Колин А.

Комедия убийств: Роман: В 2 кн. Кн. 1

Любые совпадения имен и событий этого произведения с реальными именами и событиями являются случайными

Жанр: психоделический мистический триллер из жизни современных российских граждан и их далеких западноевропейских предков в четырех действиях с прологом и эпилогом.

Время и место действия: IX век — Испания и Северная Норвегия. XI век (1060 — 1098) — Южная Италия, Эпир, город Антиохия. Середина восьмидесятых годов XIX века — Соединенные Штаты, Калифорния. Наши дни — Москва, восток Чукотки, области Нечерноземья.

Герои: так как данная книга является идейным продолжением романа «Кровь героев», то в ней действуют и некоторые его персонажи. В частности, Александр Климов, его старый армейский товарищ Валентин Богданов и Эйрик Бесстрашный.

Как принято выражаться, по многочисленным просьбам зрителей, не мог не войти в предлагаемое вашему вниманию произведение и господин политик нового типа Анатолий Эдуардович Олеандров, председатель Русской национальной партии, кандидат (к счастью, не состоявшийся) в президенты РФ.

Используемое оружие: пистолету: ТТ, ПМ, кольт, автоматы Калашникова и ППШ, а также и «любимец публики» револьвер Кольта сорок пятого калибра образца 1873 года. Зенитных пулеметов и ракетных установок «град» нет. Средневековье, само собой разумеется, предлагает свой набор средств нападения и защиты: копья, мечи, сабли, кинжалы, ножи, самострелы, шлемы, щиты и кольчуги.

Приходится признать, что порой герои ведут себя не вполне по-джентльменски: оскорбляют друг друга, стараются убить (иногда им это даже удается), используют нетрадиционные средства для достижения победы над врагом, а именно пускают в ход когти, зубы и, что совсем уж печально, клювы. Однако не это самое ужасное, главное состоит в том, что некоторые из персонажей, преследуя личные, зачастую даже и не корыстные цели ставят под угрозу здоровье и даже жизнь простых мирных граждан, вторгаясь в глубины их подсознания.

Средства передвижения: боевые кони, походные клячи и вьючные животные, «мерседесы», БМВ, «ауди», шикарные джипы, скромные «жигули» и less but not least (последний по рангу, но не по значению) старичок «ушастый» «запорожец».

Настоящее произведение не рекомендуется для прочтения лицам, не достигшим шестнадцати лет, а также для постановки в самодеятельных школьных драмкружках.

Желаю не скучать.

• С уважением и любовью.

А. Колин.

Июнь 1996 г. Москва

ПРОЛОГ. КРОВЬ НА СНЕГУ

Уже полтора часа кружил вертолет, принадлежавший геологоразведовательному управлению, над бескрайней и безрадостно голой чукотской тундрой, такой знакомой и близкой всем, кто находился в чреве стальной птицы. Белая пустыня — сотни дней пешего пути, как сказали бы в старину.

Внизу от разбросанных то там, то тут пирамидок яранг, точно из кратеров крошечных вулканов, курясь, поднимались дымки очагов — свидетельства человеческого присутствия. Жилища пастухов, их олени, — больше, казалось, никто и ничто не живет здесь. Так было встарь, тысячу лет назад, так, или почти так, есть сейчас и так будет через год, через десять лет, через сто… если, конечно, вообще что-то будет.

Вертолет — птица цивилизации с могучим, не ведающим усталости сердцем — проносится над белым снежным морем, покрывая десятки километров за считанные минуты. Внутри его — люди…

Составилась веселая компания: участковый милиционер старший лейтенант Андрей Петрович Корниенко с приехавшим в отпуск с далекого Черного моря младшим братом лейтенантом ВМФ Олегом и Гена, муж Марины — школьной пассии младшего Корниенко. У нее дома братья продолжали веселую гульбу, начавшуюся почти неделю назад. Именно из-за Маринки оказались здесь мужчины, — Олегу втемяшилась в голову идея пострелять во вредивших оленеводам хищников.

Единственным недобровольным членом экспедиции являлся пилот вертолета Коля. К нему определение «веселый» совсем не подходило, так как из четырех мужчин, находившихся на борту вертолета, трезвым был только он один, а потому поводов для веселья решительно никаких не видел, наоборот, мысленно ругал себя за то, что сразу не послал участкового к черту, — жалобы населения ему, видите ли, поперек горла. Вертолетчик отлично понимал истинные причины, заставившие Корниенко организовать рейд против мифических волков-людоедов.

Некоторые всерьез обсуждали находку оленеводов — растерзанное человеческое тело! У любого нормального человека между тем не возникало сомнений, что это — фокус-покус, чушь и ерунда, выдумки досужих граждан — не было никакого трупа. Просто участковый хочет покрасоваться перед братом. Залили глаза, и на подвиги потянуло. Чего с них взять? Молодняк — одному «четвертной» едва стукнул, второму и того меньше..

Сначала подались было к северу, но, быстро переменив намерение, устремились в прямо противоположном направлении, к шестьдесят четвертой параллели. Там, в бассейне реки Анадырь, кочевьев было больше, хотя труп (никакой, конечно, не труп — окровавленные тряпки) нашли как раз севернее. Забыв о… квази-трупе, братья и их товарищ (надо ли*товорить, что все трое то и дело «усугубляли», плеская водку в захватанный пальцами стакан) время от времени принимались напряженно вглядываться в унылый пейзаж.

— Вот он, вот он! — завопил моряк, хватаясь за СВД[1] из арсенала брата, состоявшего, кроме вышеупомянутой винтовки, из АКС и пистолета Макарова (с ним старший лейтенант милиции почти никогда не расставался). Гена оставил жену дома (разобраться с ней; чтоб не строила глазки бывшему кавалеру, он решил позже), зато прихватил двустволку двенадцатого калибра.

— Кто?! Где?! — закричали чуть ли не хором товарищи.

— Да куда ты, м-м-мать!.. — Гена схватил за шиворот не в меру горячего лейтенанта, предотвратив его попытку как можно быстрее покрыть расстояние до земли (и всего-то двести метров — рукой подать), чтобы добыть шкуру серого хищника в схватке один на один.

Именно так можно было истолковать порыв Корниенко-младшего, который едва не вывалился из открытой двери вертолета.

— Пристегнись, придурок! — завопил участковый, трезвея на глазах. — Это собака, дурень, са-ба-ка!

— Домой бы надо вертаться, мужики, — обернувшись назад, прокричал пилот. — Пургу обещают.

Участковый и сам понимал, что экспедиция не удалась и если пилот говорит, что надо возвращаться, значит, надо возвращаться. Синоптики, конечно, могут и пошутить, но береженого Бог бережет, — погода в краю родном, особенно весной и осенью, весьма изменчива, а оказаться за здорово живешь застигнутым стихией в двух с лишним сотнях километров от дома перспективка малоприятная.

Вертолет лег на обратный курс.

Андрей Петрович почти совсем утратил интерес к тому, что происходило (или, точнее, не происходило) за бортом, участковому вдруг очень захотелось оказаться дома.

«Пора кончать пьянку», — подумал он в очередной раз.

Двое других охотников держались иной точки зрения. Они не забывали постоянно доливать «антифриза» в свою «противообледенительную систему». Таким образом, с момента начала полета каждый успел принять как минимум по семьсот граммов водки, совершенно при этом не чувствуя себя пьяным. Только благодаря неусыпному вниманию Корниенко-старшего и Гены ни одно животное (особой опасности по понятным причинам подвергались собаки) не пострадало. Огорченному, но не терявшему надежды Олегу так и не удалось открыть огонь.

«Зачем тогда, спрашивается, все эта канитель?» — думал он.

До дома оставалось еще минут двадцать, самое большее полчаса лету; небо потемнело, солнце ушло: похоже, прогноз оказался верным. От беспокойных размышлений участкового отвлек истошный вопль:

— Вот они! Вот они!

На сей раз кричал не брат, а Гена.

Вертолетчик тоже заметил волков и, обращаясь к старшему лейтенанту, прокричал:

— Ну чего? Как? Снижаться, что ли?

Он, вопреки логике, надеялся, что Корниенко даст отбой. Но… на сей раз ошибки не было: даже с высоты (вертолет начал быстро спускаться, хотя звери пока еще находились далеко) людям предоставлялась прекрасная возможность оценить размеры того, который бежал немного впереди, — огромного серого хищника. Хватало и одного взгляда на него, чтобы слово «людоед» перестало казаться плодом бредовых фантазий фэнов малобюджетных «телепугалок».

Второй был куда меньше, и участковый подумал: «Самка».

Звери почувствовали опасность и прибавили скорость. Разве могли они знать, что им не уйти от рождающей вихри машины? Не ведали они, что сидевшие в ней люди, не слишком надеясь на меткость стрельбы, в достатке запаслись патронами.

Загремели выстрелы.

— Дай мне! Мне дай! — кричал Олег Корниенко, нажимая на курок вверенной ему винтовки.

То ли оттого, что снайпером лейтенант ВМФ оказался самым что ни на есть никудышным, то ли оттого, что влил в себя слишком много спиртного, мерещилось Олегу, что все ему мешают, особенно стоявший рядом Гена. По каким-то одному ему ведомым причинам Корниенко-младший решил, что чем чаще он будет нажимать на курок, тем вернее достигнет результата. Олег вдруг забеспокоился, что муж Марины опередит его.

Последний, судя по всему, строил свои рассуждения подобным же образом и ни в какую не желал отставать от конкурента. В подобной обстановке попасть в бегущую мишень было бы затруднительно даже для снайпера. Оба стрелка палили почем зря, без всякого успеха.

— А, черт! — захрипел Олег, роняя запасной магазин, которым собирался заменить израсходованную обойму. Как ни пьян он был, как ни захвачен азартом охоты, все же сообразил, что за такую оплошность его по головке не погладят. — У нее прицел сбит, — крикнул он в глубину салона брату и попросил: — Дай автомат!

«А больше ничего не хочешь?» — хотел было ответить участковый, но неожиданно передумал и произвел обмен оружия.

Олег, бросив торжествующий взгляд на соперника, замерзшими пальцами перезаряжавшего ружье («Калашников» это вам не двустволка!), передернул затвор и, вскинув автомат, прицелился. С АКС у «морского волка» получилось еще хуже, чем с винтовкой.

Как раз в тот момент, когда палец Корниенко нажимал на спусковой крючок, чертов Гена выпалил из своей «берданки». Длинная очередь, конечно, ушла «за молоком». Второй раз выстрелить Олегу не удалось, впрочем, как и его сопернику.

— А ну вон отсюда оба, — раздался грозный окрик старшего лейтенанта. — Побаловались, и будет, хорош патроны тратить. — Прицел в порядке, придурок! — крикнул он прямо в ухо брату. — Плохому танцору… А ну свали!

