тебе случайно не набьют морду.

Влад на манер английского лорда картинно отправлял в рот маленькие кусочки. Зато Володька заглатывал еду с быстротой жонглера: на вилку – в рот, запил вином, на вилку – в рот, запил… Влад ехидно заметил:

– У тебя, наш Боттичелли, акулий аппетит.

Есть у него мерзкая манера: оскорблять не оскорбляя. Поначалу просто выводил из себя, но Володька виду не подавал, а потом придумал манеру общения: рубил правду-матку, прикидываясь простачком.

– Ага, – согласился Володька с тем наивным выражением, которое здорово обманывало Влада. – Кстати, бывал я в Лувре, бывал… Кроме импрессионистов, смотреть не на что. Ну, Джоконда, пожалуй, куда ни шло…

– Что ж, когда тебя туда повесят, будет на что взглянуть, – успокоил Влад с надменной усмешкой.

– Естественно, – ответил с вызовом Володька.

Влад принялся переводить вполголоса их диалог, поглядывая на юного художника, дескать, милая Полин, видали ли вы что-нибудь подобное? Ну, прямо отец родной повествует о шалости сынишки. Она рассмеялась.

– Вот это не надо, – указал пальцем на Полин подвыпивший, а потому без тормозов, Володька. – Не надо снисходительно смеяться. Мне обязательно дожидаться вашей похвалы? А кто вы такие? Судите на основе чужих впечатлений или с позиции: нравится – не нравится. Мне что, надо стать покойником, чтобы богатые козлы дрались из-за моих работ, которых пока ничтожно мало? Нет уж, спасибо. Я хочу при жизни получить причитающееся. На том свете мне ваше признание будет до одного места.

– Ты, пожалуйста, руками не маши, – сдержанно сказал Влад. – А во-вторых, сбавь громкость, на нас смотрят.

– Да чихать я хотел… – но громкость убавил.

– А у вас есть авторитеты в живописи? – спросила Полин при помощи Влада.

– Не авторитеты, – уточнил Володька. – Если ты хочешь создать свой стиль, манеру, способ выражения, авторитеты пошли подальше. Они только с толку сбивают, загоняют в тиски, придуманные ими же правила, то есть догмы, а догма душит насмерть. Создай свои правила. Есть анатомия – изучи ее, чтобы писать человека. Есть ботаника – разберись и в ней. Есть земля – пойми ее. Все! Остальное дело – в твоем таланте и работоспособности.

– Но кто-нибудь из художников вам близок?

– Конечно! Врубель, Репин…

– «Бурлаки на Волге» или «Не ждали»? – спросил Влад с иронией.

– А что ты имеешь против бурлаков?

– Ничего. Просто не люблю революционной тематики, то бишь пропаганды.

– Там нет революционной тематики. Там есть люди. Но лично меня завораживают не названные тобой работы, а «Иван Грозный». Там сила, страсть, жизнь. А «тематику» определили критики, паразиты на теле творчества. Ведь эти господа ничего не создают, на чужом горбу делают карьеру и еще ломают судьбы талантливым людям. Языком трепать – не кистью махать. Один критик восторгается Рубенсом, другой ругает: много мяса и жира. Обычная вкусовщина, а где истина? Это я для Полин говорю, переводи.

– А еще кто вам нравится? – спросила она.

– Их много. Суриков, Айвазовский, Крамской… Да вы, мадам Полин, наверняка не знаете наших титанов.

– Почему же, слышала, – перевел Влад. – Но это русские художники…

– А разве плохо ценить русскую живопись? – изумился Володька. – В конце концов, я русский. Это тоже плохо?

– Я не то имела в виду… Ну, а западные классики, современные живописцы?

– Я уже говорил: импрессионисты. Остальные слащавы или, того хуже, – с вывертами. Хватит об искусстве, не люблю пустой треп. Скажи ей, еще хочу. – Володька повертел тарелку в руках. – Мне мало.

Полин поняла без перевода, подозвала официанта, который вытаращил глаза: Володька снимал пуловер.

– Ты что делаешь, идиот? – процедил сквозь зубы Влад и, в свою очередь, закатил глазоньки к потолку.

– Пуловер снимаю, жарко, – удивленно ответил взлохмаченный Володька.

– Это престижный ресторан, здесь так вести себя не принято.

– Мне подошел бы кабак попроще, – пожал плечами Володька и улыбнулся Полин во весь рот. – Интересно, она замужем? Даже если ей сорок, я б ее… приласкал. У меня полгода ни одной не было…

– Перестань смотреть на нее плотоядно, – прошипел Влад. – Ты теперь при деньгах, завтра можешь удовлетворить свою похоть. В Париже существуют целые кварталы красных фонарей.

– Э нет, покупной секс не для меня. Не хочу фальшивки. Мне надо по обоюдному согласию, тогда это кайф. Вот скажи, зачем ей вырез чуть ли не до пупка, а? Смотри, почти вся грудь наружу… Ой! Я пойду пописаю…

В туалете покатывался со смеху, вспоминая физиономию офранцуженного Влада. Вернувшись, приступил к мясу, мысленно рассуждая, что, в сущности, жизнь – коробка сюрпризов. И что для счастья человеку надо сначала мало – кусок жареного мяса и бокал вина, а потом много – славы и денег. Но Влад умудрился и тут нравоучительно, как классный дам в пансионе благородных мальчиков, сделать замечание:

– Перестань жрать как бегемот. Сделай вид, что ты из цивилизованного мира.

– Ты бы попил водичку денька три…

– Боже, какого черта я с тобой вожусь!

– Ты на мне зарабатываешь, а лишний франк… Что я говорю! У тебя никогда не будет ЛИШНЕГО франка.

– Ты мне надоел. Значит, так. Полин хочет сделать заказ…

– Я так и знал! – воскликнул Володька и подпрыгнул на стуле.

– Заткнись, пожалуйста, и слушай. Завтра она отвезет тебя на виллу…

– Ух ты! Я ей понравился?

– Не за тем, о чем ты подумал. Она хочет, чтобы ты написал для нее несколько картин. Ты хоть понял, как тебе повезло?

– Я гениальный художник, чему ж тут удивляться?

– Ты болван и самонадеянный кретин. Я пошел.

– Куда? – испугался Володька.

– Домой. Ты вызываешь у меня нервный тик. Не забудь прибавить пару процентов с сегодняшнего гонорара.

– За что? – нет предела изумлению Володьки.

– За терпение. И за сегодняшнюю сделку, а точнее, за перевод. Будь любезен рассчитаться, Гоген. – Он чмокнул даме ручку, сделав шаг к выходу, остановился: – И не прикидывайся простачком.

Володька почувствовал даже некоторое облегчение после ухода так называемого агента, в глазах которого застыл немой укор: неблагодарная свинья. Свинья, конечно, Володька. А ведь шокирующее поведение – маленькая месть агенту. Когда обратился за помощью к Владу, тот высокомерно расхохотался: еще один художник в столице художников. Но парень из «расейской глубинки» оказался настойчив и уверен в себе. Влад под его напором решил показать пару работ спецам, те заинтересовались не так чтобы очень, но посоветовали, к кому обратиться и кто в ближайшее время устраивал выставки, открывая сезон. Далее агенту пришлось побегать и немного поработать языком.

Набитый желудок сигналил: хватит, не хочу, но Володька ел впрок, не упускал шанса хорошо поесть. Полин, изредка поднося бокал с вином к губам, наблюдала за ним. Наконец Володька проглотил последний кусок, откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке, ощущая сытое блаженство и забавляясь, что он и Полин – две разные планеты.

– Ну-с, Полин… чем займемся? Может, махнем к тебе? Мой чердак не место для прекрасных дам. Так махнем? Посмотри на меня внимательно: я высок, строен, симпатяга, в моем арсенале такой запас энергии, что трудно представить. Едем? Клянусь, не ударю в грязь лицом. Что, слабо переспать с русским гением?

– Я не сплю с первым встречным, пусть даже гением, – сказала Полин на чистейшем русском языке. Наверное, потрясенная физия Володьки доставила ей удовольствие. Она отпила глоток, наслаждаясь произведенным впечатлением, и улыбнулась: – А ты подтвердил, что наедине с собой человек остается хамом. Ведь со мной ты был все равно что один.

– Йоперный балет! – в полном ауте произнес Володька.

– Не смущайся. Ты же свободная личность, а таковая не должна стесняться своих проявлений, – иронично наставляла Полин с превосходством дикой кошки, в лапах которой пичуга. – Было забавно наблюдать за тобой.

– Да, повеселилась… – Он постепенно приходил в себя, но теперь его штурмовала злость: – Это же… Тебе понравилось бы, если б ты сидела на толчке, а кто-то подглядывал бы, смотрел, как ты испражняешься? Очень похоже.

– В тебе много вульгарного, – поморщилась Полин. – Но ты действительно одаренный художник.

– Слушай, ты кто?

– Просто Полина.

– Ага. Просто Полина… Не удивлюсь, если ты еще и резидент ФСБ.

– О нет, – рассмеялась она, – я обыкновенный человек, без определенных занятий, без талантов и увлечений.

– А от меня тебе что нужно?

– Несколько работ в присущей тебе манере и с твоей фантазией. Ты должен…

– Пока я должен лишь некоторую сумму трем троглодитам, других долгов не знаю.

– Хорошо, я выразилась неудачно, извини. Но ведь ты приехал сюда работать? Я могу дать тебе все необходимое: прекрасное жилье, краски, кисти…

– Понятно. Богатую девушку скука гложет, захотелось богемы вкусить. Только у меня это пройденный этап. Я уже жил на шикарной даче, где меня снабжали всем необходимым, лишь бы писал с утра до ночи. А потом как-то раскрыл западный каталог современной живописи и увидел там свою работу под чужим именем. Думаешь, я за этим пол-Европы прошагал, под небом звездным спал, в дождь прятался где придется, зарабатывал гитарой и горлом, а наш российский брат бил в зубы, требуя проценты? И куда ни ткнись – везде вы! Наверное, даже среди пигмеев затесались. Дома не давали покоя и здесь стережете. На всех дорогах Европы получишь с любимой Родины привет. Вот народ… популяция бандитов.

– Володя, я не бандитка, присваивать твои работы не собираюсь, – мягко сказала Полин, совсем не обидевшись. – Разве плохо то, что я предлагаю?

Он впился ей в глаза, пытаясь заглянуть внутрь. Но увидел прямой, открытый взгляд без задней мысли, хотя женщина – порождение ехидны, умеет прикинуться любым оборотнем. Полин спросила, не дождавшись ответа:

– Виза уже заканчивается?

– Откуда знаешь?

– Нетрудно догадаться. Если учесть время, за которое ты мог прошагать пол-Европы, потом заработать на краски… Ты же не тащил на себе картины через всю Европу?

– Не тащил.

– Ну вот. Помножить на время написания работ и проталкивание их, виза должна заканчиваться или уже закончилась.

– Ты проницательная. Закончилась.

– Ну, это дело поправимо. Теперь едем. Ты где живешь?

– На окраине, естественно. Нет, это… это просто йоперный балет!

Сначала ночной город не занимал Володьку, но, честное слово, Париж – средство от стресса. Здесь невозможно долго пребывать в упадническом духе. А если разобраться, кому должно быть стыдно? Полин. Она повела себя нечестно, пусть и переживает. И Володька уже рассматривал события вечера как авантюрный виток в своей жизни.

– Признайся, у тебя был с Владом сговор? – спросил, когда она остановила автомобиль на узкой улочке в районе трущоб.

– Нет. (И он почему-то поверил.) Одновременно с тобой я познакомилась и с ним. Как насчет моего предложения?

– Подумать надо, – набивал цену.

– Завтра в три жди у галереи. Хватит времени управиться с делами?

– Наверное.

– Тогда до завтра, гений, – улыбнулась Полин необыкновенно мягкой улыбкой.

Автомобиль свернул за угол. Володька стоял в наброшенном на плечи пуловере с завязанными рукавами на груди, заложив руки в карманы единственных парадных брюк. Стоял и думал: не приснился ли ему сегодняшний вечер? Нащупав бумажки в кармане, достал, хотел выбросить… Ого! Целое состояние – сто франков! А Полин – мировая мадама. Полин?.. Да, так и будет ее звать, по-французски: Полин. Надо же, денег сунула тихонько. Деньги… Все же есть в них доля счастья, причем доля крупная, если их много. Завтра не придется тащиться через весь город пешком. В ближайшем подвальчике купил дешевое вино (привык не шиковать), поднялся в каморку под крышей, названную им романтически мансардой, и в обожаемом одиночестве выпил вино до дна. Он давно жил предстоящими переменами, теперь вот они, а внутри вдруг образовалась пустота на пару с удовлетворением. И еще немного страшновато. Но совсем немного.

Заснул крепко, не сняв одежды, мечтая, как завоюет Париж, а значит, и весь мир.

Россия, в это же время

Ужинал Ставров в компании Лехи. Здоровенный детина тридцати лет стал не просто телохранителем, но и единственным другом, а то и нянькой.

Пару лет назад Леха случайно очутился в нужном месте и в нужное время, спас Ставрову жизнь. Они не были знакомы, а ситуация оказалась тривиальная. Зашел Марк в кабак выпить рюмочку и послал приставучих фанов какого-то футбольного клуба. Те, наверняка под кайфом, дождались его и напали вчетвером на улице. Начали бить. Поскольку аппетит, как водится, приходит во время еды, парни разгорячились, двое достали перья. Леха проходил мимо, встрял в драку и раскидал парней. А Ставров тогда сделал вывод, что в наше прекрасное и свободное время телохранитель необходим, как воздух. Леха – бывший боксер – на предложение Марка занять место охранника откликнулся с радостью, потому что не имел на тот период работы. Но отношения работодатель – работник переросли в нечто большее.

Не каждый человек легко сходится с людьми, вот и Марк был из этого разряда. Нельзя сказать, что он необщительный, заносчивый, грубый, напротив, Ставров человек воспитанный, образованный и внешне привлекательный, а дружеские отношения с людьми не завязывались. На одном из банкетов местная певица, исполняющая классические произведения, – пикантная, как сыр пармезан, – назвала его «человеком с отрицательным обаянием». Ставров не понял, как обаяние может быть отрицательным, но выяснять смысл глупого высказывания не стал. Он терпеть не мог взбалмошных и шумных артистов, глубокомысленных музыкантов, эксцентричных художников, вообще избегал общества людей, а представителей богемы тем более. Когда у него униженно клянчили деньги на благотворительные акции в пользу издыхающего искусства, которым, в понимании Марка, здесь даже не пахло, давал лишь затем, чтобы отстали. Ставров был одинок, как луна на небосклоне. Подобный образ жизни его не тяготил, потому что люди умудряются раздражать бессмысленными разговорами, да и знакомство с ним считают выгодным, а ему хотелось бы других отношений. Но последний месяц он не выносил одиночества, потому что все в мире меняется, изменился и Ставров. Единственный, кто тонко почувствовал его натуру, – Леха. Он постоянно рядом, но незаметный. Теперь только по необходимости Марк посещал банкеты, концерты, конференции и скучал на них до смерти. Все свое время, и свободное тоже, отдавал работе. Отдавал до недавнего времени.

Шестидесятипятилетняя тетка Сима, полненькая и подвижная, третья по счету и последняя, кому Марк доверял, как обычно, приготовила на роту. Странно, наряду с «как обычно» происходят необычные события. Около полугода уже Марк находился в том состоянии, когда каждый прожитый час мог оказаться последним. Это сильно изнуряет.

– Все, все, тетка, я пас, – поднял руки Леха, а он любитель поесть.

– Тогда кисель или взвар? – не унималась Сима.

– Старая, – с легким упреком произнес Ставров, – если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты диверсантка и решила нас уморить едой. Отстань.

Ставров встал из-за стола и поплелся наверх, в свою комнату.

– Не подходи к окну, Марк, – напомнил Леха.

– Спасибо, я забываю… – проговорил Ставров, не оборачиваясь.

И правда, он забывает, что заимел неизвестного врага, который не дремлет, преследует по непонятным причинам, но почему-то не доводит дело до конца.

Очутившись в своей комнате, Марк открыл окно, постоял несколько мгновений и вдруг вспомнил, о чем Леха предупреждал минуту назад. Он тут же отошел от окна, выключил свет и лег на кровать, не раздеваясь. Кому-то может показаться, что он ищет смерти. Нет, у человека, у нормального человека, живет непреодолимая тяга к жизни, у Марка тоже. Он, действительно, забывает, что там, за окном, возможно, притаилась смерть с пистолетом в руке. Просто забывает, а надо помнить.

Россия, утро следующего дня (21 сентября)

Не собирался к боингу, ну его к чертовой матери! Так решил Тимур вечером. Но в десять утра любопытство погнало судьбе навстречу. Очутившись в кабинете Ставрова, он не удержался и присвистнул с уважением. Кабинетик большой, ну очень большой. Мебель отпадная. Сзади кто-то кашлянул, Тимур оглянулся. У стены в огромном кресле, обтянутом кожей, утонул боинг с голоском педика, листал журнал и поглядывал исподлобья на Тимура. Скупо поздоровавшись, Ставров предложил Тимуру присесть в кресло напротив у черного стола, сразу предупредив:

– Только не ври, это в твоих интересах. Рассказывай биографию.

Выложил, как на духу, основные вехи. Итак. Бывший танцовщик и фарцовщик, бывший маклер и крупье, бывший дилер знаменитой косметической фирмы, одновременно чистил квартиры постоянных клиентов, последнее время щипач в дорогих клубах и барах. К жителям Кавказа отношения не имеет, так, дедушка армянин затесался, а вообще-то он русский… по паспорту. Все.

– Бьют не по паспорту, а по роже, – и боинг в кресле у стены рассмеялся собственной шутке, у которой борода выросла до Колымы.

– Не очень-то внушает доверие биография, но рискну, – сказал Ставров. – Будешь работать у меня?

Тимур поскучнел. Работа? От которой кони дохнут? Пахать от звонка до звонка? Он, Тимур, личность многоплановая, с авантюрным складом, то есть романтик. А какая романтика в слове «работа»? Но из вежливости поинтересовался:

– Что за работа?

– Секретаря.

– В приемной я видел секретаршу…

– То секретарь-референт, а ты будешь секретарь по личным вопросам. Понял?

Тимур утвердительно кивнул, однако ни фига не понял. Но в Ставрове было нечто удавистое, так и потянуло к нему в пасть. Вдруг пасть открылась и произнесла сумму гонорара… Тимур с готовностью выпалил:

– Рискну.

– Рискую я, – уточнил Ставров. – Учти, в случае…

– Понял, понял, – поднял вверх руки Тимур.

– Мне не нравится, когда меня перебивают, – лениво выговорил Ставров. – Ты с Лехой знаком? Так вот, вздумаешь проделывать штучки-дрючки, он из тебя сделает…

– Знаю, китайца, – снова перебил Тимур и хихикнул.

– Нет, пластырь, – подал голос Леха, – от асфальта не отдерут.

Ставров уткнулся в бумаги, давая понять, что аудиенция закончена. Тимур, взявшись за ручку двери, вдруг спохватился, вернулся и положил перед Ставровым авторучку «Паркер» с золотым пером, перекочевавшую со стола в его карман:

– Извини, я нечаянно. Болезнь у меня такая, клептомания называется.

– Я тебя вылечу, – обнял его по-дружески Леха и повел новоиспеченного секретаря в другой кабинет оформляться на работу.

Тимур, заполняя бланки, больше поглядывал на Леху, который бил ребром ладони о дверной косяк с тупым упорством.

– Таран, – вырвалось у Тимура.

Ну, блин, точно: Леха один к одному бревно, которым только ворота пробивать в неприступной крепости. А еще занимало Тимура, почему Ставров решил взять его к себе, чем он ему приглянулся? Неужто мастерством? Тогда эта фирма специализируется на мошенничестве, а Тимуру вовсе не улыбается перспектива стать сообщником крупной банды. Но гонорар перевесил сомнения, и потом в случае опасности Тимур найдет способ смыться.

Париж, вторая половина этого же дня

Он, конечно, не надеялся, что получит гонорар без проволочек, безумных справок с мест жительства и работы, учебы и леший знает еще откуда. Оказалось, у них тут бюрократия сведена до минимума. Володька расплатился с теми, кому должен, перекусил в бистро и прохаживался у галереи в ожидании Полин. Изредка ощупывал наличку в кармане, не веря собственному счастью: можно жить не тужить и писать, писать…

Далеко вперед не заглядывал, довольствуясь сегодняшним днем. А зачем проектировать будущее? Ведь по расписанию оно не сложится. Дома, в России, расчетливые планы сверстников приводили в уныние, на деле же терпели фиаско. Девчонки планировали захомутать богатого старичка (где столько богатеев найти?) и согласны были выполнить любые фантазии старого урода с торчащими из носа волосами и жирным брюхом, попутно отрываясь с Володькой. Имеющие более скромную внешность впадали в умствование, из кожи вон лезли, показывая эрудицию и фехтуя словесами. А цель одна: заинтересовать парней и наконец отведать греха. Третья категория девчонок – всем давалки, эти быстро слетали с дистанции, конченые. Есть еще четвертая категория – ни то ни се. Может, и встречаются нормальные, да, видимо, ходят они с Володькой по разным дорожкам, не попадаются друг другу на глаза. Он охладел к девчонкам, видел в каждой потенциально расчетливую, глупую обезьянку, с которой можно только пару раз перепихнуться, а на большее она не годится. С ребятами было проще. Но их цинизм, бессмысленная жестокость, проявляемая вдруг ни с того ни с сего, тоже оказались ему чужды.

Володька далеко не ангел, мог пить дня три запоем, потом проснуться сразу с двумя девушками на одной койке (это во времена-то СПИДа!) и ни хрена не помнить; мог нахамить кому угодно и где угодно, отстаивая свое «я», пробовал наркотики, участвовал в дебошах… Нет, на святого не смахивает ни с какого бока. Откушал от всех сладких и горьких пирогов. Но отметелить группой прохожего или зажать в темном углу тетку, наслаждаясь ее страхом, и тому подобные шутки – отказывался делать, претило.

Однажды дошло: стремление походить на окружающих, желание не выделяться из общей массы присуще лишь животным в стаде. Постарался взглянуть на сверстников как посторонний и ужаснулся: на что тратится жизнь! Сплошные поиски острых ощущений, под «косячок» умные рассуждения о планах, которые должен выполнить кто-то другой, и полный раздрызг внутри. Володька посетовал на упущенное время, забаррикадировался книгами, читал запоем, делал наброски углем и карандашом, писал маслом, короче, нырнул в творчество и самообразование. Одновременно познакомился и подружился с людьми от тридцати до сорока пяти лет. От них узнал много нового, начиная с правил общения, и понял выражение «здоровое поколение». Держались они с ним на равных, не подчеркивали возрастное и социальное превосходство, с их помощью понял процессы в обществе, вообще почерпнул многое. Один доцент кафедры философии, принципиально не берущий взяток, часто говорил:

– Нас превращают в дерьмо. Мы живем в дерьме, едим дерьмо, над нами чиновники дерьмо, и нас заставляют признать, что мы дерьмо. В таком случае я буду высококачественным дерьмом с понятиями чести и достоинства.

Поначалу Володька думал, что все люди среднего возраста такие, оказалось – нет в мире черного и белого, есть еще и оттенки, зачастую не радужные. Тем не менее, не читая нравоучений и моралей, именно старшее поколение внушило веру в себя, избавило от детского максимализма. Поразмыслив, Володька уехал в Москву покорять Олимп живописи. Москва, Москва… Как много в этом слове! И приехал. Москва его не ждала, ей чихать на Володек. Правда, кое-кто проявил эдакую ленивую заинтересованность к работам юного художника без специального образования в высшем учебном заведении. Позже догадался, чего стоила «ленивая заинтересованность», когда в каталоге узрел собственную работу под чужой фамилией. Не желая быть рабом, свалил с той шикарной дачи, намереваясь заработать и махнуть в Париж. Ага, не тут-то было! Обокрал дачу! Утащил антиквариат: старинную китайскую вазу (ну, была там ваза из фаянса с росписью под китайский фарфор), шкатулка пропала из нефрита и пачка баксов. Каково, а? Володька негодовал. Но его сокрыл у себя семидесятилетний потомственный интеллигент.

– Было, такое уже проходили, – сказал он расстроенному и, честно говоря, напуганному Володьке, – сажали ни за что. Попробуем тебя, юноша, отбить. У, гиены! Расплодились на русской земле! Ничего, ничего, всему приходит конец. И сатанинскому разгулу тоже придет конец! – грозил он, сотрясая воздух кулаками.

Жизнь прекрасна, когда осознаешь, что в Содоме и Гоморре находятся бескорыстные, порядочные люди, что они все же есть, и почитай за счастье, когда такие встречаются на пути. Старик с помощью приятелей уладил историю с «кражей», а проще – откупился. Делец, владеющий дачей, потребовал возместить убытки. Старик отдал ему серебряную статуэтку восточной работы, инкрустированную самоцветами. Вещь очень ценная, Володька за голову схватился:

– Зачем отдали? Мою вину доказать еще надо. Ну, посидел бы я недельку-другую… Мне теперь никогда с вами не расплатиться.

– Ты, юноша, не болтай чепухи, – ворчал старик. – Они докажут все что угодно, время сейчас такое: балом правят негодяи. Из царских тюрем выходили революционеры, а из наших выходят бандюги, если вообще люди твоего склада способны там выжить. Не переживай. Твоя жизнь ценнее серебряной безделушки, без которой я могу обойтись. Мое счастье, что о ней никто из новой породы не узнал – убили бы. Да пусть подавится! Зато у нас его заявление и расписочка есть! Мы же хитрые, дашь на дашь: ты нам заявление из милиции и расписочку в получении статуэтки за вышеназванное заявление, а мы тебе…

– И он написал расписку?! – поразился Володька.

– Э, Володя, ты не знаешь, каких размеров бывает жадность. Ты же не крал его барахла, оно у него дома, а тут за так можно хапнуть ювелирное изделие немалой стоимости. Жадность и зависть… На этом человечество далеко не уедет. – Володька растрогался до слез, чем привел старика в ярость. – Не распускать нюни! Ты мужчина, будь добр, соответствуй слову! Может, не я тебе помог, а ты мне. Может, я свои грехи за твой счет отмаливаю. Э, ты слишком молод, чтобы понять!..

Это случилось год назад, а весной Володька отчалил в Париж.

– С тобой что-то не так? – спросила Полин, всю дорогу не проронившая ни слова, лишь искоса наблюдая за ним. – Вчера ты не был похож на памятник самому себе.

– Вчера я говорил с женщиной, не знающей моего языка, сегодня… У людей, говорящих на одном языке, больше шансов не понять друг друга.

– О, у нас философский склад ума…

– Не разговаривай со мной тоном мамочки, – вяло бросил Володька.

– Хорошо, не буду.

Ветер путался в волосах, сильные порывы сбивали дыхание. Володька ощущал восторг в себе, вызванный быстрой ездой, свободой и окружающей гармонией.

– Знаешь, каждый город, – заговорил он, – страна, любое место на земле имеет свой запах. Если меня с закрытыми глазами перевезти туда, где я был однажды и жил некоторое время, я определил бы по запаху, где нахожусь. Особенно утром и вечером. Днем запах улетучивается, наверное, смешивается с суетой людей.

– Да? – удивилась Полин. – Ну и чем пахнет Париж?

– Парижем, – недоуменно пожал плечами Володька, ведь он говорил о вполне осязаемых вещах. – Понимаешь, это объяснить нельзя… Я попробую написать.

– А стихи пишешь?

– Спрашиваешь! Пишу и стихи, но тебе они не понравятся.

– ?

– Потому что эмоции я оставляю краскам. Эмоцию на холсте выразить значительно сложнее, чем одеть словами. Стихи – это поток сознания, как в снах, это прежде всего метафора, смысл которой растормошить воображение. Тогда это стихи. Но так писать не каждому дано. Кстати, заметь: пишут стихи и пишут картины. А? Одно дополняет другое.

– Пожалуй… Мы приехали. Вот моя вилла.

Двухэтажный домик стоял слегка на отшибе от других домов, на окраине очень маленького городка. Место скромное, за домом мини-сад, перед парадным клумба, вокруг дорожки, обложенные «диким» камнем. В общем, мечта пенсионера. В доме пахло недавним ремонтом, и внутри дом показался больше, чем снаружи. Приличных размеров гостиная – хорошо освещена, целых шесть окон. Мебели мало, что придавало простор, выполнена под старину или старинной и была. А вот голые стены действительно выглядели паршиво.

– Хорошая, скажу, избушка, – одобрил Володька. – Извини за нескромный вопрос, но страсть как хочется знать… Откуда у тебя деньги?

– Муж накрал, – сказала Полин, словно это самое простое дело: накрасть столько, что и на избушку хватает, и на жизнь во Франции, далеко не дешевой стране, и на заказы картин в избушку.

– А ты тратишь? – с сочувствием к мужу спросил Володька. (Она кивнула, мол, да, трачу.) – И он в восторге?

– Его убили в России. Расстреляли из автоматов машину.

Володька недоуменно опустил углы рта вниз и поднял плечи до ушей, дескать, не понял: у мадам Полин жестокосердное отношение к мужу, обеспечившему ее шикарной житухой? Ну, ни грамма жалости к убиенному. Да, современных женщин отличает патологическая неблагодарность! А Полин медленно обходила гостиную. Он спросил:

– Почему ты выбрала меня?

– У тебя картины живые, это сейчас редкость. Вот для этой гостиной нужно написать несколько картин на библейские сюжеты. («Она к тому же и религиозная фанатка!» – подумал Володька.) Скажем, Саломея, Магдалина, Юдифь… Шесть картин. Седьмая будет «Времена года», ее место я определила над камином. Только ты должен увидеть этих героинь по-своему, не так, как их изображают традиционно.

– Но «Времена» – не библейская тематика.

– Ошибаешься. «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки». Цитата из Екклесиаста. Картины должны напоминать…

Полин замолчала, глядя на стены. Володька подошел к ней вплотную и стал смотреть на нее, как врач-психиатр смотрит на безнадежно больного.

– Напоминать о чем? – напомнил он о себе.

Полин повернулась к нему лицом, очнулась. Ответила:

– О ненависти, отчаянии, надежде… о том, что наполняет жизнь.

– Почему одни женщины? Ты, если не ошибаюсь, одинокая, может, приятнее иной раз взглянуть и на мужчину? Или ты ярая феминистка?

– Зачем ты хочешь казаться пошлым?

Точно, есть такой факт. Жизнь научила не распахивать душу настежь.

– Почему одни женщины? – сделал вид, что не расслышал.

– Они дают жизнь, в них заложено созидание… и в то же время разрушение. Убить не просто, особенно женщине. Но случается, она вынуждена избавляться… Страшно. Ты согласен работать?

– Да, – дан твердый ответ.

– Составь список, что нужно для работы. Завтра ты переедешь сюда.

– Для начала мне нужна Библия, почитаем – разберемся. А ты где будешь жить?

– Иногда здесь, если, конечно, не помешаю.

– Наоборот, ты меня вдохновляешь.

Володька признался себе, что сказал правду этой странной женщине, которая неизвестно откуда взялась и представляла собой загадку, если употреблять банальные выражения. Нет, он вовсе не рассчитывал стать «разгадывателем» Полин, просто в тот момент ее почему-то стало жаль. Он почувствовал в ней надлом, хрупкость не только внешнюю, но и внутри.

Обратную дорогу теперь он тайком наблюдал за Полин и пытался угадать, как она поступает в тех или иных ситуациях, придуманных им же. Странно, но Полин не укладывалась в обычные представления. Времени было достаточно разглядеть и оценить ее: красивая, независимая (независимость не выпячивает), умная и… счастлива. Парадокс, но наряду с надломом и едва уловимой печалью Полин счастлива. Последнее определение запутало Володьку, а дискомфорт под черепом русский гений не переносит, поэтому переключился на ветер, пейзаж за окном и сумерки.

Россия, полмесяца спустя (5 октября)

Солнце просачивалось в кабинет сквозь жалюзи, а пылинки, обычно не видимые глазу, подмигивали Ставрову. Он был один. Щурился, глядя на микроскопические точки в световых полосах, а напряженная фигура застыла в кресле. Напряжение теперь было всегдашним состоянием Ставрова. С начала мая по нынешний день он находится в том положении, когда стоишь у края пропасти и точно знаешь, что тебя столкнут вниз, но неизвестно, когда. Он пережил панику, животный ужас, отчаяние, а последнее время сюда примешалась апатия. Марк Ставров чувствовал себя неудачником и банкротом. Да нет, не в том смысле, что обнищал материально, с этим делом полный порядок, а внутри пусто и зябко. Вошел Леха:

– Босс, Тимур залетел. Звонил и слезно просил помочь.

Ставров некоторое время смотрел на телохранителя, будто сообщение прошло мимо ушей, потом тяжело поднялся:

– Где он?

– В милиции сиротка, вчера взяли с поличным. А я предупреждал…

– Ладно, – отмахнулся Марк, набросил кожаный плащ, проверил карманы.

– Да пусть летит в тюрягу, клептоман паршивый, ему там место. Терпеть не могу всякое жулье, ворье, гнилье.

Тимур неудачно выудил кошелек из дамской сумочки. Вернее, выудил-то удачно, но поторопился, зацепился запонкой за цепочку сумки, потянул. Дамочка – глядь, а кошелек у неизвестного, подняла крик, Тимуру заломили ручонки. В общем, провалился бездарно, как начинающий. Проведя ноченьку в обезьяннике, решил, что казенный дом с жестким спальным местом и контингент клиентов не подходят аристократу от воров. Каких трудов стоило добиться, чтобы позвонить Ставрову! Попал на Леху, тот не упустил возможности покуражиться над несчастьем. Вот не терпит Тимура, а за что?

Ставров переговорил с начальником отдела, Тимур дал подписку о невыезде с громким раскаянием вслух, что подверглось насмешкам со стороны Лехи, и вышел на волю. На пороге отделения милиции схватил Ставрова за руку, с чувством затряс:

– Босс, прими мои искренние…

– …соболезнования, – толкнул его в спину Леха. – Дуй, сиротка, в машину.

Вечерело. Ехали молча по улице, где меньше машин. Тимур на заднем сиденье ерзал, пребывая в думах о предстоящей взбучке и поглядывая с тоской на второго телохранителя рядом – Кешу. Леха рулил, а впереди Ставров смотрел в боковое окно. Неожиданно он глухо произнес:

– Леха, вот он!

Тот скосил глаза в сторону Ставрова.

– Спокойно, босс. Ты уверен? – спросил, не разжимая губ.

– Да, это он, – сказал Марк, завороженно глядя в окно. Рядом с автомобилем со стороны Ставрова ехал мотоциклист в закрытом шлеме. Тимур тоже обратил на него внимание, потому что держался тот очень близко, не обгоняя и не отставая, изредка поворачивал голову в шлеме на Ставрова.

– Проблемы? – ожил второй телохранитель.

– Вроде да, – отозвался Леха.

Он крутанул руль и ударил боком мотоциклиста, но тот удержался на колесах, прибавил газа и вырвался вперед. Сзади завизжали тормоза, видимо, своим маневром Леха помешал кому-то обогнать их. Мотоциклист оглянулся, поднял руку, мол, сворачиваю, и, красиво выполнив поворот, скрылся за углом.

– Дразнит нас, – усмехнулся Леха. – Гаденыш. Готовься, Кеша.

Кеша вынул пистолет, держа у коленей, снял с предохранителя…

– Вы что?! – вжался в сиденье Тимур. – Стрелять будете? Мы так не договаривались! Я не мокрушник! Остановите, я выйду… тут свидетелей полно!

– Закрой клюв! – шикнул Леха. – Марк, пристегнись.

– Его надо сбить, – угрюмо сказал Ставров. – Он мне нужен живым.

– Погоди, босс, не здесь, выберем тихое местечко. – Леха свернул в переулок за мотоциклистом. – Кеша, стрелять будешь по моей команде в колесо. Готов?

– Всегда готов, – пробормотал тот, придвигаясь к окну.

– Не надо, Таран! – взвыл Тимур прямо в ухо Лехе, схватившись за сиденье водителя. – Пришьют групповщину, срок впаяют…

Леха Таран, не глядя, слегка ткнул кулаком в лик Тимура, сиротка упал на сиденье и отключился. Тем временем мотоциклист притормозил – впереди образовалась пробка из нескольких автомобилей. Кеша, пряча ствол, скороговоркой выпалил:

– Подгони ближе, так возьмем. Пулю на него еще тратить.

Он приоткрыл дверцу, приготовившись прыгнуть на дорогу, но мотоциклист, обернувшись и оценив ситуацию, выехал на пешеходный тротуар, лавируя между людьми, объехал затор и скрылся.

– А он пасет тебя, Марк, – сказал Кеша.

– Где я? – простонал Тимур, очнувшись и потирая распухший нос.

– На нарах, – огрызнулся Леха, выруливая из переулка. – Не заткнешься, на больничной койке очутишься.

Тимур дал себе слово не злить Леху, а то и впрямь кости переломает. Он забился в угол, с тревогой перебирая в памяти известные преступные группировки города и вычисляя, в какую из них угодил. А не зря первое впечатление от Ставрова было: палач. Как он это просто сказал: «Его надо сбить. Он мне нужен живым». Вывод: когда будет не нужен, пришьет мотоциклиста, а возможно, и Тимура. Поганая компашка.

Прибыли в офис, к кабинету вели Тимура ну прям как под конвоем: Ставров впереди, Леха и Кеша сзади. Марк расположился за столом, в креслах развалились охранники, а Тимуру предоставили стоячее место посреди кабинета. Поскольку он не выносил театральных пауз, нервно хрустя пальцами, подал голос первый:

– Босс, извини за беспокойство. Натура подкузьмила.

– У тебя есть два выхода, – устало вымолвил Ставров. Еще при первой встрече Тимур составил о нем мнение как о флегматике, эдакий большой-большой флегматик, не способный ни радоваться, ни огорчаться. Мнение не изменилось, но сегодня добавился безотчетный страх перед ним. – Первый: на тебя заводится уголовное дело по факту кражи, и тебя годик-два содержит государство. Второй: я прекращаю дело. Что выбираем?

Тут извилины Тимура подытожили: это Ставров его накрыл, приставил человека, который его пас, вот и попался. Раньше ведь не попадался. А как человека сделать ручным? Элементарно – взять с поличным. Ясно, что Марк птица крупная и хищная, слинять просто так не позволит. Вот свободный полет и закончился, предстоит вступить в стаю и выполнять повеления вожака. Тимур с готовностью сказал, ибо другого выхода не было:

– Второй вариант. Что я должен делать?

– Так-то лучше, – усмехнулся Ставров. – Ты должен найти мотоциклиста.

– А кто он?

– Когда бы мы его знали, ты бы не понадобился, – бросил из кресла Леха. – Учти, не найдешь – сядешь. Это я тебе обещаю.

Тимур стух. Справиться с таким делом ему вряд ли по силам. Присев на краешек стула напротив Ставрова, с несвойственной честностью признался:

– Понимаешь, ты предлагаешь сделать то, чего я не умею. Я не мент, меня не обучали премудростям сыска. Я проходил совсем другую школу. Даже не представляю, с чего начинать, как и где искать этого мотоциклиста.

– У него есть сообщница. Нужно отыскать обоих. Подумай и действуй. – Ставров был неумолим.

– И без трюкачества, – добавил Леха. – Не вздумай смыться. Я все равно тебя отыщу, и ты станешь пластырем, сиротка.

Сиротка метнул в него испепеляющий взгляд, а тот еще и кивнул, мол, помни обо мне. Тимур безнадежно вздохнул:

– Не могу гарантировать, что у меня получится. Но буду стараться, потому что не хочу на нарах париться, – бросил в сторону Лехи. – Тогда и ты, шеф, будь откровенным. Понимаешь, я сделаю все возможное, но мне надо знать то, что знаешь ты. До мелочей.

Ставров потупился, память перенесла его в первые дни мая…

Погода тогда была дрянь. «Дворники» с натугой разгребали воду на лобовом стекле, а Марк Ставров, подъезжая к особняку, с неудовольствием вспомнил, что не прихватил зонт. Майский вечер – светлый, а темно стало, как ночью. Высунув руку с дистанционным управлением в окно, Марк открыл ворота. «Ну и потоп!» – подумал, вытирая кисть руки платком, а рукав пиджака промок почти насквозь. Марк не свернул к гаражу, а поехал к дому по дороге, которая освещалась с двух сторон фонарями. Тетка Сима не забыла перевести фонари в умеренный режим, они словно висели в воздухе сами по себе, а свет от них не достигал земли. Ставров захлопнул дверцу машины и запрыгнул под навес на террасу. Стряхнув воду с пиджака, достал ключи… И вдруг ВЫСТРЕЛ!!!

…Ставров дернулся, как от испуга, поднял ничего не выражающие глаза на Тимура, встал:

– На сегодня все.

Леха и Кеша привезли Тимура в особняк, где Сима окружила заботой всех четверых. Поужинали. Ставров поднялся к себе, снял одежду и лег. Сон не приходил, несмотря на вековую усталость. Бессонница – проблема многих людей – для Марка стала ночной подругой. Часто он засыпал под утро, когда уже брезжил рассвет. А до того – мысли, услужливая память и ночные шорохи… Что же рассказать Тимуру? То, как он замирает от страха вне стен дома или офиса? Как стискивают грудь нелепые предчувствия? Как, потеряв Алису, сентиментально вздыхает, глядя на луну? Об этом лучше промолчать. Да и что он сам знает? Только то, что все изменилось во всех отношениях и что каждый день возвращается в начало мая, в ливень…

2

Приветы из ада

Полгода назад, или 4 мая, вечер

…Шум ливня разорвал выстрел!

В Ставрове замерла жизнь. Этот звук спутать невозможно, ахнул совсем рядом, в нескольких шагах от Марка. Пуля пролетела мимо и врезалась в двухметровую дубовую дверь. Стрелявший промазал.

Ставров не шевелился, не сообразил упасть на мраморные плиты, спрятаться за колонной. Он вообще перестал соображать. Только где-то в подсознании тревожно жужжало предупреждение: будет второй выстрел, второй раз не промажет.

Прошло несколько секунд, возможно, минута, а выстрела не было.

Ставров опасливо повернул голову, изучая темноту, занавешенную стеной дождя. За дверью послышался тревожный голос тетки Симы:

– Марк, ты?

– Я, – выдавил он, не спуская глаз с завесы дождя.

От звука щелкнувших замков толкнулось сердце. Дверь приоткрылась, и Сима высунула голову в щель:

– Что тут бахнуло?

– Выхлопная труба… А это что?

На полу меж ними белел конверт. Длинный и плоский. В поле зрения попало пятно на фартуке Симы. Да, несмотря на потрясение, Марк обращал внимание почему-то на мелочи. Что конверт именно длинный и плоский, словно пустой, еще он ослепительно белый; что у Симы на лбу очки, которые держались на голове при помощи резинки; что одна паркетная планка у самого порога отделилась от пола и скоро о нее все будут спотыкаться… Разве это существенно – очки, планка, пятно? В него стреляли. Это важно.

Сима подняла конверт, рассматривая его с обеих сторон, а он так и не поторопился укрыться в доме. Затем она растерянно взглянула на Ставрова:

– Без надписи. Что ж ты стоишь? Иди в дом, Марк.

С трудом переставляя свинцовые ноги, вошел и остановился, не зная, что делать. А второго выстрела так и не последовало! Почему? Следом пронзила мысль: его хотели убить! Кто? За что? Ответ, очевидно, у Симы в руке. Ответ в конверте. Ставров выхватил конверт, поспешно вскрыл…

«ПРИВЕТ ИЗ АДА», – было написано на белом листе крупными буквами. Три слова. Больше ничего.

Марк повалился в кресло, прикрыл веки… «Привет из ада», – мысленно повторял, не понимая смысла. Какое-то идиотское послание, напыщенное, мелодраматичное и глупое. А выстрел прозвучал реально, угрожающе, и стреляли с близкого расстояния. Почему промахнулись? Почему не повторили попытку?

Очнулся, когда Сима набросила ему на голову полотенце, вытирая волосы, ворчала:

– Вот льет… ну и льет…

– Оставь, старая, – отстранил ее.

– Я пельменей налепила. Сейчас халат принесу. Выпьешь?

– Н-нет… – неуверенно сказал, действительно, не зная, что в данный момент ему нужно. Но что-то нужно.

– И правильно, – говорила Сима, поднимаясь по широкой лестнице, – без выпивки поужинаешь. Раненько ты сегодня. Хоть отдохнешь, а то работа да работа…

Второго выстрела не прозвучало, он жив. Ставров догадался, почему: у того, кто стрелял, не было намерения его убить. Пока не было. Но ведь зачем-то стреляли! Какую цель преследовали?

Сима принесла халат.

– Чего бегала? – проворчал, забрав халат. – Я сам с ногами.

– Да как же, устал ведь… Ты куда на ночь глядя?

– Так… проедусь… – отмахнулся Ставров, шагая к выходу.

– Дождь же… а у меня пельмени… ты ведь любишь…

– Потом, Сима, потом. Запрись и… не жди меня.

Ставров вышел на террасу. Он не мог оставаться в этом доме наедине с гнетущими мыслями, но и не ответил бы, зачем шел туда, где прогремел выстрел. Действовал безотчетно, повинуясь единственному желанию – убраться отсюда.

Площадка под навесом… Задержался, поднимая воротник пиджака…

Затем пять мраморных ступенек, на которых подпрыгивала вода, пузырилась…

Несколько секунд у машины… А он испытывал судьбу – плохой признак для тридцатипятилетнего человека.

Взревел мотор. Сима бежала с зонтом, но он не стал останавливаться из-за такого пустяка, как зонт. Все, оказывается, пустяк. Не пустяк выстрел. Выехал со двора и помчался вперед, где свет фар тонул в ровных струях дождя, плохо освещая дорогу.

Второго выстрела так и не было.

Марк не терпел ненастье, мокрый город отвратителен. Ставров бесцельно колесил по городу, сворачивал на пустынные улочки, где от стиснутого с боков пространства появлялось ощущение опасности. Тогда он возвращался на широкие проспекты, но и там было не по себе. Вдруг поймал себя на том, что мчался на бешеной скорости. Он бежал? Но разве от пули убежишь? Поставил машину у кафе в переулке, вошел, успев намокнуть, по лицу стекала вода.

– Сто коньяка, – бросил угрюмо бармену, облокачиваясь о стойку и окидывая взглядом полупустое кафе.

Музыка звучала сродни тягучему скрипу. Переменный красно-синий свет был неуютный, из-за него посетители походили на мертвецов. Тем не менее внимание привлекла пара за дальним столиком. Красивая девушка невнимательно слушала юношу, а он все говорил, говорил… Она действительно была красива даже при мерзком освещении. Впрочем, женщины с заурядной внешностью для Ставрова словно не существовали. Он их просто не видел. Да и сам он не обделен природой. Многие уверяли, что она даже слишком была щедра к нему, наградив еще и везением. Но в него стреляли. Это дало право рассматривать жизнь и каждый час ее под иным углом зрения.

Ставров слишком пристально смотрел на девушку, видимо, она почувствовала это, беспокойно обвела глазами зал и задержалась взглядом на нем. Скорее, любопытство промелькнуло в ее лице, нежели удивление, которое тут же сменилось… да, пожалуй, мольбой. Тем временем юноша прошествовал к стойке бара, а Ставров, прихватив бокал с коньяком, двинул к ней, лавируя между столами и стульями. Поставив бокал на стол, сел напротив, не спросив разрешения, и откровенно изучал девушку как редкостный экспонат. Она не запротестовала, напротив, как будто чего-то ждала.

– Эй, тут занято, – услышал он мужской голос.

Нехотя повернул голову. Юноша, спутник девушки, стоял у стола, держа в руках две чашки кофе. Нечто петушиное в его облике едва не рассмешило Ставрова, но он лишь выразительно вздохнул, мол, мне тебя жаль, и обратился к ней:

– Это твой жених? (Она чуть заметно качнула отрицательно головой.) Муж? (То же движение головой.)

Ставров медленно, небольшими глотками, выпил коньяк и неожиданно даже для себя предложил ей:

– Поехали ко мне?

Она… согласно кивнула и встала.

– Алиса, ты куда? – взволнованно и вместе с тем изумленно спросил юноша.

– Ухожу, – просто ответила она.

– С этим? – вытаращился юноша. – С первым встречным? Ты же его не знаешь!

– Ну и что? – сказала без выражения и последовала за Ставровым.

А в это же время колеса рассекали лужи, образовывая с двух сторон мотоцикла по два веера воды. Он летел с бешеной скоростью, почти ничего не видя впереди, так как ливень заливал стекло на шлеме. Иногда, проезжая по ровной дороге, дергал руль на себя и ехал на одном заднем колесе, презирая опасность. Когда-то, после плена, товарищи дали ему кличку Лазарь – воскресший из мертвых, кличка приросла, настоящее имя забыл. С тем, давнишним, именем он жил в другой жизни, где существовали понятия и ценности тоже другие, может, и важные, но ему не пригодившиеся. Затем ту жизнь разом отсекли, осталась она где-то далеко-далеко и почти изгладилась из памяти. А из нового периода он видел вспыхивающие точки, слышал – вью, вью, вью… Прямо в него летели пули, но облетали. Он знал: они не попадут. Лазарь воскрес, чтобы жить вечно.

У пятиэтажной «хрущобы» почти на окраине города остановился, вкатил мотоцикл в гараж для автомобиля. Сняв шлем, постоял с минуту под ливнем, подставив лицо потоку, потом, перемахивая через несколько ступенек, взбежал на второй этаж. Открыв дверь квартиры, задержался на пороге. Понял, что там пусто, но все-таки крикнул:

– Лина!

Ему ответила тишина, встретила его темнота. Лазарь почувствовал пустоту и внутри себя. Не зажигая свет, на ощупь прошел в комнату, опустился на ковер. Оперевшись о край дивана спиной, откинул назад голову. Темнота… она всегда наполнялась звуками, оживала, воскрешая в памяти знакомые эпизоды. Стены словно раздвигались, размывались, заполняя окружающее пространство видениями. Он услышал короткие автоматные очереди, увидел землю под ногами, которую вскапывали частые пули одна за другой по ровной линии, и всего шаг отделял от черты, где поджидала смерть. Столб земли взметнулся в небо… еще…

Эти видения с ним всегда, когда оставался один. Он боялся их и ждал. Это было частью настоящего.

Час спустя

Честно говоря, Ставров был удивлен не меньше юноши-петушка. И когда она последовала за ним, рассеянно соображал, что делать дальше, а потому продолжил бесцельное катание по городу, пересекая по многу раз одни и те же улицы. Она ни о чем не спрашивала. Он тоже. Молчала. Он тоже. Но ведь зачем-то он ее увел? Смешно и глупо. Не нашел ничего лучшего, как привезти ее в обыкновенную квартиру из двух комнат. Квартиру Марку когда-то купил отец, тем самым удалив сына из особняка, дабы тот не смущал молодостью юную жену. Отца нет, Ставров бывал здесь редко, посему на мебели скопился толстый слой пыли.

Пока она осматривалась, он присматривался. Очень красивая, высокая. Движения естественные, в них угадывалась гибкость. Лицо удлиненное, с выразительными чертами, такие лица называют иконописными. Ставрову не нравятся короткие стрижки у женщин, однако у нее стрижка удачная. Волосы цвета скорлупы грецкого ореха, а цвет глаз неопределенный, но темный.

Он снял пиджак и галстук, небрежно бросил на спинку кресла, ни на секунду не упуская из виду девушку. Налив в бокалы вина, протянул один Алисе.

– Тебе здесь нравится? – спросил, лишь бы не молчать.

– Неуютно, – был дан ответ всего одним словом.

– А я тебе нравлюсь?

– Тоже неуютный. – Взяла бокал и пригубила.

Ставров замер, как давеча юноша в кафе. Точнее сказать о нем никто не смог бы. Неуютный. Бесспорно, ему неуютно в оболочке самодостаточного циника, неуютно в лживом мире, неуютно в окружении приятелей, а не друзей, неуютно даже наедине с собой. А вот она уютная, удивительно спокойная и до того знакомая, что неожиданно засомневался: а впервые ли он с ней сегодня? Минуту назад Ставров, находясь во власти «привета из ада», забыл, зачем привозят женщину в пустую квартиру, а тут вдруг вспомнил, ощутив влечение:

– Иди ко мне, – мягко, но все же приказал Ставров.

Без жеманства Алиса, поставив бокал на подлокотник кресла, шагнула навстречу, обняла. Черт возьми, да он знал ее раньше, знал давно – уверился в этом с первым поцелуем. Просто они долго не виделись по непонятным причинам, а теперь снова вместе. И не надо притворяться, изображать агрессивного самца, а всего лишь отбросить условности и жить для себя, как Алиса – обнимала и целовала его для себя, потому что ей так хотелось. Стало свободно и просто. Он забыл о выстреле, времени, а помнил одно: есть он и она. Из глубины подсознания вынырнул настоящий Марк – чуткий и нежный, искренний и ранимый, который мог позволить себе роскошь довериться. А главное – не надо заполнять паузы пустой болтовней, все и так понятно. Снаружи сверкнула молния…

На другом конце города щелкнул выключатель, узкая прихожая осветилась, на стене обозначилась тень. Пули и взрывы постепенно удалились, вновь проступили стены.

– Не включай свет, Лина, – попросил тихо Лазарь.

Он не выносил свет ни дневной, ни электрический. Ему мерещилось, что свет обнажал его полностью и Лазарь становился мишенью. А темнота его друг, он привык к ней, зрение обострялось, и не только оно, обострялись чувства, нервы.

Лина неторопливо сняла плащ, повесила в прихожей и бесшумно вошла в комнату. Присев перед ним, коснулась прохладной ладошкой щеки со шрамом от виска до верхней губы – след от ножа. Лазарь очень необычный. По предположениям Лины, ему лет двадцать пять – двадцать семь, не больше. Сам он об этом не хотел говорить не потому, что скрывал возраст, причина в другом: Лазарь вне времени, вне возраста, вне общества. Темные волнистые волосы всегда в беспорядке, небольшие глаза недоверчивы, тело крепкое, роста небольшого, но он очень сильный физически.

– Ты весь мокрый, – произнесла она едва слышно, ведь он еще не выносил и шума.

– На улице дождь, – сказал полушепотом, стараясь не дышать. Прикосновения Лины излечивали от видений, волновали и пробирались под кожу, отчего Лазарь расслаблялся, чувствуя, как на смену страхам приходил трепет предвкушения.

– Тебе плохо? – спросила Лина, приложив свои губы к шраму.

– Нет, – и это была правда. – Почему ты приходишь так поздно?

– Работа, ты же знаешь. Ты… сделал?

– Да.

Он дернулся, глаза его сверкнули, тело напряглось. Лина, тонко чувствуя перемены в его настроении, поспешила губами закрыть рот Лазаря. Она дразнила не дразня, завлекала не завлекая, успокаивала без усилий, потому что это она. И так всегда. Чуть отстранившись, сказала:

– Ты устал. Я приготовлю тебе ванну.

И всегда безошибочно угадывала, что ему нужно в данный момент. Через минуту звук воды, наполняющей ванну, соединился с ливнем за окном. Блеснула молния, раскаты грома напомнили прошлое. Чтобы отвлечься, Лазарь стал расшнуровывать ботинки. Войдя в комнату, Лина взяла его за руки:

– Разреши мне?

Тонкие пальцы легко ослабили шнурки, сняли ботинки, куртку, рубашку. Раздев донага, Лина отвела его в ванную. Теплая вода обняла тело, рассредоточила внимание. Лазарь наслаждался, когда Лина водила скользкой мочалкой по спине, груди, плечам. Спину она мыла особенно тщательно и осторожно. Жуткие полосы – следы от плетей – давно зажили, но создавали неудобства при жаре или ныли на погоду. Только руки Лины, как целебный бальзам, способны заставить забыть о боли, прошлом, которое всегда живо в Лазаре.

Утром следующего дня…

Ставрова точил червь сомнения: «Она обыкновенная потаскуха, опытная и хитрая. Вдруг наградила какой-нибудь заразой?» Поскольку внутреннее чутье отвергало подобные мысли, выставил убедительный аргумент: «Но почему она так легко пошла со мной?» На сей раз чутье промолчало. За чаем – больше ничего не нашлось – не выдержал:

– Ты так со всеми? Ты всегда отдаешься первому встречному?

Лицо Алисы потемнело, но ответила без тени обиды:

– Никогда.

И Ставров почему-то поверил. При свете дня рассмотрел цвет глаз Алисы – серые, но очень темные, издали казались черными. Невозможно не верить печальным и открытым глазам, видящим насквозь, и мудрым, словно Алиса прожила на свете лет двести. Такого с ним не бывало, но стало стыдно. Прикуривая и пряча взгляд, сказал то, что, по его мнению, она хотела услышать, а ему не хотелось говорить:

– Прости, я обидел тебя. Я не прав.

Она улыбнулась, черт возьми, с жалостью:

– Ты сказал то, что подумал. Так это и выглядит. Но это не так.

Уличила. Стало противно и от собственных подозрений, и от ее проницательности. Он ретировался в спальню переодеться, мысленно уговаривая себя: «Таких красоток много разгуливает по городу, и все они изощренные лгуньи. Ну почему она пошла со мной? Я не верю ей». А чутье молчок. Но когда вернулся на кухню, где Алиса мыла чашки, почти с ужасом осознал, что прирос к ней. Неужели это возможно так быстро? Отвез ее, куда просила, договорившись встретиться здесь же в семь вечера.

Образцовый человек дела опоздал на работу, а без него ни одно решение принято быть не может. Дело, или, как сейчас принято говорить, бизнес – для Ставрова смысл жизни, без чего невозможно существование. Бизнес – это не только деньги, девочки, рестораны. Это работа иногда сутки напролет – напряжение мозгов и нервов, самоутверждение, азарт, в конце концов. Еще это творческий процесс, особенно когда крутишься в большом бизнесе с партнерами за рубежом, которые свято блюдут свои интересы. Здесь слюнявым не место. Ставров из тех, кто напрочь отвергает идеологию лентяев: человеку немного надо. Нет! Человеку надо много. Если же он довольствуется куском колбасы из высококачественной бумаги да тесной конурой – грош ему цена. Ставров вертится, как динамо-машина и имеет право есть в ресторане омаров, содержать роскошную женщину, валяться на песке в Марокко. Хотя этими благами пользовался редко, ибо Сима готовит лучше царского повара, от продажных женщин воротит, а отдыхает… забыл, что это такое. Поражения и взлеты, переговоры и разъезды, кипы бумаг, которые надо сто раз перепроверять, – все это бизнес. Поэтому Ставров, попав в офис, закрутился и забыл обо всем на свете.

Во второй половине дня секретарша, деваха кровь с молоком, броская, яркая, принесла письмо:

– Просили передать лично в руки. Сказали, срочно и очень важно для вас.

На конверте надпись: «Ставрову М.» Развернув сложенный белый лист бумаги, прочел: «НУ КАК?»

– Кто передал? – спросил, помрачнев.

– Парень э… такого вида… рокерского, что ли… Он меня встретил внизу, сунул письмо и убежал, очень торопился.

– Как он выглядел?

– Да никак. То есть… одет в кожаную куртку с молниями, кожаные штаны, армейские ботинки… и все.

– А лицо?

– Лица не видела. Он в шлеме мотоциклетном был, закрытом.

– Спасибо, можешь идти.

Вот «привет из ада» и напомнил о себе, отодвинув все-все на второй план. Марк некоторое время сидел как прибитый, затем, набрав номер, сказал:

– Леха, ко мне.

Через сорок минут Леха выковыривал отверткой пулю из двери. Ставров, прохаживаясь по террасе с колоннами, ждал. Чего, собственно? Леха не разъяснил бы, что произошло и кто прислал более чем странный привет.

– А стреляли с близкого расстояния, – сказал Леха, орудуя отверткой.

– Я это еще вчера понял, – проговорил Ставров, подходя к нему. – Перепонки чуть не лопнули. Он не пользовался глушителем.

– Глубоко застряла.

– Птенчики, кушать будете? – появилась Сима и вдруг закричала на Леху: – Ой! Ты что делаешь?! Зачем дверь колупаешь?

– Сима, отстань, – промямлил Ставров.

– Ты посмотри: отстань да отстань! – разошлась тетка Сима. – Испортил ведь! А ты? Где пропадал, Марк? Дома не ночевал, где тебя носит? Ел хоть сегодня? Я накрою, а? Можно? – перешла на просительный тон.

– Иди накрывай, – разрешил Ставров, – только не зуди.

Сима засеменила в дом, ругая вслух Леху за испорченную дверь, а тот протянул наконец пулю на ладони:

– На уровне головы прошла, – спрыгнул на дорожку, походил и заключил: – Примерно отсюда стреляли. Где-то гильза должна быть.

– Автомобиль стоял вчера немного ближе, – сказал Ставров, рассматривая пулю, – значит, стреляли из-за него. Всего в нескольких метрах от меня…

– Повезло тебе, что промахнулись. Да куда ж она упала? – склонился Леха над дорожкой, шарил руками по траве.

– Не промахнулись. Мимо стреляли. Брось, гильза нам ничего не даст.

Ставров достал из кармана пиджака два конверта, протянул Лехе, тот тщательно изучал листы, будто там написано длинное послание.

– Понятно, пуганули. Что делать бум? – Леха вернул конверты, а Марк пожал плечами. – Я один не справлюсь. Заявим в милицию?

– В милицию? Не знаю… может быть…

– Ты, босс, не догоняешь? Это вчера в тебя не попали…

– Не попали? – прервал задрожавший голос Симы. Они не заметили, когда та вышла из дома пригласить их к столу. – Вчера? Ну да… вчера бахнуло… Марк, в тебя стреляли? Ты врал про выхлопную трубу? А Лешка твой чего выковыривал? Пули, да?

– Сима! – закатил Ставров глаза к небу. – Что ты мелешь? Так всегда: слышишь звон, да не знаешь, где он. Накрыла, старая?

– Накрыла. – Сима растерянно мигала веками. – Идите, птенчики, перекусите. А то готовлю, готовлю, а есть некому.

В столовой стол ломился от яств. Леха уплетал за обе щеки, Ставров ел без аппетита. Сима встала у стула Марка, сложила на животе руки, сунув их под фартук.

– Ну что стоишь, как памятник? – недовольно проворчал Ставров. – Иди, старая, куда-нибудь, дай поговорить.

– А вдруг подать чего? – не двигалась Сима. – Да и не слушаю я.

– Когда понадобишься, позову, – спокойно сказал Марк. – Иди!

Она ушла, закрыла неплотно дверь и громко потопала к кухне, но вскоре сняла тапочки и на цыпочках вернулась, приставила ухо к щели.

– Так что делать бум? – спросил Леха, накладывая вторую порцию пельменей.

– Думать. Ждать. Искать.

– Ждать еще выстрела? Неразумно. Ограда под сигнализацией?

– Да. Но почему-то вчера не сработала.

– Проверим. Если что – заменим. Желательно сторожа нанять. Ну а теперь скажи, босс, какие у тебя предположения? Кто мог…

– Подожди, – прервал Ставров и крикнул: – Сима! Кончай подслушивать!

– Кто подслушивает? Я?! Очень надо! – выдала себя тетка, отступая от двери.

– Нет, здесь мы не поговорим. – Ставров бросил салфетку на стол и поднялся. – Не стоит старую волновать. Поехали.

Леха торопливо выпил три стакана компота и выбежал за Ставровым. Но когда они садились в машину, Сима окликнула:

– Марк! Иди сюда, по секрету надо.

Он подошел к ней с самой кислой миной, какую только мог изобразить.

– Ты, это… – мялась тетка, – ночевать дома будешь, а?

– Говори без пролога, зачем позвала?

– Марк, – заскулила Сима, – чего у тебя стряслось? Про что вы говорили? Скажи, а? У меня душа не на месте.

– А ты поставь ее на место. Леха историю рассказал, и все.

Она кивнула, мол, верю, но подбородок задрожал, навернулись слезы.

– Старая, не вздумай реветь, – застонал Ставров, – я этого терпеть не могу.

– Не буду, не буду, – заверила она, всхлипывая.

Разжалобила. Ставров притянул Симу к себе, прижал к груди ее голову. Совершенно чужая тетка Серафима стала родней всех. Как-то зимой отец подобрал ее у ограды особняка. Она сидела прямо на снегу, и, как выяснилось, идти ей было некуда, так как дочь и зять просто-напросто выгнали ее из дома. По дурости написала дарственную на домик и осталась на улице. Отец пожалел Симу, привел на ночь в особняк, с тех пор она и жила здесь, заведуя хозяйством. За несколько лет Ставров привязался к тетке, считая ее не домработницей, а полноправным членом семьи, теперь состоящей из Марка и Симы.

– Я поехал, Сима, – сказал мягко, отстраняя тетку. – Жди вечером.

Леха крутил руль, а Ставров сосредоточился взглядом на крышке «бардачка». И ни одна мысль не посетила голову. Только выстрел звучал в ушах.

– Пойдем простым путем, – по-деловому начал Леха. – Враги у тебя есть?

– У кого их нет? – хмыкнул Ставров. – Но не думаю, что меня из сферы бизнеса кто-то начал доставать. Я в чужие дела нос не сую, осторожен так, что самому иногда противно. С партнерами отношения нормальные, разумный компромисс – мое кредо, не хапаю чужого. В общем, по большому счету ко мне не должны предъявлять претензий. И потом, надо иметь конфликтную ситуацию, чтобы кому-то захотелось убрать меня. Да и не станут мои вороги плести интриги с конвертами, это люди серьезные: решили убрать, убрали бы.

– Так, дальше. За последнее время случалось что-нибудь необычное?

– Нет. Вроде бы… нет.

– Значит, не уверен. Вспоминай, Марк, вспоминай все, что тебе не понравилось, к примеру, за год. Может, какой-нибудь незначительный факт даст нам в руки ниточку.

Однако последний год, в отличие от предыдущих, как раз и знаменателен тем, что сложился удачно. Ставров пахал, как ломовая лошадь, спал по четыре часа в сутки, забывая о выходных и праздниках. Оставшись один во всех смыслах, нашел себя в работе. И фактически с нуля взлетел до шести нулей, в авангарде которых стояли скромные цифры. Отец оставил после себя мощный клан деловых партнеров, вложенные в бизнес деньги и имидж крупного дельца, чего оказалось достаточно, чтобы Ставров встал на ноги. Но…

– А хвост от твоего отца не может тянуться? – предположил Леха, прервав размышления Ставрова. – Ведь его убили. Сейчас взялись за тебя, а?

– Убийство отца – это отдельная история, – грустно сказал Ставров. – Я не могу ее привязать к нынешним событиям.

– Рассказал бы?

– Да, только не сегодня, я устал и… устал и все.

Он сказал правду. Усталость навалилась как-то сразу, охватили вялость и сонливость, словно Ставров давно не спал. Впрочем, так и было. Ему вдруг захотелось вымыться в душе, лечь в чистую постель, заснуть и спать сутки, двое, трое…

– Поворачивай, Леха, – неожиданно сказал телохранителю. – Я хочу домой.

Сима была счастлива. Поскольку Марк сразу ушел к себе, она доставала Леху, закармливая его и пытая рассказами о хозяйственных делах.

Прошло несколько дней

Ставров позволил себе побездельничать. За это время Леха нанял двух сторожей, соорудил для них нечто вроде будки у ворот, переменил сигнализацию. Подыскал еще одного телохранителя себе на смену, ведь и ему надо иногда спать. Не имея семейных уз, Леха решил теперь жить в доме босса до тех пор, пока не отыщется «письмоносец». Все эти предохранительные меры заняли пять дней, в течение которых Леха запретил Марку высовывать нос из дома.

Новых писем не подбросили, но это не принесло покоя. Однако настала пора выползти наружу, и Марк рванул на работу. Леха неотлучно находился при нем, даже сопровождал в сортир. И следующий день ознаменовался полным спокойствием. Леха не советовал расслабляться, а к концу дня у него разболелся зуб, Ставров прогнал телохранителя к врачу. Ждал его в кабинете в офисе, размышляя о том, что, по иронии судьбы, он превратился в заключенного: туда нельзя, сюда тоже. Наверное, так чувствует себя узник в одиночной камере, даже поговорить не с кем. Вдруг впервые в жизни отчетливо осознал, что страшно одинок. Это не то одиночество, которое описывают поэты, наслаждаясь им, как мазохисты, а полное, безнадежное одиночество, которое жутко тяготило. А ведь совсем недавно оно радовало, еще несколько дней назад он считал способность к одиночеству достоинством, самостоятельностью. Тут-то и вспомнил… Алису. Будто кирпичом по голове огрели: он же назначил ей свидание шесть дней назад и не пришел! Защемило внутри, как давно не щемило, словно потерял что-то очень дорогое навсегда. Собственно, так и было. Где ее искать? Забыв об обещании Лехе непременно дождаться его, Ставров помчался к машине.

Вечерело, поэтому не сразу, а когда выезжал со двора офиса, обнаружил конверт, прижатый к стеклу «дворниками».

Одно слово, всего одно: «ЖДИ».

Бросило в жар, а пот почему-то выступил холодный. Трогая автомобиль с места, Ставров сказал вслух, сделав открытие:

– А мне страшно.

Нет чтобы укрыться в офисе и залезть под черный стол, как делал в далеком детстве, так он поехал в неизвестность. Чего только не творят люди со страху! На этот раз Ставров знал, куда и зачем ехал, а не просто убегал. Уверенно сворачивая на улочки, добрался до кафе, где встретил Алису. Не надеялся ее там найти, а все же… Кафе, видимо, не пользовалось популярностью, как и в прошлый раз, пустовало. Ставров остановился на пороге. Там, в углу, где она сидела в прошлый раз, теперь столик был свободен. Чудес не бывает.

Покинул переулок, расстроившись, впору выть по– волчьи. «А Леха, наверное, мечется в поисках», – думал. И эти пробки в час пик!

Бок о бок с ним встал мотоциклист в круглом шлеме на голове и с закрытым «забралом». В тот миг Марк не обратил на него внимания.

Ставров достал одной рукой телефон, не упуская из виду дорогу и при первой возможности «проталкивая» машину вперед. Начал нажимать на кнопки, но автомобили впереди сорвались, торопились выбраться из затора. Решив не отставать, Марк бросил телефон на сиденье и нажал на акселератор.

Мотоциклист остался позади.

Наконец Ставров выехал на дорогу, где было немного просторней, но у светофора вынужден был притормозить…

Уже знакомый мотоциклист, вновь встав рядом, вдруг взялся за боковое зеркало машины правой рукой в кожаной перчатке. Ставров взбесился и… остолбенел. Вот когда припомнил описание секретарши внешности почтальона: кожаная куртка в молниях, шлем – кстати, был развернут «забралом» на Ставрова, кожаные брюки, ботинки. А еще Марка поразила наглость. Наглость человека, который уверен в себе, не боится Ставрова и демонстрирует свое превосходство. «Это он!» – закипело в мозгу.

На зеленый огонек светофора Марк резко взял с места, надеясь оторваться от мотоциклиста. Но не тут-то было. Одной рукой неизвестный удерживал руль, неплохо управляя мотоциклом, другой вцепился в основание зеркала и смотрел, смотрел не на дорогу, а на Ставрова. За темным стеклом «забрала» не видно было лица, но нечто фатальное и жестокое исходило из глубины шлема. Ставров мчался, превышая скорость, сворачивал в переулки. С ним несся мотоциклист, будто прилип к автомобилю намертво.

Изнурительная поездка закончилась так же неожиданно, как и началась. Когда Ставров выехал на проспект, мотоциклист убрал руку с зеркала, поднял ее вверх, согнув в локте, – это был прощальный жест, и отстал. Он еще некоторое время следовал сзади, затем исчез из вида.

Стемнело, среди огней фар трудно отыскать мотоцикл, потому пришлось проверять, едет за ним тот парень или нет. Ставров замедлял скорость до минимума, резко срывался, но фантома на мотоцикле не обнаруживал. Ну и куда теперь? В офис, где ждал Леха? Домой к Симе? Где гарантия, что мотоциклист не поджидает его там? Да и один ли он? Где же спрятаться и подумать? Есть еще квартира – пыльная и неуютная, как сказала Алиса, где он не бывал месяцами, следовательно, о ней никто, кроме Лехи и Симы, не знал.

Поставив машину в гараж, поднялся по лестнице.

А на верхней ступеньке лестничного пролета, ведущего на третий этаж, сидела… Алиса, прислонив голову к перилам, и спала. В легком плаще ей, видимо, было холодно, потому вся съежилась, напоминая воробья в стужу. Ставров так и остановился, не веря собственным глазам. Что это? Почему? Но чутье подкачало и на этот раз, только теплее стало на душе. Он присел рядом и осторожно обнял девушку. Голова Алисы перекатилась на его плечо, послышался сонный голос:

– Я жду тебя каждый день. Ты уезжал?

– Да. По делам.

– Я так и думала, – без тени упрека сказала Алиса.

Снова родилось ощущение, что давно знает ее. В один день он получил странный привет и встретил странную Алису. Сегодня его преследовал фантом, излучавший смертельную угрозу, но Алиса, внезапно появившись, как по волшебству, рассеяла страхи. Если бы так было всегда. Он шепнул ей на ухо:

– А на кровати будет удобней.

– Угу, – согласилась она, встала и, слегка шатаясь, побрела к двери его квартиры.

Она разделась с закрытыми глазами, легла, положив ладони под щеку и поджав ноги. Укрыв ее одеялом, ушел на кухню курить, но, вспомнив о Лехе, взялся за телефон.

– Ты офонарел? – заорал тот в трубку, даже в ухе зазвенело. – Где тебя черти носят?

– Не буянь, я у себя на квартире. Отдыхай, а завтра утром подъезжай сюда. Не забудь Симу предупредить, что ночевать не приеду.

Стараясь не разбудить Алису, лег в постель, она обняла его:

– Я даже не знаю твоего имени.

– Марк. Меня зовут Марк.

– Марк… – повторила она и затихла.

Он уснул почти сразу, прижимая к себе Алису, будто боясь, что сон кончится и он останется один. Одиночество не под силу человеку, теперь Ставров это знал.

Тот же вечер, на другом конце города

Это случалось редко, но он застал Лину дома. Она единственный человек, кого он не хотел бы огорчить или причинить зло. Когда Лазарь вспыхивал, как спичка, буйствовал, Лина умело укрощала его, возилась, будто с малым ребенком, и это нравилось ему. При всем при том чувствовал себя Геркулесом по сравнению с ней, ее защитой и опорой. Если все, что находилось за окном, Лазарь воспринимал как чуждый и враждебный мир, то Лина – тот магический огонек, дававший тепло и надежность.

– Я немного пошутил, – сказал Лазарь, сбрасывая нервно куртку.

– Надеюсь, ты не сделал ничего… – настороженно замерла Лина.

– Нет, все нормально, – прервал он и кинул ей куртку. – Я прокатился с ним, держась за зеркало машины. Ну и лицо у него было.

– Это хорошо, – улыбнулась она, но тотчас на лице ее обозначился испуг. – Он не видел тебя?

– Нет, – Лазарь возбужденно прошелся по комнате, тонувшей в полумраке. Она знала о его патологическом неприятии света, поэтому электричество всегда горело лишь в прихожей. – Я был в шлеме. Он не узнал меня.

– Думаю, теперь надо выдержать паузу, – сказала Лина, присматриваясь к нему.

– Ладно. Пауза так пауза, – и глубоко вздохнул.

– Тебе плохо? – подошла к нему вплотную Лина.

– Нет. Когда ты со мной, мне не бывает плохо.

– Может, тебе все же сделать укол?

– Нет. Я уже контролирую себя, заметила?