Отогнав от двери незадачливых стрелков, которые нехотя, что-то бурча себе под нос (что именно, из-за рокота двигателя, свиста винта и завывания ветра разобрать было невозможно), выполнили приказ, участковый вскинул винтовку, тщательно прицелился и, задержав дыхание, нажал на курок.

Волк — будто кто-то невидимый, вынырнув из-под твердого, как рыцарский панцирь, наста, схватил его за передние лапы — упал, — несколько раз перевернулся через спину, но… поднялся и, волоча заднюю правую лапу, попытался продолжить движение на трех конечностях.

Он еще, возможно, сумел бы уйти, тем более что внезапно поднявшийся ветер, кружа, гнал по насту с северо-востока, от океана, белую мучнистую поземку. У него еще оставался шанс на спасение, но дуло винтовки участкового трижды, озарившись вспышками, изрыгнуло горячий свинец. Волк споткнулся, упал и забился на ледяном насте, взвизгивая и скуля, как побитый щенок. Ничего этого ни стрелок, ни кто-либо иной из его спугников, конечно же, не слышал, тем более что всеобщее внимание оказалось привлеченным теперь к меньшему из зверей.

Самка (во всяком случае, так предполагал старший лейтенант), в противоположность ее массивному другу, казалась даже хрупкой.

«Может, не стоит стрелять в нее? — мелькнуло в мозгу у Корниенко. На секунду он заколебался, рука дрогнула; серый зверь исчез из перекрестья прицела. Но это продолжалось не более чем мгновение. — Что еще за новость? Это всего лишь волк, хищник, возможно, и правда убийца людей».

Совершенно протрезвевший от ледяного ветра, участковый рассердился на себя за дурацкую слабость. Но куда большее раздражение вызывала вся ситуация, в которой он оказался.

«Пора кончать с этим», — решительно сказал себе старший лейтенант Корниенко и, поймав в перекрестье прицела голову волка, плавно, словно боясь спугнуть добычу, надавил на курок.

— Есть! — закричали все, даже и Коля. — Наповал!

Сомнений в точности выстрела ни у кого не было, самка упала замертво.

— Спускайся, — крикнул пилоту участковый, убирая винтовку. — Подберем их, да и валим отсюда, со сводкой, похоже, не наврали.

И действительно, ветер усилился. Солнце давно скрылось за грязновато-белой дымкой, и, несмотря на то что времени было чуть за полдень, стало почти совсем темно.

— Может, полетим, а? — крикнул пилот. — Пристрелил тварей, и ладно, а, Петрович. Может, ну их на хрен?

— Дольше болтаем, — махнул рукой Корниенко. — Садись знай.

Вертолетчик молча исполнил указание: и верно говорят: «Раньше сядешь…»

Все трое пассажиров покинули вертолет и, пригибаясь так, точно это могло помочь им стать недосягаемыми для пронизывающего ветра и снежного крошева, кружившегося в вихревых воздушных потоках, поднятых винтом вертолета, поспешили туда, где темнела серая туша одного из волков, уже изрядно припорошенная поземкой.

— А где второй-то? — спросил озадаченный лейтенант, обращаясь не то к брату, не то к Гене, не то к кому-то еще, и сам же себе и ответил: — Не видать чего-то.

Не слушая бормотаний Олега, старлей шагал дальше, мысленно ругая пилота за то, что посадил вертолет так далеко от волков.

«С высоты всегда все выглядит иначе, чем внизу, — подумал участковый. — И все-таки это второй волк, первый, здоровый, должен лежать вон там, еще метрах в пятидесяти…»

— Вы идите, идите, — махнул он спутникам, которые, увидев, что Андрей остановился, обогнали его, сбавили ход и обернулись, вопросительно глядя на начальника их маленькой экспедиции. — Тащите его в вертолет, я пойду поищу второго.

С этими словами Корниенко свернул в сторону. Волки в тот момент, когда старший лейтенант стрелял в них, шли не строго один за другим, а бежали на расстоянии метров пятидесяти-шестидесяти. Когда он подстрелил здорового, второй изменил направление движения и… пошел выручать друга?

— Чушь какая, — пробормотал Андрей Петрович. — Не люди же они…

«Стоп!.. Точно, вот кровь, и дальше? Неужели уполз гад? Нет, не мог. Хотя… вот же следы. Судя по всему, ранен серьезно, далеко уйти не сможет. Эх, кабы не поземка и не надвигающаяся пурга!..»

Долго раздумывать участковому не пришлось. Оттуда, где лежал второй, убитый им волк, раздался необычайно высокий, этакий «петушиный» крик. Обладатель фальцета звал старлея по имени:

— Андрей, Андрюшка!

— Андрей Петрович, Андрей! — вторил ему другой голосом, более, чем у первого, походившим на человеческий. — Сюда иди, скорей!

Понимая, что произошло нечто особенное (трусом Олег никогда не числился, должно было случиться нечто экстраординарное, чтобы он так закукарекал), Корниенко нехотя поспешил на зов, бурча себе под нос:

— Ну что там у вас такое? Что стряслося-содеялося?

Оказавшись рядом с убитым волком, участковый остановился как вкопанный. В звенящей тишине (уши заложило точно ватой) ему послышалась, как «звякнула», отвисая, его собственная нижняя челюсть. Теперь он вполне мог разделить эмоции брата.

— Ни себе хрена?! — озадаченно произнес старший лейтенант, едва слыша свой голос, долетавший откуда-то издалека, и лишь по напряжению связок понимая, что говорит громко, почти кричит (привыкли орать в вертолете, пока летали).

«Ох, лучше бы мы остались дома», — с подлинным раскаянием подумал Корниенко.

Он закрыл глаза, потом открыл их снова.

Видение не исчезло. На жестком насте, изрядно припорошенное снегом, лежало тело великолепно сложенной молодой женщины лет двадцати — двадцати пяти. Остекленевший взгляд участкового буквально приклеился к пухловатым детским щечкам, к маленькому, чуть приоткрытому, капризному ротику. Андрей никак не решался посмотреть выше, туда, где в черепе девушки зияла огромная, на полголовы, рана. Кровь на волосах не успела еще засохнуть. Не было нужды вызывать экспертов, чтобы понять: убила женщину разрывная пуля из его винтовки и не далее чем пять минут назад.

Тут в мозгу старшего лейтенанта милиции запели фанфары и чей-то зычный голос произнес, освежая в памяти его же собственные слова, сказанные сегодня утром, когда «поправлялись» пивком, в ответ на назойливые требования брата отправиться на поиски волчьей шкуры, которую тот всенепременно желал по-гусарски швырнуть под ноги Маринке: «Гори они синим пламенем, эти волки. Слетаем, поглядим, может, и правда кого-нибудь пристрелим!»

«Вот и пристрелили, — подумал трезвый, как горный хрусталь, Корниенко и спросил самого себя: — Откуда же она здесь взялась?»

Участковый дико уставился на снег, — следы запорошила поземка, но старший лейтенант отчего-то не сомневался, что, сколько бы он ни искал, не найти ему вокруг ничего похожего на отпечатки маленькой босой женской ножки.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ВСАДНИК ФЕНРИРА[2]

Once I had a little game

I liked to crawl back into my brain

I think you know the game

I mean I mean the game called «go insane»

Now you should try this little game

Just close your eyes forget your name

Forget the world forget the people

& we’ll erect a different steeple.

This little game is fun to do.

Just close your eyes, no way to lose.

& I’m right there, I’m going too.

Release control, we’re breaking through.

J. Morrison. «Celebration of the Lizard» [3].

I

Свет задрожал и начал медленно гаснуть, погружая в торжественный полумрак зал со старинными, украшенными причудливыми витыми орнаментами балкончиками и ложами, задрапированными напитанным пылью десятилетий или веков бархатом, увитым толстыми мягкими шнурами с золотыми кистями на концах.

Натянулся канат на видавшем виды вороте, и, сдаваясь под упорством покрытой мозолями ладони старика — хранителя сцены, вздрогнув, неспешно, с шуршанием (будто добрый сказочный великан распахнул полы длинной, до пят, мантии) поползли в стороны толстые пурпурные крылья древнего занавеса. Свет, скупым лучиком протянувшийся из ложи, выхватил у темноты небольшой кусочек дощатой авансцены у самого края пропасти — налитой чернотой оркестровой ямы.

Раздались аплодисменты — зал был полон ожидавшими начала спектакля зрителями.

Внезапно, словно бы из ниоткуда, в освещенном пятачке появилась высокая фигура в темном плаще. Человек поднял руку, и зрители, унимая биение сердец, послушно, как дети, сложили на коленях не успевшие еще потрудиться ладони.

— Все ли собрались? — очень низким баритоном спросил чародей (последнее не оставляло сомнений, — уже само то, как неизвестный появился на сцене, и его костюм — все выдавало в обладателе приятного голоса фокусника). — Ну что ж, — продолжил он, не дожидаясь ответа, — тогда… представление начинается!

Последнее слово артист произнес с особенным подъемом, наполнившим радостью сердца людей в зале. Всё они были в сером, кроме двоих — мужчины и женщины, облаченных в свободные простые белые рубахи.

Кем были эти двое? Врачующимися язычниками или жертвами, приготовленными для заклания? И что за представление обещал зрителям фокусник?

Свет на авансцене сделался ярче, и вот сначала только те, кто занял места в первых рядах партера и в ложах, в три яруса нависавших слева и справа перед оркестровой ямой, а потом и все прочие смогли лучше рассмотреть как черты лица, так и детали одежды мага. Сделались видными орлиный нос, тонкогубый рот, черные волосы, бледная, под влиянием освещения постоянно менявшая оттенки кожа.

Последнее добавляло артисту загадочности, придавало его лицу особое благородство. И уже приходило на ум, просилось на язык слово «магистр». Хотя ничего экстраординарного, ничего значительного и не произошло с момента появления на сцене человека, одетого в расшитый замысловатыми узорами камзол, короткие, заканчивавшиеся сразу под коленями штаны, светлые чулки и огромные тупоносые, так же как и весь прочий костюм, стилизованные под старину башмаки с огромными золотыми пряжками, усыпанными драгоценными камнями. Нет нужды говорить, что на голове у фокусника находился лихо заломленный набок бархатный берет с пером, свисала с плеч до самых скрипучих досок сцены тяжелая, расшитая загадочными символами мантия, полы которой чуть-чуть, едва заметно, подрагивали от сквознячка, неизменного обитателя любой сцены. На поясе у магистра висел короткий меч.

Молодая женщина — маленькая, изящная, светловолосая — прижалась к высокому, широкоплечему, очень мускулистому мужчине, обросшему длинной, жесткой рыжеватой бородой и длинными, спутанными, давно не чесанными темными волосами. Оба они чувствовали себя неуютно в зале, полном серых, безликих теней.