Лина утвердительно кивнула, дотронулась до щеки со шрамом ладонью, которую пылко схватил Лазарь и прижал к губам. Он не наркоман, просто накатывали периоды, когда необходимо снять возбуждение, поэтому в шкафу всегда лежат лекарства и шприцы. Лина помогла ему раздеться, приготовила чай. Горячий чай с мелиссой подала в постель. Лазарю нравится спать голым, ощущать кожей чистое постельное белье, вдыхать запах свежести. Выпив чай и съев бутерброды, он блаженно прикрыл веки.

– Мне… надо уехать, – осторожно сообщила Лина. – Ненадолго, недели на полторы… может, две.

– Опять? Надоело! – взорвался он и швырнул чашку через ее голову.

– Я понимаю, – она присела на диван, сжала пальцы Лазаря. – Но ведь это работа, за которую платят, хорошо платят.

– Я могу…

– Грабить на дорогах? – ласково улыбнулась она. – У тебя нет документов, ты не можешь устроиться.

– Мне не по душе, что я живу за твой счет.

– Это не имеет значения, кто за чей счет живет. Надо подождать. Купим тебе документы и уедем. Куда ты хочешь уехать?

Лазарь задумался, поглаживая Лину по колену, потом мечтательно произнес:

– Я бы хотел оказаться на необитаемом острове с тобой и не бояться солнца. Но таких островов нет. Мне все равно, куда уехать, лишь бы с тобой, только подальше отсюда. Мне надоели города, в городах живет ненависть.

– А я хочу в Париж, – наклонилась она к его лицу. – Это удивительный город. И там не живет ненависть.

– Тогда и я хочу туда, – пошутил Лазарь.

Он сдернул с плеч Лины халат. Лазарь обожал дотрагиваться до ее тела, гладкой и упругой кожи, чувствуя, как внутри зажигается огонь. Это значило, что он жив, не умер. Лина сбросила халат, прижалась к Лазарю телом, ластилась. А в нем просыпался зверь, доисторический человек с инстинктами животного, у которого всего три цели: набить желудок, поймать самку и выжить. Прежде чем ночь переросла в оргию, Лазарь выпалил:

– Если ты бросишь меня, я убью тебя.

Лина рассмеялась. Смех постепенно становился сладострастным, переходящим в стоны. Началась война, но в этой войне Лазарь всегда выходил победителем. Это и есть жизнь, его жизнь – Лина. Он готов ради нее на все.

На следующий день

Утром ни свет ни заря примчался Леха. Причина столь раннего появления еще одно послание, начертанное крупными буквами: «ДО СКОРОГО!»

– Где нашел? – спросил Ставров, истерически расхохотавшись.

– В почтовом ящике нашел сторож. Придется двор и особняк просканировать видеокамерами, авось повезет физию заснять.

– Я вчера имел честь его лицезреть, – попробовал пошутить Марк, что получилось плохо. Вид у него при этом был плачевный.

– Что?! – подскочил Леха.

– Тихо, Алиса спит. Идем на кухню.

– Кто такая Алиса? Откуда она? – по пути на кухню засыпал вопросами Леха.

Ставров рассказал ему подробно, как встретил Алису, где и почему, также рассказал о вчерашнем инциденте на дороге. Леха долго переваривал информацию, только мышцы лица подергивались. Давно, во время соревнований по боксу, ему повредили лицевой нерв, в минуты волнения или напряжения нервный тик давал о себе знать. Наконец, взглянув исподлобья на шефа, Леха спросил:

– Ты уверен, что встретился с ней случайно?

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Ставров, так как в вопросе Лехи угадывался намек на причастность Алисы к письмам.

– Понимаешь, странностей многовато, – продолжил тот. – В тебя стрельнули, но не попали. Ты несешься через весь город, попадаешь в кафе и снимаешь чувиху, которая легла с тобой, а денег не попросила, потом ждет тебя каждый вечер у твоего порога. Нет, не спорю, красиво. Так сказать, с первого взгляда и все такое… Однако продолжают приходить письма с парой словечек, от которых в голове брожение. Ее не подослали? А?

– Не думаю… – неуверенно произнес Ставров. – Я в кафе оказался случайно, до этого там не бывал. Она не могла знать, куда я поеду… если думать, что она в сговоре. И вообще, когда я туда приехал, она уже сидела за столиком.

– Я ж не спорю, чего ты с обидой говоришь? Я просто… того… думаю вслух. Ты как хочешь, но я приставлю к ней человека. А пока прикинемся лохами.

– По-моему, это лишнее…

– По-твоему! Но не по-моему, – отрезал Леха. – Ты нанял меня охранять тело. Вот и буду охранять, как я это понимаю. Слишком много с тобой приключилось всего за последнюю неделю. А мотоциклист тоже случайность? Мне все это сильно не нравится. Давай завяжемся с ментами?

– Хорошо, если ты так считаешь. Только что им говорить? Все выглядит как-то несуразно, нелепо.

– А у тебя не появилось мыслишек по поводу того, кто может доставать тебя?

– Нет, – на этот раз уверенно ответил Ставров. – Ума не приложу…

– Доброе утро.

Алиса. Ставров посмотрел на девушку глазами Лехи: она подсадная утка, он, в самом деле, лох, к нему подбираются. Кто и почему? Хотелось взвыть, как вчера. А глаза Алисы такие проницательные, такие притягательные, и губы, и вся она, слепленная из воздуха, света и тени, манила. Треснуло в нем что-то, но не в том смысле, когда в оптимисте появляется трещина пессимизма, наоборот, у разуверившегося во всем человека появились проблески надежды. Марк падал в собственных глазах, угнетало и то, что Леха заметил слабину. А скольких мужиков бабы срубили под корень! Он отвернулся. Ну нет, Ставров не из слабаков.

– Ты готова? Едем, нам пора на работу, – сказал жестко и встал.

Прошел месяц

В прокуратуре завели уголовное дело по факту покушения… и все, тишина. Да и что они могли сделать? Там работают всего лишь люди, а не маги. Зацепок никаких, новых конвертов с «приветами» не поступало, время летело. Ставров поначалу помнил «До скорого!», отовсюду ждал опасности, что тяжело отразилось на его характере. Он стал без меры подозрительным, угрюмым, не доверял ни партнерам, ни сотрудникам, ни Алисе. Кстати, Алиса – это отдельная песня в жизни Марка, выявившая дополнительно скверные черты в нем, которые самому были противны. Утром ее ненавидел, вечером искал. За Алисой ходил по пятам шпик Лехи дней десять – так появился Кеша, – но «порочащих связей» не зафиксировал, наблюдение сняли. Хреновое это состояние – в каждом видеть врага без повода. Случалось (и часто), срывался на Алисе без причин, капризничал, придирался, в общем, бывал несносным. Та больше молчала, иногда казалось, что она глухонемая. Это ее качество доканывало.

– Почему ты все сносишь? – однажды поинтересовался он после очередной ссоры.

В ответ – ни слова. С одной стороны, Алиса игнорировала выпады Марка с царским снисхождением, с другой – он получил добровольную рабыню. Часто утром заставал ее за одним занятием: начищала его туфли до зеркального блеска. А на плечиках висела выстиранная и отутюженная рубашка. Когда она стирала – неизвестно, но стирала. Просил не делать этого – бесполезно, как не слышала. После очередной ночи так и находил рубашку на плечиках, туфли начищенными. Она настолько неразговорчивая оказалась, что за три недели их знакомства Марк ничего о ней не узнал, Алиса не рассказывала, а он не интересовался. Как вдруг…

Привез Леха его на свидание и увидел Марк Алису, сидящую на чемодане, а они собирались на концерт пойти, потом в ресторане посидеть.

– Что это? – уставился Ставров на чемодан, подозревая подвох.

– Извини, я не могу пойти с тобой. Меня выгнали из дома.

Обескураживающая прямота! И это было сказано Марку! Следовательно, он просто обязан взять на себя защиту пострадавшей стороны, то есть Алисы. Вскипел:

– Как это – выгнали? Кто?

– Тетя Клара. Она вышла замуж.

С благородным гневом Ставров двинул к тете Кларе с Алисой, Лехой и чемоданом. Эта чертова тетя вздумала усложнять его жизнь? Ну, он ей покажет!

Встретила их моложавая и крупная женщина лет сорока пяти, в малиновом халате, с таким же малиновым лицом, наверняка приняла внутрь значительную дозу малинового вина. Завидев троицу, Клара торопливо прикрыла входную дверь, мол, дальше порога не пущу, и скрестила на груди руки.

– Почему ты выгнала ее? – строго спросил Ставров.

– А ты кто такой? – зашипела тетя, окрашиваясь в бордовый цвет. – Она у меня на шее семь лет, сколько можно? Я дала ей крышу, образование… Ей, между прочим, двадцать пять! Она два раза замужем побывала аж по целому месяцу! И ко мне возвращалась. Мне что, до гробовой доски нянчиться с ней? Я тоже имею право на личную жизнь. Вот пускай помыкается одна, может, поймет кое-что. У меня муж молодой, а квартира однокомнатная. И с работы ее гонят, недотепу. Можешь забрать ее себе, только предупреждаю: она чокнутая. И в прямом, и в переносном смысле.

– Киса, что так долго? – в дверную щель выглянула упитанная, похотливая рожа.

– Иди, тут по делу… – стушевалась тетя, сдвинув ярко накрашенные брови.

Ставров понял, что взывать к совести бесполезно, хотел уйти, но задержался.

– Он приставал к тебе? – спросил у Алисы.

Красноречивое молчание говорило само за себя. Вот и причина тетиной неприязни. Ставров отстранил ее, распахнул дверь и – тетин муж даже не успел ахнуть – с удовольствием врезал ему по роже. Тетя Клара заголосила:

– Убиваю-ут! На помощь!

Муж, вписавшийся в стену, быстро оклемался (мужик он здоровый и крепкий), выскочил на лестничную площадку, сжимая кулаки. Наперерез мужу выступил Леха с улыбкой на лице, расстегивая пиджак:

– Ну, а я буду бить долго и больно.

Мужа и тетю смыло, перед носом Лехи захлопнулась дверь, он разочарованно вздохнул. Вернулись в машину, сидели некоторое время в неловком молчании. Ставров усиленно думал, что делать. Не жениться же ему на Алисе, черт возьми! Уж это ни за что, никогда и ни на ком. Леха рассматривал небо, приборы, будто видел их впервые, проходивших мимо людей. Алиса покорно ждала решения. Наконец Ставров махнул Лехе, дескать, поезжай, а девушку спросил:

– Куда? – Это же вполне нормальный вопрос – куда она собралась с чемоданом. Но Алиса неопределенно пожала плечами. – У тебя есть родители?

– Они погибли в автомобильной катастрофе, когда мне было двенадцать лет. Я одна выжила, воспитывалась в детдоме, потом тетя Клара взяла к себе.

– Выходит, она выставила тебя на улицу? Ну и сволочь! – вознегодовал Марк, не переносивший сложностей.

– Она не сволочь, просто устала.

– А про мужей она правду сказала? – И это закономерный вопрос, ведь количество мужей в таком возрасте наводит на вполне определенные мысли.

– Да.

– Что, не выдержали? – неудачно пошутил.

– Не выдержали, – не смутилась Алиса, кажется, смутить ее вообще невозможно.

Леха, крутивший руль, насвистывал и чему-то посмеивался, а самое интересное – ехал наобум, ведь босс не указал направление. Ставров же лихорадочно придумывал, куда деть Алису. Она подсказала, прочитав его мысли:

– Наверное, мне в гостиницу.

Ясновидящая. Эта ее способность бесила. Ставров развернулся вполоборота, взглянул на Алису. Нет, она не ждала от него благородного жеста, что возьмет заботу о ней на себя. Но именно потому, что не ждала, сказал Лехе, правда, без энтузиазма:

– Поезжай ко мне на квартиру, она будет жить там.

И не появлялся несколько дней. Перешагнув порог, не узнал квартиру, где словно сделали ремонт. Алиса довела ее до блеска, как доводила до блеска его туфли. Ставрова встретила без упреков, не интересуясь, почему тот не приходил ночевать домой, только робко намекнула:

– В шкафу нет твоих вещей…

– Я живу у тетки Симы, она болеет, – нашелся Марк, полагая, что девушке ни к чему знать о его истинном материальном положении. Уж насмотрелся на юных дев, расставляющих сети богатеньким. Кстати, Леху представил близким другом, почти молочным братом. – Давай поужинаем? Я голоден, а ты?

Она отправилась на кухню, вскоре пригласила… на чай. Оказалось, холодильник пуст, у Алисы не было денег, она без работы. В ближайшем магазине затарился продуктами, отгоняя навязчивые мысли: «Я муж или любовник?» Ночью уверился, что любовник, днем чувствовал себя в шкуре мужа, который волей-неволей обязан обеспечивать свою половину. Правда, Алиса ничего не просила. Лучше б просила, тогда бы, по крайней мере, знал, зачем нужен ей, а так… терялся. Видя скудный и прохудившийся гардероб Алисы, покупал одежду. И что она? Не пела от радости, а принимала как должное. Поразительная неблагодарность, считал Марк.

Алиса окружила его заботой, не доставала расспросами, еду готовила не хуже Симы, не упрекала за долгие отлучки. Вообще была убийственно положительная, до такой степени положительная, что Ставрову хотелось иногда ее придушить. Отношение к ней можно выразить одной фразой: «Вижу тебя – плохо, а не вижу – еще хуже». В общем, тянуло к ней, как скупого рыцаря к сундукам с золотом. Как бы ни вел себя, каким бы ни приходил, она принимала его с неизменной радостью, которую не выставляла напоказ, но она чувствовалась, появлялся ли Ставров среди ночи или после преферанса утром. Не понимал ее, подозревал, что за покорностью скрывается хорошо завуалированная хищница. А почему? Потому что несколько лет до этого, проведенных, как на плацдарме боевых действий, сделали Марка жестким. И причина тому – женщина. Но об этом он не желал даже вспоминать, это в прошлом. Однако прошлое основательно мешало настоящему.

Как-то раз устроил экзамен, намереваясь вывести ее из себя. Позвонил и попросил срочно приехать в бар. Когда она вошла, целовался с размалеванной девицей, заранее заплатив той сотню. Вдруг «нечаянно увидел» Алису, оттолкнул девицу, сыграл замешательство и неловкость. Хорошо сыграл, убедительно. Алиса без истерик выскочила наружу. Успел заметить, в какое такси села, поехал следом, ликуя, что теперь-то она покажет истинное лицо, непременно закатит скандальчик.

Ошибся. Она собрала вещи и ушла. Нет, не кидала тряпки в чемодан с яростью обманутой жены, а спокойно, аккуратно сложила, сказала: «Прощай», – и ушла. Дом опустел, сразу стал неуютным, заброшенным. Что это? Почему Ставров очутился как в вакууме, почему невыносимо ныло внутри: один, один как перст и еще – дурак? Дурак! Самое ужасное, она внесла сумятицу в его установившийся внутренний распорядок. То, что закрепилось под девизом: «Весь мир бардак, а люди твари, мне наплевать на все и вся, живу один – как хорошо», постепенно разрушалось. Это сложно, ведь уже не мальчик.

А все элементарно просто: Алиса создала атмосферу, в которой стабильно покойно. Да, она не из тех, кто коня на скаку остановит, вряд ли войдет и в горящую избу, но именно ее слабость и привлекала Марка. И верность. Его устраивала роль незаменимого покровителя. Эмансипированных особ с завышенной самооценкой и подвешенным языком, да к тому же не с одним, еще и с иностранным, Марк не подпускал к себе на пушечный выстрел. И разве плохо жить без катаклизмов, изнуряющих ссор, выяснения отношений? Подспудно просто мечтал об этом, но когда у него фактически сложились семейные отношения – испугался, не поверил.

Бросился вдогонку, потому что с чувством неуютности и заброшенности жить невозможно ни одной минуты. Настиг, когда Алиса садилась в автобус.

– Ты куда собралась? – вырвал ее из толпы.

– К подруге.

– Нет у тебя подруг, насколько я знаю! Не ври! – повысил голос. Он ведь не из тех, кто просит, уговаривает, поэтому дальнейшая просьба выглядела приказом: – Останься.

– Хорошо, – не встала в позу обиженной Алиса.

Он осатанел, заходил по тротуару, размахивая руками, забыв, что это улица и здесь полно народу:

– И ты так спокойна… Я же обнимался с другой! Да возмутись же, в конце концов! Права качай! Что ты за человек?

– У меня нет на тебя прав, у тебя на меня тоже, – тихо ответила Алиса. – Я останусь, пока ты хочешь, чтобы я была с тобой.

Она кусала губы, сдерживая слезы, но они все равно полились. И Ставрову, довольно жесткому человеку, стало жаль ее. Кто сказал, что жалость унижает? Ставрову тоже хотелось, чтобы кто-нибудь пожалел его, например, Алиса. Но никогда в этом ей не признался бы. Стоя на тротуаре посреди улицы, он прижал Алису, целовал в ухо, висок и бормотал, бормотал искренне:

– Я негодяй, Алиса. Прости меня. Я нарочно устроил спектакль. У меня никого нет, кроме тебя. Ты простила?

– Да.

– Но почему? Почему ты мне все прощаешь?

Она пожала плечами, беззвучно плача. Так выяснил, что ей часто бывало больно и не так-то просто она принимала его свободолюбивый нрав. Однако после того случая в Ставрове произошел перелом. Если раньше со страхом воспринимал собственное закабаление, теперь находил отдохновение только у Алисы, летел к ней на всех парах. А она все так же начищала его туфли, стирала, готовила еду и светилась счастьем. Он, оказывается, способен дать счастье! Мысль согревала.

О письмах постепенно забывал и он, и Леха. Изредка, наткнувшись в ящике бюро на конверты, Ставров брал их в руки, но не разворачивал, с минуту держал и бросал назад. Что это было? На этот же вопрос Леха разводил руками:

– Идиотов на свете много.

Так проходили недели…

22 августа

Тогда Ставров чувствовал одно: еще немного, и кровь разорвет вены. Между руками, покоившимися на поверхности черного стола, лежал конверт, слепил глаза белизной. А Марк не мог вскрыть, предчувствовал: там запечатано нечто страшное. Машинально переговаривался с секретаршей. Просили срочно передать, это очень важно. Кто? Неизвестно, оставил на проходной молодой человек в мотоциклетном шлеме, предупредил, что Ставров ждет это сообщение.

Марк с минуту таращился на конверт, забыв о секретарше. Она открыла пухлый ротик в блестящей помаде цвета сливы:

– Я могу идти?

– Да… Стой! Позови Леху.

Через три минуты в смежной с кабинетом приемной взвизгнула секретарша, а Леха появился с довольной и красной физиономией. Без слов понял, что за конверт белел на черном столе босса. Леха переменился в лице и взял конверт, вскрыл и положил перед шефом.

«АЛИСА В СТРАНЕ ЧУДЕС».

– Что-то с Алисой! Едем! – вскочил Марк в панике.

Дорогой не проронил ни слова, лишь нервно ерзал, когда Леха тормозил на перекрестках перед светофором. Торопясь, охранник бессовестно нарушал правила, однако сопутствовало везение – не остановили. У дома Ставров чуть ли не на ходу выпрыгнул из машины и побежал к парадному.

Алиса лежала на нижних ступеньках пролета между первым и вторым этажами с разбитой головой. Возле нее хлопотала женщина, вытиравшая полотенцем кровь. Завидев мужчин, бросившихся к неподвижной девушке, предупредила:

– Нельзя трогать. Возможно, у нее сотрясение. Она должна лежать неподвижно до приезда врачей. Без сознания она.

Ставров стал на колени, взял руку Алисы. Теплая, значит, жива. В это время Леха выяснял у женщины:

– Как это случилось?

– Откуда ж мне знать! Я из магазина возвращалась домой, вижу – лежит. Голова разбита. Я позвонила в «скорую».

– Значит, вы не знаете, сколько она до вас лежала? А сколько времени прошло после вызова «скорой»?

– Да тому уж минут тридцать. Ой, не трогайте ее! Нельзя!

Ставров, не слушая предостережения, поднял Алису.

– Марк, давай я понесу, – предложил Леха, протягивая руки.

– Беги заводи мотор, – приказал Ставров, спускаясь по ступенькам.

«Скорая» прикатила, едва вышли из подъезда. Алису уложили на носилки, втолкнули в машину и с сиреной повезли в больницу в сопровождении «Форда» Ставрова. Марк пытался сложить воедино Алису и конверты, впрочем, Леха тоже. Оба пока не делились версиями по поводу происшествия.

Результата ждали в больничном коридоре. Через часок объявилась хорошенькая медсестра, спросила, почему-то глядя на Леху:

– Кто из вас муж? Она пришла в себя, идемте со мной.

Леха судорожно замахал руками, мол, не я муж, затем указал пальцем на Ставрова, расплывшись в ехидной улыбке. Марк последовал за медсестрой, выслушивая, что должен принести: чашку, ложку, халат, ночную сорочку. В палате Алису нашел на кровати с перевязанной головой, прикрытую застиранной простыней в пятнах, и под капельницей. У постели сидела врач с неприступно-важным видом, завидев Ставрова, с ходу начала:

– Нам с вами необходимо кое-что решить. У вашей жены…

– Я ему не жена, – слабо уточнила Алиса, у нее патологическая тяга к никому не нужной правде.

Врач пожала плечами, дескать, мне все равно, продолжила:

– Значит, так, у… девушки сотрясение мозга. Это не опасно, но необходимо отлежаться и пройти курс лечения. А вот когда она упала…

– Я не упала, – сказала Алиса, – меня столкнули.

– Кто?! – изумился Ставров. – Кто мог тебя столкнуть?

– Не знаю. Женщина. Она ждала меня у дверей квартиры. Я поднялась на этаж, она вдруг налетела и столкнула вниз. Я хваталась за стены и перила… – Алиса замолчала, сглотнула слюну, ей было тяжело говорить.

– Помолчите, больная, – строго сказала врач, – вам нельзя перенапрягаться.

– Я попыталась встать, – не замолчала Алиса, – но она меня опередила и столкнула еще раз. Больше я ничего не помню.

– Проблема в другом, – напомнила о себе врач. – Дело в том, что у девушки угроза выкидыша. (У Ставрова вытянулось лицо. Он с любопытством уставился на врача, даже слегка подался корпусом вперед.) Поскольку ей придется принимать препараты, что может отрицательно сказаться на ребенке, мы советуем прервать беременность. Хотя в трехмесячный срок это делать нежелательно…

– У меня три месяца и две недели, – вставила Алиса.

– Тем более, – сухо сказала врач. – Но в исключительных слу… Что вы делаете?!

Алиса отлепила пластырь на руке и выдернула иглу капельницы, потом села, прикрываясь простыней, и сказала:

– Ухожу. Где мои вещи?

– Послушайте, – попыталась уложить строптивую пациентку врач, – вам нельзя ходить. Видите, становится плохо…

Алиса побледнела, приложила ладонь к лицу, однако нашла силы сказать:

– Я не буду прерывать. И препараты принимать не буду.

– Вы ведете себя возмутительно! – рассердилась врач и обратилась к Ставрову, стоявшему словно истукан: – Сделайте что-нибудь.

– Алиса, – он взял ее за плечи, – ты пока полежи. Никто без твоего согласия не станет насильно… прерывать…

Удалось уложить. Врач отправилась к заведующей отделением, очевидно, жаловаться, а он заходил по палате, туго соображая, что происходит. Он был огорошен новостями, растерян, не знал, чему радоваться, а чему огорчаться. Опять письмо, мотоциклист, откуда-то взялась женщина, столкнувшая Алису, еще и ребенок. Тут у кого хочешь крышу свернет набекрень. За ним следили два темных глаза с застывшим вопросом и ждали, как тогда в машине, когда тетя Клара выставила ее вон. Снова ему принимать решение. Не нашел ничего лучше, как спросить:

– Ты хочешь знать мое мнение?

– Нет, – сказала она разочарованно. – То есть… Кто та женщина? Почему она столкнула меня?

– Я не знаю! – выкрикнул с отчаянием, но тут же осекся. – Извини. Алиса, я, действительно, не знаю. Почему ты не поставила меня в известность?

– Ты о ребенке? Я должна была спросить твоего разрешения?

– Нет… наверное… но сказать… как-то подготовить… как снег на голову.

– Это мое решение, только мое, – сдвинула она брови.

– Прекрасно, – возмутился он и заходил по палате. – Ты всегда делаешь так, как считаешь нужным. Но я-то имею к этому какое-то отношение?!

– Вон оно что… – совсем помрачнела Алиса. – Ты сомневаешься, твой ли ребенок? Твой. Но тебе в угоду я избавляться от него не буду и требовать признания отцовства тоже не буду, успокойся. А теперь уйди, я устала.

Она демонстративно отвернулась, закрыв глаза. Ставров потоптался, понимая, что допустил оплошность, но столько навалилось неожиданностей, из которых сложно вычленить главное. Приблизился к кровати, позвал ее по имени, в ответ – молчок.

– Ладно, отдыхай, – погладил Алису по ноге и вышел.

В коридоре обсудил с заведующей отделением положение Алисы. Решено было из травматологии завтра же перевести ее в патологию беременности, где врачи окажут квалифицированную помощь. Постепенно свыкался с отцовством, в конце концов, давно пора обзавестись потомством. Хотел было зайти в палату, но не пустила медсестра, сказала, что Алиса спит.

– Передайте ей, что завтра я привезу все необходимое.

Леха поздравил босса со скорым прибавлением, хихикал по сему поводу, отпускал шуточки. Однако существовала более серьезная проблема: кто столкнул Алису?

– Не скрою, я не доверял ей, думал, что она каким-то боком… а выходит… свою-то не стали б… – был поражен не меньше Ставрова Леха. – Мотоциклист есть. Теперь еще и женщина! Чтобы баба столкнула другую… на это должна быть серьезная причина. Слушай, босс, ты припомни, может, кому-то сделал младенца и отказался жениться, а она в ответ разозлилась?

– Что ты мелешь? – рассердился Ставров. – Крути лучше баранку.

– Я-то кручу, а все же… Алиса ее не знает, значит, это твоих рук дело. Я хотел сказать, что она, эта женщина, имеет отношение к тебе.

– Ничего не понимаю, только то, что сегодняшняя женщина и мотоциклист заодно. Она столкнула, а он привез конверт.

– Думай, босс, думай…

В это же время за городом

Днем он не увлекался скоростью. За управление мотоциклом днем его можно повесить на доску почета как образцового водителя, потому что среди враждебных правил людей он беззащитен, следовательно, осторожен. Лазарь сторонился людей вынужденно, подчинялся их правилам, которые не признавал. Он не хотел, чтобы его однажды узнали, поэтому лицо, такое приметное, прятал под шлемом. Обычно днем Лазарь жил затворником, и это его не угнетало, но лишь тогда, когда рядом была Лина. Если же ему приходилось покидать берлогу, да еще вместе с Линой, он наполнялся энергией, способной растопить льды океана, он оживал. И не важно, с какой целью заставляла его выходить на свет Лина. Она так хотела, вот и все.

На Лине тоже был шлем. Она сидела сзади, прижимаясь к Лазарю грудью. Хотелось бы прокатить ее с ветерком, проехать на одном колесе, чтобы почувствовала вкус опасности, чтобы ветер пронизывал насквозь, а предметы вокруг расплывались от скорости. Но Лина трусиха. Стоило Лазарю круто повернуть, не сбавляя скорости, она теснее прижималась к спине и ойкала, а он весело смеялся.

За городом, в роще, где в густой тени деревьев всегда влажная земля и сочная трава, остановились, сняли шлемы. Лазарь сбросил куртку, расстелил на траве, растянулся рядом, широко раскинув руки и ноги. Лина прилегла на куртку, положив плечи и голову на грудь Лазаря.

– Представляешь, что он сейчас думает? – сказала она.

– Меня это не заботит, – пробормотал Лазарь, наслаждаясь щебетом птиц и стрекотом кузнечиков. Он так редко слышал эти чарующие звуки, казавшиеся ирреальными, из другой жизни. Они наполняли его покоем, и Лазарь забывал, что он не такой, как все. Только Лину не тронули маленькие радости, она могла говорить и думать лишь об одном. Тогда он спросил: – Девушка жива?

– Не знаю. Ее увезли на «скорой», я наблюдала из дома напротив. – Лина повернулась на живот, положила на кулачки подбородок, чтобы лучше видеть Лазаря, загадочно улыбнулась. – А у меня кое-что есть.

Раскрыла кулак, на ладони лежал ключ и цепочка.

– Что это? – приподнял голову Лазарь.

– Ключ от квартиры. От квартиры, где он живет с нею.

Алиса немного рассеянная, постоянно искала ключи. Однажды Ставров пошутил: мол, повесь на веревочку и носи на шее, раз у тебя проблемы с памятью. Алиса поняла буквально и совет воплотила в жизнь. Поднимаясь по лестнице, сняла ключ с шеи, а через мгновение полетела вниз.

– Значит, можно проникнуть в квартиру и покончить… – встрепенулся Лазарь.

– Постоянное напряжение, – мечтательно говорила Лина, не слушая Лазаря, – ожидание беды, полная неизвестность, страх за свою жизнь, и не только за свою, – от этого с ума можно сойти. Пусть поживет. И потом – это главное, – я не могу подобраться к его деньгам. А без денег мы с тобой уязвимы и привязаны к этому городу.

Лазарь приподнялся на локте, с неодобрением произнес:

– А ты жестокая. Я сторонник скорых мер, не люблю мучить.

– А я хочу причинить боль, – нахмурилась Лина, повернулась на спину, ключ завертелся на ее пальце. – Лазарь, наша мечта скоро сбудется. Помнишь, мы говорили о Париже? Скоро поедем туда.

– Какой Париж? Парижу нужны деньги.

– Мне предложили великолепную работу. Знаешь где?

– В Париже, – скептически усмехнулся он.

– Именно! – Лина оседлала Лазаря, заговорила с небывалым воодушевлением, какого он не замечал в ней раньше. – Компания, где я работаю, сотрудничает с несколькими франкоязычными странами. Я хорошо зарекомендовала себя, меня отправляют на стажировку. Понимаешь, я не сильна в языке, предстоит подучиться. Но мои планы простираются дальше. Я найду там работу и пошлю к черту компанию. Представь, мы с тобой умчимся далеко отсюда…

– Лина, – тихо, с чуть заметной улыбкой скептицизма, сказал Лазарь, – где гарантия, что ты, попав в свой Париж, вернешься ко мне?

– Гарантия? – спустилась с небес она и только тогда заметила тревогу и недоверие в зрачках Лазаря. – Марк твоя гарантия. Марк Ставров.

На следующий день

Ставрова ждали сразу два удара. Первый: Алиса сбежала из больницы!

– Как это? Голая? Я же увез ее одежду! – Он уже ничему не удивлялся.

– Нет, не голая, она завернулась в простыню, – возмущенно сказала врач. – Да, еще стащила тапочки в соседней палате, вышла, когда никто не видел.

– У вас так запросто можно уйти из больницы? – рассвирепел Ставров.

– У нас не тюрьма! – огрызнулась врач. – Это мы должны предъявлять к вам претензии. Если у вашей… девушки голова не в порядке, везли бы ее в соответствующее заведение! У нас с утра из-за нее переполох. За всю мою практику не бывало такого!

Ставров резко развернулся и поспешил покинуть больницу.

– Подождите, – кинулась за ним медсестра, хватая пакеты с фруктами, – вы забыли!

– Раздайте больным, – бросил на ходу.

Леха отвез босса на квартиру – там Алиса не появлялась, было видно невооруженным глазом. Ну и где же искать ее?

– Да не отчаивайся, босс, – пробовал утешить Леха, – не иголка, найдется.

– Угу, – согласно кивнул тот, однако прозвучало это пессимистично.

Какая уж тут работа! Сказавшись больным, Ставров уехал в особняк, где Леха строил теории относительно таинственной женщины, столкнувшей Алису, а Марк разбивал их в пух и прах. На квартире оставили охранника Кешу караулить Алису, он должен позвонить, если она появится. Вдруг Ставров хлопнул себя по лбу:

– Ей же могло стать плохо на улице, – и схватился за телефон.

Сначала звонил в больницы, не была ли обнаружена на улице молодая женщина, одетая… в простыню и тапочки. В основном ему скупо отвечали «нет». Некоторые советовали позвонить в психиатрическую клинику. Да, конечно, в подобной одежде по улицам гулять может только сумасшедшая. Тетка Серафима ходила на цыпочках, но слишком часто появлялась в гостиной, навострив уши. Ставров напустился на нее:

– Да не ходи ты как маятник!

Сима отступила на кухню, подавая знаки Лехе, мол, иди сюда. Тот последовал за ней, когда Ставров начал обзванивать уже морги. Сима тщательно закрыла дверь и шепотом приступила к допросу:

– Лешка, скажи, что с Марком? Сам на себя не похож. Кого ищет?

– У босса есть женщина…

– А то я не догадалась! Дома-то почти не ночует. И что эта женщина?

– Пропала. Не можем найти.

– Ай-яй-яй! – схватилась за щеку Сима. – Слушай, а может, ее выкрали, а? Марк же богатый, выкуп за нее попросят, а? Не раз про такие случаи по телевизору слыхала. Я одну передачу смотрю, так там всегда кто-нибудь кого-нибудь крадет и просит выкуп. Вот люди пошли! А у родственников справлялись?

– Нет, – оживился Леха и помчался в гостиную. – Босс, поехали! Я знаю, где ее искать. У чертовой тети.

На их звонок за дверью послышался голос Алисиной тети:

– Кто?

– Марк Ставров, откройте.

И встал так, чтобы тетя рассмотрела его в глазок и быстрее открыла. Но при их знакомстве расстались они недружелюбно, потому тетя и не подумала впускать.

– Чего тебе? – неприветливо донеслось из-за двери.

– Я ищу Алису. Она у вас?

– У меня ее нет.

– Послушайте, тетя…

– Я тебе не тетя! Мне племянников хватает.

– Извините, я не помню, как вас зовут… – едва сдерживался Ставров, чтобы не начать высаживать дверь.

– Арина Родионовна, – пошутила остроумная тетя Клара.

– Алиса больна, мне нужно ее найти. – Он был не в том состоянии, чтобы оценить шутку, продолжил увещевать вредную тетю. – Она упала, ударилась головой…

– Головой она давно ударенная, – вставила та с издевкой.

– Да замолчи ты! – взорвался Ставров и стукнул кулаком в дверь.

– Тетя, открой, – сказал Леха, отстраняя Марка, – а то дверь вышибу.

Щелкнул замок, в щели за цепочкой показалось лицо тети, перекошенное гневом:

– Попробуй только тронуть частную собственность, я весь дом подниму!

– Мы не сделаем вам ничего плохого, – поспешил заверить Ставров. – Мы ищем Алису, она пропала из больницы.

– Небось сбежала, – сделала вывод Клара. – Она у тебя жила? Вот, от тебя и сбежала. Так это еще долго продержалась, почти четыре месяца! Я ее замуж выдала за человека… мечта! Квартира трехкомнатная, машина, два ларька на рынке… (Леха гоготнул.) Да, два ларька и микроавтобус! Так она даже от него сбежала!

– У меня, конечно, микроавтобуса нет, – не мог сдержать улыбку Ставров, – но Алиса ждет ребенка, я боюсь…

– Алиска? – схватилась за сердце тетя Клара. – Нет, она чокнутая! Беременная, я правильно поняла? Вот это учудила! Забеременела и сбежала! Стерва потому что!

– Да погодите ее ругать, мы же ничего не знаем, – остановил тетю Ставров и полез во внутренний карман пиджака. – Вот моя визитка, там несколько телефонов, по которым вы всегда меня найдете. Если объявится Алиса или даст знать о себе, позвоните, хорошо? Лучше звоните на мобильный, это четвертый по счету телефон в визитке. Я боюсь, с ней могло случиться…

– Типун тебе на язык! С ней ничего случиться не может. Раз сбежала, обязательно придет ко мне. Так всегда. А я уж позвоню, не сомневайся. Мне она здесь не нужна, да еще с приплодом.

Ставров поблагодарил, попрощался, внизу сел на лавочку у подъезда с ощущением полного развала. Происходило такое, что недоступно пониманию. Он покусывал кулак, глядя перед собой и ничего не видя. Леха поставил ногу на лавку, попытался отвлечь:

– Оплошал ты, босс. Ларьков у тебя нет, микроавтобуса нет, трехкомнатной квартиры нет. Ты бы пригласил тетю к себе, может, ей все же дом с колоннами подойдет?

– Найдет Алису, я ей «Икарус» подарю, пусть подавится. Ладно…

Зазвонил телефон. Марк переговорил, стал мрачнее мрачного, приказал срочно ехать в банк. Это был второй удар.

Бухгалтера с сердечным приступом увезли в больницу. Причина: в банке со счетов Ставрова уплыли деньги. Как! – Ставров был вне себя. Ему показали документы с подписями бухгалтера и самого Марка! Это не умещалось в голове. Особенно потрясла доверенность на фирменном бланке, где значилось, что фирма «Логос» доверяет такой-то распоряжение денежными средствами фирмы, находящимися на р/с, без ограничений по суммам!

Взглянув на фамилию некоей Глазковой, Марк от потрясения разводил руками. Во-первых, такую доверенность он не писал никогда! Во-вторых, Глазкову в глаза не видел. Значит, готовые бланки с подписями, но без текста, которые имеются у каждого бизнесмена, попали в руки мошеннице? Да, Марк оставлял в офисе такие бланки, когда уезжал. Кто ими заведовал? Секретарша. Ее привлекли к допросу. Та ревмя ревела и клялась, что бланков не выдавала никому. Следовательно, их выкрали в офисе. Кто же и когда проник туда?

В банке утверждали, что тщательно сверили подписи доверенности с оригиналами на банковских карточках. Мошенница имела с собой паспорт, данные которого внесены в доверенность. Сумму она заказала за несколько дней до получения, документы были в полном порядке, у банка не было причин заподозрить мошенничество. Марк вообще уже потерял способность мыслить и анализировать. Банкротом, естественно, не стал, потому что счета имел не в единственном банке, но кто-то здорово поработал, унес в общей сложности сто пятьдесят тысяч долларов в рублях и валюте! Ставров сидел как пришибленный, а вокруг копошились сотрудники следственных органов, банковские служащие трясли перед носом документами, в который раз доказывая свою невиновность. От суеты множества людей кружилась голова, Марк поднял измученное лицо и сказал:

– Потрясающе. Оказывается, из банка забрать деньги может любой проходимец. Ладно, теряют больше иногда. Едем, Леха, надоело.

– Куда?

– К ближайшему бару, напиться хочу.

Сима стучала спицами у телевизора, когда Леха ввел Ставрова, едва державшегося на ногах, да еще и разговорчивого. Обычно он нем, сдержан, с нордическим спокойствием, точь-в-точь Штирлиц из любимейшего сериала, который подарил ей Ставров на кассетах (кино и сериалы ее страсть). Тетка Сима тут же забыла про кино, а ведь могла пропустить там важные события, уставилась на Ставрова. Марк никогда не позволял себе напиваться до свинского состояния. Если он был слегка пьян, тогда у него характер немного портился, он капризничал и придирался. Но чтобы стоять не мог… такого не бывало. В то время как Сима не спускала изумленных глаз с Марка, он благополучно дотянул до ближайшего дивана и повалился на него. Обведя осоловелыми глазами гостиную, выговорил:

– Сима… привет!

– Марк! Ты?.. – выговорила тетка потрясенно.

– Ну, я, я, я! Старая, чего вылупилась? Не имею права? Ну, вы-ик-пил! Так сразу шум поднимать надо? Хреново мне, поняла? Хреновей не бывает. Дай водки!

– Куда уж тебе… – вздохнула Сима. – Давай-ка в постель ложись.

Кинулась поднимать, да он мужчина большой и тяжелый, Сима не справилась. Ставров же в домашней обстановке полностью расслабился, не контролировал себя, у него абсолютно нарушилась координация, только и мямлил:

– О, о, о! Пристала. Леха, помоги. В постель – это хорошо, но сначала водки. С-с-стакан! Уссснуть и не проссснуться! Сима, – поднимался по лестнице, поддерживаемый Лехой и теткой с обеих сторон, – детективы смотришь? Вот, перед тобой детектив. В натуральную величину! Вся моя жизнь – сплошной детектив. Поч-чему так? Что я сделал и кому?.. Ну, найду этих гадов, ну, получат они у меня!

Ставров завалился на постель в своей комнате и захрапел. Раздеть его не удалось – сопротивлялся. Сима, ругая Леху, допустившего попойку, сняла с Марка туфли и галстук, осталась на ночь караулить несчастного, чтобы тот во сне не стал блевать на спине и не захлебнулся. Ни на минуту не сомкнула глаз, заботливо переворачивала его на бок, прилагая немалые усилия.

Утром

А он хорошо поспал. Голова, правда, была чугунная да сухость во рту страшная. Ставров заворочался и заорал:

– Сима! Пить! Сима!

– На, не ори, – пробурчала Сима совсем рядом и подала высокий стакан с мутной и желтоватой жидкостью.

– Что это? – приподнялся Ставров на локте, глядя с подозрением на стакан.

– Рассол. Помидорный. Зять на опохмелку уважал. Пей, пей.

Ставров выпил залпом, протянул стакан, мол, еще. Сима налила из трехлитровой банки с помидорами рассола, Ставров выпил и поплелся в ванную. А она поспешила к телевизору, ведь не досмотрела вчера кино. Конечно, можно было и в комнате Марка посмотреть, но Сима предпочитала огромный телевизор в гостиной, перед которым чувствовала себя как в кинотеатре.

Входная дверь была нараспашку, Леха бегал по двору в трусах и кроссовках, кожа его блестела от пота. «Вот, ходил бы на работу, бегать некогда было бы», – подумала осуждающе Сима, села в любимое кресло, осторожно нажала на пульт. Только-только началось кино. Вскоре и Ставров спустился в гостиную с трехлитровой банкой в руке, из которой отхлебывал по глотку, завалился со стоном на диван.

– Плохо? – спросила она, беря спицы.

– Хорошо, – огрызнулся он. – Про что киношку показывают?

– Про женщину. Как она банки грабила и всех мужиков обставила. Вот жизнь у кого-то!.. Что-то с людьми приключается, куда-то едут, от кого-то бегут и рождаются с красотой. А я прожила скучно свой век. И зачем родилась? Вот смотри, ее заставят залезть в банк, сына потому что украли. А она их потом в этом банке запрет, сама сбежит, но деньги не возьмет. Она… вот он, сволочь последняя. Так у него деньги и заберет, сейф откроет и заберет. Ох и молодец, девка! Улетит с миллионами.

А Ставров оцепенел. Сима с ее дурацкими киношками подсказала ключ к разгадке, вызвав смертельный холодок. Страшные догадки перемешались с сомнениями. Он медленно поднялся, стараясь не упустить важные, толком не сформировавшиеся мысли, закопошившиеся под черепом, отчего, казалось, даже волосы шевелились. Женщина! Да, все дело в женщине. Невероятно! Быть того не могло! Однако в логическую цепочку вписались и «приветы из ада», и падение Алисы с лестницы, и банковская афера. Да, да, да! Женщина! Которая прекрасно знала его, также знала, что и где лежит. Но в том-то и дело, только одна-единственная женщина была способна так изощренно издеваться над Марком, но она НЕ МОГЛА ЭТОГО ДЕЛАТЬ!

Ставров вышел на террасу, залитую ласковым августовским солнцем, сел на ступеньки и подозвал Леху. Тот еще не видел босса более мрачным, Ставров даже побледнел, а Леха списал это на похмелье:

– Муторно, босс? Опохмелись.

– Я, кажется, знаю… женщину…

– Что столкнула Алису? Или что бабки хапнула?

– Обеих.

– Кто они? Откуда?

– Оттуда, – указал глазами под ноги.

В это же утро

Хрупкая женщина взяла над ним верх. Чем же? Пониманием, человеческим участием. Это же так просто – понять и принять, тогда вокруг оживают даже камни. И вот Лина уезжает. Ненадолго, как пообещала, однако это «ненадолго» нужно еще пережить в одиночестве, в четырех стенах, когда сутки становятся сплошной тьмой. Лазарь ненавидел все, что не связывалось с Линой. Но иногда, в одиночестве, его посещали мысли, что она совсем не та, за кого себя выдавала, что он ей нужен для выполнения цели, а потом… Когда он доходил до слов «а потом», сразу останавливал себя: «Нет, это все моя болезнь, она делает меня подозрительным. Если бы Лина хотела, давно бы меня… или не вернулась бы. Все болезнь, проклятая болезнь».

Сегодня он верил ей, верил, что она вернется, и собрался ждать хоть вечность. Лина нервничала, то и дело принималась плакать.

– Без меня ничего не предпринимай, оставь его в покое, – давала последние наставления перед отъездом. – Ты слишком заводной, а я не хочу, чтобы ты влип. Еды полный холодильник, деньги в шкафу. Да, там же и лекарства, но пообещай, что с тобой без меня ничего плохого не случится. Пообещай.

– Клянусь, – улыбнулся он, ему нравилась ее опека.

– Будь добр, не выходи из дома без надобности. При первой возможности приеду, зарплата позволит мне это делать. Кстати, теперь во Францию ходят автобусы с туристами, что облегчает задачу. К тому же дешевле самолетов с поездами. И, пожалуйста, готовь еду, не мучай себя сухомяткой. Вроде бы все… Ай!

Он привлек ее к себе, сжал до боли, но Лина больше не вскрикнула, а улыбалась сквозь слезы. Лазарь понимал, целуя ее, что бравада Лины напускная, на самом деле она очень беспокоилась за него, предстоящая разлука ее страшила. Поэтому и уверился, что Лина вернется, поэтому был спокоен. Как бы он хотел порвать путы условностей, делающие людей заключенными одного города, одной земли, и отправиться за Линой. Сами люди загнали себя в рамки, приняли законы, которые должны ограждать их от себе подобных. Они придумали даже бога. А все почему? Потому что люди несовершенны, боятся и ненавидят друг друга, они лживые и подлые…

– Лазарь, – Лина взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза, – о чем ты задумался?

– О нас. Я уже скучаю.

– Я же уезжала…

– Да, и всегда было… плохо без тебя.

– Милый, это временно. Потерпи. Скоро все закончится, мы уедем вдвоем, когда я заберу свои деньги у Ставрова. Вот увидишь, мы станем абсолютно свободными, потому что никому не будет дела до нас.

Слова… их много, но их не хватает, словами невозможно выразить боль, тоску, чувство утраты. Среди тысяч слов нет нужных для прощания, хотя тома словарей составили люди… люди, которых он ненавидел.

Несколькими часами позже

Возник следующий вопрос: как проверить, она это или не она? Марк перерыл кабинет, искал, правда, сам не знал, что, просто перебирал все имеющиеся документы. Разумеется, поиски были тщетными. Затем, хорошенько поразмыслив, принялся искать уже конкретные документы, но и их не нашел. Спросил у Симы, где еще могут храниться бумаги отца.

– Да все здесь, – ответила она. – А что ты ищешь?

– Свидетельство о браке отца. О втором браке.

– Да, было, помню, было. Ищи. Мне оно ни к чему.

– Выкинуть ты не могла?

– Зачем? Бумаги есть не просят.

Да, Сима бережливая, ничего не выбрасывала. Даже если просил выбросить что-нибудь, она складывала у себя в комнате, а потом, случалось, доставала при необходимости. И ворчала: «Вам бы все выкинуть».

Марк перерыл кабинет вторично. Пусто. Но теперь решение, куда податься и что делать, пришло быстро. Ставров мигом переоделся, Леха выкатил машину из гаража.

– В банк, Леха, гони! – плюхнулся на сиденье Ставров.

Заведующая банком встретила с любезностью, с какой встречают толстосумов, к тому же Ставров – ценный клиент, а после передряги возникла угроза его потерять.

– Мне нужны ксерокопии со вчерашних документов, – потребовал Марк.

– Минуточку.

Вскоре он уже держал листы в руках, раздумывая, чем это поможет. Вот она – фамилия, которой раньше не знал, но возникли подозрения, что женщина, носящая ее, связана с семьей Марка. Почему так подумал? Дело в том, что столкнуть Алису с лестницы, равно как и «приветы» посылать, и по карману ударить, мог человек, имеющий большой зуб на Марка. Проворачивая вехи своей жизни, пришел к выводу, что все сходится на одной-единственной женщине. Однако совсем непонятно, откуда она взялась. Сумбурными мыслями поделился по дороге в милицию с Лехой, тот в недоумении сказал:

– Стоп, Марк, ты говорил, что знаешь обеих…

– Это одна женщина, если это она. Но другого варианта просто не может быть. И все-таки этого не может быть в любом случае! Не смотри на меня так, потом объясню. Сейчас мне надо сравнить фамилии. Это многое прояснит.

В милиции, в паспортном столе, не хотели поднимать архивы. Однако Ставров через начальство добился разрешения, но только на следующий день узнал от паспортистки:

– Да, Глазкова получила паспорт на вашу фамилию, то есть Ставрову. При обмене заявила, что ее паспорт с девичьей фамилией утерян, есть соответствующее заявление.

Когда вышли из милиции, Марк протянул Лехе бумагу.

– «Свидетельство о смерти»… – прочел тот. – Ничего не понимаю.

– Видишь ли, Глазкова, или Ставрова, погибла. В этом сомнений нет, ты держишь в руках свидетельство о ее смерти. Когда она вышла замуж за моего отца, взяла его фамилию. Паспорт обменяла два года спустя, но только потому, что потеряла документ на имя Глазковой. Потеряла, понял?

– Нет, – сказал Леха.

– Понимаешь, если бы ее паспорт не был утерян, я бы думал, что с того света есть путь назад. Серьезно, поначалу именно эта мысль и пришла в голову. Но паспорт был утерян! Видимо, мошенница, которая сейчас воспользовалась им, раньше хорошо знала жену моего отца, она и выкрала паспорт. Далее, выждала время, хапнула сумму, почему-то не всю… впрочем, действовала, чтобы не вызвать подозрений в банке, ведь все деньги забрать – это подставить себя под риск разоблачения. Из банка могли позвонить мне, чтобы уточнить, на самом ли деле я доверил распоряжение всеми средствами. Она действовала осторожно. И паспорт Глазковой пришелся кстати: все станут искать Глазкову, а она давным-давно в могиле. А подгадала как! Обычно мы к концу месяца завершаем платежи, как раз неделю назад бухгалтер это и сделала. Буквально на следующий день наша воровка принесла доверенность и заявила о сумме. Но мой бухгалтер человек педантичный, проверила документы и обнаружила затерявшуюся платежку. Она понесла ее в банк, а там… деньги сняли.

– Не спеши, а то я не успеваю просеивать. Давай по порядку. Женщина, снявшая деньги в банке, не Глазкова. Но паспорт предъявила Глазковой, на имя которой была выписана доверенность, так? А фотокарточка в паспорте? Она так похожа на Глазкову?

– Леха, – застонал Марк, – ты как маленький. Фотографию вклеить запросто. На этом специализируются группы мошенников. В конце концов, можно и пластическую операцию сделать. Ведь банковские служащие описали внешность настоящей Глазковой, значит, мошенница была очень похожа на нее. Я тогда сразу не въехал, но на следующий день все как-то вошло в логическую цепочку…

– Так ты девичью фамилию жены отца не знал?

– Не знал. Я приехал, когда они успели пожениться, у матери на нервной почве… в общем, она умерла. Ну, и представь себе мое отношение к отцу и его новой жене.

– Представить не трудно. А почему мошенница раньше не грабанула тебя? Зачем было выжидать несколько лет? (Марк пожал плечами и развел руками.) А как ты связываешь конверты с приветами и исчезновение Алисы? Если следовать логике, то воровка должна заниматься только грабежом. Зачем ей писать тебе письма, сталкивать с лестницы Алису, стрелять в тебя? Эти факты ты же не можешь опустить? Или есть еще одна женщина?

– Больше у меня нет версий, – прискорбно вздохнул Ставров. – Ведь с того света не возвращаются.

– Тоже логично, но… – согласился Леха. Действительно, вроде бы доводы Марка обоснованны, а осталось много вопросов без ответов.

…Этот разговор состоялся в конце августа, а сегодня октябрь. И сегодня вновь появился мотоциклист. Ставров, лежа на постели, повернулся к окну. Блеклое небо возвещало о начале нового дня. Надо поспать. И надо продумать, что можно и нужно рассказать Тимуру.

3

В поисках утраченного смысла

Предместье Парижа, 7 октября

Осень – пора подведения итогов. Обычно осенью у него заканчивается годичный цикл, потом нудная пауза, когда ты на распутье, а ближе к весне начинается ренессанс, Володька наполняется соками, брызжущими на холст, спит по два-три часа и ни капли не устает. Но вот представилась возможность поменять привычный ритм, есть серьезная работа, то, к чему стремился, и ни фига не складывается. Хочется писать, хочется до такой степени, что сводит скулы, будто от жажды. Полмесяца живет по-королевски. Шесть предыдущих работ написал всего за месяц на едином дыхании. Писал без натурщиц, не простаивая часами на пленэре, а создавая фантастические и одновременно реальные пейзажи по памяти. Он, действительно, довольствовался куском хлеба и водой, да это было неважно, главное – удовлетворить страсть, превратить грубый холст в окно, через которое виден живой мир.

Гостиная на вилле Полин преобразилась в огромную мастерскую. Сохли холсты, загрунтованные Володькой, хотя во Франции все готовенькое можно купить. Но он сам сбивал рамы, натягивал холст, это ритуал. Кисти и мастихины с растворителями, тюбики и банки с красками стояли в углу, ждали, когда же их возьмут в руки, безжалостно смешают и с упоением нанесут первые мазки. Но Володька лишь изредка подходил к ним, брал тюбик и вдыхал знакомый, чарующий аромат в надежде, что хотя бы запах разбудит капризное воображение. И ни единой дельной мысли! Стоило представить героинь будущих работ, как в башку лезли репродукции с полотен великих мастеров, навязывая банальное решение. А хотелось чего-то новенького, острого, сильного. Стараясь не терять время, делал наброски женских фигур без лиц, запечатлевая пластику тела, писал пейзажи, натюрморты. По совету Полин, без желания учил язык.

Она наезжала раз в три дня с запасом еды, вина и пива, рассматривала разбросанные по полу, застеленному пленкой, рисунки, ничего не говорила, не поторапливала. Спала в соседней с Володькой комнате, где долго не гас свет, а его сильно интересовало – почему? Она читает? Ящик смотрит? Или мазями и притираниями поддерживает молодость? Однажды неслышно перебрался из своего окна на балкон, прилегающий к комнате Полин. Вечера теплые, балкон был открыт, едва ощутимый ветерок шевелил занавески. Полин лежала на спине, закинув одну руку за голову, вторая безвольно свесилась с кровати, и смотрела в потолок. Она долго не двигалась, потом повернулась на бок лицом к Володьке, который мгновенно отпрянул, спрятавшись за стену, затем снова одним глазом заглянул в комнату. Опустошенность в лице Полин испугала Володьку. «Наркоманит», – сделал вывод.

Но утром, тайком изучая ее руки, следов иглы не нашел. «Нюхает кокс или глотает колеса», – предположил. Однако приветливое лицо Полин не несло печати вчерашнего кайфа. Вместе пили кофе, Володька задавал уйму вопросов на разнообразные темы, провокационные вопросы, проверяя способность Полин мыслить и строить ответы. Она охотно беседовала, не подозревая подвоха, признаков «отходняка» не обнаруживала, а уж он хорошо знаком с похмельем после кайфа. Да и дружков-наркоманов полно в России. Проводил ее в Париж с чувством неудовлетворения. Долго перебирал рисунки, находясь мысленно с Полин: кто она есть, кто? Наконец взлетел по лестнице в ее комнату.

Привести в порядок постель не удосужилась: смятая простыня, откинутое одеяло, словно Полин только что встала и принимает ванну. Володька занялся исследованием туалетного столика. Искал заветные пакетики, шприцы, ну хоть что-нибудь, подтверждающее домыслы. Ни в шкафах, ни в ящиках ничего подобного не было, он разочарованно плюхнулся на кровать. Удивительное дело, раньше из кожи лез вон, пахал днем и ночью, а сейчас, имея все необходимое, необъяснимая хандра залезла в душу и заковала в латы безделья. Неужто фраза «художник должен быть голодным» и впрямь является истиной?

– Чушь собачья, – ответил вслух Володька, взял подушку и обнюхал ее.

Едва уловимый запах духов Полин и свежего постельного белья к хандре присовокупил тоску. Может, это обыкновенная лень? Водрузив подушку на лицо, представил Полин, какой видел ночью – одинокой, опустошенной, отвергнутой… Да, что-то такое сквозило в ее глазах, теле. Интересно, у нее есть друг? Должен быть, у таких всегда есть некто, внешне респектабельный, с манерами лорда и замашками миллиардера. Портрет Влада! Володька расхохотался, встал, бросив подушку назад, и спустился вниз.

Через час несколько почеркушек упало на пол. Не то. Полин лежала расслабленной, наедине с собой, а на листах просто различные позы лежащих женщин. Прикрыв веки, восстановил в памяти изгибы тела Полин, открытую шелковую ночную сорочку с тонкими бретелями, ногу, поджатую к животу, колено… Увиденное ночью легло на бумагу. Рисунок получился нежным, но недоработанным, его портило неудавшееся лицо.

Володька стал ждать приездов Полин, пристально всматривался в ее черты, тайком забирался на балкон, запоминал позы, в каких та спала, а днем воспроизводил на бумаге. Она уезжала, а он подолгу простаивал у холстов, не решаясь приступить к работе. Сегодня в очередной раз уехала, Володька натянул новые джинсы, взял пуловер и вышел.

Октябрь уж наступил, а осень не осень. Только успокоение угадывалось в природе, как у больного перед полным выздоровлением, да листва слегка пожелтела, воздух оставался теплым, летним. Недалеко послышалась детская песенка, которую пела дребезжащим голосом махонькая старушка с некрасивым лицом. Завидев Володьку, она убежала прочь. Странная. Неожиданно Володьке пришла в голову гениальная мысль: а не махнуть ли в Париж? Ехать всего ничего.

Город всегда напоминал ему шуструю девчонку, нарядившуюся в бабушкино бальное платье и отправившуюся на дискотеку. Глубокая старина и современные бетонно-стеклянные конструкции непонятным образом гармонировали, подчеркивая и величие, и неумолимый ход времени. Эх, покорить бы Париж! Известность, деньги… заманчиво. Размышляя о всякой всячине, бродил без цели, стоял за спинами художников, слушал уличных музыкантов, сидел на берегу Сены. Иногда ловил себя на том, что ищет кого-то.

К вечеру проголодался до смерти, свернул на тихую улочку и заглянул в маленькое кафе. С трудом объяснил официанту, чего желает, вытянул уставшие ноги и едва принялся дремать, как перед ним на столе появилось жаркое, а в стакане заиграло вино. Володька ел, не торопясь, не представляя, куда направит стопы потом, ведь он не запомнил даже название городка, где у Полин вилла. Он, конечно, не олух, знает направление, но теперь надо дождаться утра. Что ж, прокантуется здесь до упора, пока не выставят, затем переждет на улицах Парижа. Выпив бутылку вина, заказал еще одну. Французское вино пьется легко, а затем наступает опьянение вдруг, сразу. К концу второй бутылки понял, что по улицам бродить не в состоянии, подкрепляя жестами слова, потребовал у гарсона:

– Je veux le telephone… Телефон давай, а то засну.

Тот принес, но Володька не дал ему уйти, схватил за руку:

– Стой здесь… то есть… attendez-moi (подождите), – набрав номер Влада, искренне обрадовался: – Ты дома?

– Собираюсь уходить. Что случилось, Тулуз-Лотрек?

– Я копыта не способен переставлять. Войди в положение, будь другом…

– Ты пьян?!

– Немножко пьян, совсем чуть-чуть, множко устал. Вот.

– Я тебе не нянька, – отчеканил Влад. – Думать надо было, когда пил.

– Не поможешь? Русский русскому! Ладно, обойдусь. Мальчиш-плохиш ты!

– Подожди, кретин. Назови парижский телефон Полин.

– Полин не надо.

– Это почему?

– Стыдно.

– Тебе стыдно? Что-то новенькое. Давай телефон.

– Я не взял з-записную книжку.

– Болван! Хорошо, сам разыщу. Где ты находишься?

Вот зачем предусмотрительному Володьке понадобилось задержать официанта, тот стоял невозмутимо.

– Ou je trouve (Где я нахожусь)? – и протянул телефон. – Сюда парлекай.

Гарсон сказал гнусавым голосом адрес, Володька махнул рукой, мол, пошел отсюда. Затем положил деньги и отключился, упав головой на руки.

Час спустя Полин и Влад вошли в полупустое кафе. Оба были нарядно одеты, в это время суток жизнь в Париже только начинается, словно люди перепутали день с ночью. Они подошли к юноше с двух сторон, Влад не преминул высказаться:

– Правильно нас называют: русские свиньи.

– Зачем так грубо? – сказала она и тронула Володьку за плечо. – Володя?

– Что за церемонии! Сейчас вытащим товарища Трупаченко.

Но «Трупаченко» не совсем дошел до состояния трупа, так как, приподняв голову и разглядев мутными глазами Полин, виновато улыбнулся:

– Полин… извини… я не того…

Влад закинул его руку себе за шею, приподнял:

– А ну давай, ногами перебирай. Я не собираюсь надрываться.

Дотащил гения до машины и бросил на сиденье, как мешок с мукой. Володька бормотал под нос что-то, а Влад повернулся к Полин:

– Все, больше помочь не могу, мне пора. Куда его отвезете?

– К себе, разумеется.

– А там справитесь? Он тяжелый…

– Не волнуйтесь, как-нибудь.

Проводив глазами их машину, Влад поторопился поймать такси.

Россия, этот же вечер 7 октября

В офисе Тимур, сделав несколько записей в блокнот, – в основном хронологические заметки по ходу скупого рассказа Ставрова, загрустил, улетев в воспоминания. Черт дернул его зайти в бар и вытащить у Марка портмоне. Потом второй черт водил рукой, когда кошелек выудил у дамочки. Да как же было не воспользоваться случаем? Уселась она на круглый табурет у стойки бара круглой попкой и ворон ловила, попивая мартини. А кошелек, нырнувший в сумку после расплаты с барменом, был пухленький, тяжеленький, просто требовал: забери меня! Тимур откликнулся на зов и попался. И вот к какому выводу пришел. До встречи с Марком Тимур ни разу не залетал в милицию, фортуна ходила за ним по пятам. Но вот появился Ставров, и фортуна дунула прочь. Испугалась, наверное, набоба, которому некто периодически щекочет нервишки. Есть люди, за которыми тянется хвост из несчастий, недоразумений и прочих малоприятных неожиданностей. По мнению Тимура, Ставров как раз такого плана личность – невезунчик, потому что неудачником его не назовешь. Он же богач, а богачи очень удачливые люди. Кстати, между невезунчиками и неудачниками разница серьезная. Вторые терпят фиаско по всем статьям, в то время как первые лишь частично. Но самое паршивое, что хвост из бед прилипает ко всякому, кто с невезунчиками общается, – так говорят в народе. Тимур и попался потому, что к нему пристало невезение Ставрова. Теперь приходится переквалифицироваться во внештатного мента, а ментов он на дух не выносит. Лично ему мусора ничего не сделали, разве что пальчики откатали, но по роду деятельности у Тимура на ментов хроническая аллергия была, есть и будет. Но это так, лирическое отступление. Главное – он без понятия, что дальше делать с записями, в какую сторону податься, чтобы найти мистера и даму Икс.

Тимур ни единым взглядом, вздохом, жестом не выдал своих истинных переживаний Ставрову. Напротив, глубокомысленно смотрел в блокнот, затем в потолок, потом в окно, словно что-то вычисляя в уме, скреб пальцем щеку.

А Ставров тоже пребывал в задумчивости, мимика Тимура его не занимала. Помимо работы, которую на второй план не отодвинешь, несмотря на все катаклизмы, он зарылся в старых документах. Его интересовало все, что связано с отцом, а именно – почему тот ушел из жизни фактически банкротом. Может показаться странным и неубедительным, но раньше Ставров не пытался выяснить, куда отец дел деньги. Они не ладили, Марк был зол и обижен на отца, выставившего сына вон из-за молоденькой мачехи. Потом отца убили. Бухгалтер после его гибели подтвердила, что сумма на счету незначительная, этого подтверждения оказалось достаточно, чтобы не вдаваться в подробности и не уточнять, какие суммы покоились на счетах раньше и куда они делись. Марка не радовала ужасная смерть отца, долго в себя не мог прийти. Но, получив возможность единолично управлять предприятиями, главенствующей целью стало доказать покойному отцу, что он, Марк Ставров, лучше его разбирается в бизнесе и умеет поставить дело. Гордость и щепетильность, «обойдусь без вашей помощи» – характерные черты семейства Ставровых. Потому и лез из кожи вон, добывая те самые деньги, которые не дают покоя всему человечеству, а не копаясь в прошлом отца в поисках все тех же денег. И поставил дело на высокий уровень. Отсюда презрение к людям бедным. Ставрову казалось, что их попросту одолевает примитивная лень. К сожалению, он не учитывал, что сам пришел на готовый плацдарм: у него были счета в банках, действующие предприятия, крепкие связи с партнерами в России и за рубежом. Разумеется, Марку было легче продолжать дело, чем тем, кому советовал начать с нуля.

Но вот он, отбросив гордость и щепетильность, сунул наконец нос в дела отца. Марк обратился в банк, чтобы ему выдали все копии документов на банковские операции, проведенные отцом за год до смерти. Что же выяснил? Месяца за три до гибели отец снял крупную сумму. Снимал частями, но ни в каких операциях эти деньги не фигурировали, что подтвердила бухгалтерия, приобретений на эти суммы не делал. Куда они делись – неизвестно, концов не нашел. На этот вопрос, возможно, ответила бы Глазкова, если б была жива. На остальные вопросы должен будет ответить ловкач и трюкач Тимур.

Когда Ставров понял, что милиция не в состоянии найти Алису, не верит в мотоциклиста и женщину, толкнувшую Алису с лестницы, тогда и решил нанять еще кого-нибудь. Он перестал доверять профессионалам, а воспользовался элементарным шантажом, заставляя Тимура работать на себя: не найдешь – сядешь. Очень действенный метод, теперь щипач готов на что угодно, чтобы разыскать парочку. Марк полагал, что субъект из криминальной среды быстрее милиции вычислит себе подобных.

– Я сегодня уезжаю на неделю, – сказал Ставров Тимуру, закрывая сейф, – а у тебя будет время обдумать свои действия. Может, что-нибудь нужно? Говори, не стесняйся.

«Никогда тебя не видеть», – мысленно ответил Тимур, а вслух произнес:

– Арба необходима как воздух. Пешком и на общественном транспорте по всему городу не набегаешься. А мне предстоит поездить по тусовкам байкеров. Опишу мотоциклиста, может, кто и знает про него. Должен сказать, что такие мотоциклы, как у него, собирают байкеры, я это точно знаю. От заводского отличается – руль высокий, наворотов много, легкий, короче, сляпан по фирмовым образцам, значит, мотик ему кто-то собрал. Или он сам собрал, но и в этом случае его должны знать те же байкеры, потому что есть пацаны, которые сами клепают детали, потом загоняют. Кстати, номер я запомнил.

– Так, – заинтересовался Ставров. – Дело говоришь, мы не додумались…

– Да номер наверняка липовый, – подал голос Леха из кресла у стены.

– Но мотоциклист не липовый, – возразил Тимур. – Он где-то живет, встречается с людьми. У него приметная куртка, не ширпотреб…

– Таких курток навалом в секонд-хендах, – высказал сомнение Леха.

– Слушай, – с типично кавказским темпераментом взорвался Тимур, развернувшись к охраннику, – чего ты все время мешаешь мыслительному процессу? Что ни скажу – у тебя одни возражения. Не ты же гадом легавым будешь, а я! Мне и решать, с чего начинать, что делать, кого подозревать…

– Хорошо, – не дал разразиться перепалке Ставров, потому что Леха уже готовился дать словесный бой сиротке. – Поедешь с нами в аэропорт и заберешь «Форд». Катайся пока. Только не забудь нас встретить, я сообщу секретарше о времени прилета.

Тимур возрадовался, ибо лепил боссу первое, что пришло в голову, случайно попав в яблочко. А действительно, почему не поискать парня среди байкеровского молодняка?

По дороге в аэропорт заехали к тете Алисы. Клара показалась в дверной щели за цепочкой, без приветствия начала:

– Да сколько раз говорить: появись она, я б сообщила! Зря ездишь.

– Я хотел уточнить, – спокойно сказал Ставров, – когда вы подали в розыск?

– Да сразу же… – Тетя сменила гневный тон на милостивый. – Дня через три, как пропала, или через четыре… точно не припомню. Я отнесла фотографию в милицию, написала заявление…

– А объявление по телевидению было?

– Нет, кажется. То есть я не давала, разве что милиция… Хватился! Это ты должен был по милициям бегать, это из-за тебя Алиска пропала!

– Я хочу ее найти, как и вы, – сквозь зубы процедил Ставров, у него при общении с ней нервы натягивались, как тетива. – Надо дать объявление по телевидению.

– А чего ж ты раньше этого не сделал?

– У меня были проблемы, я надеялся на вас. А сегодня уезжаю.

– Понятно, – ехидно усмехнулась Клара. – Проблем не было, когда Алиску начинил, потом появились. Ты хоть в курсе, сколько стоит объявление по телику? У меня денег нет.

– Нужны деньги? – Ставров полез во внутренний карман куртки. – Вот, возьмите.

В щель высунулась рука с красным маникюром, схватила бумажки, исчезла.

– Не щедро, – заявила тетя. – А по милициям как мне мотаться? Давай на такси.

– Да-да, конечно.

Ставров дал еще и, покинув негостеприимную тетю Клару, велел ехать в аэропорт. Тимуру прием и сама тетя показались странными. Видел ее впервые, посему не преминул высказаться:

– Тетя Мотя… Ну и курва. Выдурила у тебя, босс, цесарки, а сама даже в дом не пустила. Чего это она с тобой через цепочку стрекотала?

– Боится, ограбим, – хихикнул Леха, выражая тем отношение к тете.

– Да кому нужен ее хлам? – рассмеялся Тимур.

– Откуда знаешь, что у нее там хлам? – недоверчиво спросил Леха. – Вдруг наша тетя подпольный миллионер? Я таких знал: прикидывались чуть ли не бомжами, а на самом деле коллекционировали бумажные купюры и золотишко.

– Ха! – ухмыльнулся Тимур. – Любой взломщик определяет достояние владельца по двери. Чем добротнее дверь, тем богаче клиент. У вашей тети дверь хреновая, за такой ничего путного не возьмешь. Согласен, есть такие, кто нищенствует на сундуке с цесарками, но их мало, потому что страсть к накопительству – это та же болезнь. Я и такого гарпагона распознаю, потому что дверь у него все равно добротная будет. Обшарпанная, неряшливая, но крепкая. Был у меня случай. Как-то делал я вояж по югам, и так получилось, что сел на мель. Бабок, правда, хватило на одноместный бункер со всеми удобствами и еще осталось в кабак раз пять сходить. И вот пребываю я в дыму, с кого же начать, кумекаю, но так, чтобы и ширмы набить до отказа, и чтобы у милочки не побывать… то есть в ментовке. И вот чешу я вальсом по главной стрит, захожу в кабак. И надыбал на одного… прямо скажу, внешне безответный фраер, шибздик сгорбленный. Голова в инее, одет затрапезно, в общем, босота. Пораскинул я гнилушками…

– Чем-чем? – не понял Леха.

– Мозгами, – пояснил Тимур. – Так вот, думаю: чего здесь делает эта рухлядь, которой давно пора на свалку престарелых? Ну, я к нему за стол примостился. Представьте, заказывает он дорогую хавку. Я салатик, он лангуста. Я сырок, он икорку черненькую. Вот это, думаю, номер! Ну, я разнуздал звякало, замазываю глаза, что я крутой бизнесмен, но на диете по случаю болезней в желудке. Он меня с прищуром оценивает, а я всегда вбитый в робу: костюмчик, галстук и так далее, притом хорошо нашпигованный словарем…

– Это точно, словарь у тебя что надо, – подметил Леха.

– Я с ним скентовался, выяснил, из какого он города, то да се. А через пару дней вилки в шкирки запустил, разумеется, в его. Ну, и сдернул лопатник, набитый баксами. На следующий день встречаю, а он даже не пожаловался, мол, обчистили меня… – Тимур вдруг осекся, глядя на Леху за рулем.

– Да каркай, не стесняйся, – разрешил тот. – Мне лично очень интересно.

– Да? – обрадовался Тимур. – Так вот. Что-то тут не то, думаю. У меня почти в каждом городе корефаны. Сообщил я одному, мол, проверьте, если есть желание, одного дедушку, вдруг да обрыбится. И попросил о результатах сообщить. Оказалось, мой дед жил в развалюхе, ездил на «Запорожце», а дома держал банк за железкой, в смысле – за железной дверью. Дед помешался на нумизматике, собирал с детства цесарки. Коллекция оценивалась в миллионы баксов, сечете? Из-за этого жена его кинула. Дети плюнули на лысину папаши, знаться с ним не желали. А мой знакомый с кентами коллекцию увел.

– Босс, ты что-нибудь из этого базара понял? – спросил, веселясь, Леха.

– Только то, что деда ограбили, – смеялся и Ставров, которого раньше Тимур не видел даже улыбающимся.

– Что ж ты сам не воспользовался богатством дедушки? – спросил Кеша.

– Пробовал чистить бункеры, но это не мое призвание, – важно сказал Тимур. – Я ювелир своего дела, принадлежу к аристократической прослойке моего круга. Да и попались они, а мне залеты к милочке ни к чему. Я так, балуюсь. Босс, а если тетя Алисы деньги присвоит и пальцем не пошевелит?

– Приеду, проверю, – отмахнулся Ставров. – Да, Тимур, у меня к тебе просьба. Ты не можешь пожить на квартире в наше отсутствие? Я, конечно, не надеюсь, но вдруг вернется Алиса. Возьми ключ. Если появится, не отпускай ее, сразу звони мне.

– Как скажешь, босс, – услужливо улыбнулся тот, надеясь завоевать расположение Марка, авось не отправит в тюрьму в случае неудачных поисков террористов.

И вот унеслись Ставров, Леха и Кеша ввысь, а Тимур, наблюдая за взлетом самолета из здания аэровокзала, спел под нос:

– Летите, голуби, летите, для вас нигде преграды нет…

За рулем «Форда» насвистывал, с удовольствием прокатился по вечернему городу, вновь почувствовав вкус свободы и находясь наверху блаженства в роскошном автомобиле, который точно создан для него. Посетовав на причуды судьбы, которая почему-то фаворитами избирает Ставровых, завернул в дорогой бар. Нет, сегодня призванию его не увлечь, сегодня он почти король, а короли не тырят бабки по карманам. Вечерок посвятит себе, а завтра с утреца шариками покрутит, ведь босс потребует отчета о проделанной работе. Настроение резко ухудшилось при думах о работе и Ставрове. Забыть, забыть хоть на сегодняшний вечер!

Расположившись за столиком в уютном уголке, заказал коктейль и окончательно расслабился. Тимур – любитель изысканных напитков, гурман, обожает эксклюзивную одежду, жаль, часто не совмещаются желания с возможностями.

Лазарь подъехал к «Форду», не глуша мотор, попробовал высадить окно кулаком в кожаной перчатке. Не вышло. Завизжала сигнализация. Круто развернувшись, умчался. Он преследовал «Форд» от офиса до аэропорта, держась на расстоянии. Судя по всему, замечен не был. Не удавалось подобраться к автомобилю, так как всегда там находился охранник, а проверить надежность стекол было необходимо. Это на тот случай, если другим методом Ставрова не достать, кроме как в машине. У него сразу родился дерзкий план, который, надеялся, Лина одобрит. Она сообщила, что скоро приедет на пару дней.