В глазах мужчины горел тревожный огонек. Человек повел носом, подобно зверю, обнюхивающему воздух, чтобы угадать, как можно скорее почуять в нем первые предвестники беды, и лицо его помрачнело. Эти двое чужаков в белом стояли вблизи скрывавшейся за бархатными шторками двустворчатой дубовой двери. Они, казалось, сомневались, не по ошибке ли попали сюда.

— Останемся, Cаша? — спросила женщина.

Мужчина взялся за бронзовую, замысловатого литья ручку и, повернув ее, толкнул дверь. Она оказалась запертой. Ни контролеров, ни билетеров (привычных с детства старушек с вкрадчивыми голосами) нигде видно не было. Между тем магистр сдержал слово, представление начиналось. Свет вновь начал гаснуть, оркестровая яма ожила, из нее холодным горным ручейком заструилась вкрадчивая мелодия.

— Хорошо бы убраться отсюда, Инга, — проговорил мужчина, чувствуя, как неудержимо манит подругу торжественная тишина зала и волшебная музыка, рождавшаяся в черной бездне. — Я никак не могу отделаться от чувства, что с нами случится нечто очень плохое.

Женщина встрепенулась, так как ощущала то же самое, однако она устала и ей не хотелось никуда уходить.

— Давай посидим чуть-чуть? — спросила Инга с надеждой. — Я вижу два свободных места… Мы все время бежим куда-то… Зачем?

Саша повернул голову туда, где виднелись две обитые темно-кирпичным бархатом спинки кресел, суливших столь необходимое и столь вожделенное отдохновение. Он заметил их раньше подруги и старался не смотреть туда, потому что тоже очень устал и тоже мечтал об отдыхе, зная, что останавливаться нельзя, ибо цель близка, а время на исходе. Но как же хотелось ему присесть, вытянуть ноги и хоть ненадолго заснуть.

«Не поддавайся, Климов! — отчаянно крикнул кто-то в Сашином мозгу. Это ловушка!»

— Давай отдохнем немного, — взмолилась Инга. — Я очень устала, и потом музыка… Это же Григ, Пер Гюнт, мне так хочется послушать.

Музыка убаюкивала Александра, ласкала, как нежные пальчики Инги, и сам он, слыша чудесные звуки, казалось, гладил шелковистые волосы подруги.

«Не поддавайся…» — вспыхнуло тревожно сознание, но было поздно…

Климов кивнул, и едва они с Ингой заняли места, в руках фокусника появился огромный стеклянный шар. Невозможно было представить, как он мог с такой легкостью удерживать столь громоздкий предмет лишь кончиками длинных тонких пальцев.

Шар ожил, наполнился зеленым светом, который, выплеснувшись в зал, утопил в себе зрителей, проник через нос и рот в легкие, а через глаза в сознание, и вот уже мозг вобрал в себя все, что еще секунду назад существовало вокруг. Свечение начало слабеть, казалось, будто кто-то не спеша подливал чистую воду в сосуд с зеленым напитком, все сильнее разжижая его.

Сияние истаяло, и вот уже исчезли и зрители, и кокетливые балкончики, и сцена, даже стены. До Сашиных ушей докатились звуки моря, шум ветра и волн, потянуло холодом, закружились, заплясали вокруг снежинки, ударила в лицо тысячей искристых брызг ледяная соленая волна.

II

И воитель ратей

Увлечен далече

Бурей, славно на море с вождями поспорил.

Там красноречиво

Бойни привечали

Дерзкие друга

Звоном льдин кольчуги.[4]

Снорри Стурлусон.«Круг Земной». Из саги о Харольде Прекрасноволосом.

Осеннее море неспокойно: струи холодного ветра бросают ледяные брызги в оскаленную деревянную пасть драконьей головы на длинной, изогнутой, как у лебедя, шее. Дюжие косматые воины, мозолистые ладони которых равно привычны и к труду гребца, и к делу ратника, налегают на весла, неутомимо сражаясь с взволнованной стихией. Нелегок удел морских бродяг, тяжела их доля, но тревожна радость в их сердцах, ибо путь овеянного славой битв, потрепанного бурями оленя моря [5] лежит вдоль родных берегов. Отсюда ушли они в поход много, много лун назад, чтобы прославить имя Одина в схватках с людьми далеких стран.

Тогда их было почти три сотни, надевших боевые доспехи, на четырех драккарах, — грозная дружина, заставлявшая трепетать врагов, войско, способное бросить вызов чужеземным конунгам и ярлам. Рядом, наполненные попутным ветром, белели паруса ладей товарищей (всего собралось их до тысячи), и молодых, и не единожды побывавших в битвах.

Каждый взмах весел приближает драккар к дому, где ждут скитальцев жены и дети. Есть чем обрадовать их: трюмы полны гостинцев. Тут и дорогие ткани, и украшения из золота и серебра — изделия искусных заморских мастеров, — и кули зерна, и солонина, и бочонки с неведомыми прежде дома виноградными питиями (духи, прячущиеся в них, оставляют ясной голову, но хватают за ноги так, что иной с непривычки, поднявшись из-за стола, и на ногах не устоит. То-то смеху, когда могучий воин вдруг без видимых причин падает на землю!).

Впрочем, грозному владыке драккара не весело. Не радостен гордый воин в предвкушении близкой встречи с родными; другие мысли заполняют голову, волнуют душу славного ярла Бьёрна Плетенобородого, прозванного так от обыкновения заплетать длинную рыжеватую бороду в косу. Также поступает он и с соломенными локонами, длинными струями вырывающимися из-под стального шлема и ниспадающими на плечи, убранными толстой кожей одежд Одина. (Обычай этот подхватили многие соратники ярла. Воины поговаривают, что заплетенные так волосы угодны богам Асгора[6], которые предохраняют корабли от бурь и штормов.)

Дом рядом. Несмотря на встречный ветер, еще засветло они смогут войти в родной фьорд, а там… Каждый камень знаком с детства, и искусный кормщик проведет судно вдоль скал, минуя острые зубы рифов, даже и в темноте, и в ядовитом тумане.

Бьёрн меж тем не спешит скорее встретиться с близкими, другое задумал он и скоро прикажет повернуть драккар и пристать к берегу. Сойдя на землю, поведет ярл дружину дальше на север, чтобы достичь конечной цели путешествия до того, как первый луч солнца блеснет из-за горизонта над покрытыми снегом холмами. В тот миг, когда случится это, викинги, по обыкновению, ударят на врагов, и засверкают искры мечей, и запляшут в утреннем золоте рассвета секиры.

Сыны сурового Севера всегда нападают внезапно, незаметно подкравшись, возникают мгновенно из-за скал, точно морской великан из пены прибрежных волн. Это испытали на себе, не раз кровью заплатив за урок, и беспечные саксы, и спесивые франки, и льстивые ялы Миклагора[7], что не любят песен сечи, но данью готовы купить зыбкий, как море, покой. Они верят в крест и называют норманнов бичом Божьим, ибо у народов этих всего один бог, и он слаб, а когда сердится, наказывает их, как свободный человек раба или как раб — собаку.

Отчего же так осторожен Бьёрн Хеммингсон, Бьёрн Плетенобородый, чью ладью щадят молнии Тора[8]? Зачем причаливает он к берегу? Для чего ему утомлять товарищей долгим ночным переходом? Чего опасается славный ярл — ведь идет он, минуя свой город, в земли соседа и друга? На кого жаждет напасть — ведь корабль его полон добычи?

Дважды укутывала Фрейя[9] белыми шкурами снега пожухшую траву на суровых северных скалах, с тех пор как отплыли викинги к далеким чужим берегам в поисках золота и драгоценностей. Там, под горячим солнцем, они собирали урожай. Точно опавшие листья осенью, сыпались в трюмы драккаров звонкие монеты с ликами чужестранных конунгов, трусливо прятавшихся за высокими каменными стенами. Рушились на землю враги под ударами мечей, которыми разили их, кружась в вихре битвы, викинги.

Давно не бывая дома ярл Бьёрн. Но думал он не о том, как вскрикнет от неожиданности жена, когда звуки рога сигнальщика возвестят о возвращении воинов, как обрадуются, увидев отца, дети, — нет, разум викинга занимали черные мысли о мести, да не чужеплеменнику, а соседу и другу Эйрику.

«Эйрик Бесстрашный, славный Эйрик Эйнарсон[10], -стучало в голове у Бьёрна, било в виски, как волна в борта судна. — Эйрик сын Одина, Эйрик конунг Севера, Эйрик, Эйрик, Эйрик!.. Везде он, всегда он!»

Поначалу это не особенно заботило: и правда, у Бьёрна всегда было примерно в два раза меньше кораблей, чем у Эйрика, к тому же сосед родился тремя годами раньше, ему и верховодить. Постепенно первенство Эйрика во всем стало раздражать ярла Бьёрна.

Конунг Севера?.. Если каждый, у кого есть меч, станет величаться конунгом, тогда простой рыбак с полным правом назовется викингом. Бесстрашный?.. А кто из воинов прячется в бою за спины товарищей? Кто не мечтает, сражаясь с врагами, умереть с мечом в руке? Кто не хочет попасть в Валгаллу? Трусы долго не проживут, товарищи с радостью отправят их беседовать с рыбами. Нечего сказать — прозвище! А уж разговоры о том, что он сын Одина… Нет, подобное выведет из себя кого угодно.

Наконец раздражение, переполнявшее рассудок Плетенобородого, выплеснулось через край. Случилось эго, как почти всегда бывает, в самый неподходящий момент.

В землях франков правил тогда конунг Карл; при нем в государстве этом стало нечего добывать, кроме воинской славы, которой и без того хватало Эйрику и его соратникам. Тогда он, прослышав о богатствах кейсара Миклагора, решил сам убедиться в правдивости будораживших воображение слухов.

Однако случилось так, что флотилия конунга Севера задержалась у берегов, где жили темнокожие мавры. Они не сумели устоять перед натиском свирепых северян, и трюмы драккаров наполнились богатством Испании. Добычи хватало всем, но тут Эйрик заявил, что нет славы для викинга в том, чтобы, не свершив задуманного, возвратиться домой, пусть и с мешками золота. Он сказал, что в трюме его корабля найдется место и для сокровищ греков. Мнения разделились: часть воинов хотела, чтобы Эйрик вел их дальше, в Микла-гор, другие предпочитали повернуть обратно.

Бьёрну тоже было больше по душе повидать далекую столицу царя царей, о которой он слышал так много невероятного: будто стены этого города вышиной в две дюжины мачт, а золото и драгоценные камни валяются едва ли не под ногами. Сосед готов был поддержать Эйрика, но тот в пылу спора, стараясь привлечь на свою сторону как можно больше товарищей, допустил презрительную насмешку в отношении бороды Бьёрна. Последний никак не мог стерпеть оскорбления. Так спор перешел в драку, и викинги обратили мечи друг против друга, убивая сосед соседа, товарищ товарища с той же неистовостью, с которой совсем недавно крушили врагов.