– Простите, – обратился официант, – это ваш «Форд» вишневого цвета?

– Мой, – важно ответил Тимур. До чего же классно вот так сказать: «Мой “Форд”» – и видеть уважение на физиях!

– Сигнализация сработала, но ничего страшного не случилось, машина цела. Наверное, детвора пошалила. Вы не могли бы ее отключить?

– Естественно.

Тимур отключил сигнализацию и вернулся в бар.

Париж, утро следующего дня

А поутру проснувшись, Володька залез с головой под плед. Разумеется, память вернулась сразу, не до такой же степени налакался, чтобы вообще ничего не помнить. Мама дорогая, чего он только не молол вчера Полин, повиснув на ней! Тащил на крышу полюбоваться звездами, ругал Союз художников и московских проходимцев, выкрикивал политические лозунги: «Смерть демократам-оккупантам» и «Россию из грязи пора тащить». Бредятина! Лучше бы память отшибло раз и навсегда. Кстати, он приставал к Полин? Кажется, нет… Или да? Каким же образом теперь общаться с ней?

Она бесшумно двигалась босиком по комнате в легком халатике персикового цвета. Володька видел ее в щелку из-под пледа. А ведь встречи не избежать. К тому же до жути хотелось в туалет. И кто это сконструировал человека так бездарно? Бог? Не может быть. Хотя, возможно, создав великолепие природы, у него не хватило терпения соорудить человека как следует, потому что лепил его в последнюю очередь, а значит, впопыхах, потеряв интерес. Вот и вышло недоразумение, которому необходимо пить, жрать, спать (столько времени терять), испражняться, заниматься сексом. А секс у Володьки сто лет назад был. И Полин тут расхаживала, формы тела так отчетливо вырисовывались… Еще минута – и ему конец, окончательно опозорится. А что особенного он натворил? Вот возьмет и встанет, пожелает Полин доброго утра как ни в чем не бывало, спросит о погоде. А вчерашний эпизод с попойкой… его просто не было. Нет, если сию минуту не поднимется и не отправится в сортир… Нечаянно застонал и тут же услышал:

– Кофе будешь пить?

Откинув плед, сел. Спал в одежде на диване недалеко от постели Полин, стоявшей в разобранном виде. Она женщина своеобразная, никогда не убирает за собой постель, по вилле знакомо. Полин стояла посреди огромной комнаты (хоть на велосипеде гоняй), в руке держала чашку. Улыбка на ее лице начала раздражать. Скорчив гримасу недовольства и забыв напрочь о «как ни в чем не бывало», проворчал:

– Доброе утро… Где сортир?

– Там. Можешь принять и душ.

– Спасибо, – буркнул довольно грубо, а под душем отругал себя вслух матом, но шепотом. Затем решил: не стоит обращаться с Полин так, будто не он вчера напился и вел себя непристойно, а она. Приободрившись и укрепив нервную систему холодной водой, Володька с удовольствием пил кофе с привкусом черного перца, покончив с угрызениями совести.

Парижская квартира Полин состояла из одной комнаты, здесь же отгорожены кухня и ванная. Жилище человека о многом рассказывает, но о Полин оно молчало. Не неся индивидуальных особенностей, скорее, походило на гостиничный номер: ни одной лишней детали. А ведь пустяки вроде фотографий в рамках и безделушек, расставленных бережно, как раз и выдают хозяина. А тут жилище аскета.

– Голова не болит? – спросила Полин.

– Нет. С чего ей болеть?

– Ну, как же… вчера ты хватил лишку…

– Разве? У нас, у русских, как? С утра не выпил – день пропал. А я лишь вечером накатил немного. Извини, я испортил тебе вечер, – выпалил Володька, набравшись мужества. – Я свинья. Скотина.

– С кем не бывает…

– Со мной это бывает. Я не… приставал к тебе?

– Нет… Разве что совсем немного.

– Точно немного? Тогда я еще и нахал.

– Самобичевание тебе не идет.

– Давай так, то не считается, ладно?

– Ты о чем?

– О приставании… Не считается?

– Хорошо, будем считать, ты слегка пошутил.

– Я не шутил! Обещаю приставать по полной программе, но трезвым.

– Володя, какая-то бессмыслица получается…

Спас телефон. Полин отвлеклась, а Володька возблагодарил бога, ибо опять его заносило и занести могло далеко-далеко, к сожалению, вовремя останавливаться не умеет.

– Звонил Влад, спрашивал о твоем самочувствии. Он хочет навестить тебя на вилле, ты не против?

Володька почти не слушал, так, ухо улавливало слова, которые в данную минуту не важны, а глаза впитывали, вбирали, откладывая в памяти впечатления. Свет падал сбоку, освещая одну половину Полин, вторая оставалась в глубокой тени. Граница между светом и тенью прошла четко, отчего Полин казалась ирреальной фигурой, завораживающей и таинственной. С одной стороны волосы светились рыжиной, отражая солнечный свет, с другой падали на плечи и грудь темной массой, соединялись с телом и растворялись в тени. Лицо наполовину нежное, с красивыми чертами, наполовину затаенное, неприступное и фатальное. Жизнь и смерть соединились в Полин, так как одна ее часть являлась живой и притягательной, а вторая, погруженная в мрачную темноту, – безжизненной и пугающей.

Она инстинктивно запахнула халат на груди под пристальным взглядом.

– Ты меня слышишь? – спросила.

– Слышу, конечно, я не глухой, – расстроился он, ибо Полин умудрилась дурацким вопросом разрушить потрясающую иллюзию, которая вряд ли когда повторится. – Пошел к черту твой Влад. Мне нужна натурщица.

– Хорошо, я привезу на виллу девушку.

– Мне нужна ТЫ!

Вырвалось. Поняла ли Полин, о чем сказано? Видимо, нет, потому что сразу ушла, будто не расслышала. А ведь есть женщины, понимающие с полувзгляда, с полуслова. Мама, например. Ей не нужно разъяснять словами. Из ванной донеслось:

– Как-нибудь напишешь мой портрет. Какие планы на день?

– Поеду на твою виллу.

– Возьми мою машину.

– Я не умею водить.

– Тогда я отвезу тебя.

Она появилась в темно-зеленом брючном костюме, уложив волосы в прическу. Поразительная женщина: одевается с быстротой молнии, не страдает любопытством, так как вопросов, зачем Володька приперся в Париж, какого рожна напился и, вообще, когда к работе-то приступит, не последовало. Ничем не интересовалась, словно не она заказала картины.

– Не беспокойся, – сказал после паузы. – Напиши название твоего села, я сам доберусь. Только по Парижу ехать часа два, да еще и обратно…

– У меня времени предостаточно. Поехали?

Париж не торопились покинуть, свернули на набережную, посидели в бистро, перекусили. Несмотря на протесты, оплатил Володька не без удовлетворения. А потом отправились в ее «село».

У клумбы напротив виллы знакомая старушка, напевая, собирала засохшие головки цветов в подол фартука. Завидев подъезжающий к вилле автомобиль, рванула с такой прытью, что Володька не удержался, залихватски свистнул вдогонку.

– Это Луиза, – сказала Полин, – она не в себе.

– Дурочка?

– На Руси в старину таких людей называли блаженными. Их жалели, считали ближе к богу, потому что за чертой помутнения рассудка эти люди способны тоньше чувствовать, больше видеть. Часто они предсказывали судьбу, конечно, в иносказательной форме. К ним прислушивались и побаивались их даже цари. Блаженные всегда говорили правду, пользуясь своим исключительным правом пред сильными мира, которые других за эту же правду безжалостно и жестоко казнили. До сих пор существует примета: если блаженный дарит тебе что-нибудь – это на удачу и счастье.

– А почему Луизу не отвезут в специальный дом, где за ней будет уход?

– Не знаю. Очевидно, она не опасна, да и живет здесь давно, к ней привыкли. Многим помогает по хозяйству, ее кормят, отдают старые вещи. Большего ей пока не требуется, она ведь непритязательная и добрая, кстати, не такая старая, как кажется. До встречи, Володя.

Через десять метров Полин вынуждена была остановиться – за автомобилем бежал Володька, выкрикивая ее имя. Когда он догнал машину и схватился руками за опущенное стекло, недоуменно спросила:

– Что-нибудь не так?

– Не так! Мне плохо здесь… одному.

– Ты же работаешь…

– Почему ты никогда ничего не говоришь? – прорвало его. – Почему не требуешь результата? Я даже не начал работать, а ты молчишь! Приезжаешь, ходишь, ходишь… посмотришь наброски, закроешься у себя… Потом уезжаешь! Я не знаю, чего ты хочешь… Вообще о тебе ничего не знаю, кто ты? Для кого я должен писать?

– Я не хотела тебе мешать, – сказала она с холодком, потупившись.

– Лучше бы мешала! Полин, не уезжай, черт тебя дери… пожалуйста!

– Володя… – Она произнесла его имя по-матерински ласково, он даже опешил: – Я закончу дела в Париже и приеду. Мое общество успеет тебе надоесть. А ты отдыхай…

– Можно подумать, я устал! – проворчал он, отступая от машины.

Провожая взглядом авто, тяжко вздохнул. Это ж надо было протопать половину Европы, фактически бежать из России от безысходности и бесперспективности, чтобы во Франции встретить русскую(!) женщину, которая залезла внутрь и точит… Точит, но не подпускает ближе вытянутой руки, к тому же старше лет на семь. Вот тебе и здрасьте, приехали! Что значат сии переживания? Направляясь к дому, сказал зло вслух:

– Ты меня доконаешь. Или я тебя. Пожалуй, лучше, если я возьму верх.

Потоптавшись у холстов, вымучивая идеи, но так и не придя к дельным мыслям, Володька взял банку пива, вышел на воздух. При обилии красоты почему-то внимание притягивает самый непривлекательный предмет. На сей раз магнитом такого рода явилась неухоженная клумба, эдакий ненужный атрибут перед домом, портящий пейзаж. Она чем-то походила на Володьку: такая же лохматая, всеми покинутая, ненужная, несчастная…

– Пардон, я вовсе не несчастный, я очень даже счастный.

Пару минут спустя устроился на ступеньках с папкой для эскизов и быстро набросал клумбу в реалистической манере. На следующем листе изобразил ее жалкой, плаксивой, с поникшими и засохшими головками цветов, в ореоле из струй дождя. Затем в образе кокетки, получился сладенький кич. Детская песенка раздалась недалеко. Оглядев кусты и не обнаружив певунью, Володька крикнул:

– Louise! Ou es tu? Louise, n’aies pas peur! (Луиза, где ты? Луиза, не бойся!)

Из-за кустов выглянуло сморщенное личико, с опаской уставилось на него.

– Viens me voir, Louise (Иди ко мне, Луиза), – тщательно подбирал слова.

– Vous ne devez pas me faire mal (Вы не должны обижать меня), – тихо произнесла она.

– М-да… Ты, видимо, меня с горем пополам понимаешь, а я тебя… ни хрена не разобрал, что ты там сказала. Ладно, попробую еще… Mais sois tranquille, Louise, et… n’aies pas peur (Ну, успокойся, Луиза, и… не бойся).

Раздвинув кусты, она шагнула на вымощенную камнем дорожку, постояла. Наконец, робко приблизившись, остановилась все же на почтительном расстоянии. Луиза – махонькая женщина, внешне – высохшая старушка, одета аккуратно, но в очень поношенные вещи: коричневую юбку ниже колен, желтый свитер и темно-синий в красную клетку пиджак мужского кроя. Ярко выраженной дебильности Володька не усмотрел, кроме безотчетного страха перед ним, поэтому, чтобы не спугнуть, принялся рисовать ее, говоря по-русски:

– Луиза… В моем представлении Луиза – прекрасная белокурая девушка, как в романах Майн Рида. Да ты, Луиза, вряд ли читала, скорее, вообще не умеешь читать. Скажу тебе: чтение – вещь занятная. А у нас тоже, как назовут… Представь, рождается девочка, и дают ей имя Роза или Лилия. Анжелик полно. Потом из девочки вырастает крокодил с красивым именем. Хоть стой, хоть падай! Ты, Луиза, потрясающе некрасивая. До того некрасивая, что страсть как хочется тебя изобразить. Йоперный балет!.. Это почему ж ты у меня не получаешься?!

Он тер резинкой, наносил вновь штрихи, все больше увлекаясь и забыв о недавних переживаниях, связанных с Полин. Растирал пальцем четкие линии, смягчал границу между светом и тенью. Вроде похожа, а не то. Желая расположить Луизу, подозвал ее жестом и протянул рисунок. Та, подбежав, цапнула лист, отошла на прежнее место. Долго рассматривала набросок и так и эдак, приближая к глазам и отдаляя. Взглянув на Володьку, недоверчиво спросила:

– Est-ce que c’est toi? (Это ты?)

– Да, я тебя нарисовал… C’est toi. (Это ты.)

Он попеременно тыкал пальцем в Луизу и рисунок, она поняла, закивала:

– C’est pour moi? (Это мне?) – и прижала лист к груди.

– Бери, бери… Pour toi (Тебе).

Голубые глаза Луизы засветились счастьем. Володька жестами и отдельными словами пригласил ее сесть на ступеньку. Понятливая Луиза уже имела представление, зачем ее приглашали, поэтому поспешила выполнить просьбу, уселась, выпрямив спину и вытянув шею. Володька примерился и быстро начал наносить почеркушки. Иногда она вытягивала шею больше положенного, пытаясь подсмотреть, как там получается, но Володька останавливал:

– Tu verras (Ты увидишь).

Она застывала в прежней позе, а через некоторое время повторяла попытку. За пару часов несколько головок Луизы – в фас и в профиль, с наклоненной набок головой и вполоборота – легло на нижнюю ступеньку к ногам Володьки. Она терпеливо высидела, охотно подчинялась рукам юноши, когда он поворачивал ее голову, осторожно притрагиваясь к подбородку и темени. Наконец, показав большой палец, Володька улыбнулся:

– Ты молодчага, Луиза, талантливая натурщица.

Перебирая рисунки с довольной рожицей, она вновь прижала их к груди:

– Est-ce que c’est pour moi aussi? (Это тоже мне?)

– Non! – поспешил забрать листы, но, заметив разочарование на сморщенном лице, сказал: – Потом я тебе их подарю. Не понимает… Voici pour toi (Вот тебе).

Клумба «в настроениях» очутилась у Луизы, которая рассмеялась, держа перед носом клумбу-кокетку, и загрустила, уставившись на поникшую клумбу.

– Да ты не такая дурочка, – подивился Володька. – Знаешь, Луиза… э… Ecoute! Reviens me voir demain. (Послушай! Приходи ко мне завтра.) Придешь?

– Eh bien (Да). J’ai soif (Я хочу пить).

– Пить хочешь? – Володька поднес большой палец ко рту, озвучил: – Буль-буль-буль? (Луиза кивнула.) Запросто! Подожди… э… attends-moi.

Миг – и Володька помог рассовать по карманам старушки две банки пива, сыр и колбасу. Луиза не уходила. Вспомнив, чем еще мог порадовать ее, смотался к холодильнику за плиткой шоколада. Она бережно раскрыла шоколад, отломила кусочек, но, поднеся ко рту, переломила пополам, одну часть бросила в рот, другую положила назад, тщательно завернув в шелестящую фольгу.

– Э, да ты хорошо знакома с голодом, – посочувствовал Володька, прекрасно знавший на личном опыте, до какой степени при голодухе хочется сладкого. Луиза экономила сладкое. – Maintenant vas-y! (Теперь ступай!)

Ну и классно она бегает, ракета! В ее-то возрасте!

В дом заползли сумерки, но свет не включал, рассматривал Луизу, лежа на софе в мастерской. В полутьме на белоснежных листах особенно четко выделялись рисунки. Бедняжка Луиза, Луиза не от мира сего… и старость, противная, одинокая старость… В гордо посаженной голове – а такой эффект получился благодаря тому, что натурщица нещадно вытягивала шею, – безумие и величие. Великолепные рисунки. Что здорово, то здорово. Пожалуй, не отдаст их ей, как обещал, жалко. Модели типа Луизы на дороге не валяются. Написать бы ее… Тут-то и пришла идея, от которой у Володьки даже дух перехватило.

– Вам, мадам, подавай страсти? Вы их получите.

Россия, этот же день, вечер

А шарики отказывались ворочаться, и не удивительно. Он, Тимур, не какой-нибудь легавый, беспардонно сующий сизый нос в каждую нору. Он человек с чувством такта, воспитанный и культурный, в грязном белье рыться не его сущность. Блатная музыка – это так, чтобы позабавить Ставрова, не более, Тимур редко пользуется жаргоном.

– Ну и что, что я вор? Подумаешь! Сейчас, куда ни плюнь, в вора попадешь. Только одни залетают, другие откупаются, третьим везет. И, пожалуйста, пусть люди воруют, раз не попадаются, Тимур не завистливый! Но и его не надо упрекать и на коротком поводке держать.

Рассуждая вслух таким образом, он расхаживал в трусах и майке по двухкомнатной квартире, где раньше жила Алиса, и пил кофе из кружки.

– Но вернемся к нашим баранам. Значит, Марк получает записки, – так возвращался к «баранам» уже в двадцатый раз. – В него стреляли. Так не убили же! Чего зря пылить? Дальше: мотоциклист ведет себя вызывающе. Ну и что, елки-палки! Может, он голубой, Ставров ему приглянулся, вот и ездит за ним от избытка чувств. А, да, вспомнил! Мотоциклист приносил конвертики. В объектив его никто не видел… тогда с чего взяли, что это один и тот же мотоциклист? Так, дальше что на кону имеем? Алису столкнула женщина, а мотоциклист привез конверт в офис, отсюда вывод: мотоциклист и женщина заодно. По предположениям, они выкрали Алису, держат ее в заточении неизвестно с какой целью. Маразм. Кому надо кормить-поить постороннего человека так долго и не потребовать выкупа? Теперь эта женщина Икс. По факту она умерла, но, возможно, не умерла! У Тимура глаз-алмаз, Тимур обратил внимание на подписи.

Он подошел к зеркалу и принялся объяснять своему отражению:

– Папочка, мир праху его, перед кончиной снял наличкой крупную сумму, до того крупную, аж в горле першит. Куда делись цесарки – неизвестно. Они были, но их не стало, пропали бесследно. Во всяком случае, после смерти папаши деньги не достались Ставрову, по этому поводу его жаба давила и, по всему видно, давит до сих пор. И чего она его совсем не задавила? Мало того, остальное имущество папочка завещал молодухе, так сказать, оплатил сексуальные услуги. А у молодухи крыша отъехала, поместили ее в психушку. Не понравилось ей там, она давай рвать когти оттуда, да при попытке к бегству два года назад и погибла. Когда жена папочки сыграла в ящик, Ставров не сообразил на законном основании трухануть банк. Стоп, Тимур-джан, у Марка остались документы мачехи еще при ее жизни, так? Чековой книжки среди тех документов не было, так? Он только недавно обнаружил, копаясь в счетах отца, что пахан снял бабки…

Тимур махнул рукой:

– Ну и фиг с ними! Это ж не мои бабки! Чего мне ими голову забивать? Вернемся к тем, которые на днях со счета фирмы тю-тю. Ведь Тимур-джан, сравнив подписи, заметил, что закорючки один к одному в бумагах Марка и на банковских документах… Мачеха поначалу была владелицей фирмы, ставила закорючки на бумагах. Ой, я забыл, подписи подделать – раз плюнуть. Но какая молодец! Какая дамка! Облапошила Марка! Встречу ее, пожму руку как профессионал профессионалу и выражу свое восхищение.

Обнаружив, что кофе выпит, Тимур отправился на кухню, где царил редкостный беспорядок. Аристократ от воров не любитель махать веником и мыть посуду. Но, поскольку Марк прислугу не догадался закрепить за квартирой, Тимур справлялся с нудными обязанностями сам. Когда запас чистой посуды полностью иссякал, вот тогда за один раз и ликвидировался завал из тарелок, чашек, кастрюль.

– Ставров говорил, что его может ненавидеть только одна женщина, – продолжил рассуждения Тимур, наливая из чайника кипяток в кружку. – А вдруг все же это она крапает письмена, столкнула Алису, затем выкрала ее? Ну, а вдруг? Тогда, выходит, она не погибла, а цела и невредима. Только на хрен ей Марк, какая-то Алиса? Срубила бабулек и вали подальше, я бы поступил именно так. Эх, с такими бабками… Нет, Тимур-джан, не канает масть!

Постояв у зеркала и посочувствовав отражению, позвонил корешу:

– Я помню, ты говорил, что с пацанами знаком, которые на мотоциклах гоняют. Байкеры, кажется, так их называют?

– Ну, знаком, – ответил тот.

– Сведи меня с лидерами, если возможно, но собери их со всего города.

– Тебе когда надо сходку устроить?

– Сегодня вечером. Я в долгу не останусь.

– Какой базар! Я по дружбе. Но учти, они друг с дружкой плохо контачат. Стукнет моча в башку, начнется потасовка, в которой и тебе накостыляют.

– Понял, не сундук.

К вечеру Тимур приоделся: фрак, белая рубашка, бабочка, ослепительной белизны шарф под пальто – в общем, надеялся поразить респектабельным прикидом молодую поросль. Но байкеры поразили его. Наехали разом на мотоциклах к запущенному парку на окраине. Все патлатые и бородатые, с ног до головы в коже, молниях, цепях и побрякушках, в сапогах на каблуках и с заостренными носками, а у некоторых и шпоры, словно под ними были настоящие лошади. Сзади каждого байкера торчало по девчонке, расписанной под хохлому. И самое любопытное, что возраст байкеров был от юношеского до полтинника. Тимур не предполагал, что солидным мужикам нравится тусоваться в молодежном соре. А вид мотоциклетных фанов, конечно, устрашающий. Почудилось, что его окружила свора диких и голодных собак, одно неосторожное движение – и косточки Тимура захрустят на их зубках. В таких случаях бабочка нестерпимо начинает давить на кадык. Тимур поправил ее, выступил вперед и рассказал, кого ищет. Опасения оказались напрасными, его вежливо выслушали, вежливо и культурно задавали вопросы, культурно и вразумительно отвечали. Ни в одной из групп парня и мотоцикла, которых он описал, нет. Тимур поблагодарил, извинился за беспокойство, байкеры разъехались так же быстро, как и слетелись, а он затосковал.

– Да ладно, – хлопнул по плечу кореш, – пацаны получили приметы, встретится им твой мотоциклист, стукнут мне, я тебе.

– Спасибо, друг, – сказал Тимур и сердечно пожал руку корешу. Расстались. Когда вел автомобиль по улицам, неустанно повторял: – Мама миа, что ж мне дальше делать? Может, самому смотаться на место и выяснить обстоятельства, при каких жена папочки сыграла в ящик? А то от Ставрова слова лишнего не добьешься. Не знаю, не знаю… Нет, все-таки надо выяснить, где находится психушка, иначе как отчитаюсь?..

Предместье Парижа, раннее утро следующего дня

Едва только забрезжил рассвет, Володька подскочил, словно у него свербило в одном месте. Спал здесь же, в мастерской, на старой софе, куда свалился далеко за полночь. Первым делом очутился у холста с контурами фигуры. Да! Именно так! Он уже видел будущую картину, и спазм перехватывал горло – до того она будет хороша. Найдено решение, а это не хухры-мухры!

Освежившись под душем, наспех отрезал по куску батона и колбасы – для завтрака довольно, лишь бы голод забить, а на приготовление кофе вообще жаль время тратить. Подстегиваемый вдохновением, Володька перебирал краски. Выдержать работу в цвете, сочетая определенный набор тонов? А ведь каждый цвет, грубо смешанный с другими, именно грубо, и нанесенный на холст легким движением кисти, может создать потрясающий объем, живой импульс, настроение. Так у Володьки: в одном мазке просматриваются противоположные тона, а в результате – шедевр. Хоть и звучит нахально, зато точно.

Свою манеру письма изобрел от бедности. Недоставало красок, особенно белил, не было денег, а писать страшно хотелось. Ну, Володька и писал тем, что было: вниз на палитру положил темные и малоиспользуемые тона, а сверху то, что нужно. Укладывая жирные мазки на холст, постепенно падал духом. Но пришел приятель, побазарил с ним, проводив до дверей, оглянулся… и офонарел! Издали работа выглядела потрясающе. Позже научился этой манере до тонкостей, экспериментируя в сочетаниях цветов, нашел собственные законы выразительности.

Гостиная была еще наполнена темнотой, и не удивительно: небо едва посветлело. Да будет свет, не электрический, разрушающий неповторимость рассвета! Продолжая жевать, распахнул настежь двери и замер. Не пробирающий утренний холодок потряс, а… Луиза! Она уселась на том же месте, где и вчера, так же выпрямив спину и косясь на юношу, мол, я готова, рисуй! В столь ранний час увидеть ее не ожидал, а потому пробормотал в растерянности:

– Луиза… Откуда ты взялась?.. Il est tres tot (Еще очень рано)…

Она встала и без обиды уходила по дорожке, огибая клумбу. Возьмет и не вернется. Он же только сейчас обдумывал, где искать ее, а она вот, сама ни свет ни заря притопала.

– Стой, Луиза! – Она остановилась, видимо, среагировала на командный тон. Любопытная деталь, и пригодится в общении с ней. – Je voudrais tе dessiner. (Я хотел бы рисовать тебя.) Надеюсь, ты меня поняла.

Она поняла, потому что вернулась. Взяв за руку, Володька ввел ее в мастерскую, которую Луиза принялась осматривать, медленно продвигаясь по периметру комнаты. Он же лихорадочно готовил рабочие места себе и ей, отодвигал мебель, устанавливал холст на выгодную точку, собрал волосы в хвост на затылке и не мог отыскать, чем перевязать. А Луиза, вдоволь насмотревшись на достопримечательности гостиной-мастерской, настороженно следила за суетой Володьки. Только бы не напугать ее, а то придумает дунуть отсюда, надо изобразить степенность. Он указал место недалеко от камина, где постелил старый коврик, сказал, напустив на себя важности:

– Vas-y (Иди туда).

Луиза, шаркая, покорно потопала на указанное место. Усадив ее на коврик, Володька призадумался. Света маловато… нет, при электричестве работать невозможно. Свет может быть каким угодно, но не электрическим! А камин? Даст дополнительное освещение, чего будет пока довольно, Володьке же холст и так виден. Однако с какого бока к камину подходить, ума не приложит. На знаменитой даче в России был камин, но Володьку к нему не подпускала прислуга из двух особей. Разжигали только при хозяевах, создавая им атмосферу интима, обычно же пользовались газовым отоплением. Володька смело взялся за добычу огня. Он сложил сухие дрова, чиркнула спичка, и через минуту серый дым пополз в комнату, а не в дымоход. Пришлось загасить огонек и рассеять дым папкой для эскизов. Выручила Луиза, долго наблюдавшая за его мучениями. Взяла у Володьки спички, отодвинула задвижку, проверила еще что-то, и в камине затрещали дровишки. Вернув спички, уселась на место.

– А ты, Луиза, молодчага, – похвалил Володька, – без слов понимаешь. Некоторым ни на каком языке не объяснишь… – И присел перед ней на корточки, обуреваемый иной проблемой. – Понимаешь, Луиза… мне кое-что нужно… Только это я вряд ли объясню. Как же заставить ее раздеться? Запас французских фраз я, кажется, исчерпал… Луиза!.. Сними вот это.

Осторожно попытался стащить синий пиджак. Дернувшись, Луиза плотнее запахнулась, насупилась. Володька принялся объясняться на русском, сопровождая каждое слово мимикой и жестами:

– Мне надо, чтобы ты сняла все… Ну, не все, можешь остаться в юбке. И вот, башмаки сними… Чертова бабка, не понимэ! Луиза, клянусь, соблазнять тебя не буду. Сними, s’il te plait (пожалуйста), одежду… Уф, ты действительно тупая!

Почесывая в затылке, обошел два раза вокруг Луизы, придумывая, как обмануть старушку. Должен раздеть ее, так хочет! А она вертела головой на триста шестьдесят градусов, как муха, следя за каждым его шагом.

– Ишь, глазами сверкает, бровки белесые свела, злая! – тихо бормотал. – Попробуй раздень такую, ко всему прочему, слабую умишком. С такой работать – наказание, желательно прежде узнать слабости. Есть же у нее слабости, на которых можно сыграть?

Тут его осенило. На счастье, в холодильнике лежала запечатанная коробка конфет и две плитки шоколада. Сев по-турецки напротив Луизы, раскрыл коробку. Та, не будь дурой, протянула руку за шоколадом, но не тут-то было, Володька отвел коробку за спину, мол, не дам. Луиза обиженно мигала веками, намереваясь расплакаться. Тогда Володька стащил с себя рубашку, торжественно положил в рот конфету и развел в стороны руки, дескать, дорогая Луиза, сними пиджак – получишь сладенькое. Луиза на редкость сообразительная дурочка: быстро сняла пиджак, получила конфету, всего одну, которую тут же отправила в рот, и с вожделением взирала на коробку. Следующий этап: Володька снял футболку и проглотил шоколадку. Луиза, не раздумывая, стащила свитер, но под свитером еще и майка, а ему снимать больше нечего, разве что джинсы. Не охота, но для искусства чего не сделаешь. Луиза жевала, впившись глазами в мускулистое тело Володьки, на тонких губах в морщинках появились коричневые следы от шоколада.

– Слушай, ты можешь съесть даже меня, только майку сними, а?

Он показал две конфеты и указательным пальцем дотронулся до майки. Дальше обнажаться Луиза не желала, отрицательно мотнув головой.

– А за три конфеты? – торговался.

– Tu es tres joli (Ты очень красивый), – ткнула в него костлявым пальцем она.

– Joli… joli… – вспоминал перевод Володька. – А, понял, я красивый. А ты, выходит, нет? Называй тебя после этого дурочкой. Красивый, ха!.. Некоторые так не считают. Хотя ты права, я парень ничего, симпатичный. Ты тоже jolie, Луиза. Может быть, ты самая jolie на свете, только никто об этом не догадывается. А за четыре конфеты?

Согласилась за пять. Взору Володьки предстало зрелище, которое вряд ли кто видел и писал. Невероятно худющие руки, обтянутые землистого цвета кожей, острые углы локтей, впалая грудь с висящими мешочками, на которых чернели вытянутые соски, словно Луиза выкормила с десяток младенцев. Он обошел вокруг нее. Острый позвоночник и торчащие лопатки, сморщенная кожа, а ключицы… Живописать можно до следующего утра. Еще за конфету он распустил и взбил седые космы натурщице.

Солнечный свет заполнил мастерскую, а к главному не приступал. Он всматривался в Луизу, примеривался, ибо мечтал написать ее не отвратительной старухой, каковой она являлась, а женщиной, отжившей долгий век и подошедшей к тому самому небытию, которое страшит, но неизбежно.

Наконец, в кажущемся беспорядке смешав краски, нанес первые мазки. Внутри все взрывалось и кипело. Сердце, будто испугавшись чего-то, клокотало так, что шумело в ушах, а кисть касалась и касалась холста, оставляя густые следы. Горел огонь в камине, в венах Володьки тоже. Выступили капли мелкого пота на лбу, раздувались ноздри, как при нехватке воздуха, тело заполнила истома. Так выглядит страсть. Но не та страсть, раздирающая плоть и душу, способная разрушить. А совсем другая, несравнимо сильнее, которая может заменить все известные человечеству наслаждения – страсть творить, созидать, страсть свободного духа… Жаль, звучит высокопарно. Никогда Володька вслух не сказал бы ничего подобного, хотя именно так думал, ведь происходящее с ним – явление конкретное. В такие минуты хочется петь, кричать, смеяться дурацким счастливым смехом, но лишь бы писать, писать не отрываясь, забывая о сне и еде, не различая дня и ночи…

Россия, два дня спустя, или 10 октября

Тимур по-деловому зашел в кабинет врача. За столом сидела женщина в белом халате и с измученным лицом. Тимур взял быка за рога:

– Здравствуйте. Я писатель. Хотел бы получить консультацию, если, конечно, вас это не затруднит и не отвлечет от работы.

Многие женщины утверждали, что у Тимура обаятельная улыбка, которая подкупает и обманывает одновременно, с чем он лично согласен. Тимур старался произвести впечатление прежде всего на женщину, а потом уж на врача психушки, посему надел на лицо свою подкупающую улыбку. Ну вот, при слове «писатель» у нее приподнялись брови, а на лице обозначился интерес. Скажи он, что имеет талант карманы чистить без позволения владельцев, то есть вор, настоящий супервор, каких раз-два и обчелся, она наверняка выпрыгнет в окошко.

– Что вы говорите? – пролепетала врачиха, поправляя волосы под накрахмаленной шапочкой невероятной высоты. Очевидно, вспомнила, что сама привлекательностью не обладает, да и профессия у нее заурядная: психов караулить. Она указала рукой на стул: – Вы садитесь.

Тимур сел напротив, закинув ногу на ногу, сцепив в замок пальцы рук на колене так, чтобы видны были манжеты с золотыми запонками, которые спер в клубе у пьяного. Она рассматривала его, а он улыбался широко, выставив напоказ зубы, хоть и кривоватые, зато без кариеса.

– Я впервые вижу живого писателя, – сказала она. «Можно подумать, раньше видела только дохлых писателей», – подумалось Тимуру. Он еще больше заулыбался, даже скулы начали болеть. – И в каком жанре вы работаете?

Чуть не спросил, что такое жанр. Тимур книжки читал лишь в школе и то не дочитывал до конца, всякие там литературные разновидности ему незнакомы. Но, имея потрясающее качество не теряться в любых ситуациях, и, чтобы не ошибиться в жанре, так как данное слово связывал совсем с другой сферой деятельности, выкрутился:

– Понимаете, я пишу о жестоком мире криминала…

– Детективы? – обрадовалась она. – Я читаю детективы, просто обожаю.

– Именно (вот и выяснил, что детектив тоже жанр). То есть не совсем… скорее это психологический анализ… социальных процессов, толкающих людей в преступный мир.

Аж зауважал себя. Эдак загнуть только писатель и может.

– А что привело вас к нам? – спросила она.

– Поиск, – вздохнул он и состроил самую умную мину, на какую был способен. – Понимаете, я ищу новенькие истории, острые, жизненные, чтобы читатели замирали… Слышал, у вас имеется в наличии такой случай. Где-то парочку лет назад сбежал псих…хически больной с такой же больной.

– А, да, да… это самый ужасный эпизод в истории нашей больницы.

– Мне бы хотелось знать подробности. Кто они, как выглядели, чем приметны? Как попали сюда? С вашего позволения, я буду записывать.

– Да, пожалуйста. Молодой человек поступил к нам с тяжелым психическим расстройством. Он служил в Чечне. Видите ли, будучи совсем юным, участвовал в военных действиях. А подавляющее большинство юношей, прошедших войну, нуждаются в психологической реабилитации. У нас в стране не поставлена на должный уровень такая помощь, а это чревато последствиями. Пример тому наш пациент. Воевать должны профессионалы…

– Совершенно с вами согласен, я за профессионалов во всех сферах деятельности.

– И вот попал он в плен. Представляете, чего там насмотрелся? На его глазах убивали, расстреливали, издевались. Юноша постоянно находился между жизнью и смертью. Иногда, во время ремиссии, он повествовал об этом достаточно спокойно, пациенту необходимо выговориться. Мы же на каком-то этапе пытались путем доверительной беседы нейтрализовать в подсознании негативные стороны памяти и вызвать позитивный образ мыслей. А его память хранила самые страшные воспоминания. Он четыре года провел в глубокой яме, откуда его доставали для издевательств, рабского труда. В живых остался благодаря тому, что за него хотели получить выкуп – очень распространенное явление, вы должны знать. Ну, а спасся случайно. Во время наступления федеральных войск бежал с двумя товарищами. Бежали они к своим, пересекая линию огня с двух сторон. Товарищи погибли, а ему повезло… хотя трудно сказать, кому повезло больше. Его доставили в госпиталь с истощением, подлечили. Вернулся домой к брату. Тут-то и начались проблемы. Он стал подозрительным, агрессивным, к мирной жизни не смог адаптироваться. Так и попал к нам. У него сформировался систематизированный бред, наступали периоды галлюцинаций с широким диапазоном содержания, на которые реагировал буйно, поэтому его перевели в одиночную палату. Собственно, он сам стремился к одиночеству, ненавидел людей, окружавших его. Но вот что любопытно, он многое понимал из того, что с ним происходило. То есть отдавал себе отчет, что этих видений не должно быть, значит, понимал, что не совсем нормален, хотя и не признавался в том. Он, представьте, боролся с собой. Такая двойственность мне не знакома ни по специальной литературе, ни по личному опыту. Он как бы выбивался из классификации нервнобольных.

– Вы хотите сказать, если крыша отъезжает, то отъезжает капитально?

– Ну, в общем-то, да, если говорить о тяжелой форме шизофрении, – улыбнулась врач на высказывание Тимура. – А наш пациент, я считаю, не относился к такого рода больным. Я лично отнесла его состояние к парафренической форме шизофрении, мои же коллеги считали диагноз неверным. Понимаете, такие типологические особенности, как неуравновешенность и инертность, для развития шизофрении не обязательны. А вот начало галлюцинаций, затем формирование систематизированного бреда преследования и в дальнейшем мании величия характерны для парафрении. Видите ли, по сути, это явление одно и то же. Проще говоря, на фоне здорового мозга, сильного при парафрении и слабого при шизофрении, благодаря воздействию элективных факторов внешней среды образуются очаги возбуждения, которые лежат в основе галлюцинаторно-бредовых проявлений. Как раз эти проявления чаще и наблюдались у нашего больного. Я понятно объясняю?

– Да! – воскликнул Тимур, слушая «систематизированный бред» врачихи. Чтобы она окончательно не убила его специальной терминологией, попросил: – А нельзя ли посмотреть на место его пребывания, чтобы живописать, так сказать, потом правдиво?

– Что ж, пойдемте. Это в другом корпусе. У нас общий режим для всех, но бывают случаи, когда больных следует изолировать. Для этих людей имеется несколько палат на втором этаже в четвертом корпусе. Там тихо, ничто не теребит и без того слабую нервную систему. Кстати, одиночным пациентам обеспечен хороший уход, они же как дети…

По дороге к корпусу Тимур с величайшим интересом осматривал приют шизофреников. Психиатрическая больница занимала большое пространство с зелеными насаждениями неподалеку от речки и обнесена была высокой оградой из железных прутьев, а кое-где заграждением из досок. Саму территорию больницы также разделили оградой на мужское и женское отделения. Был и привилегированный, отдельный корпус. В отдельном корпусе палаты маленькие, элитные, в них помещалось от четырех до одного пациента. В то время как в обычном отделении в одной первой палате, где проходили наблюдения все поступившие сюда, до тридцати человек. Кстати, те, кто попадал в элитные палаты, не наблюдались в общей, об этих больных заботились родственники, оплачивали их содержание, потому и условия здесь особые. В элитных палатах на кровати клали простыни, а не омерзительного оранжевого цвета клеенку, на подоконниках стояли цветы в горшках, сносно кормили, родственники могли посетить в любое время. А в четвертом корпусе на первом этаже размещались бухгалтерия, красный уголок для врачей, кабинеты. На втором этаже – палаты для особых больных, которых содержали в изоляции. В основном там лежат в полном одиночестве опасные больные с ярко выраженной агрессией. На таком распределении настоял главврач, не желая иметь головную боль с подобными пациентами.

– Среди обслуживающего персонала ходят слухи, – говорила врач, – что именно туда упекают за взятки родственников, жен и мужей те, кому это выгодно. Говорится об этом шепотом, да и не все обсуждают поступки главного врача, боясь потерять работу. Понимаете, есть люди, всем недовольные. Они просто мешают работе и не хотят понять, что содержать такую большую больницу очень трудно без посторонней помощи. Если кто-то из родственников проявляет заботу и оплачивает условия содержания, что в этом плохого? Мы пришли. Поднимемся…

Щелкнули запоры, открылись двери. Тимур заглянул внутрь. Первое, что бросилось в глаза, – решетки на окнах. У стены стояла кровать, в углу раковина и кран.

– Как раз из этой палаты, которую остряки прозвали карцером, два года назад сбежал больной, – сказала врач. – Да, двадцать восьмого декабря будет ровно два года…

– Как это случилось? – спросил Тимур.

– Это случилось зимой. Знаете, вам лучше расскажет санитарка, я позову ее.

Она ушла на некоторое время, а Тимур думал, что в этом застенке свихнуться можно самому здоровому человеку в мире. Слишком давящая в палатах атмосфера. Для себя решил, что в тюрьме, пожалуй, будет лучше. Точно, Тимур предпочел бы нары отдельному номеру психушки.

Врач привела женщину почтенного возраста с добродушной физиономией и попросила рассказать о событиях двадцать восьмого декабря двухлетней давности.

– Я пришла в полшестого утра полы вымыть, – рассказывала санитарка. – У нас главный строгий, любит порядок и чистоту. А тогда зима выдалась ну такая суровая, какой давно не было. Живу-то я в деревне, всего ничего идти до больницы, а добиралась долго. Метель мела, ветер был и мороз. Я, знаете, закоченела, покуда добралась. Согрелась чайком, взяла ведро, швабру и поднялась сюда. Я мою коридор и лестницы, в палатах другие мойщики работают. И вот поставила я ведро и только хотела на швабру тряпку бросить, смотрю – на линолеуме пятна какие-то. Я, значит, прислонила швабру к стенке, стала рассматривать пятна, а они, считай, по всему коридору. Ничего не пойму – что за пятна. Линолеум коричневый, а пятна темнее. Ну, иду по ним, рассматриваю, дошла до этой двери. Смотрю, а на двери красные, почти бордовые пятна. Я подумала, что краску разлили. Наклонилась к разводам, и тут мне показалось, что дверь не заперта. А такого быть не должно. Верите, сердце сразу беду почуяло. Волнение меня охватило. Взялась я за ручку двери… а она поддалась! Вижу – на полу что-то белое горкой лежит. Я, знаете, сразу не сообразила, что это человек, вхожу осторожно. И вдруг о ноги споткнулась. Темно было, не рассвело еще. Смотрю – никого больше нет в палате, тогда к человеку наклонилась… А это наш доктор дежурный… – У женщины задрожал подбородок, на глаза навернулись слезы. – Как увидала его в крови… прямо лужа крови под ним была, там, где голова лежала. У меня, верите, все затряслось. Поняла я, что мертвый он. Да как закричала… и побежала. И все кричала. В корпусе одни санитары спали. До Нового года всего ничего осталось, ну, они и отметили. Разбудила я их криком, а объяснить не могла, только на второй этаж показывала… Хороший человек был наш доктор, уважительный. Жалко.

– Спасибо, идите, – сказала врач, женщина ушла, что-то бормоча, возможно, молитву. Врач объяснила Тимуру: – Пациент, о котором я вам рассказывала, сбежал, перерезав сонную артерию дежурному врачу.

– Чем же он перерезал? – удивился Тимур. – Насколько мне известно, вашим пациентам не дают режущих предметов, как и на зоне.

– До сих пор не ясно, каким оружием он воспользовался, – вздохнула врач. – Над этим ломали голову и врачи, и милиционеры, которых сразу вызвали. Но это были не все новости. Не сразу, лишь во время раздачи еды обнаружили, что и соседняя одиночная палата пуста, там лежала женщина. Получилось, двое умалишенных покинули стационар, представляя опасность для общества. Эксперт установил, в котором часу наступила смерть врача – где-то в половине двенадцатого ночи. Милиционеры тогда приуныли. Ночью бушевала метель, снегом занесло следы, ищи-свищи ветра в поле. Хотя маленькая надежда поймать их теплилась: наши пациенты были легко одеты. Далеко в халатах и тапочках на босую ногу им не убежать. Больница стоит на окраине деревни, до следующего населенного пункта несколько километров. Вряд ли больные искали приют в деревне, в жалком больничном виде их легко распознать, нам бы обязательно сообщили о них. Решено было обследовать округу.

– Их нашли?

– Да. Но не так скоро, во второй половине дня. Представьте, они достаточно далеко ушли. В такую метель, раздетые… Милиция обнаружила два обуглившихся трупа в кювете у трассы – мужчины и женщины. Побег они завершили самосожжением.

– М-да, здесь, как в гробу… Извините, я впервые в таком месте, оно меня сильно впечатлило, – поежился Тимур. – А женщина? Вы ничего не говорили о ней.

– Ее привез к нам муж с диагнозом истерия…

– Простите, муж? Вы не ошиблись?

– Да, муж. На мой взгляд, типологические особенности говорили о начальной паранойяльной форме. Я знаю только некоторые аспекты истории болезни. У нее, кажется, погиб ребенок, на этой почве возникло нервное расстройство. Вела себя крайне агрессивно, на всех без исключения бросалась драться. Ею занимался сам главный, поэтому ничего толком вам рассказать о ее болезни не могу. Хотите, сходите к нему.

– Думаю, полученных сведений пока довольно. М-да, история, леденящая душу. У меня еще одна просьба. Прошу вас, покажите место, где обнаружили их трупы.

– Но это далеко, на трассе.

– Я на машине, отвезу туда и привезу вас обратно. Кстати, у меня есть бутылочка шампанского.

– Что вы, на работе я не пью.

– Я тоже, – с искусительной улыбкой промурлыкал Тимур. – Очень вас прошу.

– Ну, хорошо, – сдалась врачиха. – Только предупрежу, что отлучусь.

Он ждал ее в сквере перед корпусом, как вдруг из соседнего здания выбежала толпа женщин. Их и Тимура разделяла высокая ограда из железных прутьев. Некоторые женщины заметили чужака, припали к решеткам, разглядывая его, кто с убийственной холодностью, кто с любопытством и дружелюбием, кто с откровенной неприязнью. Остальные бродили среди деревьев и вели себя очень непосредственно, например: одна почтенная матрона присела и пописала на виду у всех. Ее тут же две санитарки увели в корпус. Были и такие, кто не производил впечатления помешанных.

– Скажите, – обратился Тимур к врачу, следуя с нею к машине, – у вас лежат и нормальные? Я заметил нескольких женщин, лица у них…

– В нашем заведении здоровые люди не лежат, – категорично заявила врач. – Я знаю, о ком вы говорите, это самоубийцы. После того, как их спасают, сразу привозят сюда. Жить и выживать – это нормальное состояние, а вот когда человек пытается лишить себя жизни, его психика требует коррекции. Если бы люди знали, куда они попадут после попытки самоубийства, уверяю вас, они бы не решились на такой отчаянный шаг. Или убивали бы себя наверняка. Кстати, некоторые идут на самоубийство в надежде, что их спасут. Да, и такое случается. Подобные состояния никак нельзя отнести к норме.

Тимуру не давали покоя беглецы. Направляя автомобиль к трассе, думал, что и он, попав в психушку, попытался бы убежать. Даже пошел бы на убийство, уж очень ему не понравилось здесь. Сложилось впечатление, что, попав сюда, человек остается в психушке навечно. Но чтобы решиться на такой дерзкий побег, прежде всего надо было хорошо его продумать. «Надзирательница психов порассказала много интересного о беглеце, – рассуждал про себя Тимур. – Он боролся с собой, следовательно, у психа работали мозги. Так как же он действовал? Предмет… Что за предмет попал в руки узнику психушки? Чем он мог убить врача? Не ногтем же! Представь, Тимур-джан: сидишь ты тут месяц, два, три. У тебя ничего нет. Ни телика, ни радио, ни газет. Тебе приносят жратву и колят каждый день, заставляют пить таблетки, отчего ты становишься вялым и бесполым существом. Нечем заняться, из развлечений есть только одно – думать. И ты думаешь… о чем? Конечно, о свободе. Так тебе приходит в голову устроить побег. Где же ты возьмешь нож?» Вдруг Тимур вспомнил рассказ зэка, как, находясь в зоне, тот заточил ручку ложки до острия бритвы. Это был способ защиты, способ выжить. Да-да, обыкновенную алюминиевую ложку! Почему бы нет? И фантазия Тимура разыгралась, словно в момент побега он находился в палате…

Два года назад, 28 декабря

Он давно выжидал удобного случая, сидя в одиночке под замком и затачивая алюминиевую ложку, которую стащил у раздатчиков еды. Люди часто невнимательны, эту особенность и использовал. Когда ему однажды принесли еду, спрятал ложку, раздатчики вернулись собрать пустые тарелки, а он к еде не притронулся. Почему? Ложку забыли дать. Раздатчики дали, подождали, пока он поест, забрали посуду и ушли. А он неделями затачивал ручку ложки, используя все подряд: железную кровать, решетку на окне, раковину. За стеной часто слышал женские всхлипывания. Поскольку на этаже они были одни, он постепенно познакомился с ней. Переговариваясь, понял, что она не сумасшедшая, а вполне нормальная, как и он. Его засадили в психушку родные, кому ж это понравится? Он неистовствовал, санитары обвязали его длинной простыней, перевели в одиночку. Бежать – пульсировало в висках, бежать – идея захватила, стала навязчивой. И вот он был готов бежать. Выведал у санитарки, орудующей шваброй, что отметить наступление Нового года, до которого остались считаные дни, медработники решили в другом корпусе. Но ведь дежурный врач все равно вернется, обязательно вернется, чтобы сделать контрольный обход, не заходя в палаты. А санитары? Вряд ли они покинут праздничный стол ради двух пациентов. Даже если и придут, останутся внизу, а ему только бы вырваться из одиночки.

Часов в одиннадцать вечера он принялся звать:

– Доктор, мне плохо! Доктор!

Ему отвечала тишина. Так он понял, что никого не было в корпусе. Он выдерживал паузы, прислушивался к звукам и шорохам в корпусе, снова звал.

– Что случилось? – наконец послышались шаги и голос.

Он повалился на пол, скорчился, имитируя судороги, бился головой об пол, хрипел. Врач неосторожно открыл дверь – он обязан помочь пациенту, ведь налицо были все признаки эпилепсии. Доктор наклонился к больному, обдавая его водочными парами. Одно мгновенное движение, и рукоять ложки вонзилась в горло врачу. Теперь захрипел доктор и бессознательно побежал по коридору, зажимая на горле рану, из которой хлестала кровь, заливая халат и пол. Доктор бежал за помощью, пытался кричать, но изо рта вырывались лишь хрипы. Недалеко от лестницы доктор упал, судорожно ерзал ногами по полу, надеясь встать. Он еще надеялся. И слышал шаги.

Пациент одиночки подошел к доктору, который был в сознании, встал над ним, наблюдая с холодным равнодушием за судорогами смерти. Рука доктора, зажимавшая рану, была в крови по локоть, второй он шарил по полу, словно что-то искал. Его глаза видели убийцу, глаза молили и тускнели. Пациент взял доктора под мышки и потащил к своей палате. Рука, зажимавшая рану на горле, безвольно упала на линолеум, оставляя кровавый след. Из шеи пульсировала кровь…

Доктор был еще жив, когда убийца бросил его в палате на пол и прикрыл дверь. Связка ключей торчала в замке. Так без хлопот открыл палату соседки. Она сидела на кровати, поджав ноги, испуганно вскинула на него глаза, дрожала.

– Идем, мы свободны, – сказал.

Не веря в магическое слово «свободны», молодая женщина поднялась, шагнула к выходу. Заметив свежую кровь на линолеуме, отступила с коротким вскриком. Тогда он взял ее за руку и увлек за собой:

– Ты хочешь навечно здесь остаться? Идем.

Его пальцы были в крови, но страшнее звучало слово «навечно», поэтому она безропотно повиновалась воле молодого человека, не успев толком рассмотреть его. Оставил ее на минуту под лестницей, вернулся с простыней, разорвал на ленты и привязал к ногам тапочки себе и ей. Затем они вышли в ночь…

– Вы заснули? – тормошила врач за плечо Тимура. – Приехали.

– Извините, просто задумался.

Они вышли из машины, врач спустилась в кювет:

– Вот это место.

С обеих сторон трассы раскинулось чистое поле, гулял ветер. Тимур постоял над кюветом, где по рассказу были обнаружены два сгоревших тела, а нынче все пространство занимала жухлая и сухая трава. Он предложил вернуться в машину – холодно, ветер сильный. Не торопился уезжать, уговорил врачиху выпить глоточек шампанского и конфетку съесть. Сам лишь пригубил, ибо он за рулем, – рисовался перед дамой. Когда она опустошила половину бутылки под разговоры о тяжелом писательском труде и о самопожертвовании медицинских работников, вернулся к «нашим баранам»:

– Скажите, вы на все сто процентов уверены, что это они сгорели? У них сохранились лица, еще что-нибудь? Как определили, что это ваши пациенты?

– Внешних признаков не сохранилось, трупы нашли обуглившимися. Но улик, указывающих на них, было достаточно. Неподалеку от трупов валялась пустая канистра из-под бензина и тапочка из пары, какие носила наша пациентка. Отпечатки на канистре совпали с кровавыми отпечатками на двери и принадлежали больному, который убил дежурного врача, затем помог бежать женщине из соседней палаты. Они облили себя бензином и подожгли. Видимо, постарались вымокнуть в бензине.

– А где же они канистру взяли?

– Да в деревне. Где ж еще?

– Ну, еще глоточек шампанского?

– Мне еще работать…

– Мне тоже. Да это же легкий напиток, выветрится, – наливая в пластиковый стакан, уговаривал Тимур. – И все же странно. Они зашли в деревню, украли канистру, потом отошли далеко, когда бушевала метель, практически были раздеты, и подожгли себя? Почему не сделали этого в деревне или сразу за деревней?

– Трудно сказать. Вы забываете, что это были больные люди, с тяжелыми психическими расстройствами. Может, надеялись уйти, хотели погреться, с этой целью и прихватили канистру, а сгорели случайно, по неосторожности.

– Логично, – согласился Тимур, хотя она его не убедила. – А что, кто-то заявил о пропаже канистры?

– Нет. Да здесь в каждом дворе канистры есть. В них держат воду, бензин, масло подсолнечное – все жидкое. Пропажа слишком пустяковая, чтобы о ней заявлять в милицию. И бензин добыть несложно, тут гаражи без сигнализации, зачастую взломать замок не проблема при желании.

– Понял. Куда ведет дорога?

– В ту сторону – к городу, а в эту – в соседнюю деревню.

Он поставил локоть на руль, подбородком уперся в ладонь и, пока врачиха томно поглощала конфетки, размышлял: «Есть некоторая неясность, а вернее, ясно, что трупы были. Это факт, не подлежащий сомнению. Но есть и дама, и мистер Икс. Получается: сгорели он и она, и действуют против Марка он и она. А если психи все же спаслись? Ну, предположим такое. Значит, фактические покойники не те люди, которые сбежали из больницы… Ну почему отказываться от этой версии? А на их месте кто тогда оказался? Нет, правда, дама загорала в психушке, сбежала с психом, потом сожгла себя? Нет уж, если вырвался из ада, то будешь кровь пить, чтобы согреться, грызя шею партнера зубами, но дойдешь до безопасного места. Свихнуться можно! Здесь все к умопомешательству располагает». Тимур тряхнул головой, прогоняя чехарду в мозгах, и подлил шампанского врачихе:

– Тихо здесь. Наверное, ничего не случается.

– Хулиганы, бывает, безобразничают, да их везде полно, а вообще спокойно.

Он отпил из пластикового стаканчика, впервые в жизни не наслаждаясь любимым напитком, так как трупы – или не трупы – не давали покоя уже из любопытства. Наверное, только профессионала могут запутать отпечатки и тапочка, а Тимуру улики до фонаря. Есть данность: усопшая хапнула бабки. В самом деле, не могло же привидение притопать в банк, зачем ему бабки на том свете? Ах, да, мошенница! Но почему она так долго выжидала, аж несколько лет? Почему не хапнула при жизни папаши Марка, если выкрала паспорт еще тогда? Нелогично. А подписи? Они же похожи, как две капли. А похищение Алисы? А стрельба по Марку? А конверты из ада? Кстати, психушка похожа на ад – таково мнение Тимура.

Он решил прорабатывать пока версию, что им удалось спастись. Ну почему нет? Отсюда вывод: должно было еще что-то случиться, ведь откуда-то взялись два трупа, но которые, когда эти люди были еще живы, жили здесь же, а теперь зависли неизвестно где. Эти два трупа как-то надо было беглецам доставить сюда, чтобы выдать за себя. «Что, шизики кокнули их, а потом несли на себе? – сам себе возразил Тимур. – Ну, с большой натяжкой, но допустимо. Значит…»

– Раз уж вы знаете местных жителей, – сказал он, – то не подскажете, случались ли здесь еще какие-нибудь неординарные события? Так сказать, загадки? НЛО, мистика, из области колдовства? Это очень модная тема в писательских кругах.

– Нет, не случались. Впрочем… да вам это вряд ли пригодится.

– Что вы! Мне все интересно. Поиск материалов требует вникать в мельчайшие подробности. Трудно предугадать, что конкретно пригодится и даст толчок к написанию захватывающего романа или рассказа.

– Хорошо. К нам обращались родственники из соседней деревни за консультацией. Привозили женщину, но ничего страшного, обыкновенная депрессия. У нее пропали муж и дочь. Поехали в город к сестре, чтобы к празднику купить продукты, и не вернулись.

– К какому празднику?

– К Новому году. Представляете, даже машины до сих пор не нашли. Деревенские судачили, что их забрала как раз летающая тарелка. Смех, да и только.

– А когда это было? Давно?

– Да, давно. Где-то дня через три после нашей трагедии, если не ошибаюсь.

Три дня спустя не годится. Но на всякий случай Тимур спросил:

– Адресочек женщины не дадите?

– К сожалению, нет. Да вы можете спросить в деревне, раз интересуетесь, где живет Тома, у которой муж и дочь пропали. Там все друг друга знают, и всего восемь километров отсюда.

– Огромнейшее вам спасибо. Эх, жаль, не прихватил книжку… Но ничего, я пришлю вам по почте или завезу.

– Только с дарственной надписью, если можно, – попросила она.

– Обязательно, – улыбнулся голливудской улыбкой Тимур, заводя мотор. – Напишите мне свой телефончик.

Предместье Парижа, прошло несколько дней (16 октября)

Она приходила спозаранок, а уходила на закате. Луиза здорово усвоила, каким образом выдуривать желаемое. Устав от неподвижного сидения, она вдруг вставала и бралась за одежду, тогда Володька усаживал ее на место с помощью конфет или столовой ложки конфитюра, недовольно ворча:

– Такая маленькая, а столько трескаешь! Куда в тебя помещается? Меня от одного вида сладостей уже наизнанку воротит, а ты… как прорва. Кишки не слиплись, а, Луиза? Не понимаешь? И хорошо. Что, еще?! Да на, ешь, зарабатывай диабет, черт с тобой.

Запасы пополнял на площади в центре городка, куда бегал во время перерывов, давая отдохнуть Луизе. Кстати, она выставила свое условие: писал Володька обнаженным по пояс. То ли ей приятно было на него смотреть, то ли таким образом чувствовала равенство между ними – кто знает. Собственно, Володьке плевать, пусть любуется. Иногда, когда особенно спорилась работа, он пел, что тоже очень нравилось Луизе. Она как-то по-особенному замирала и с неописуемым восторгом смотрела на него, а тому нужны были перемены ее настроений, поэтому пел до сипоты.

Однажды около полудня послышались гудки и шум мотора. Кто-то подъезжал к вилле. Ух, некстати! С молниеносной скоростью Володька помог одеться растерянной Луизе и едва успел набросить покрывало на холст. В гостиной шумною толпой появились Влад, Полин с двумя бумажными пакетами с едой и две девушки – худые и высокие.

– Привет, Модильяни! – громко возопил Влад.

Ну, этот всегда comme il faut. Бежевый костюмчик, туфли в тон начищены до сияния, шейный платок, означающий, что собрался Влад не на раут. Окинув взглядом голого по пояс Володьку и Луизу, торопливо закручивающую седые волосенки в пучок, подозрительно, но с шутливым оттенком, спросил:

– А чем вы тут занимаетесь?

– Развратом, – мрачно заявил Володька.

– Зная твою прибабахнутость, – рассмеялся Влад, – ничему не удивлюсь.

– А я, наивный, мечтал тебя поразить… Луиза, maintenant vas (теперь иди).

– Ба! Наш Ренуар зачирикал наконец по-французски!

Влад захлопал в ладоши, провожая краем глаза сморщенное создание, убегающее от чужих. Володька парировал:

– Чтобы общаться с Луизой, язык знать необязательно. Уверяю, тебя она не захочет понимать, несмотря на твой исключительный французский.

– Не беда, она тоже не в моем вкусе. (Надо полагать, Влад сострил.) Ну-с, посмотрим, посмотрим… Полина, вилла восхитительная.

Володька терпеть не может подобные прилагательные. Восхитительная, обворожительная, изумительная… Словечки не вяжутся с веком технократии и растущей черствостью гомо сапиенсов. Лично он допускал некоторые высокопарности, но не вслух, а про себя. Полин встала у завешенного холста:

– Ты начал работать?

– Да так, проба пера, – замялся Володька, наблюдая за двумя девицами, расположившимися на софе и сунувшими нос в ЕГО эскизы. Нахалки. – В общем, ничего пока стоящего…

– Посмотреть можно? – спросила Полин и протянула руку к покрывалу.

– Нет! – прыгнул к ней Володька.

– Да покажи, светик, не стыдись, – пропел Влад, чтобы ему…

– Дуракам полдела не показывают, – отрезал Володька, забирая пакеты у Полин.

– Полина, нас, кажется, наградили комплиментом? – шутливо обиделся Влад. – Нас назвали дураками? Или я ослышался?

– Не огорчайся, Влад, – улыбнулась она, – ты же знаешь Володю, он человек импульсивный. Неси пакеты на кухню, я сейчас принесу еще.

– Можно взглянуть на второй этаж? – спросил Влад.

Не дожидаясь разрешения, легко, изящно и черт его знает еще как взлетел по лестнице. Володька с красноречивым укором посмотрел на Полин, затем поплелся на кухню. На работе можно поставить крест, по крайней мере, дня на два. Два дня коту под хвост! Ладно бы, Полин приехала, ее просто-напросто отправил бы назад в Париж. Но какого дьявола приволокла Влада, фальшивого, льстивого и… и… короче, не лучшего представителя двуногих. А эти две? Разлеглись…

– Я буду мстить, и месть моя страшна, – бормотал под нос Володька, выставляя на стол банки, бутылки, свертки.

Вот и Полин. Перекладывает содержимое пакетов в холодильник. Володька, сложив руки на груди и прислонясь к стене плечом, загадочно улыбался.

– Что стоишь? Помоги, – рассердилась она. Некоторое время молча убирали еду в холодильник. – Почему ты босиком? Почему без рубашки?

– Так хочет Луиза.

– Ты пишешь портрет Луизы?

– Я бы сказал… выполняю твой заказ.

– Но я хотела совсем другое…

– Ты же еще не видела, чего паникуешь?

– Действительно… – усмехнулась она. – Мы, кажется, не вовремя?

– Кажется. (Помолчали.) Ты с Владом на «ты»? Уже?

– Да, так проще. А почему тебя это удивляет?

– Я бы сказал – возмущает. Ему протяни руку – откусит полтуловища и не поперхнется. Кто эти две?

– Натурщицы. Я обещала привезти…

– Стоп, стоп, Полин. Ты навязываешь мне свой вкус?

– Тебе разве навяжешь? Просто решила разбавить твое одиночество…

Володька вдруг закудахтал, давясь смехом:

– Йоперный балет! Так ты мне шлюх с доставкой на дом?..

Полин в гневе замахнулась, намереваясь ударить наглеца, но у того отличная реакция, он на лету успел поймать руку и прижал Полин к стене:

– Не надо бить меня. Знаю, я плохой мальчик, но смирись.

– Ты забываешься! Пусти! – вырывалась она из железных тисков.

– Перестань играть роль мамочки, ты старше меня на каких-нибудь пять лет.

– На десять! – яростно огрызнулась она полушепотом.

– Ах, как много! Большой разницы между нами не вижу. Чего ты боишься? Я ведь нравлюсь тебе, Полин. Почему ты не хочешь честно признаться?

– Ты бываешь невыносимым!

– Разве? – Володька вблизи рассматривал гневное лицо Полин.

В толпе такое лицо может привлечь внимание всего на миг, особой красоты в нем нет, но все же необычное, с тонкими чертами и плавными линиями, а вблизи магически притягательное. Четкий разрез глаз, немного раскосый, углы поднялись вверх к вискам, лисий разрез; радужная оболочка обведена тонким черным кругом, а внутри цвет ясный, золотистый. Ресницы черные, без косметики, хотя кто этих баб разберет, как они ухитряются выглядеть естественными, это лишь одному черту известно. Потрясные глаза и так сверкают злостью! Даже брови сведены в одну линию. Брови почти прямые. Нос идеальной формы, тонкий, прямой. Губы в пропорции с высоким лбом… Это надо быть кретином: прижать женщину к стене, ощущать ее тепло и дыхание, а думать о пропорциях! Ее целовать надо безжалостно!

Полин прекратила вырываться, сверлила Володьку строгим взглядом и выжидала. Он стал медленно приближать свои губы к ее губам, она зажмурилась…

– Ау! По-ли-на! Во-вик! – позвал некстати Влад.

– Чтоб ему лопнуть, – сказал Володька и смачно чмокнул пальцы Полин, сжатые до белизны в своей руке, затем довольный ушел в гостиную. Мадам злилась, уже приятно.

– Вовик, – Влад усадил его на стул, – посмотри, каких девушек мы тебе привезли.

– Мы? – Володьку неприятно кольнуло это «мы». С Полин уже на «ты»… Что сие значит? Он вытянул скрещенные ноги вперед, сложил руки на груди. – Ну-ну…

– Полина попросила подыскать тебе натурщицу, я, как видишь, просьбу выполнил в двойном объеме, – говорил непринужденно Влад, стоя за его спиной.

По его команде девушки остались в чем мама родила. Володька почесывал щеку – что ж, отсутствие комплексов тоже комплекс. Обнажить Луизу значительно сложнее, каждый день начинался с торга: сколько конфет за снятую тряпку должен выложить. Для него это стало ритуалом, игрой, через которую познавал Луизу.

– Ну как? – спросил Влад. – Ничего не дрогнуло, инок ты наш?

Позвоночником почувствовал вошедшую Полин. Приобретя опыт общения с француженкой в лице Полин на выставке и в кабаке, прежде поинтересовался:

– Они парлекают по-русски?

– Откуда! «Здравствуй» и «до свидания» – все их знания, усвоенные за дорогу сюда.

Данная информация развязала рот:

– Больно тощие. И пропорции нарушены, ноги-руки, а где туловище? Туловища нет или почти нет. Далее… Где грудь? В темноте на ощупь я бы принял их за парней. Естественно, вырасти груди негде, тела-то нет… Но она должна быть. Это принципиально. А что за полоска у них на лобке? Отвратительно смотрится.

– Ты на Чукотке вырос? – после паузы выдавил Влад. – Только там женщины круглый год ходят в тулупах, едят в тулупах, спать ложатся в тулупах, раздетыми их не увидишь. Девушки танцовщицы, им положено… подбривать… Это так пикантно.

– Не сердись, мусье Влад. Мне нужны душа и красивое тело, как я его понимаю. А острые углы, кости и кожу, в общем, жертв недоедания могу писать по памяти.

– Извини, друг, – обиделся Влад, – но коровы остались в другой стране.

– В той стране, на которую ты намекаешь, действительно, большинство женщин имеют грузное тело, но и житуху – не позавидуешь, им не до диет. Слушай, а свою мать ты тоже коровой называешь?

– Знаешь, Вован, ты опять вызываешь у меня нервный тик.

– От нервных тиков есть средство – пикник, – поспешила разрядить накаляющуюся обстановку Полин. – Я знаю чудное место, минут двадцать езды. Володя, ты поедешь?

– Естественно, – ответил с готовностью Володька, решивший ни под каким видом не оставлять Полин и Влада. Но как быть тогда с Парижем, где за ними не уследишь?

Россия, это же время

Тимур остановил «Форд» на главной улице деревни, вышел и огляделся. Тишина, будто все передохли. Вот глухомань! Размышляя над событиями почти двухлетней давности, практически без усилий свел двух психов и пропажу деревенских жителей в одно целое. Не совпадали лишь числа. Но ведь врачиха могла допустить ошибку в числах, а факт исчезновения деревенских жителей вроде как налицо. Что тут думать? Окрыленный нечаянной удачей, Тимур поначалу несколько дней праздновал то в казино, то в клубе. Случалось, потрошил карманы, но не увлекался, а немного пошалил, кстати, удачно. Так ведь нельзя без постоянной практики. Однако Ставрову предстояло расписать в подробностях тяжелые поиски, что и погнало Тимура в деревню к Томе. Не мешало проверить собственные догадки, свести концы с концами или (не дай бог!) распрощаться с полюбившейся версией. Версия – здорово звучит! Еще немного, и Тимур откроет детективное агентство на бабки Ставрова.

Он прошелся по улице, заглядывая во дворы. В одном доме увидел открытую настежь дверь, подошел к калитке. Залаял пес, срываясь с цепи.

– Есть кто дома? – крикнул Тимур. – Хозяева!

Из дома вышла грузная бабуленция сумрачного вида, приблизилась утиной походочкой, переваливаясь из стороны в сторону. Тимур на всякий случай улыбнулся:

– Не скажете, где живет Тома, у которой муж и дочь пропали?

– А ты кто? – спросила старуха недоверчиво и неприветливо.

Этой до лампочки писатели, поэтому натянул на лик образ чинуши:

– Я из госсоцобеспечения.

– А чего пенсию не приносите? Уж больше недели задерживаете. – Морщины бабки собрались в зверскую гримасу.

«Гляди-ка, грамотная, слова страшные знает», – подумал Тимур и ответил:

– Это не в моем ведомстве.

– А в чьем же? У вас всегда крайних не найдешь.

– Я в госсоце, а пенсией занимается соцгос, – влепил, сам не зная что. – Где Тома?

– А зачем она тебе?

– У меня социальный заказ на перепись пропавших людей, – нашелся.

– А… – протянула бабуленция, будто поняла. – Пройдешь два квартала, свернешь. Третий дом от угла, забор железный, покрашенный синей краской.

– Благодарю, бабуля.

Она преследовала «Форд» взглядом коршуна – Тимур видел в зеркале, пока не свернул за угол. Тома оказалась дома. Ей около пятидесяти, не больше, приветливая и размером с буренку женщина. Тимур так же разыграл перед ней административного чиновника, она уважительно пригласила в дом. Очутившись в комнате, где много ковров и хрусталя, а, в сущности, взять нечего, Тимур с достоинством уселся на диван, деловито достал блокнот и роскошную авторучку, которую выклянчил у Ставрова. Тимур тоже неплохой психиатр или психолог – не важно. По его наблюдениям, люди здорово клюют на мелкие, но дорогие побрякушки, как те же запонки, та же авторучка. Именно вещи такого рода внушают уважение и доверительное отношение – раз у человека дорогие безделушки, значит, он преуспевает. Сделав жест рукой, чтобы буренка заметила еще и сверкающую запонку, Тимур приготовился записывать, но прежде сказал:

– У меня к вам несколько вопросов. Извините, служба такая. Расскажите, как пропали муж и дочь. Понимаю, вам трудно, но это необходимо.

Она тяжело опустилась на стул, шмыгнула носом, утерла его концом фартука и посмотрела на гостя отчаянно молящим взглядом:

– Столько времени уж прошло. Зачем вам? Я рассказывала милиции.

– Наша группировка… э… то есть организация занимается нераскрытыми делами. Мы держим на контроле следственные органы, проверяем, насколько их работа соответствует уровню и качеству.

– Так вроде никто уж моих и не ищет…

– Ищут, это я вам говорю. Рассказывайте.

– Муж и дочь уехали в город навестить перед праздником сестру мужа и купить кое-что. Все же Новый год, а у нас выбрать не из чего. Дочери хотели купить джинсы, кофточку, еще продукты… – Тома вздохнула, помолчала, Тимур тактично ждал. – Ну вот. А знаете, как перед праздниками люди суетятся? (Еще бы! Самые доходные дни у Тимура бывали накануне и во время праздников: крутые пьют, а он банкует.) Задержались они. Целый день по рынкам и магазинам ходили, да и с сестрой надо посидеть. Она оставляла их на ночь, погода тогда плохая была, снег валил, ветер… отказался муж остаться. Мне же не мог сообщить, телефона не имеем. Да и лекарства вез больной соседке. Выехали они от сестры, с тех пор ни слуху ни духу. Пропали.

– В котором часу они выехали из города?

– Около одиннадцати ночи. Так сказала сестра мужа.

– Сколько сюда ехать?

– Минут сорок от окраины, если непогода – больше часа.

– Плюс от сестры время, – задумчиво произнес Тимур. – Так, хорошо. У меня тут записано, но уточнить не помешает, какая машина была у вашего мужа?

– «Лада», «шестерка».

– Что ж, спасибо за информацию.

– Вы найдете их? – Тома с такой надеждой посмотрела на Тимура, что внутри у того завопила совесть: сволочь, разворошил рану женщине.

– Будем стараться, – слегка смутившись, произнес он. – Да, чуть не забыл, а какого числа это было? Когда они поехали в город?

– Двадцать восьмого декабря, – печально ответила Тома. – Мне так их не хватает…

Тимур все записал в блокнот, посмотрел фотографии мужа и дочери, торопливо распрощался, а у ворот столкнулся со знакомой бабуленцией. Примчалась новости узнать!

– Томка, – рассматривая его, словно видела впервые, сказала бабуленция, – масла постного дай в долг, у меня кончилось.

Она во двор, а он со двора. Тимур удовлетворенно плюхнулся на сиденье водителя. Вот и все! Числа совпали! Совпали числа!

Предместье Парижа, час спустя

Так случается: ни с того ни с сего невесть откуда наползают тучи и обрушивается дождь. Сначала люди в машине надеялись, что сизые облака рассеются так же быстро, как и набежали, но у самой цели по крыше авто забарабанил дождь. Разочарованные путешественники минут пять наблюдали за потоками воды, омывающими стекла, и, кроме фразы Полин о счастливой случайности – смене открытой машины на закрытую, – никто не произнес ни слова. Влад, сидевший сзади между двумя парами острых коленок, предложил:

– По-моему, пикник не состоялся.

– Это по-твоему, – возразил Володька, ему доставляло удовольствие перечить Владу, нехороший симптом. – Франция не Россия, где снег может свалиться в сентябре.

Он решительно раздевался, остальные с любопытством, а француженки с восхищением наблюдали. Влад с сомнением спросил:

– Ты собираешься наружу?

– Естественно.

– Все художники вангогнутые. Это у вас стиль такой?

Володька проигнорировал словесный выпад, выскочил под природный душ. Однако! Франция – страна теплая, но дождь в октябре у них холодный. Гусиная кожа покрывала Володьку от мочек ушей до пят. Он поспешил к реке. Перед тем как войти в воду, оглянулся. Сквозь пелену дождя рассмотрел Влада с недовольной физиономией, что-то говорившего Полин. Явно гадость, явно о Володьке. «Да что ж это он так раздражает меня, – подумал Володька, – ведь ничего плохого он не сделал, только хорошее. Нельзя же не воспринимать человека лишь за его высокомерный нрав. А может, зависть гложет меня? Он удачно пристроился, умеет при первом знакомстве показать себя с лучших сторон, обладает деловыми качествами и преуспевает. У меня же одно стабильное «достоинство»: вляпываюсь как кур в ощип. Если меня и должен кто-то раздражать, то это я сам».

Вода в реке – жуть, и в первый момент захотелось истошно завопить, выпрыгнув. Но в машине за ним следили четыре пары глаз, рисануться потянуло помимо воли. Разгребая воду на середине реки, осмотрелся. Место на самом деле живописное, бери и пиши. Берег густо порос кустарниками и группами деревьев. Открытые места, прилегающие к водe, тоже окружены зеленой изгородью.

Из машины, визжа и смеясь, выскочили Софи и Одетт. Володька полагал, что девушки с именем Одетта встречаются лишь в сказочных балетах Чайковского, ан нет, живьем тоже. Обе танцорки (Софи хорошенькая блондинка, Одетт шатенка, переходящая в брюнетку, каким-то особым способом покрашенная) нагишом скакали под дождем, выражая восторг совершенно дикими воплями. Что-то в этом было детское, бесхитростное, Володька искренне рассмеялся, глядя на их безудержный танец. Дурехи, не их хлипким телам плясать под дождичком. Выбираясь из воды, уже не так остро ощущал холод. Привыкнув во время путешествия купаться в европейских реках, текущих с гор, быстро адаптировался и чувствовал себя превосходно. Полин в темно-синем купальнике ежилась под струями и, осторожно ступая по траве, шла к реке.

– Полина, ты восхитительна! – крикнул из машины Влад.

«А он на комплименты не скуп», – отметил Володька. Однако она, действительно, восхитительна, раздетая – она была не худой и хрупкой, как казалось в одежде, а с округлыми формами, но его передернуло от реплики Влада, и нечто злобное ощерилось внутри. «Я его ненавижу», – признался себе и тряхнул головой, прогоняя необоснованную ненависть.

– Не надо, вода холодная, – схватил он за руку Полин.

– Мне тридцать три года, я давно живу без гувернеров.

Выдернула руку, разбежалась и нырнула. Володьку обдало приятным теплом. Она боится. Кого, спрашивается, и почему? Ответ: Володьку. Иначе зачем подчеркивать разницу в возрасте при каждом удобном случае, зачем дуться? Была бы равнодушна к нему, смотрела бы на выходки нанятого маляра сквозь пальцы. Она же нервничает, сторонится, значит, боится его и себя, того, что может произойти между ними. Логично? Логично. Ему стало весело, не ощущал вовсе холодного дождя, который заметно приутих.

В небе кое-где просматривалась синева. Володька подставил лицо редеющим каплям, не забывая присматривать за Полин, плывшей против течения. Хорошо! А жизнь бывает классной теткой! Примерно как сейчас: пишешь сутками, имея необходимые материалы, не надо беспокоиться о завтрашнем дне и, как бы скептически ни относился к собственным чувствам, его влечет к Полин. Это ново, щекочет и замирает в груди, перехватывает горло.

Мимо Полин плавно двигался торчащий из воды сук, видимо, остальная часть коряги намокла и погрузилась под воду. Вдруг Полин неестественно взмахнула руками и исчезла вместе с сучком. Володька, не раздумывая, прыгнул в реку. Вынырнув, огляделся вокруг. Полин не было. Недалеко чуть заметно закручивалась поверхность воды в воронку. Нырнул прямо туда. В замутненной воде с трудом различил Полин, словно прилипшую к большой разветвленной коряге, похожей на спрута. Набрав воздуха, поднырнул, схватил Полин под грудь и с силой вытолкнул наверх. Она судорожно хватала ртом воздух, но их обоих потянуло вниз.

– Держись, – успел сказать Володька, оба снова погрузились в воду.

Коряга зацепилась одним из острых сучков за тонкие бретельки купальника на спине, а водоворот затягивал всех вниз. Володька нащупал ногой корягу и, не выпуская Полин, со всей силы пнул чертову деревяшку два раза. Та, оторвавшись от Полин, поплыла по течению, а они благополучно всплыли.

– Ты как? – спросил Володька, держа ее одной рукой, второй разгребая воду.

– Пусти, я в состоянии плыть. Если бы не помешал, я давно бы отцепилась.

– Ну ты даешь! Вместо жгучей благодарности…

– Жгучими, Володя, могут быть только слезы.

– Неблагодарность тоже. Ладно, в следующий раз утоплю, обещаю.

Ливень кончился. Сизая туча ушла в сторону, освободила место солнцу и белым кучевым облакам. Софи и Одетт надели кое-что из одежды – трусики и короткие маечки, стуча зубами, вытирали полотенцами волосы, чирикая с Владом. Все трое ничего не заметили. Эх, а в героях походить не помешало бы! Володька, взобравшись на большой валун, быстро переключился, так как его в который раз очаровал окружающий мир. «Мама дорогая, до чего ж… Слов нет. И не будет. Есть только краски и кисти, они могут рассказать то, о чем слова молчат», – думал с восторгом. Повернувшись к Полин, Володька негромко позвал:

– Полин, иди сюда, хочу показать тебе кое-что…

В голосе, да и в самом предложении не слышалось ничего особенного, дескать, хочешь – подходи, не хочешь – не надо. После некоторых колебаний Полин подошла. Он протянул руку, приглашая забраться на валун. Очутившись на камне, она выжидающе, слегка настороженно смотрела на Володьку. Он молча развернул ее спиной к себе. Полин ахнула настолько громко, что мигом привлекла внимание остальных на объект восторга. Софи и Одетт завизжали, показывая пальцами в небо:

– L’arc-en-ciel! L’arc-en-ciel!

Великолепное зрелище: на сизой части неба изогнулась разноцветная радуга, а неподалеку, рассекая облака, отчетливо врезались в землю и реку снопы солнечного света.

– Правда, так не бывает? – спросил Володька, придерживая Полин за плечи.

– Да… Я вижу впервые.

– Мадам, ты больше не сердишься на меня?

Она с улыбкой повернулась… а Володька неожиданно пал духом. Полин… так близко и так далеко, совсем другая, с зовущим, увлекающим огнем в зрачках. Волосы прилипли к щекам и плечам, с их концов стекала вода, пробегая струйками по телу. Полин вдруг стала частью радуги, облаков, мокрых деревьев, того, без чего немыслимо существование. Но и схватить, присвоить ее невозможно, как ту же радугу, она есть и ее, в сущности, нет.

– Пойдем, тебе надо согреться, – сказал помрачневший Володька, спрыгивая с валуна и помогая Полин сойти на землю. «Тебе, Володимир, пора сходить в квартал красных фонарей, и все пройдет».

Россия, этот же час

Тимур сначала намеревался заехать к врачихе, но передумал, ведь «опять не захватил плод писательских трудов». Остановившись у обочины на повороте к деревне, в которой находилась психушка, набрал номер на мобильном телефоне:

– Алло! Рад, что попал на вас. Это Тимур… Ну, писатель!

– Здравствуйте. Что вы хотите?

– Понимаете, начал я писать роман, нормально получается, сильно, со страстью в каждой строчке… Но есть один недостаток. Не удаются мне герои внешне, какие-то обыденные получаются. Будьте любезны, помогите мне. Ведь нет ничего лучше, как воспользоваться натуральным лицом.

– Да я уж и не помню в точности.

– А вы опишите основные приметы, так сказать.

– Попробую. Он был молодой, двадцати пяти лет, если не ошибаюсь. Брюнет, волосы густые, глаза темные, небольшие, рот… губы тонкие… скуластый…

– А что-нибудь бросающееся в глаза было в его внешности?

– Да-да, было. Шрам! От виска до верхней губы. А на спине полосы. Били его в плену. Ну, еще он такой… крепенький, что ли, и небольшого роста.

– Вы говорили, что у него есть брат, можно адресочек получить?

– Сейчас посмотрю, наизусть я не помню. Вы подождете?

Долго она возилась. А время – деньги в прямом смысле, ведь минута мобильника стоит недешево. Тимур, поглядывая на часы, подумал, что вряд ли Ставров обрадуется дополнительным расходам. Услышав голос врачихи, нетерпеливо воскликнул:

– Да-да, слушаю!

Записав адрес, поблагодарил, а мадам психиатрия разговорилась:

– Вот она у меня из памяти стерлась. Я ведь не занималась ею. Могу только сказать, что это была красивая женщина, молодая и… холеная.

– С женщиной у меня порядок, я мужчина, вообразить женщину гораздо легче. – Тимур потерял дальнейший интерес, ибо фотография Глазковой покоилась на коленях.

– Не забудьте прислать книжку, – напомнила врачиха.

– О да! – сказал Тимур и бросил телефон на сиденье. – Сегодня почта уже не работает. Ну что, Тимур-джан? Пережуй информацию, а она занятная. Это была удачная идея – увидеться с Томой. И вообще, ты можешь гордиться собой!

Предместье Парижа, вечер

Переохладились все прилично, ну, кроме Влада, разумеется. Он разливал вино, стараясь не пролить на костюмчик, ибо машину кидало из стороны в строну – Полин гнала во весь опор. Налив, передавал стаканчик по очереди любителям острых ощущений. Те пытались выпить, но им мешал хохот. Повеселел и Володька, который вообще долго грустить не мог.

На вилле девушки ринулись греться в душ, а Влад стал растапливать камин. Дрова под его руками яростно затрещали, отстреливая искры, потянуло блаженным теплом. Потом и Володька пошел в душ, а женщины тем временем приготовили закуски, разложив их на ковре у камина. При виде компании, полулежащей вокруг импровизированного «стола», к Володьке полностью вернулся обычный тонус, а рюмка кальвадоса прибавила хорошего настроения. Да и Влад позабыл о неизменной чопорности, жарил вместе со всеми колбаски на вертелах, рассказывал анекдоты, которые француженки не понимали даже после перевода, но вежливо улыбались. Володька делал дружеские шаржи, Полин играла на расстроенном пианино, спела несколько песенок фривольного содержания и Софи, юмора которых не понял лишь Володька.

– Володя, а ты споешь нам? – спросила Полин.

– Спою, конечно, – сказал он, удаляясь за гитарой.

– Мсье, и вы не станете ломаться? – удивился Влад.

– Ломаются наркоманы, – нашелся тот.

Угодить дамам – долг истинного мужчины. Володька пел больше часа. Попеременно Софи и Одетт порывисто бросались обнимать его и целовали братским поцелуем в щеку, растроганные пением. Девушек порядком развезло. Зато Влад вынужден был признать:

– А ты у нас и певец отменный, честно скажу, не ожидал.

– Талантливый человек талантлив во всем, – заявил Володька.

– Скромно. Люблю себя за ум, красоту и за скромность, особенно за скромность, главное мое качество, – говорил Влад Полин, как бы ища поддержки, мол, дорогая, наш юный друг не в меру самонадеянный, а попросту – наглый болван и одноклеточное.

– Знаешь, – не обиделся Володька, – любить себя в наше время необходимость. Я не признаю сомневающихся, неуверенных в себе, живущих с оглядкой людей. В моем понимании это и есть нелюбовь к себе. Такие опасны. Они не могут быть надежными друзьями, сомневаясь в себе, не верят другим. Значит, легко предадут, оправдываясь: ну что ж делать, жить-то надо, и хорошо, что не меня киданули. Они жалкие, занудливые, так как подвержены зависти к везунчикам, потому копят злобу на весь свет. Силы тратят впустую и в конце концов становятся неудачниками со стажем, даже если карманы у них трещат от денег. А я не хочу слыть неудачником, поэтому люблю себя.

– Спиноза, – подытожил Влад с улыбкой, целуя руку Полин.

«Ненавижу», – задохнулся Володька. За время посиделок Влад слишком много подчеркнутого внимания уделял Полин: затаенные улыбки, многозначительные взгляды, шепот на ухо и прочая хренотень, за которой просматривалось обольщение. Полин принимала ухаживания. За счет Володьки Влад пытался казаться остроумным, говоря маляру колкости. Но художник и по совместительству певец тоже за словом в карман не лез, а все же бесился. Влад полулежал чуть ли не на коленях Полин, задержав ее руку в своей после поцелуя, гад. Не сводя уничтожающего взгляда с Влада, Володька глотнул кальвадоса, запил сладкой водой, поморщился:

– Наш самогон лучше. Я не понял, ты похвалил меня или унизил, назвав Спинозой?

– Ни то ни другое, просто констатировал факт.

– Значит, хотел унизить. Понимаешь, Влад, унизить другого невозможно, не унизив себя, особенно в присутствии посторонних.

– Вовик, ты слишком мнительный. Я сказал без задней мысли, а ты умудрился выстроить целую концепцию о несуществующем унижении.

– Володя, спой еще, – попросила Полин.

– Пожалуйста. – Он взял гитару и с удовольствием заметил появившуюся скуку на физиономии Влада, видно, пение маляра поднадоело, не он в центре внимания. – Полин, пою для тебя. Слова и музыка мои!

Это прозвучало как вызов: получай, змей, буду петь до утра назло тебе! Так бессовестно, на глазах у всех, охмурять Полин… Скотина! И пел долго.

Француженки свернулись калачиком и посапывали, Влад тоже прилагал усилия, чтобы не впасть в дрему, одна Полин внимательно слушала, не уставая. Настала пора удалиться на покой. Володька уступил свою комнату Софи и Одетте, Влад оккупировал гостевую. Провожая девушек наверх, Полин задержалась на лестнице:

– Иди к Владу, там удобный диван.

– Нет уж, спасибо, я тут на софе прилягу. Он же храпит, ты разве не знаешь?

– Откуда мне знать, – ответила полусонная Полин. – Спокойной ночи.

– Угу, тебе того же, – буркнул Володька и добавил: – Предложила бы половину своей кровати, я бы согласился.

Не услышала. Тем лучше. Зато выяснил, что с Владом у нее «лямурных» отношений нет. Ну и что? Смотрит она на Володьку как на дитятко, это неприятно.

Подбросив дров в камин, послушав их трескотню и полюбовавшись прозрачными языками пламени, подошел к холсту. Откинув покрывало, придирчиво осмотрел фигуру на полотне, затем отошел на расстояние и, зажмурившись, постарался выбросить картину из головы, чтобы увидеть ее глазами человека, не имеющего ничего общего с живописью. Такое возможно. Надо только полностью забыть ее. Тогда заметишь неудавшиеся детали, недочеты, ошибки и лично убедишься – воздействует картина или нет.

Володька открыл глаза и сфокусировался на холсте. Внутри радостно екнуло: толком не прописанная, но живет. В полумраке, с отблеском света от камина Луиза показалась мистически реальной. Всего несколько дней работы! Ни один маститый художник, корпевший над полотнами месяцами, в жизни не поверит, что Володька – никто и имя ему никак – способен создать нечто потрясающее за несколько дней. Он долго готовится, ищет, а потом, берясь за кисти, становится не хозяином руки, а всего лишь механическим исполнителем. Некто, дремлющий в нем, вдруг просыпается, водит кистью, заставляя беспрекословно подчиняться. В такие минуты становится немножко страшно и щекочет в горле… Закрыв холст, повалился на софу, чувствуя усталость и приятное покалывание в расслабленном теле. Но Луиза с полотна не позволяла заснуть, возникала в воздухе. Смысл – вот в чем тайна, чтобы смысл дошел до других…

По лестнице кто-то тихонько спускался. Полин. Ступала осторожно, боясь потревожить спящего Володьку. Прошла в кухню. Он бесшумно последовал за ней. Полин налила воду в стакан. Подкрался сзади:

– Почему не спишь? – прошептал. Она как-то глухо охнула, выронила стакан и закрыла лицо руками. – Это я, Полин, ты чего?.. – и наклонился за осколками, когда собрал, увидел, что Полин так и стоит, закрывшись руками и дрожа. Он встряхнул ее за плечи. – Полин!

– Господи, как ты меня напугал! Никогда так не делай больше.

Неподдельный ужас в ее зрачках привел в недоумение Володьку:

– Да что я такого сделал? Присядь. Прости меня, Полин, я не хотел.

– Дай воды, я хочу пить.

Он протянул другой стакан, наполнив водой, присел на корточки перед ней:

– Чего ты так испугалась? Чужих здесь нет, кого бояться?

– Неожиданность, Володя, неожиданность… Она страшней ожидания.

– А чего ты ждешь?

– Ничего, – встрепенулась Полин. – Я просто так, к слову…

– Дай мне руки. Ого, они холодные, как морозильная камера. Ну вот, ты уже улыбаешься. Видишь, не стоит впадать в шок даже из-за ожидаемой неожиданности.

– Постараюсь. Ладно, иди отдыхай.

Полин поднялась со стула, встал и Володька. Не расходились.

– Должна признаться… Я ведь начала паниковать под водой… В общем, спасибо за спасение.

– Ах, это… – протянул он и вдруг удивился: – И это все?!

– А что еще? – Полин не поняла шутливого тона, видимо, не отошла от испуга.

– Здрасте вам! Я ее вытащил из бурлящего водоворота, чуть сам на дно не пошел раков кормить! А она сначала вообще никак, а теперь вот так: спасибо, и все! Мало.

– Володя, ты слишком сложная личность для меня. О чем ты?

– А где благодарный поцелуй спасителю?

– Ты ужасный мальчишка! – тихо рассмеялась Полин.

Попробовала уйти, но он преградил дорогу, теснил к стене, наступая:

– Понимаешь, Полин, тут дело принципа. Я тебя спас? Спас, сама признала. В романах как описываются последствия подобных ситуаций? Спасенная дама бросается на шею спасителю и целует его. Я жду: бросайся и целуй.

– Хорошо, наклонись, – согласилась прижатая к стене Полин.

Володька наклонился, прикрыв глаза, она нарочито громко чмокнула его в лоб.

– Как покойника, – недовольно поморщился.

– Теперь дай пройти, – сделала шаг и наткнулась на руку, это Володька ладонью уперся в кухонный шкаф. Попыталась пройти под рукой, нога, поставленная на стенку все того же шкафа, перегородила дорогу. Полин рассердилась: – Что за шутки?

– Здесь разве шутят?

– Это просто хулиганство. Я закричу.

– И кто прибежит? Софи и Одетт канонадой не разбудишь, девчонки напились, переохладились, теперь спят мертвецким сном. Может, Влад? Он накроется подушкой и сделает вид, что не слышал.

– Влад милый, обаятельный человек. За что ты его не любишь?

– Не знаю. Не люблю, и все. Полин, не отпущу, пока не получу причитающееся. Не умеешь? Согласен, давай я сделаю это вместо тебя.

– Как ты можешь!.. Я старше тебя…

– …на десять лет, – перебил шепотом Володька. – Ты так часто об этом говоришь, что я сомневаюсь, кто из нас старше. Ну же, Полин, это очень просто… – Он провел ладонью по ее щеке, осторожно взял за шею и прошептал у самых губ: – Ты попробуй…

Сначала нежно, затем сильнее Володька сжал Полин в объятиях, изучая руками тело, а губами лицо. Немного отстранив ее, с тревогой всматривался, вдруг ей неприятно. Ничего подобного. Расслабленная, Полин прикрыла глаза, точно спала. Он коснулся кончиками пальцев ее подбородка, губ, носа, лба, запоминая черты на ощупь, и вновь прильнул к губам. Ничего подобного Володька раньше не испытывал, знал лишь одно: оторвать от Полин его можно одним способом – убить. Чувствуя ее тело, плотно прижатое к нему, рот, ловивший его губы, Володька уже ни о чем не спрашивал себя, тем более Полин, отнес ее на софу.

А за окнами темная ночь. Ночью сливаются очертания предметов, превращаясь в сплошную неизвестность, поэтому она и страшит – не знаешь, где тебя ждет эта самая неожиданность, пугающая тем, что возникает внезапно. Если бы двое в доме не были поглощены друг другом, то вскрикнули бы от неожиданности оба, посмотрев на окно. Выступая из темноты, прилипло к стеклу лицо и две пятерни. Глаза широко раскрыты, в них ошеломление и немного испуга. Приплюснутый нос и губы вдавились в стекло, будто желали проникнуть внутрь. Луизе было непонятно многое из того, что происходило в комнате в тусклом свете гаснущего камина. Иногда ее морщины складывались в гримасу страдания, как у тех двоих на софе, иногда отчаяние сковывало лицо. Луиза стояла и стояла, припав к стеклу…

Россия, поздняя ночь

Второй час ночи, а не спалось. От природы любознательный и наблюдательный, Тимур, что называется, «заторчал», так как впервые в жизни его заинтересовало переплетение чужих судеб не в кино, а наяву. Когда Ставров в нескольких сухих фразах обрисовал ситуацию, воспринял его рассказ определенно: с жиру бесятся. Нет, правда, что людей заставляет быть такими сволочными? Излишек земных благ, амбиции, зависть, врожденное интриганство, мстительность натуры? Эти прелести человеческого сволочизма обязательно возвращаются бумерангом. Вот Тимур сроду не мокрушничал, не плел интриги. Ему это чуждо. Места всем хватит – его убеждение. Тимур работал в одиночку, не шиковал, но на кусок хлеба с маслом хватало, поэтому нормальная позиция – живи как можешь, если не можешь жить как хочешь. Да, он вор. Но воровал не у ангелов. Конечно, у каждого своя жизнь. Но чтобы вот так, изощренными методами давить на психику… это слишком. Ему даже жалко стало Ставрова, хоть особой любви к нему не питал. Да, скорее любопытство подвигло его покопаться в запутанной истории. Опять же выгода: раскрутит историю – получит свободу и, возможно, приличное вознаграждение, затем вернется к привычному образу жизни, ему без этого нельзя.

С разрешения Ставрова порылся в его семейных альбомах и взял фотографию очаровательной блондинки. Усевшись в кресло, поставил фото на видном месте, постоянно обращал на нее свой взор, поглощая пирожные и попивая минеральную водичку. Не имея склонности к долгому анализу, оттолкнулся от известных фактов и, как ему показалось, нащупал верный путь, выстраивая единую цепочку:

– Ставрова берут на понт двое – мотоциклист и женщина, которых никто не видел в лицо. Это первое. Перейдем к психам. Парень заманил врача и кокнул его двадцать восьмого декабря. Освободил дамочку с соседних нар, и пошли они ночью в снежную даль. Да не дошли никуда, а сожгли себя в чистом поле, что никак не вяжется с их побегом. Какого хрена тогда нужно было драпать из дурдома? Это втоое. Одновременно пропали двое, тоже пол женский и мужской. Это третье. Решив задачу на время, можно с уверенностью сказать, что деревенские из пункта А прибыли в пункт Б в тот час, когда в тот же пункт притопали психи из дурдома. Я проверил на «Форде», все совпадает, если только их не унесла летающая тарелка. И вот они встретились… Что же дальше? Смотри, Тимур-джан, кино. У нас на экране ночь, метель и двое психов, у которых зуб на зуб не попадает от стужи. Вдруг вдали маячат фары. Надо как-то остановить автомобиль, ведь психи хотели выбраться, потому и сбежали из дурдома. Разве не могли они найти способ умертвить себя в психушке? Кто хочет, тот всегда добьется. Отсюда следует, что замочить папу с дочкой им было на руку. Они получили автомобиль, два трупа, свидетельствующие о кончине узников психушки. Точно. Выгода глухая. Стоп, Тимур-джан. И какой идиот остановит автомобиль среди ночи двум подозрительным субъектам на дороге? Я бы не остановил.

Тимур почесал затылок, сосредоточенно представляя дорогу и ночь:

– А как бы ты, Тимур-джан, поступил, сбежав из тюряги? Я бы даже под колеса бросился, лучше быть задавленным, чем замерзнуть. Хорошо, допустим, стали два психа посреди дороги, крепко держась за руки, – не объехать. Папаша остановился, матом на них понес, а псих его придушил, баба психа задушила дочь. Потом они сожгли удушенных. Как сожгли? Ну, я бы… Погоди, Тимур-джан, туфту ты несешь. Ну-ка, серьезней пораскинь гнилушками. Чтобы остановить автомобиль среди ночи в метель, им нужно было придумать какой-то финт, а не за ручки держаться. Очень простой финт…

Он устроился в кресле, сосредоточился и мысленно перенесся на дорогу…

Два года назад, 28 декабря

Зима, действительно, выдалась суровая. Снег валил огромными хлопьями, гонимый порывами ветра. Мужчина и женщина бежали, не останавливаясь, иногда она падала от изнеможения и стужи, он помогал ей подняться, подбадривая:

– Не останавливайся, замерзнешь.

И тогда брели вместе обнявшись. Но куда? Ночь непроглядная, а из-за снега вообще ни зги не видно. Шли наобум, лишь бы уйти подальше от огней деревни. Сначала холод не брал путников, их согревало освобождение. Но больничные байковые, застиранные халаты не давали тепла. Тапочки к ногам он привязал еще в больнице, ступни погружались в снег по щиколотку, пальцы не шевелились ни на ногах, ни на руках. Холод проникал в мышцы, кости, мозг, коркой льда покрылись волосы…

Выйдя на пустое пространство степи, выбились из сил, женщина плакала:

– Не могу больше, не могу… оставь меня…

– Идем. Немного осталось, – врал он, понимая, что, возможно, они погибнут от стужи, но все равно идти надо. – Вставай!

Она повисла на нем. Обоим казалось, что льдом покрылись и колени, и лицо, но продолжали идти теперь уже шагом, преодолевая глубокий снег. Снег. Попадая на кожу, он не таял, залеплял глаза.

Взобрались на пригорок. По утрамбованному снегу ее спутник определил, что вышли на проезжую дорогу. А вокруг темнота, темнота и вихри снега. Куда, в какую сторону идти? И кто их пустит погреться? Вдруг вдалеке замаячили тусклые огни фар. Это надежда на спасение. Любой ценой спастись! – пульсировало в мозгу парня.

– Послушай меня! – схватил он женщину за плечи. – Ты должна лечь поперек дороги, слышишь? Иначе мы погибнем! Ты сможешь?

– Я с-с-мо-гу, – стучала она зубами.

– Быстрее! Они остановятся. Только ты не двигайся и жди! Я рядом.

Он растворился в темноте, а она повалилась без сил на дорогу. И было уже все равно, она смирилась с неизбежностью, только ждала, когда станет тепло. По слухам, так замерзают люди, обязательно станет тепло… а потом сон… сон и тепло…

Машина остановилась, осветив фарами женщину на дороге.

– Сиди, я сам, – прикрикнул кому-то мужчина и вышел.

Он подбежал к лежащей женщине, повернул ее на спину.

– Живая. Ты откуда? – спросил, услышав ее стоны.

Внезапно на него обрушился кто-то со спины, мужчина пытался сбросить напавшего, но в следующий миг захрипел – по горлу полоснул острый предмет. Одновременно в машине раздался женский вопль, девушка в машине все видела в лучах фар. Раненый человек повалился на лежащую женщину, а та почувствовала приятную горячую струйку, заскользившую по шее и груди, которая очень быстро остывала. Молодой человек помог ей выбраться из-под умирающего мужчины, когда же она с трудом встала на ноги, бросился к машине. Девушка внутри истошно, не переставая, вопила, в панике закрывала дверцы автомобиля, нажимая на кнопки. Молодой человек кулаком разбил стекло, затем открыл дверь и за волосы выволок наружу насмерть перепуганную девушку. Больше в машине никого не было.

– Раздевайся, – сказал ей, а своей спутнице бросил: – Иди в машину.

Та, едва переставляя заледеневшие ноги, двинулась к автомобилю. Девушка тряслась от страха, но сняла меховую шапку и дубленку.

– Все снимай, живо! – закричал, приближаясь к ней, молодой человек.

Она осталась в одной шелковой комбинации, босиком, сложив у подбородка кулачки. Он собрал вещи и бросил в машину своей спутнице:

– Надевай.

И повернулся к девушке… Несколько секунд рассматривал ее, будто раздумывал, что с ней делать. В какой-то момент его глаза сверкнули решимостью, девушка все поняла и побежала. Она бежала без оглядки, не разбирая дороги, бежала и кричала:

– Спасите! Помогите!

Крик растворялся в снежных хлопьях. Она падала, вскакивала и вновь неслась, погружаясь босыми ногами в сугробы. Он настиг ее быстро, дернул за волосы на себя и, когда она очутилась в его руках, воткнул заточенный конец ложки в живот, вспоров его. Подхватив на руки безвольное тело, принес к машине, сбросил в кювет, потом туда же оттащил труп мужчины, предварительно сняв с него одежду и надев на себя. Покопался в багажнике, обнаружил канистру с бензином. Издав вопль победителя, сбежал в кювет, держа канистру. Руки девушки сжимали на животе окровавленную ткань, а голова покоилась на груди мужчины. Оба уже были мертвы. Щедро полив два трупа, молодой человек поджег их – в машине нашел сигареты и зажигалку. Больничные халаты кинул в костер, чтобы горел лучше, подождал, выкурив подряд три сигареты, и сел в автомобиль, показавшийся невероятно теплым. Его спутница никак не реагировала на дорожные события, казалось, спала. Он принялся тормошить ее:

– Эй, не спи! Слышишь? Не спи!

На заднем сиденье лежали пакеты. Он порылся в них и с радостью выудил бутылку коньяка. Отхлебнув несколько глотков, влил в рот спутницы, та, поперхнувшись, закашлялась, однако очнулась.

– Пей, пей! – сунул ей бутылку.

Она отпила, сморщилась, еще отпила и вернула бутылку. В поле его зрения попали женские тапочки. Молодой человек вышел с ними из машины, одну бросил в огонь, вторую неподалеку. Добавив в пламя бензина, остаток вылил в бензобак, бросил и канистру.

– Все, теперь нас нет, – сказал, берясь за руль…

– Вот вам и канистра брошенная! – задумчиво произнес Тимур. – Нормальный водила возит бензинчик с собой, а в чем возит? В канистре. Да, по-другому быть не могло. И я по математике в школе имел трояк! Несправедливо. Нет, возможно, я и загнул… но ведь как-то они остановили машину! Ладно, сомнения прочь! Итак, в наличии два сгоревших трупа, но чьи они – вопрос. Я уверен – не психов. Зная, что жена папаши мертва, Марк не мог предположить финт, что денежки однажды тю-тю с его счетов, но ее ручками. Сегодня он догадался, что устроить пытку с письмами и похищением Алисы могла только наша покойная дама, сгоревшая на дороге. И сразу отказался от этой идеи, болван. Подписи в банке ее, Глазковой-Ставровой. И паспорт с девичьей фамилией был все это время у нее же. Значит, она жива. Значит, все, что я представлял, истина! Двое психов живы, действуют заодно, они и есть мотоциклист и мачеха Марка, но почему-то врачиха считает, что она его жена. Но это неважно. Фу, как просто! Последнее. Чего сейчас они хотят, доканывая Марка преследованиями? Если вылезли на свет, то имеют цель. Какую? На этот вопрос ответить не могу, поэтому убираюсь спать, уже четыре часа. А Марку так и доложу: жива. И буду стоять насмерть, что задание выполнил. Ай да я!

Предместье Парижа, утро 17 октября

Софи и Одетт гремели посудой на кухне, что вывело Володьку из глубокого забытья. Полин рядом не было. Приснилось – первая мысль, но подушка еще сохранила запах Полин, сам Володька был… Он лихорадочно ощупал себя руками и, убедившись, что закрыт пледом, облегченно вздохнул. Повернувшись на бок, понял: обрадовался преждевременно – улики на полу! Брошенная в беспорядке одежда может запросто подсказать о событиях ночи. Володька воровато осмотрелся, перегнулся, схватил плавки и быстро натянул их под пледом. Фу, можно расслабиться. Мысленно ушел в прошедшую ночь. Отключился на рассвете, не знает, когда ушла Полин. Но она была, и была ночь, которая, казалось, никогда не кончится. Восторг заполнил до такой степени, что не лежалось. Потянувшись до хруста костей, вскочил. У дверей ванной комнаты столкнулся с выходившим оттуда Владом, вымытым и свеженьким, как новенькая копейка:

– Утро доброе, Фернан Леже.

Сегодня тратить красноречие на змея не было ни малейшего желания. А если учесть, что Полин предпочла «обворожительному, восхитительному» и утомительному змею юного друга, то, кроме сострадания, других эмоций он не вызывал.

Утренний кофе напоминал хаотичное брожение: девушки с чашками ходили от одного окна к другому, Володька мерил шагами пространство, рассматривая рисунки, сделанные вчера, Влад бесцельно слонялся туда-сюда, напевая. Полин не появлялась, хотя время подходило к полудню. Влад спросил, подойдя к Володьке:

– А где Полина? Я с утра ее не видел.

– Не знаю. Спит, наверное.

Влад попросил рисунки, сел в кресло. Володька пристроился неподалеку прямо на полу, пил остывший кофе.

– Слушай, а что это за звуки раздавались сегодня ночью? – как бы между прочим спросил Влад. – Или мне показалось спросонок?

– Я занимался гимнастикой, – не моргнув глазом, ответил Володька.

– Ночью?!

– Ну да. У меня избыток энергии, должен же я куда-то девать ее?

– Интересно… Мне даже чудилось, кто-то приглушенно стонал…

– Я стонал. Когда отжимался на руках. Попробуй, ты тоже застонешь.

– Серьезно? Только мне показалось, стоны были женские. – Он вдруг наклонился ближе, тоном заговорщика прошептал: – Признайся, ты оприходовал одну из танцовщиц? Кого? Я не скажу Полине, клянусь. Ну, признавайся.

Вот так так… значит, Полин вне подозрений. Что ж, по его мнению, простак типа Володьки не имеет шансов добиться Полин. А слово-то какое употребил: оприходовал! Видимо, это его суть: грязненькая, закамуфлированная внешним лоском.

– Признаюсь: нет, – ответил в тон Владу.

Разумеется, тот не поверил. По лестнице спускалась Полин с приветливой улыбкой, аккуратно причесанная. Только едва заметные голубые тени под глазами говорили о беспокойно проведенной ночи.

– Полина, дорогая, – двинул к ней навстречу Влад, – дом без хозяйки сиротлив. Выглядишь потрясающе, но утомленной. Как спала?

– Кошмары снились…

«Мама дорогая, – думал в это время Володька, – я, кажется, влип выше крыши. Провел с ней ночь, а увидел – все закачалось».

– А наш Моне гимнастикой занимался ночью, – возвестил торжественно Влад.

– Да? – насторожилась Полин, садясь в кресло.

– Представь себе. Слышу – возня, приглушенные звуки… Думаю, привидения разгулялись. Или другое что… Думаю, а если шалит наш юный друг? Ну, я вставать не стал, чтобы случайно не смутить. А он, оказывается, гимнастикой занимался. Ночью. Во где энергия бьет ключом! Позавидуешь.

«Понял, почему я его ненавижу, – обрадовался открытию Володька. – Он подлючая гнида. Не змей, куда ему! Шакал. Так бессовестно сексотить…»

– Володя, тебе не спалось? – спросила Полин, наливая себе кофе.

– Даже очень здорово спалось.

– Тогда не понимаю, о чем речь? – На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– О том, что нашему Пинкертону не спалось, – рассмеялся Володька, – а чудились звуки ему из потустороннего мира или разыгралось воображение на почве сексуальной недостаточности. Влад, тебе вредно находиться в темной комнате одному.

Даже за завтраком, соответствующим больше обеду, оба пикировались, причем Володька в основном отбивался, нападал Влад. Видимо, «юный друг» тоже сильно действовал ему на нервы. «И нет никакой возможности перекинуться с Полин парой слов, ходят тут всякие», – с досадой думал Володька. Но момент все же улучил, поймал ее на кухне, остальные собирались в дорогу.

– Нас могут увидеть, – предостерегла Полин, когда он неожиданно обнял ее сзади.

– Ну и что? Тебя это волнует?

– Не знаю… Я пока не готова.

– Ох, Полин… – и сжал ее крепко-крепко.

– С ума сошел! Пусти сейчас же! – Ей удалось вырваться. Пройдясь руками по одежде и убедившись в полном ее порядке, строго сказала: – Держи себя в руках.

– Когда они уедут?

– Сегодня. Сейчас. Я повезу их обратно.

– Постой, постой… Ты тоже уедешь? Я поеду с тобой.

– Нет. Оставайся здесь и работай. Ты ведь за этим прошагал пол-Европы?

– Когда приедешь?

– Есть еще дела… Я приеду, Володя. Мне надо о многом подумать.

– О чем?

– О том, что произошло… о тебе… о себе…

– Да что тут думать! – Он притянул упирающуюся Полин, выждал, пока она не перестала сопротивляться. – Мне никогда, слышишь, никогда, ни с кем не было так здорово, как с тобой. Ни с кем.

– Мне тоже. Потому немного страшно…

– Не понимаю, что же тут страшного? Достоевщина хороша в книгах.

– Мне трудно сейчас объяснить… потом. Ты ведь меня не знаешь, я тебя…

– Не знаю, но хочу узнать.

– Pauline! Pauline! – послышались издалека голоса Софи и Одетт.

Володька, целуя ее, с радостью отметил, что напряжение в ее теле быстро исчезает, она обмякает. Зов Влада раздался ближе, Полин вырвалась:

– Да отпусти, в конце концов! Сюда идут!

Она вовремя отпрянула, так как вошел Влад.

– Полина, мы готовы, – сказал медленно, попеременно глядя на обоих.

– Я сейчас переоденусь.

Она выскочила, Влад же вальяжным шагом, сунув руки в карманы брюк, приблизился к Володьке:

– Глазки горят, сбивчивое дыхание, по-девчоночьи смущена… Такой я ее не видел. Что ты с ней сделал, шустрик?

– Скажу честно: мне иногда хочется в зубы тебе заехать, – иезуитски ласково проговорил Володька.

– Тебе не кажется, что ты наглеешь?

– В каком смысле? – Володька вызывающе вздернул подбородок.

– Красивая, богатая, свободная… Далеко пойдешь, если вовремя не остановить. Не стоит докучать Полине приставаниями, не с твоим уровнем. Ты должен быть благодарен ей и вести себя соответственно. Надень рубашку, ходишь как папуас.

– А не пошел бы ты на …?

– Вот и я о том же, гегемон ты наш.

Влад ушел, Володька вслед показал ему кулак. Прощание было коротким и спешным. Рисунки с изображениями Софи и Одетт подарил девушкам. Все сели в машину, и Полин уже завела мотор…

– Мне надо два слова сказать Володе, извините, – спохватилась.

Войдя с ним в дом, она порывисто обняла его за шею.

– Когда ты приедешь? – целуя ее, спросил он.

– У меня дела, думаю, через несколько дней. Надень рубашку.

– Это я для тебя так хожу, смотри и запоминай: лучше меня нет.

– Хвастун.

– Полина, – пробасил недовольно Влад, – время!

– Что у тебя общего с этим шакалом?

– Русский язык, Володя, больше ничего. Да и тебе он пригодится.

– Не перевариваю я его.

– Ты несправедлив. Ну, все, все, пусти. Я поехала.

Когда машина скрылась, Володька подпрыгнул и заорал что есть мочи. Потом, издав вторично счастливый вопль, подставил лицо солнцу, жмурился и смеялся, вспоминая прощальную сцену с Полин. Опустив голову, вздрогнул – Луиза словно из-под земли выросла.

– О! Salut Louise! (Привет, Луиза!) Пришла работать? Пошли. Сегодня у меня чертовски здорово будет получаться! (Луиза сняла пиджак, подняла свитер…) Non, non, Луиза… Я займусь только лицом. Постой, постой, ты согласна без конфет раздеться? Вот это да! Но сегодня не надо, тело я написал. Садись теперь на стул. Так. Regarde ici dans la fenetre (Смотри сюда, в окно). Отлично. Луиза, сегодня я и Полин… это не важно. Для тебя. А для меня важно. Ночью… это было как в сказке… как в раю. Точно, я был в раю.

Россия, пять дней спустя, или 21 октября

Лазарь набрал номер приемной Ставрова.

– Фирма «Логос», – подняла трубку секретарша.

– Я уже звонил вам, хочу уточнить, когда прилетает ваш шеф? Мы договорились о встрече после его приезда, а вы не знали, когда он прилетит.

– Он задержался, прилетит завтра. Что-нибудь передать?

– Да нет, я сам позвоню ему. Благодарю вас.

Положив трубку, загадочно улыбнулся Лине, которая вышла из ванной:

– До твоего отъезда я успею тебе показать одно представление.

– Какое? – была заинтригована она.

– Завтра, Лина, завтра. Иди ко мне. Я так ждал тебя… очень ждал…

– И я приехала, – улыбнулась Лина, отвечая на его ласки. – Нам суждено быть вместе, Лазарь. Нас слишком многое связывает.

Да, их связала судьба накрепко еще в ту зимнюю ночь, когда сбежали из ада…

Два года назад, ночь с 28-го на 29 декабря

В ту ночь он подогнал автомобиль к дачному району. Тщательно обследовав машину, обнаружил еду в пакетах, деньги, выпивку, старое одеяло. Все вынес из авто и сложил на снегу под скрежетавшей от ветра акацией. У любого автомобилиста есть набор инструментов, он нашел и их. Сорвав номера спереди и сзади, чтобы не узнали автомобиль по номеру, положил в пакет, затем открыл дверцу:

– Вылезай, дальше пойдем пешком.

– Я не могу, – едва слышно сказала она, – у меня нет сил…

– Выходи, – и потянул ее на себя.

Она выпала из машины, всхлипывая, поднялась, вяло стряхивая с себя ненавистный снег, колкий, как иглы. Он помог ей добраться до акации, укутал одеялом и побежал к машине. Откатив ее, основательно смочил в бензине толстую веревку, найденную в багажнике, один конец сунул в бензобак, второй протянул, насколько хватило веревки, и поджег. Бежал, что есть мочи. Сзади рвануло, он упал, его спутница закричала. Объятая пламенем машина осветила снежное поле, домики невдалеке, показавшиеся игрушечными. А женщина кричала и металась. Подумала, что ее освободитель убит взрывом и теперь она одна – замерзшая, не знающая, в какую сторону податься. Он возник перед ней неожиданно:

– Не бойся, я взорвал машину. Видишь, как горит? Идем, погреемся.

– Нас могут увидеть, – запротестовала она.

– Здесь пусто. Дороги замело, кто сюда приедет? Идем. Ого-го-го! – закричал во все горло и рассмеялся.

В его глазах плясали отсветы пламени, он выкрикивал нечленораздельные звуки и плясал, слыша свою музыку, музыку победителя. И женщина, кутаясь в одеяло, не могла не поддаться празднику, ведь они бежали из страшной тюрьмы, но сил хватало лишь улыбаться и плакать. Ветер заметно ослаб, а снег сыпал и сыпал.

Горело недолго. Молодой человек, взяв пакеты, шел впереди, за ним плелась она. Проверил два домика, взломав замки, но решил, что оба не подходят им. Третий и стоял в глубине дачного поселка, и внутри был камин, сложены дровишки, электрическая печка. Сюда завел женщину, которая сразу упала на голую кровать. Он затопил камин, вскипятил воду, добытую из снега, достал еду и выпивку. Ели с жадностью колбасы и сыр, консервы и шоколад, ибо давно забыли вкус нормальной пищи, запивали кипятком и спиртным. Наконец, насытившись, молодой человек закурил, с интересом рассматривая спутницу. Разморило теплом и ее, она сняла дубленку, с блаженством протягивала узкие ладони к огню. Он сказал:

– Здесь отсидимся и подумаем, что дальше делать.

– А хозяева? Вдруг приедут?

– Вряд ли. А приедут, я их убью.

При слове «убью» она вскинула испуганные глаза на него, поежилась:

– Ты убил тех людей… на дороге…

Она порозовела, губы окрасились в красный цвет, глаза блестели, под чужим платьем, на размер больше, угадывалось изящное тело. Он подошел к ней близко, глядя сверху вниз, сказал:

– Я убил их. И убью всех, кто нам помешает. У нас не было выбора.

– Наверное, ты прав, – не стала спорить она, страстность в его словах пугала. Еще пугало то, как он смотрел на нее.

Тем временем он присел перед ней на корточки, вглядывался в лицо, отчего стало не по себе, дотронулся до щеки тыльной стороной ладони:

– Ты красивая… ты очень, очень красивая…

– Да? – глупо улыбнулась и встала.

Он тоже поднялся, привлек ее к себе:

– Как тебя зовут?

– Лина.

– А меня зови Лазарем.

Сначала несмело, затем более дерзко водил руками по ее телу. Она не отталкивала его, но и не отвечала на ласки. Разумеется, догадалась, чего он хотел, а не посмела оттолкнуть по двум причинам: он освободил ее и может запросто убить, если она не угодит ему. Она прикрыла веки, чтобы не смотреть в его ужасное лицо, и замирала от неприятных прикосновений, когда в экстазе он срывал с нее одежду. Угодить! Иначе убьет. А ей надо жить. И помочь мог только он, этот сумасшедший. Мысль пролезла в подсознание, потому она и приняла звериную страсть, надеясь привыкнуть к своему нечаянному спасителю, так похожему на демона…

Теперь она не боится его, потому что имеет над ним власть. Лина стала повелительницей демона, в сущности, и сама превратилась в демона. А Лазарь с грустью думал, что послезавтра она снова уедет, он опять останется один. Однако его радовало удачное стечение обстоятельств: Лина здесь, а завтра приезжает Ставров.

Наступило завтра, 22 октября

День выдался пасмурный. Тимур встретил босса и охранников в аэропорту, с видимой неохотой уступил место водителя Лехе. «И чего это Таран постоянно рвется за руль? – с неудовольствием думал Тимур, глядя на Леху. – Он телохранитель, а добровольно пашет за водилу. Прощай, «Форд»! Тимур-джан так привык к нему, полюбил, как родного!»

Ставров сел вперед – это его законное место, Кеша с Тимуром сзади. Выехали на шоссе, помчались по ровной дороге к городу.

– Новости по нашему делу есть, сиротка? – поинтересовался Леха.

– Есть новости, обнаружены факты, – ответил Тимур, впервые не обидевшись на кличку сиротка, а позволив себе пренебрежительное отношение к Тарану, что выразилось во взгляде и откровенном фырканье в сторону телохранителя.

– Удалось отыскать мотоциклиста? – недоверчиво спросил Ставров, оглянувшись.

– Босс, ты требуешь невозможного! – воскликнул Тимур, взмахнув руками. – Я не волшебник, я только учусь, а ученье хоть и свет, но проходит в сумерках…

– Кончай каркать впустую, – осадил грубо Леха. – Выкладывай суть.

– Мне с большим трудом через знакомых удалось собрать байкеров. Неделя ушла на сбор! Ну, наехало их в условленное место видимо-невидимо. Я им: то да се, приметы выложил. Они с нашим мотоциклистом не тусуются, но заверили, что по цепочке сообщат, если тот им встретится. Да, босс, я награду обещал тому, кто наведет на след мотоциклиста. Далее. Из твоего рассказа, босс, и отталкиваясь от недавних событий, я понял, что существуют загадочные, фантастические явления. Решил проверить, так ли это, и удостоверился в чистейшем вымысле суеверного народа…

– Излагай короче и доступно, – перебил Леха.

– Короче? Пожалуйста, – развел в стороны руки Тимур, задев Кешу, который локтем отбил руку, даже не посмотрев в его сторону. – Она жива.

– Кто? – не понял Ставров, да и Леха не понял.

– Глазкова, или Ставрова! Как тебе нравится, так и называй, – доложил Тимур и торжествующе улыбнулся: мол, ну как вам мое расследование?

– Жива?! – обалдел Леха. – Не может быть!

– Запросто может, – ухмыльнулся Тимур. – Я ездил в психушку, там ничего нового не разузнал, кроме интересного случая из области фантастики. В одно и то же время, когда сбежали наши психи и сгорели по собственной инициативе, в соседней деревне пропали двое. Я побывал в деревне, ну, у женщины, муж и дочь которой пропали. До сих пор не найдены тела отца с дочерью и автомобиль «Лада». Улавливаете? Они ехали из города по той же дороге и, по моим подсчетам, а позднее и проверкам, в то же время достигли места, где сгорели психи. То есть пара психов и пара на автомобиле встретились. Сечете? Брошенная канистра на месте так называемого самосожжения как раз и подсказала мне, что была остановлена машина, пассажиры убиты и затем сожжены. Ну, а наша парочка смылась на «Ладе», здорово инсценировав собственную смерть.

– Невероятно, – потрясенно произнес Ставров.

– Согласен, – кивнул Тимур. – Меня в психушку погнали подписи на документах, они поставлены одной рукой. Ты отдай документы, босс, на экспертизу. Подписи будут Глазковой, вот посмотришь. Потом, ведь не делали… как это? Ну, когда трупы в лабораториях исследуют?

– Идентификация? – подсказал Ставров.

– А хрен ее знает. Короче, такое исследование штука дорогая, фактов было достаточно, чтобы выписать свидетельства о смерти: тапочка, отпечатки пальцев психа на канистре и двери, сгоревшие до неузнаваемости трупы мужчины и женщины. А на поиски отца и дочери кинулись только тридцать первого декабря, аж через три дня. К тому же жили они в соседней деревне, поэтому одно с другим не связали. Все очень просто. Да, побывал я у брата психа. Неделей позже после побега тот сгорел в собственном доме, не просто сгорел, а взорвался. Соседи рассказали. Трезвенник брат, видимо, случайно напился и не заметил утечки газа. Ну, может, суп решил разогреть, открыл конфорки, зажечь забыл. Одна необъяснимая, на мой взгляд, деталь: пожар бушевал до взрыва. А по идее, должно было сначала рвануть, а потом гореть. Или я не прав? Значит, брат себя сначала подпалил, а потом уж взорвался.

– Ты подозреваешь, что его прикончил родной брат из психушки? – спросил с сомнением Ставров.

– Здесь я пас, – ответил Тимур. – Я просто изложил факты. И еще. Поищи все документы, принадлежащие твоей мачехе, они же должны храниться у тебя в доме?

– Уже искал, – сказал Ставров.

– И не нашел! – догадался Тимур. – Я так и знал. Она выкрала их. И знаешь, почему так подумал? Твой отец отписал ей свое имущество. А перед смертью из банка забрал крупную сумму денег. Возможно, он эти деньги положил, к примеру, в заграничный банк. А она как наследница могла их получить, имея соответствующие документы.

– Толковый ты, – похвалил удивленный Леха.

– Да, я с детства отличался умственным развитием, – похвастал Тимур.

– Из твоего рассказа следует, что мотоциклист и женщина, столкнувшая Алису с лестницы, это и есть психи? – наконец дошло до Лехи. – Ему-то зачем ввязываться?

– Ты, Леха, не знаешь ее, – угрюмо сказал Ставров. – Это такая тварь… обработает кого угодно, даже придурка. Да и некому больше. Что ж, многое теперь прояснилось.

– Думаю, им деваться друг от друга некуда, вдвоем сподручнее, – с видом знатока заявил Тимур. – Основная масса людей терпеть не может одиночества. А они натворили ого-го сколько, дорожка у них одна теперь. Кстати, он парень приметный, на лице от…

– Легок на помине, – прервал беспокойно Ле-ха, – за нами едет. Кеша, приготовься. Ну, теперь не уйдет от нас!

Ставров, Кеша и Тимур оглянулись, Таран же сосредоточился на управлении. Действительно, за «Фордом» мчался знакомый мотоциклист, расстояние между ними сокращалось. Кеша, доставая пистолет, оглянулся еще раз:

– Леха, у него пассажир сзади.

Тимур нервно заерзал. Да, мотоциклист тот самый, в знакомом шлеме, сзади него сидел… не разобрать, шлем закрывал полностью голову и лицо второго. Впрочем, у водителя фигура крупнее, а у пассажира мельче.

– Пассажир женщина, – взвизгнул Тимур, не спуская завороженных глаз с мотоцикла. Этот парень – почти легенда, профессионал в своем роде, хоть и придурок, поэтому вызывал у представителя криминального мира уважение и ужас. Так мастерски, с холодным расчетом уничтожать людей способна лишь машина для убийств.

Лина, сидя сзади Лазаря, обхватила его туловище руками. Она не понимала, зачем ему понадобилось средь бела дня ехать к аэропорту, затаиться в зарослях вдоль дороги и ждать. На ее вопросы он отвечал, что приготовил ей нечто очень забавное. Когда же Лазарь выехал из укрытия и помчался за автомобилем Ставрова, она не на шутку испугалась:

– Что ты хочешь сделать?

– Держись и смотри, – отозвался он, набирая скорость.

Пальцы Лины до боли вцепились в куртку Лазаря. Они приближались к «Форду» все ближе и ближе, а скорость Лазарь не убавлял. «Он сумасшедший, – в панике подумала она. – Он хочет всех убить. И меня тоже. Боже мой, мы столкнемся…»

Кеша развернулся, уперся спиной в сиденье, на котором сидел Ставров, а коленями в заднее сиденье. Он начал высовывать руку с пистолетом и голову в окно, но Тимур, схватив его за руку, потянул на себя:

– Нельзя! День же! Ты ненормальный? Нас заметут!

– Отцепись! – заорал Кеша.

Мотоцикл и автомобиль разделяло уже метров пятнадцать. Кеша все же оттолкнул Тимура, выругавшись. Вдруг мотоциклист вынул пистолет…

– Берегись! У него пушка! – завизжал Тимур, ложась на сиденье и согласный теперь прикончить преследователей сию минуту. – Сделайте что-нибудь! Стреляйте!

– Стреляй, Кеша! – приказал Ставров.

Однако мотоциклист выстрелил первым. Автомобиль повело зигзагами, потому что пуля попала в заднее колесо, а скорость была сто километров в час, здесь же не город. Кеша выстрелил вторым, но мотоциклист благополучно отстал. Леха нажал на тормоза, выкручивая руль, и, не справившись с управлением, чуть не столкнулся со встречным грузовиком. Вильнув в сторону и удачно обойдя грузовик, машина по инерции выехала на обочину, затем нырнула в кювет. «Форд» перевернулся три раза, встал на колеса и врезался носом в густые кусты на пригорке.

Лазарь затормозил на месте аварии, поставил ступни на землю и некоторое время следил за «Фордом», пытаясь уловить там движение. Тщетно.

– Уезжай отсюда, – глухо сказала Лина. – Уезжай быстрее!

Мотоцикл умчался.

Тимур оклемался первым, почесывал ушибленное место на голове, болело все тело. Оглядев салон с неподвижными людьми, вновь пережил ужас, который испытал, переворачиваясь. Ставров, Леха и Кеша не шевелились. Тимура затрясло. Не подчиняясь воле челюсти клацали друг о друга. Он позвал Леху чужим голосом, тот ни гугу. С трудом выбрался из машины через окно – заклинило дверь. Ноги, как не свои, подкашивались. Тимур оглянулся на авто и почувствовал внутри пустоту, будто внутренности куда-то делись. Зрелище было жуткое. Появилось ощущение, что машину жевал большой зверь, но не проглотил, а выплюнул. Люди в автомобиле так и не приходили в себя. Погибли! Вот так не стало сразу троих? Повезло одному ему?

Вдруг обнаружил, что сидит, упираясь руками в землю, пальцы сжимали сухую траву. Болели руки, плечи, спина. Когда переворачивались, Тимур вцепился в край сиденья, его и не кидало, а ушибы получил от Кеши, тот едва не раздавил его. Тимур еще некоторое время приходил в себя, сидя на сырой земле. Но что-то же и предпринять надо! Нельзя оставлять трех человек без помощи, возможно, они еще живы.

Он пополз по пригорку вверх на четвереньках, так как ноги отказывались идти, а на шоссе принялся махать руками, стоя на коленях.

– Помогите! – протягивал руки к проезжающим машинам, а голос не вырывался из горла, только хрипы. – Помогите… хоть кто-нибудь… помогите…

Час спустя

Дома Лина тяжело опустилась на стул, не глядя на Лазаря, а он стал перед ней, ожидая приговора. Не выдержав паузы, нервно воскликнул:

– Долго ты будешь молчать?

– Это было неразумно, – наконец выдавила она, подняв на него глаза.

– Почему? – набычился он. Не предполагал, что Лина будет недовольна приключением. – Ты же все равно хочешь его убить.

– Да, хочу, – нотки злобы прозвучали в устах обычно нежной и мягкой Лины. – Но в последнюю свою минуту он должен знать, что это я. Он должен видеть меня, как ты сейчас видишь, стоять напротив и сжиматься от ужаса и оттого, что бессилен.

– Лина, он не дурак, – раздражался и Лазарь. – Ты не слушала меня, но Алису не стоило трогать. Он мог догадаться, что это ты. Возможно, уже ведет целенаправленные поиски. В таком случае разумнее узел разрубить одним махом.

– Теперь неважно. Машина перевернулась три раза, ее смяло, он, скорее всего, погиб. Нет, я не так хотела поквитаться с ним, не так. Он заслужил мучений.

Лазарь притянул ее к себе, Лина обняла его за бедра, прижалась лицом к животу:

– Ты подвергал себя опасности. Тебя могли застрелить.

– Пули не попадут в меня.

– Глупый, я боюсь за тебя. У меня, кроме тебя, никого нет.

Лазарь поднял ее со стула, прижал к себе. У него тоже никого нет, кроме Лины. И все же не понять ее, ведь удалось разом покончить со Ставровым, к чему глупая, опасная игра? Он не видел смысла в ее поступках.

– Обещай мне разузнать, жив он или нет, – прошептала она, теперь уткнувшись лицом в его плечо. – Я позвоню тебе, а ты обещай…

Он отстранил ее от себя, внимательно буравил взглядом, пытаясь заглянуть внутрь, прочесть в глазах то, что недоговаривала или скрывала. Лина не прятала взгляд, напротив, смотрела на Лазаря открыто и с надеждой. Он вновь прижал ее к себе, сокрушенно сказал:

– Не понимаю тебя, не понимаю. С противником расправляются, не предупреждая его, когда поставлена цель – уничтожить. Ты же даешь ему повод и время искать причины, так нельзя. Может, у тебя другие цели, о которых мне не говоришь?

– Ты же знаешь… – Она попыталась вырваться, но он только крепче сжал ее.

– Молчи, Лина, молчи. Я знаю, что ты скажешь, но слова твои меня уже не убеждают. Я устал так жить. Ты постоянно в отлучке, я один. Я не могу уехать, у меня нет документов, я никто, и меня вроде бы нет. Но я есть, Лина, есть, слышишь? И когда думаю о тебе, меня многое настораживает. Слишком долго нахожусь один, поэтому начинаю подозревать тебя…

– Нет, нет, нет… – Она с жаром стала целовать его лицо. – Нет, ты не должен так думать, не должен. Я не оставлю тебя…

– Может быть, – сказал он задумчиво и грустно.

4

Ошибка за ошибкой

Предместье Парижа, 28 октября

Полин не появлялась, не звонила. Он грустил. Грустила и погода, частенько принимался идти дождь, но почти сразу переставал. Мысли о Полин становились все тревожней. Правда, не хотел думать, что с ней что-то случилось. Она задерживается – уговаривал себя. Почему же не звонит?

Луизу писать закончил, дорабатывал фон, прописывал детали, а в общем, работа готова. Луиза приходила по привычке на сеанс, только теперь просиживала на стуле, не отвлекая Володьку, он же приступил к новой работе. Писал, забывая поесть и отдохнуть, спохватывался далеко за полночь, падал на софу, а ранним утром вновь стоял у мольберта. Луиза заходила без стука, долго стояла в дверях, потом садилась на стул и замирала, будто он писал ее. Проголодавшись, шла на кухню, готовила примитивную еду, приносила Володьке. Тот, не глядя, брал, заглатывал, не замечая вкуса и забывая поблагодарить заботливую Луизу.

Пруха пошла, как называл такие периоды Володька. Только успевай смешивать на палитре краски и переносить в смеси тонов на холст. А в голове в это время рождалась масса идей, как добиться выразительности, какой ширины и длины должен быть мазок, как придать картине воздушность.

На холсте постепенно вырисовывалась обнаженная молодая женщина. Она вошла в реку с прозрачной водой почти по пояс и обернулась. На сизом небе вспыхнула радуга, лучи яркого света пронзили облака, достали до самой земли и врезались в реку, а кругом зелень, воздух и прохлада. Молодая женщина – часть этого хрупкого мира, без нее станет сиротливо. Она дотронулась рукой до груди, растирая холодную воду, второй поправляет мокрые волосы, с которых стекает вода. Волосы прилипли ко лбу, к щекам, обвились вокруг шеи, скользнули по плечам, как тогда у Полин. Собственно, это и есть Полин. Задача состояла в том, чтобы поймать миг, сиюминутность, когда она обернулась. Это удалось. И взгляд – зовущий, плотский взгляд во время их близости, вместе с тем пугливый, этот взгляд завлекает и дразнит. Где она?

Несколько раз хватался за телефон и бросал. Боялся услышать беззаботный голос Полин, боялся разозлиться и наговорить кучу гадостей. Наконец на одиннадцатый день набрал номер, услышав автоответчик, выпалил:

– Если ты не приедешь, я умру.

Сразу пожалел о сказанном. Ну что за бред? Надо было бросить пару дежурных фраз, прикинуться бодрячком и сказать, что скоро помрет от голода, пусть поторопится с приездом. И все. Так нет же, умудрился высказаться, как в низкопробной мелодраме. Глупо. Однако точно.

Перед сидевшим в задумчивости Володькой остановилась Луиза с подносом. Чай и бутерброды. Он забрал поднос, поставил на стол и взял руку Луизы с темными пятнами и вздутыми от тяжелой работы венами. Глядя на сухую кисть, тихо начал:

– Ты не знаешь, Луиза, до чего бывает паскудно. Зачем я встретил ее? Мне нравилось быть одному, полагаться только на себя, делать что угодно… Я был… как бы сказать?.. Ну да! Свободным! Знаешь, это можно назвать счастьем. Никому не быть обязанным, ни от кого не зависеть. Не всегда удавалось поесть. А в Париже рылся в мусорных баках в богатых кварталах по ночам. Однажды нашел полкурицы… кто-то выбросил… жлобы. Я был нищим со всех сторон, сейчас тоже, но тогда я жил и дышал. Вдруг встречаю Полин. Она вошла в меня как-то сразу… там, в галерее, внутри дернулось что-то… с тех пор и дергается. Однажды ночью… Это не рассказать, я попробую написать… Только теперь без Полин все не то. Не та земля, не то небо, не та еда, не тот я. Самое паршивое, я знаю, что без нее так и останется не то.

Володька замолчал, тяжело вздохнул, поднял голову и… испугался. По лицу Луизы текли слезы. Вряд ли она поняла смысл слов, сказанных Володькой, но, по-видимому, Луиза обладала тем чутьем, которое способно понять на любом языке, когда человеку плохо, и откликнуться хотя бы слезами. Луиза плакала, потому что жалела Володьку. Он торопливо принялся успокаивать ее:

– Ты чего? Маленькая, глупенькая Луиза, плюнь. Я просто так говорил, лишь бы языком трепать… Ты чего ревешь, дурочка? Ты же все равно не понимаешь! Да нет… это я дурак. Ты-то как раз понимаешь… Ты самая jolie (красивая) на свете, Луиза.

Растроганный не меньше ее, в порыве благодарности поцеловал руку, которую не выпускал, с грязными ногтями, с почерневшими трещинами, поцеловал нежно, как целуют руки матери или близкой женщине. Сентиментально. Володька ужасно сентиментальный, а таковым слыть стыдно, посему обычно надевает маску пофигиста в смеси с простачком. С Луизой можно быть собой… еще с Полин…

Луиза вырвалась и убежала. Сегодня не придет больше. Володька один. Он ненавидит теперь одиночество.

На следующий день после обеда снаружи завизжали тормоза. Еще не открылась дверь, а Володька знал наверняка – это Полин. Луиза приподнялась со стула, разволновалась. Волновался и он. Полин вошла в желтом дождевике, в повязанном на голове и вокруг шеи легком шарфе и солнцезащитных очках, остановилась на пороге:

– Здравствуй, Володя.

Он остолбенел. Холодное «Здравствуй, Володя»…

– Привет, – разочарованно протянул он. – Почему в дверях стоишь? Проходи.

Полин села в кресло, откинулась на спинку, посмотрела на Луизу. Та по обыкновению тут же сбежала. Полин молчала, Володька смотрел на нее, ждал.

– Луиза привязалась к тебе, – сказала Полин, снимая очки.

Глаза уставшие, печальные. Что-то не то, не так… Может, у нее неприятности? Володька присел перед Полин, прикоснулся губами к ладони. После такого поцелуя должна растаять. Полин не таяла.

– Ты обещала приехать через три дня…

– Прости, у меня было много неотложных дел. Как работа?

– Нормально. Сейчас покажу.

Привлек ее, как мечтал, Полин отстранилась:

– Володя… Надо поговорить…

Он сразу потух – угадал, о чем хотела поговорить Полин, интуиция подсказала, что все кончено.

– Понимаешь, то, что между нами произошло… – И она отвела в сторону глаза. – …в общем, так не должно быть… Я виновата и прошу у тебя прощения.

– Может, ты все-таки объяснишь, почему такая перемена? – резко бросил Володька и стал похож на ежа, выпустившего колючки.

– Просто я хорошо подумала.

– А, понятно. Достоевщина наехала?

– Называй как хочешь. Мне тридцать три года, тебе двадцать три…

– Выходит, я виноват, что родился на десять лет позже?

– Нет, виновата я. Я не должна была распускаться. Возможно, сейчас между нами не видно разницы, но она есть. Пройдет немного времени, и ты сам убедишься… Тогда мне будет тяжелее, чем тебе сейчас… Я не хочу привязываться…

– Ах, вон ты чего боишься! Что я тебя когда-нибудь брошу? Ты всегда так заранее выстраиваешь цепь неприятностей?

– Володя, до тебя у меня была жизнь, о которой ты ничего не знаешь. Я прожила нелучший период, от которого не могу освободиться и сегодня. Прошлое на меня давит. Я взрослая женщина, уставшая и не смогу дать тебе того, чего ты заслуживаешь…

– Мне не надо ничего давать! Отпусти себя, остальное я возьму сам!

– Ты талантливый художник, очень талантливый. Я хочу помочь тебе. Должна же я сделать хоть одно стоящее дело. Когда ты станешь знаменитым – а ты станешь, у тебя есть все шансы, уж поверь мне, – ты по-иному посмотришь на мир. А с меня довольно разочарований, переживаний… Я хочу покоя. Тебе надо сейчас много работать, и ничто не должно отвлекать. Позже устроим твою выставку, я договорюсь. А мы будем считать, что между нами ничего не было. Так будет лучше.

– Я звонил, ты слушала?

– Да, поэтому и приехала.

– А без звонка не приехала бы?

– Позже.

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Так мы договорились?

– Ты договорилась.

– Вот и хорошо. Когда покажешь картину?

– Попозже. Ты собиралась отдохнуть? Отдохни, а я подготовлюсь.

Она отправилась в ванную, а Володька поднялся к себе собрать вещи. Собирать-то нечего: рюкзак, гитара – остальное не его. Черканув несколько строк на листе для эскизов, бросил его на стол. Поставил на выгодное место накрытые холсты, последний раз взглянул на свои творения и ушел.

Просушив феном волосы, Полин оделась, спустилась вниз.

– Володя! Володя!

В доме тихо. Поднялась к нему, постучала. Тишина. Вошла. Комната пуста, словно здесь не жили. Что-то подсказало: шкаф. Пусто и там. С тревожными предчувствиями, сбегая по лестнице, заметила на столе одинокий лист.

«Полин, извини, но твой вариант не подходит мне. Ничего не было? Было!!! И было здорово, черт возьми, во всяком случае мне. Ты предлагаешь забыть? Это невозможно. Нет, теперь мне нужно либо все, либо ничего, поэтому ухожу. В твоей любимой Библии написано: все проходит. Я имею возможность проверить это на себе. Посмотри работы, их две. Жаль, не узнаю твоего мнения, оно важно для меня. И последнее. Не доверяй Владу, он из породы хищников. И не читай Достоевского. Желаю здравствовать. Владимир».

Сбросив покрывало с ближайшего холста, Полин ахнула. Да, Володька выполнил заказ. Не местную дурочку написал молодой художник из Росcии, а Юдифь. Ее окружают пески пустыни, растворяющиеся в сумерках. Где-то недалеко проходит праздник, отсветы огней попадают и на тело Юдифь, и на песок. Она одна. И сидит старая Юдифь у столба, бывшего когда-то деревом, глядя на праздник издали. Возможно, здесь был оазис, который захватили пески, но ведь и Юдифь была в молодости прекрасной, теперь же старуха, ждущая конца. Да, всему приходит конец. Конец просматривается во всей ее высохшей фигуре, костлявых руках, сморщенной коже. Ее тело когда-то восхищало, и сейчас, перед небытием, Юдифь обнажилась по пояс, долго изучала себя в зеркало, затем бросила его к ногам, оно ведь отражает не ту Юдифь. С ней остались лишь память да реликвии: заржавевший меч утопает острием в песке, а рукоятью прислонен к столбу, череп в руках – все, что осталось от Олоферна. Но память возвращает ее в былое, наполняя Юдифь гордостью. Она спасла свой народ, она совершила подвиг. Все проходит? Да, но не для нее. Она не забыла. А о ней забыли все, кроме смерти. Юдифь украсила себя бусами и браслетами, седые космы лентами, она встречает смерть с достоинством. Как победительница.

На втором полотне Полин узнала себя.

– Какая я дура!

Набросив дождевик, закрыла виллу. Положив ключ в тайник на случай, если Володька все же вернется, села в машину, завела мотор. Проехав несколько метров, резко затормозила: путь преградила Луиза. Словно сошедшая с картины Юдифь, Луиза смотрела в упор на Полин с тем самым достоинством, что и на полотне Володьки, а еще с осуждением и неприязнью. Может, и нелепо, но Полин съежилась под пристальным взглядом дурочки.

– Что ты хочешь, Луиза? – тихо спросила она.

– Ты злая. Ты очень, очень злая, – ровно, без эмоций сказала Луиза и ушла.

Некоторое время Полин так и сидела в машине с работающим мотором, сраженная жестокими словами Луизы.

Россия, 3 ноября

Больше всех пострадал Кеша: перелом ключицы, трещина голени, черепно-мозговая травма. Ставров разбил колено – перенес пустяковую операцию – и ушиб плечо. У Лехи сломано одно ребро. Ну, и оба получили незначительные травмы черепа, в общем, легко отделались. Всех троих поместили в одну палату, где пострадавшие получили возможность законно отдыхать. Сима каждый день привозила еду, а Тимур работал извозчиком Симы. Нечаянно получилось, что попал он в круг близких людей Ставрова. Хорошо это или плохо, сам не знал, но не расслаблялся, оставаясь начеку. «Форд» поехал на свалку, но у Ставрова, помимо этой машины, было еще три, если не считать служебных, так сказать, ноу проблем с транспортом.

Войдя в палату, Сима деловито принялась выставлять кастрюли на стол, Тимур примостился на стуле у постели Ставрова:

– Всем привет и пожелания скорого выздоровления!

– Принес? – спросил Леха, сидя на подоконнике.

– Разумеется, – подскочил Тимур, достал сверток и протянул Лехе.

Тот развернул льняное полотенце, с удовлетворением крякнул и осторожно сполз с подоконника. Положив под подушку пистолет, улыбнулся:

– Так-то лучше будет.

Но Сима, успев заметить зорким оком, что именно сунул под подушку охранник, яростно зашипела, махая руками и опасливо поглядывая на дверь:

– Лешка! Вы чего удумали? Это ж больница!

– Не зуди, старая, так надо, – сказал Ставров.

– Тоже мне, умники нашлись! – завелась Сима. – Ну, как заметят да заявят в милицию? Мало вам? Мало?

Проблемы с милицией возникли. Едва привели в чувство потерпевших, у которых обнаружили пистолеты, – а причину аварии установили сразу, – началось: почему да кто стрелял, зачем носите пушки? Впрочем, у всех имелось разрешение на оружие, но допросами замучили даже в больнице, возможно, вымогали деньги. Оставили в покое, когда Марк позвонил кому следует.

– Нам много, – ответил Леха, резко повернувшись к Симе, но тут же застонал и осторожно сел на койку. – Нам досталось, поэтому, тетка, хочу спать спокойно.

– Вот-вот, – с укором вздохнула та, – лежать нужно, а ты шатаешься. Ох, доиграетесь со своими игрушками. Есть будете, птенчики?

– Спрашиваешь, мать! – воспрянул вечно голодный Леха.

Тетка сначала постелила салфетки на тумбочки, положила ложки, вилки и ножи, привезенные из особняка. Сима считала, что больничная посуда не для Марка. Закончив сервировку, налила в тарелки суп, источающий аромат специй, и разнесла каждому больному. А Тимур вновь очутился у койки Ставрова:

– Задание выполнил, у Алискиной тети был, новостей нет.

Ставров отодвинул тарелку, лег на спину, положив руку на лоб. Тишину в палате нарушали только ложки в руках Кеши и Лехи, звякающие о тарелки. Сима присела на край кровати Ставрова, очень проникновенно спросила:

– Что, Марк, так сильно к сердцу припала?

– Отстань, – беззлобно выдохнул тот.

– И сколько ж ее нет? – страшно жаждала удовлетворить свое любопытство Сима.

– Два месяца с гаком, – ответил вместо Ставрова Леха, уплетая суп.

– Долгонько… – протянула Сима, с сочувствием глядя на Марка.

– Можно мне высказаться по поводу? – поднял руку, как школьник, Тимур.

– Каркай, – разрешил Леха. – Тетка, что там у нас на второе?

– Ой, я сейчас… – подскочила та. – Отбивные и пельмени. Еще салатики.

– Девушка пропала два с половиной месяца назад, – начал Тимур, жестикулируя, будто дирижер перед оркестром. – Это долгий срок. Если предположить, что ее выкрали те двое…

– Найду, прикончу обоих, у меня теперь личный счет, – вставил Леха.

– Так вот, – продолжил Тимур, – если ее выкрали, то мне непонятны цели. Допустим, сделали это, чтобы получить выкуп. Это ж логично. Почему до сих пор не потребовали?

– А убить не могли? – наконец вступил неразговорчивый Кеша. Он никогда не лез в разговоры, считая своим долгом лишь охрану, а мозгами двигать не его дело.

– С целью насолить боссу? – подхватил Тимур. – Почему труп не подбросили? Нате, господин Ставров, пострадайте: из-за вас замочили девушку. Почему?

– Ты не знаешь эту тварь, – мрачно и зло выговорил Ставров. – Вон Сима, она тебе может порассказать. Логику здесь искать глупо, она же сдвинутая.

– Да уж… – подтвердила тетка. – Как земля носит таких гадюк?

– Алиса жива, я уверен, и она у них, – сказал Ставров.

– Тогда все вопросы отпадают, – развел руками Тимур, а про себя подумал, что надежды юношей питают. – Да, кстати, тетя Алисы просит денег. Хочет в соседних областях подать в розыск.

– Милиция наверняка без нее сообщила, – сказал Кеша.

– Тетя сомневается, говорит, на чужие беды им плевать, – возразил Тимур.

– Дай. Пусть хоть она шевелится, – вздохнул Ставров. – Сколько надо?

– Думаю, штуки три ей хватит пока, – неуверенно произнес Тимур.

– Сима, выдашь ему шесть. Но учти, Тимур, я проверю…

– Шеф, обижаешь! У своих не тырю, да и на приколе я.

– Вот мы тут, босс, лежим вторую неделю, – сказал Леха, – телик только и смотрим, а ни разу объявления о пропаже Алисы не слышали.

– Что ты этим хочешь сказать? – повернулся к нему Ставров.

– Ну, не знаю… я просто думаю вслух.

– Ну вы и даете, ребята, – ухмыльнулся Тимур. – Вас сколько не было? А сколько вы лежите? Чтобы каждый день на всех каналах квакали про Алису, ты, босс, с сумой по миру пойдешь. Это дорого.

– Вообще-то такие объявления, кажется, бесплатно делают, – предположил Кеша.

– Не каждый же день, – возразил Марк. – Дай денег и скажи, чтобы наняла детектива, я оплачу. Давно надо было так сделать. У тебя, Тимур, есть новости о нашей парочке?

– Вынужден огорчить. Но вот что я придумал. Когда ты выберешься из больницы, давай я буду ездить следом. То есть мне нужны колеса, желательно с затемненными стеклами. Ты всегда будешь в поле моего зрения, таким образом при появлении мотоциклиста я смогу выследить его или ее и выяснить, где они прячутся. Ведь явно где-то поблизости живут. Судя по их упорству, они обязательно всплывут, а меня в лицо не знают. Мотоциклист вряд ли запомнил в тот раз, когда от нас слинял по тротуару.

– Что, страшно стало с боссом на одних колесах кататься? – гоготнул Леха, хотел выразиться покрепче, но постеснялся Симы.