Полилась на чужую щедрую землю кровь северян. Многие получили раны, некоторые погибли. Напрасно вожди и старейшие из воинов пытались разумным словом утишить буйство и остановить сечу: будто долго копившийся в нарыве гной вырвался наружу. Люди, казалось, обезумели, припоминая один другому старые обиды, находя вполне оправданными самые вздорные поводы для сведения счетов.

Неизвестно, как долго продлилось бы умоисступление викингов, только враги, побежденные и забытые, не дремали. Они собрали войско и, не слишком, впрочем, надеясь застать обидчиков на месте, разделили силы, послав флот, чтобы перехватить норманнов, если они снимутся с якоря, а также направив посуху дружину копейщиков и конных лучников к лагерю врагов.

Как же возликовали мавры, видя, что враги их в ярости предаются самоуничтожению. Подивившись на благостную их сердцам картину, хозяева принялись помогать непрошеным гостям истреблять друг друга.

И вновь запела сталь. Берег был крут, и темнокожие копейщики устремились на норманнов, как лавина с гор, тесня едва опомнившихся морских бродяг к океану. Как ни сильна оказалась атака мавров, но мощный вал ее откатился обратно, и не миновать бы им нового погрома, но в дело вступили конники, осыпая находников дождем стрел.

Прикрываясь круглыми липовыми щитами, викинги поспешно отступили к драккарам, оставляя на берегу убитых и волоча за собой раненых (и тех и других между тем становилось все больше). Норманны погрузились на корабли и отплыли от берега так, чтобы стрелки не могли уязвить их.

Тем временем солнце перевалило далеко за полдень и вскоре огромным красным шаром повисло над бескрайней морской гладью, чтобы исчезнуть за краем земли. Пала ночь; в темноте, не зажигая факелов, вышли викинги на берег, чтобы собрать тела погибших товарищей, дабы не оставить их воронам. Однако нашли не многих, очевидно, мавры унесли некоторых из них, рассчитывая, что пришельцы не уйдут, не похоронив друзей по своему обычаю[11].

Стало ясно, что темнокожие что-то замышляют и, верно, ждут подкрепления. Битва кончилась, но не иссякло нелюбие между норманнами. Часть из них под командованием Эйрика устремилась внутрь территории, где в трех-четырех милях от берега мавры устроили лагерь. Белоголовые не ожидали нападения, не ведая, что вполне в правилах викингов сражаться ночью без единого факела, довольствуясь светом звезд и луны. Но враги, побежавшие было в страхе, особенно конные, отъехав подальше, опомнились; не мало сил и новых жертв понадобилось норманнам, чтобы, забрав тела убитых товарищей, отступить к берегу.

Однако и тут не кончились их беды. Едва лишь забрезжил рассвет, как в море забелели в бесчисленном множестве паруса чужих кораблей.

— Скорей им навстречу'! — прокричал Бьёрну Эйрик. — Не медли, сдержи их, пока мы погрузим друзей, чтобы после придать их огню и отправить их души в Валгаллу. Мы споро управимся с этим и быстро придем вам на помощь.

— Приказывать волен конунг, — прошептал тихо Торгрим Горбатый, старик, ведавший тропы духов. — Он же сын Одина, за честь его слушать прославленным ярлам…

Бьёрн побелел.

— Мне слушать его?! — заскрипел он зубами.

Ну что ж, раз так, то он поспешит. Да только туда, куда решит сам. Он выйдет из боя, а после… После уж забота Торгрима убеждать воинов, что так возжелал сам Один. Ярл кожей почувствовал — колдун поможет ему, потому что не любит Эйрика за чрезмерную похвальбу, а пуще того, как подумалось Бьёрну, за высказывание предводителя по поводу сплетенных бород соседей.

Поступив таким образом, недальновидный Эйрик оскорбил не только ярла и многих из его воинов, последовавших примеру вождя, но и косвенно ударил по престижу Торгрима, — ведь он во всеуслышание заявил, что такое угодно богам. Еще тогда, когда (никто и не помнил уже, с чего все пошло) только объявился среди племени Бьёрна этот обычай, Торгрим поспорил с Торольфом, колдуном Эйрика, который лишь посмеялся над глупой блажью, сказав, что сроду не слышал, чтобы Одина интересовала борода или волосы воина, ибо всем известно, что не прической сильны викинги, а доблестью ратной.

Торгрим продолжал с пеной у рта доказывать, что разметанные волосы и незаплетенная борода вызывают волнение на море. До вчерашнего дня это было всего лишь спором двух колдунов, к мнению которых, конечно, прислушиваются и даже советуются с ними, прежде чем решиться на какое-нибудь важное предприятие; однако не их руки налегают на весла, ставят паруса и рубят врагов, не в их головах вызревают коварные планы… впрочем, и в их, как оказалось, тоже.

Рулевой, округлив глаза, уставился на ярла, когда тот приказал на полпути к быстро приближавшемуся врагу повернуть драккар вправо и держать курс вдоль берега. Там на мелководье, среди рифов и подводных камней, более тяжелым, глубже осаженным судам мавров будет труднее соперничать с северными оленями моря.

Ярл повторил команду, но рулевой мешкал. Многие гребцы подняли головы, казалось, сейчас они перестанут грести и, вскочив с лавок, набросятся на предводителя, скрутят по рукам и ногам и отправят беседовать с рыбами.

Единственное, чего по-настоящему страшит викинга, — позорная смерть: Бьёрн метнул опасливый взгляд на старика, но тог и не думал беспокоиться. Наоборот, вытянув руку, казавшуюся из-за уродства колдуна очень длинной, Торгрим указал скрюченным от ревматизма пальцем в сторону берега, над которым всего несколько секунд назад засияло только что вставшее солнце. Теперь же светило исчезло, скрытое черным, словно смола (так, во всяком случае, показалось Бьёрну), облаком. Оно было невелико, но веяло от него чем-то зловещим. Да и верно, вокруг сделалось темно, почти как в предрассветных сумерках.

Гребцы не бросили весел, и драккары Плетенобородого (числом три, четвертый, с экипажем из южной окраины владений Бьёрна, не успел за товарищами) продолжали мчаться навстречу врагу.

— Знак Одина! Великий Один посылает нам знамение! — затрясшись все телом, истошным голосом завопил горбун. — Боги гневаются на Эйрика за то, что обманывал викингов, говоря им, будто он сын его. Это знак! Знак великого Одина!

Сидевшие на веслах воины еще больше растерялись, но продолжали грести.

— Что стоишь, крабий корм? Поверни руль! — закричал колдун, сверля лицо рулевого безумными глазами. — Один велит тебе! — Воин повиновался, а колдун закричал неожиданно громко и зычно, так что его слышали и на двух других ладьях: — Я слышу голос Одина, он велит нам немедленно возвратиться в страну фьордов!

Торгрим поднял широко раскинутые руки и, взметая ладони к небу, громогласно воззвал к верховному богу королей моря, прося у конунга Асгора помощь, дабы исполнить его волю. Безумные глаза Торгрима вылезали из орбит, извергая молнии. Из перекошенного рта, клоками оседая на серебряной бороде, летела пена.

Не то суеверный страх, не то благоговейный восторг (не часто боги посылают людям столь явные знаки своей воли) охватил норманнов. Мороз пошел по коже храбрецов; случилось ли это оттого, что вокруг внезапно стало темно и холодно, или же по иной причине, никто не рискнул оспорить приказ Бьёрна. Два остальных корабля повторили маневр флагмана, гребцы истовее налегли на весла, крепче вцепляясь заскорузлыми пальцами в отполированное до блеска дерево. Драккары заскользили по водной глади, оставляя далеко позади суда мавров.

Те не слишком-то и рвались преследовать три одиноких ладьи, сосредоточив внимание на девяти других кораблях морских разбойников. Последние также не могли не заметить того, что происходило в небе.

Тех, кто струхнул поначалу (по большей части новички), воодушевили Эйрик и старый Торольф, сказав, что Один намеренно закрыл солнце, чтобы сынам сурового Севера было удобнее сражаться с врагами, привычными к блеску лучей дневного светила. И верно, подоспевшие лучники встретили достойный отпор со стороны викингов, которым еще минуту назад солнце било прямо в глаза, мешая стрелять.

Впрочем, всерьез беспокоили лишь корабли мавров, коих паруса быстро приближались в бессчетном множестве.

Местных моряков, по-видимому, не страшило знамение небес, или же их колдуны усмотрели в нем добрый для них знак, так или иначе вражеская флотилия обрушилась на едва отчаливших и не успевших набрать скорость норманнов. Тяжелые галеры, капитаны которых велели матросам убрать паруса, продолжая движение на весельном ходу, стремились пробить борта драк-каров; те же, управляемые искусными кормщиками, ловко избегали губительных таранов. Но враги, коих было втрое, вчетверо больше, со всех сторон окружили ладьи викингов. Закипела рукопашная схватка, а в ней северяне не знают равных.

Между тем небо все больше и больше заволакивали свинцовые тучи; вот уже сверкнули молнии и грянул гром. Едва отзвучали первые раскаты, как Эйрик надел дедов шлем с расправляющим крылья серебряным ястребом и, выхватив секиру, зычно воззвал к Одину, покровителю храбрецов.

Галера мавров мчалась прямо на корабль конунга, нацеливая окованный железом зуб тарана в борт драк-кара. Казалось, что столкновения не-миновать, но сжимавший рукоять румпеля старик Торлак Рёгнвальдсон, известный ловкостью и мастерством кормчего, спас флагман Эйрика и моряков от верной гибели.

Торлак еще молодым воином сражался бок о бок с дедом нынешнего вождя Эйриком Бессмертным, получившим из рук самой жены Одина Фригг чашу с волшебным медом, испив которого сделался неуязвимым для вражеского железа. Однако дочь великанши, Хель[12], которой приглянулся удалой молодец, жаждала видеть воина в подземных чертогах, а потому, когда упоенный битвой Эйрик громил врагов, попросила своего отца, Локи, на один миг отвлечь Одина, что тот, всегда готовый насолить последнему, и сделал. Крошечного мгновения вполне хватило для осуществления коварных замыслов Хель: мачта вражеского корабля, на борту которого сражался дед нынешнего конунга, внезапно подломилась и упала на грудь Эйрика Бессмертного, неуязвимого ни для меча, ни для секиры, ни для копья, ни для жала подлой стрелы [13]. Воин умер только через неделю, но все это время, лежа на смертном одре, не выпускал из пальцев рукояти меча (ибо пришедшие за ним валькирии открыли воину замысел Хель и Локи).