– Ну что ты в самом деле… – надулся Тимур. – Другим способом мы их не отловим. Где искать? И как? Возникают внезапно, преследовать террористов нам не на чем. Однажды уже преследовали все вместе на одной тачке, и что? А вот когда они не будут знать, что за боссом всегда едет наблюдатель…

– Ты послушай его, Марк, он дело говорит, – вдруг поддержала Сима.

– Помолчи, старая, – отмахнулся Ставров. – Хорошо, будут тебе стекла на колесах. И пора отсюда убираться, надоело мне лежать без дела.

– Точно, пора, – согласился Леха. – Я хоть сейчас.

Сима собрала тарелки, оставила еды на полк, и Тимур повез ее в особняк.

Лина позвонила Лазарю поздно ночью:

– Разузнал?

– Звонил секретарше, сказала, что он на лечении, но не сказала, где.

– Значит, он жив? – оживилась Лина.

– Жив, – буркнул Лазарь. – Тебя, слышу, это радует.

– Да. Ты знаешь, почему.

– Знаю. Но мне вся эта возня осточертела.

– Потерпи, пожалуйста, – уговаривала она, почувствовав, что Лазарь уже на пределе. – Осталось совсем немного…

– Когда приедешь? – перебил он поток обещаний, которыми сыт по горло.

– При первой возможности. Пока не могу сказать точно. Лазарь…

– Да?

– Прошу тебя, наберись терпения. (Пауза.) Мне тоже плохо без тебя… (Пауза.) Больше ничего не предпринимай, хорошо? (Пауза.) Почему ты молчишь?

– Набираюсь терпения.

– Я понимаю, тебе трудно. Дождись меня, мы спокойно все обсудим. Пока.

Терпение… Зачем и для чего? Он только и помнил себя в тисках терпения, оно стало его вторым «я», ненавистным горбом за плечами и палачом, потому что терпение заставляло сносить унижения и физические истязания. Оно подчиняло и не кончалось. Теперь оно требовало ждать. Чего? Хорошего. Терпи, и придет день абстрактного хорошего. Что заключает в себе хорошее, Лазарь уже и не знал, но ждал, терпел. Впрочем, терпение всегда связано с ожиданием, потому что ожидание – это и есть не что иное, как терпение. По-видимому, Лазарь подбирался к финишу, оттого что не мог больше ждать. Не хотел.

Он осторожно положил трубку, словно она из хрусталя, и неизвестно кому были предназначены слова:

– Я покончу с тобой.

Возможно, терпению…

Париж, середина ноября

Снова конура под крышей, которую, по счастью, не заняли. Для нищего она дорогая, для человека с мало-мальскими средствами убога. Несколько дней Володька провалялся на кровати, ничего не делая, уговаривая себя, что Полин не было. Однако, закрывая глаза, видел ее, как наяву. Однажды, когда встал открыть окно, вдруг зашумело в голове. Вспомнил, что почти ничего не ел все эти дни, а так недолго и на тот свет отчалить. «Стоп, – сказал себе, – в мои планы это не входит». Он, как оказалось, ранимый и впечатлительный, но не до такой же степени, чтобы расстаться с жизнью. Пора кончать с переживаниями – надо пахать, завоевывать столицу живописи, а не сопли размазывать. Осталось немного денег, на некоторое время хватит. А вот на средства производства снова предстояло заработать.

И Володька двинул к Муангме, выходцу из Центральной Африки, который помогал нелегалам – безвизовым эмигрантам – найти работу, несомненно, имея с них барыш. С Володькой дело обстояло иначе, он с документами – Полин продлила визу, – а таким значительно легче устроиться. Первое, что сделали Томас Муангма и «рюс Володья», – напились. Ну, попойка есть попойка, сближает народы, языки всех народов становятся доступны. Володька дополз до своей комнаты и отключился. Тоже полезно, ибо утром хандры как не бывало, голова раскалывалась, но на работу – разгружать ящики с провизией на рынке – мужественно пошел в сопровождении Томаса.

К концу рабочего дня устал, как последняя собака, свалился и заснул. Позже Томас пожаловал, напомнил, что Володька хотел его рисовать, даже сделал сангиной наброски, которые подарил ему. Художник искренне удивился, глядя на собственные творения, так как не помнил, когда их сделал. После тяжкого труда грузчика не до художеств, но упрямый гений, несмотря на боли в мышцах всего тела, усадил Томаса на стул, заставив обнажить торс. Черный, как антрацит, Томас с великолепным мускулистым телом, на котором играли блики света, – это что-то. Пальцы плохо слушались, труд грузчика не для живописца, однако усилием воли смог подчинить их. Мелки пастели вырисовывали чернокожего гиганта, а Володька вновь ощутил азарт, ту страсть, которая восстанавливает внутренние ресурсы. Эх, маслом бы написать Томаса! Ничего, напишет!

А Полин искала его по Парижу. Объехала все точки, где обычно базируются художники, побывала в частных картинных галереях, в парках, на набережной, под акведуками. Позвонила Владу, но «юный друг» не давал о себе знать и ему. Влад расценил бегство «рисовальщика» как очередной заскок. Высказался, что простота Володьки есть продукт российского менталитета, который называется быдло неблагодарное.

– Но у мальчика талант, – пробовала возразить Полин. – Если бы ты видел его последние работы. Это гениально, не боюсь так выразиться.

– Вдвойне печально, – был непреклонен Влад.

– У меня к тебе просьба. Я должна съездить в Швейцарию, вдруг ты встретишь его, не упускай из виду, хорошо?

– Договорились, – нехотя согласился Влад. – Полина, на кой черт ты возишься с ним? Что у тебя общего с нашим отпрыском гегемона?

– Я обидела его, очень обидела. И не стоит о нем говорить в оскорбительном тоне, нам с тобой далеко до Володи. Ему надо помочь.

– Даже так? Ладно, езжай в Швейцарию, постараюсь отыскать его.

– Спасибо.

Влад и не думал тратить время на поиски «юного друга», а совершенно случайно встретил Володьку на рынке. Тот таскал ящики с овощами. Влад сделал вид, что не в курсе его побега с виллы:

– Ба! Кого я вижу! Ван Гог переквалифицировался в кули. Что так?

– На вилле жиром оброс, – ничуть не смутившись, вторил ему тот.

– А, ну-ну. Потянуло к народу поближе?

– Точно. Не могу работать в атмосфере комфорта. Хочешь погубить талант, дай ему все, слышал такое? Это про меня.

– Слушай, может, тебе помочь вернуться в Россию? – вдруг предложил Влад.

– Не-а. Мне здесь неплохо. Извини, тут не приняты перекуры.

Ну и расстались. Ни намеком не дал понять Володьке, что Полин его ищет. Влад – человек прагматичный, это качество считает достоинством и залогом успеха, и к Полин подходил с позиции прагматика. У него родилась мысль, что он и она могли бы соединить свои судьбы, это выгодно обоим. В чем выгода? У нее есть деньги, которые Полин тратит бездарно, он же умеет управлять денежными средствами, приумножать их. Полин хороша собой, равно как и он, оба наделены умом, прекрасно воспитаны, хотят жить в Париже, а не на просторах криминальной России. Разве этого мало для обоюдовыгодного союза? Но почему-то Полин предпочла несносного мальчишку, возомнившего о себе бог весть что. Самолюбие Влада задето. Тем не менее с бегством Володьки у него появился шанс.

«Покоритель Парижа, – усмехнулся Влад, оглянувшись назад и высматривая в толпе фигуру Володьки с ящиком на плечах. – Место свое ты определил точно, мой юный друг. Здесь и торчи, а не лезь со свиным рылом в калашный ряд».

А однажды Володьку увидела на рынке Софи и несказанно обрадовалась, затараторила скороговоркой, тянула куда-то… а он ничего не понимал, только долдонил:

– Je travaille (Я работаю).

На хорошеньком личике Софи сменялись эмоции – она сердилась, ругалась, что-то объясняла ему, в конце концов ушла. Часом позже атаковала с Одетт. Вдвоем они умудрились стащить с него униформу, поругавшись из-за этого с хозяином лавки, впихнули в автомобиль и повезли черт знает куда, чуть позже выяснилось – в кабаре, где они танцевали. Оказалось, нужен художник для реставрации декораций. Сможешь? Естественно! Платят больше, чем на рынке, да и работенка – не бей лежачего: там замазал краской, сям замазал, и ближе к творчеству. Володька готов был расцеловать госпожу удачу, если бы только мог загрести ее в объятия.

Он попал в мир закулисной суматохи, полуобнаженных девушек, красочных костюмов и страусиных перьев, огней софитов, музыки. Вот он, Париж, вечный праздник, – лицевая сторона медали для туриста. Но Володька, делая эскизы с танцовщиц, запечатлевал оборотную сторону медали: каторжный труд, сродни грузчику, пот, усталость, измождение. Но при всем при том искренне восхищался красотой, а она для него заключалась не в длинных ногах и хрупком теле… Красота для Володьки – это нечто неуловимое, проявляется в глазах, губах, позах тела…

Он подружился с Софи и Одетт, девчонки оказались неунывающими болтушками, приглашали на вечеринки, что пришлось очень кстати. Обе здорово танцевали, Володька часто из-за кулис глядел на сцену во время их выступления. Софи вообще всякую свободную минуту проводила с ним, поправляла речь, давала дельные советы по эскизам. А он думал, думал, что писать? Хотелось создать нечто особенное, наподобие Юдифи. Собственно, Полин подсказала тему: библейские женщины. Тема могучая и вечная, складывалась в серию. Авось богатый коллекционер купит все сразу? А? Вот было бы недурственно. Снова грезились слава, масса заказов, деньги. Полин еще пожалеет, но он, встретившись с ней, пройдет мимо, будто не узнает ее. И вот в голове родилось несколько образов, но все связывались с Полин, она так и маячила перед взором, черт ее дери. Старался о ней не вспоминать, заполняя дни и вечера работой. А если похожая женщина вдруг мелькала в толпе, учащенно билось сердце, и он бежал вдогонку. Рассмотрев ее ближе, разочарованно брел прочь, посмеиваясь над собой. Ну, допустим, не ошибся бы, и что? Разве заговорил бы с ней? Ни за что! Однако это повторялось, а время летело с неумолимой скоростью.

Россия, двадцатые числа ноября

Ставрова и Леху выписали, Кеша еще прохлаждался в больнице. Его место за спиной Марка занял один из охранников, теперь следовавший за Ставровым, как и Кеша, повсюду. Впрочем, следовать особо было некуда. Ставров ходил с тростью, прихрамывая, потому маршрут оставался неизменным: дом – офис – дом.

Вскоре, однако, разнообразие в жизнь внесли дальнейшие события. Внезапно Клара, тетя Алисы, исчезла. Тимур к ней ездил каждый день, как на работу, и не заставал. Мало того, приезжал поздно вечером – на звонок в дверь никто не отвечал. Вроде бы исчезновение обоснованно: тетя носится по России в поисках единственной племянницы, однако самое интересное ждало впереди.

Леху отличает уникальная подозрительность, уж если что втемяшится в голову – не успокоится, пока не проверит. Оклемавшись после аварии, он проехался по частным телевизионным каналам. Собрав сведения, привез в офис под вечерок новости, от которых шарики за ролики заехали. Ни о каком объявлении о пропаже Алисы не слышали ни на одном телевизионном канале! Леха дунул в милицию, там аналогичный сюрприз: заявлений от упомянутой тети не поступало.

– Смылась с бабками, – заключил Леха. – Ей же и на детектива выдали. Шесть плюс пятнадцать, получается двадцать одна штука.

– Это не те деньги, чтобы с ними линять, – фыркнул Тимур.

– Как знать, – пожал плечами Леха. – Для некоторых это целое состояние. Босс, твое мнение по поводу?

– У меня нет мнения. – Ставров был чернее тучи.

– А такой вариант: тетя Алисы сообщница мотоциклиста и нашей ведьмы? – предположил Леха. – А знаешь, что меня натолкнуло на подобную мысль? Она ведь выгнала племянницу на улицу, выгнала безжалостно. А когда Алиса пропала, разыграла перед нами любящую мамашу. Одно с другим не сходится. Да по ее роже видно, какая она продажная тварь.

– Меня трудно сейчас удивить, – неопределенно высказался Ставров.

Жизнь в личном плане не баловала Марка, потому рассчитывал провести ее без семейных скандалов и компромиссных примирений. Так удобней. Было. Появление Алисы изменило многое, не сразу пришел к выводу, что без семейных оков жизнь не полная, а ломать себя трудно, трудно сказать: ты мне нужна. И вот когда наконец перестроился, Алиса улетучилась. Ко всему прочему, в Алисе растет его продолжение, которому по подсчетам шесть с половиной месяцев. У Марка предприятия, выпускающие предметы первой необходимости, вложены деньги в нефть и прокат, кандидатура Ставрова одна из немногих выдвинута губернатором на пост директора крупного завода. И кому достанутся плоды его труда? Что, государству отойдут в случае смерти? Значит, о Марке забудут, только родная кровь способна помнить. Мысль о наследнике или наследнице грела, да сгорела. Куда делась Алиса? Испарилась? Немыслимо! Тут еще и Клара пропала! Вокруг Ставрова происходил большой-большой идиотизм, впору самому идиотом стать.

– Что касается меня, я перестал удивляться еще в детстве, – после паузы сказал Леха, – не об этом речь. Я, Марк, не представляю, что нам делать. Ситуация раздвоилась, на два фронта нас не хватит.

Тем временем Тимур тоже шариками ворочал, ворочал и сложил:

– Выходит, Клара должна знать, где Алиса. Что, если девушка прячется, от нового покушения бережется? Тетя хочет помочь ей. Ну почему не допустить и такую версию?

– Ой, да хватит в Шерлока Холмса играть, – состроил кислую мину Леха. – Хапнула бабки и дунула на южные пляжи. Потом приедет и расскажет, какие тяжкие были поиски. «Я ей как мать!» – вякала. Мать, только та, к которой посылают.

– Давайте поступим так. – Ставров резво вскочил с места, поразив Тимура живостью. – Ищи, Леха, теперь сам детектива. Пусть он занимается Алисой и чертовой тетей, которая где-то работает, с соседями общается, возможно, им и проговорилась о своих планах. Выяснить, где может находиться Алиса, под силу лишь специалисту, я это понял. О наших делах ему ни слова, пусть занимается только ими. Возможно, он без наших предположений выйдет на похитителей, тогда поможет нам вдвойне. А мы продолжим работать в направлении поисков сладкой парочки, устроившей мне горькую жизнь. В эту часть я никого лишнего посвятить не могу.

– Почему? – задал глупый вопрос Тимур.

– Ты лучше посиди с закрытым клювом и не маши крыльями, – огрызнулся Леха. – Я все сделаю, босс. Только есть маленькая закавыка: детективу желательно фотки дать, а у тебя, как мне известно, нет фотографий даже Алисы, не говоря уже о чертовой тете.

– Видеозапись есть с Алисой, с нее фотографии можно сделать. А Клара… фоторобот смастерим. Я ее с закрытыми глазами нарисую, калошу напомаженную.

Стемнело, все трое спустились вниз. Тимур завел отечественный автомобиль, чтобы следовать за боссом, как было договорено, и ждал, пока рассядутся Марк, Леха и новый охранник в «Ауди», наблюдая за ними в лобовое стекло. Но машина с Марком, тронувшись с места, почему-то притормозила на воротах, он высунул голову в окно, напрягая зрение и пытаясь разглядеть в темноте, из-за чего произошла заминка. И вдруг… Тимур от неожиданности вздрогнул, инстинктивно втянул голову в плечи и зажмурился.

Без сомнения, выстрел!

Следом за выстрелом взревел мотор мотоцикла. Затем раздался вопль Лехи и два выстрела подряд. Тимур, к сожалению, не мог преследовать мотоцикл – автомобиль Ставрова перекрыл выезд. Он выскочил из машины и опрометью бросился к «Ауди». Заглянув внутрь, в ужасе замер.

В салоне горел свет. Тимур увидел откинувшуюся на спинку сиденья голову, лицо, залитое кровью, струйки стекали по шее, на глазах намокал белоснежный воротничок, меняя окраску. В сгустках крови была вся машина, они выглядели почти черными, красные потеки сползали по заднему стеклу. В нос ударил сладковатый, непривычный запах, запах крови. Тимур непроизвольно сделал несколько шагов назад, натолкнулся спиной на стену здания и сполз по ней вниз. Его вырвало.

Париж, 2 декабря

Володька стоял перед холстом у себя в комнате, прислушивался. Из коридора доносилось множество звуков. Этот дом в районе трущоб переполнен людьми, ринувшихся в Париж за призрачными мечтами, он поглотил представителей всех рас со всех континентов. Бывало, сюда наскакивала полиция, и тогда люди разбегались, как тараканы после санитарной обработки. Нелегалы боялись каждого звука снаружи, заставляли дежурить денно и нощно детвору, которая должна сообщать об облаве. А дети не всегда бывали начеку, для них куда важнее игры. Хотя некоторые подростки уже проявили коммерческую жилку: перепродают всякую всячину на улицах, развозят наркотики клиентам, танцуют под магнитофон на тротуарах, занимаются проституцией – кто на что способен. В этом мире каждый с детства привык выживать и лелеет мечту взлететь на высоты, неважно на какие и каким способом. Володька истребил в себе жалость к тем, кого судьба бросила на дно. Он не стал черствым, отнюдь нет, просто не в его силах изменить мир и распределить блага поровну, сам в шкуре отброса. Посему обитатели дома, скорее, воспринимаются им как живописные натуры для холстов, нежели объекты для сострадания.

Он прислушивался к жизни в доме, не высовывая нос. Видимо, идет очередной шмон. Были слышны плач, вопли, ругань, тяжелые и стремительные шаги по коридорам. Володька с легкой дрожью в ногах ждал, что и к нему зайдут полицейские, поэтому бросил работать. Ничего подобного не случилось, а постучал представитель хозяина дома, потребовав плату. Самого хозяина Володька в глаза не видел. Возникает вопрос: а почему, собственно, домовладелец пускает на квартиры нелегалов? Ответ, как всегда, на поверхности: деньги. Ему выгоднее платить штрафы и врать, что мерзавцы из Африки или Китая его надули, предъявив липовую ксиву.

Расплатившись, упал на кровать, поражаясь себе: документы в порядке, чего волноваться? А все ж пробирает дрожь при мыслях о полиции. Где-то в мозжечке сидит страх депортации, тогда все мечты разом потерпят крах, как у большинства квартиросъемщиков. Работать надо, спешить, чтобы укрепиться и выплыть со дна. Надо заработать, снять приличное жилье, ведь здесь большое значение имеет, где ты живешь. Если в трущобах – одно отношение, такому человеку мало доверяют; если в престижном квартале – другое отношение, значит, ты добился успеха, раз можешь оплатить дорогую квартиру, следовательно, ты и твое творчество чего-то стоите. Покосился на полотно.

На первом плане мужские руки, протягивающие на подносе завернутую в мешковину голову. Саломея изображена по пояс, она брезгливо отвернулась, краем глаза смотрит на поднос. Удалось поймать движение, но не получается лицо. Это тоже Полин, но жестокая и капризная. Голова ей не нужна, это так, мимолетная причуда. А вот Креститель получился классно. Обескровленный профиль выглядывает из складок мешковины, а в нем черты Володьки. Да, себя изобразил, а что? Полин поступила с Володькой с жестокостью Саломеи, разве что не уничтожила физически. Пожалуй, должен быть конфликт каприза и жестокости, с одной стороны, и несправедливых мук – с другой. Не пошла работа. И дело в Полин-Саломее. Тащит ее на холст, а она не влезает в образ.

Он приблизился к незавершенной работе, придирчиво осмотрел и взялся за кисти.

Полин с Владом в то же время в ресторане коротали вечерок. Влад развлекал ее всеми средствами, в основном блистая эрудицией. Впрочем, он на самом деле обладал энциклопедическими знаниями и остроумием, вечер не заладился из-за Полин. Они танцевали, пили отличное вино, а она была рассеянной, слушала его с отсутствующим видом. Влад старался не замечать этого, прилагал усилия, чтобы склонить Полин к флирту. После очередного танца она вдруг «вспомнила»:

– Да, что насчет Володи? Ты разузнал?

– Я ждал, когда ты спросишь, – улыбнулся Влад. – Ничего не слышно.

– Жаль, – огорчилась она. – Я ведь не расплатилась с ним.

– Не исключено, что наш Пикассо отчалил домой.

– Не думаю. Он слишком много сил затратил, чтобы оказаться здесь. А ты не знаешь, где он раньше жил? Я подвозила его, но не запомнила ни квартал, ни дом.

– Нет, не знаю, – соврал, не моргнув глазом. – Обычно он сам меня находил. Да и не любитель я таскаться по клоповникам. Полин, меня приводит в смятение твой повышенный интерес к Вовику. По моим наблюдениям, художники, практически без исключений, какие-то недоделанные. У них сдвинуты нормы, поступки их неадекватны, просто ввергают в шок. Они удивительно невоспитанны, зато все вывихи называют красиво – богема. Наш Вован – типичный представитель богемы.

– Может, ты знаешь Володю лучше меня, не знаю, но мне он не показался невоспитанным и недоделанным. Напротив, он… как бы точнее сказать… да, деликатен.

– Полина, ты преувеличиваешь, – рассмеялся Влад, подливая ей в бокал вино.

– А еще, – задумчиво продолжила Полин, не обращая внимания на Влада, – еще он чистый человек. Откровенный. Бескомпромиссный. Да, согласна, импульсивен. Но в его импульсивности есть некий шарм, присущий только Володе, ему прощаешь многое, чего не прощаешь и не простишь другим. Он отличается от всех.

– Полина, очнись. Он туп, как башмак на ноге гегемона. Беспардонен, нахален и невежествен. Я поражаюсь, откуда у него дар к живописи? От бога? Почему же бог распорядился так неудачно? Впрочем, это его дело, а мы давай выпьем. Попробуй вот это бордоское вино, оно обладает изысканным букетом…

Влад долго распространялся о винах, французской кухне, о тонком вкусе, царящем в Европе от Атлантического океана до границ бывшей советской державы. Полин не спорила. Владу нелегко во Франции, подозревала Полин, но он изо всех возможных сил сооружал из себя преуспевающего господина по всем статьям. Честно сказать, утомил уже на пороге ресторана. А ее пребывание здесь обусловлено лишь тем, что надеялась вызнать, где искать Володьку. Полин не глупа, ясно считывала за обходительностью Влада натиск чувственности, что и подтвердилось в конце вечера. Влад, накидывая шубку на плечи Полин перед зеркалом, прильнул губами к шее, не нагло, скорее, прикосновение его губ больше походило на нечаянный порыв мужа. Он становился неприятен. Полин не хотела его обидеть, все же в мягко сказанной фразе не избежала холодка:

– Не стоит, Влад.

В такси не разговаривали. Полин с сожалением думала, что многие люди после неудачной попытки обольщения впоследствии относятся враждебно к предмету вожделения. «Влад не исключение. Обиделся, надулся. Следовательно, он не допускал мысли, что не нравится мне. Глупо. А у меня без того масса проблем, которые предстоит решить…»

Россия, это же число (2 декабря), но поздний вечер

Вынужденное затворничество и одиночество постепенно приводили к ухудшению состояния. Если раньше Лазарь в людях видел только врагов, подозревал всех без исключения в желании причинить ему вред, то, когда судьба подарила ему Лину, царство тьмы осветилось, он ощутил себя полноценным человеком. И, главное, появилась уверенность, что так будет вечно. Однако все равно наступали дни, когда он попадал в окружение видений, мозгу становилось тесно под черепом, тесно было и телу в четырех стенах. Устоять против «оккупации» Лазарю помогала воля и опять-таки Лина – единственная из людей, сумевшая найти к нему подход в такие моменты. Лечила она его самостоятельно, прочитав массу литературы, правдами и неправдами консультировалась у врачей, добывала лекарства, не только уничтожавшие галлюцинации, но и выжимавшие душу, как тряпку. Тогда Лазарь становился вялым, сутками лежал на кровати, ничего не делая, а Лина терпеливо ухаживала за ним. Никогда его агрессия не устремлялась на нее, в глубине сознания семафорило: нельзя! Он ценил ее и в плохие времена.

Лина уехала, и теперь что-то изменилось. Воспоминания все чаще мучили Лазаря. К нему стали приходить те, кого он убил, – доктор с раной на горле, девушка, сжимающая руками окровавленную комбинацию, мужчина… Лазарь не видел его лица, поэтому мужчина из автомобиля, которому перегородила дорогу лежащая Лина, появлялся без лица. Вместо лица – пустой овал. Воздух наполнялся голосами и звуками. Но когда слышал: «Аня, ты?» – Лазарь оглядывался, ища брата, и не находил. Вот и сегодня раздался тот же вопрос, давивший на мозг:

– Аня, ты?

– Это я, – сказал Лазарь, зная, что встречи не избежать.

Вдруг абажур настольной лампы трансформировался в старшего брата, а остальные пришельцы растворились. Вновь обида сжала горло Лазаря. Прошлое это или настоящее?

– Ну, здравствуй, брат, – произнес он, припоминая, что это уже было, было! Только не брат, а Лазарь пришел к нему в дом, потому что Лина в дачном домике заболела, еда закончилась, нужны были деньги.

– Ты?!! – удивился брат, как тогда. – Ты же сгорел!

– А ты обрадовался? – горько усмехнулся Лазарь.

– Зачем так говоришь? Ты несправедлив.

Да, это уже было. Но почему-то повторялось. Возможно, повторялось потому, что Лазарь не мог простить психушки, давно раскусив тайный замысел. Брата не устраивал дележ имущества после смерти родителей. У него семья, а тут еще один претендент на половину дома свалился невесть откуда, а был без вести пропавший. И сдал брат брата в дурдом, дескать, оформлю опекунство, и ты у меня в застенке сгниешь. Нет, прямо так не говорил, наоборот, проявлял заботу, фальшивую заботу.

– Где домочадцы? – поинтересовался Лазарь, как тогда.

– Так рано еще, – разволновался брат, мял руки, почесывал грудь. Он был много старше, полноватый, рано поседевший. А еще он хозяйственный – так говорили о нем соседи, да и жена была довольна. – Аня скоро приведет детей… Ты садись.

– У меня нет времени. Нужны деньги.

– Деньги? Хорошо. Я дам, но немного…

Брат поднял скатерть, покрывавшую тумбочку, где стоял телевизор, тоже прикрытый узорчатой тканью. Отсчитав деньги, протянул несколько бумажек:

– Вот, сколько могу… это половина всего, что есть.

– Мало, – разочаровался Лазарь, но деньги взял.

– Ты… – мялся брат, – человека убил… в больнице…

– И не одного, – без хвастовства сказал Лазарь. Мысль, что пришлось убить невиновных людей, угнетала, но ведь выхода не было. Скорее, главный виновник брат, он и должен был оправдываться, а не делал этого. Тогда Лазарь снова высказал ему то, что точило: – Когда тебя держат в клетке, как зверя, приходят полюбоваться на злость, вызванную бессилием, экспериментируют над тобой и записывают наблюдения в тетрадку, не видя в тебе человека, знаешь, что чувствуешь? Они всегда были там, за каменной границей, где текла жизнь с радостями и неудачами. Они ссорились, мирились, ели, спали, занимались сексом, когда хотели. Они жили, как и ты. А я подыхал в клетке, где мне было отказано во всем. Меня наказывали, связывали, кололи, я был зверьком, подопытной крысой…

– Тебе хотели добра, тебя лечили…

– Может быть. Но я слишком долго находился взаперти, постепенно свыкся со своим новым положением: я зверек, меня боятся, потому что я хищный зверек, опасный зверек. Но зверек умеет выживать. Это просто, брат, когда врастаешь в шкуру зверя. Тогда начинает работать инстинкт, он подсказывает, как выбраться из клетки. И я выбрался. У меня нет завтрашнего дня, я живу сегодня, а инстинкты сохраняют мне жизнь и на завтра. Я зверек, который не поддался дрессуре, а за время, проведенное там, забыл, что когда-то жил человеком, потому у меня нет правил, нет привязанностей, нет того, что отличает зверя от человека. Я зверь, я буду бежать от людей. Мне пора.

– Не уходи. Тебе надо лечиться, ты не понимаешь. Я помогу…

– Ты уже помог, поэтому я пришел еще сказать «спасибо».

Нож сразил наповал, брат свалился к ногам, корчился от боли и смог произнести лишь:

– За что?

– Прости, ты не оставил мне выбора. Ты же все равно заявишь в милицию, начнется облава, меня поймают…

Лазарь смотрел на умирающего брата…

Но что это? У ног лежала настольная лампа, абажур которой он проткнул ножом.

Лазарь очнулся, озирался по сторонам. В комнате пусто. Так что же это было? Почему все повторяется с точностью до слова? Это непросто – всадить нож в родного брата, непросто пережить заново волнение, когда боялся, что Аня застанет его в доме…

Не хотел убивать и ее, но, появись она, когда он был еще в доме, убил бы. В тот вечер он забрал под скатертью деньги, брат, действительно, поделил их поровну. Затем открыл газовые конфорки, из холодильника переложил продукты в сумку, сбегал в сарай и выкатил старенькую машину. Облив сарай бензином, поджег внутри. Плеснув из канистры в комнату, где лежал брат, бросил спичку со словами:

– А гори все огнем!

Ключи от машины нашел в пальто брата, отъехал на небольшое расстояние, выключил фары и наблюдал за домом. Жена с двумя детьми прибыла, когда рвануло так, что посыпались стекла в окнах по соседству, полыхало вовсю. Она голосила, выла, но он давил в себе жалость, зверь не должен испытывать жалости. Удостоверившись, что следы съел пожар, рванул на дачу. А там плакала, кутаясь в одеяло, Лина. Бросилась к нему на шею, прижималась горячими губами к лицу, шепча:

– Ты не бросил меня, не бросил…

– И не брошу, – успокаивал он. – Не бойся, я всегда буду рядом с тобой…

Он сказал брату неправду, у Лазаря есть привязанность – Лина. Но где она? Где-то далеко. А Лазарь здесь, предоставлен самому себе, много думает. Думы тяжелые, поэтому внутри зрел протест. И протест зрел против Лины. Почему-то она теперь стала враждебной мишенью в сознании. Это явилось опасным сигналом, Лазарь испугался уже себя. Сидя на полу рядом с настольной лампой, мял в руках абажур и говорил пустоте:

– Я не сумасшедший. Просто у меня бывают плохие дни. Я справлюсь.

Он всегда готовился к «плохим дням», читал книги Лины по психиатрии во время ее отсутствия (ведь интересно, что с тобой происходит), толком ничего там не понял, но кое-что уяснил. Главное: настоящие сумасшедшие не отдают себе отчета в поступках, а он отдает. Он знает и помнит, что, когда и зачем совершал. Сумасшедшие не считают себя больными, а он понимает, когда приближается кризис под кодовым названием депрессия, настраивается на борьбу.

Однако на этот раз боль с обидой пронизали мозг и сердце как никогда. Лина… Лина хочет избавиться от него! Почему именно сейчас так показалось? Потому что до интриг со Ставровым она была другая. Уезжала часто, но возвращалась на длительное время, была заботлива и нежна с Лазарем. Теперь же пару дней проводила с ним и торопилась покинуть его. В душу заползли и обосновались там подозрения. А откуда у нее деньги на разъезды? Франция – Россия маршрут дорогой. Да и ездит ли она в Париж? Может, все это чистое вранье? И еще: если ей нужно уничтожить Ставрова, зачем тянуть? Зачем дразнить наскоками, затем долго таиться? Он наверняка не дремлет, сколько раз ей говорил! Может, Лина хочет, чтобы Ставров вышел на Лазаря, и тогда она освободится от обоих?

Время выматывало, он устал. Тем не менее внутри просыпалась еще и небывалая сила, от ее напора трещала кожа. Этой силе нужен был выход. Лазарь все больше боялся себя, ибо мог разрушить весь город, как ему казалось, а он этого не хотел. Вернее, хотел, потому что рядом не было Лины.

«Как ее вернуть? – спрашивал себя. – Говорила, что, когда Ставрова не станет, мы уедем вместе. В Париж? Дался ей этот Париж!»

Ему нужен воздух, свет, свобода и Лина. Это возможно где угодно, только не в этом городе, таком большом и таком тесном. Он в силах справиться с натиском кошмара, но только когда увидит ее. Ему нельзя оставаться одному. С этим надо кончать. Ставров… Если его прикончить, какие причины найдет Лина, чтобы вновь уехать одной? Все эти размышления привели к тому, что…

Телефон. Кажется, звонил давно. Лазарь поднялся, подошел к аппарату, взял трубку. Лина:

– Где ты был, Лазарь? Ты не поднимал трубку, я так волновалась.

– Я убил его, – сказал он тихо и нажал на рычаг.

Да, убил несколько дней назад. Лазарь в сумерках подъехал к офису Ставрова, напрочь лишившись чувства самосохранения. Не подумал, что его уже легко узнать по внешним признакам, а за воротами и зданием, возможно, велось наблюдение. Лазарь заглушил мотор в подворотне напротив и ждал, когда выедет Ставров. До этого дня он несколько раз видел его выезжающим на «Ауди» с двумя парнями. Лазарь засекал время выезда, замечал, где сидел Ставров, а тот облюбовал место пассажира впереди. Лазарь открыто приходил к офису, прохаживался туда-сюда. Без шлема его никто не видел из людей Ставрова, следовательно, он был вне опасности. Все же поднимал воротник куртки и прятал лицо в шарф.

Когда автомобиль Ставрова показался в воротах, Лазарь двинул ногой по педали, взревел мотор. Он помчался навстречу, пересекая проезжую часть дороги и держа в одной руке пистолет. В «Ауди» стекла обыкновенные, не бронированные, проверил еще в мае, забравшись в гараж под проливным дождем. Именно там, в гараже, ждал Марка, чтобы сделать первый выстрел. Теперь предстояло сделать второй и в цель.

Лазарь резко затормозил, чуть не столкнувшись с «Ауди», воспользовался замешательством в машине, мгновенно вскинул руку и выстрелил.

«Все!» – вскипело радостно внутри. Он рванул с места, газуя на всю. Сзади услышал два выстрела подряд и рассмеялся.

Все! – несло его вперед на бешеной скорости. В стороны шарахались машины, одна врезалась в дерево, «запрыгнув» на тротуар. Ну и что? Ерунда. Все! Все! Все!

Летел за город, где трасса ровная, как стрела, где можно сбросить шлем и глотать встречный ветер. На окраине путь перегородил человек в форме дорожного патруля, махая палкой. Лазарь постепенно сбавлял скорость, в конце концов подкатил, притормаживая ступнями по асфальту. Остановился, не глуша мотор.

– Ваши документы, вы превысили скорость, – сказал человек в форме, опустил взгляд на руль и переменился в лице.

Лазарь тоже глянул на руль. Пистолет! В его руке пистолет! Он забыл его спрятать. Оценил ситуацию мгновенно. От страха, что его схватят, выстрелил в упор в постового и, словно реактивный снаряд, понесся дальше. Не оглядывался. Только слышал, что за ним гнались. Да куда там. Он слишком хорошо умеет управлять мотоциклом. Лазарь взлетал на пригорках, находился несколько секунд в свободном полете, сворачивал, не уменьшая скорости. Автомобили менее поворотливы, хоть и способны развивать большую скорость, чем мотоцикл. Лазарь ушел от погони.

Последующие дни не выходил из дома. Поначалу удовлетворение и облегчение растекались в душе. Свершилось! Разговаривал с Линой, будто та находилась в комнате, объяснял, почему так поступил:

– Когда выносят приговор, исполняют незамедлительно, а не играют с жертвой, так делают только звери в шкуре человека…

Много говорил ей оправдательных слов в течение первых двух дней, вслед за тем наступило отрезвление, ведь она все равно не слышала. На смену пришло уныние, за унынием – ярость. Он все чаще вспоминал случайного человека на дороге, в которого выстрелил, не хотел стрелять, так сложилось. «Почему все время так складывается? – спрашивал себя Лазарь. – Почему он всегда вынужден кого-нибудь убивать?»

Ему нужна Лина, без нее он беспомощен. Так думал всегда, но не после короткого разговора с ней по телефону. Сообщив об убийстве, лег на диван, зажмурился. Интересно, какие песни теперь она запоет? Как будет выкручиваться, чтобы оставить Лазаря одного?

– Не стоит и со мной играть, Лина, – скрипели на зубах слова подозрений.

Ему становилось хуже. Воздух уплотнялся, сжимая пространство. Сейчас опять придет брат, и повторится их диалог с самого начала и до конца. Есть одно спасение, оно в автоклаве и на полке в шкафу. Будет хуже, чем сейчас, но иначе Лазарь унесется в город и подряд станет крошить первых встречных. Тогда его поймают, отправят в психушку. Лазарь понимает положение вещей, значит, он способен победить и кошмары. Стоило поторопиться, чтобы не потерять контроль. Достал автоклав, поставил на ковер, уставив взгляд на стальную поверхность…

Россия, 3 декабря

Да, пуля летела с профессиональной точностью. В момент, когда дьявол на мотоцикле остановился и вскинул руку, Леха, не успев рассмотреть в темноте оружие, а лишь подчиняясь интуиции, дернул Марка на себя. Пуля убила наповал охранника, сидевшего сзади Марка, попав тому в глаз. Тимур, заглянув в салон автомобиля, где Ставров включил свет и замер с выражением ужаса и отчаяния, увидел убитого телохранителя. Тимур – человек нежный, зверства не выносит органически, ответная реакция тяжело сказалась на здоровье. Несколько дней кряду он был в том состоянии, когда еда вызывала тошноту, а воспоминания – смертельный ужас. Так и его… случайно – пух! И душа Тимура взлетит… нет, вероятно, на скоростном лифте спустится в ад, не успев замолить грехи. Похудел от переживаний и недоедания. А ведь учитель Тимура, гуру воровского дела, предупреждал:

– Человеческая порода – это такое гнилье… не передать словами. Никогда не кентуйся с братьями по разуму, не вступай в договорные отношения. У тебя талант, а таланту не нужны пособники. И заруби себе на носу: всякий хмырь, главенствующий в клане, попытается загрести тебя в свою шайку. Не купись на посулы, плюй на угрозы и рви когти со световой скоростью. Будь хозяином себе, цени свободу. В противном случае загудишь с кланом в тюрягу или станешь трупом. Помни девиз: только один в поле воин.

О, что это был за человек! В единственном экземпляре! Тимура взял в ученики на склоне лет, да и то из родственных чувств, являясь маминым мужем. Он был король щипачей, а умный – жуть! Потому и накрыли его всего два раза в жизни, отсидел в общей сложности три года и сетовал, что не достиг высшей точки мастерства, иначе не попался бы. По его мнению, полностью совпавшему с точкой зрения Тимура, лишь кретины бахвалятся отсидкой в тюрьме, ничего там нет хорошего. Но Тимур не избежал клановой принадлежности. Хотя Ставров не криминальный субъект, а вполне респектабельный набоб, вокруг него творится нечто несусветное. Наверняка он получает причитающуюся сдачу, ибо хорошему человеку столько охраны не нужно, на хорошего человека не покушаются. У него проблемы? Но это ЕГО проблемы, на кой они Тимуру? Взвесив все «за» и «против», собрал вещички на квартире Ставрова, где продолжал жить, карауля Алису и мысленно умоляя ее не появляться, так как имел выгоду – не тратил бабки за жилье, присел на дорожку по русскому обычаю и… Дались ему обычаи!

Тимур открыл дверь, намереваясь покинуть пристанище, а на пороге Леха! А у Тимура чемодан в руке. Схватил Леха его за грудки кулачищами, притянул к себе и прошипел:

– Ну, сиротка, сейчас мы точно осиротеем. Тебя Марк пригрел, от тюрьмы отмазал, жрешь и пьешь за его счет, скотина, а взамен смыться решил потихоньку? У, гнида!

– Пусти, задушишь… – прохрипел Тимур, болтаясь в руках Лехи как флажок.

Страх лишил двигательных рефлексов, посему не сопротивлялся. Во-первых, Тимура сразила неожиданность – не думал столкнуться на выходе с Лехой, который мгновенно раскусил тайный замысел. Во-вторых, Таран в гневе страшен, после гибели напарника совсем озверел. Людей в охрану подбирал лично, руководствуясь одним правилом: знать о наемнике все до основания. Поэтому теперешняя охрана состояла из хорошо знакомых ему парней по спортивному клубу. А терять друзей каково? К тому же неплохих людей, с которыми и водку пил, и кусок хлеба делил в лихие времена. Леха теперь взрывался от каждого неосторожно брошенного слова, взгляда, как динамит. Он стал грязно ругаться, чего раньше не делал. Кстати, Тимур тоже никогда не ругается, это недостойно, только плебс кроет матом направо и налево. В-третьих, при Лехе Тимур последнее время превращался в истукана: словно окаменевал. Это еще одна причина, побудившая сдернуть. Нельзя же постоянно находиться в состоянии стресса. Да, видно, не судьба.

Леха-Таран втащил несчастного в комнату, кинул на диван, раскрыл чемодан и вывалил шмотки на Тимура:

– Короче, ты зря затеял побег…

– Я ничего такого не… – тяжело дыша, выговорил Тимур.

– Закрой клюв! – оборвал Леха и двинулся к нему, сжимая кулаки.

Тимур подтянул коленки к подбородку и ладонями зажал рот, выпучив и без того круглые глаза. Леха удовлетворенно крякнул, далее ходил по комнате, рыча сквозь зубы:

– Если ты, армянская морда, вздумаешь смыться, я тебя отыщу на дне морском, понял? (Тимур сделал несколько быстрых и успокаивающих жестов.) Вижу, понял. Ментам сдавать не стану, это всегда можно устроить, подбросить в твой карман ценную вещь и настучать. Согласись, было бы справедливо кинуть тебя на нары? Таким, как ты, место там. Нет, этого не сделаю. А лично выдерну твои руки-ноги, носатую харю утоплю в унитазе, а чахлый торс закопаю в навозе, понял? Ты теперь будешь под моим неусыпным контролем. Или найдешь мотоциклиста, или я тебя скормлю червям. Бабки надо отрабатывать, понял?

– Понял… – жалобно заныл Тимур. – Думаешь, легко найти?

– Мне по жабрам твои проблемы. И не скули. У тебя другого тоннеля нет, это я тебе говорю. Ты мне теперь лично должен предоставить парочку на блюде или заказывай деревянный костюм. Ты достал меня, халявщик. Ну-ка, ноги в зубы и в машину! Едем к Марку.

Через несколько минут Леха вел авто по направлению к особняку Ставрова. Тимур с опаской искоса поглядывал на него, проклиная в душе злодейку судьбу. Попутно извилины шевелились и в узел закручивались по поводу Лехи. С таким же успехом террорист на мотоцикле мог пришить и Тарана. Неужели он до такой степени безмозглый, что не боится? Любопытство заставило пойти на контакт:

– А чего ты такой преданный Ставрову? Он родственник тебе?

– Нет, – не удостоив взглядом, ответил тот, впрочем, тон Лехи стал обычным, без злобы. – Понимаешь, вам, сироткам, этого не понять.

– А ты разъясни, авось догоню твой кодекс.

– Ставров – мировой мужик, которому немножко не повезло.

– И все? А если тебя кокнут из-за хорошего мужика? Как охранника, а?

– От судьбы не убежишь.

– Это точно, – с безысходностью вздохнул Тимур.

– Я два года горя не знал. Фактически ничего не делал, так, сопровождал Марка повсюду. Даже за границу ездил с ним, считай, отдыхал. А высокую зарплату получал регулярно. В качестве премиальных, которые я не заработал, он оплатил дорогостоящее лечение моей матери. Со мной не выпячивается, мол, я хозяин, а ты шваль. Он помог мне в трудные времена. Теперь ему трудно, и я обязан помочь ему.

– И все? – опять в недоумении спросил Тимур.

– Я же говорил, сироткам вроде тебя этого не понять.

– Не называй меня сироткой! – взбрыкнул Тимур.

– Не пыли, не боюсь, – остался при полном спокойствии Леха. – А сейчас настрой уши. Я Ставрову не скажу, что застукал тебя на старте. Но то, что говорил, остается в силе. И ты не разжалобишь меня нытьем. Усек или нет?

– Усек, – гаркнул тот, отвернувшись к окну.

– Вот и молодчага.

Ставров ждал в кабинете. Он осунулся, последнее время усталость валила с ног. Допросы следователей, приезжавших в особняк, доканывали, а бессонница истязала ночами. Отличный набор для преуспевающего бизнесмена! Марк не выходил за пределы дома, находясь в самом скверном расположении духа. Сима предложила уехать. Что может быть проще? И сначала Ставров согласился, а потом передумал. Ну сколько он сможет находиться в отъезде? Месяц, два? Не год же. У дьявола на мотоцикле и сатаны в юбке адское терпение, они подождут, наберутся сил и встретят новыми атаками. Нет…

– Их необходимо разыскать в ближайшее время, – встретил Тимура и Леху Ставров без приветствия. – Из милиции сообщили, что моего охранника и милиционера дорожно-транспортной службы убили из одного пистолета. Кстати, в один и тот же час. Так что теперь милиция кровно заинтересована и интенсивно ведет расследование. Меня обещали держать в курсе дела.

– Где это произошло? – подхватил Леха. – В каком районе убит мент?

– Ты собираешься прочесать тот район? – съехидничал Тимур.

– Почему нет? Да я каждую крысу возьму на учет…

– Что ж… – неопределенно пожал плечами Ставров. – Кстати, Тимур оказался прав, графологическая экспертиза подтвердила, что почерк скорее всего ее. Документов я не нашел никаких, кроме ее свидетельства о смерти, значит, она побывала в доме и выкрала их. Возможно, здесь же взяла готовые бланки. Такое бывало, когда я возил их с собой. Это кабинет моего отца, после его смерти я сюда заходил два-три раза, и все. А Сима припомнила, что однажды в кабинете был разгром. Старая подумала – это моих рук дело, поэтому не удивилась, а привела все в порядок. Тимур, тебе удалось то, что не удалось правоохранительным органам, поэтому возлагаю на тебя большие надежды.

«Да случайно получилось, случайно, – чуть не завопил тот. – Знать бы, чем это для меня обернется, язык откусил бы». В бок толкнул Леха, сидевший рядом на старинном канапе:

– Открой клюв, с тобой босс говорит.

– То открой, то закрой… – проворчал тот, на всякий случай отодвигаясь от Лехи. – Я честно скажу, босс, это невозможно… – Но Таран наклонился вперед и заглянул в лицо Тимуру с таким ласковым выражением, от которого тело мурашками покрылось. Тимур поспешил исправиться: – Однако сделаю все, что в моих силах.

– Я надеюсь, – сказал Ставров. – Какие будут предложения?

– Прежде следует проанализировать ситуацию, – потянул время Тимур, так как у него не было ни одного предложения.

– Давай, каркай в том же духе, – разрешил довольный Леха.

– Босс, скажи ему, пусть не трогает меня! – вскочил Тимур.

– Леха, перестань, – попросил Ставров. – Продолжай, Тимур.

– Итак, – сел на место, – в мае стрелял, думаю, мотоциклист. Стрелял мимо…

– А мы не догадались, – гоготнул Леха.

– Таран, если твой клюв будет постоянно меня перебивать, я собьюсь с мысли, – предупредил Тимур свирепо. Леха остался равнодушным к выпаду. – Так вот. Кажется, будто нет закономерности в действиях мотоциклиста и его подружки, но она есть. Они все знают о тебе, босс, это раз. Вспомни, он появляется в том месте, где появляешься ты.

– Точно! – дошло и до Лехи. – Аэропорт. Марк, откуда они знали, что ты возвращаешься из командировки именно в тот день? А? Мы же задержались, а они нарисовались точно по графику.

– Вот-вот, – подхватил радостно Тимур, ведь лепил, что называется, «от балды», попав снова в яблочко. – Значит, кто-то стучит им.

– Стукача прибью, – пробубнил Леха. – Нет, расчленю. Нет, закопаю…

– Сначала поймай его, – съязвил Тимур, расхрабрившись, так как находился в данный момент под покровительством босса. – Вернемся к выстрелам. Первый мимо, второй в колесо, третий в цель. Улавливаете? Вместо тебя убит охранник, но целился мотоциклист в тебя. Следовательно, все же их цель – убрать тебя. Одного не пойму, почему затянули с этим? Если удастся вычислить логику, считай, мы накрыли их. Интересно, а они в курсе, что ты остался жив?

– Вот это да! Было бы неплохо, босс, на время тебе стать покойником, – осенило Леху. – Замри за этими могучими стенами, ни шагу отсюда.

– А работа? – нахмурился Марк. – Я и без того понес убытки в связи с нападениями на меня. Наша парочка меня разорит.

– Когда из тебя сделают жмурика, работа и прибыли тебе до задницы будут, – сказал Тимур. – Ладно. Раз без работы жить не можешь, измени маршрут, время отбытия и прибытия. Никто не должен знать о твоих планах, когда и куда уезжаешь, какой дорогой. Основную работу по возможности делай дома. Так мы избежим новых попыток тебя прикончить. Далее Таран предложил глупость – перетряхнуть тот район.

– Это почему? – обиделся Леха.

– Мотоциклист мог заехать в тот район случайно, он же псих. Вот интересно, как ты собираешься прочесать район? Будешь заходить в каждую квартиру и требовать показать всех жильцов? На каком основании? Может, он вообще бомж, но с мотоциклом. А времени сколько уйдет, ты подумал? Наш город не деревня.

Леха насупился, действительно, его предложение несколько глуповато. А Тимур сыпал соль на раны, так как понял, что босс его в обиду сейчас не даст:

– А кого конкретно, Таран, ты решил искать? Мотоциклиста никто в глаза не видел. Можно, конечно, соорудить портрет по описаниям врачей дурдома. И, наверное, так будет правильно. Вот пусть милиция этим и занимается, ищет обоих по портретам, а наш главный козырь – Марк. Когда они узнают, что он жив, обязательно продолжат атаки. А мы сделаем так: они ждут в одном месте, а он в другом появляется.

– Как это? – не понял Леха.

– А вот как. По старому маршруту должна ездить машина, но без Марка, он в это время может отдыхать дома. Если и выезжает куда, то только после первой машины и через некоторое время. Ну, а я буду кататься за первой машиной, так как именно она окажется в центре событий.

Тимур откинулся на спинку, вытер пот со лба платком и в душе похвалил себя за умную речь, это лучше, чем ничего. Ставрову идея с подсадными утками не понравилась:

– Выходит, я должен подставить людей?

– Почему подставить? – возразил Тимур и дальше нашел убедительные аргументы, успокоившие совесть Ставрова: – Людям даны будут разъяснения. В конце концов, они нанимались в охрану, а охрана обязана грудью закрывать шефа. Знаешь, иногда за такие бабки можно и рискнуть. Голову будут иметь на плечах – останутся живы и вдобавок помогут выловить террористов. Не понял, чего хмуришься, Марк? Я что-то не так сказал?

– Все так, – вздохнул Ставров. – Но меня беспокоит милиция. Они не должны добраться до них первыми.

– Босс, какая разница? – вступил Леха. – Нам их суета на руку. Неважно, кто найдет первым, важно отыскать. А от меня наша парочка не уйдет.

– Сомневаюсь, – вяло возразил Ставров и замолчал.

– Тимур, подожди меня в машине, – сказал Леха.

Тимур вышел, но, дойдя до лестницы, бесшумно вернулся, прислушался. Диалог Ставрова и Лехи долетел почти слово в слово.

– Да зря паникуешь, – сказал Таран. – У тебя есть свидетельство о смерти.

– Но она жива, черт бы ее побрал!

– Ага, и она тянет на пожизненный срок. На ней побег из дурдома, убиты три человека, с ментом и охранником пять. Это не бирюльки, отвечать придется. А мы докажем их причастность.

– Как? – произнес с сарказмом Ставров. – Как доказать без улик и свидетелей? Не она же убивала! Все свалит на сообщника, сама останется в стороне, и ей поверят.

– Не скажи. У нас в запасе несколько покушений на тебя, все зафиксированы в милиции. Она засветилась в банке. Менты сложат факты и сделают соответствующие выводы, не думай о правоохранительных органах хуже, чем они есть. А чтобы их поиски увенчались успехом, надо рассказать следователю все, что стало известно о них.

– Подумай об Алисе. Они убьют ее. Возможно, их не двое, а больше.

– Ну, тогда не знаю… По-моему, ты допускаешь ошибку, открещиваясь от ментов. Что сказал адвокат? Если с тобой – тьфу, тьфу, не дай бог! – что-нибудь случится, она может завладеть всем?

– Нет прецедента, очень неординарный случай. В общем, такой вариант не исключается. После ее смерти я стал наследником, но она, оказывается, жива, и все должно принадлежать ей. Адвокат сказал, что ее восстановят в прежних правах, поэтому банк не может быть моим козырем, она забрала свои деньги. Да, воспользовалась обманом. Но ведь наверняка придумала, как этот обман оправдать. Например, боялась, что я попросту убью ее из-за денег. Представляешь, я сутками пахал, выходит, на нее. Единственное, что может послужить в мою пользу, это хвост из трупов, который тянется за ними. Возможно, по этой причине выкрали беременную Алису, чтобы шантажировать меня, если начну активно защищаться. Только поэтому я думаю, что Алиса жива и находится у них. Черт, ведь где-то под носом притаились. Шапку-невидимку имеют, что ли?

– Брось сказки травить. Просто ловкачи, которым пока подфартило. Ну ладно…

Тимур догадался, что диалог подошел к концу, дунул вниз по лестнице, успел до появления Лехи отдышаться и кое-что сложить в уме. Значит, девушка из дурдома имеет все основания прихлопнуть Ставрова, раз «все должно принадлежать ей». Выходит, Ставров отнял у нее это «все»? Вон из-за чего война идет, из-за бабок. Фу, как примитивно! А Тимуру недавно померещилось, что тут замешаны дикие страсти, поэтому девушка из дурдома ведет массированную атаку и после того, как ограбила Ставрова.

Россия, прошло два дня (5 декабря), вечер

Лина открыла квартиру своим ключом. Внутри тихо настолько, что показалось, здесь никого нет, но это не так. Нащупав выключатель, включила свет в прихожей, заглянула в комнату. Лазарь лежал в темноте на ковре, то ли спал, то ли был без памяти. У него осталась привычка валяться на твердом полу, только когда она напоминала об удобной кровати, он смеялся над собой и перекочевывал на постель.

Опустившись на пол, Лина тряхнула Лазаря. Тот застонал, с трудом открыл глаза. Жив. И видимо, сам себе сделал укол, а на это требуется мужество. Антидепрессанты он ненавидел, так как после уколов не в состоянии был шевелиться, реагировать, его покидали силы, лишь полные муки глаза выдавали неблагополучие внутри. Она консультировалась с врачами, да только никто не мог вразумительно ответить, что происходит с больным после инъекций. Разная психика, разные защитные силы организмов, отсюда разные реакции – вот и все. Может, ему не подходили лекарства, но что было делать? Не водить же по врачам без документов? После кризиса Лазарь не делился впечатлениями, наверное, боялся напугать Лину, а был благодарен, внимателен и услужлив. Правда, услужливость его без пресмыкательства, ближе к покровительству.

Взяв Лазаря за подбородок, Лина высматривала в тусклых, «пьяных» глазах проблески сознания. Застала его не в лучшем виде. Но вот промелькнуло оживление, он узнал ее, но этого мало. Лина не выдержала, закричала впервые в жизни на него:

– Ты что натворил? Ответь: что ты сделал?

Он промолчал, лишь сжал челюсти до скрежета зубов и прикрыл веки. Орать бесполезно, бесполезно и требовать вразумительных объяснений. Лина вскочила на ноги, сняла пальто, бросила на кресло и ушла на кухню. Мучил голод. Наверняка и Лазарь не ел последние дни. Сварив кофе и сделав картофельное пюре, с трудом усадила его на диван, сунула ему в рот ложку с пюре:

– Поешь, тебе нужно поесть.

Он вполне осознанно посмотрел на нее и выплюнул еду. Лина убежала на кухню, опершись о стол руками, качала головой, склонив ее на грудь:

– Как мне это пережить? Я на грани срыва.

Страшная мысль залезла в подсознание… Лина тихонько вернулась в комнату. Прежде необходимо выяснить, точно ли убит Марк. Она достала салфетку, осторожно, будто боясь, что Лазарь откусит руку, убрала остатки пюре с подбородка и одежды на груди, потом яростно, с отчаянием прошептала, схватив его за грудки:

– Очнись, ты мне нужен, Лазарь.

В следующий миг Лина вскрикнула от неожиданности, очутившись на спине, Лазарь навалился сверху и впился в ее губы. Ощущая вкус вареного картофеля, она с отвращением вырывалась, но вдруг ее словно ударило: Лазарь притворялся! Панически припоминала, что и где говорила, мог ли он слышать неосторожно сорвавшиеся с губ слова. Вскоре ответ получила от него:

– Я хотел именно это услышать.

«Ты мне нужен» и есть то, что ему хотелось услышать. Для него только это важно. Лина, упираясь руками в пол, выскользнула из-под него и с интонацией упрека произнесла, словно не догадалась:

– Ты притворялся больным? Это нечестно.

– Прости, – он положил подбородок на ее колено, улыбнулся. – Я проверял тебя.

– Проверял? Ты не веришь мне? Да?

А ведь не верит. Слишком неправдоподобны ее отлучки, жажда мщения и прочая ахинея, которой она кормила его, постепенно наталкивая на подозрения. Но в данный момент он был слишком рад ее появлению, слишком устал от себя, слишком хотел ее. Лазарь провел руками по ногам Лины, затем по туловищу, а она легла на спину, как ему показалось, с неохотой.

– Не соскучилась? – напрягся Лазарь.

– Значит, не веришь мне? – повторила она. – Ты обижаешь меня.

– Верю, – коротко ответил, приблизив лицо к лицу Лины.

– Тогда почему проверял? – осторожно выпытывала.

– Неважно. Ты здесь, больше мне ничего не нужно.

– Скажи, ты обманул меня? Ты не убил Марка?

– Я застрелил его.

Мягко отстранив Лазаря, Лина села, после длительной паузы спросила:

– Ты точно уверен?

– С трех шагов попасть не сложно.

– С трех?! Он был без охраны?

– Нет, выезжал с охраной со двора офиса в автомобиле. Я подъехал, выстрелил и уехал. Мне вслед два раза стреляли. Глупцы, пули в меня не попадут.

– Ты поступил безрассудно. Куда попал? В лоб, в сердце, в живот?

– Не знаю. Было темно. Но я попал. Я чувствую, попадая в цель. Когда пуля убивает, на долю секунды замирает и уплотняется воздух вокруг. А после, словно от испуга, вздрагивает. Этот миг едва уловимый. Наверное, потому, что происходит столкновение жизни и смерти, глаза этого не видят, только нервы чувствуют. Это как взрыв, неосязаемый, неслышимый, но страшный. Поэтому на войне, где убивают непрерывно, всегда страшно. Там особый воздух, мучительно дребезжащий, а плотность его удушливая.

Лазарь часто выражался странными образами, понятными только ему, особенно в моменты приступов. Тем не менее сейчас его голос оставался ровным, фразы выстраивались логически.

– Зачем ты это сделал? Я ведь просила тебя не предпринимать без меня ничего.

– Мне приелось дергать тигра за хвост, – пробормотал Лазарь и тоже сел. – Ты не все знаешь. Ненароком я убил… меня остановил мент… мне пришлось…

– Что?!! Ты убил милиционера?!! Как это – ненароком?!!

– Я забыл спрятать пистолет, он заметил его. Не было выбора.

– О господи! Это плохо. Это очень, очень плохо. Теперь тебе нельзя ездить на мотоцикле. От него лучше избавиться…

– От кого? – Ему показалось, что в последней фразе таился двойной смысл.

– Не от кого, а от чего! От мотоцикла, разумеется. Как же быть?

– Ставров на том свете, как ты хотела. Нам пора убраться отсюда.

– Надо подумать…

– Мы так давно не виделись, а ты пытаешь меня допросом, – проговорил срывающимся голосом Лазарь, конвульсивно сжимая Лину руками. – Потом будем думать, потом. Я так ждал тебя, Лина…

– Бедный, – она теребила пальцами его волосы. – Ты устал, очень устал, я знаю. Может, так лучше. Я могу свободно вздохнуть, ты тоже. Тебя ничего не тревожит?

– Нет, – засмеялся он, обрадовавшись, что она не сердится, и сразу помрачнел. – Мне было нехорошо, ну, ты знаешь… но я справился. Все, больше не отпущу тебя.

– Глупый, – рассмеялась и Лина, прижимая его к себе, – теперь все пойдет иначе. Но прошу тебя, переберемся на диван.

Он вскочил на ноги, протянул руку Лине…

В начале четвертого утра она тронула дремавшего Лазаря рукой:

– Послушай. Давай сегодня же избавимся от мотоцикла. Сейчас же.

– К чему такая спешка? – сонно пробормотал он.

– Не понимаешь? Случайно милиция набредет на гараж, а там вместо автомобиля стоит мотоцикл. За тобой же была погоня? Без сомнения, мотоцикл запомнили, ищут.

– Да мотоциклов этих… Это же не фирмовый, что по пальцам одной руки пересчитать можно в городе, а всего лишь сборник. Такие у многих байкеров.

– Ты недооцениваешь положение, на этом многие горят. До тех пор, пока он будет в гараже, я не успокоюсь.

– Мы все равно собираемся уехать, пусть и стоит. Какая разница?

– Это улика, Лазарь! Там наверняка наши отпечатки в самых непредвиденных местах. Представь, его обнаружат, сравнят отпечатки, а в компьютере хранятся пальчики и живых и мертвых… это только ребенку может быть непонятно. Следователи находили пуговицу и раскрывали преступления, а у нас мотоцикл.

– Конкретно, чего ты хочешь? Раз так настаиваешь, значит, уже что-то придумала.

– Давай утопим его в реке?

– Говоришь об опасности и не понимаешь, что нам нельзя разъезжать по городу. Выпал снег, на мотоциклах мало кто ездит, звук мотора слышен далеко. У нас есть все шансы залететь, если выползем.

– Посмотри за окно, милый. Там непроглядная зимняя ночь. Светает в восьмом часу, у нас в запасе четыре часа. На улице ветер. Ты думаешь, милиции интересно следить за порядком и отлавливать мотоциклистов в эту пору и в такой холод? Да они на своих постах водку хлещут, спят, но никак не на страже стоят. Вставай, едем.

Иногда Лина становилась одержимой, как, например, в истории с Марком, тогда ее никакие доводы не убеждали: хочу, и весь сказ. Лазарь понял, что на споры уйдет масса времени, но она добьется своего. Встал без малейшего желания. Она, поторапливая его, надела старые джинсы, свитер, куртку на искусственном меху, голову покрыла шерстяным платком. Перед самым выходом Лазарь перезарядил пистолет.

– А это еще зачем? – указала Лина на пистолет.

– Да все затем же. Ну, поехали, раз тебе так не терпится.

– Прошу тебя, не надо больше трупов.

– А вот это, Лина, уж как получится.

Ехали по скользким дорогам – снег на дорогах утрамбовали колеса автомобилей. Небольшой морозец, подкрепляемый ветром, пробирался под одежду, а после тепла показался прямо-таки сибирским. Лазарь с осторожностью управлял мотоциклом, предпочитая добираться до окраины города переулками и кривыми улочками. Направлялись не к основному руслу, а к рукаву, где жались друг к другу старые домишки, а за ними текла небольшая речка в зарослях прошлогоднего камыша. Лазарь выехал на бездорожье, где пришлось прикладывать усилия, продвигаясь к реке. Впереди под порывами ветра наклонялся камыш, освещаемый фарой мотоцикла.

– Приехали. Что дальше? – спросил Лазарь, заглушив мотор.

– Давай поищем место… какой-нибудь проход…

– Здесь везде заросли, смотри сама.

Он повернул руль в одну сторону, потом в другую. Луч фары встретился с плотной и высокой стеной камыша по всему берегу. Лина растерялась:

– Но ведь как-то люди пробираются к реке?

– Зачем?

– Ну, рыбу ловить, искупаться… – Лина спрыгнула на землю.

– В этом дерьме давно не водится рыба, – терпеливо пояснил Лазарь. – И хотел бы я посмотреть на того, кто рискнет искупаться в дерьме.

– Как же нам быть? – Она нервно топталась на месте. – Не возвращаться же назад! Лазарь, ну придумай что-нибудь!

Он встал с мотоцикла, достал фонарик:

– В таких случаях лучше идти напролом, – и двинулся к камышу, Лина засеменила следом. – Не ходи за мной. Мороз был слабый, лед не окреп, можешь провалиться.

Сначала несколько раз пружинисто потоптался на льду у берега, удостоверившись в крепости, пошел вперед, раздвигая руками камыш и высвечивая фонариком путь. Пройдя преграду из камыша, ступил на лед, сделал шаг, два… при следующем лед затрещал, все-таки непрочный. Уложив несколько стеблей на лед, Лазарь встал на них и осветил свободную зону реки. Срезав стебель, пробил ногой лед, измерил глубину. Чуть больше полутора метров, вполне достаточно, чтобы утопить мотоцикл. Тем же путем вернулся к Лине.

– Значит, так, – сказал по-деловому, берясь за руль, – лед тонкий, поэтому ты идешь впереди, наклоняешь камыш, я с мотоциклом иду следом. Поняла? Не бойся, там, где растет камыш, лед тебя спокойно выдержит, а мотоциклу нужна дополнительная амортизация. Смелее, Лина, это была твоя затея.

Она прокладывала путь, наклоняя неподдающийся камыш. Лазарь с мотоциклом медленно и с трудом продвигался следом, покрикивая на Лину, когда недостаточно много пригибала стеблей. Несколько метров дались путем невероятных усилий, затрачено было много времени, но проклятый камыш наконец закончился. Лазарь, положив мотоцикл на бок, помог уложить стебли, соорудив дорожку по направлению к середине реки. Приказав Лине удерживать стебли, дабы те не поднялись, закрепил руль ремнем, взревел мотор.

– А здесь глубоко? – крикнула Лина.

– Нам хватит, – отозвался он, прибавляя газа, но не выпуская руль.

Лазарь сделал еще несколько шагов по дорожке из стеблей и отпустил ревевший мотоцикл. Тот проехал совсем немного по льду, крепеж оказался неважным, вильнув, мотоцикл упал на бок, проломив лед, и погрузился под воду.

– Мне жаль его, он хорошо послужил, – сказал Лазарь, утирая пот.

– Мне тоже, – отозвалась Лина, подойдя к нему сзади.

В следующую секунду Лазарь рухнул к ее ногам. Лина, держа в руках отрезок железной трубки диаметром двадцать миллиметров, безжалостно нанесла второй удар по голове лежащему в беспамятстве другу. Нависнув над ним, как хищная птица, готовящаяся терзать жертву когтями и бить клювом, она тяжело и часто дышала, высматривая в неподвижном теле признаки жизни.

Ни движений, ни стонов. Все оказалось проще, чем представлялось. Из свидетелей – камыш, ветер и река.

Лазарь лежал лицом вниз, выронив фонарик, светивший в сторону. Лина опасливо дотронулась носком сапожка до его головы, слегка толкнула в висок и отдернула ногу. Он не произнес ни звука, казался безжизненным. Присела, осторожно потянулась к фонарику, схватила его и быстро отскочила, насколько было возможно в этих зарослях. Нет, Лазарь не приходил в себя. Дело сделано. Лина зло произнесла вполголоса:

– Дурак с инициативой. Все испортил, тупица.

Теперь предстояло избавиться и от тела. Все же опасаясь Лазаря, она не рисковала дотронуться до него. Отрезком трубы попробовала продвинуть его к образовавшейся полынье. Тело не поддавалось, тормозил камыш под ним. Тогда рискнула прикоснуться к нему – ничего неожиданного не произошло. Обшарив карманы, стараясь не смотреть сообщнику в лицо, достала пистолет, сунула его за пазуху и подтолкнула тело вперед руками. Лазарь тяжело заскользил, следом ползла она на четвереньках, толкая и толкая его вперед. Дорожка из камыша закончилась, дальше тонкий лед. Лина легла на живот, и сдвинула тело. По льду Лазарь скользил легче. Но вот проступила вода. До проруби рукой подать, теперь и усилий-то не так много надо, однако слишком опасно: два человека на одной площади могут провалиться. Следовало чем-нибудь подтолкнуть Лазаря, а Лина не прихватила трубку. Чертыхнувшись, так же по-пластунски вернулась за ней.

Этот тяжелый отрезок железа полметра длиной валялся у них в кладовой. Собираясь утопить мотоцикл, а заодно и докучливого друга, Лина незаметно сунула трубку за пояс джинсов сзади под куртку и в удобный момент применила по назначению. Прошло время, прежде чем Лина отыскала среди вороха стеблей орудие освобождения. Трубкой она и собиралась подтолкнуть Лазаря к проруби, думая, что тогда действительно все будет закончено. Лина поползла назад по той же дорожке из камыша.

Вот и лед под руками. Теперь где-то в полуметре от нее должен лежать Лазарь. Лина подняла фонарик, световой луч скользнул по льду…

Лазаря не было!

Лина осветила прорубь, лед вокруг… Нет!!! И новой проруби нет!

Ее обдало таким жаром, что стало трудно дышать, Лина ослабила платок, обматывающий шею. Значит, Лазарь не утонул, проломив своей тяжестью лед? Но куда же он делся?! Куда?!! Не мог же он…

– Боже мой! – с ужасом прошептала, разворачиваясь лицом к камышу.

Теперь он шуршал зловеще, а перед глазами Лины проносились картины, связанные с Лазарем…

Она всегда боялась его. Лазарь был живым напоминанием о том, как легко и жестоко он убил совершенно незнакомых людей на дороге в ночь побега. Этот комок оголенных нервов заставлял замирать от ужаса, трепетать в его руках далеко не от страсти. Боялась и мечтала избавиться. Он же привязывался к ней все больше и больше. А все почему? Потому что Лина вела тонкую политику с Лазарем. Усыпляя бдительность, полностью подчинялась ему, отдавалась, словно Лазарь лучший на свете мужчина, волею случая доставшийся ей. Она стойко переносила припадки, подавляя страх перед умопомрачением, в постель подавала кофе, гасила вспышки гнева и врала, врала без передышки. Далеко не сразу созрели коварные замыслы, поначалу она была рабой Лазаря. После побега из психбольницы боялась остаться одна без средств к существованию, а он добывал где-то деньги, где – ее не интересовало. Боялась, что ее найдут и вернут в каземат дурдома, и тогда жизнь кончена. Замирала от любых звуков, думая, что это идут за ней.

Шло время, а оно, как известно, многое меняет. Лина окрепла духом, стала замечать слабости друга. Он тоже боялся: приступов, одиночества, потерять ее, а главное – боялся смерти. Он жаждал жить. Жить хотела и она, но жить, а не существовать взаперти в паре с ненормальным, которому неизвестно что стукнет в голову. Лина училась управлять Лазарем, постепенно сформировалась идея прикрыться им как щитом. Он не посмел бы назвать ее сообщницей в случае провала, взял бы вину на себя. Лазарь из тех дураков-простаков, которым несложно внушить броситься на амбразуру. Но прежде предстояло отобрать у Ставрова, запихнувшего ее в психушку, все, вплоть до жизни! К Ставрову подобраться Лине было сложно. Лазарь же с его неуемным безрассудством способен был на все…

Лина сидела, упираясь коленями в лед и не чувствуя холода. Стебли камыша хлестали друг друга, а где-то там, в чаще, скрылся Лазарь – опасный, озлобленный и жестокий зверь. Он притаился совсем рядом, замер и выжидает. У Лины зашевелились волосы, доставая пистолет, пролепетала тихо:

– Ты где? У меня пистолет… я тебя не боюсь. Где ты, Лазарь?..

И зубы стучали не от холода. И сердце, казалось, лопнет от перенапряжения. Лина направила фонарик на камыш. Обнаружить Лазаря не удалось.

«Что же делать? – панически проносились мысли в голове Лины. – Нельзя же вот так сидеть на льду и ждать, что он выпрыгнет из засады и убьет меня!»

Ведь убьет, нет сомнения. Она обманула его, а Лазарь не прощал обмана…

Ложь – вот оружие Лины. Ложь стала ее сутью, так уж повелось с детства. Она рано усвоила, что от лжи можно иметь выгоду, а поскольку была умна, лгала тонко и красиво. Когда случайно обнаруживалась ложь, она бесилась, потому что сама верила в то, что делала или говорила. И все равно умело выкручивалась. Не выкрутилась с Марком Ставровым, он ее раскусил.

Лина все продумала до мелочей, готовя Лазаря. Рассказала ему душещипательную историю про себя, пронизав ее ложью: и дочь погибла из-за Ставрова, и его отец тоже, потому что Марк хотел занять его место на деловом поприще. Намекнула, мол, если бы Марка не стало, они бы не бедствовали, не прятались, а уехали далеко-далеко, ведь Лина жутко богата. Ставров воспользовался ею, завладел всем, затем убрал с дороги. Лазарь и предложил убить его. Согласилась. Но не просто убить, а вытянуть жилы, замучить, растерзать, чтобы с ума сошел… и сообщник пожалел ее:

– Он причинил тебе много зла. Я накажу его, обещаю.

Начался первый этап спланированной акции. Один из них должен иметь хотя бы документы, убеждала Лина. Марк уехал, в доме только Сима, ее комната на первом этаже у кухни. Собак не держали. У Ставрова хватило ума нанять телохранителя, но не догадался разориться и на сторожа. Лазарь многое умел, вывел из строя сигнализацию ограды и в доме, проштудировав прежде современные устройства. Сбежали из психушки накануне Нового года, а в конце марта проникли в дом. Лазарь остался караулить у черного хода, Лина поспешила в кабинет, где ее интересовал тайник. Там муж хранил драгоценные камни и золото, даже сын не знал о тайнике, если только случайно не обнаружил. У мужа возник конфликт с партнерами, опасаясь их, он решил превратить деньги в камни и спрятать, пока не улягутся страсти. Мебель в кабинете вычурная и массивная, под старину. На бюро литые наугольники в форме свернутых змеек, ни одна змейка из четырех не повторялась. Лина отвинтила шурупы внизу, которые глазу не видны, и выдвинула ящик, вмонтированный в крышку стола. Едва не выдала себя воплем радости! Украшения и отдельные камни тянули до трехсот тысяч зеленых! Это был подарок судьбы, потому что свободу дают только деньги. Надежно спрятав львиную долю сокровищ, несколько вещиц положила в карман, не собираясь делиться с Лазарем всем кладом, и принялась искать документы. Свидетельство о собственной смерти оставила, а о смерти папочки Марка забрала. Взяла свидетельство о браке и завещание. Теперь паспорт.

Со страхом прошла в детскую. Несколько секунд, стиснув зубы и глубоко вдыхая воздух, постояла на пороге. Мебель была покрыта чехлами, комната навеяла тоску, напомнив о дочери. Лина имела свой тайник, где хранила на черный день валюту, письма поклонников, несколько финансовых документов, выкраденных у мужа на всякий случай, и старый паспорт с девичьей фамилией. Только спустя два года после замужества обменяла паспорт, чему причина – лень. При обмене соврала: потеряла паспорт. Выдали новый. Зачем это нужно было? Все может случиться, ответила бы она.

Очнувшись, отбросила чехол на детской кроватке. Небольшая подушечка, которую смастерила сама, сохранилась! Схватив трофей, ринулась вниз. Лина обгоняла мартовский ветер, Лазарь за ней едва поспевал. Дома торопливо кинула на стол золотые вещицы и, не снимая куртки, за меховой подкладкой которой спрятала основную добычу, стала раздирать подушечку руками и зубами. Лазарь молча подал нож. Вспоров чехол и наперник, достала портмоне из тонкой кожи и чуть не расплакалась. Она с упоением листала паспорт, за давностью лет забыла, какие там отметки, а это очень важно. Одна фотография, другая… штамп о регистрации брака – это не просто везение, это… ПОБЕДА! Не фальшивка, а настоящий паспорт со старой пропиской. Лина приложила раскрытые страницы к лицу.