Это воспоминание лишь на секунду коснулось сознания Эйрика Бесстрашного, прежде чем он, на мгновение повернув голову туда, где стоял старый Торлак Рёгнвальдсон, послал кормщику невидимую (шлем скрывал лицо конунга, оставляя открытыми лишь глаза) улыбку. Затем морской вождь посмотрел в другую сторону, туда, где стоял, оскалив зубы и в нетерпении сжимая рукоять меча Весельчак Харальд, его младший сводный брат.

Глаза их встретились, Эйрик ничего не сказал Харальду, но тот понял: конунг велит присмотреть за сыном, тринадцатилетним Эйнаром Кривым. Мальчишка покалечился в результате глупой шалости, но ни с чем не сравнимое упрямство, безудержная храбрость, недюжинная сила духа, завидная даже и для взрослого воина выносливость обещали превратить его со временем в надежную смену отцу. Парень, конечно же, рвался в битву, как, впрочем, и сам Харальд, которого приказ старшего совсем не порадовал. Но их черед еще не настал.

Между бортом флагманской ладьи и следующей галерой (хищный нос первой нашел-таки добычу, протаранив драккар Эйвинда Пьяницы) лежало не меньше пяти саженей[14] вспенившейся морской воды. Издав боевой клич, Эйрик разбежался и прыгнул прямо на палубу в гущу размахивавших кривыми мечами полуголых белоголовых мавров. Те, открыв рты, следили за полетом страшного демона (расправленные крылья серебряного ястреба на шлеме казались им рогами, а темнота, так внезапно сгустившаяся вокруг, леденила душу).

Весельчак скрипнул зубами и обменялся взглядами с одноглазым племянником: все знают — никто, кроме Эйрика, не способен перепрыгнуть такое расстояние. Однако в следующую секунду, когда оно сократилось едва на треть, самые опытные из воинов последовали за конунгом.

Флагманский корабль мавров и протараненный им, погибающий драккар Эйвинда Пьяницы сцепились в единое целое, и белоголовым пришлось пожалеть, что осмелились они приблизиться к северянам.

Ни град стрел, ни дождь дротиков не могли остановить норманнов, и вот уж грубые подошвы их сапог попирают палубу галеры, скользят на залитых кровью досках, по которым катятся черные головы в белых и серых чалмах. Не беда, что мавров больше едва ли не вдвое, что с того, если они храбры и не страшатся боя? Неостановим натиск викингов, и вот уже белоголовые смыкают кольцо вокруг раненого предводителя, а малодушные и отчаявшиеся, не видя иного спасения, прыгают за борт.

Но… мавров много, на помощь флагману спешат другие галеры, и вновь двое свежих воинов на каждого северянина. Но и это полдела, и скоро их уже трое. Не развернуться на палубе: тот, кто, поскользнувшись в кровавых лужах, неминуемо бы упал, продолжает биться, зажатый между врагами и своими, зачастую трупы стоят рядом с дерущимися.

Там, где сражается Эйрик, вырастают горы трупов, битва кипит столь же жаркая, как и в других местах. За спиной конунга в его ладью острыми крючьями вцепились багры мавров. С малой дружиной, теми, кто не успел прыгнуть вслед за конунгом на вражий корабль, сражаются с белоголовыми Эйнар Кривой и Харальд. И вот уже, пронзенный длинным острием копья, пал, заслонив грудью племянника, Весельчак, честно и до конца выполнив наказ брата. Больше никто не услышит его звонкого голоса, не насладится песней. Следующим стал Эйнар. Но прежде чем отправиться на встречу с Одином, поработали оба мечами на славу.

Бурлящая тьма залила небосвод, вскипели облака, ощетиниваясь ежами молний, раскаты грома не умолкали ни на мгновение. Временами могло показаться, что битва происходит на соленом озере в глубинах подземного царства, в огромной пещере, вырытой под исполинской скалой где-то далеко на севере, а не здесь, в теплых южных землях, где родился, возмужал, а потом состарился, утопая в неге и роскоши, не один народ, уступив в нужный черед место свое молодому.

Сверкает сталь, звенит сталь, встречая, осыпает искрами лишившихся разума бойцов; бурлит кровь, горным ручьем стремясь наружу из перерубленных вен. Белые молнии режут черное небо, белый металл — черную кожу, птицы кружат над волнами, души погибших воспаряют над грудами тел…

Палуба драккара Эйрика опустела, и нет на ней более ни одного из соплеменников. Нет ни Харальда, ни Эйнара, нет даже Торлака Рёгнвальдсона, лучшего из кормщиков и старейшего воина в дружине. Вокруг конунга всюду, куда ни повернись, темнокожие мавры в красных от крови чалмах. Бой еще длится, но с Эйвиндом Пьяницей и товарищами его покончено, предводитель мавров, отправив на дно ладью храброго викинга, спешит к Эйрику, — по шлему и мечу, не знающему промаха, мавры узнают в нем вождя. Кожаная безрукавка с нашитыми кольцами рассечена тут и там, кровью покрыта, более, пожалуй, чужой, нежели своею.

Враги явно рассчитывали захватить конунга живым, но он прижат к краю палубы — прыгнет в пучину, тяжелое вооружение враз утянет на дно, — и поскольку в руках у него меч и длинный нож, желающих приближаться к нему не обнаруживалось. Теперь, когда битва казалась уже завершенной, пламя безумия, охватившее всех в угаре сражения, постепенно уступало место безмерной усталости и холодному отупению.

Тут прибыл предводитель мавров, слуги успели сменить его окровавленную чалму на новую, белоснежную, которая, впрочем, немедленно пропиталась кровью из неопасной раны на голове. С лица и торса капитана стерли пот, перемешанный с кровью, обрядили в другую рубаху, перепоясали кушаком зеленого шелка, за который засунули кривой меч в усыпанных дорогими камнями ножнах. Враги, образовавшие вокруг викинга плотное полукольцо, расступились от властного окрика, и оба предводителя оказались друг перед другом: окровавленный норманн в помятом шлеме таращил из смотровых отверстий налитые ненавистью глаза и скалил зубы, а гордый мавр, уже праздновавший победу, с превосходством улыбался.

— Сдавайся, — предложил он на незнакомом Эйрику языке, но северянин прекрасно понял, чего хотел белоголовый конунг.

Викинг не тратил слов, он зарычал, негромко, но зловеще, так что мавры отпрянули, а их вождь схватился за украшенную каменьями рукоять кривого меча.

Тут особенно ярко блеснула молния, совсем рядом, Тор зашелся в раскатах смеха, с ним вместе смеялись боги Асгора, глядя с неба на тщеты людские. Тьма сгустилась точь-в-точь как долгой зимней ночью дома, на Севере. Побежденный зарычал, подался вперед, и враги, тотчас попятившись, отступили.

Крик птиц в вышине был жалобен, дик и надрывен, и, разрезая мрак белыми крыльями, они спешили скорей схорониться, спастись в поднебесье.

Тут вспыхнула молния, и серой запахло, и с треском обрушилась мачта, круша и увеча хозяев галеры, огнем охватило их судно, и в страхе отпрянули мавры, забыв о норманнском конунге. Их капитан, минуту назад предвкушавший победу, опрометью бросился в воду. А Эйрик? Эйрик исчез. Может, он ястребом взлетел на черных крыльях, поднялся к свинцовому небу?

Так кончилась сеча, и мавры, кто смог уцелеть, убежали, но их оказалось не много. Огонь поедал остатки галер, и выли прикованные к бортам рабы, кончая дни свои смертью лютой. Те же, кто, обезумев от боли и ужаса перед участью страшной, находил силы вырвать уключины, прыгали за борт, и цепи тянули их в бездну.

Рассеялся мрак, и брызнуло золотом солнце. Но все, что под ним, было мертвым, лишенным дыхания и жизни, и только ястребы стаей кружили над залом кровавого пира…

Ничего этого не видел изменник Бьёрн. Он и спутники его приписали окончание шторма тому, что правильно поняли знак, данный богами, о чем не преминул напомнить воинам старый горбун Торгрим.

— Эйрика нет больше, — сказал колдун. — Один разгневался на него и разрушил силу самозванца.

III

Кирилл Андронович Амбросимов поднял голову, с трудом отрываясь от серо-желтой страницы. Не то чтобы ему так уж понравилась книга, которую он читал, нет, тут было нечто другое. Но что? Ответа на данный вопрос у двадцативосьмилетнего директора издательства «Фора» («партийная кличка» — Собака Безпамятная[15]) не нашлось. Он, разумеется, не принадлежал к категории людей, которые, как говорится, лезут за словом в карман, однако… Амбросимов уже поймал себя на мысли, что чем больше думает о старой книге, лежавшей перед ним, тем глубже удаляется в дебри неведомого.

«Что-то тут эдакое все-таки есть», — подумал он.

Негромкий стук в дверь заставил издателя оторваться от раздумий. Рабочий день давно закончился, и в полуподвале, где разместилось издательство, никого другого, кроме сторожа, быть не могло. «Институт» ночных охранников появился в «Форе» недавно, вскоре после имевшего место «наезда».

Лично против Кирилла Андроновича бритые мальчики ничего не имели, просто один сотрудник господина Амбросимова, теперь уже бывший, не получив обещанных щедрых гонораров (случалось такое с директором «Форы», увы, случалось), решил, по-ленински, идти другим путем. Он не стал ни просить, ни уговаривать, ни лепетать что-то невразумительное в телефонную трубку, ни канючить, несмело хватая за рукав в коридоре офиса, слыша в ответ неизменное: «Да подожди. Скоро. Вот сдадим. Вот закончим. Вот получим…»

Этот сотрудник не вписался в привычную картину, он повел себя неинтеллигентно: попросил знакомых ребят разобраться, что те и сделали, взыскав с неплательщика и заявленную в «исковом заявлении» сумму, и немалый штраф за беспокойство. Но прежде чем проделать все это, применили тактику устрашения: разбили пару компьютеров, вынесли дверь директорского кабинета — словом, повели себя по нашим временам довольно естественно. Все уладилось, но хозяин арендуемого помещения (уже восемнадцатого… нет, девятнадцатого за четыре года функционирования издательства) потребовал, чтобы подвал охраняли, и никакие (вполне, впрочем, разумные) доводы не могли убедить владельца офиса в том, что толку от этого не будет.

Хозяин есть хозяин, пришлось идти навстречу. Амбросимов задействовал сотрудников, соблазнив их дополнительной оплатой, настоящие ночные стражи обошлись бы ему куда дороже.

Стук повторился.

— Мэ-э-э… — недовольно пробормотал издатель, начиная сердиться. — Да входи же ты, черт тебя возьми!

Дверь скрипнула и приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулось остренькое лицо, и в следующую секунду обладатель его вошел в комнату, щурясь от яркого света (в коридоре было темно).

— А, черт! — воскликнул директор не то с облегчением, не то с огорчением. — Чего стучишь-то?