Лазарь был несколько обескуражен, так как никогда не видел ее в таком состоянии. Ей не сиделось, она носилась в эйфории по комнате с горящими глазами и строила планы:

– Теперь мы сможем некоторое время сносно жить. Первое – переберемся в приличную квартиру, где есть ванная, телефон… Я устроюсь на работу, с моим образованием это просто… все, оказывается, просто… Я все продумала. Изменю внешность и…

И перекрасилась в темный цвет, изменила прическу, носила очки, одежду, не отвечавшую ее стилю и вкусу. Сняла квартиру, поступила на работу. Опять вранье! Да, уходила утром, заботливо приготовив Лазарю завтрак, возвращалась поздно вечером и готовила ужин. Однако не на работе пропадала, а выслеживала Марка, изучала бухгалтерию, читала юридические книги, консультировалась с юристами, когда возникали вопросы. Врала Лазарю, что ездит в длительные командировки, на самом деле уносилась в Швейцарию. После смерти Марка ей надо будет доказать, что, во-первых, ее не было в России на момент смерти Ставрова. Во-вторых, что она психически здорова, да и отдохнуть от Лазаря не мешало. Прошла обследование и несколько курсов лечения с перерывами, возвращалась в Россию, затем мчалась обратно.

Из Швейцарии ездила во Францию, где намеревалась поселиться, когда все закончится. Появилась потребность в покое, но он зиждется на материальной базе. А деньги незаметно таяли, ведь целый год прошел. Лина вернулась к Лазарю, готовилась к следующему шагу, опасному настолько, что дух захватывало. Подружилась с секретаршей Марка, ненавязчиво выуживала из дурехи много интересного. Выяснив, что из бывших служащих не осталось никого, пришла в офис и выкрала бланки из ее стола. Вскоре забрала деньги из банка, но об этом Лазарь ничего не знал…

…Камыш шумел, Лина не сводила с него глаз…

Да, Лазарь многого о ней не знал. План убрать и его созрел давно, несколько вариантов подготовила, но выбрала тот, о котором не думала. Он показался самым удачным – утопить друга вместе с мотоциклом, – а оказался провальным.

Где он? Лазарь мог броситься на нее в любую секунду! Поднимаясь на ноги, Лина отчаянно крикнула:

– Лазарь, я выстрелю. Слышишь? Выстрелю!

Ветер и шорох камыша. И темная ночь. А внутри ужас, какого Лина давно не испытывала. Выбраться отсюда – первая мысль, подавившая страх. Но она отрезана стеной камыша, где спрятался Лазарь, а сзади тонкий лед. Что же делать?

Подчиняясь исключительно панике, Лина бессознательно ринулась в чащу. Скорее! Только бы выбраться отсюда! Скорее! Через каждый шаг осматривалась, чувствуя Лазаря совсем близко. Лина держала перед собой фонарик и пистолет наготове, пронизывая глазами стебли…

Париж, утро 6 декабря

Обнаженный Томас Муангма лежит на животе, приподнявшись на локте и глядя прямо перед собой. Он протягивает другую руку, мол, иди ко мне. Рот его широко улыбается, а в глазах столько неподдельного восторга и озорства, что губы сами собой расплываются в улыбке, подчиняясь обаянию негра. Отсветы солнечных лучей, задержавшихся на теле, усилили объем мышц, отчего фигура Томаса выглядит мощной, таящей в себе силу Геркулеса, но сила эта не для разрушения. Она дана, чтобы обнимать женщину, растить детей, возводить дома, вскапывать землю, сажать сады. Эта сила, чтобы жить и давать жизнь. Разумеется, с настоящим Томасом, хитрым и трусливым, герой Володьки имеет лишь внешнее сходство. На полотне же идеальный вариант здорового человеческого духа в здоровом теле.

– Ракурс удачный. – Володька уже с час выискивал блох в работе. А взят ракурс немного снизу, Томаса изобразил лежащим на обрывистом берегу. Отойдя к стене, несколько минут рассматривал творение, наконец дал название: – Адам. А Ева осталась на вилле. Классный я залепил диптих, – и перевел взгляд на Саломею. – Промах. Саломея какая-то сладенькая, еще и соцреализмом отдает. Один Креститель получился.

Володька торопливо одевался, не отрывая глаз от картин. Через час бежал по лестницам и переходам кабаре, машинально здороваясь со всеми подряд. Из головы не выпускал наполовину удавшееся полотно, давившее на мозги: нужна живая Саломея. Правда, понятия не имел, какая она должна быть. Главное, чтобы была не похожа на Полин.

Володька переоделся в рабочую робу и двинул на поиски администратора, чтобы получить задание на день. Заглянул за кулисы. Девочки махали ножками – шла жесткая дрессура. И вдруг внимание привлекла тринадцатилетняя дочь одной из танцовщиц арабско-французского происхождения. Она, стоя у выхода на сцену, повторяла па несколько нескладно, но уверенно, с огоньком. И раньше встречал девочку с бесхитростным детским лицом, однако уже с проблесками женского лукавства и коварства. Не успевшее сформироваться тело таило в себе искусительную девственность и подростковое очарование, женственность и девчоночью угловатость.

– Саломея! – вырвалось у Володьки.

Девочка оглянулась, смело спросила, продолжая выписывать па:

– Que dites-vous? (Что вы говорите?) Qu’arrive-t-il? (Что случилось?)

Володька вылупился на нее, как на экспонат, вдобавок молчал с глупой улыбкой на лице. Она пожала плечами, бросив: «Идиот», – и перевела взгляд темных глаз на танцовщиц.

– Тебя как зовут? – Он подошел ближе. Девочка обернулась с непониманием в лице. Володька исправился: – Comment t’appelles-tu?

– Salomee, – ответила она.

– Саломея?! – поразился он и одновременно чуть не взлетел от восторга, потому что пришло в голову новое решение. Теперь он знает, как следует написать Саломею. – Вот это да! Слушай, ты мне послана богом.

Танцовщицам объявили перерыв, к нему подлетели Одетт и Софи, они уже привыкли разговаривать с Володькой жестами и медленно. Он понял, что его пригласили на вечеринку, у Софи через неделю будет день рождения, планировался грандиозный прием. Что ж, это неплохо, когда жизнь бьет ключом.

Россия, это же утро 6 декабря

Вернувшись домой, Лина сначала рухнула на диван и дышала. Дышала глубоко и часто, то закрыв глаза, то беспокойно оглядывая комнату и лихорадочно соображая, что же теперь делать. Как так произошло? Ведь вложила в два удара все силы! Полагала, что Лазарь если не убит, то без сознания. Неужели ошиблась, а он мастерски изобразил мертвеца? Но почему сразу не кинулся на нее? Куда он исчез? Что замыслил? Вдруг Лина резко подскочила:

«Он может вернуться сюда! Так… что же… у меня есть пистолет. Мне нечего бояться. Нет, я не права, не права… Лазарь опасен даже безоружный».

Ввиду сложившихся обстоятельств для Лазаря Лина стала центром вселенной, смыслом существования. Но это имело и свои недостатки. Она и во сне не отдыхала, страшась нечаянно проговориться. Лазарь не пощадил бы ее. Не избавлялась от него по одной причине: как исполнитель он незаменим, не ей же было заниматься грязным делом! Но Лазарь все стремился сделать по-своему. Он был просто невыносим. Был? Есть!

«Куда же он делся, куда? – лихорадило Лину. – Надо было ему вколоть… чтобы подох! Глупости говорю. Как бы я это сделала? Предложи я сделать ему укол, сразу заподозрил бы меня в обмане. А потом что? Куда девать труп? На себе нести? Я ни за что его не подняла бы. Что ж теперь будет?»

Столько терпеливо выжидать, продумывать каждый шаг, слово, движение – и вдруг такой непростительный промах!

– Дура! Дура! Дура! – исступленно взвыла Лина.

Лазарь висел камнем на шее, убив Марка, он сократил и свой срок. Во-первых, круто влип. Милиция своих не бросает, уж приложат силы и найдут виновника гибели товарища. Ей это ни к чему. Во-вторых, чем дальше, тем омерзительней становился секс с ним. Поначалу звериную страсть находила даже забавной, зачастую Лину обуревала гордыня, мол, сумела хитростью сделать из Лазаря послушного раба. Если бы не темнота сегодня ночью, то у него хватило бы ума прочесть черные мысли на лице подруги, он проницательный. Вот-вот, его проницательность в ужас приводила. Лазарь как чувствовал, что Лина приготовила ему бесславный конец, высказывал свои подозрения. И потом, он вышел из-под контроля, а это опасно. Да у нее был миллион причин покончить с ним. И не покончила.

«Стоп, стоп, чего я бешусь? – Лина растирала виски кончиками пальцев, собирая мысли. – Все может еще обойтись. Я ударила его сильно. Допустим, он пришел в себя, отполз и снова потерял сознание. Потому и не бросился на меня! Лазарь из тех, кто отдает долги сразу. Значит, у него не было сил. Тогда он должен замерзнуть там. Нет, нельзя на это надеяться. Надо думать о худшем. А худшее – Лазарь жив. Мне стоит поторопиться».

И Лина вернулась к прежней Лине, какую Лазарь никогда не знал, – холодной и расчетливой. Она бросила на пол две сумки, запихнула туда вещи Лазаря и свои. Намеренно не обзаводилась пожитками, чтобы легче сниматься с места. Застегнув молнии, позвонила хозяину квартиры:

– Извините за беспокойство в столь ранний час, возникли непредвиденные обстоятельства. Мы с мужем подписали очень выгодные контракты, сегодня уезжаем. Но вы не волнуйтесь, внакладе не останетесь. Я заплачу за два месяца вперед, идет?.. Очень хорошо. Деньги будут в тумбочке, а ключ, если не возражаете, положу под резиновый коврик… Нет, нет, не переживайте, мы с мужем часто так делали. До свидания.

Вызвала такси, оделась и семь минут провела у окна, выглядывая из-за шторы. Рассвело, день обещал быть непогожим. В такие дни хорошо сидеть дома с чашкой чая и книгой… Лина вдруг дернулась:

«Господи, куда ж мне податься? Автобус идет только завтра, где же переждать? В гостинице?.. Нет! Я не должна появляться в людных местах, вдруг встречу случайно знакомых? Меня здесь нет, я во Франции. А Лазарь? Если жив, он догадается объехать гостиницы. Господи, как я боюсь его. Ничего, Лазарь, ничего. Мне только до завтрашнего дня продержаться, и я уеду. А ты подохнешь без няньки, денег и опеки. Ты сумасшедший, тебе не выжить в одиночку».

Подъехало такси. Лина схватила сумки, предварительно положив пистолет в карман, открыла дверь и прислушалась к звукам в подъезде. Звякали замки, люди спешили на работу. Если Лазарь и пришел в дом, вряд ли посмеет на нее напасть сейчас. А все же страшно. На площадке Лина огляделась, быстро заперла дверь, положила ключ в условленное место и торопливо сбежала вниз, надрываясь под тяжестью сумок. Устроившись в такси, услышала обычный вопрос водителя:

– Куда?

Куда, куда? – и ее мозг пронизывал тот же вопрос. Некуда! И тут вскрикнула:

– Подождите минуточку, я кое-что забыла.

Сжимая в кармане пистолет, вернулась в квартиру. Как удачно вспомнила про ключ, который покоился наверху навесного шкафа на кухне. Часом позже ни за что не вернулась бы сюда. Садясь в такси, бросила водителю:

– На вокзал.

Там можно сумки сдать в камеру хранения, перекусить и подумать о дальнейших действиях. Да, необходимо подумать в спокойной обстановке.

Сидя в кафетерии железнодорожного вокзала, Лина еще раз пережила ночные события, содрогаясь от мысли, что Лазарь жив. Жив! – от этого слова знобило. Жив, жив! – висело над ней и давило. Лина пила горячий кофе, надеясь согреться. Внезапно осенило: а жив ли? Она решительно поднялась, допивая кофе, и побежала к выходу. Стоило сначала все проверить, убедиться. Иначе «жив!» так и будет висеть над ней.

В такси доехала до окраины, отпустила машину, пешком добралась до рокового места. Она долго смотрела на заросли камыша, не смея к ним приблизиться. Масса стеблей гипнотизировала, возможно, там до сих пор лежит Лазарь. Хорошо бы так. Но могло быть по-другому. Сама должна убедиться, а не гадать. Оглянулась. Метров триста холмистого участка – и начинались частные дома. Ее могли видеть оттуда. Ну и что? Мало ли, в туалет женщине понадобилось, вот и пошла в заросли камыша. Набравшись смелости, Лина шагнула в чащу.

«Я делаю глупость за глупостью. Но иначе нельзя, я должна знать. А ведь точно: преступника тянет на место преступления. Только бы он лежал здесь, только бы лежал…»

Она разгребала надломленные и погнутые после ночного похода стебли, разгребала с поспешностью, настроившись на любой исход. Добралась. Под ногами обнаружила железную трубку. Дура! Забыть орудие… устранения! Лина подобрала трубку и выпрямилась.

Вон оно – место затопления мотоцикла. Прорубь успела затянуться тонким ледком, значит, температура понизилась. Размахнувшись, Лина бросила трубку в прорубь. Попала, железка пошла ко дну. Лина изучала лед и обнаружила несколько пятен. Что это? Наклонив камыш, как делала с Лазарем ночью, добралась по нему до пятен. Без сомнений, это застывшая кровь. Собственно, Лина понятия не имела, как выглядит кровь на льду, но пятна были ярко-красные, почему-то не потемнели. Немного поодаль еще пятна. Забыв об осторожности, Лина ступила на голый лед. Так, пятна уходили в сторону. Значит, голову ему все-таки проломила, раненый Лазарь отползал по диагонали от проруби к берегу. Балансируя, Лина скользила по следам пятен с одержимостью маньяка. Внутри жгла надежда: Лазарь валяется где-то рядом, он мертв.

Пятна и внизу, у основания камыша. И на стеблях выше. Очевидно, он хватался за стебли, а руки были в крови. Днем заросли хорошо просматривались, в них не маячило лежащего тела. В конце концов, Лазарь не ребенок, которого можно не заметить, следовательно, он ушел. Ушел! – и заныло под ложечкой.

Лина металась в поисках, как ошалелая. Тщетно. Его не было. Выбившись из сил, выбралась из зарослей и села на кочку, шепотом повторяя:

– Жив… Какой ужас – он жив. Этот идиот родился в рубашке.

– Ты что здесь делаешь? – раздалось неожиданно.

У Лины перехватило горло, она зажмурилась, не смея повернуться на голос. Все, сейчас он убьет ее, убьет средь бела дня…

Париж, этот же час

Софи раздобыла в костюмерной широкую прозрачную юбку, лиф со стразами и украшение на голову в виде обруча. Все это Саломея с удовольствием надела в мастерской кабаре и от восторга повизгивала у зеркала, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши. Лиф оказался великоват для несформировавшейся груди, но Софи закрепила его на спине Саломеи булавками. Одетт позвала Софи на репетицию, обе девушки умчались, а Володька, взяв девочку за руку, вывел ее на середину мастерской, где царил беспорядок. Впрочем, художники и порядок – явления несовместимые. Имея опыт общения с Луизой, Володька не сомневался, что и юная Саломея поймет его. Жестом приказал ей оставаться на месте, сам же сел у стены, взяв папку для эскизов и уголь. Сделав несколько кругов указательным пальцем, мол, вертись, на мгновение замер, любуясь совершенством юности.

Саломея закружилась на месте, звонко смеясь. Легкая юбка взметнулась, обнажая босые ноги девочки. Блестки вспыхивали, пышные волосы разметались. А Саломея смеялась, смеялась звонко и заливисто, словно нет большего счастья, чем вот так кружиться в театральном костюме.

– Стой! – сказал он по-русски, и – удивительно! – девочка тут же остановилась, продолжая смеяться и отводя рукой с лица и лба волосы.

Нашел! Собственно, идея запечатлеть Саломею в танце принадлежит Софи. А он увидел более интересный ход, увидел только что. Володька снова показал девочке – крутись, она завертелась, как веретено. Пальцы сжали уголь… По просьбе Володьки девочка вертелась и останавливалась. Еще смеялась, но не по приказу художника, просто ей нравилось позировать, нравилось показывать себя со всех сторон, она была счастлива. А в этом и есть смысл будущей работы, которую он видел.

Над ним кто-то склонился, тяжело дыша. Конечно, это Софи. Не отрываясь от листа, лишь бросая сосредоточенные взгляды на девочку, сказал:

– Атасная будет картина. Это будет шедевр!

– Oui (да), – произнесла тихо Софи.

– Ты поняла, что я сказал? – удивился он, повернувшись к ней.

По лицу и шее Софи стекал пот, волосы облепили лицо. Девушка уже не казалась Володьке угловатой и похожей на мальчишку. Она удивительно женственная и все понимает. Он вытер капельки пота с ее виска и улыбнулся:

– Спасибо, Софи.

– Oui, – повторила она и снова убежала, а Володька занялся Саломеей.

Россия, у берега

…Помощи ждать неоткуда. Не она его, а он ее оттащит к проруби, погрузит в ледяную воду и подождет, пока перестанут появляться пузырьки воздуха на поверхности. «Ну, нет, в таком случае я заберу тебя с собой», – подумала Лина, а ее рука медленно поползла в карман. Нащупав пистолет, собирала всю волю, чтобы разом развернуться и выстрелить… Главное – попасть.

– Ты чего тут лазаешь? – спросил тот же голос.

Обернувшись, сжала рукой пистолет и закусила до боли губу. Какое счастье, что не успела вытащить пистолет и выстрелить! Неподалеку стоял мужчина с испитым лицом, в фуфайке и поношенной ушанке. Вовсе не Лазарь, как показалось вначале, а обыкновенный ханыга. Она чуть было не застрелила совершенно постороннего человека и средь бела дня. Наваждение. Лина разом ослабла.

– Ходят тут, ходят, а потом мы трупы находим, – проворчал он хмуро.

– Трупы? – хрипло переспросила Лина. – Какие трупы?

– Да всякие, – пожал мужик плечами. – И людей, и женщин…

– Вы нашли труп?

– А как же! В камыше нашел. Родственники отвалили денег.

– Родственники?.. Это было давно? А сегодня вы никого не находили?

– Сегодня нет. А ты кто? И чего тебе здесь надо?

– Я? Я… искала… стебли… я плету из камыша поделки…

– Слушай, у тебя чирика не найдется, а? На чекушку… а?

– Да, да, берите.

Лина не глядя протянула деньги и встала. Когда он схватил купюру, на ватных ногах двинула прочь. За спиной раздалось:

– Е-мое! Это ж мирово! Слушай, хочешь, нарежу этого камыша вагон? Хочешь?

– Спасибо, – крикнула, не оглядываясь и убыстряя шаг, – не надо! Его мороз подпортил. Весны подожду.

– Слышь, обращайся. Я всегда пожалуйста. Адресок сказать?

– Я найду вас, – бросила через плечо и побежала.

Лина доплелась до заасфальтированной дороги, приехала на частнике в центр города. Она ужасно замерзла, зверски проголодалась, была измучена и мечтала о кровати. Сутки практически не спала, возможно, больше, иногда впадала в секундное забытье. А ночь наступит не скоро. Где ее дождаться? На вокзале? Нет, сначала необходимо поесть, решила Лина и забрела в небольшой ресторан. К тому же нужно сделать один очень важный звонок. Заказав коньяк, ростбиф и кофе, Лина попросила телефон.

– Минуточку, – услужливо улыбнулся официант, потом принес радиотелефон.

Лина достала записную книжку, записей в ней немного, нужный номер отыскала без труда. Ответила секретарша, уж ее голос Лине хорошо знаком.

– Я бы хотела поговорить с Марком Ставровым, – сказала она, изменив тембр голоса и волнуясь не меньше, чем когда телефонной трубкой огрела Лазаря по голове.

– Это невозможно, – сказала секретарша, всхлипывая.

– Почему? Он уехал?

– Уехал, – грубо огрызнулась девушка. – На тот свет.

Секретарша разревелась, в следующую секунду в трубке раздались короткие гудки. Лина захлебнулась счастьем: Марк на том свете! Одной проблемы нет!

У секретарши Ставрова были причины горько рыдать. Леха не спал ночь, все думал, как мог мотоциклист узнать точное время возвращения Марка из командировки. Не выдержал, пошел в комнату Ставрова, тот, по счастью, тоже бодрствовал.

– Слушай, Марк, – сказал Леха, – ну-ка, припомни, кому ты сообщал, когда возвращаешься? Мне это покоя не дает. Только припомни всех.

– Тут и припоминать нечего, – ответил Марк. – Секретарше.

– Больше никому? Ты уверен?

– Абсолютно. Сообщил только ей.

– Та-ак, – протянул Леха и недобро нахмурился.

В девять он уже был в офисе. И она была, готовила стол к работе. Улыбнулась, когда вошел Леха, но почти сразу лицо девушки перекосилось от ужаса. Он схватил ее за горло и повалил в кресло. Секретарша завизжала, ей показалось, будто Леха тронулся. А он процедил:

– Не ори! Быстро выкладывай, кому ты говорила о времени нашего прилета?

– Какого прилета? – вытаращилась напуганная секретарша.

– Прилета из командировки, – грозно напомнил Леха, держа ее рукой за горло, отчего бедняжка стала задыхаться. – Это было, когда мы в аварию попали. Двадцать второго октября, как сейчас помню! Кому сообщила? Живо, я не буду ждать.

– Я не помню… – трепетала она. – Гу-гу… кажется, губернатор…

– Без «кажется»! – гаркнул Леха.

– Да, он звонил, – заскулила она. – Вернее, звонил пресс-секретарь, спросил, когда приезжает Ставров. Я сказала. Он просил сообщить Ставрову время совещания, на которое тот должен был прийти. Еще звонила тетя Сима…

– Без Симы! Быстрей вспоминай!

– Из Новороссийска звонили, там корабль прибыл из… из…

– Новороссийск отпадает, дальше.

– Из Италии, потом из… а что я такого сделала?

– Очнулась! – отпустил ее Леха и отошел к окну. – Из-за тебя в нас стреляли, мы перевернулись. Потом охранника убили.

– Но я не виновата! – закричала та. – Я обязана всем давать информацию…

– Или сдавать шефа за бабки? – прищурился Леха.

– Я никому не сдавала! Клянусь!

– Ладно. Чтобы к обеду был готов полный список всех, кому ты выложила время нашего прилета. И запомни: о Ставрове никому ни гугу до тех пор, пока не разрешу. Я привезу свой список, где будут указаны лица, с которыми ты можешь говорить о нем, если, конечно, ты хочешь здесь работать. Поняла?

– А что же мне говорить, когда будут спрашивать?..

– Что его на этом свете нет! – гаркнул Леха, хлопнув дверью.

Девушка, оставшись одна, несколько раз всхлипнула и, не имея больше сил сдерживаться, громко разрыдалась. Рыдала долго, яркую косметику смыла с лица горючими слезами. Не переставая рыдать, достала чистый лист бумаги, принялась писать, вытирая слезы платком, кто спрашивал о Марке во время командировки. Ее губки дрожали, руки тоже, ведь так не хотелось терять работу. По счастью, она всегда записывает звонки в ежедневник, не надеясь на память.

Ближе к обеду позвонила женщина, спросила Ставрова, но и до того времени секретарша не успокоилась. Одно упоминание о Марке вызвало новый поток слез, а ответила женщине по телефону так, как велел Леха. Следом за звонком явился и он за списком. Секретарша протянула исписанный лист, где значились число, время и те, кто интересовался Ставровым. Пробежав глазами лист, Леха спросил:

– А это кто? – и сунул список под нос девушке, ткнув пальцем в номер без фамилии, за которым стояло еще человек десять, но все с именами. – Кто этот икс?

– Не знаю, – опустила она красные и опухшие от слез глаза. – Он звонил несколько раз, говорил, что у него со Ставровым назначена встреча. Еще просил сообщить, когда он вернется. Последний раз позвонил накануне вашего прилета, у меня так значится в записях, я сказала, что шеф завтра приезжает. И больше ничего, клянусь. Ни рейса, ни…

– А по голосу ты не узнала его?

– Нет. И себя он не называл. Мне показалось, это молодой человек, вернее, голос у него молодой, но важный. Я бы никогда не причинила шефу зло, потому что он хороший человек. И я у него работаю…

Новый поток слез заструился по щекам. Леха заподозрил, что это и был тот самый мотоциклист, только секретарша его действительно не знает. «Да куда ей, корове, интриги плести! – подумал Леха и виновато вздохнул. – Такая славная коровка, а я с ней говорил грубовато». Дело шло к флирту, она уже склонялась на интимные отношения, теперь о страстных ночах можно не мечтать. Вздохнув еще раз, но более тяжко, он побрел к выходу. Секретарша остановила:

– А сегодня, перед твоим приходом, звонила женщина. Тоже спрашивала Ставрова. Она хотела поговорить с ним. И тоже не назвала себя.

– А ты что?

– Что-что! – огрызнулась со слезой в голосе секретарша. – Сказала, что это невозможно, что он на том свете! Потом бросила трубку, потому что писала этот дурацкий список.

– Ты сказала, что невозможно с ним поговорить и бросила трубку? – уточнил Леха. – Это правильно. Ладно, извини, я не хотел… сама понимаешь…

Он выскочил из приемной, а она снова расплакалась, но уже от сознания, что все обошлось, ее не выгонят.

Лина вернулась на вокзал, предстояло избавиться от сумок с вещами. Настроение несколько улучшилось после приятной вести. Значит, Лазарь не промахнулся и действительно убил Марка. В общем, через полгода Лина предъявит свои права на все-все, что он у нее отнял. Но это будет позже. А что сейчас? Хватит ли денег протянуть еще полгода? Сколько она потратила, намереваясь доказать, что психически здорова, доказать заключением компетентных врачей! Кто ее теперь при восстановлении в правах назовет сумасшедшей? И кто вспомнит за давностью лет, что она находилась в стационаре в психушке? Собственно, доказывать некому, кроме Марка, а его застрелил Лазарь. О Лазарь! Где он? Опасно оставаться в этой стране, а во Франции жизнь дорогая. Но если разумно распределить средства, жить на проценты, то хватит на длительное время. Позже наймет детектива, чтобы разыскал Лазаря. Этого шизофреника необходимо убрать с дороги до того, как предъявит свои права. Надумала, если не удастся отыскать Лазаря самой, то обратится в милицию. И пусть тогда убийцу и психопата ищут государственные органы! Вот такая родилась идея. И Лина мысленно объяснялась с милицией: Лазарь открыл ее палату, заставил бежать угрозами и следовать за ним, затем самостоятельно решил убить Марка, а Лина молчала, так как боялась, потом сбежала от него.

Были уже сумерки, когда на такси приехала за город. Вышла и задумалась, а машина умчалась, Лина стояла одна на обочине дороги. Подняла сумки – тяжелые. Отнесла шагов на сто одну сумку, вернулась за второй. Подобный маневр проделывала несколько раз, пока не сбросила сумки в овраг. Потом спустилась туда сама. Время от времени ощупывала пистолет в кармане – с ним спокойней. Раскрыв сумки, вывалила вещи Лазаря и свои на землю, плеснула на груду бензином, который заготовила давно и хранила в пол-литровой бутылочке из пластика. Подожгла, шепча:

– И ты, глупец, думал, что переводчица ходит в тряпье? Наивный. Мне было противно их напяливать, как и спать с тобой. Почему не удалось убить тебя? Почему?!

Стемнело. Лина вернулась к дороге, поймала машину и поехала на квартиру Марка. Не торопилась войти в дом, наблюдала за окнами, свет в них не загорался, а было поздно. Продрогнув, мечтая лишь прилечь, осторожно поднялась на нужный этаж, прислушалась к звукам внутри квартиры, приложив ухо к двери. Никого. Открыла ключом Алисы. Никого.

И все-таки Лина опасалась. Осветила фонариком комнату. Полный беспорядок. Носки валялись на полу, грязная посуда везде и всюду, лишь аккуратно висели мужские рубашки, костюм и галстуки, но почему-то не в шкафу. В шкафу обнаружила женские вещи, отчего Лина немного напряглась, но, подумав, успокоилась, ведь женщина не может содержать дом в таком состоянии, если, конечно, она не алкоголичка. Не включая свет, Лина рухнула на диван, не раздеваясь, и тут же забылась чутким, тревожным сном.

Россия, в ночь с 6-го на 7 декабря

Тимур до трех ночи играл в рулетку, забыв, что завтра на работу. Несколько раз выиграл, каково? И кто откажется от везения? Проиграв два раза подряд, сказал себе: хватит. Он азартен лишь в одном случае, когда лопухи не берегут карманы. Но это же одновременно и кайф от собственного мастерства. Увлекается, конечно, но не настолько, чтобы терять голову. Хотелось спать и есть. В казино Тимур немного выпил, но ужинать там не стал – дома в холодильнике полно деликатесов из колбасного цеха Ставрова, так зачем же тратить бабки?

У подъезда Тимур остановил машину и с минуту сидел в задумчивости. Надо бы в гараж поставить автомобиль, а неохота – открывай, потом въезжай, закрывай… «Да пусть стоит себе, – решил. – Кому такая рухлядь нужна? Украдут, ну и хрен с ней, не моя же». Проверив дверцы «рухляди», поднялся, сунул ключ в замочную скважину. Показалось странным, что дверь так легко открылась, вроде бы поворачивал ключ два раза, когда уходил. Войдя в квартиру, не раздеваясь, поторопился сразу на кухню, включил свет и полез в холодильник. Облизнулся: вот они, колбаски родимые! Тимур принялся есть, даже не присев, глотая непережеванную еду.

Лина сквозь сон услышала, как кто-то вошел в квартиру, мгновенно села с часто бьющимся сердцем. Рука машинально сжала пистолет в кармане. Некто повозился в прихожей, затем на кухне включил свет. Лина не помнила, за что бралась в квартире, следовательно, убивать здесь никого нельзя, надо просто тихонько убраться отсюда. Она поднялась, осторожно приблизилась к темной прихожей, прислушалась. Так, неизвестный на кухне, чавкает. Молнией метнулась к двери, щелкнул замок…

– Кто здесь?! – воскликнул Тимур, похолодев.

Хлопнула входная дверь. Тимур выскочил следом на площадку, глянул вниз. По лестнице сбегала женщина в черном пальто и вязаной голубой шапочке. Кто это? Алиса? Если вернулась, то почему убежала? Он ринулся следом, перелетая через три ступеньки. Во дворе разглядел убегавшую со всех ног в темноту женскую фигуру. «Ключи, где ключи от машины?» – Тимур в спешке шарил по карманам пиджака и пальто, которые не снял, потому что есть хотел больше, чем раздеться и лечь в постель. В кармане пиджака нашел, прыгнул в автомобиль и дал по газам.

Четыре часа утра, на улицах ни души. Единственная женщина торопливо шла по тротуару вдоль дороги, иногда оглядываясь, очевидно, ждала попутной машины. Тимур выключил фары и, держа ее на расстоянии видимости, медленно ехал следом. Останавливался, давая женщине уйти подальше. А в животе кишки революцию устроили, не успел набить желудок деликатесами. Но Тимур хотел угодить Ставрову, найти прибежище Алисы, поэтому преследовал женщину в голубой шапочке и черном пальто, страдая от голода при его-то гастрите.

Женщина достигла вокзальной площади, бегом пересекла ее и скрылась в здании железнодорожного вокзала. Тимур поставил машину у входа и – за ней. На вокзале всегда есть народ, здесь он не опасался, что она заострит внимание на нем. Женщина пошла к камере хранения. Рассмотрев ее как следует, удивился:

– И по такой мымре страдает Ставров? Ну и вкус у него. На фотках она лучше выглядит. Фотогеничная, наверное…

Тем временем женщина, получив сумку в камере хранения, ушла в платный туалет. Тимур купил сосиску в тесте и кофе, пристроился к стойке, откуда виден вход в туалет. Проглотил и не заметил, купил еще одну. Посмотрел на часы. Что можно делать в сортире полчаса? Он уже доедал третью сосиску, и вдруг из туалета вышла обалденная женщина. Где-то видел ее, вне сомнения, но где? На ней джинсы, короткая шубка из норки, модные сапоги. Темные волосы, собранные в пучок на затылке, косметика на лице, походка – все выдавало в ней особу изысканную. Вот только не заметил, когда она вошла в сортир. Неужели до мымры? Значит, торчала там час? Невероятно, час делала пи-пи? Но тут Тимур открыл рот, остолбенев. На плече у нее болталась сумка, которую другая женщина, предположительно Алиса, внесла в сортир. Да, это та сумка, приметная, фирменная, уж Тимур разбирается в подобных вещах. Выходит, изысканная дама украла сумку?

– Моя коллега? – и направился в туалет, искоса наблюдая за женщиной, которая поднялась на второй этаж в зал ожидания. – Зачем ей при таком прикиде грабить бедноту?

– Мужской туалет там! – рявкнула кассирша.

– Простите, а в женском туалете кто-нибудь есть?

– Никого нет. Иди отсюда.

Несмотря на угрозы кассирши вызвать милицию, он ломанулся в дамскую комнату, пробежался у кабинок, заглядывая внутрь, – пусто. А кассирша бегала следом, выкрикивала ругательства. Заткнул ей пасть пятьюдесятью рублями, а то и правда вызовет ментов, вышел в полном недоумении. И вдруг Тимура осенило: павлин и мымра один и тот же человек! Он сорвался с места и помчался в зал ожидания.

Поставленные рядами кресла почти все заняты. Обвел глазами зал и облегченно вздохнул, женщина дремала в середине одного из рядов. Тимур отыскал свободное кресло, с удовольствием растянулся, вытянув отекшие ноги. Часто поглядывал назад, на нее, и мучился: где же еще он ее видел? Но это не Алиса, как вначале ошибочно предполагал, та, действительно, красивая девушка. Но и эта очень даже ничего. Достал фотографии, которые всегда носил при себе по приказу Марка.

– Ну, вот она, Алиса, – пробормотал. – Как же я мог подумать, что та мымра она? И мымра совсем даже не мымра оказалась. Но тогда что ей надо было в квартире Марка?

Перебирая снимки, нечаянно уронил их. С одной фотографии на него смотрело знакомое лицо, которое он никогда не видел живьем, но почудилось, что оно уже мелькало… Роскошная блондинка с хищным разрезом глаз. Тимур посмотрел на женщину. Похожа. Только брюнетка. Но это же она!

7 декабря

Знакомая незнакомка до девяти утра спала в зале ожидания, затем перекусила в кафетерии, вышла в город. Тимур держал ее на крючке. В одном из дворов она выбросила содержимое сумки в мусорный бак и налегке гуляла по городу. Разумеется, Тимур проверил, что выбросила женщина. Оказалось: черное пальто, старые джинсы, свитер, голубую вязаную шапочку и… пистолет. Пистолет переложил в свой карман. Сначала ездил за ней, но в конце концов бросил машину в переулке, так как преследовать даму на колесах стало невозможно. Она предпочитала безлюдные улицы и скромные кафе. Потрясающая жадность! В норковой шубке, а ест всякую дрянь в дешевой забегаловке! Или она намеренно избегала дорогих кабаков, чтобы не встретить знакомых?

Около трех часов дня женщина вошла в одно из туристических агентств. Поразмыслив, Тимур принял решение тоже войти. Людей там собралось много, все толпились вокруг мужчины, он что-то объяснял им. Среди толпы разглядел и объект слежки. Мужчина замолчал, а группа, как по команде, вытащила документы и направилась к стеклянной перегородке, видимо, регистрироваться.

– Скажите, – Тимур остановил мужчину, – это какая группа?

– В Париж чартерным рейсом. Через час отходит автобус.

– Что вы говорите, а я как раз хочу в Париж.

– К сожалению, на этот рейс вы уже не попадете. Через неделю будет еще рейс. Кстати, мы готовим документы, открываем визу, подробности можете узнать в пятой комнате, если хотите в Париж.

Тимур поблагодарил, затем постепенно протиснулся к интересующей его даме. Люди стояли плотно, внимание их было приковано к окошку, так что ничего не стоило открыть сумочку, висевшую на плече у дамы. Пальчики у него, как лепестки розы, касались внутренностей сумочки, вытаскивая бумаги. Кто-нибудь способен двумя пальцами вытащить сложенный лист, развернуть тремя, сфотографировать глазом, свернуть и сунуть назад? А кто способен вытащить документ прямо из паспорта в руках? Только не сунешь его назад. Тимур, пробежав глазами документ, выронил его и тронул Лину за локоть, одновременно наклоняясь:

– Кажется, вы обронили.

– Ах! – спохватилась она. – Благодарю вас. Я растяпа.

– Со всяким случается, – улыбнулся он, насколько мог обаятельно. – Вы первый раз едете в Париж?

– Нет, я живу там, – в ответ улыбнулась она. Тимур отметил, что она очень привлекательная женщина, с эдаким зовущим огоньком в глазах.

– Правда? – обрадовался он. – А я собираюсь работать там, имею приглашение, но немного страшно одному в чужой стране. Не скажете ли свой адресок? Я докучать вам не буду, обещаю. Просто хоть иногда мы встретимся и поговорим.

– Понимаете, – замялась она, – я меняю квартиру, поэтому сама не знаю, где буду жить. Но вы меня можете найти в русских ресторанах. Я бываю иногда в «Балалайке» у Марка де Лучека и в «Петрушке». Оба в Париже довольно известны, вы легко их найдете.

– Простите, а как вас зовут?

– Лина.

– А меня Тимур.

– Очень приятно, – улыбнулась Лина. – Ой, извините, мне пора. Еще раз спасибо и до встречи в Париже.

Тимур к автомобилю бежал как юный любовник к богатой вдовушке:

– Ай, Тимур-джан, ты просто маг, ты… ты божественный Тимур! Как? «Петрушка» и «Балалайка»? Ну, Ставров, ты обязан выплачивать мне пожизненную пенсию.

Особенное удовольствие Тимур получил во время своего упоительного рассказа, видя рожу Лехи, которая замерла на стоп-кадре. Ставров тоже был немало потрясен, впрочем, это понятно. После доклада о проделанной работе и тех «непереносимых трудностях, с которыми пришлось столкнуться» Тимуру во время слежки, все долго молчали, первым ожил Леха, наехал:

– Надо было ее сюда привезти!

– Таран, думай, что говоришь, – обиделся Тимур. – Я не той комплекции, чтобы завернуть мадам в бурку и кинуть во чрево железного коня. Она, как я понял, не из тех, кто позволит себя украсть.

– А почему не позвонил? – зверел Леха.

– Забыл, – честно признался Тимур, чем обезоружил Леху. – Вылетело, что мобильник в машине, как назло, забыл в карман положить. И потом, я слишком был поглощен преследованием, я ел ее глазами без перерыва. Когда вспомнил про телефон, находился вне машины.

– Как же она проникла в квартиру? – вышел из задумчивости Марк.

– А вот ее ключ! – Тимур бросил на стол ключ на цепочке. – Прежде чем ехать к вам, я на квартиру заскочил переодеться. Извините, но я могу ходить только в свежем белье. Вдруг смотрю – ключ на столике в прихожей. Я и захватил его с собой, этим ключом она дверь и открыла.

– Это ключ Алисы, – потускнел Ставров. – Она носила его на этой цепочке. Значит, мы не ошиблись, она у них. Что за документы были у мерзавки?

– Так, мура всякая на иностранном языке. В паспорт я не заглянул, он у нее в руках был, но из паспорта вытащил какую-то бумажку, там была фамилия Глазкова. На русском и на иностранном. Я прочел только фамилию. Представляете? Кажется, она действительно живет во Франции. Интересно, сколько бабок отвалила за постоянное местожительство?

– Стало быть, босс, прячутся они в Париже. Не хило, – хмыкнул Леха. – А сюда ездят наскоками, потому ни мы, ни милиция не могли их засечь. И милиция на след поэтому не нападает. Сделали свое грязное дело, сели в автобус – и «прощай, Россия».

– В таком случае, – сказал Ставров, – оформляйте оба документы, вы поедете в Париж искать их там.

– Босс, – испугался Леха, – как искать будем? Этот даже армянского не знает, я тоже ни в зуб ногой по-французски.

– Почему не знаю? – ухмыльнулся Тимур. – Бонжур – знаю, еще мерси, оревуар. А ментов у них называют ажанами. Чувствуете, мент – ажан? Звучит.

– Потрясные знания, – съязвил Леха. – Считаешь, этого хватит?

– Но ты забыл! – И Тимур торжественно встал. – Там есть русские рестораны. Она сама мне их назвала, я думаю, найти их не проблема.

– Найдете, – согласился с Тимуром Ставров. – Они же не живут там затворниками. И не подозревают, что мы напали на их след. У вас есть ее фотографии. Знакомьтесь с людьми русского происхождения, общайтесь, угощайте по-русски щедро, застолье делает людей словоохотливыми. Как только найдете, сразу мне сообщите, сами ничего не предпринимайте. А я приеду и… там посмотрим. Ты, Тимур, молодец. Да, ребята, узнайте расписание чартерных автобусов всех агентств, которые возят туристов во Францию. Сделать это нетрудно, далеко не каждому по карману такое удовольствие, следовательно, автобусов туда и назад ходит мало. Здесь мои люди будут встречать каждый рейс, вдруг они прибудут сюда. Ну, а вы с завтрашнего дня займетесь оформлением документов. Сегодня седьмое? Значит, в первых числах января поедете, на праздники там столпотворение. Теперь они от нас не уйдут. На сегодня все.

5

Уик-энд в Париже

Париж, середина декабря

Володька, отправляясь на день рождения Софи, приоделся, купил букет. И попал в сплошной чад от сигарет, за пеленой которого трудно разглядеть кого бы то ни было, а за шумом услышать. Гости примостились кто где: на полу, на креслах и диванах, на тумбочке, одна девчонка умостила зад на телевизор, стоявший на маленьком возвышении. Володька переступил через чьи-то ноги, оглядывался в поисках Софи. Его окликнули три девчонки из балета, помахали ручками и принялись стрекотать дальше. Володьке они нравились, симпатичные и шебутные. Вдруг ему любезно сунули бокал с шампанским, он поблагодарил и попытался отпить. Облился, потому что с другой стороны кто-то панибратски стукнул по спине, обращая на себя внимание. Открыл было рот для знакомства, а его потянули за руку.

Наконец-то Софи! Вручил ей «веник», до того покоившийся под мышкой. Она увлекла его на балкон, где он с удовольствием вдохнул свежего воздуха. Но Софи не дала насладиться прохладой, прижала его телом к стене, говорила проникновенно и быстро, а о чем – неизвестно, не успевал в уме переводить. До чего же трудный язык, никак не давался! Володька знал уже много слов, складывал их в предложения, но медленно это проделывал. Не успел опомниться, как целовал Софи. Или целовала она его. Короче, они целовались. Как это получилось – сам недоумевал. А почему, собственно, нет? Клин клином вышибают. Софи – очаровательная девушка, давно одаривает его вниманием. Володька смелее обнял Софи.

На балкон ворвалась Одетт с гитарой, не подумала извиниться, а потащила Володьку назад в комнату, призывая общество к тишине. Когда гости мало-помалу утихли, поведала, что перед ними стоит самый настоящий «рюс Володья» и сейчас он будет петь «шансон рюс». Делать нечего, раз тебя так представили, пришлось петь. Надо отдать должное, слушать они умеют. Не то что наши ребята, которые в таких случаях ведут себя на вечеринках наплевательски по отношению к певцу. Свет погасили, горели свечи, курились индийские благовония, что-то сверкало, обдавая комнату огоньками. Пили вино и шампанское. Закуски почти никакой, так, бутерброды толщиной с пергаментную бумагу и пирожные. Володька спел пару песенок из русской попсы, романс, песню Высоцкого, в общем, репертуар разнообразный. И поражался: ни хрена не понимали по-русски, а просили еще.

Позвонили. Одетт на цыпочках ушла открывать, он пел как раз романс «Очи черные», ему даже нестройно вторили, и вдруг… Полин и Влад! У Володьки разом все оборвалось. Кажется, и они не ожидали его здесь увидеть, Влад помрачнел, Полин разнервничалась, а Володька все же допел. Его просили еще спеть. И он пел, что давалось теперь с трудом. И не смотрел в сторону Полин, хотя тянуло. Она же тихонько переговаривалась с Одетт. Володьку хвалили, а похвала на любом языке вещь доступная и приятная, он принимал восторги и восхищение с нарочитой скромностью, подставлял щеку девушке, желавшей облобызать его. Наконец поднял руки, мол, не могу больше, гитару тут же подхватил танцор из кабаре, а Володька с бокалом ушел на балкон. Ждал, что и Полин придет, чувствовал, что придет, хотя бы дежурно полюбопытствовать, как дела. В комнате толкались друг о друга пары, то есть танцевали, но Полин не приходила. «Ну и не надо!» – сказал себе и решил потихоньку слинять. Все – значит, все. И нечего встречаться даже случайно.

Он протиснулся между танцующими парами, отыскал куртку и очутился на площадке. Постоял, все-таки не теряя надежды, что Полин соизволит выйти. Не вышла. Разозлившись на нее, галопом сбежал вниз.

После шумной вечеринки голова гудела. Володька огляделся, не зная, куда податься. Не хотелось быть одному. Ночью далеко не все улицы Парижа многолюдны, этот район как вымер. В таком случае надо идти туда, где много людей и огней, чтобы забыться. Все, хватит, Полин нет и не было. Она приснилась, а сон не может приносить переживания. Только так подумал, сделав несколько шагов по направлению «неизвестно куда», как его окликнул женский голос. Ему бы бежать без оглядки, а он обреченно повернулся к Полин.

– Куда ты так рано? – спросила она, приблизившись. Про себя отметил, что Полин выскочила в пальто, значит, решила не задерживаться на вечеринке.

– Домой, – буркнул он и неторопливо побрел по тротуару.

Минут пять шли бок о бок. Она первая нарушила молчание:

– Написал что-нибудь?

– Создал два шедевра. Хочешь посмотреть?

Опять прозвучал вызов. Кому и зачем?

– Конечно, – ответила она, приняв вызов. – Поехали?

– Мадам, – остолбенел он, – ты хочешь на чердак?

Но Полин уже остановила такси. Пока ехали, не переставал ей удивляться. Вела себя так, будто сегодня утром расстались по-дружески. Она болтала о всякой всячине, о Софи и Одетт, с которыми, оказывается, все это время перезванивалась, о том, что не предполагала увидеть Володьку на вечеринке, что не знала о его работе в кабаре. Ну, и он отвечал тем же, беззаботным прикидывался до откровенной фальши, даже самому было неловко. Однако раздирало любопытство: почему она согласилась ехать на ночь глядя к черту на кулички? Ведь просмотр работ можно было отложить и до завтра.

Когда вошли в дом, пропитанный самыми неожиданными запахами, Володька предупредил, поднимаясь:

– Сама понимаешь, здесь живут униженные и оскорбленные, все точно по Достоевскому. Кстати, есть лифт, но я ни разу не видел, чтобы он работал. Нам на десятый этаж. Осторожно, Полин, не касайся стен, а то, бывает, шутники мажут их… Еще тут гуляют полчища тараканов, клопы живут, можно подхватить чесотку, малярию и… и… ты не передумала? Нет? Тогда вперед на десятый. Кажется. Я точно не подсчитывал, на каком этаже живу.

Он включил свет в каморке, Полин не ужаснулась убогости жилища, во всяком случае, внешне, но и не рисковала присесть. Впрочем, оба стула заняты тюбиками и банками с красками, а на кровать сесть как-то неудобно. Он сбросил покрывала с холстов и покосился на Полин. Несмотря на паршивое освещение, эти два полотна слишком очевидно не состыковывались с каморкой. Два человека, две страсти, две жизни настолько разнились и одновременно обнаруживали схожесть своей естественностью, что Полин долго молчала, внимательно глядя на работы, не выражая, впрочем, никаких эмоций.

– Это Саломея, – догадалась Полин, – а негр кто?

– Адам. Еву я оставил на вилле.

– Ты мне польстил. Но почему Адам черный?

– Понимаешь, – придумывал на ходу, – бог лепил его из глины. А глина есть не что иное, как земля. Вот потому Адам черный – похож на землю. Ева создана из ребра Адама, кость имеет белый цвет, значит, Ева должна быть белая. Вот и все.

Очевидно, ответ удовлетворил Полин, потому что она больше не спрашивала, а сосредоточенно рассматривала картины.

Снова Володьке удалось поймать движение, секундный миг. У Саломеи даже юбка еще колышется, а от блесток тянется след. Уже не девочка, но еще и не женщина только что закончила танец. Она жаждет похвалы, она слышит ее, это главное для нее. Замерла, откидывая волосы со лба, счастлива от тех восторгов, которые звучат. Открытый чувственный рот на приподнятом вверх лице словно произносит: еще хвалите меня! И нет ей дела до секундного каприза – головы на подносе в чьих-то сильных руках. Она само совершенство, грех и девственность одновременно, порок и добродетель, жадность и щедрость. Присмотревшись, Полин заметила, что вокруг Саломеи просматриваются лица. Да, они все еще кружились перед глазами девушки-девочки, вовлечены в танец экстаза и не успели остановиться, как и ее юбка.

– Я впервые вижу, – сказала задумчиво Полин, – чтобы художник смог написать взгляд изнутри картины и со стороны. Это действительно шедевры… Почему ты уехал с виллы? Тебе надо серьезно писать, а не болтаться на побегушках в кабаре.

– Ты прекрасно знаешь, почему я уехал, – нахмурился он.

– Володя, прости меня, – вдруг произнесла Полин тихо, – прости. Я все это время разыскивала тебя, поверь. Мне не хватает тебя.

Он подошел к Полин сзади, взял за плечи:

– Ты шарахаешься с одного полюса на противоположный, а я человек стабильный. Мне было трудно…

– Я знаю, – она повернулась лицом, уткнулась лбом в грудь Володьки. – Мне понадобилось время… Володя, ты мне нужен, очень нужен…

Вот так, всего несколько слов – и за спиной вырастают крылья, да какие! Володька мог бы подпрыгнуть и проломить головой ветхую крышу, взлететь над Парижем и обогнуть весь шарик вместо спутника. Жаль, это невозможно, но именно так он чувствовал, и все чувства вкладывал в руки, обнимавшие Полин, и в губы, целовавшие ее.

Париж, месяц спустя, или середина января

Леха и Тимур брели от «Балалайки» к отелю. Приехав в Париж, в течение десяти дней ходили то в один ресторан, то в другой, заводили знакомства с русскими эмигрантами, которые оказались не слишком общительными, просто неразговорчивыми бирюками, что поразило Леху. Он не преминул высказать накопившееся негодование:

– Сидят, рюмку вина тянут весь вечер и ни слова тебе. Как глухонемые! Тоже мне, графья недобитые!

– А мне говорила сегодняшняя мадам старуха, что русские здесь живут обособленно, – оптимистично заявил Тимур. С ним шли на контакт охотнее, это немного обижало Леху. – Ей, наверное, лет сто пятьдесят, и все годы прожила она в Париже, вот повезло.

– Так дело не пойдет, – ворчал Леха, – мы только деньги просаживаем. Глазкова надула тебя. Как же нам ее найти? А если в посольстве узнать? Фамилия нам известна, должны же там быть сведения о них? Ну хотя бы о ней.

– Да оглянись ты, маньяк несчастный! – воскликнул Тимур. – Ты в Париже! О, мама миа! Париж! Кафешантаны, «Мулен Руж», Монмартр. Мечта всей моей жизни!

– И здесь есть тюрьмы, – заметил Леха. – А у меня мечта выловить этих тварей. Два моих друга пострадали. Один погиб, второй инвалидом стал. Мне твой Париж по жабрам, бабки только тратим.

– Ну, Таран, эта проблема не проблема, не забывай, с кем имеешь честь знаться. Я голодать тебе не дам, так что наслаждайся.

– Не вздумай запустить щупальца в карманы. Здесь твои менты французские засадят тебя надолго. Как иностранцу срок накинут, чтобы другим неповадно было.

– Не каркай, – рассердился Тимур. – У тебя потрясающая способность портить настроение. Эх, Таран, вкуса к жизни у тебя нет.

– Я просто напоминаю, чтобы ты сильно не увлекался.

Немного прошлись, причем Тимур время от времени издавал восторженный вздох, похожий на стон сладострастия. По приезде купил шляпу, по мнению Лехи, сидела она на нем, как на корове седло. Тимур всякий раз надевал ее перед выходом, долго вертясь у зеркала. Вдруг он расплылся в улыбке, словно встретил старого знакомого. Навстречу неторопливо шла симпатичная женщина с собачкой на поводке. Тимур снял шляпу:

– О, мадам! Бонжур, тужур, мерси. Подайте на такси!

Она обошла их, как чумных, бросив неласковую фразу, в которой ясно прозвучало слово «идьет». Леха осклабился и с удовольствием перевел:

– Она сказала, что ты идиот.

– Слышал, – буркнул тот. – Грубиянка. Как странно. Многие французские слова очень похожи на русские. Думаю, это несложный язык. Эх, глупая мадам, она не знает, что такое русский мужчина…

– …армянского происхождения, – поспешил вставить Леха. – И кончай шляпу напяливать. Я здесь никого, кроме тебя, в шляпе не видел. Ходишь как дурак: сначала нос и шляпа, потом все остальное.

– Невежественные колкости Тимур-джан пропустит мимо ушей. О, мой бог, я на Елисейских полях! Я стою на Елисейских…

– Ты лучше иди, а не стой, – толкнул его в спину Леха. – Я устал и хочу спать.

– Таран, а давай в разные рестораны ходить? Мы удвоим шансы. Ты завтра иди в «Петрушку», а я – в «Балалайку». Кстати, как тебе русские рестораны?

– Никак. Всех официанток зовут Наташами. Это у них клички? Одна на всех? И почему-то в русских ресторанах цыгане поют. При чем здесь цыгане?

– О Париж! – простонал Тимур. – Тебя не может оценить бревно.

Предместье Парижа, утро конца января

Володька вновь просыпался, чуть забрезжит свет, и набрасывался на холсты. Он вернулся на виллу, с ним неотлучно была Полин, его муза, вдохновительница. Еще две картины написал Володька – «Экстаз» и «Магдалину». На первой обнаженные мужчина и женщина взмыли ввысь, руки и ноги их переплелись, губы сомкнулись в поцелуе; произведение было выполнено пастелью с преобладанием розовых и голубых оттенков. Разумеется, это Полин и Володька. И нет ни на йоту пошлости в откровении на полотне, напротив, две фигуры завораживают страстью.

На втором полотне тоже Полин. Володька заставлял ее ложиться на софу. Выбрал ракурс сверху, будто око бога взирает на лежащую грешницу с неба. И Магдалина смотрит на него, стыдливо прикрыв нагое измученное тело простыней. Он писал ту Полин, какую видел давно, подсматривая за ней на балконе. Писал женщину, которую не знал, но подозревал, что она может быть и такой – грешной и кающейся, с опустошенными глазами, в которых остались лишь боль и отчаяние. Сегодня оставил Полин в спальне досматривать сны, а сам сейчас в обеих картинах пропишет детали – и готово!

Володька с кофе ходил по гостиной, высматривая недочеты на своих полотнах. Наверху на лестнице появилась Полин. Он поставил кофе на пол, раскинул руки и через секунду обнимал свою Полин.

– Почему не спишь? – спросил, слегка отстранив ее.

– Ты приучил меня рано вставать. Погоди, ты закончил? Раз меня не будил, не мучил многочасовым лежанием на жесткой софе, после чего я чувствовала себя старой развалиной, значит, работа готова? Я могу пригласить мсье Труайе?

– Рано еще. Я доработаю…

– Что тут дорабатывать? Он ждет, когда я позвоню. А, трусишь?

– Да, – признался, виновато улыбаясь.

– Но, Володя, ему надо показать работы. Он известный критик и коллекционер, его рекомендации откроют двери любой галереи. А если он еще и купит…

– Ладно, уговорила. А если камня на камне не оставит?

Полин прикрыла ладошкой ему рот:

– Не говори глупости. Это же шедевры, разве нет?

– Конечно! – воскликнул он, подхватывая ее на руки. – Но еще немного подождем. Ну, правда, Полин, они еще не доработаны до подлинных шедевров, – и вдруг остановился, лицо его перекосилось. – Йоперный балет! Луиза! Опять торчит в окне.

– Тогда веди себя пристойно, – встала на ноги Полин.

– Зря суетишься. Все, что не нужно, она уже видела. Я тогда думал, дуба дам. Мы только приехали, расположились у камелька. В самый ответственный момент поднимаю голову, а она к окну прилипла! Знаешь, Луиза последнее время меня бесит. Вылавливает меня всюду, говорит, что ты злая. И ругается. Кстати, пополни мой словарь французскими ругательствами, а то я не въеду в смысл.

– Обойдешься. По-моему, она без ума от тебя, как и я. И жутко ревнует.

– Этого только не хватало. Луиза, заходи, – пригласил дурочку жестом Володька с такой кислой миной, от которой нормальный человек убежал бы, но только не Луиза.

– Я оставляю вас одних, – взбежала Полин наверх.

– Не уходи, я боюсь ее. Вдруг набросится на меня? – пошутил он, Полин лишь рассмеялась и ушла в спальню. Он крикнул: – Ты жестокая, Полин.

Луиза переступила порог и остановилась, кидая вороватые взгляды по сторонам, явно искала Полин. Володька широко улыбнулся:

– Заходи. Садись. Есть будешь? Ешь, ешь. Как ты мне надоела.

Париж, 4 февраля

Леха посетил канцелярию русского посольства, без обиняков признался, что ищет такую-то, проживает она в Париже, дайте адрес. Ему посоветовали обратиться в визовую службу. Он туда. Пользуясь разговорником, Леха кое-как объяснил, что ему нужно. В визовой службе куда-то звонили, о чем-то говорили, что-то искали. В конце концов, выяснилось, что Глазкова получила вид на жительство, дали и ее контактный телефон. Потом Леха долго выяснял адрес абонента, отыскал дом, в котором она живет, дни напролет проводил с Тимуром у дома, Глазкова не появлялась. Вечерами дежурили в ресторанах, Тимур был доволен, но Леха Таран вдруг отказался шататься в одиночку по скучному маршруту: «Балалайка» – «Петрушка». И причина тому Тимур. Если Леха обходился минимумом, то тот транжирил направо и налево, потом требовал денег. Леха сказал:

– Баста! Больше не получишь денег, понял? Такой хилый, а жрешь за троих. Это у тебя от глистов зверский аппетит. Сначала выведи их, а потом по парижским ресторанам гуляй. Все, сиди в номере. Вечный выходной у тебя и диета.

Тот пришел в неописуемый гнев, орал, махал руками, но…

– Закрой клюв и не маши крыльями, – ухмылялся Леха, лежа на кровати в номере и с тупым упорством глядя в телевизор.

– Между прочим, я здесь работаю больше твоего, – взывал к совести Тимур. – Ты не контактный. И потом, лицо у тебя… я ничего не имею против, но с человеком с таким лицом люди не желают знакомиться, извини. Они шарахаются от тебя, не заметил? Леха, ну, пожалуйста… Мы же в Париже! Заставлять сидеть в номере – это издевательство над личностью! Леха, клянусь, не буду тратить, все равно у меня цесарок нет. Клянусь, что в России отдамся полностью в твои руки…

– Ты не баба, чтобы мне отдаваться, а я не голубой, чтобы тебя брать. Все, кончай ныть, едем к ее дому. Давай так, если кто будет заходить в дом, ты иди следом. Может, она сидит в квартире безвылазно, а продукты ей на дом возят. Так мы хоть узнаем, там она или не там. Марк не сообщал, что она приехала, значит, где-то здесь кантуется.

Проторчали у дома, как всегда, до вечера. Поскольку выучили наизусть жильцов, следили только за новыми людьми, входившими в дом, по очереди бегали перекусить в бистро.

Около шести вечера появился незнакомый мужчина, вошел в дом, Тимур, само собой, за ним. Мужчина поднялся на лифте на четвертый этаж, а Тимур бежал по лестнице. На этаже незнакомец позвонил несколько раз в квартиру Глазковой, подождал и, несолоно хлебавши, нажал на кнопку лифта. Тимур к нему:

– Мсье, пардон… я есть друг… квартиры… то есть хозяйки…

– Говорите по-русски, – вдруг перебил его мужчина на чистейшем русском языке.

– Вы русский?! – обрадовался Тимур.

– Да, – сказал тот, глядя на Тимура с усмешкой.

– Ба! Вот не ожидал! А я не знал, к кому обратиться. Меня зовут Тимур, – протянул руку, незнакомец пожал ее. – Мы договорились с хозяйкой этой квартиры встретиться в Париже, и вот, представьте, никак не могу ее застать. Как я рад русскому человеку! Послушайте, а не отпраздновать ли нам наше знакомство? Мой приятель тут недалеко ждет, мы в командировке. Идемте, я познакомлю вас. Нет, нет, возражения не принимаю. Встретить в чужой стране земляка – это праздник…

Главное – напор, чтобы человек не успел опомниться, и не делать ни одной паузы, куда можно вставить хоть слово. По дороге до поста наблюдения Тимур сыпал фразами, казалось, на едином дыхании. Леха шары на лоб выкатил, когда Тимур подвел к нему незнакомца:

– Это мой помощник Леха. А попросту – телохранитель. Да, друг мой, – это он обращался к незнакомцу, – в наше время без телохранителя никуда. Понимаешь, Леха, наш русский друг знает Лину, мы встретились у ее квартиры. Я пригласил его отметить встречу. Не беспокойтесь, я плачу. Так, куда бы нам сходить? На чужбине дух родины сладок, поэтому… что у нас по расписанию, Леха?

– «Петрушка», – хмуро сказал тот, недружелюбно рассматривая незнакомца.

В том же духе Тимур трещал и в такси до самого ресторана, никому не давая сказать ни слова. В скором времени расположились за столиком. Не назвавший себя незнакомец – он просто не нашел момент представиться, – извинившись, ушел в туалет, а Леха напустился на Тимура:

– Что за номера? Это кто?

– Черт его знает, – беззаботно пожал тот плечами. – Он звонил в нашу дверь, оказалось, русский. Из него мы вытащим местонахождение мадам.

– Ладно, – процедил сквозь зубы Леха со зверским выражением. – Но учти, закажешь перепелов по-царски или лососину по-императорски, я тебе нос сломаю в гостинице. «Я плачу!» – передразнил. – Выбирай, что подешевле. И к Наташкам не приставай, пошлости не говори и слюни не пускай.

– Да они все равно не понимают по-русски.

Вернулся незнакомец, который после первого тоста взял слово:

– Я немного растерян, слишком все неожиданно получилось. Разрешите представиться, меня зовут Влад, я работаю рекламным агентом…

– Замечательно! – воскликнул Тимур, Леха молча жевал, глядя на эстраду с цыганами, которых терпеть не мог. – Реклама – двигатель торговли. Мы тоже занимаемся… неважно. Это профессиональная тайна. Главное, что мы встретились на чужбине и можем провести вечерок. О, чужбина, ностальгия… Ну, еще раз за знакомство. Вы закусывайте, Влад, кухня здесь вполне приличная.

– Я хотел бы внести ясность, – сказал Влад, разрезая мясо на тарелке. – Вы говорили, что вашу знакомую зовут Лина. Простите, я с Линой незнаком.

– Не может быть! – вытаращился Тимур. – А кто живет в квартире?

– Полина, – ответил Влад. – Но сейчас она, скорее всего, на вилле.

– Полное имя нашей общей знакомой Полина, – сказал Леха. – А где находится вилла? Мы бы навестили ее. Давайте-ка еще по одной, чтобы кровь разогнать.

Выпили водки, после чего Влад достал авторучку, написал несколько слов в записной книжке, оторвал листок и протянул Тимуру:

– Вот адрес, это примерно час езды к югу от Парижа.

– Она там живет одна? – спросил Тимур и положил листок с адресом во внутренний карман пиджака.

– Нет, – хмыкнул Влад. Его «нет» прозвучало многозначительно и недовольно. – У нее есть друг, значительно моложе Полины, дерзкий малый, тоже русский (Тимур и Леха незаметно переглянулись). Кстати, я не видел ее несколько недель, звонил, но безрезультатно. Правда, на вилле тоже никто не берет трубку, но все же, думаю, они там.

Дальше вечер проходил в скучном однообразии, во всяком случае, для Лехи. То, что надо, выяснил, остальное его не интересовало. Он думал лишь об одном: та ли это Полина, которую они ищут?

На следующий день Леха взял машину напрокат, купил карту. Вдвоем с Тимуром изучали ее по миллиметру, пытаясь читать названия вслух и сверяя их с буквами адреса. Под покровом темноты достигли предместья, бросили машину на шоссе и пешком добрались до городка. Лехе пришлось долго изучать в бинокль все дома, пока не обнаружил виллу, похожую на описания Влада. Он подобрался ближе, залез на дерево и направил на окна бинокль.

– Ну что там? – нетерпеливо топтался Тимур внизу. – Видишь их?

– Занавески мешают разглядеть, – ответил с дерева Леха. – Терпение. В нашем деле ошибки быть не должно.

Прошел час. Леха не спускал глаз с виллы. Но вот на балконе появилась женская фигура, потом мужская. Свет падал сзади, Леха опять ничего не разглядел, поэтому слез с дерева, шепнул сидевшему на пеньке Тимуру:

– Подберусь поближе, не видно.

Тимура, оставшегося в темном месте, охватило беспокойство. И чем больше всматривался в непроглядную темень, тем сильнее одолевал страх. Он прислонился к дереву спиной и считал минуты. Вскоре услышал шаги.

– Леха, ты? – хрипло спросил. Шаги приближались, а в ответ ни звука. Тимур панически вскрикнул: – Леха! Таран, это ты?

– Не ори, – выплыл из темноты тот. – Идем.

Тимур радостно засеменил за Тараном к парижскому шоссе. Машину нашли в целости и сохранности, поехали в Париж.

– Ну, она? – спросил Тимур.

Леха молчал, усердно поворачивая руль. Тимур подумал, что Леха расстроен из-за неудачи, видимо, это не та Полина, устроился удобней на сиденье и задремал. А в номере Леха позвонил в Россию:

– Марк? Здравствуй. Мы нашли их.

– Хорошо, – сказал Ставров после паузы. – Завтра я вылетаю в Москву, попутно закажу билет на ближайший самолет до Парижа, так что через пару дней встречайте в аэропорту, если повезет купить билет. Я дополнительно позвоню.

Когда Леха положил трубку, Тимур произнес с обидой:

– Нельзя было сказать, что это они? Между прочим, без меня ты бы их не обнаружил. Неблагодарный.

– Помолчи, – Леха устало завалился на кровать. – Ты не знаешь, чего мне стоило уйти с виллы, оставить все, как есть.

– Что вы с ними сделаете?

Вопрос повис в воздухе. Тимур махнул рукой, в конце концов, не убьют же парочку на вилле, в чужой стране этого делать нельзя. Он тоже повалился на кровать, включил телевизор и слушал французскую речь, в которой ни одного слова не понимал, но ему нравилось благородное звучание языка.

Предместье Парижа, спустя пять дней

Мсье де Труайе, высокий и солидный мужчина лет пятидесяти, обходил гостиную, останавливаясь у каждой работы. По сему случаю навели глянец в бывшей мастерской, поставили старинную мебель и кресла, убрали софу. Володька с замиранием сердца не упускал из виду ни одного движения мсье Труайе. Стоило тому подойти поближе, изучая фрагменты и манеру письма, а затем отойти, Володька вдруг замечал в картинах то, чего раньше не видел. Черт, несколько мазков нахально выпирают, а надо было смягчить их внешние линии. В «Экстазе» цветовая гамма подкачала. Ну кто пишет космос в розово-голубых тонах? Пошлятина. И вообще, все не то, не так. А мсье Труайе переходил от одной работы к другой, возвращался к предыдущей, долго стоял. Володька терял силы и терпение, наконец, понуро сел на ступеньки лестницы, ощутив полный провал.

Полин находилась здесь же. Переговариваясь с мсье Труайе, подносила ему бокалы с вином, иногда переводила его фразы и ободряюще подмигивала Володьке, который почему-то совсем перестал понимать французский. Но ни слова оценки не прозвучало из уст мсье Труайе. Он в десятый раз – а может, в сотый – остановился у диптиха, что-то сказал Полин, она перевела:

– Мсье говорит, что черного Адама и белую Еву уже писали. Дюрер.

Все, клеймо повесил: шаблон. Два часа изнурительной пытки, чтобы вот так пренебрежительно бросить: это уже было. Неужели трудно сразу сказать, что работы не удались? Чего ходить туда-сюда?

Наконец мсье попрощался, Полин вышла проводить гостя, а Володька налил вина полный бокал и залпом выпил.

– Как тебе Труайе? – вернулась Полин.

– Ходячий сейф. Лучше скажи, как я ему? Нет, не надо, не говори.

– Почему? – Полин лукаво улыбнулась. – Вы, мсье, не хотите услышать, что он покупает ваши работы?

– Что?! – ошалел Володька. – Повтори.

– Да, он покупает все твои работы. Берется сам устроить их на выставку. Много, конечно, не может заплатить, так как у тебя нет имени, ПОКА НЕТ. Поэтому платит всего сорок тысяч.

– Всего?! – воскликнул Володька, подлетев к Полин. – Ты считаешь, сорок тысяч мало? Да это… это… Сорок тысяч!

– Долларов, – уточнила Полин, а у Володьки совсем голова пошла кругом, он рассмеялся и рухнул в кресло. – Я не продала только «Времена года», хотя он просил.

– Отдай в нагрузку, как подарок! Ну их к черту, я накатаю еще.

– Нет, это моя картина. Не сходи с ума от успеха, вот увидишь, он заработает на них, по меньшей мере, вдвое. Этот человек знает, что делает. Ты теперь должен держать марку. Ну, над имиджем мы поработаем. И над твоими манерами, они у тебя ужасающие, совсем не умеешь вести себя в обществе. Впрочем, гению все можно. Боже мой, ты не представляешь, как тебе повезло. Ты начал сразу с взлета. Через неделю он приедет за картинами и привезет чек. Выставка будет в начале марта. А мы с тобой прогуляемся в Венецию, как идея?

– Да я Париж толком не видел! – воскликнул он и вскочил на ноги. – Куда я мог пойти без денег? Только на улицу. Я хочу посмотреть Париж изнутри…

– Париж – город наслаждений, а не отдыха, он не любит торопливых, – мягко перебила Полин. – А ты, по-моему, заслужил отдых. Я тоже, поэтому пойду и поваляюсь, я страшно устала.

– Полин! – Володька взял ее за руки. – Неужели так бывает? Если бы не ты…

– Все, все, все, – рассмеялась она, мягко выдернув руки. – Я волновалась не меньше твоего и устала. Слова благодарности выслушивать у меня нет желания.

Она чмокнула его в нос и унеслась наверх. Володька никак не верил, что это произошло с ним. Поставив кресло так, чтобы видеть все свои творения, сел. В сущности, расставаться с работами не жаль, нет. Пусть радуют глаз людям, для этого он и писал. Просто в этот момент настоящего счастья примешалось немного боли. Совсем чуть-чуть сладкой боли, которая приходит после завершения тяжелого этапа, когда работаешь до одури, теряешься в сомнениях и точно не знаешь, что конкретно тебя ждет. И вдруг чудо! Начинаешь понимать, что чудо создал ты, трудный путь позади, а впереди… впереди снова работа, поиски, сомнения. Но это будет уже новый этап.

Постепенно сгущались сумерки, а люди на полотнах все больше оживали, отчетливо выделяясь на фоне матовых стен. Юдифь, Саломея, Адам и Ева, Магдалина, он и Полин, над камином «Времена…» – самая слабая работа, если их сравнивать. Манера письма, композиция, цветовая гамма, даже эксцентричность присущи всем работам, но шесть картин отличаются. В чем же секрет? Наверное, в том, что он чувствовал, чем жил, что вкладывал в каждый мазок. Да, Володька вложил всего себя в эти полотна. Или это мастерство, как говорят? Э нет, никакое мастерство не даст того результата, который дает опыт прожитых дней. Вот в чем суть творчества: пока растешь как личность, растет твой талант. Пройди испытания, переживи разочарования, но останься при этом человеком и твори с позиции большой личности, тогда твои произведения поймет даже папуас из Новой Гвинеи.

Отвлек стук в дверь. Опять Луиза? Сегодня он безумно рад ей.

– Открыто, заходи! – крикнул.

Но вместо Луизы вошли три высоких человека. Володька встал, включил свет. Он никого из них не знал. Все трое несколько странно его рассматривали, словно клопа, обнаруженного между страниц древней рукописи.

– Вам кого? – вполне законно поинтересовался Володька, но тут вспомнил, что он не в России, открыл рот, чтобы задать тот же вопрос по-французски…

– Я ищу Полину, – опередил его красивый мужчина в центре.

– Полин! – позвал Володька. – К тебе пришли.

Она, на ходу завязывая халат, ступила на лестницу, и внезапно приветливую улыбку стерло с ее лица. Сделав несколько неуверенных шагов вниз, вдруг опустилась на ступеньки. И все смотрела на красивого мужчину, а он на нее. За его спиной остановились двое с неприятными, жесткими лицами и тоже сверлили Полин глазами. Не было ни в ком из них радости, присущей знакомым, которые давно не виделись. Сцена показалась Володьке неестественной, напряженной, он растерялся:

– В чем дело, господа? Полин, кто это?

– Марк Ставров. Мой муж, – тихо выдавила из себя она, опустив глаза.

– Муж?! – обалдел Володька. – Ты же говорила, он погиб…

– Ее первый муж погиб, – сказал Ставров. – Она убила его. Это был мой отец. Я ее второй муж, меня она не успела убить, то есть вы не успели…

Володька отчетливо увидел еще одну человеческую страсть, до этого момента незнакомую ему, – ненависть. Куда там его отношение к Владу, которое он тоже называл ненавистью. Эта ненависть была много сильнее. Она, невидимая, но ощутимая, перелетала от Ставрова к Полин и обратно к Ставрову, как пинг-понг. Она же приросла к лицам двоих спутников Марка. Почему от этой ненависти вдруг стало страшно, как не было страшно, когда Володьку обвинили в краже и грозила тюрьма? Он догадался, что три человека явились сюда удовлетворить свою ненависть. Но почему, за что люди могут так ненавидеть друг друга? Длительная пауза показалась ему слишком изнурительной.

– Послушайте, господа, – обратился он к гостям, приближаясь к лестнице, а по сути, отрезая трем нежданным гостям путь к Полин, – говорите, зачем вы приехали, и…

Осекся, так как дальше должно последовать «приглашение» за дверь. А имеет ли он право выгонять этих людей, прибывших к Полин? Два амбала за спиной Ставрова лишь одарили его злобными взглядами, а сам Ставров и бровью не повел в сторону Володьки.

– А здорово ты, Лина, придумала, – сказал Марк, не спуская с нее глаз, – прятаться с этим ублюдком за границей и наезжать с гастролями, после которых остается слишком много трупов.

– О чем вы говорите?! – возмущенно воскликнул Володька.

– Кеша, Леха, – бросил через плечо Ставров, – заткните его.

Не успел Володька опомниться, как спутники Ставрова очутились возле него и врезали в солнечное сплетение. Он свалился на колени как подкошенный и на какое-то время отключился от боли. Полин сбежала вниз на помощь Володьке, но ее перехватил Ставров, грубо отбросил в кресло, в котором еще недавно удачливый художник любовался своими полотнами.

– Поговорим! – рявкнул. – Ребята, вяжите обоих, а то не могу гарантировать, что мы выйдем отсюда живыми.