Вопрос имел под собой основания, так как вошедший — Лёня Бакланов был заместителем директора или — так солиднее — коммерческим директором «Форы». Он смутился и попытался объяснить свою нерешительность.

— Я, это… думал, никого нет… — пробормотал Лёня с явным смущением. — Смотрю, свет… Ну, я… это…

— С Иркой, что ли, поругался? — спросил Кирилл.

Зам скривил рот и молча покачал головой:

— Она уехала. На гастроли.

— В артистки подалась? — поинтересовался Амбросимов и с усмешкой добавил, почесав бороду: — Нельзя не удивляться широте и разнообразию палитры ее талантов. Сне у нас что делают, поють?

Стоит прояснить причины подобного, можно сказать, язвительного вопроса. Ирина Калачева, подруга Лёни, умела многое. Перепробовав ряд профессий, она все еще находилась в творческом поиске, что вкупе с временными материальными трудностями (официальная версия Ирины Викторовны) и заставило ее отправиться на поиски удачи в дальние края.

Лёня невесело усмехнулся:

— Да нет, она костюмершей поехала.

— A-а… — только и ответил Амбросимов.

Странноватый, конечно, сюжетный поворотец, но и тут, если разобраться, удивляться особенно не приходилось. Ирина неплохо шила, а заказов уже давно не стало.

— Много платят? — спросил директор просто так, не то из вежливости, не то из любопытства.

«Да уж побольше, чем ты мне», — с полным правом мог бы ответить заместитель, но в тот момент он думал о другом. Откровенно говоря, Лёня не очень хорошо представлял себе, сколько будет получать «жена», более того, деньги сейчас волновали его меньше всего.

Бакланов вообще, в определенном смысле, мог бы считаться счастливым человеком: ему, в противоположность подавляющему большинству населения России, денег хватало, оттого особенно несвоевременным казалось желание Ирины немного подзаработать. На душе у него было муторно, он никак не хотел мириться с мыслью о том, что она уехала в поездку «свободной женщиной». Ирина не впервые предлагала Лёне расстаться, но всякий раз меняла гнев на милость. Теперь, вопреки обыкновению, он чувствовал — может и не обойтись. Слишком долгим будет расставание.

Однако вопрос прозвучал, следовало как-то ответить.

— Не знаю, — честно сознался Бакланов.

— Ну-ну, — неопределенно промычал Амбросимов, покачав головой. — Ну-ну.

Точки зрения Кирилла Андроновича и его заместителя в вопросе взаимоотношения полов не находили соприкосновения. Директор «Форы» решительно не понимал, почему Лёня прилип к старой бабе (Ирина была на целых восемь лет старше «мужа», которому исполнилось только двадцать шесть).

Амбросимов привык использоваты окружающих, искренне полагая, что все остальные люди родились на белый свет единственно для того, чтобы удовлетворять те или иные его потребности. Женщины, разумеется, исключением из правила не являлись. Умотала баба, и пес с ней, самое время расслабиться! Впрочем, говорить этого заму Кирилл Андронович не стал, зная наперед, что физиономия у того от подобных слов вытянется еще больше. Страдалец! Скучища, да и только. Сидит как сыч. Бакланов и правда сидел сгорбившись и опустив голову, отчего стал напоминать этакую загрустившую пичугу.

Лёня между тем справился с робостью, причин которой и сам не понимал. Ира уехала уже неделю назад, но только сегодня на него по-настоящему накатила тоска.

— Ну и как? — спросил он, кивнув на раскрытую книгу на столе шефа. — Прочитал? Что думаешь?

Амбросимов откинулся в кресле, насупился и многозначительно почесал бороду. Разрешение рабочих вопросов (особенно когда не знаешь, что сказать) требует профессионального подхода и, конечно, специальной маски, которую директор и нацепил на себя.

— Ну-у-у-у… — протянул он так, что, происходи разговор не в Москве конца двадцатого века, поневоле подумалось бы: ну вот, уже и стадо домой возвращается. — Ты знаешь… Я даже не знаю, что и сказать. Понимаешь…

— Неужели не интересно?! — воскликнул Бакланов и с недоверием добавил: — Ты всю прочитал?

— Просмотрел. Видишь вот, по второму кругу пошел, читаю.

— Ну и что ты все-таки решил?

— Чего решил? Ничего я не решил, — пробурчал Амбросимов. — Обдумать все надо… Как это, по-твоему, издавать, куда я ее суну? В какую серию?

— Да при чем тут серия?! — воскликнул Бакланов, хотя кто-кто, а уж он-то знал, что означает в издательском деле подобный термин. — Главное — читается! А насчет реализации не беспокойся, я чувствую — улетит со свистом.

Амбросимов знал: если Лёнчик говорит, что продаст… то — продаст. Впрочем, не в обычае директора «Форы» было признавать заслуги окружающих, он вполне искренне считал, что успехами издательство обязано исключительно его мудрому и дальновидному руководству, проколы же объяснял нерадивостью сотрудников и происками конкурентов. Иногда, впрочем, «большой босс» сознавался (по принципу, чего нельзя спрятать, надо выпячивать) и в собственных ошибках: «Не уследил! Ну что тут поделаешь? Зашиваюсь. Все, абсолютно все на мне! Нужно на восьми-дневку переходить и по двадцать пять часов в сутки пахать, чтобы везде успеть. Я же не машина».

Все верно: и сил, и времени на осуществление своей деятельности Кирилл Андронович тратил не мало. Хотя, если выбросить все те минуты и, увы, часы, уходившие на пустопорожние разговоры, обсуждения заведомо прожектерских идей, да и просто откровенный треп, рабочий день господина Амбросимова, вполне вероятно, вписался бы в общепринятые восьмичасовые рамки.

Кто знает, не следовало ли Кириллу приобрести вместе с офисной мебелью, компьютерами и прочей необходимой аппаратурой немного самокритичности и умения заглядывать в будущее? Может, стоило заодно распродать с молотка большую часть своей спеси и безбрежного самомнения? Сделай он это, возможно, держалась бы «Фора» на плаву и по сей день.

Амбросимов подвинулся к столу и, закрыв книжку, многозначительно окинул взглядом ее непритязательную блеклую картонную обложку, на которой значилось: тысяча девятьсот двадцать четвертый год.

— Джеффри Монтевил, «На пути в Валгаллу'», — произнес он немного нараспев. Затем перевернул обложку: «Greeniight Company»[16], San Francisco, 1880, поднял глаза на написанное по-английски название странного литературного произведения: «Going to Valhalla».

Видя, что шеф колеблется, Лёня решил «поднять акции» книжки (именно он предложил ее Амбросимову):

— Это единственный экземпляр. В мире.

— Да ну?

— По крайней мере, на русском языке.

— М-да…

— Весь тираж пошел под нож в том же двадцать четвертом году, сразу как напечатали.

— Так уж и единственный?.. Откуда же Ирка твоя ее взяла?

— Мужик какой-то предложил, ханыга вроде, на бутылку ему не хватало. Купите, говорит, девушка, для вашего мальчика.

Об этом Амбросимов услышал впервые.

— Мальчика? — переспросил он удивленно. — Он-то откуда знал, что у нее сын?

— Мы тоже думали, — ответил Бакланов, считая вопрос шефа вполне резонным. — Я сначала решил было, что ей послышалось, но она прямо разъярилась, как тигрица. Нет, говорит, я не сумасшедшая, именно так он и сказал: «Купите, девушка, для вашего мальчика». Ну, мы решили: мужик тот своего рода психолог — пятьдесят на пятьдесят. Что бы он потерял, если бы ошибся и у Иры оказалась дочь? Ну, в крайнем случае пришлось бы искать другого купца, а если нет, то его шансы на успех сразу же повышаются. Она решила — пятерка не деньги, и взяла.

— Пять тысяч «деревянных» за такую редкую книжку? М-да… Откуда же он ее взял?

— Нам тоже интересно стало, — признался Лёня. — А потом по ящику показали церковь, в ней как раз хранились единственные экземпляры тиражей, которые под нож пошли. Здание Патриархии передали, ну, батюшка все вредные книжки и выкинул на улицу. Дед, что Ирине «Валгаллу» продал, просто подобрал то, что валялось. Живет, наверное, по соседству. Не знаю.

Амбросимов кивнул. Приходилось признать, что в ответе зама наличествовало рациональное зерно. Последний же продолжал уговаривать шефа, но Кирилл поддавался плохо:

— Ну и под каким соусом я это издам? Как детскую сказочку?.. Как исторический роман? Объема не хватает, да и кроме того…

«Куда твоя удаль девалась? — со злорадством подумал зам. — Укатали сивку… Вольно было всякую дрянь печатать, весь склад забит, ей-Богу, выгоднее в макулатуру сдать. А тут верное дело, так нет же вот, уперся. Баран!»

Лёня и сам не знал, отчего так уверен в успехе книги, наверное, определенную роль сыграла та таинственность, с которой было сопряжено ее появление в их с Ирой доме: разгромленное книгохранилище, странный старик и не менее странные слова, сказанные им Ире. К тому же Славик, восьмилетний сын Лёниной подруги, стал просто бредить героями «Валгаллы». Из головы никак не шел старик, продавший Ире книгу… Алкаш-психолог? Что-то тут не так…

«Что-то происходит, что-то явно происходит, — подумал Лёня. Что-то началось, что именно, пока было не ясно, словно где-то высоко в горах кто-то сдвинул с места тяжеленный камень, и тот, нехотя качнувшись, тяжело и неуверенно покатился под уклон, набирая скорость; пришел в движение огромный маховик, раскручивающий мотор гигантской машины, которая вот-вот помчится, давя всех огромными колесами. — Неужели книга может будить в человеке подобные мысли и чувства? Обычная книга?»

Кириллу Андроновичу отчего-то захотелось, чтобы заместитель поскорее ушел. Желая отделаться от него, директор произнес таким тоном, словно сделал величайшее открытие:

— Слушай… А если нам с Ромадой поговорить, а?

Увидев, как на лице Бакланова засияла надежда, директор добавил:

— Завтра у них презентация в «ЭГО-банке», навестим господина Ромаду, возьмем их тепленькими прямо за х… хобот, а, старик?!

На том и порешили.

Посидев еще несколько минут, Бакланов поднялся и, пожав протянутую ему вялую ладонь, вышел. Не дожидаясь, пока смолкнут звуки удаляющихся шагов, директор «Форы» вновь открыл книжку. Но не успел он отыскать место, на котором остановился, как, судорожно мигнув несколько раз, во всем подвале погас свет.

— Черт! — заскрежетал зубами Амбросимов. — Черт! Черт! Черт! Ну что ты будешь делать?!

Ответ на этот, признаться, довольно риторический вопрос последовал незамедлительно. Свет включился, и хотя Кирилл Андронович с подозрением покосился на светильник под потолком, тот, ничем не выдав новых тайных планов и коварных. намерений, продолжал сиять как ни в чем не бывало.

Директор «Форы» придвинул книжку поближе и погрузился в чтение.

IV

Труден был путь ладей Бьёрна к водам родного фьорда. Среди викингов нашлись и такие, кто усомнился в словах ярла и объяснениях колдуна. «Не следовало бы все-таки бросать товарища, — говорили одни. — Эйрик, конечно, хвастлив и заносчив, да и то сказать, кто не любит покраше рассказать друзьям о собственных подвигах?» «Разве не сами мы стали прозывать его Бесстрашным?» — вопрошали другие. «И сыном Одина тоже», — вспоминали третьи.

Бьёрн забеспокоился, ему опять показалось, что воины, чего доброго, прикончат его. Быстры и круты викинги на расправу, особенно с теми, в ком увидят предателей. Но напрасны были волнения Бьёрна, Торгрим и тут пришел на помощь ярлу.

Однажды воины сделали привал, чтобы запастись пресной водой. Они расположились возле устья небольшого ручья, развели костры и использовали остававшееся до наступления темноты время, чтобы поохотиться. Охота оказалась удачной, и Торгрим принес жертву, чтобы отблагодарить богов и заручиться их поддержкой на будущее. Однако в момент совершения сакрального действа произошло нечто такое, что всколыхнуло запрятанные глубоко в огрубевших душах свирепых воинов страхи. Торгрим выплеснул кровь косули в огромный костер, и та, немедленно закипев, принялась источать сизоватый, едва заметный ароматный дымок, приятно защипавший несколько десятков пар ноздрей.

Воины насторожились, все они не раз присутствовали при жертвоприношениях, но ни один никогда не видел ничего подобного. Дым был необычным, и, против обыкновения, никому не хотелось избегнуть его аромата, напротив, каждый стремился оказаться с подветренной стороны. Постепенно испуг (ничто не тревожит нас так, как непонятное) отхлынул, уступая место приливу веселья, и Торгрим, произнеся заклинание, выплеснул в огонь чашу вина, добытого еще в земле мавров. Оно повело себя так же, как кровь, и вновь норманны вдыхали дурманящий запах, наполнявший их души неведомым восторгом. Горбун посмотрел на вождя, и тот едва заметно кивнул, дав знак дружине открыть мехи.

Рекой полилось вино темнокожих мавров. Давно так не пировало войско Бьёрна. Никто и не вспомнил потом, кто первым, воздев руку к небу, плеская на землю вино из турьего рога, воскликнул:

— Бьёрн! Бьёрн Хеммингсон! Да здравствует Бьёрн Медведь!

— Ура Бьёрну Счастливому! — в радостном исступлении завопили другие. — Да здравствует Бьёрн, воитель отчаянный, смелый, сильнейший из воев! Бьёрн Хеммингсон великий и мудрый конунг северян!

«Конунг» — вот слово, которого ждал, так жаждал он услышать!

Столь радостно и безудержно все наслаждались отдыхом, что никто в суете не заметил, как изменился колдун: куда горб девался? Старик стал вдруг высок, расправил могучие плечи. Торгрим стоял, воздевая руки к небу и шевеля губами. Он что-то говорил или пел — никто слов не слышал, — да и до него ли было, когда пришел разделить с ними чашу сам Один (в том многие после клялись)? Привел дочерей: Христ, Хильд, Гунн и Гёндуль, Хлёкк и Скёгуль. Каждый старался вовсю, стремясь отличиться при девах, иные хватали секиры, звенели мечами, и, красным крови вином заливаясь, падал на землю соперник.

Всю ночь продолжалось веселье, лишь утром холодным (зима уже близко) кто где попадали гордые норманны. С рассветом проснувшись, они ужаснулись. То там, то тут лежали их други, взирая безжизненно в белесое осеннее небо открытыми в удивлении голубыми глазами.

— Эй, викинги! — крикнул им кто-то. Они обернулись на голос. Могучий, кривой на правый глаз старик вышел из дыма костра; У ног его скалился волк, такой громадный, точно медведь.

— Сам Один, — прошептал кто-то, кусая бороду, тотчас позабыв об убитых товарищах.

— Великий Один! — вырвалось сразу из нескольких глоток. — А это с ним Гери[17]?

— Ну конечно! Нет волка такого в Мидгоре[18]

— Ты пришел, чтобы взять нас в Валгаллу? — спросил бога Бьёрн.

— Нет, — ответил не сразу конунг эйнхериев[19]. — Но жертва мне ваша по сердцу пришлась, и вот сам я перед вами, чтобы поблагодарить за нее.

Ярл… нет, конунг удивился:

— Неужто по нраву пришлось тебе мясо лаки, что мы подстрелили?

Старик покачал головой.

— Ну нет. Вы туда посмотрите. — Рукой указал он на убитых. — Любезен мне будет дым от костра, в котором сгорят те, кто дерзнул заявлять, что оскорбителя моего, Эйрика Эйнарсона, покарал я напрасно.

Он замолчал, буравя грозно единственным глазом притихших норманнов. Бьёрн открыл было рот, но сказать ничего не успел. Гери подал голос столь громкий, что воины от неожиданности попятились, а лес отозвался тысячей волчьих глоток, хотя вчера мореходы слышали едва ли двух или трех.

Вой оказался столь жутким, что даже отчаянные храбрецы попадали наземь и не сразу рискнули подняться. Смелей всех был Бьёрн, он один остался на ногах, он да Торгрим, который словно бы вырос из-под земли, седой и горбатый, как прежде, тщедушный, но страшный.

А как же старик одноглазый и серый спутник его? Они исчезли, оставив в ушах отголоски грозного воя да в памяти слово великого бога.

— Скажи нам, что это было? — спросили несмело Торгрима воины. — И правда ли, что с нами беседовал Один?

— Глупцы! — воскликнул колдун. — Что вам еще нужно? Один сам подтвердил, что, назвавшись его сыном, Эйрик обманул вас. Вы верили ему, вы избрали его вождем, отдавали лучшую долю добычи, но ему и этого было мало, он требовал, чтобы его называли конунгом Севера, Эйриком Бесстрашным.

— Как же нам было не верить? — проговорил кто-то. — Ведь еще дед его принял чашу с волшебным медом из рук Фрейи и стал неуязвим для клинков и стрел.

— Почему же тогда он не умер, когда Эйнар, его отец, прогнал их вместе с Хельге за то, что она родила сына, пока он сам ходил вдоль фьорда?[20] — проговорил Ингвар Рюнесон, делая шаг к Торгриму. — Новорожденный ребенок не мог бы прожить три года один в лесу. Да что там, три дня не прошло, он умер бы с голоду, если, конечно, раньше его не сожрали бы волки.

Ингвар был выше колдуна на две головы, казалось, светлобородый викинг сомнет старика грудью, если тот не отступит. Но колдун не сделал и шага назад, даже движения, которое вьщало бы в нем желание идти на попятный. Нож блеснул в руках горбуна, ужалив могучего воина в открытую шею.

— Любезен мне будет дым от костра, в котором сгорят те, кто дерзнул заявлять, что оскорбителя моего покарал я напрасно, — зловещим голосом проговорил колдун слова Одина, и никто из воинов не решился возвысить голос в защиту убитого. Шлем упал с его головы, и потупясь смотрели викинги на алую рану, на солому волос, разметавшуюся по каменистому бугорку, на задранную вверх незаплетенную бороду.

И был Ингвар Рюнесон последним из тех, кто, оставаясь с Бьёрном, не следовал его обычаю.

Квадраты парусов надувались, ловя попутный ветер, «Черный дракон» Бьёрна и «Серебряный ястреб» соратника конунга, Ньёрда (драккаров осталось теперь лишь два), покинули берег. Они не видели, как на утес вышел могучий рыжебородый красавец, трепавший за уши волка. Гигант прищурил один глаз, потом, открыв его, зажмурил второй.

— Неуж я и правда похож на всесильного Одина? — проговорил он, как будто бы ни к кому не обращаясь. Волк поднял голову и пристально посмотрел на богатыря, тот улыбнулся и вдруг захохотал так, что ветер поднялся вокруг.

V

«До чего же ненавижу я эти крики: «Помогите, помогите, убивают!» — подумал Илья Иванов и злорадно оскалился: — Если убивают, это хорошо, если убивают, значит, так надо! Так надо! — повторил он понравившиеся своей категоричностью слова. — Так надо, так надо, и все тут, надо, и никаких гвоздей! Приказано, решено, потому что так надо, и все!»

Это возбуждало. Ноздри улавливали запах страха, сочившегося из-под толстой дубовой двери.

— Заперлись, — проговорил он, скаля зубы, — заперлись… это хорошо.

На сей раз Настёна совершила крупный просчет, конечно, в кладовке просторно и дверь очень крепкая с задвижкой внутри (тут у Ильи в юные годы была фотолаборатория и что-то вроде клуба — ребята любили здесь пообжиматься с девчонками)… Однако в комнате можно, распахнув окно, позвать на помощь, найдутся сердобольные, вызовут наряд, а в кладовке ори не ори, никто не приедет. Впрочем, Настя в прошлый раз на весь двор вопила, а милиция явилась через два часа, когда Илья уже спал мирным сном. Подняли его, отвезли в отделение, прочли лекцию (даже не били), утром отпустили. В следующий раз расклад оказался другим: дверь ему удалось выбить (потрезвее был), а наряд и вовсе не приехал. Настёне пришлось бюллетень брать, а Илье бадягу искать для примочек.

Прятаться больше, если разобраться, негде. Спальня теперь не запирается, остается либо бежать, либо отсиживаться за самой крепкой дверью. Так женщина и поступила.

«Почему не ушла, почему, почему, почему?! — проклинала себя Настя. — Забрала бы Олюшку и немедленно вон отсюда, хоть в клоповник к матери. Илья звереет раз от раза, и глаза, глаза безумные, все хуже и хуже… — За дверью стало тихо. — Может, опять заснул? — подумала Настя, но тут же выругала себя: — Надейся на лучшее, но не рискуй, дождись вечера, пока он, выпив еще, не отключится окончательно».

Илья не собирался выманивать «баб» хитростью, более того, выйди Настя сейчас и сдайся на милость победителя, упади в ноги, попроси прощения (искренне, но без завываний, покайся) он, возможно бы, и успокоился, но она заперлась там, дура. Ну что ж, на сей раз жена поплатится за все. Теперь он просто обязан сделать то, о чем давно мечтал.

«Слабак? — проговорил он, чувствуя, как кровь ударяет ему в голову. — Слабак? Ах ты, сука! Ну я покажу тебе, какой я слабак. — Илья отправился на кухню, налил в рюмху теплой водки и, выпив, закусил огурчиком. — Тещины огурцы, — подумал он, сплевывая на пол зеленую кашицу. — Тьфу, какая дрянь!»