– Не трогайте мальчика, – яростно вырывалась Полин, когда ее связывали Кеша и Леха. – Он ни при чем, он художник…

– Ах, художник! – усмехнулся Ставров, обходя гостиную и вскользь осматривая картины. Остановился у «Экстаза». – Значит, в свободное от убийств время твой юный киллер рисует? Занятное хобби. Леха, тебе нравится?

– Порнуха, – сплюнул тот, ему не могли нравиться картины убийцы.

– М-да, он неплохо освоил и этот вид деятельности, – проговорил Ставров.

– Он ни при чем, клянусь, – протянула Полин, ежась, как от холода.

– Кто ж тебе поверит? – вздохнул Марк. – Ты двойственная натура. Я поначалу не сообразил, что Полина и Лина – это одно и то же. В доме моего отца Полиной тебя никто не называл. Но не об этом речь. Вы сбежали из психбольницы, убив врача, потом убили на дороге мужчину с девушкой и инсценировали самосожжение. Твой мальчик убил, по нашим предположениям, родного брата, стрелял в меня, но попал в моего охранника, затем через полчаса грохнул милиционера. Мы попали в аварию по вашей милости, чудом остались живы. Еще вы выкрали Алису. Внушительный репертуар гастролей. Алиса жива? Куда вы ее дели?

– Что происходит? – не совсем отошел от удара Володька, в глазах метались черные точки, дыхание восстанавливалось с трудом. Ему в это время связывали за спиной руки. – Какие гастроли? Кто убил? Кто такая Алиса?

– Я ничего о ней не знаю! – выкрикнула Полин.

– Значит, так, – жестко сказал Ставров, – мы не намерены долго здесь торчать. У тебя был ключ Алисы, с его помощью ты проникла в мою квартиру. Туда же пришел и мой человек, который потом тебя выследил до туристического агентства, где ты села в автобус, следующий в Париж. Он же достал пистолет из мусорного бака, который ты выбросила. Из этого пистолета был убит мой охранник и милиционер. Ты выложишь, где Алиса. Тащите их наверх, а то ненароком зайдет кто-нибудь. Не надо, чтобы их видели связанными, и приступайте. А ты, Лина, хорошо подумай, стоит тебе упрямиться или нет.

Леха и Кеша грубо подхватили связанных Полин и Володьку, поволокли вверх по лестнице, в спальне толкнули на кровать. Леха предупредил, чтобы не смели шуметь, вышел. Кеша принялся вытаскивать ящики, рыться в шкафу, выбрасывая вещи на пол, проверяя карманы. Из соседней комнаты, где раньше жил Володька, доносились похожие звуки, очевидно, Леха обыскивал шкафы там. Кеша, взяв несколько бумаг, ушел, было слышно, как переговаривался с Лехой, но голоса звучали неразборчиво.

Володька с трудом приподнялся и заглянул в лицо Полин. Она лежала на спине, уставившись в потолок, как на его картине. Пустота и отрешенность в ее глазах испугали.

– Что происходит? Почему? – спросил шепотом.

Ответить – значит, рассказать все. Ответить – значит, снова окунуться в прошлое, а оно и так преследует ее по пятам, нет, уже настигло…

Ставров, сидя в кресле и потирая переносицу кончиками пальцев, тоже перебирал прошлое. Он искал в нем силы, чтобы не дрогнуть в ответственный момент…

6

Враги

Шесть лет назад

Марк срочно прилетел из-за границы – вызвал отец на похороны матери. Это случилось так неожиданно, что воспринималось как глупая шутка. Не успел. Рейс самолета уже из Москвы был задержан почти на сутки из-за нелетной погоды, да и сам Марк не верил в смерть матери. В пятьдесят шесть лет разве умирают внезапно? Дома не был полтора года, когда звонил, мама не говорила, что болела. Не верил, поэтому не приложил усилий, чтобы добраться домой во что бы то ни стало – поездом, на машине, на велосипеде, в конце концов! Приехал в особняк вечером. С отцом были лишь близкие друзья, которые решили не оставлять его в тяжелую минуту.

Удар был сильный. Теряя мать, человек теряет и частицу себя. Так случилось и с Марком. Он держал рюмку и думал о том, что мало проводил с матерью времени, не прислушивался к ее мнению, нечасто говорил ей добрые слова, случалось, что и грубил. Если бы можно было все исправить…

Но это были не все новости. Возле отца крутилась девушка, слишком навязчиво опекала его. Марку ее поведение показалось неприличным, да и поведение отца тоже, принимавшего опеку с повышенной благодарностью. Он не сделал отцу ни одного замечания, а дождался, когда остались в особняке почему-то втроем. Лина, как у себя дома, ушла в ванную, вот тут-то Марк и устроил допрос:

– Кто это?

– Моя жена, – потупился Ставров-старший и неловко заерзал.

– Кто?! Не понял, она тебе кто? Же-на?! И давно?

– Полгода, – насупился отец. – Видишь ли, кризисы в семьях не новость, ты должен это знать. Наступил кризис и у нас с мамой. Мы не хотели тебя отвлекать семейными дрязгами, поэтому не сообщали, но мы… развелись…

– Вижу, – рассердился Марк, хотя, глядя на него, этого никто не сказал бы. Он научился прятать эмоции. Однако слишком очевидными стали причины «семейных дрязг». – Значит, ты выгнал маму, а взамен привел сюда юную паучиху?

– Не говори о ней плохо, – защищал Лину отец, – ты ее не знаешь.

– Не удивительно, я же ее впервые вижу, – отпарировал Марк. – Выходит, я и тебя не знал. Получается, после совместной жизни душа в душу мама стала тебе не нужна? И ты вышвырнул ее вон, так? Скажи, а это легко – мне интересно знать на будущее, – вот так просто разорвать отношения с человеком, который жил с тобой бок о бок тридцать лет?

– Ты не все знаешь, – тихо сказал отец, ему было не по себе от объяснения с сыном, он надеялся на другую реакцию, все же сын – взрослый мужчина. В это время на верхней площадке появилась Лина, поняв, что речь идет о ней, спряталась за углом и слушала. – Мама болела, не говорила тебе, так как не хотела травмировать… У нас давно не было постели… извини за откровенность. А я мужчина, Марк.

– Помнится мне, – проговорил тот задумчиво и не глядя на отца, – ты попал в аварию, повредил позвоночник, никто не верил, что выкарабкаешься. Только мама верила. Ночи проводила в больнице, поддерживая в тебе уверенность, что все образуется, и ты поправишься. Она кормила тебя с ложки…

– Ты не вправе упрекать меня, – нервно сказал отец. – Каждый человек имеет право на счастье.

– Знаешь, так оправдать можно все, вплоть до убийства. Где ты ее подобрал? Она твоя секретарша?

– Не угадал. Это произошло случайно, она искусствовед…

– Господи, – фыркнул Марк, горько рассмеявшись. – А искусство тебе зачем?

– Да погоди ты! Мы познакомились случайно…

Это, действительно, произошло случайно. Лина получила диплом с отличием в двадцать пять лет. Три года поступала на искусствоведческий факультет в Питере! Когда проваливалась, ехала домой к мамочке, изучала языки, корпела над книгами в библиотеках, а ночью, засыпая, видела себя на сессиях и семинарах за рубежом, в окружении маститых ученых. Она не встречалась с молодыми людьми, времени не было, зато была цель. И все-таки чудеса случаются, Лину приняли. Чтобы она ни в чем не нуждалась, мама продала жилье, на то и учила дочь, отказывая себе во всем. Сама же переехала к бабушке в однокомнатную квартиру – к занудливой, старой чучундре. Но Лину не интересовали проблемы матери, все мысли были заняты честолюбивыми планами, домой звонила лишь тогда, когда требовались деньги. Отца не знала, мамочка не любила распространяться на эту тему.

Но вот вручили красный диплом. Полагая, что теперь все пути открыты, Лина обивала пороги в Питере, чтобы устроиться на приличную работу. А места заняты, и в ближайшие сто лет вакансий не появится. Самое противное: те, кто учился кое-как, устроились прекрасно, родители помогли. Подалась в Москву. Понравилась одному чиновнику из министерства, обещал помочь, а тут вдруг несчастье – умерла мамочка. Позже выяснила, что у нее был целый букет заболеваний: нервное истощение, от недоедания анемия, слабая иммунная система и диабет. Со смертью мамочки иссяк основной источник дохода. Бабка денег на поездку в Москву не дала, мол, нечего шататься по свету, так недолго и проституткой стать. На все слезные доводы внучки отвечала одним:

– Скажи спасибо, что жилье есть. А работу найдешь, вон школ полно.

Школа?! Ради этого столько сил потрачено? Еле-еле устроилась в музей при помощи бабки, подруга которой работала в том же музее смотрителем.

Когда получила первую зарплату, поняла: чтобы мало получать, надо много и упорно учиться. Да она на косметику тратила больше! А тут бабка наезжала: поздно не возвращайся, свет не жги, подай лекарство среди ночи, а будешь плохо себя вести, отпишу квартиру государству. Лина стала нервная, срывалась на истерики. Чтобы не злить старую каргу, которая, видимо, и уложила раньше времени свою дочь в могилу, запиралась в ванной и долго рыдала, а на работе, когда ее несправедливо отчитывали, пряталась в туалете.

Замуж бы выйти, но за кого? Все парни ее возраста и старше уже разобраны, да и никуда она не ходила. Вскоре бабка слегла. Началось: пеленки, клеенки, дерьмо, от которого выворачивало наизнанку. А бабка без конца пилила, все ей было не так. Лина ее ненавидела, но терпела, потому что боялась остаться без угла. Так прошел год.

Бабке становилось хуже, однако цеплялась за жизнь всеми силами. Лина же втайне мечтала проснуться однажды утром и найти ее мертвой. Бабку мучили приступы аритмии, переходящие в грудную жабу, она задыхалась, нужно было вовремя подать лекарство. Как-то ночью случился приступ, она звала внучку. Лина притворилась, будто не слышит. Бабка упала на пол, очевидно, тянулась к лекарствам, хрипела, потом затихла, а Лина лежала, повернувшись к стене, так и уснула. Утром обнаружила, что бабка мертва.

Вопреки ожиданиям стало еще труднее существовать, ведь у бабки была приличная пенсия. Хоть и выдавала ее крохами – на гроб себе копила, – все же как-то жили. Настала пора голодухи в буквальном смысле. Заплатит за квартиру и сидит на хлебе и картошке. Лина продала квартиру, купила комнату в коммуналке. А там соседи – пьянь, отвратительные запахи на общей кухне, ругань, мордобои, туалет на улице. Лина теряла волю и вкус к жизни. Ее посещали мысли отравиться, смелости не хватало, но вот однажды…

– Ты не могла бы, – попросила коллега по работе, – пойти с нами в ресторан? У мужа важная встреча, а из женщин я одна. Не подумай ничего плохого, мы просто разбавим мужское общество.

– Мне нечего надеть, – сгорая со стыда, призналась Лина.

– Нашла отговорку! Едем ко мне, я подберу одежду.

Тряпок у нее оказалось такое множество, что Лина недоумевала: зачем столько? И вот явилась в ресторан в вечернем платье, модных туфлях, парикмахер причесал прямо на дому у подруги, та, осмотрев ее, воскликнула:

– Как же можно прятать такую красоту в лохмотья?

Ей хорошо было говорить, имея мужа-коммерсанта, работа для нее развлечение, и директор не пилила, потому что муж кидал деньги на мероприятия в музее. В ресторане гостиницы «Интурист» Лина вообще потерялась. Посетители в основном иностранцы, огни, официанты, музыка. Вот так проходит жизнь мимо, почему? Хотелось плакать от обиды и есть, есть все, что видела на столе. Платон Маркович, перед которым все заискивали, пригласил ее на танец.

– О, французы! – сказала Лина, указав глазами на спорившую пару. – Он требует не тратить денег на чепуху, она называет его скрягой.

– Вы так хорошо знаете французский? – удивился он.

– Порядка двадцати пяти тысяч слов, – скромно кивнула Лина. – Еще английский, но хуже французского. Начинала учить итальянский, да времени не хватило.

Не хватило денег, но об этом как-то стыдно было говорить.

– Такая юная и столько знает! – приятно поразился он. – Ответьте, вы очень дорожите своим музеем?

– Очень, – шутливо сказала Лина. – Настолько дорожу, что готова бежать из него в тундру. Но это работа по специальности в какой-то степени.

– А если я вам предложу сопровождать меня через месяц в Париж? Мне нужен переводчик. А для начала предлагаю поработать у меня в офисе.

Согласилась подумать. В туалете пересказала диалог подруге, та напустилась:

– Подумает она! С ума сошла? Ты собираешься всю жизнь безвылазно торчать в музее? Сама экспонатом станешь. Это твой шанс, который дается раз в жизни, не упусти.

– Мне не в чем ехать, даже в офисе появиться. Ты мой гардероб знаешь.

– Я поделюсь. Молчи, не спорь, я все равно все не ношу.

Она подарила кучу дорогих тряпок, Лина растрогалась до слез, потому что и за пять годовых зарплат не купила бы столько. Легко рассталась с музеем, послав на прощание директрису. Попав в атмосферу деловой жизни, решила для себя, что теперь ни за что не упустит свой шанс и плевать на искусство. Платон Маркович выдал аванс – целое состояние – и попросил никому из работников не говорить, что она владеет языками.

– Мои доверенные лица, зная, что я владею лишь русским, кажется, надувают меня. То есть ведут переговоры, соблюдая интересы противоположной стороны и свои. Помогите мне разоблачить их.

Нет проблем! Лина прослушивала переговоры по параллельным телефонам, выяснила, что два его работника получали приличное вознаграждение от иностранцев при покупке товаров напрямую. Разразился скандал, менеджеров вышвырнули на улицу, а Лина укрепила свое положение.

Поездка в Париж, где Платон Маркович покупал автомашины «Рено» и «Пежо», окончательно убедила Лину взять от жизни все, что положено. В то время к русским нуворишам в Париже относились как к арабским шейхам начала двадцатого столетия. Русские приезжали тратить деньги и тратили с размахом. Лина видела, придя в магазин за подарком для подруги из музея, как появилась русская бабища и оставила в магазине сумму в сто тысяч франков. Судя по всему, уже не раз оставляла, со стороны продавцов отношение к ней было подобострастное. А сама-то ничего собой не представляла, с лицом, словно терка, с жутким выговором поселянки затерянной глубинки. В отеле Лина долго изучала себя в зеркале со всех сторон. «Разве я хуже? – думала. – Надо только найти того, кто оплатит мои нужды». На кого же положить глаз? Знакома была лишь с двумя богачами: мужем подруги и Платоном Марковичем. Первый отпадал не из чувства благодарности к подруге, а потому, что его капитал не соответствовал уровню потребностей Лины. Платон Маркович? На тридцать два года старше, смотрел на нее далеко не по-отечески, осталось дать повод и развить отношения.

Лина поставила цель лечь с ним в постель здесь же, в Париже, где атмосфера располагает к флирту. Теперь не убирала пугливо руку, когда он брал ее, сама предлагала потанцевать в ресторане и льнула к нему. Настал ответственный момент, которого жутко боялась, а он был потрясен, потому что лишил ее девственности. Как! В двадцать шесть лет и девственница?! Да, берегла себя для мужчины своей мечты – легко внушила ему Лина. И разгорелся в Париже роман, вместо десяти дней провели там месяц. Секс не понравился ей, более того, противно было, а что делать? Других кандидатов дожидаться – так и жизнь пройдет. Он же балдел от ее невинности и наивности, оплачивал все ее потребности.

Вернулись в Россию. Снова коммуналка, а там пьянь, драки. Можно было раскрутить Платона на отдельную квартирку, а что потом? Возьмет Платоша и помрет. Какой еще дурак будет так щедр? Лина взяла его в оборот: не могу жить без тебя, ревную к жене-старушке, умру, если не будешь со мной. У него в мозгах что-то там сдвинулось, он объявил жене о разводе. Та за сердце хвать, разве легко такое пережить на склоне лет? Но Платоша не купился на дешевые фокусы жены, развелся, женился на Лине. Одновременно закончилась перестройка особняка; его бывшая супруга переехала в хорошую квартиру. Лина вошла в особняк законной хозяйкой и поняла, что терпела секс не напрасно. Со вкусом обставила триста квадратных метров жилой площади, как вдруг… умирает бывшая супруга! Платон впал в депрессию, мол, моя вина в том. Лина и тут смогла его переубедить:

– Ты не виноват. Каждый человек имеет право на счастье, и никто не должен отнимать его, даже жена. Если у тебя появится другая, я уйду в сторону. Это честно.

На самом деле Лина негодовала: подохла специально, чтобы вбить клин между молодой женой и Платоном. Только ничего у нее не вышло. Но вот примчался Марк из-за границы, где изучал экономику, о переменах в семье не знал. Стоило Лине увидеть его, поняла, что возникнут проблемы…

…Лине показалось, что отец и сын слишком долго молчали после скупого рассказа Платона Марковича, который свелся к тому, что новая жена ангел во плоти, не меньше. Она выглянула из-за угла, сверху их было хорошо видно.

– Понятно, – сказал Марк, – все-таки секретарша. Банально. Слушай, а ты не задумывался, почему среди пожилых мужчин, женившихся на молоденьких, нет бедняков? А? Ты подумай, тема хорошая для размышлений.

И снова молчали. Молчали и тогда, когда в гостиную вернулась Лина, предложила выпить чая. Марк внимательно изучал юную мачеху, но придраться к его взгляду было невозможно, в нем не читалось ни ненависти, ни наглости, лишь любопытство. Но и этого было достаточно, чтобы внести в атмосферу чаепития элемент неловкости.

– Когда уедешь? – спросил отец. – Ты ведь не прошел стажировку?

– Не уеду, папа, – усмехнулся Марк. – Я буду рядом с единственным родителем как твой единственный отпрыск. А то кто знает, вдруг ты случайно свалишься с лестницы или выпьешь чай и упадешь замертво, а я опять не успею приехать. У тебя ведь критический возраст, надо беречься.

Лина вспыхнула, покрылся пятнами и отец, ведь намек прозвучал однозначно: берегись, папа, она тебя в могилу сведет, как свела мать. Марк удалился к себе. Нет, он не сопел над фотографиями, которые перебирал полночи, а думал. Смерть матери вызвала не только боль, обиду за нее. А как еще он мог отнестись к браку отца и Лины? Ну, замысел мачехи раскусил сразу, а отец в его глазах выглядел кретином. Этот союз в буквальном смысле брак, результатом которого явилась смерть. Нельзя же переступать через трупы, достигая пресловутого права на счастье! Марк решил с молодоженами не церемониться:

– Ты, папа, не был рогоносцем? Так будешь.

Платон Маркович очутился меж двух огней. Здесь единственный сын, там – молодая жена – луч света в темном царстве бизнеса, оба не выносили друг друга, как ему казалось. Чтобы задобрить сына, назначил его директором предприятий, сам же полностью занялся связями и снабжением, надолго отлучался. Марк был хорошо воспитан, откровенной неприязни к Лине не проявлял. Но называл во всеуслышание дом «святым семейством», а ее «маманей», подчеркнуто вежливо и холодно говорил с ней, а когда отец уезжал, приводил сразу двух шлюх, и начинался разгул в его комнате. Оттуда доносились стоны, крики на весь дом, а Лина не могла уснуть. Откуда ей было знать, что Марк пил пиво и резался в карты с девицами? И вообще, он чистоплюй, по его мнению, лямур де труа – это пошло. А когда приходил среди ночи один, включал магнитофон с записями тех же звуков. Однажды Лина высказала ему претензии:

– Нельзя ли потише резвиться по ночам? Уснуть невозможно.

– Маманя, разве ты не знаешь, что во время хорошего секса крик восторга рвется наружу? – ответил он без тени шутливости. – Впрочем, твоих криков я никогда не слышал. А вы с папой занимаетесь сексом? Или у вас чисто платоническая страсть?

Он попал в точку. Дело в том, что ее не просто раздражали крики, они волновали. Она попыталась обмануть не только себя, но и природу. Ласки пожилого мужа не приносили радости, а перед глазами мелькал красивый молодой самец, не стеснявшийся появиться перед «маманей» в трусах. Голодный блеск в глазах заметил и Марк, выжидал, продолжая «оргии» по ночам.

Прошло три месяца

В особняке поселилась Сима, взвалившая на свои плечи заботу о доме. Трудно сказать, чем вызван был великодушный жест отца, пожалевшего бездомную тетку, вероятно, таким образом хотел реабилитироваться в собственных глазах. Наверняка смерть первой жены точила изнутри, хотя оправдался тем, что Лине трудно одной следить за большим домом. Марк принял Симу с открытой душой, но потому, что тетку сразу невзлюбила Лина. Ей казалось, Сима видит ее насквозь, читает ее мысли. Заметил это и Марк, поэтому тетка стала для него еще одним способом досадить Лине. Он относился к ней как к родной, шушукался, а при появлении Лины замолкал. И продолжал дразнить на голубом глазу:

– Маманя, когда ты с папаней родишь мне братика или сестричку?

Лина дала себе слово держать рот на замке, понимая, что Марк на что-то провоцирует ее, а определить цель провокаций не могла, терялась и сбегала. Как-то Сима пожалела жену отца:

– Что ты долбишь ее, Марк? Ей и так не сладко, – сказала и рот ладонью зажала, мол, нечаянно вырвалось вслух.

– Это почему ж ей не сладко? – хмыкнул тот. – У нее медовый год.

Сима вздохнула и пожала плечами. А Лина плакала в подушку – ей было трудно. Она уже чувствовала себя не хозяйкой, а приживалкой, словно поменялась с Симой местами, лишний раз не выходила из спальни, но встреч с Марком не избегала, живя в одном доме. Он нервировал и снился, притягивал и отталкивал, пугал и обещал взглядом, жестом, прикосновением нечто неземное. Лина изменилась, перемену в жене заметил и Платон Маркович:

– Что с тобой? Ты все время грустишь.

– Просто заняться нечем, – отговаривалась она.

Отец вновь уехал, а Марк будто ждал его отъезда, насел:

– Маманя, где братик? Не получается? Обращайся, я всегда готов помочь.

Бросив: «Пошляк», – умчалась в спальню. А ведь забеременеть не получалось. И в упреке Марка видела явную угрозу: отец умрет, и пойдешь в коммуналку. У нее было все, но с каждым днем таяла уверенность, что это «все» останется с ней навсегда. Ребенок – это гарантия будущего. Лина бегала по врачам, выясняла причины бесплодия. Ответ врачей: организм в порядке, конечно, есть небольшие отклонения, но они лечатся. Лечилась. Результат – ноль. А Марк все чаще намекал на недееспособность папы, только она и без намеков томилась. В результате недомогание стало нормой, походы по врачам тоже. Однажды доктор спросил, сколько лет мужу. Услышав ответ, сказал:

– В этом возрасте не все мужчины сохраняют способность к оплодотворению.

И дальше шел перечень неинтересных причин, затем советы провериться мужу. Но Лина знала, что еще в этом возрасте случаются инсульты, инфаркты от перенапряжения и умирают часто. Что ей светило? Ребенок мог спасти от коммуналки и картошки с хлебом. Но его не будет. Лина прилично выпила в баре и пришла домой. Сима была на кухне и Марк, как назло, торчал в гостиной:

– Что, маманя, головушку повесила?

– Отстань, – ответила впервые грубо, плюхнувшись на диван в гостиной.

– Лина, – он подсел к ней, взял за руку, – почему ты меня боишься? Я не кусаюсь. Расскажи, что тебя гложет? Отец? Тебе с ним плохо? Но это же закономерно…

– Знаешь что, пасынок, – зло вырвала руку она, – иди-ка ты…

И вдруг случилось нечто неожиданное. Марк резко притянул ее к себе и поцеловал в губы. Вкус поцелуев, сила рук и запах были совсем другими. Зашумело в голове, тело размякло, только внутри трезвонило: нельзя! Оттолкнув искусителя, врезала пощечину и ушла. Лестница качалась из стороны в сторону, Лина брела по ней, шатаясь. В спальне упала в изнеможении на кровать и стала ощупывать тело, словно проверяла, все ли на месте после жадных рук Марка.

– Пощечина? Значит, сдалась, – воодушевился тот.

Лина не ужинала, сказалась больной. Марк же, выждав некоторое время после ужина, тихонько пробрался к ней в спальню. Она испуганно дернулась и села, когда он очутился у кровати:

– Ты?! Уходи! Убирайся! Я закричу…

Поздно. Он целовал ее, как до этого никто не целовал. Лина не в состоянии была сбежать, позвать на помощь, она просто этого не хотела. Внутри жег огонь, погасить его мог лишь Марк.

Теперь во время отлучек Платона Марковича в его спальне горели страсти и среди ночи, и среди дня. Сима не могла не заметить их связи, да Марк и не скрывал, собственно, ему нужна была свидетельница. Однажды тетка и застала обоих на месте преступления, охнув, закрыла дверь и дожидалась на кухне, когда Лина сама заговорит. Та не заставила долго ждать, вскоре явилась, бесстыдно надев халатик на голое тело.

– Ты ничего не видела, – приказным тоном сказала Лина.

– Я-то не видела, ладно. Но ты-то что творишь? Зачем хорошего человека дураком выставляешь? Надеешься, не узнает? Ведь узнает, не от меня, но узнает. Сама не скроешь.

– Замолчи, старая! – огрызнулась Лина. – Не твое дело.

– Не мое, – сурово согласилась Сима. – А ребенка как преподнесешь? Завралась ты крепко, не выпутаешься.

Лина остолбенела. Она ни о чем, кроме Марка, не думала, голова была забита воспоминаниями о проведенных часах и предвкушением новой встречи. Возможно ли то, что сказала Сима? Тест на беременность подтвердил – есть. Радоваться или нет? Что скажет Марк? А Платон? Заподозрит рога или поверит, что ребенок его? Трудно передать состояние Лины, Платона не хотела терять, Марка тоже. И молчала. Но живот не скроешь. Поразмыслив, пришла к выводу, что Марк не скажет правду отцу, не оставит же он собственного ребенка и себя тоже без средств, к тому же он не захочет причинить боль отцу. Пусть Платон считает ребенка своим, это выгодно всем… за исключением Платона, конечно.

Он пришел в восторг от новости, купил жене изумрудные серьги, доложил сыну о прибавлении семейства. Лина, как на иголках, ждала ответную реакцию Марка, но тот, просматривая газету, равнодушно поздравил. Она не ошиблась в нем! Но Марк теперь избегал близости с ней, мотивируя тем, что это помешает потомству. Отговорки были неубедительными, казалось, ему неприятна постель с беременной от отца. Все равно Лина не сказала, кто настоящий отец. Надеялась, отношения возобновятся после рождения ребенка.

Через год

Когда родилась девочка, Лина некоторое время занималась лишь ею. Счастье материнства прошло быстро, а страсть к Марку росла. Он не подходил к ребенку, не обращал внимания на Лину, но еще больше притягивал своей холодностью. И вдруг! За ужином муж объявил, что сын надумал жениться на хорошей девушке. Новость была убийственной. Только не это! Несколько раз пыталась поговорить, не прямо, а намеками, однако Марк отшучивался, избегая скользкой темы. Дождавшись отъезда мужа, открыто потребовала объяснений, но тот добил:

– А чего ты хотела? Иметь мужской гарем? Иди к дочери.

В Лине росли негодование и обида, невыносимая тоска по Марку и ужас потерять его. Она принялась следить за ним. Хотелось посмотреть на ту, которая смогла подцепить ее Марка. Странно, несколько дней ходила и ездила по пятам, но ни разу никакой женщины не видела с ним. Лина немного успокоилась, подумала, что он нарочно придумал женитьбу, но зачем? Ночью, надев лучшее белье, пришла к нему. Дверь была заперта. Тихонько стучала. Не открыл. Ушла.

А на следующий день он привел девушку. И с кем знакомил? С Симой! Тетка накрыла стол, была довольна, угождала невесте. Как раз в этот момент появилась Лина.

– Это жена моего отца, – представил ее Марк девушке.

Представил пренебрежительно, не назвав по имени. И не удосужился представить девушку мачехе, некрасивую, в очках, худую, как щепка. Глядя на общую идиллию в гостиной, Лина не выдержала:

– Где ты откопал это чудище?

Сима теребила салфетку на коленях, опустив глаза. Марк самодовольно хмыкнул, девушка раскрыла рот от растерянности, а Лину понесло:

– Он вас бросит, милая, неужели вы этого не понимаете? Посмотрите на себя в зеркало! Вы и он? Это невозможно. Марк назло мне привел вас сюда, он же мой любовник. Был, есть и будет.

– Ну и бесстыжая ты! – Сима бросила салфетку на стол и ушла.

Девушка рванула в прихожую, надела пальто. Как ни уговаривал Марк не обращать внимания на чокнутую мачеху и остаться, убежала, кажется, в слезах. Он вернулся в гостиную, где ждала Лина, и ни слова. Тогда она насела:

– Ты не хочешь объясниться? Зачем притащил сюда это чучело? Досадить мне? Я тебя хорошо знаю! Что ты хочешь? Почему не подходишь к дочери? Это же твоя дочь!

– Я бы на твоем месте так не утверждал, – произнес он с убийственным спокойствием. – Если бы это была моя дочь, ты бы давно мне сказала. Между нами случился грех, но я осознал вину, мне стыдно перед отцом.

– Ты говоришь неправду! Но почему?

– Потому! – Холоднее Лина еще его не видела. – Тогда я был зол на него и на тебя из-за мамы, вот и наставил ему рога. Глупо, конечно, но так было. Теперь каюсь.

– А если я расскажу ему о нас? – выпалила Лина, рассчитывая испугать Марка, тем самым сделать послушным.

– Нет, не расскажешь. – Усмешка его была очень оскорбительной. – Ты же знаешь: он выгонит тебя с ребенком. И куда ты пойдешь? Или отнимет девочку, а тебя выставит. Не шантажируй меня больше, все равно проиграешь. Меня отец простит, потому что я его сын, а ты с чем останешься? Давай на этом закончим.

Вот и все. Он поставил жирную точку. А Лина никак не могла в это поверить, возможно, не хотела принять разрыв. Она превратилась в девчонку, бегающую за своим кумиром, но кумир прекрасно обходился без нее. Жить в одном доме становилось невыносимо. Чем свободней вел себя Марк, тем хуже было ей. Во время отъездов отца он приводил женщин, не двоих, как раньше, а всего одну, и никаких звуков из его комнаты не доносилось. Лину сжигала ревность, она бесилась, срывалась на Симу. Однажды Марк вступился за тетку, грубо отчитал Лину, а когда в очередной раз она довела Симу до слез, врезал ей пощечину. Тогда Лина поклялась себе, что Марк приползет к ней на коленях. И нанесла удар, как только приехал муж. Он привез подарки ей и девочке, был рад встрече, а она встретила мужа подавленной. Разумеется, он поинтересовался, в чем дело. Глаза Лины наполнились слезами, губки дрогнули:

– Я не хотела тебе говорить… Марк… он пристает ко мне. Обещал, если я пожалуюсь тебе, оболгать меня. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Или я уйду из дома с девочкой. Не могу больше терпеть, я боюсь его.

Между отцом и сыном произошло неприятное объяснение, в основном оно состояло из обоюдных обвинений, но всю правду Марк не выложил отцу, пощадил. Платон Маркович в запале попросил предателя убраться из дома. Тот собрал вещи и был таков, словно только и мечтал уйти из особняка. Отец не выгнал его с работы, все же бизнес семейный, сын отлично вел дела. Несколько дней Марк пожил в гостинице, квартиру матери он давно продал, было тяжело туда приходить, а уж жить тем более. Потом переехал в квартиру, которую купил ему отец. Платон Маркович тоже чувствовал вину перед сыном, поэтому пошел на примирение, но жить сын должен отдельно. Да, решили оба, так будет лучше.

Лина выждала с месяц, посчитала, что проучила любовника достаточно, приехала к нему. Но тот бесцеремонно выставил ее вон:

– Я не буду больше обманывать отца. Скажи спасибо, что не рассказал, чем мы занимались во время его отсутствия. Убирайся, и чтобы я тебя не видел.

Слезы душили Лину по дороге домой. Она не представляла, что бывает так больно и так унизительно, когда тебя бросают. Марк ее бросил! А дома Сима немым укором просто из себя выводила, казалось, вот-вот все расскажет Платону. Мысль стала навязчивым кошмаром, который постоянно был с ней. Попробовала задобрить тетку, купила трикотажный костюм и преподнесла. Сима не приняла подарок:

– Ни к чему это.

– Какого черта дуешься? – разозлилась Лина.

– Ты зачем внесла раздор в семью? – строго спросила тетка, видимо, давно готовилась к разговору с Линой. – С жиру бесишься. Ни стыда ни совести у тебя нет.

– А кто ты такая, чтобы стыдить меня? – истерично закричала на нее Лина. – Ты приживалка. И вообще, надоела! Убирайся отсюда! Вон, я сказала! Сейчас же!

Симе некуда было идти. Подалась к Марку, разревелась:

– Лина выгнала. Марк, устрой меня в дом престарелых.

– Не ной, старая, – устало проговорил тот. – Ладно, места хватит. Вон та комната твоя. Только предупреждаю: не зуди, не читай нотаций, не лезь в мои дела. И приготовь чего-нибудь вкусного.

Сима зудела, читала нотации, мол, допрыгался, связался с потаскушкой; вот, Платон из дома выгнал родного сына, чего ждать от этой гадюки дальше? Марк лишь отмахивался и отмалчивался. Прекрасно понимал, что допустил ошибку, связавшись с женой отца, ему действительно стало стыдно. Ошибка стоила дорого не только ему, исправить положение можно лишь одним путем – быть подальше от Лины. А тетка оказалась необходима, ведь ни приготовить, ни убрать, ни постирать не умел. Да и приятно возвращаться домой, когда тебя кто-то ждет.

Лина целыми днями слонялась по особняку, иногда забывала поцеловать на ночь малышку, о которой заботилась нянька. Неверная жена Платона Марковича помыслами и телом была с Марком. Надумала еще раз попытаться вернуть его, опять приехала. Тут уж Сима отыгралась. В квартиру не пустила, скандалила на пороге:

– Ах ты, паскудница! Глаза твои бесстыжие! Чего приперлась? У тебя муж и дочь есть, а ты все хвост поднимаешь, кошка ненасытная! Не хочет Марк тебя, поняла? У него другая есть. Пошла вон, подлюка!

И давай охаживать изменщицу половником, бежала за ней до первого этажа, выкрикивая оскорбления. Лина заперлась от разъяренной Симы в машине, выехала со двора, но остановилась за углом. Слезы стыда катились по щекам, она вспоминала открывающиеся двери на площадках, удивленные лица чужих людей, вышедших поглазеть на потасовку. И ждала Марка. Он приехал, когда совсем стемнело. Лина поспешила остановить его у подъезда:

– Мне надо с тобой поговорить…

– Мы разве не договорились? – окатил ее холодом, прекрасно понимая, о чем хотела поговорить Лина. Сима позвонила на работу и рассказала о нежданном визите жены отца. – Пойми, так будет лучше для всех.

– Я не могу без тебя, – выговорила она сквозь слезы.

– Охо-хо… – тяжко вздохнул Марк, помолчал немного, глаза его так и остались холодными. – Твой каприз испортит жизнь тебе, твоей дочери, мне, даже Симе. А отца может просто убить. Тебе мало моей матери? Я остановился вовремя, остановись и ты.

– Марк, у нас есть дочь. Я хочу…

– Ты хочешь! – перебил он. Терпение подошло к концу. – А я не хочу. Неужели это трудно понять и принять? А насчет твоей дочери… я не уверен, что она от меня.

– Я бы могла переехать к тебе…

– Нет. Нет и нет.

– Ты пожалеешь!

– Не доводи себя и меня до последней черты. Вражда, Лина, еще никому не принесла пользы.

– Ты пожалеешь, – повторила она упрямо.

Он безнадежно махнул рукой и скрылся в подъезде. Еще раз пережившая унижение Лина поставила цель отнять у Марка все. Когда Платон, вернувшись из командировки, поинтересовался, где Сима, выложила «правду»:

– Я не могла ее больше видеть. Нет, я все же расскажу. Марк… когда тебя не было… Марк был со мной… насильно взял меня. Сказал, что мстит тебе и мне из-за матери. Я кричала, а твоя Сима делала вид, что не слышит. Прости, мне тяжело скрывать, я должна была выговориться. Не могу жить с этим…

И рыдала, рыдала. Пришлось вызвать «скорую». Теперь озверел Платон, да как! Он готов был Марка убить. Лина испугалась, что перебрала, уговаривала не горячиться, ведь они остались вдвоем, то есть втроем, их счастью больше ничто не угрожает. Да и Платон не справится один с объемом работы, пока не найдет подходящую замену. Марка надо наказать, она тоже об этом мечтает, но при том не навредить делу. Она так боится за мужа, жизни не мыслит без него… и тому подобное. Закончила:

– Я жалею, что рассказала правду и причинила тебе боль. Прошу тебя, успокойся. Если с тобой что случится, куда деваться мне и дочери? Марк оставит нас без куска хлеба.

И снова рыдала. Разгневанный муж втайне от Марка переписал завещание, где абсолютно все отходило жене и второму ребенку. Но «признание» не прошло бесследно, семейный очаг дал трещину. Нет-нет, да и вспоминал Платон Маркович, что его жена «была с другим». И с кем! С его же сыном! Он замкнулся, попрекал Лину, задавал унизительные вопросы: кто понравился больше в постели? На этой почве возникали частые ссоры. Брюзжание престарелого мужа доводило ее то до бешенства, то до полного безразличия. Лина и так не питала к нему нежных чувств, а теперь он вообще стал невыносимым, постель с ним – ненавистной. Платон Маркович усматривал во всех переменах жены измену, одну лишь измену. И ничего не мог с этим поделать. Когда же Лина находила причины не заниматься сексом, он обижался, с подозрением смотрел на нее и однажды, играя с уже двухлетней девочкой, сказал:

– А ты моя дочь? Моя?

Лину словно кипятком окатили. Значит, она терпела капризы дедушки, заботилась о нем, превратилась в его вещь и служанку, а он все-таки заподозрил. Ну, анализа крови она не боялась, поэтому наехала на мужа основательно:

– Ты не смеешь так говорить! Ты меня оскорбил! Как ты мог?! Я думала, что между нами не должно быть тайн, я ошиблась. Хорошо, сделай анализ крови. Но знаешь что, я уйду от тебя! С ТВОЕЙ дочерью!

Далее последовали рыдания до утра в библиотеке – Лина не легла в супружескую кровать. А Платон Маркович просил прощения у закрытой двери. О, Лина была вне себя! Кстати, она уже не различала грань между правдой и ложью. Прибегая к истерике, увлекалась, начинала играя, а заканчивала убежденная в том, что оскорбили ее достоинство и усомнились в правдивости ее слов. Она не принимала подарки мужа, наказывала его отлучением от тела. Собственно, получила повод не спать с ним. Платон Маркович, чувствуя себя виноватым, молчал, стараясь не раздражать жену, затем стал избегать домашнего очага.

Как у всякого человека, у Платона Марковича имелся круг друзей. Привыкшему к атмосфере взаимопонимания дома на протяжении тридцати с лишним лет, Платону Марковичу груз семейных дрязг давил на плечи. Он стал чаще проводить время с друзьями в ресторанах. Однажды, основательно подвыпив, посетовал на неурядицы. Обычно скрытничал, а тут вдруг захотелось поплакаться, услышать слова утешения. Друг после исповеди окатил:

– А чего ты хотел? Ты же не молодеешь. Стареешь. В нашем возрасте лишь на какое-то время наступает сексуальное возрождение, а потом, извини, теплая печка и сладкий сон становятся важнее. Ну, позабавился с девочкой, встряхнулся малость, и хорошо. Зачем же было жениться на юной кобыле, которой нужен жеребец?

– Она родила мне дочь, – аргументировал Платон Маркович.

– А почему ты не родил ее с первой женой? Не хотел?

– Хотел. Не получилось больше детей.

– Не получилось? – задумчиво произнес друг. – А к врачам ходили?

– Конечно. Жена ходила.

– А ты?

– А что я?! – возмутился Платон Маркович. – Это были ее дела.

Друг пожал плечами, с сочувствием похлопал по плечу и покачал головой, мол, дурак же ты. На том тема была исчерпана.

Утром Платон Маркович вспомнил разговор и призадумался. Почему была такая реакция у друга? Что за намеки? «Марк был со мной», – вспомнил фразу Лины. А ведь не сказала, когда это было. Платон Маркович похолодел, а вдруг это действительно не его дочь? Значит, Марка… Помчался к врачам. Хотелось знать точно, чтобы никогда больше не возвращаться к этому вопросу, отравившему жизнь. Выяснил. Ни два, ни три, ни пять лет назад он не мог уже иметь ребенка! Да, такое возможно, на потенцию это не повлияло, впрочем, со временем… остальное было неинтересным. Платон Маркович чувствовал себя незаслуженно обманутым, униженным, дураком. И учинил допрос Симе:

– Ты, старая, знала, что творится в доме? Марк и Лина спали, когда я уезжал? Отвечай, мне все известно.

– Раз известно, чего пришел? Да, знала. Тебя жалела, потому не ябедничала. Твоя Линка сама лезла к Марку в постель. А он что, сучка не захочет, кобель не вскочит. Не с него спрашивай, а с нее и с себя. Пригрел змею на груди, вот и получил. Не женился бы…

И это было не интересно. Марк его предал! Но тот не принял обвинения:

– Уволь, папа, латиноамериканские страсти оставь себе. Ни Лина, ни ваше чадо меня не колышат. Кстати, я предупреждал, что она вышла за тебя, руководствуясь расчетом. Ты взял свое «право на счастье», убив маму, не списывай теперь на меня свою несостоятельность. И не мешай работать.

Удар был жестокий! Но, как ни странно, не обозлил, а отрезвил. Платон Маркович подавил боль и нашел, что сын и друг правы, а гордиев узел надо рубить одним ударом. Вернулся в особняк и объявил Лине:

– Я все знаю. Даю сутки. Ты должна убраться из моего дома.

Лина прибегла к испытанному методу – истерике. Не помогло. Изменила тактику, просила объяснить, в чем, собственно, дело. Платон закрылся в кабинете и не отвечал. Час Лина, стоя под дверью, заверяла, что ни в чем не виновата, что ее наверняка оклеветали – бесполезно, муж отвечал молчанием. Когда же услышала, как он позвонил нотариусу и назначил встречу через день, поняла: случилось то, чего боялась пуще смерти. Доведенная до отчаяния, Лина взяла свои бриллианты и отправилась на поиски. Надо было успеть, пока Платон не переписал завещание. Она тоже приняла решение разрубить узел. Он толкал ее в пропасть. Пускай катится туда сам, в конце концов, свой кусок она отработала.

Лина вышла на главного конкурента Платона, который однажды ясно намекнул, что готов помочь ей стать его полноправной партнершей по бизнесу, если, конечно, средства мужа она сосредоточит в своих руках. Нет, напрямик Лина не сказала, что намерена грохнуть мужа, а просила «срочно помочь найти человека, который способен немножко припугнуть, разумеется, за хорошую плату». Тот прикинулся простачком, дал адрес одного человека, а уж он сведет с кем нужно. К ночи готов был план. Измученная нервным переживанием, Лина приплелась в особняк.

– Завтра днем истекает твой срок, – напомнил Платон.

«Это у тебя срок истекает!» – чуть не выпалила. Собрала чемоданы только для вида, намереваясь после отъезда мужа вернуться в особняк.

Утром одела дочь и вышла с нею из дома. Платон догнал, взял малышку на руки:

– В конце концов, это моя внучка, я не отдам ее тебе. Уходи одна.

И с ребенком сел в машину, которую водитель подогнал к ступенькам. Она бежала за автомобилем до ворот, кричала, плакала, но Платон умчался. Лина в панике и слезах кинулась к телефону:

– Марк, умоляю, позвони отцу, пусть не едет обычной дорогой! Марк, быстрее! Сделай что-нибудь!

– Почему? Что случилось? – сухо спросил Марк.

– Не знаю. У меня плохое предчувствие… сон приснился. Платон не слушал меня… Позвони ему, пусть изменит маршрут! Сейчас же звони!

Он мог бросить трубку, как бросал раньше, слыша голос Лины, и посмеяться над ее снами и предчувствиями. Но в тот день ее отчаянный голос заставил Марка позвонить отцу на мобильный. Дозвонился. Не успел ничего сказать, лишь услышал автоматные очереди. Погибли отец, водитель и ребенок.

Месяц спустя

Лина попала в больницу с тяжелым нервным срывом. Марк поначалу тоже находился в состоянии шока, ничего не соображал. Пообещал крупное вознаграждение за поимку негодяев, расстрелявших машину. Завели уголовное дело. Подозрение пало на конкурента отца, однако вскоре наступило прояснение. Конкурент пришел в офис, бросил на стол несколько дорогих ювелирных вещиц:

– Узнаешь?

А что там узнавать! Эти драгоценные украшения с крупными бриллиантами принадлежали Лине.

– Жена твоего отца заказала его и расплатилась вот этим, – тем временем объяснил нежданный гость то, что и так стало ясно. – Мне нет резона числиться в подозреваемых, поэтому я провел собственное расследование. Киллер сдал мне вашу Лину.

– Я хочу от него это услышать, – сказал Марк, все же ему не верилось, что Лина дошла до такого.

– Извини, но такие признания трудно достаются. К сожалению, парень мертв… но запись его признания ты можешь послушать, а вот и его фотографии.

Марк выслушал запись, рассматривая снимки с истерзанным трупом. То, что сделала Лина, не укладывалось в голове. Однако против нее были неоспоримые факты, мирно сияющие на столе. А когда вскрыли завещание, оказалось, что Марка в нем не было. Вот и мотив.

Лину уже выписали из больницы, но была она в плохом состоянии – вялая и апатичная, поэтому присматривала за ней Сима. Он приехал в особняк и приступил к допросу:

– Ты знала, когда звонила мне, что в отца будут стрелять?

Она подняла на него безразличные глаза, чуть слышно произнесла:

– Это ты виноват. Из-за тебя все…

Тут уж он взорвался:

– Убирайся, чтобы я тебя никогда не видел, если не хочешь сесть в тюрьму.

Поскольку Лина не отреагировала, Марк ударил ее так, что она слетела с дивана, грохнувшись на пол. Однако спокойно поднялась, села на прежнее место, поджав под себя ноги, и сказала ровным, уверенным тоном:

– Это мой дом, никуда не пойду из него. Ты из-за наследства, которое твой отец оставил мне, хочешь засадить меня в тюрьму. Не выйдет. У меня есть против тебя кое-что… Знай, в тюрьму сяду только с тобой.

От искушения удавить Лину на месте удержала Сима, увела в свою комнату, утешала, как могла. Но какие слова способны перечеркнуть боль, обиду, вину? Как заглушить ненависть? Однако тетка Сима смогла отговорить от глупого шага:

– Я, Марк, необразованная, а все ж меня послушай. Хорошо, убьешь ее, так ей и надо, сучке. А дальше что? Сядешь? Зачем это тебе?

– Тогда ее посажу, – в запале сказал он.

– Это хоть справедливо. А только, Марк, погляди на нее, она ж все на тебя свалит. Слышал, что сказала? Расскажет, что ты с ней… когда отца не было. Она ж хитрая гадина, найдет доказательства. И выйдет, что ты Платона… или сговор у вас. Не пори горячку, я тебе как мать советую. Отца и девочку не вернешь, а тебе жить. Ишь, как Платона окрутила – ей все досталось. А ты отдашь, да? Ума не хватает забрать свое? У нее-то хватило. Ух, гадюка, чтобы ей сгинуть!

Марк не знал, что Лина просто-напросто блефовала. Но, беря в расчет ее изворотливость, согласился с теткой Симой, что вдовы отца и бывшей любовницы стоило поостеречься. Не хватало загудеть на нары!

– Ладно, я найду способ… – пообещал себе Марк. – Старая, останешься здесь.

– С этой ведьмой?!

– Ненадолго. Я прошу тебя помочь мне.

Спасала только работа. Дело об убийстве отца, двухлетней девочки и водителя заглохло, так как на след убийц не напали. Марк не настаивал на следствии, убийца ему был известен, он больше думал, как поступить с Линой. А она тоже постепенно возвращалась к нормальной жизни, стала интересоваться делами, ведь должна была скоро стать полноправной хозяйкой предприятий. Это ее отвлекало от мрачных мыслей, а Марка бесило. Он мужественно держал себя в руках, разговаривал с ней подчеркнуто вежливо, объяснял азы бизнеса. В какой-то момент Лина почувствовала, что все можно вернуть, ведь жизнь без Марка была неполной, и однажды полюбопытствовала:

– Как ты справляешься без Симы?

– Она приезжает ко мне.

– Сима меня ненавидит, я знаю. Марк, я давно хотела сказать… не считай меня виноватой в смерти отца. Ведь погибла и наша с тобой дочь… Неужели ты думаешь, что я способна была их убить?

– Нет, не думаю, – соврал он, возблагодарив бога, что не выложил ей все факты, ставшие известными ему, не бросил в лицо бриллианты, которые хранились у него дома.

– Знаешь, Марк, я считаю несправедливым завещание твоего отца. (Он поднял вверх брови.) Да, да. И какая из меня бизнесменша? Смех один. Работай сам, я мешать не буду, а прибыль давай делить пополам. Как ты на это смотришь?

– Положительно, – снова соврал он, а внутри его обожгло: пополам! Каково? Он, значит, пашет, как папа Карло, а Лина делит пополам. А однажды ей делить не захочется, пошлет она Марка далеко-далеко…

– Да, и переезжай в особняк, – после паузы предложила Лина, – это же и твой дом. Не бойся, приставать не стану.

Переселился в особняк в тот же день, а ночью переспал с ней по собственной инициативе. К Лине вернулось счастье, которое, казалось, всегда будет с ней.

В дальнейшем события разворачивались четко по сценарию Марка. Они расписались без торжеств, Лина наивно полагала, что он осознал вину, теперь исправляет ошибку. После пережитых событий реакции ее были неадекватны, чем и воспользовался впоследствии Марк. На одном банкете он спровоцировал ее на скандал, целуясь с красивой девушкой. Лина была вне себя от бешенства, запустила в них тарелкой, кинулась царапать лицо девушке. Главное, никто не понял, из-за чего возник скандал, в глазах окружающих, не видевших Марка и девушку целующимися, Лина выглядела вздорной и ревнивой бабой. Ставров скрутил жену и увез в особняк. Дома уверял, что ей привиделись поцелуи, он просто разговаривал. Посоветовал сходить к врачу, она, разумеется, не воспользовалась советом. Второй раз Лина дискредитировала себя в глазах знакомых уже в особняке, набросившись на Марка. Он танцевал с женщиной, к неудовольствию Лины, слишком тесно к ней прижимаясь. Кто-то сунул ей записку, в которой доброжелатель доводил до сведения, что эта женщина любовница ее мужа (записку заготовил Марк). Лина потребовала объяснений, уединившись с мужем в кабинете, ей необходимо было выяснить все немедленно. Ничего не стоило спровоцировать ее на драку. Марк наконец бросил на стол бриллианты, которыми она расплатилась за смерть мужа и дочери:

– Думаю, ты не станешь отпираться, что это твое? Думаю, ты понимаешь, что попали они мне в руки не случайно. Ты, грязная тварь, убила моего отца и свою дочь…

– Это была и твоя дочь! – закричала Лина, привлекая внимание в гостиной.

– Значит, я ненавижу тебя вдвойне! – шепотом сказал Марк и ударил ее по щеке, потом еще и еще. – Меня выворачивает от одного твоего вида…

Лина схватила со стола нож для разрезания бумаги и кинулась на мужа. На шум сбежались гости. Рубашка Марка на плече намокла от крови, он держал разъяренную жену и просил вызвать «скорую». Опять никто не знал причин скандала, все жалели Марка. Свидетелей буйности Лины было достаточно, несколько человек по просьбе Марка письменно подтвердили, что его жена постоянно ведет себя агрессивно, без повода набрасывается на людей, забывая, где находится. Лину препроводили в психушку.

– Ой, Марк, лучше бы ты ее посадил, – хныкала Сима. – Вернется, как устроит тебе… не обрадуешься. Платона убила и… боюсь я, Марк, за тебя боюсь.

– Ты, старая, не знаешь, что такое психбольница, – усмехнулся он. – Поверь, это заведение хуже тюрьмы. Оттуда редко выходят нормальными.

– А ты теперь всю жизнь нянчиться с ней будешь? Дурак ты, Марк.

С неделю Лина находилась под наблюдением в общей палате с двадцатью больными, где постоянно требовала выпустить ее, рыдала целыми днями, боялась оставаться с больными в одной палате. За плохое поведение ее связывали, но и связанная, лежа на койке, застланной оранжевой клеенкой, Лина не унималась. Марк проявил «заботу», заплатил за отдельный номер и, получив диагноз на руки, принялся оформлять опекунство. Действовал он сознательно и безжалостно, предоставив ей вместо нар «люкс» в психушке. Правда, вся эта история наложила отпечаток на него. Он стал черствым, угрюмым, мало кому доверял, а потому жил обособленно.

И вдруг развязка наступила сама собой. Лина и еще один больной сбежали, затем сожгли себя на дороге…

7

Освобождение

Предместье Парижа, ночь с 9-го на 10 февраля

…Нет, это нельзя рассказывать, иначе Володька поймет, что и он явился пешкой в ее партии. В какой-то степени это так и есть, но не совсем…

После взятия банка и сбрасывания с лестницы Алисы Лина-Полина рванула в Париж готовить фундамент для постоянного местожительства. На опыте знала, что деньги слишком быстро улетучиваются, стоило чем-то серьезно заняться, пока не закончится история с Марком. Она неплохо разбиралась в искусстве. Хорошо бы открыть приличного художника, ведь ходят легенды о сумасшедших деньгах, которые делают на живописи. Но безвестного и талантливого художника попробуй найди, а затем удержи подле себя! Для художника и купила старенькую виллу, намереваясь заманить его туда, и, как на службу, ходила на выставки, прислушивалась к знатокам живописи, составляла мнение о вкусах. А вкусы предугадать – дело непростое. На одном из вернисажей услышала положительные отзывы о работах неизвестного художника из России. Присмотрелась к его полотнам и угадала новизну. Собственно, ей помогли угадать. Она поспешила купить понравившуюся картину, стоившую недорого. Для чего? Картина – предлог для знакомства, но Володька сам подошел к ней. А тут вдруг сразу еще две его работы продали. Полин поняла, что сможет на нем заработать, стоило лишь рискнуть и раскрутить мальчика. Да, на раскрутку пойдет уйма денег, но это стоило того. Володька оказался непохожим на тех, с кем общалась раньше, – ребенок и взрослый мужчина в одном лице, чистый, искренний, бесхитростный. Это и пугало, и притягивало…

Четверо мужчин были в ее жизни, и только один смог изменить Лину, дал, хоть и ненадолго, уверенность в завтрашнем дне. Лина так хотела перечеркнуть неудавшуюся жизнь, начать новую, в которой и она, и окружающие ее люди, и дела – все будет другим… светлым, праздничным. Свет и надежду давал именно Володька, она купалась в его искренних чувствах, пыталась забыть Россию и все, что там было. В пик взлета ее и Володьки словно с неба свалился живой Марк… живой, а не убитый Лазарем…

– Очнись, Полин! – зашептал Володька.

– Прости, я погубила тебя… – едва слышно произнесла Полин, это было все, что она могла сказать ему.

– Черт, надо освободиться. Повернись на бок!

Она не шевелилась. Тогда он плечами и корпусом повернул ее на бок, лег спиной к ее спине и попытался нащупать узел на веревке Полин. Связали их крепко.

– Полин, – позвал через плечо, – попробуй ты, у меня ничего не получается. Ну сделай хоть что-нибудь, нельзя же так!

Ее тягостное молчание пробудило злость, он повторил попытку освободить Полин от веревок – усилия были напрасны. Володька не терял надежды, вспотел и все тянул в разные стороны веревку…

Вошли Леха и Кеша, художник замер, уповая, что амбалы сейчас и уйдут. Но нет. Они пришли за ними. Леха взвалил на плечо Полин, а Володьку Кеша довел до лестницы и столкнул вниз.

Не представлял, что катиться кубарем по лестнице так больно и страшно. Нельзя воспользоваться руками и смягчить падение, потому что руки связаны. Пол и потолок поменялись местами, когда рухнул внизу. До слуха доносились всхлипывания Полин. Володька сделал попытку приподняться, но упал. Кружилась голова, как у пьяного, страшно болела спина, а по лицу текло что-то теплое и густое, не мог определить, что именно. Он больше не пытался встать, ждал, лежа на полу и закрыв глаза, когда остановится круговерть. А в мозг отчетливо врезался голос Ставрова:

– Ну, что, Лина, припомнила? Где Алиса?

– Я о ней ничего не знаю! – закричала та. – Оставь Володю в покое.

– Оставлю, не беспокойся, – сказал Ставров. – Он свое получит. Ты можешь облегчить его участь. Говори, где Алиса?

Володьке удалось в некоторой степени преодолеть головокружение, он стал на колени, превозмогая боль в теле, особенно разламывалась спина. Перед глазами все плыло, он зажмурился, потом вытаращил глаза, напрягая зрение, оглядел гостиную. Леха стоял сзади Володьки, Кеша – за спинкой кресла, в котором плакала Полин, а Ставров – перед ней. То, что он говорил Полин, не вмещалось в голове:

– Страшно, Лина? Признаюсь, мне тоже было страшно. Тебе удалось ввергнуть меня в кромешный ад, и, думаешь, меня тронут твои слезы? Я твоим слезам не верю. Сумасшедшим, Лина, не место среди людей. Обещаю подарить тебе жизнь в обмен на Алису, но только тебе. И не обещаю, что ты проведешь ее на свободе. Хочешь жить во Франции? Хорошо, я позабочусь, чтобы за тобой был хороший уход. Здесь полно специализированных клиник. Так как? Согласна?

– Я не сумасшедшая! – огрызнулась она. – Я прошла обследование в Швейцарии, у меня есть заключения ведущих специалистов…

– Ах, вон к чему ты готовилась! – усмехнулся он. – Устранила бы меня, а спустя время явилась бы как законная наследница с документами, подтверждающими, что ты нормальная? Поэтому выкрала свидетельство о браке и завещание отца? А убийства свалила бы на своего маньяка? Я верно понял? Ничего не выйдет, дорогая. Твои заключения показывать некому будет, я их уничтожу. Зато у меня есть документы, подтверждающие твою невменяемость. Я заготовил их на случай, если тебя придется перевозить через границу. У тебя ведь только вид на жительство во Франции? А здесь достаточно своих психопатов, так что на твою защиту никто не встанет. Ладно, с тобой потом разберемся, а сейчас развяжем язык твоему мальчику-убийце. – Ставров повернулся к Володьке: – Куда вы дели Алису? Она жива? Или ты убил ее?

Володька пошевелил сухими губами, сказал, что он не маньяк и не убийца, но его никто не услышал. Тогда, сделав над собой усилие, с трудом выговорил:

– Я не знаю никакой Алисы…

– Мне очень жаль. Ребята, разговорите художника, только быстрей.

Леха достал нож. Полин закричала, Кеша заткнул ее, сунув в рот тряпичную салфетку. Леха разрезал веревки, толкнул Володьку в спину, тот упал вперед, подставив руки перед собой. Заметил, как с головы на пол капает кровь, его кровь. Катясь с лестницы, разбил голову и нос. В следующий момент нечеловеческий крик вырвался из горла Володьки – Леха со всей силы обрушил ступню на его правую руку, хрустнули кости. Полин зажмурилась и завыла.

Володька теперь ничего не соображал, все вокруг состояло из боли. Воздух, пол, незнакомцы, его тело были сплошная боль. Он катался по полу, стиснув зубы, и уже не слышал один и тот же вопрос: «Где Алиса?» Нет, вопрос звучал, отдаваясь в сознании, но звучал далеко и к Володьке, казалось, не имел никакого отношения.

Ставров отвел взгляд в сторону, испытывая очень неприятные ощущения от стонов и хруста костей. Но помнил одно: этот молодой человек – сообщник Лины и ее орудие – слишком опасный, жалости здесь не место. Потом хрустнули кости на второй руке. Когда Володька без чувств распластался на полу, Ставров приказал:

– В машину ее, а дом подожгите. Ты, Полина, поедешь в нашу отечественную психушку. И будешь там до тех пор, пока не скажешь, куда вы дели Алису.

Метров за пятьсот от виллы их ждал Тимур, на стреме стоял. Нервничал, подозревая, что на вилле происходят жуткие события. Он выходил из машины, напрягал зрение, всматриваясь в дом, откуда иногда доносились крики. Беспокойно оглядывался по сторонам, однако никто не спешил на помощь. Очевидно, никто не слышал криков, вилла-то на отшибе. Все равно опасно устраивать шум, ведь не в России же. Вскоре дом внутри загорелся, а из темноты выплыли тени. Лину бросили на заднее сиденье. Ставров скомандовал, залезая в авто:

– В Париж, Леха. Хочу забрать все ее документы и там.

– А сообщника нашли? – поинтересовался Тимур, косясь на безвольную, будто напичканную наркотиками Лину.

– Все в порядке, – проговорил Леха, разворачивая машину.

– Что вы с ним сделали? – дернулся Тимур, впрочем, догадался без ответа. Тело мелко затряслось. – Вы офонарели? Мы же в чужой стране, нам впаяют…

– Закрой клюв! – гаркнул Леха. – Не то немым навечно станешь!

Тимур съежился, не смотрел на Лину, только чувствовал, что и она дрожала. Автомобиль помчался по гладкой дороге. Полин, пока было возможно, смотрела назад… Очень скоро вилла и всполохи пламени остались позади…

Луиза выглянула из-за кустов, провожая машину с чужими людьми, потом побежала к вилле, в растерянности остановилась перед домом. Огонь горел внутри. Луиза кинулась к двери – заперта. Обежала вокруг. Черный ход тоже заперт. Она заглянула в одно окно, ничего не разглядела, заглянула в другое. На полу, на свободном от огня пятачке, лежал Володька лицом вниз. Луиза натянула рукав старого пальто на кулак, постучала в горячее стекло. Володька не подавал признаков жизни. Тогда она перебрала несколько камней, отыскала самый тяжелый и бросила в окно. Стекло разбилось, повалил густой дым.

– Вольедька! – позвала Луиза, разгоняя дым руками.

Не ответил. Позвала еще несколько раз – результат тот же. Она удалила остатки стекла из рамы, влезла в дом и попятилась к окну, кашляя от дыма. Огонь лизал стены, горели картины Володьки, мебель. От сквозняка взлетели, вспыхнув, занавески, полыхала лестница. Луиза бросилась к Володьке, перевернула его на спину, тормошила:

– Вольедька! Вольедька!

Он застонал, но не пришел в себя. Луиза растерянно мигала веками, испуганно глядя на огонь. Потоптавшись, взяла под мышки Володьку и потянула к окну. Луиза не подумала, что он слишком тяжел, а она слишком мала, чтобы вытащить его из горящего дома. Вряд ли вообще умела думать, она просто упорно, со стоном, какой вырывается от непомерной тяжести, тащила его к окну. Упала картина. Луиза оглянулась. Рама треснула, пламя подбиралось к окну, отрезав путь к выходу…

Россия, последние дни марта

Лина находилась больше месяца в одиночке на втором этаже психбольницы, откуда бежала с Лазарем, а ощущение было, что всю жизнь провела здесь. Первые дни ничего не ела, лишь пила, похудела, но голод взял свое. Относились к ней без участия, только приносили еду. Раз в три дня убирали, но при этом длинной простыней обматывали руки и обвязывали вокруг пояса. Лина опасная больная, страдающая хроническим психическим расстройством в тяжелой форме шизофрении, не может отдавать отчет своим действиям и руководить ими, потому ей ужесточили режим. Иногда открывалось окошко, и незнакомые глаза рассматривали ее. Время тянулось медленно, невыносимо одинаково. И нечем занять себя, чтобы отвлечься. А ночи страшнее дня, беспросветная тьма и тишина угнетали мозг. Стены и запертая дверь, окно с решеткой, привинченная к полу кровать и умывальник. Однообразие, которое истязало. Случалось, охватывала ярость, в приступе бессилия принималась рыдать, пока не сваливалась. Однажды не Лина закричала, а давящая тишина и одиночество потребовали:

– Позовите Ставрова! Мне нужен Ставров!

И так с утра до утра. Лина устала, повторяла просьбу апатично, потому что надо было что-то говорить, на что-то надеяться. Ее словно не слышали, она же все равно просила позвать Ставрова.

Однажды вечером дверь открыли, санитары обвязали ее простыней, хотя Лина не оказывала сопротивления. В палату вошли Марк и Леха.

– Ты хотела меня видеть? – холодно спросил Марк.

Она подняла на него затравленные глаза. В них сквозили покорность и мольба, Марк отвернулся, чтобы не поддаться жалости, но все же попросил развязать ее.

– Только без резких движений, мадам, иначе в башке будет дырка, – предупредил Леха и бесстрастно добавил: – Я с удовольствием продырявлю тебя, как твой пацан продырявил моего друга.

Санитары развязали ее, сказали, что будут рядом, вышли. Марк прислонился спиной к стене напротив Лины. Леха застыл у двери с равнодушием человека, чувствующего свою силу, сунув руки в карманы и глядя в потолок. Она поочередно окинула взглядом обоих, опустила голову. Марк ждал. В данную минуту он вообще не испытывал к ней никаких чувств, даже ненависти, хотя имел на это право. Вот устал от нее – да, усталость и делала его бесчувственным. Она же молчала, тогда сказал он:

– Как бы я хотел, чтобы тебя никогда не было в моей жизни.

– Я тоже, – тихо проговорила она и судорожно сглотнула. Глаза ее наполнились слезами. – Марк, я хотела…

– Только не надо слез, Лина, не стоит тратить их.

– Я хотела сказать, – всхлипнула она, – что не знаю, где находится Алиса. Я говорю правду. Ты зря меня держишь здесь.

– Хм… – Марк прошелся по палате. – В любом случае ты здесь надолго поселилась. Это теперь твой дом.

– Я не сумасшедшая! – вскрикнула она отчаянно.

– Спокойно, мадам, – напрягся Леха.

Она устремила взгляд на выщерблину в полу, повторила:

– Я не сумасшедшая, ты это прекрасно знаешь.

– Убеждай себя сколько хочешь, – сказал Марк, – но отсюда не выйдешь. Только психопатка может творить то, что творила ты. А если так жаждешь выйти, если считаешь себя нормальной, пожалуйста, выходи. Но проделаешь путь от психбольницы до скамьи подсудимых. На тебе столько убийств…

– Я не убивала! Это не я… убивал Лазарь…

– С твоей подачи, – резко оборвал ее Марк, бессмысленный разговор постепенно надоедал, а Лина начала раздражать. – Зачем требовала меня?

– Марк, – просительно вымолвила она. Как трудно переступить барьер, но другой возможности не будет, он больше не приедет. Надо унизиться, просить, и кого?! Все равно стоило попробовать. – Я сожалею о том, что произошло. Прости, если сможешь…

– Не могу, – заверил он. – Твои патологические страсти из людей нормальных делают шизофреников. Что говорить, я сам чуть не стал параноиком, когда не мог определить, кто и с какой целью преследует меня. Раз ты продалась моему отцу, то и расплачивайся собой. Тебе повезло, ты заарканила папашу, ну и радуйся. Но ты с удовольствием легла и со мной, а когда я тебя бросил, изводила меня интригами. Лина, я воспользовался твоим правилом: «Каждый имеет право на счастье». Мне виделось это счастье без тебя. Заметь, я не ставил тебе препоны, а ты обокрала меня, идя по трупам. Никто нигде в мире не отдаст своего. Я тоже не альтруист, Полина, дарить тебе свою собственность не собирался. Это же просто.

– Хорошо, я откажусь от притязаний, доволен? Отпусти меня.

– Поздно, дорогая. Ты слишком далеко зашла, по твоей милости я тоже.

– Твой отец был вор! – взвилась она. – За это его и убили.

– Возможно, – остался невозмутимым Марк, – но он был моим отцом. И он никого не убивал. Куда вы дели Алису?

Лина ни за что не ответила бы на этот вопрос, так как…

Алиса… Да, Алиса создала дополнительные проблемы. Поначалу Лина планировала закончить запиской: «До скорого», потом следовало лечь на дно и выжидать. В сентябре должна была пройти последнее тестирование в Швейцарии, подготовить нужные документы, окончательно просчитать все ходы, чтобы не сделать промаха и убрать Марка. Слежку за ним не прекращала, для чего нанимала людей: дескать, последите за мужем, где он бывает, с кем. Так выяснила, что у него появилась Алиса. Лина принялась лично следить за женщиной, которая смогла привязать к себе ее Марка. Однажды увидела, как девушка вошла в женскую консультацию. А выяснить о беременности Алисы не составило труда. Этого только не хватало! Марк мог жениться, ребенок и жена – это серьезное препятствие в достижении цели. Лина лихорадочно придумывала, как ликвидировать проблему. Ограбив Марка, перевела деньги в швейцарский банк и столкнула Алису с лестницы. Видя лужу крови, уверилась, что дела Алисы плохи, если и выживет, то ребенка потеряет точно. Но произошло что-то странное. Алиса куда-то исчезла, и Лина тут ни при чем. Она была уверена, что Алиса уже не живет в квартире Марка, поэтому и решила ночь перед отъездом в Париж провести там. Лазарь постоянно следил за Марком. А Ставров часто приезжал к тетке Алисы. Однажды тетка ругалась через дверь со Ставровым, а Лазарь стоял в укромном месте и все слышал. Когда Марк уехал, он поспешил к ней:

– Вас обидели эти люди? – спросил он открывшую на звонок тетку.

– Да я сама кого хочешь обижу, – отбрила та. – А тебе чего?

– Хотел помочь вам.

– А, – смягчилась она. – Не стоит. Этот выродок племянницу мою ищет.

– Он что, потерял ее? – усмехнулся Лазарь.

– Да! Потерял. Пропала она, понял? Она красавица. Какой-нибудь джигит умыкнул мою Алиску, а этот все достает меня. Поросенок!

– Ну, смотрите, если что – зовите, помогу поросенка зажарить.

Тетка рассмеялась и закрыла дверь. Лина с Лазарем тоже голову ломали, куда делась Алиса, как-то бесконтрольно все получилось. И впоследствии события разворачивались не так, как надо: Лазарь, она сама допустили массу ошибок, главная из которых – решение переночевать в квартире Марка. Затем случилась самая страшная ошибка, терзавшая совесть Лины: убивая Лазаря, Марк убил Володьку.

– Где Алиса? – повторил Марк.

– Не скажу, – захлебнулась яростью Лина, она вдруг поняла, что не прошибет его. – Не скажу! Ты никогда ее не найдешь, никогда! Да, я спрятала ее. Возможно, она подыхает сейчас от голода, потому что я не приезжаю и не даю денег тем, кто следит за ней.

– Тогда ты тоже подохнешь здесь, – проговорил Марк мрачно и двинул к выходу. – Тебя до конца дней будут окружать эти стены, одиночество, и никаких развлечений. Ты даже не покончишь с собой, когда захочешь, не сможешь, за тобой будут следить.

– Подожди! – бросилась к нему Лина, но дверь захлопнулась перед носом, щелкали замки, а она кричала и колотила в дверь: – Это не все! Ты убил на вилле человека, который к тебе не имел отношения. Он даже не знал о твоем существовании. А тот, настоящий, жив. И он обязательно придет, чтобы поквитаться с тобой. Ты сдохнешь в страшных мучениях! В страшных!..

– Слышите этот бред? – обратился Марк к врачу так, чтобы его слышала и Лина. – Все ее фантазии связаны с убийствами. Она невменяемая. Вы уж последите за ней, а я со своей стороны в долгу не останусь.

– Будь ты проклят! – огласил коридор вопль Лины, затем, опустившись на пол у двери, она зашлась в беззвучных и бесполезных рыданиях.

Марк еще переговорил с врачами, Леха дожидался его в машине, а когда тот упал на сиденье и закурил, телохранитель сказал с сожалением:

– Надо было на вилле прикончить обоих. Алисы нет в живых, ты еще не понял? Она специально так говорила, чтобы причинить тебе боль. Смирись, Марк. Ты слышишь? О чем думаешь?

– Считаю. Алиса уже должна родить. Почему Лина не упомянула об этом?

– Марк, – покачал головой Леха с безнадежностью, – нет ее, нет.

– Да, я понял, – удрученно согласился Ставров. – Просто все потеряло смысл. Мне стукнуло тридцать шесть, а в душе семьдесят. Не помню, когда по-настоящему радовался. Даже Алисы боялся, не открывался ей, хотя мне с ней было… уютно. Знаешь, она делила все на «уютно» или «неуютно». Смешно, правда? И просто. Так случилось, что Алиса и стала смыслом моего существования, а я этого вовремя не понял. Я тогда вообще ничего не понимал. И что теперь? Зачем работать, кому оставить после себя дело? С кем, как говорится, век коротать? Разве что с Симой. Одна гадюка заползла в мой дом и перевернула там все. Да, Алисы нет, надо это принять. Дай детективу отбой.

– Почему не поинтересовался о деньгах, которые отец снял до гибели?

– А ты не догадался, куда они делись? Она лежала в дорогих клиниках, ездила во Францию, покупала лучшие шмотки, приобрела в Париже квартиру и виллу. Деньги она потратила, а что осталось, покоится на ее счету в швейцарском банке. Ладно, поехали. Я так и не узнал, что они сделали с Алисой. Наверное, никогда не узнаю.

– Она не сбежит? Помнишь, ты этого боялся.

– Об этом я позаботился, перечислил круглую сумму на нужды больницы и наличкой дал главврачу. У Лины отдельный «люкс» психушки с сейфовой дверью. У нее нет возможности оттуда выбраться и не будет, здесь хорошо помнят их похождения. Ее заново обследуют и признают невменяемой. Честно говоря, я не знаю, что с ней дальше делать. Черт, сердце давит…

– Брось, пройдет.

Леха выехал на трассу.

Россия, конец июня

Полина сбилась со счета. Дни похожи один на другой, мало-помалу они слились в ее сознании в бесконечный, однообразный день с перерывом на ночь. Ничего не случалось, не менялось, разве что дождь изредка наполнял тишину размеренным шуршанием. Иногда с ней беседовали, что больше напоминало допрос, и поначалу Лина отвечала на вопросы внятно. Затем все как-то смешалось: прошлое, настоящее, она стала путать даты, события. Позже и отвечала вяло – лень. После ухода Марка реагировала на заточение буйно, кричала, доказывала, теперь не помнит, что. Ее кололи и запирали. Только сейчас поняла, что чувствовал Лазарь после инъекций – боль и ужас, потому что тело теряло волю, а мозг и нервы обострялись. А потом, когда оставляли ее одну, наступала тишина, от которой разрывало перепонки в ушах, словно от оглушительного звука, длившегося день и ночь.

А день и ночь кричали: это могила. Поначалу свет не гасили на ночь, Лина не могла спать при электричестве, умоляла выключить. Ей пошли навстречу, но стало еще хуже. Теперь ночами чудилось, что она и впрямь в могиле, что стоит слегка приподняться, как лоб упрется в доски, а сверху досок тонна земли. От ужаса шевелились волосы, невидимая рука сдавливала горло. Лина страдала от удушья, уговаривая себя, что придет день и рассеет страхи, но не решалась вскочить. Она крепко зажмуривалась и считала секунды с минутами, путалась, начинала снова. Но вот проступали стены, утро расслабляло сознание, Лина засыпала. Намеренно не возвращалась к прошлому, давила в себе воспоминания, так как они вызывали бешенство. Ничего ведь не изменить, ничего не вернуть. Не раскаянием наполнялась ее душа, а досадой на себя за то, что не уничтожила Марка вовремя. Когда-то не могла жить без него, теперь так же страстно ненавидела его, а ненависть искала выхода. И тогда Лина в ярости рвала на части простыни, за что ее наказывали – пеленали, как мумию, и лежала так долго-долго, пока не вспоминали о ней.

Однажды она поняла, что действительно сходит с ума. Открытие это на несколько дней полностью отключило ее. Она не реагировала на санитаров и врачей, машинально ела, ночью перестала мучить клаустрофобия, потому что мозг был занят поиском выхода. И нашла его. Выдергивая тонкие нити из ветхой простыни, Лина усмехалась, представляя себе лицо Марка. Как он тогда говорил: не сможет? Марк слишком самоуверенный, Лина все может! Тоненькие и короткие нити клала под подушку. За день удалось скрутить шнурок сантиметров десять длиной. Этого хватит. Осталось лишь решиться… решиться…

Первый день июля

Бушевала гроза, ветер гнул деревья, гонял плотную стену ливня. Лазарь долго ждал грозы, бродил ночами вокруг психиатрической больницы, не рискуя проникнуть в нее. И вот природа пришла на помощь. Дождь смоет следы, как однажды их замела метель.

В два часа он пробрался к корпусу, заглянул в окно кабинета дежурного врача – только в этом окне горел слабый свет настольной лампы, а женщина спала на тахте, прикрывшись пледом. Лазарь стукнул в окно три раза, она пошевелилась, приподнялась:

– Кто там?

– Сторож. Провода оборвало, откройте, мне щиток посмотреть.

– Какие провода? Какой щиток? – недовольно ворча, она встала.

Лазарь метнулся к входу, достал самопал и слился со стеной. Он давно придумал план, рассчитывал на беспечность. В этом корпусе мало людей, не то что в других, где пациентов много, он почти не рисковал. Едва приоткрылась дверь, потеснил женщину средних лет и сунул под нос самопал:

– Ни звука! Знаешь, что это? Поджига. Полголовы снесет.

– Что вам нужно? – до смерти перепугалась та, с ужасом косясь на самопал, похожий по форме на пистолет, но обмотанный изоляционной лентой.

– Кто еще в корпусе есть, кроме тебя?

– Санитар и сиделка, – тряслась та. – Они спят…

– Где Лина? – нетерпеливо перебил он. – Ее сюда определил Марк Ставров. Быстро веди к ней! Не вздумай шумнуть. Поняла?

– Хорошо… Я отведу… я все сделаю… не убивайте…

– Заткнись! – процедил сквозь зубы Лазарь и подтолкнул ее: дескать, веди.

Женщина взяла ключи, поднимаясь по лестнице впереди Лазаря, скулила от страха и умоляла не трогать ее. У железной двери возилась, не попадая ключом в замочную скважину. Лазарь нервно подгонял ее, но вот оба замка отперты, дверь со скрипом подалась. Удар! Женщина, глухо охнув, упала к его ногам. Лазарь втащил ее в палату, прикрыл дверь и достал фонарик. Луч запрыгал по стенам, остановился на кровати. Лина лежала на спине, жмурилась от света.

– Это я, – сказал Лазарь, приблизившись к ней.

Она узнала его голос, но странно, вовсе не испугалась.

– Ты… пришел… зачем? – сонно пробормотала.

– Вставай, пойдешь со мной.

Сверкнула молния, отчетливо проявилось лицо Лазаря, решительное, суровое. Лина не то рассмеялась, не то заплакала – непонятно. Но не двигалась.

– Слышала, что сказал? – Лазарь сдернул одеяло.

– Не могу… – Раскат грома перекрыл ее слабый голос. – Я умираю.

– Что? – Лазарь плохо расслышал, наклонился к ней.

– Я умираю, – повторила Лина. – Нога…

Он осветил ноги Лины и медленно выпрямился. Такое он видел. Похоже на гангрену. Правая ступня по щиколотку выглядела черной и распухшей, чернота распространилась на голень, пятнами выступала до колена. Лазарь поднял одеяло с пола, прикрыл ноги Лины, теперь не знал, что делать.

– Отчего это?

– Я сама… сама сделала… – Лина говорила прерывисто, с короткими паузами, тяжело дыша. – Мне говорили, что я навечно здесь… и не смогу… себя… а я смогла. Перевязала палец на ноге крепко нитками… больше суток держала… может, неделю… или месяц… не помню. Он стал черным. Потом… потом развязала… Я слышала, что трупный яд от застоя крови… убьет. Я хотела быстро… но так медленно… мне очень плохо… больно… горит все тело…

– А что врачи?

– Не знают. Я не показывала. Лежала, говорила, что больна. Им все равно.

– Я на мотоцикле. Хочешь, отвезу в город, там отрежут ногу…

– Думаешь, я захочу жить калекой? Нет! Да и поздно, поздно… А ты? Пришел убить меня? – спросила с безразличием. Только сейчас он заметил, что Лина дрожала, мокрые волосы облепили обескровленное лицо.

– Может быть… – выговорил тихо и присел на край кровати. – Наверное… нет. Я хотел увидеть тебя и… Почему ты тогда так поступила?

– Сейчас не знаю. Убери свет, глазам больно.

Лазарь выключил фонарик. Теперь только свет молний на мгновения освещал палату, грозные раскаты грома тревожили тишину, и Лина дышала с натугой.

– Я много сделала такого, что сейчас не могу объяснить, зачем делала… От страха все… он никогда меня не отпускал… тебя боялась… всех…

– Но почему? Разве я давал повод? А Париж? Ты врала?..

Лина, прикрыв глаза, бессвязно забормотала. Что-то говорила о Париже, о каких-то картинах, о радуге и еще о непонятных Лазарю вещах, но очень волновавших ее. Он наклонился к лицу Лины, стараясь рассмотреть в темноте, что с ней, позвал по имени. Она, приоткрыв веки, в свете сверкнувшей молнии вдруг увидела Володьку.

– Ты? – от удивления попыталась приподняться, но, видимо, сил осталось совсем немного, не смогла оторваться от подушки. Лазарь дотронулся до ее горячей щеки, Лина тут же схватила его руку, прижала к губам. – Ты жив… жив…

– Да, – ответил он. – Я потерял много крови, но добрался до парня, который собирал мне мотоцикл. Отлеживался у него в гараже, теперь помогаю ему. Я был зол на тебя.

– Знаю, знаю, – торопливо заговорила Лина, прижав его руку к груди. – Это случилось по ошибке и по моей вине. Прости меня… пожалуйста… если сможешь…

– Простить? У тебя всегда все просто.

– Главное, что ты жив. А как твои руки?

– Нормально. Может, все же отвезти тебя?

– Отвезти? Я отвезу тебя… после выставки в Париже… тебя ждет успех, а мы уедем в Венецию. Давно хотела посмотреть на каналы. Знаешь, с тобой я узнала столько нового… странно, я ведь старше тебя, это меня сдерживало вначале, а потом… будто не со мной происходило… такого я не помню, чтобы всегда праздник… А что с картинами?

– Какими картинами?

– Раз ты здесь, они не сгорели. – Голос ее тускнел. – Как мне было страшно! Я думала, тебя нет. И это по моей вине… Знаешь, всего один раз я хотела, чтобы не стало одного человека, казалось, его не будет, и у меня все образуется. Но все обернулось не так и покатилось не так… От меня уже не зависело, когда тебя… теперь мой черед… мне страшно… почему ты не пришел раньше?

Она плакала. В углу зашевелилась врачиха, пора было уходить из больницы. Лина вдруг застонала, задрожала, словно по телу прошли судороги. Было темно, Лазарь ощущал дрожь в ее теле, однако разволновался: неужели она умирает?

– Хочу на воздух, – прохрипела Лина. – Мне душно…

– Там дождь, Лина.

– Дождь… хочу на дождь… пожалуйста…

Лазарь взял ее на руки, стараясь идти бесшумно, прошел по коридору, спустился вниз, тихонько уговаривая Лину помолчать. А она непрерывно бормотала. Но когда он вынес ее на воздух, когда на них обрушился поток с неба, Лина замерла, улыбнулась. Здесь было светлее, чем в палате, но за вспышками молний следовала непроглядная темень. Лазарь понес ее под деревья, подальше от корпуса. Промокли. Он сел с ней у ствола акации на траву, приподнял за плечи:

– Лина! Ты слышишь меня?

Она не слышала. Лазарь приложил ухо к груди… Посветил фонариком в лицо. Глаза, всегда живые, цепкие и притягательные, с раскосым разрезом, как у лисички, остекленели, глядя в пустоту. Такое он тоже видел. Люди умирали с открытыми глазами, словно запоминали напоследок землю и небо, не желая с ними расставаться и там. Он высматривал в губах, которые только что шевелились, в ресницах, недавно вздрагивавших, в бровях признаки жизни. И не решался еще раз приложить ухо к груди, потому что знал: там тишина. Лазарь уткнулся ей в грудь лицом и заскрежетал зубами. Опасаясь, что его услышат, не давал прорваться стону, только сжимал Лину сильно, будто это могло помочь оживить ее. Он всего лишь хотел заставить ее вернуться, теперь с Линой все кончилось и для Лазаря.

Так сидел до тех пор, пока в корпусе не началось волнение, значит, врачиха очнулась. Тогда он положил Лину на траву и убежал в темноту.

Через день, 3 июля

Полину похоронили на деревенском кладбище, недалеко от психиатрической больницы. Ставров вернулся в офис, достал коньяк, четыре рюмки. Тимур, Леха и Кеша взяли рюмки, не пили. Тимур оглядел компанию, не зная, радость выказать по поводу кончины или скорбь проявить. У Тарана и Кешки рожи ну ничего не выражают. У Ставрова тоже. И паузы любят, слово – пауза, фраза – пауза. От этих пауз выворачивало Тимура. Оставили врачам два ящика с водкой и закуской – магарыч за то, что уморили ненавистную жену, и смылись. А спасибо в денежном эквиваленте не догадались сказать Тимуру, ведь это он нашел иголку в стоге сена. О, Сена! Твои воды омывают Париж! О, Париж! И Тимур зажмурился, уносясь мысленно в райский уголок.

– Не спи, сиротка, – толкнул его в бок Леха.

А они уж и выпили. Тимур отважился на скорбный вздох:

– Ну, помянем.

– Черти в аду пусть ее поминают, – сказал Ставров, через паузу выпил еще рюмку и промолвил угрюмо: – Значит, есть еще третий. Я подозревал, что их не двое.

– Врачиха не успела его разглядеть, темно было, – сказал Леха Таран. – Да и напугал он ее. А держался все время за спиной врачихи. Потом вырубил. Когда очнулась, их не было в палате.

– Босс, – дерзнул на оптимистичную ноту Тимур, – как говорится, дело сделано…

Но босс вынужден был достать мобильный телефон. Эх, помешал звонок, а Тимур настроился просить отставку. Вдруг прислушался:

– Какая тетя? – спросил в трубку Марк, затем оживился: – Едем, тетя Алисы нашлась, хочет поговорить со мной.

Что удивительно, она пустила Марка в квартиру, Лехе не разрешила войти:

– Один проходи, без этого… или катись ко всем чертям.

Марк вошел в маленькую комнату. Клара не предложила ему присесть, сама же устроилась на диване, закурила и глубокомысленно уставилась на него.

– Костюмчик хороший на тебе, – недовольно сказала. – Сколько стоит?

– Полторы штуки.

– Гляди-ка, а смотрится дорого. Не жарко?

– Ты хотела меня видеть, зачем? Да, а где твой муж?

– Выгнала, и давно. Говнюк, за юбками увивался. Знаешь, – вздохнула и перевела взгляд на свои накрашенные ногти, – думала я, думала и надумала. Чего одной-то лямку тянуть? Тяжело это. Средств не хватает, вон как жизнь удорожала. А ты все же как-то обязан… если по совести. В общем, одной невозможно…

Марк глаза выкатил – кажется, тетя Клара предлагает ему свою руку с бордовыми когтями! Демоническая женщина и абсолютно без мозгов.

– Слушай, чего ты вылупился на меня, как на парад? – спросила она. – Да, денег у тебя прошу, ну и что? Так не для себя же!

– А, простите за любопытство, для кого? – поинтересовался желчно.

– Для Алиски, – пояснила Клара просто и, главное, доступно.

– Не понял. Для кого?!

– Ой боже ж мой! Ты совсем тупой? Для Алиски. Она ж не работает, а парню четыре месяца, такой бутуз… и характером в тебя, в смысле, вредный и доставучий…

У Ставрова ноги подкосились, он опустился на стул без дозволения.

– Так ты знаешь, где она?! И знала?!

– А то! Да она из больницы ко мне приползла еле живая. Потому и не приглашала тебя в дом, что Алиска у меня жила. А тебе не разрешала говорить, чтобы та тварь вторично не напала. Ребенка не хотела потерять. Дура, сейчас мать-одиночка. Плохо ей было, не вставала с дивана. А как окрепла, я ее отвезла на нашу родину. У меня домик есть, тут недалеко, раньше сдавала, а сейчас нет желающих. С ней и была, да средств не хватает. У меня пенсия по инвалидности, я не могу содержать ее, вот и клянчила у тебя деньги. Да не бойся, все ей отдавала и врала, мол, сбережения трачу.

– Какая же ты сволочь, – с чувством произнес Ставров.

– Сам ты сволочь, – отозвалась Клара беззлобно. – Нет, какая-то гадина чуть не убила мою Алиску, он, можно сказать, дитю не обрадовался, а я сволочь? Нет, его бабы не поделят, а я сволочь? Интересно! Я ей как мать, я не позволю…

– Адрес давай! – процедил Ставров, вскочив.

– Да на! – легко вспорхнула с дивана «инвалидка» и подала готовую бумажку.

Мельком взглянув на адрес, Ставров рванул из квартиры, беззвучно матеря тетю, которая семенила следом:

– Чокнутые вы все. Что, нельзя по-человечески? Нравится тебе Алиска, женился бы. А вам лишь бы шуры-муры. Алиске не говори, что я ее выдала, слышишь?

– Да пошла ты! – буркнул он уже внизу. Лехе сказал, садясь за руль: – Я еду к Алисе, это шестьдесят километров от города, а вы можете быть свободны сегодня.

– Машина неисправна, – предупредил Леха. – Я собирался завтра сдать в ремонт. Учти, заглохнуть может…

– Да работает как часы, – встрял Тимур и тут же пожалел.

Леха метнул в него испепеляющий взгляд, от которого Тимур съежился, а он продолжил обстоятельно уговаривать Марка взять в особняке другую машину. Тот согласился, поторапливал, а пересев на «Ауди», сразу выехал со двора. Леха свистнул, та же машина, на которой они приехали, вырулила из гаража. Когда успели договориться с Кешей, Тимур не в курсе. Впрочем, они умудряются понимать друг друга без слов. Таран с досадой подтолкнул Тимура:

– Лезь, болтливый попугай. Кто тебя просил вякать? Ух, и надоела же мне твоя армянская морда!

– Ну и пожалуйста, могу отчалить от вашего шалаша…

– Я тебе отчалю, – свирепо пригрозил Леха. Поймав в поле зрения «Ауди» Ставрова, сбавил ход. – Вон он. Из-за тебя чуть не упустили Марка. Так, едем за ним. А то не нравится мне ночной гость в дурдоме.

За городом Тимур понял, что путь предстоит длинный, со скукой загляделся на невыразительный пейзаж за окном и думал о потрясающем невезении. Отношение к нему прям как к зэку. Точно, он зэк и есть, никакой свободы, лишь воспитание: не воруй, клюв закрой, туда-сюда нельзя! Однажды посетил оперу – тоска зеленая. Поют и поют, можно сказать, воют, а слов не разобрать, даже смеялись под музыку, отчего мороз по коже пробегал. Вечерок, правда, урожайный сложился, два кошелька выудил, цепочку с клуши снял. Но один мужик на сцене душевно жилы рвал, то есть пел песню, где просил свободы. Так и Тимуру впору взвыть: да дайте же мне свободу, черт вас дери, свободу и денег, ведь заработал!

Чем ближе подъезжал Марк к поселку, тем больше волновался. Не верилось, что пропажа Алисы может разрешиться так незамысловато. Когда смотрел на Лину в гробу, не вздохнул с облегчением, так как недосказанность хуже жирной точки, а она не сказала, что сделала с Алисой. Выходит, Лина говорила правду.

В поселке городского типа расспрашивал людей, где найти нужную улицу. Времени потратил больше, чем добирался сюда, кружа по улицам с частными дворами, распланированными вразброс и криво. Вечерело, когда остановился у маленького дома, где должна, судя по адресу, жить Алиса. Остановился и некоторое время неподвижно сидел. А если Клара надула? Если цель ее была выманить деньги? Что ж, еще одно разочарование, он привык к обману, переживет – уговаривал себя и не уговорил. Нет, не переживет. Сколько можно выдерживать оскалы судьбы? А не оставить ли все как есть? Дать «инвалидке» на лекарства, чтобы голову подлечила, и предупредить: будет вымогать деньги – сдаст в дурдом, дорожка туда проторенная. Марк сжимал в пальцах ключ зажигания…

– Маркиза, кис, кис, кис… – вдруг услышал.

Он вышел из машины, подошел к забору. На небольшом пятачке двора Алиса, присев, поставила блюдце, к ней подбежала пушистая кошка, подняв хвост трубой. Алиса гладила ее по спине, а Марк положил локти на забор, и, честно говоря, сцена эта умиления у него не вызвала. Что-то произошло у него внутри. Значит, он истязал себя виной, потратил кучу денег на ее поиски, ночи проводил бессонные, а она преспокойно кошками занималась. Как это называется? И тут дошло: его обманули. Алиса думала только о себе. Сбежала от Марка, подло сбежала, разве нет? Ах, так? Ну и пусть торчит в этой дыре с кошкой!

Алиса напряглась и вскинула на него беспокойные глаза, да так и застыла у блюдца. По идее, Марку следовало бы удалиться с видом оскорбленного достоинства, так и предполагал поступить секунду назад, если бы… Во дворе стояла коляска, Марк сразу не заметил, но, когда из нее раздались кряхтенье и хныканье, задержался. Не мог же уйти и не взглянуть на сына! Алиса достала из коляски ребенка, толстенького, с жиденькими волосенками, обиженно выпятившего губы. Марку захотелось рассмотреть его поближе, открыл калитку, приблизился. Завидев новое лицо, малыш перестал хныкать. Он был мокрый. Алиса сунула ребенка Марку:

– Подержи, – и убежала в дом.

Ставров, держа сына на вытянутых руках, разглядывал его, стараясь найти свои черты. Пожалуй, очертания губ похожи. Да, губы, как у Марка. Возможно, надбровные дуги. Нет, не только. Лоб, скулы, взгляд Марка…

Видимо, малышу надоело висеть в воздухе, он разревелся, открыв беззубый рот. «Мое!» – вдруг ударило Марка. Мое – это часть его, продолжение, смысл жизни. Мое – это Ставров-младший, родная кровь, наследник и последователь. Мое – и оскорбленное достоинство отодвинулось на второй план. Что же, «мое» оставить в этой убогой лачуге с мамашей, у которой в голове опилки?

Тем временем Алиса поменяла пеленку в коляске, стащила ползунки с малыша и натянула сухие. Когда она уложила ребенка в коляску, Марк струхнул, что на самом деле может уехать один. И кто тогда заполнит свободные часы? Сима и скука? Этого так мало! Нет, у него есть сын, и он будет с ним, остальные – Алиса, к примеру, – пусть хоть на луну сваливают, хоть рядом живут – не важно. Потому его фраза прозвучала неласково:

– Я за вами. Возьми самое необходимое.

– Кто та женщина? – спросила Алиса, ничуть не обрадовавшись предложению, спросила спокойно, только красными пятнами покрылась.

– Моя жена.

– Я так и думала. Поэтому ушла.

Марк задохнулся: ни капли угрызений совести. Потрясающая уверенность в том, что права. Тут уж он не выдержал:

– Ушла?! Ты сбежала! И не подумала, каково мне было, когда узнал, что ты исчезла из больницы. А я искал тебя все эти месяцы! Так не делают. Ты же ничего не знаешь, не соизволила выслушать меня…

– Почему? Слушала. В больнице.

– Слушала! – хмыкнул он. – Да тогда и со мной происходили странности, которые я лишь сейчас разгреб. Я сам не знал, что это она была, мы считали ее погибшей. А тут еще ты… Откуда вы такие гордые беретесь? Я тебе сделал что-нибудь плохое? Я сказал, что не желаю тебя знать? Я отказался от ребенка? Неужели трудно было хотя бы сообщить, что с тобой все в порядке? Я ведь думал, тебя выкрали и убили! Понимаешь, что из этого вытекало? Нет? Собирайся!

– Когда погибли мои родители, – заговорила Алиса негромко и в сторону, – все поменялось. Я попала в детский дом. Ты не знаешь, что это такое, когда у тебя нет ничего своего и нет никого. А я хорошо помнила другое время, маму, отца, мою семью. Мне хотелось восстановить то, что было. Не получалось. Мне вроде благодеяния делали, когда брали к себе, а я не об этом мечтала. Я очень хотела ребенка, заботиться о нем, когда тебя нет. И надеялась, ты поймешь, как с нами хорошо. Но у тебя была своя жизнь, в которую ты меня не пускал… Ты всегда давал это понять. Я старалась тебя завоевать, но не смогла. Потом появилась та женщина…

– Она умерла. К счастью! Ты довольна?

– …и мне стало очевидно, – продолжила Алиса, будто не слыша реплики, – что она на тебя имеет права, что не отступит, убьет меня. Я только спасала себя и сына.

– Так, ну все, хватит, время к ночи… – не выдержал Марк. – Собирайся.

– Это опять твой каприз, игра в благородство. Потом мы тебя будем тяготить, ты же привык к независимости. А я хочу семью. Оставь нас здесь и разберись сначала в себе.

– Собирайся, – взревел Марк. – Или я заберу его с собой одного. В конце концов, это мой сын, а содержать его на должном уровне ты не можешь.

Видя упрямое стояние Алисы, взбешенный влетел в дом, открыл шкаф. Нашел сумку, бросая туда вещи ребенка, комментировал свои впечатления:

– Ба! Какой «роскошный» дворец! Это что, окна? Как в конуре. Здесь ослепнуть можно. А это потолок? Почему провис? От старости? А дом что, без фундамента? Отлично, рухнет через год. А это что? Ах, умывальник! Сплошной антиквариат! И здесь, в антисанитарных условиях, ты хочешь воспитывать моего сына?

– Ты не имеешь права… – робко подала голос Алиса со двора.

– Я не имею? – совсем осатанел он. – Это ты не имеешь права держать в этой норе ребенка. Ты подумала, на что будешь жить?

– Мне платят пособие…

– Да что ты! – саркастически рассмеялся Марк, хотя было не смешно. Он вынес сумку, встал перед Алисой. – И каково пособие? Пять рублей? Так вот, слушай меня. Будешь упрямиться, останешься в этом сарае одна. Я выиграю любой суд, поняла? Найму кучу адвокатов, судьям кину столько, что они признают, будто я родил, а не ты, поняла? Иди в машину!

– Ты очень жестокий человек, – проговорила она тихо.

– Да неужели? – желчно сказал Марк, у него чесались руки врезать ей. – А с вами только так и надо, вы другого языка не понимаете. Последний раз спрашиваю, едешь?

– Можно взять с собой Маркизу? – сдалась она.

– Бери. Кошек, собак… забирай всех зверей и в машину! Документы не забудь! – Алиса понуро ушла в дом, а Марк подошел к коляске и сказал сыну: – Что ж мне так везет на чокнутых, не знаешь?

Сына уложили назад, обложив подушками, рядом устроилась Алиса. Заводя мотор в нервном возбуждении, Марк посмотрел в зеркало. У Алисы дрожал подбородок, она утирала слезы, глядя в окно с несчастным видом. Наверное, не так представляла встречу. Он тоже, но при иных обстоятельствах. А чего ждала? Такое трудно простить. Да она должна в ноги ему упасть от благодарности, что ее с ребенком забирают, а не реветь. Если бы не сын!.. Разворачивая машину, Марк бросил ей через плечо:

– Перестань, Алиса. Так будет лучше для тебя и сына.

– Считаешь, этого достаточно?

– Как ты назвала моего сына? – спросил, пропустив вопрос мимо ушей.

– Константином, как моего отца.

Что ж, Константин Маркович звучит неплохо. Он сосредоточился на дороге. Главное – вез сына. Остальное – ерунда. И пусть Алиса ревет сколько влезет, это ее проблемы.

Час спустя

Тимур поражался всю обратную дорогу: Кеша и Таран отпускали шуточки по поводу любимого босса и его пассии. Слышал бы он! И ржали, как кони. Пошляки. Тимур не принимал участия в соревновании по остроумию, а зевал на заднем сиденье. Наконец! Приехали! Тимур выпрямился, вытянул шею, глядя перед собой.

– Эй, ребята, почему Ставров у ворот остановился? – насторожился Тимур, ведь заминок с въездом никогда не было, ворота на дистанционном управлении. А Ставров не только не въехал, но еще и просигналил.

– Сейчас увидим, – со смешком сказал Леха, так как был еще во власти очередной глупости, которую сам же и придумал. За ним вышли, разминая спины, Тимур и Кеша.

Марк остановился, потому что не мог въехать из-за двух камней, лежащих перед воротами, каждый килограммов по сорок, если не больше. Сторож, услышав гудки, открыл ворота, но из сторожки не вышел. Марк, чертыхнувшись, решил сам освободить проезд. В это время взревел мотор мотоцикла…

После смерти Лины Лазарю стало совершенно ясно, что он никто. Нет стен, нет запертых дверей, нет окон с решеткой, а вокруг та же психушка, тот же плен. Он хотел бы жить, но где и как? Лазарь прекрасно сознавал, что выжить теперь не удастся, а умирать – так с музыкой и не одному. Ощутив в себе смертника, представив, как врежется в Ставрова и его телохранителей, развеселился. Позвонил в особняк, спросил Марка. Старуха ответила, что его нет дома. Лазарь ждал сумерек, впрочем, он готов был ждать неделю, месяц, год. Марк так и не приехал до темноты. Лазарь два раза подъезжал к воротам, сбрасывал камни. Лазарю нужна была заминка перед воротами, следовательно, будет время разогнаться и на полном ходу вписаться в автомобиль. Со Ставровым будет покончено, как того хотела Лина. Так хочет он, Лазарь.

Первым подал сигнал опасности Тимур, закричал, указывая пальцем на дорогу вдоль ограды особняка:

– Атас, братва!

На автомобиль Марка, набирая скорость, несся мотоцикл. Не было сомнений, что летит он с определенной целью. Ставров вдруг понял, что не успеет выскочить, да и не мог оставить в машине Алису с ребенком. Надо сдвинуть автомобиль, иначе столкновение неизбежно! Наперерез мотоциклисту бежали Таран и Кеша.

– Держи ребенка! – крикнул Марк Алисе.

– Я в цель, ты по колесам! – заорал Леха на бегу.

Двумя руками сжимая пистолет, Леха поднял его и прицелился. Слепила фара мотоцикла, осталось секунд пять до столкновения.

– А-а-а-а! – победный клич Лазаря перекрыл рев мотоцикла. В этот клич он вложил всю энергию, весь запас ненависти к тем, кто распорядился его судьбой.

– Ну, гад… – Леха целился чуть выше фары, считая секунды, потому что сейчас секунды решали все.

Марк завел мотор. Почему-то сделал это медленно, тягуче, как во сне… Да на самом ли деле на него несется мотоциклист?..

Кеша, став на колено, несколько раз выстрелил по колесам, но наугад.

Леха выстрелил выше фары три раза, сгруппировался и прыгнул в сторону.

В это время Марк газанул, машина рванула к воротам, наехала на камни.

Мотоциклист врезался в зад автомобиля, отчего тот слегка развернуло. Мотоцикл скользнул по машине и несколько раз перевернулся. Он подпрыгивал, как мячик, стремительно удаляясь от места столкновения. Но вот зацепился за фонарный столб, отлетел в сторону, немного «проехал» уже по земле и замер…

Один Тимур стоял на месте и только зажмурился, чтобы не видеть этот кошмар.

Марк упал головой на руль. Плакал ребенок, значит, жив. Леха тяжело поднялся, кряхтя от боли, так как сильно ушибся при падении, нашел пистолет, шатаясь, побрел к мотоциклу. Из дома бежала к воротам голосившая на всю округу Сима. Кеша вызывал по мобильному телефону милицию. Тимур, почуяв биотоками, что все обошлось, открыл глаза…

– Жива? – спросил Марк, наконец переборов шок. Услышав положительный ответ Алисы, вышел из автомобиля, тряхнул головой, словно сбрасывая с себя недавний ужас.

– Марк! Ты целый? – тряслась Сима, упав на капот автомашины.

– Не реви, старая, – пробормотал он. – Отведи Алису в дом.

Мотоциклист лежал ничком на земле, был без шлема. Леха перевернул его на спину. Потревоженный Лазарь поднял тяжелые веки, увидел склоненное над собой лицо человека и поделился тем, что взволновало его больше, чем столкновение:

– Пуля… попала… в меня!

Леха не понял ни одного слова, так как самоубийца едва ворочал языком. Когда же подошли Ставров, Кеша и Тимур, Лазарь был уже мертв.

Вскоре приехала милиция. При Лазаре не обнаружили ни документов, ни записной книжки. «Устанавливать личность придется долго», – сокрушались милиционеры.

Несмотря на пережитый стресс, Тимура, человека любознательного, заинтересовал этот таинственный мотоциклист. Он присел у его тела на корточки, рассматривал крепкое тело, сильные руки, сжатые в кулаки, и думал. Думал о том, что надо быть очень смелым, чтобы вот так лететь на смерть. Сегодня вид крови не вызвал тошноту, очевидно, уже привык. Ужасно захотелось рассмотреть лицо этого человека, а лицо повернуто в сторону, под ним растеклась лужа крови. Преодолевая отвращение, он взял за подбородок мертвого парня, повернул к себе…

Тимур резко поднялся, отчего зашумело в голове, дернул Леху за рукав, отозвал и сказал несколько слов. Нескольких слов хватило, чтобы у телохранителя Ставрова вытянулся лик, а длинная пауза без слов красноречиво сказала Тимуру: «Ну ты и козел!»

После всей волокиты с протоколами около двух ночи Марк упал на диван в гостиной совершенно обессиленный. Да и остальные чувствовали себя не лучше. Сима принесла водку и закуску.

– Алисе дала снотворного и определила в детскую с сыном, – сказала она. – Выпейте, птенчики, вам сейчас нужно. Это что ж случилось, а?

– Сима, посмотри, как там Алиса и ребенок, – попросил Леха. Когда она, догадавшись, что ее присутствие нежелательно, поднялась наверх, обратился к Тимуру: – Говори.

– Это тот псих, что сбежал из больницы, я так думаю, – сказал Тимур. – Примета у него есть – шрам через всю щеку. Мне врачиха говорила, когда я…

– Почему раньше ты нам не сказал про шрам? – прошипел Леха, зеленея от злости. И ни Кеша, ни Марк не помнили, чтобы шла речь о приметах.

– Я говорил, вы просто забыли… – оправдывался Тимур.

– Да не было такого, чтобы ты про приметы каркал, – взвился Леха.

– Да говорил, честно, – уверял Тимур. – Но я могу и спутать. Пригласите врачей из психушки, они скажут точно, он это или не он.

– Так и сделаем, – сказал Марк, выпил примерно стакан водки и прошествовал к себе. Странно, уснул сразу.

К полудню следующего дня Леха привез двух врачей прямо в морг, те опознали труп. Вот и поставлены точки. По идее, Марк должен был возблагодарить судьбу, что послала избавление, но он покинул морг в самом скверном настроении. Леха и Кеша тоже. Ехали в особняк молча. А Тимур думал-думал и выдал:

– А кого вы тогда на вилле замочили?

И остальных интересовало: кого? Сообщник был тот парень или посторонний? Ни один из троих не хотел бы убить по недоразумению. Да теперь поздно думать об этом. Таран выразительно посмотрел на сиротку, беззвучно произнес несколько слов, которые легко было понять по артикуляции, и все они, неласковые, предназначались Тимуру.

– Как будто я виноват, что тебе природа памяти не заложила, – проворчал Тимур, нахохлившись. Он был в полной уверенности, что говорил о шраме, не мог не сказать.

Марк попросил отвезти его домой и объявил всем выходной на неделю. Ступив за ворота, задержался, глядя на махину особняка. Все вроде бы кончилось благополучно, что теперь? Жить в этом доме? Значит, и Полина будет жить здесь, и отец, и убитый охранник, и мотоциклист, и тот третий, неизвестный парнишка с виллы. Будут выплывать из углов, отравляя дни и ночи. Значит, этот кошмар никогда не кончится, никогда.

В гостиной на кресле среди подушек лежал сын, терзая погремушку. Никого не было рядом. Вот кто скрасит существование и заставит забыть – сын! Марк позвал Симу. Когда она прибежала из кухни, строго спросил:

– Почему мой сын брошен здесь один?

– Так лежит себе, играет. Алиса детскую моет, я на кухне управляюсь. Марк, я тут список написала, что купить нужно. Коляску, манеж…

– Так купи, в чем дело? Не знаешь, где деньги лежат?

– Куплю. А кто ж теперь Алиса у нас?

– Мать моего сына.

Сказал и пошел наверх, оставив Симу в недоумении. Можно, конечно, зарегистрировать брак… Брак! Хорошее дело браком не назовут, уж точно. А потом тихоня Алиса грохнет его, как Лина отца? Кажется, у нее все предпосылки к тому имеются – скрытная, упрямая, короче, себе на уме. Заглянул в детскую. Алиса, став на стул, протирала шкафы, улыбнулась. «Улыбка Горгоны», – подумал Марк и отправился в кабинет. Мальчишка с виллы не давал покоя…

Наступил август

Марк попросил Симу принести сына в столовую, где позавтракал, ждал, когда за ним заедут. Она исполнила просьбу, но ворчала, что карапуз слишком тяжелый. Марк поднял его выше головы, тот смеялся, показывая прорезавшиеся два крохотных зуба.

– Ты и впрямь тяжелый, – рассмеялся и Ставров, переходя в гостиную. Сима семенила следом, показушно вздыхала, головой качала. – Чем недовольна, старая?

– Марк, – зашептала Сима, воровато поглядывая наверх, – нехорошо себя ты ведешь. Нет, то, что ты отец примерный, это хорошо, а с Алисой ни в какие ворота. Она девушка хорошая и мать хорошая…

– Ей чего-нибудь не хватает? – надел маску безразличия Ставров.

– Э-эх! – в сердцах махнула рукой. – Какой же ты… Посмотри, в чем она ходит! Тебе не стыдно? Она же здесь у тебя никто! Спит в детской, ты с ней почти не разговариваешь. А чего ж раньше по ней сох, а? Ничего не понимаю. Ты что, не мужчина? Вот заберет сына и уйдет!

– Пусть только попробует, – пренебрежительно усмехнулся он.

– А то что будет? Ты ей не муж, а закон и при мужьях на стороне женщины стоит. Правильный, скажу, закон! Ишь, угрожает он, умник какой!

– Сима, закон уважает деньги. Все, хватит, ребята приехали, возьми ребенка.

– Алиса у тебя ребенка заберет, – отрезала та, уходя наверх. – Эх, и несправедливый же ты человек, несправедливый и злопамятный.

Леха ввалил с громкими поздравлениями, как-никак, а сыну Марка полгода. Кеша внес огромную плюшевую обезьяну, ребенок, увидев игрушку, разревелся. К ним сбежала Алиса, взяла сына и быстро успокоила. Галантный Тимур один не забыл, что женщине в таких случаях надо дарить цветы, преподнес ей большой букет.

– Хозяин! – раздался по связи голос сторожа. – Тут парень хочет тебя видеть, говорит, привез привет из Парижа.

– У меня нет знакомых в Париже, – пожал плечами Марк.

– А Влад? – предположил Тимур. – Он же хлопотал по завещанию Лины…

– Может, – согласился Марк, подошел к щитку на стене, нажал кнопку. – Пропусти.

– Кеша, к двери. А то мало ли… – приказал недоверчивый Леха.

Кеша прижался к стене, встав за напольной вазой. Тимур, наоборот, сдал от двери в сторону, а то действительно, мало ли.

Каково же было удивление, когда в гостиную вошел… парень с виллы! Он остановился на пороге, держа руки в карманах куртки и вперив тяжелый взгляд в Ставрова, который сидел на диване. На правой стороне лица, захватывая почти всю скулу и висок, виднелся след от ожога, а сам гость был неухоженный, заросший. Марк встревожился, не зная, с какой целью он пожаловал.

– Где Полин? – спросил Володька.

– Она умерла, – не стал выкручиваться Марк. – Умерла в больнице.

– Я так и знал, – вызывающе сказал Володька.

Зависла напряженная пауза. Потом Володька продолжил:

– Еще вопрос, за что ты хотел меня убить?

Тут Ставров почувствовал невероятное облегчение. Значит, парень ни при чем, раз задал такой вопрос. И по счастливой случайности остался жив. Как его мучило, что на вилле они по ошибке убили его. Но, оказывается, не убили. Он произнес:

– Произошла ошибка. Прости, если можешь…

– Ошибка! – хмыкнул Володька. – Ошибка твоя, а заплатить пришлось мне. Славно. Я из-за твоей ошибки инвалид, живой труп. Думаю, я не совершу ошибки!..

Мгновенно Володька выхватил пистолет из кармана и направил его в Марка, сжимая двумя изуродованными руками. На этот проклятый пистолет копил, зарабатывая рисованием на листах профилей, держа фломастер в зубах. Вот публика веселилась! А ему было невесело. И сейчас не испытывал торжества, целясь в Ставрова, а ведь весь его путь из Парижа проделан с единственной целью.

Находясь сзади Володьки, Кеша бесшумно и ловко вытащил свой пистолет, но Марк, поднявшись с дивана, слегка приподнял руку, мол, не стреляй. Алиса не сводила полных ужаса глаз с Володьки, прижимала к груди ребенка.

– Парень, не делай глупостей, – произнес совершенно спокойно Леха. Он стоял сбоку от Володьки. – Не заставляй меня снести тебе башку, пожалуйста. Я этого не хочу, правда. Мы приносим свои извинения…

– И ты здесь, садист? – не повернув к нему головы, зло сказал Володька. – Я все равно успею пристрелить его, снесешь ты мне башку или нет.

Вдруг Алиса заслонила собой Марка:

– Прошу вас, не делайте этого. Я вас очень прошу…

Володька замер – не стрелять же в нее! Потрясное лицо, редкой красоты. Он мог бы написать ее вот так, с ребенком, с этими чистыми глазами, самоотверженную. Он создал бы новую мадонну, которая бы потрясла мир… и не создаст! Он никогда ничего не создаст! И он сам ничто по милости Ставрова.

– Отойди, мадонна! – заорал так, что вздулись жилы на шее. – Ты не знаешь, кого защищаешь.

Марк отбросил Алису на диван и теперь стоял, глядя в упор на мстителя. Он был спокоен, а Володька мечтал увидеть иное зрелище. Тот, кто легко убивает, не хочет умирать, он ценит жизнь, но только свою. «Надо отдать Ставрову должное, умеет владеть собой», – признал про себя Володька.

– Мы приняли тебя за другого, – сказал Марк. – Тот парень убил нескольких человек. Вдвоем с Полиной убивали. Можешь отомстить мне, но тебе это не поможет.

– Парень, не вздумай…

И Леха еще что-то говорил, но Володька его не слушал. Он взмок от напряжения, палец занемел на курке. Вот она, цель – Ставров. Этот миг, который он тысячи раз видел в воображении, заставлял жить. Всего-то осталось – нажать на курок. А стоять напротив человека, смотреть в его лицо и выстрелить… это непросто. Но Володька выстрелит.

На диване замерла Алиса, устремив на него умоляющие глаза. Хныкал ребенок, ползая по дивану. Ставров ждал, не выказывая никаких эмоций. Это бесило. Осталось нажать на курок, слегка…

– Если каждый порядочный человек убьет одного подонка… – уговаривал Володька себя вслух.

– …он станет таким же, – закончила Алиса, поднимаясь с дивана. – В вас сейчас говорят боль и обида. Но ведь и Марку было больно. Вы просто не знаете, что с ним произошло. Если бы знали, вы бы… вы бы простили. Он попал, как и вы, в жуткие обстоятельства. Не по своей прихоти…

– Никакие обстоятельства не дают никому права отбирать жизнь, – проговорил Володька, видя мушку и Ставрова, больше ничего.

– Дают, – возразил Марк. – И мою жизнь хотели забрать. Полина.

– Кто-то должен остановиться, сделайте это вы, – умоляла Алиса, по ее щекам текли слезы. – Вот увидите, вам станет легче, если вы простите. Смерть Марка не принесет вам счастья. Вы же тоже сейчас хотите отобрать… не надо… прошу вас… пожалуйста.

– Парень, не дури, – произнес Кеша, выступив так, чтобы нечаянный мститель мог видеть его и оружие, направленное на Володьку.

Мушка и Ставров. О, как щекотала эта картина нервы, какое упоение вызывала! Он не сомневался в себе. Нажать на курок. Запросто. Как запросто они убивали его на вилле. И вот перед Володькой цель, живая, которую он предупредил, что уложит. Его не пугали последствия, суд, тюрьма. Все это не имело значения, даже собственная жизнь уже не имела значения, потому что не имела смысла.

Что же останавливает? Живой человек. В которого следует выстрелить. И женщина, готовая броситься под пулю. Это же легко – нажать на курок. Но это невозможно. Он не может выстрелить в живого человека.

Володька бросил пистолет на пол, сквозь зубы процедил:

– Благодари свою мадонну, сволочь, – развернулся и ушел.

Кеша опустил пистолет, вопросительно уставясь на Леху, тот молчал. Алиса вернулась к сыну. Тимур, вытирая лоб платком, спросил:

– А чего ты не стрелял в него, Кешка?

– Потому что не выстреливший сразу не выстрелит, – отговорился тот.

Марк рассеянно обвел всех глазами, нахмурился и попросил:

– Тимур, проследи за ним, узнай, где живет.

– Босс, я-то узнаю, но обещай, что мокрухи не будет. Я так рад, что он жив, честное благородное. Ужасно рад…

– Скачи за парнем! – рявкнул Леха.

Нарочито вздохнув, Тимур выбежал. Не спеша, удалились и Кеша с Лехой. Марк сделал несколько шагов к выходу, не оборачиваясь, бросил Алисе:

– Какого черта влезла? Я хотел, чтобы он выстрелил.

– Не ври, – послышалось в ответ. – Не надоело играть в невозмутимого героя?

Ему стало стыдно. Алиса знает его лучше, чем он себя. Стоять перед дулом пистолета и не ронять достоинства, когда внутри все кричит: жить!.. А как неприятно сознавать, что тебя оставили в живых только благодаря женщине. Марк пошел к выходу, но его остановил вопрос Алисы:

– А когда ты простишь меня?

Он поторопился к телохранителям, чувствуя спиной, как Алиса смотрит ему вслед.

В городе

Полин правильно о нем говорила: импульсивный. Оказывается, он не способен на поступок. А убить – это поступок? Кому-то просто завалить человека, Володька не смог.

«Неудачник», – оскорблял себя.

Он бесцельно бродил по городу. Устав, плюхнулся на скамью и долго сидел, обуреваемый унынием.

«Разыграл фарс и с победоносным видом убрался, «каратель»! Ну, ничего, Ставров хоть на минуту испытал, как смерть дышит в лицо. А теперь что? В тюрьму сесть не удалось, поеду домой и сяду на шею маме? Отличная перспектива! Однако ехать не на что, деньги потратил, добираясь сюда».

Володька закурил. Курить начал уже в России.

– Паренек, дай сигаретку, – вывел из задумчивости низкий женский голос.

Вытащил пачку, протянул, не глядя. Несколько раз чиркнул зажигалкой, когда она загорелась, поднес неизвестной, опять же не глядя на нее. Она прикурила и неожиданно взяла его за руку:

– Молодой, красивый, а что с руками?..

Володька вспомнил приговор, который услышал, вернувшись домой…

– Видите, вот здесь на позвоночнике как нарост… – хирург авторучкой водил по снимку. Мама подняла на уши всех знакомых врачей, когда он вернулся домой.

– Ну, вижу, – потускнел Володька. – Вы называете это опухолью, так?

– А ты, парень, грамотный, – усмехнулся врач. – Операция нужна. Иначе к тридцати годам ты не сможешь ходить.

– Понял. А руки?

– И руки можно прооперировать…

– Но не нужно, так? В смысле делать это бессмысленно, да?

– Почему же. Только у нас вряд ли сделают такие ювелирные операции. Раздробленные кости срослись неправильно. Надо ехать в специализированную клинику.

Надо ехать! Ха! А сначала бабки нарисовать? – хотелось сказать хирургу. Его перевели на инвалидность, назначили мизерную пенсию. Инвалид, пенсия! Володька сатанел от мысли, что вынужден закончить жизнь в самом ее начале. В конце концов, с людьми всякое случается, можно распрощаться с живописью, хоть это и прискорбно, потому что дар художника получают избранные. Но ему ведь не освоить и профессию плотника, слесаря, не ввинтить шуруп покалеченными руками! Вот и вышел из него стопроцентный неудачник.

– …Авария была, – нехотя ответил Володька.

– Ты про аварию врачам рассказывай, не мне. – Тут только посмотрел на нее. Цыганка. Лет сорока. Пронизывающие глаза заглядывали внутрь, отчего стало не по себе. Ее губы тронула кривая усмешка. – Женщина была. Из-за нее кувырком все покатилось, так? Затем другая женщина была, слабая и сильная…

Володька мысленно очутился в предместье Парижа…

Очнулся в какой-то пещере, где поместиться могли человека три, в полный рост не стать. Тюфяки, набитые сухой травой, лежали прямо на земле. Но здесь было тепло. Когда Луиза первый раз вывела Володьку на воздух, он рассмотрел жилище: холм из валунов, а перед входом в пещеру куст, так что заметить природный грот сложно, а вокруг лес. После лихорадки он спал сутками, просыпался от голода или жажды, быстро утомлялся от боли. Много прошло времени, прежде чем осознал полностью, что теперь он калека. Пальцы рук не сгибались и не разгибались, стоило подвигать ими, как пронизывала страшная боль. Но не измерить той боли, которая терзает нутро, когда понимаешь, что все вдруг, в одно мгновение, пошло прахом. Теперь он не сможет держать в руках кисти и создавать удивительные полотна, открывая людям глаза на самих себя.

Володька набирался сил, учился заново держать предметы в руках, ловкости не приобретал, пальцы оставались неуклюжими, предметы выпадали. Как-то вечером попросил Луизу проводить его к вилле.

Странно, он понимал ее, сам говорил по-французски, не подбирая слова, как раньше, разве что произношение хромало. Видимо, когда летел с лестницы, дремавшая память проснулась и усвоила французский. Как в сказке! Если бы только в этой сказке не потерял все остальное, включая себя.

Ныла спина, плохо слушались ноги, без помощи Луизы не дошел бы до виллы. Обойдя пепелище, задержался в садике, который тоже пострадал от пожара, долго смотрел на руины.

– Так дом сгорел? – спросил дурочку. Та глупо улыбалась. Она все время улыбалась. Казалось, беспомощность Володьки доставляла ей удовольствие. – А я, где я был? (Луиза показала костлявым пальцем на пепелище.) Там? Кто вынес меня из дома?

– Луиза, – сказала она, приложив ладонь к груди.

– А Полин? Что с ней?

– Уехала, – нахмурила бровки Луиза.

Володька не поверил. Слишком Луиза мала, чтобы вынести его из горящего дома. Здесь он приобрел то, что называют удачей, здесь ее потерял. Некто пришел и с беспардонной жестокостью отобрал надежду, Полин, жизнь. Впрочем, он жив, а зачем? Чем теперь займется? Как будет жить?

Луиза потянула его за рукав клетчатого пиджака, под который помогла надеть его рваную и обгоревшую рубашку. Рубашка обгорела, он получил ожоги, Луиза тоже. Неужели это она спасла его из огня? Как же у нее сил-то хватило?

Володька обнял ее за плечи, пошел, не оборачиваясь, прочь. Он должен перебороть боль, горечь, обиду, научиться двигаться, чтобы спросить!

Так прошел март, апрель, май…

– Луиза, я должен уйти, – сказал однажды утром.

– Уйти, – повторила она, не понимая.

– Да, я ухожу. Спасибо тебе, Луиза. Ты самая… хорошая. Я буду помнить о тебе. Всегда буду помнить.

Притянул ее, прижал крепко, гладил по голове. Что ждет Луизу, когда она не сможет заботиться о себе? А его ждал длинный и тяжелый путь в Россию, домой. Возвращение казалось несбыточным, дом – чем-то далеким и призрачным, но он должен был вернуться. Отстранив Луизу, оторвал большую пуговицу от ее пиджака, сказал, что берет на счастье, и пошел к дороге, ведущей в Париж. Вскоре Луиза догнала, подстроилась под его шаг, некоторое время так и шли. Ноги Луизы были обуты в огромные ботинки, отчего поступь утяжелялась, громко чеканился шаг. Володька, слушая ее шаги рядом, растерялся.

– Ты хочешь уйти со мной? – спросил, остановившись. Она закивала, мол, да. – Луиза, прости, я не могу взять тебя с собой. Я в этой стране чужой. Не знаю, что будет завтра. У меня нет денег, документов… все сгорело. Иди домой, Луиза, здесь тебя знают, помогут. А я… я не могу… прости меня и прощай…

И зашагал, чувствуя спиной недоуменный взгляд Луизы. Но она догнала его. Как заставить ее не плестись следом? Только нагрубить.

– Какого черта, Луиза? – резко развернувшись, заорал по-русски. – Ты что, не понимаешь, что не нужна мне? Убирайся! Иди отсюда, я сказал!

Луиза, обиженно мигая веками, протянула на ладони несколько франков. Володька едва сдержался, чтобы не взвыть. Этот сморщенный комок, вмещающий столько доброты и преданности, сколько не вместит в себя миллион человек, по общему мнению – дурочка, великодушно отдавала Володьке все свое богатство. А он ничего не мог дать взамен, не мог даже достойно отблагодарить. Да уж, отблагодарил! Наорал на бедную Луизу ни за что ни про что. И, проклятье, навернулись слезы. Какого черта они заслонили Луизу?

Он сжал ладошку с деньгами в кулак, покачал головой – не возьму. Потом прижал кулак Луизы к ее груди и почти побежал, заставляя себя не оглядываться. Прошлое следует оставлять в прошлом, а в нем и Луиза, маленькая, глупенькая Луиза, но самая, самая… на свете. Черт, эти слезы проклятые, кто их придумал?..

…Этот эпизод всякий раз, когда вспоминал его, вызывал удушливый комок в горле. Володька опустил голову низко на грудь, пряча слезы.

– Она тебе вторую жизнь дала, а ты зло пустил в душу, – сказала цыганка без осуждения, но и сочувствия не слышалось в ее словах.

– Допустим, – усмехнулся он, поражаясь ясновидению.

– В бога веришь?

– Нет.

– Зря. На тебе его печать. Когда мать рожала, бог тебя за руку держал, оттого худые дела тебе не делать.

– Да, держал, – хмыкнул Володька. – Так держал, что раздавил.

– Не гневи его. Он испытания не по силам не дает. Все проходит, и плохое, и хорошее. А между ними пустота. После нее ты заново рождаешься с тем, что встречаешь плохое или хорошее. И так всегда. Богу неинтересны ссоры, разборки, а вот каким ты выйдешь из передряги – для него главное. Беса в душу пустишь, под откос покатишься, нищим станешь, даже если золото каждый час в руке держать будешь. Бога выберешь – поможет он тебе. И всегда будешь выбирать между сатаной и богом. От твоего выбора зависит путь твой. Бога выбирать труднее, но тебе это по силам. Дай еще сигаретку.

– От меня выбор не зависел, – промямлил он, протягивая пачку. – За меня его сделали. Я сегодня хотел выстрелить в того, кто выбрал за меня. Хотел и не смог. Я проиграл по всем статьям. Я неудачник.

– Не вижу неудачника. И знать сейчас ты не можешь – проиграл или выиграл. Это узнаешь потом, после пустоты. Сегодня ты стал лучше прежнего, и будет награда, щедрая, сам удивишься. Дорогу вижу, далеко она идет. Города вижу, не здешние, ты в тех городах в почете и славе. Женщина тебя ждет там, вернешься ты к ней по длинной дороге. А пока терпи и зло выгони, а то помешает.

Сказала и пошла по бульвару. Хорошие слова сказала, но Володька ни во что хорошее уже не верил.

Одноместный номер без удобств напомнил каморку под крышей в Париже. Только тогда Володьке нипочем были трудности и лишения, мир казался заманчивым и был открыт. Он лег на кровать и спросил, глядя в потолок:

– Почему же, господин бог, я попал на чужой стул? Где теперь мое место?..

Жить невозможно без будущего, а Володька жил только прошлым…

В Париже три дня провел с бездомными, размышляя, с чего начать возвращение. Нужны деньги, а где их взять? Ну почему мерилом всего являются деньги? Без них никуда! Позвонив Софи, выяснил новый адрес Влада и потопал к нему.

О, Париж, Париж… Теперь ты недосягаем, как звезды на небе. Всякие калеки тебе по барабану, твоя коллекция состоит из Великих, а Володька уже никогда не станет таковым.

Шел по улицам. Но улочки самого прекрасного города в мире уже не станут его улицами, не переступит он с трепещущим сердцем порог знаменитого салона, не встретят его восторги публики.

Влад открыл дверь, не обрадовался, не пустил в квартиру. Раньше он снимал комнату с напарником, теперь, судя по всему, жил один, значит, дела у него неплохи.

– Привет. Извини, я тороплюсь, – сухо сказал.

Володька хотел просить у него денег взаймы, но передумал:

– Скажи, тебе известно что-нибудь о Полин?

– Д-да… – с сомнением сказал Влад, не желая говорить на эту тему. – Она улетела в Россию. У Полины тяжелое нервное заболевание, ее разыскивал муж. Это все.

– Нервное, говоришь? – задумчиво произнес Володька, неожиданно этот самодовольный тип, стоявший напротив, вызвал брезгливость, словно чужая блевотина. – И ты согласился, что у нее «нервное» заболевание? Не помог ей?

– У ее мужа были документы, подтверждающие ее болезнь. Она сбежала из психиатрической клиники. Попутно нескольких человек прикончила.

Володька тяжело ступил на лестницу.

– Эй, Делакруа! – окликнул его Влад. – Ты выглядишь как бомж.

– Я опять, друг мой, обрел родные пенаты, – проговорил тот, спускаясь по лестнице и не оборачиваясь, ведь теперь и Влад в прошлом. – Мне недостает опыта – сына ошибок трудных. Я спустился с небес и под акведуками, в сточных канавах, обретаю себя.

– Ну, обретай, обретай, – откликнулся сверху Влад. – Взрослеть пора.

– Да уж, – саркастически рассмеялся Володька, – пора. А не взрослеется!

– Недоделанный, – проворчал Влад, когда шаги Володьки смолкли.

Ждал Софи у кабаре, она налетела, как тайфун, треща всякую чепуху, впихнула в такси, привезла к себе. Только дома обратила внимание на его руки. К чему таиться? Он рассказал, что помнил, у девчонки глаза то и дело лезли на лоб, она вздыхала и даже всплакнула. Володька поел вволю, вино подействовало как снотворное, уснул где сидел.

Проспал до полудня. Софи не было. Вымылся, постирал тряпье, то есть свою одежду, напялил халат Софи и… пригорюнился. Впервые в жизни не знал, что делать дальше. Но вернулся тайфун – Софи, и закрутилось время с такой скоростью, за которой мозг не поспевал. Она бросила на диван костюм:

– Папа Одетт умер, он был твоего роста. Примерь. Вечером идешь с нами.

К вечеру Володька безумно устал, потому что примчалась и Одетт. Обе девушки пытались решить неразрешимую проблему с документами. Да фигушки ее решишь. Володька сказал, что вряд ли его оставят в чужой стране, уж как-нибудь выпустят: мол, своих калек полно. Виза не так давно закончилась, к чему проблемы с полицией. Начнут копать, докопаются до виллы. На границах будет говорить, что его ограбили, избили, он хочет домой, в Россию, в конце концов даст телефон мамы. В общем, угомонил деятельных подружек. Вечером посмотрел представление не из-за кулис, а со стороны посетителей, за столиком администратора. Его не радовал праздник.

– Это тебе, – сунула ему Софи деньги в такси. – Мы рассказали о твоих злоключениях и после представления обошли со шляпой столики. Этого, наверное, хватит на дорогу. Только не надо слов благодарности, люди должны помогать друг другу, верно?

У него и не было слов. С болью вспомнил о Луизе, вытащившей его из огня. А мир не так плох, как об этом базарят политики! Должно быть, политики и составляют худшую часть человечества.

Утром Софи провожала его на вокзале. Она начертила короткий маршрут до границы, просила в случае проблем позвонить, а уж они с Одетт обязательно придумают, как помочь. Он стоял напротив девушки, вдруг открыв, что она удивительно обаятельная, а не просто хорошенькая, с живым мальчишеским лицом, распахнутыми глазами, и нет в ней никакой тайны, она вся понятная. О, от женщин с тайной Володька будет бежать на реактивном двигателе. Он взял ее неуклюжими руками за плечи, улыбнулся:

– Ты отличная девчонка, Соня.

– Я знала, что ты когда-нибудь оценишь меня. Ты вернешься? (Пожал плечами, мол, не знаю.) Возвращайся. Ты позвонишь?

– Обязательно, Соня.

– Что такое – Соня?

– Так по-русски звучит твое имя.

– Мне нравится. До свидания?

Он прыгнул в поезд. Прощай, Париж, прощай навсегда! Все, домой! На восток! К загадочным русским душам, которые возникают неожиданно и без причин оставляют тебя подыхать покалеченного в горящем доме, канув в ночь…

…В номере душно. Но Володька поленился открыть окно, для этого нужно встать, а ему еще не удавалось подняться с кровати «без разбега». Хорошие слова сказала цыганка, только к нему они не относятся. Никто не ждет калеку, даже мама плачет по ночам. Поворочавшись еще какое-то время, провалился в сон. Теперь только во сне можно жить, только во сне…

Вечером

А проснулся от стука в дверь. Было темно. Володька крикнул, что открыто, включил бра над кроватью. В номер вошел Ставров.

– А-а-а, – протянул Володька, – замочить меня пришел? Валяй.

– Сесть можно? – нахмурился Ставров.

– Хоть ложись, только некуда, – вяло пошутил Володька. – Простите, сэр, вставать долго, я ведь инвалид со справкой.

Ставров поставил стул у кровати:

– Как ты меня нашел?

– Кто ищет, тот всегда найдет, не слыхал такое? – с горечью сказал он. – Полин рассказывала об этом городе. Я припомнил название улицы, отыскал по описаниям особняк. Потом увидел тебя. Что еще?

Ставров открыл кейс и протянул бумагу на французском:

– Это твоя фамилия?

– Моя, – мельком глянув в лист, сказал Володька.

– Это копия, мне прислали из Парижа. Я известил адвоката Лины о ее смерти, было вскрыто завещание. Все свое имущество она оставила тебе. Это квартира, счет в швейцарском банке и вилла… то есть то, что осталось от виллы. На счету сто двадцать тысяч в долларах.

Тут уж спина перестала ныть. Володька одним махом сел на кровати:

– И что? Что от меня ты хочешь?

– В принципе ты прав, я должен хотеть. Это мои деньги, которые она украла. Я могу доказать, что на момент написания завещания она была невменяема…

– Это ложь, – вставил Володька.

– Нет, это правда. Так вот, сейчас меня послушай…

Рассказ Ставрова длился долго. Во время оного он достал бутылку коньяка из кейса. Пили и курили. Марк показал письма «из ада», документы из психушки, из банка. Бутылка закончилась, Ставров попросил Леху, который находился в коридоре у двери, принести еще, ну, и закусить. Официант из ресторана внес в номер поднос с едой и выпивкой. Володька ел, пил и слушал, не перебивая. Наконец Ставров поставил точку последним наездом мотоциклиста. Володька некоторое время соображал, ибо выпить успели уже половину третьей бутылки, он был пьян, затем высказался, едва ворочая языком:

– Складно. Может, так и было. Но я Полин знаю другой. Она меня вытащила наверх. Мои картины уже купили. Не успели забрать и заплатить. Благодаря тебе. Знаешь, что это значило для меня? Все! Слава, деньги, это была моя жизнь. И мне – тьфу на твои проблемы. Что ты хочешь? Конкретно.

– Конкретно? – Марк тоже накачался, не сразу сигарету доносил до рта. – Скажу. Забирай документы, наследство чертовой Полины и катись.

– Откупаешься?

– Точно. Я чертовски устал. Хочу наконец обрести… равновесие. У меня сын, жена… ты видел их. Их тоже чуть не убила Полина. Ну, я уже говорил. Я хочу быть с ними. Понял? И мне тоже тьфу на украденные деньги. Я человек, можно сказать, хороший, меня сделали таким… плохим, но я хороший. Я виноват перед тобой, даю откупной. Ты подлечишься. За такие бабки новые руки пришьют. Только прошу: никогда мне не напоминай о себе. Хочу забыть все.

– А ты обещай не обижать мадонну.

– Их обидишь! Бабы – это… я их боюсь. Так, оставляю бумаги тебе, адрес депар… или мэрии, или… там написано… и… катись. К чертям.

– Думаешь, откажусь?

– Уверен, что нет. Это твой шанс.

– Правильно. Только дай еще. Взаймы. Я отдам. У меня нет денег на дорогу домой. Я думал тебя… застрелить, а там… тюрьма, в общем, сценарий известный.

Ставров вытащил из карманов все деньги, какие были, – рубли, доллары, мелочь. Пересчитывал, когда заглянул Леха:

– Босс, не пора ли?

– Леха, бабки есть? – спросил сосредоточенный на купюрах Ставров.

– Ну, есть, – произнес тот, глядя с подозрением на двух врагов, выпивших почти три бутылки коньяка.

– Дай все. Не хватает, – приказал Ставров.

Леха выложил на стол из карманов наличность, в это время Володька завалился на кровать, отключился. Ставров кинул на него презрительный взгляд:

– Слабак. Сейчас, Леха, дунем домой. А этого запереть надо. Скажи там… пусть ключом его… запасным…

И, шатаясь, вышел из номера. Володьку запер портье, после чего Ставров и Леха прошли к выходу, где настиг их Кеша:

– Марк, Тимур только что вляпался в ресторане. Менты загребли.

Но Марк отмахнулся, мол, отстань, и побрел, поддерживаемый Лехой, к машине. В особняке послал к чертям охранников, дескать, сам дойдет до кровати. Поднялся на второй этаж, держась за перила. По ходу снял пиджак, кинул на пол, галстук тоже полетел на пол. Проходя мимо детской, заглянул туда.

– Алиса! – позвал, как ему показалось, тихо. – Алиса!

– Не шуми, – вскочила она с дивана и подлетела к нему. – Что случилось?

– Отведи меня домой.

– Ты же дома, – но, рассмотрев Марка, обняла его за пояс. – Идем.

– Алиса, – тяжело ворочал языком Марк, повиснув на ней, – я хочу все изменить, хочу и не могу. Много-много лет живу, как… как… не знаю кто! Я из категории победителей, но ни одна победа не принесла мне настоящего удовл… Ну, ты поняла. И эта Лина… выжала меня как лимон. Я и ее победил, выиграл жизнь. И так будет всегда! Со всеми! Но не будет… удовл… восторга! Ну и пошел он к черту. Нет, два раза был. Когда сына увидел. И сегодня, когда отдал мстителю… неважно. Сегодня я победил себя. А, ты все равно не поймешь.

Алиса уложила его на кровать, сняла туфли, собралась уйти.

– Не уходи, – схватив ее за руку, потянул на себя.

– Не могу оставить сына…

– Я слышу, когда он плачет. И ты услышишь. Иди ко мне. – Подчинившись ему, Алиса прилегла с краю, смотрела на профиль Марка. Казалось, он мгновенно заснул, но вдруг приподнялся на локте: – Давай начнем с чистого листа? Соглашайся, я же все равно тебя победю.

– Давай попробуем, – тихо проговорила она.

Марк удовлетворенно упал на подушку.

Четыре года спустя, Париж, аэропорт Орли

Володька выискивал в здании аэровокзала знакомого, согласившегося отвезти в Россию посылку. Он держал большой плоский предмет, упакованный в плотную бумагу. Объявили о посадке, а знакомый не появился. Вдруг:

– Вовик? Это ты? Давненько не виделись.

Володька обернулся на голос. Влад! Тот подошел с нескрываемым удивлением:

– Ба! Неплохо выглядишь. Тебе удалось положить Париж в карман?

– Карман маловат, – усмехнулся Володька, действительно выглядевший comme il faut. Он возмужал, приобрел импозантность. Подбородок прикрывала модная щетина, правда, шрамы от ожогов все равно были видны. На нем отлично сидели джинсы, дорогая кожаная куртка, да и туфли не из дешевых.

– И где же мы обитаем? – взял обычный ироничный тон Влад.

– Везде и нигде. Но в Париже бываю.

– Вижу, дела у тебя идут неплохо. Много заказов?

– Бывает много, – уклончиво ответил Володька, сжимая в руке мячик.

– Что с руками? – спросил Влад, заметив немного неуклюжие движения рук.

– Авария. Перенес несколько операций, сейчас нормально.

– Как же ты пишешь?

– Кто тебе сказал, что я пишу? Я малюю!

Володька кому-то помахал рукой. К ним подбежала молодая красивая блондинка с девочкой лет трех под мышкой, которую тут же поставила на ноги. Девочка, похожая на куклу, обняла ногу Володьки и с озорным любопытством уставилась на Влада, болтая ножкой вперед-назад.

– Софи? – обрадовался тот. – Не узнал бы на улице! Отлично выглядишь.

– Моя жена, а это наша дочь Луиза, – с гордостью похвастал Володька.

Влад наклонился к девочке, рассматривая, произнес с улыбкой:

– Какая прелестная маленькая мадемуазель.

– Катись к чертям собачьим, – сказала прелестная мадемуазель по-русски.

– О, крошка! – Влад немного опешил, выпрямился. – Как ты похожа на своего папу.

Софи присела к дочери и отчитала за плохие слова, которые воспитанные девочки не говорят. На это умненькая Луиза ответила, что дядя все равно их не понимает, но мама строго предупредила, что дядя русский, как ее папа. Луиза оценила дядю и выдала:

– Хренушки!

Володька закатывался, Влад лишь покачал головой, глядя на него, мол, отец ты никудышный. Но Володька наконец увидел того, кого ждал, извинился и отошел.

– Как поживаешь, Софи? – спросил Влад с сочувствием. – Трудно с нашим русским гением?

– Напротив. Я с ним… как это говорят у вас? «За каменная стена»! Я из бедной танцовщицы кордебалета дешевого кабаре превратилась в респектабельную даму, и это благодаря ему. Мне завидуют. К тому же ведущее начало я. Володя занимается работой, а я финансами, домом, малышкой, помогаю ему, и мне это, черт побери, нравится. Когда родилась Луиза, совсем неплохо пошли дела у Володи. Посыпались заказы, ну, ты же знаешь, у него оригинальное видение, талантлив во всем, за что берется. Он открыл офис в Марселе, теперь вот в Париж думаем перебраться, потому что здесь много работы. У Володи уже большой штат сотрудников…

– Постой. Офис? А чем же он занимается?

– Ты не знаешь? Володя – дизайнер по интерьеру. Учился в Лондоне и в Париже. Он прекрасно чувствует клиента, его внутренний мир, поэтому интерьеры Володи отличаются разнообразием и утонченностью. У него все шансы войти в десятку лучших дизайнеров Европы, об этом и газеты пишут.

– А как же живопись? Он пишет?

– Иногда для себя. Ты же видел его руки. Хорошая живопись требует гибкости пальцев. Но он не страдает, да и времени нет на живопись.

Вернулся Володька. Да, это другой Володька – уверенный в завтрашнем дне, спокойный, короче, удачливый человек дела. Влад высказался, что искренне рад за него, чему бывший художник не поверил, но вежливо поблагодарил и дежурно спросил:

– А ты как?

– Бываю здесь наездами из России, но редко. Париж нельзя забыть. Кстати, тебе не нужен рекламный агент? По старой дружбе могу помочь…

– Рекламой занимается моя жена, к ней и обращайся. А сейчас извини, мы торопимся. Пока.

– До встречи, – грустно произнес Влад, глядя вслед везунчику. А когда шел на регистрацию, промолвил: – Господи, ну почему ты выбрал его?

Володька сел за руль, усмехнулся и толкнул пальцем пуговицу от пиджака Луизы, висевшую на зеркале…

В полицейском участке предместья, где находилась вилла Полин, рассказали, что Луизу нашли в пещере. Она умерла от истощения, хотя еда у нее была, нашли и хлеб, и куски сыра, успевшие засохнуть да покрыться плесенью. Очевидно, глупенькая Луиза совсем поглупела, забывала поесть и попить, вот и умерла. Это случилось в тот же год и месяц, когда Володька оставил ее и уехал в Париж искать способ добраться домой, в Россию. Когда Володька, разбогатевший так внезапно, вернулся во Францию за наследством, намеревался перед первой операцией в Германии определить Луизу в пансион, приехал за ней с Софи. Но Луизы не стало.

Сегодня, после встречи с Владом, он подумал, что приобрел нечто очень большое, повстречав Луизу. Он вычеркнул из памяти Полин. Конечно, иногда она снилась, отравляя сон. Но он гнал ее прочь не потому, что Полин явилась причиной увечий, просто на все, что было, наложил табу. Полин пронеслась как молния, едва не убившая его, но она же дала шанс выкарабкаться. Он не мог ее ненавидеть, но и не мог вспоминать о ней. А о Луизе думал всегда. Думал с нежностью. И права была цыганка, он стал другим. Мальчишеское тщеславие улетучилось, на смену пришло знание, что каждый день, плох он или хорош, лучший. Потому что он есть. Потому что ты живешь. Этой жизни могло не быть без Луизы, маленькой дурочки, очень некрасивой, но самой-самой на свете, которая потеряла смысл жизни с уходом Володьки. Во всяком случае, он так думал, что Луиза не захотела больше жить. Но она живет. В этой пуговке, ставшей талисманом, в его маленькой дочери, в душе Володьки.

И вновь мысль вернулась к Владу. Жизнь течет и изменяется, не изменился Влад, так и остался с какой-то гаденькой стрункой внутри. Тут же произнес вслух:

– А вообще-то он мне по барабану!

– Не произноси этих ужасных русских слов при Луизе, – оживилась Софи. – Она их хорошо усвоила и всем повторяет.

– Соня, медленнее говори, – сказал Володька по-русски, рассмеялся и добавил: – Je t’aime (я люблю тебя), моя очаровательная базарная баба.

– Ну вот! Почему ты называешь меня «базарная баба»?

– Потому что это обворожительная женщина, – с чувством наслаждения произнес он. – Когда она молчит, ты находишься наверху блаженства, а когда говорит, готов унестись на небеса.

– «Базарная баба» в словаре – это женщина, которая кричит на рынке. Сплошная бессмыслица. Я разве кричу?

– Сонечка, у вас словари неправильные, – расхохотался Володька, мчась по городу.

Улицы, бульвары, площади Парижа… И голуби. Володька чувствовал себя частью всего этого…

Ставров содрал бумагу с подарка из Франции от неизвестного. Записка: «Возвращаю долг. Писал год, руки все равно плохо держат кисти. Не шедевр, но, думаю, она стоит тех денег, которые ты дал мне на дорогу. В.»

На полотне женщина. Свет падает сбоку, одна половина живая, с прекрасными чертами, полными огня и силы. Вторая спрятана в тени, фатальная и с тайной, от нее веет смертным холодом. Лина. Марк позвал Алису, попросил:

– Убери, чтобы я не видел ее никогда. Забрось на чердак. – Когда Алиса унесла картину, недовольно проскрипел: – Этим вечным холодом меня и так обдает, без напоминаний.

Телефонный звонок заставил забыть Лину. Марк нажал кнопку аппарата.

– Босс, опять! – возмущенно сказал Леха. – Ну, все, мое терпение лопнуло! Я ему нос сломаю, клянусь!

– Где вы? – спросил Марк.

– В клубе. В администраторской милиция пишет протокол.

– Дай ему трубку.

– Босс… – раздался блеющий голос Тимура. – Последний раз… честное слово…

Марк отключил аппарат, пусть подрожит до его приезда. Можно и наказать Тимура, но… кто же наказывает неотъемлемую частицу своей жизни? Держит при себе иллюзиониста Тимура, чтобы тот окончательно не сел в тюрьму. Надо уметь быть и благодарным, тогда происходит реабилитация в собственных глазах, а прошлое видится нечаянной аварией. Ведь случаются ДТП на дорогах? Так и у Марка произошло ДТП в жизни, он чуть не погиб, выжил, долго болел, выздоровел. Об этом давно стоит забыть, но не забывается. Нет-нет да и всплывает в памяти, отравляя, как назло, самые счастливые моменты. Так и сегодня: он узнал, что завод, которым руководит уже больше трех лет, наконец занял первые позиции; Алиса сообщила, что ждет второго ребенка, и вдруг – картина. Но на сегодня у Марка есть противоядие – Тимур, отмажет его, на душе станет легче. Нет, он просто необходим Ставрову. А как будет дальше?

Content

Лариса Соболева
Париж в кармане

1 Игра случая

Россия, 2 cентября, вечер

Париж, этот же сентябрьский вечер

Россия, это же время

Париж, часом позже

Россия, в это же время

Россия, утро следующего дня (21 сентября)

Париж, вторая половина этого же дня

Россия, полмесяца спустя (5 октября)

2 Приветы из ада

Полгода назад, или 4 мая, вечер

Час спустя

Утром следующего дня…

Прошло несколько дней

Тот же вечер, на другом конце города

На следующий день

Прошел месяц

22 августа

В это же время за городом

На следующий день

Утром

В это же утро

Несколькими часами позже

3 В поисках утраченного смысла

Предместье Парижа, 7 октября

Россия, этот же вечер 7 октября

Париж, утро следующего дня

Россия, этот же день, вечер

Предместье Парижа, раннее утро следующего дня

Россия, два дня спустя, или 10 октября

Два года назад, 28 декабря

Предместье Парижа, прошло несколько дней (16 октября)

Россия, это же время

Предместье Парижа, час спустя

Россия, этот же час

Предместье Парижа, вечер

Россия, поздняя ночь

Два года назад, 28 декабря

Предместье Парижа, утро 17 октября

Россия, пять дней спустя, или 21 октября

Два года назад, ночь с 28-го на 29 декабря

Наступило завтра, 22 октября

Час спустя

4 Ошибка за ошибкой

Предместье Парижа, 28 октября

Россия, 3 ноября

Париж, середина ноября

Россия, двадцатые числа ноября

Париж, 2 декабря

Россия, это же число (2 декабря), но поздний вечер

Россия, 3 декабря

Россия, прошло два дня (5 декабря), вечер

Париж, утро 6 декабря

Россия, это же утро 6 декабря

Париж, этот же час

Россия, у берега

Россия, в ночь с 6-го на 7 декабря

7 декабря

5 Уик-энд в Париже

Париж, середина декабря

Париж, месяц спустя, или середина января

Предместье Парижа, утро конца января

Париж, 4 февраля

Предместье Парижа, спустя пять дней

6 Враги

Шесть лет назад

Прошло три месяца

Через год

Месяц спустя

7 Освобождение

Предместье Парижа, ночь с 9-го на 10 февраля

Россия, последние дни марта

Россия, конец июня

Первый день июля

Через день, 3 июля

Час спустя

Наступил август

В городе

Вечером

Четыре года спустя, Париж, аэропорт Орли