Он представил себе, как плюнул бы в физиономию этой старой суки, дуры деревенской — «нашей мамочки». Она еще не ведает, что ее дочечка и внучечка подлежат уничтожению. «Слабак, — сказала Настёна. — Слабак». Отлично. Иванов знал, что вправе сам выбрать способ умерщвления тварей. Он не сомневался, что дочь шлюха Настька нагуляла от старого ухажера, пока он служил в армии. Как могла жена так поступить с ним?! И еще смеет оскорблять его, думая, что он просто ревнует ее и потому буянит. Она вопит, зовет на помощь, но сбежать не решается, считает, что он хороший.

«Хороший? Черта с два хороший! — усмехнулся Илья. — Как ты, сука, посмела сравнивать меня с мужиками из вашего сраного поселка? Я хороший? Я?!»

Нет, ошибалась Настя, муж ее вовсе не быт банальным пьяницей, который, напившись, вымещает тоску и горе на домашних. Она привыкла к этому с детства: так много лет назад гонял их с матерью покойный ныне отец. Здорово бы удивилась она, узнай о том, что у Ильи припасен для нее кое-какой сюрприз.

«Канистра с бензином, Настенька, с высокооктановым бензинчиком».

Илья почувствовал, что странное возбуждение не ослабевает, а растет, какой-то неведомый восторг переполнял душу, рвался наружу. Хотелось петь! Его охватывал экстаз человека, приносящего в жертву людей, чтобы испытать мгновение блаженства — единения с божеством.

«Души мертвых умилостивливаются перед человеческими жертвами», — мысленно произнес он очень кстати пришедшую на ум фразу, еще давно прочитанную в одной из бесчисленных книг в прадедовой библиотеке.

Это нравилось, даже возбуждало, но… Илья подумал о другом:

«Очистительный костер — это здорово. Будет правильно, если Настька искупит свой грех в страшных мучениях, и дитя греха пусть тоже сгорит, чтобы не осталось и следа от плода прелюбодеяния».

«Жрец» — теперь он был жрецом, приносящим жертву, — принял решение. Он налил еще рюмку и выпил. Закусывать не стал.

Внезапно Илья нахмурился.

«Огонь — для слабаков, — решил он. — Для сильных людей, для настоящих мужиков нет ничего лучше топора. — Илья вспомнил фильм «Сияние» с Джеком Николсоном в главной роли. — Огонь отпадает. К чертям огонь!»

Настя давно уже запрятала топор так, чтобы муж не нашел, опасаясь, что он, в очередной раз напившись, примется рубить мебель, как уже случилось однажды. Тогда Илья, к счастью, оказался слишком пьяным, да и топор, надо признать, не топор, а так, топорик.

Бесплодные поиски разозлили «жреца».

«Может быть, гранатой? — подумал он. У него их имелось целых две штуки. — Нет, гранатой не с руки, опять же грохот и… самого осколком может задеть…»

Нет, гранаты решительно не годились.

Он сделал небольшой перекур, выпил водки и целый стакан воды из-под крана. Однако следовало помнить о сакральных обязанностях. Он нехотя направился на балкон за канистрой, но на полпути остановился как вкопанный:

«Ах ты черт! Как же я не заметил? Да чей он?»

Лежавший прямо на журнальном столике топор Илье не принадлежал. Отполированная, должно быть, сотнями мозолистых ладоней и тысячами пальцев рукоятка, тяжелое острое (видно даже с расстояния) топорище с клеймом мастера. Добрая вещь, кажется, даже старинная. Наверное, таким вот топориком древние зодчие рубили рукотворные шедевры — храмы, сделанные без единого гвоздя, а простые мужики ставили церковки-обыденки. Илья, ощутив торжественность момента, поневоле залюбовался топором, которому, казалось, не хватало только алой шелковой ленточки вокруг рукояти да дарственной надписи. Кто бы ни положил его сюда, неизвестный непременно желал помочь Илье в его благой затее.

Жрец протянул руку к ритуальному инструменту. Подойдя к двери, он примерился и нанес первый удар. Толстое дерево загудело. Теперь Илья знал: умерщвление жены и дочери — вопрос недолгого времени.

Ужас бесцветным дымком просачивался в щелку под дверью, наполняя собой всю кладовую и души жертв, парализуя их волю и способность к сопротивлению.

— Мамочка! — закричала Оленька. — Я боюсь, мамочка! Папа хочет убить нас? Он убьет нас?!

«Как же он нашел топор, ведь я так хорошо его спрятала? — колотилась бабочкой о стекло единственная мысль в голове Насти, пытавшейся успокоить четырехлетнюю дочку. — Боже, такая маленькая, а уже все понимает. Он убьет нас… на сей раз он это сделает! И никто, никто не придет на помощь!»

— Я иду! — раздавалось между ударами. — Я иду! — радостно сообщал голос снаружи. — Сейчас, мои хорошие!

Во все стороны летели щепки, ударяясь о стены, они падали на пол.

И раз! И раз! Еще и еще!

— А вот и Джонни! — с восторгом завопил Илья, когда дверь рухнула под ударами чудесного топора.

— Эй, мужик, парень, ты че, в натуре, задремал, что ли? — услышал он сквозь дрему.

Здесь, в реальности, не было ни разрубленной в щепы дубовой двери, ни окровавленных трупов жены и дочки. Привидится же такое, а? Кошмарный сон… Водка — дрянь, вот и лезет в голову всякое…

Илья тупо уставился перед собой. На испитой физиономии мужика-ханыги выражение озабоченности сменило некоторое подобие улыбки.

— Ты, это, проснулся, что ли, паря? — раздался голос, принадлежавший, как выяснил Илья, повернув голову вправо, еще одному, очень похожему на первого степенью износа «фотокарточки», мужику. — Мы думали, ты того, сбрендил, все про какого-то Джонни говорил…

— Вроде гонял кого-то, — вставил первый.

— Йа? — икнул Иванов и внимательно посмотрел на ханыг, переводя глаза с одного на другого. Затем, поняв, что они не шутят, уставился на того из них, кого увидел первым, и повторил: — Я? Да вы чего, мужики?

Он огляделся по сторонам и ущипнул себя за небритый подбородок. Мужики не снились. Они были частью реальности, состоявшей из старенького дворика, ящика из-под бутылок, накрытого рваной, придавленной булыжником (чтобы ветер не унес) газетой с какими-то фотографиями: на одной некий солидный государственный муж (определить, кто именно, мешало большое винное пятно, образовавшееся на месте лица) пожимал кому-то (голова у второго вообще отсутствовала) руку. Трое же реальных — из плоти и крови, с изрядной примесью бормотухи — двуногих обитателей двора: оба мужика и сам Илья сидели кто на ящиках, кто на кирпичах. Во двор выходило черное покосившееся крыльцо магазинчика, называвшегося когда-то давно, еще до перестройки, простенько и со вкусом: «Вино-водка». В дальнем углу, на полуразрушенной стене старинной кладки грелся на вышедшем из-за туч весеннем послеобеденном солнышке громадный огненно-рыжий кот.

Картина становилась ясной и понятной: он, поругавшись с Настькой, прихватил пару книжек, чтобы загнать их, что, судя по наличию этих двух типов, и сделал. Правильно, книжек нет, вино выпито, вон и пятна на Ельцине… или на Черномырдине. Принял бормотухи и закемарил на солнышке, как тот кот-смурняга.

Илья вспомнил подробности ссоры: он орал как умалишенный, что прирежет Настьку и ублюдка ее…

«Господи, да что это я так на Олюшку-то? — испугался он. — Настька — та стерва, денег на выпивку не дает, не понимает, что у мужа душа горит!.. — Возмущение поведением жены сменилось страхом. — А что я, их и правда?..»

Тут Иванов вспомнил, что сказала Галя, подружка Насти, месяца три назад. Она как-то пришла в гости, пока Настя отлучилась к соседке… «Слушай, как она на Гошину Машу похожа, — удивилась Галя, глядя на вошедшую на кухню Олю. — Прямо копия. И лобик, и глазки… а губы Настькины». Неизвестно, что имела в виду простоватая Галя, но только ее неосторожное высказывание запало в душу Илье. С Игорем-Гошей Настя встречалась до того, как познакомилась с Ильей. «А моего что же, ничего и нет?» — больно кольнуло его тогда. Он хотел задать этот вопрос Гале, но промолчал, однако слова ее постепенно лишили Илью покоя. Навел кое-какие справки, получалось, что… «Убить, убить ублюдочных тварей», — нет-нет да вспыхивало в мозгу. С этой-то Гальки и с ее сю-сю-сю, Олюшка, какая ты красивая (потому что не в папу?! То есть в настоящего папу, да?!), кажется, все и началось. Пить Илья стал больше, с работы турнули, потом…

— Ты, это, — помявшись, начал один из мужиков. — Ты вроде говорил, у тебя есть еще… Так, может, я слётаю? К Клавке в винный, ну, где портвешок-то брали? — Ханыга не глядя указал рукой на крылечко магазина. — Забыл, что ли, аль заспал? Самую малость отполироваться не хватило, да и тебе б поправиться не помешало. Стрёмный ты какой-то, ей-Богу.

— Выпить охота? — спросил Илья того, которого называл для себя первым.

Тот не стал скрывать очевидного факта:

— Охота.

Зачем спрашивать? Такому мужику охота выпить даже во сне. Выпить и он, Илья, не отказался бы, вот только вопрос — на что? За книжки, поди, и пяти тысяч не дали — как раз цена самой распоследней тети Клавиной бормотухи. Странно, что не помнил ни названий книг, ни то, как продавал их. Да и не все ли равно?

«На курево-то, наверное, и то не осталось», — подумал Илья, увидев, что один из мужиков в ожидании его «высочайшего» решения достал из кармана пачку «Беломора» и закурил. Тоже похлопал себя по груди и бокам — пусто. На всякий случай он решил проверить, не завалялось ли чего-нибудь, и, к немалому удивлению, обнаружил, что располагает колоссальной суммой — десятью тысячами рублей. Лица собутыльников засветились радостными предвкушающими улыбками.

— Сколько стоит пузырь? — спросил Илья.

— Как раз на два, — заерзал второй ханыга.

Илья медленно покачал головой.

— Нет, — строго сказал он. — Мне курево нужно.

Иванов остался недоволен собой. Что еще за лексика? Он, черт возьми, правнук профессора! Это для таких вот голубей «сизорылых» слово «курево» звучит естественно, а для него…

— Так две бы, курево-то есть, — проговорил первый мужик.

— Вот что, — надменно изрек Илья, — ты иди к Клавке, возьми пузы… бутылку^ а мне принеси «Марльборо» из киоска, понял?

Мужик не спорил, он четко уловил перемену в настроении Ильи и потому рисковать не стал. Однако и выполнять в точности приказание, как выяснилось, не собирался: бутылку и сигареты принес, но… «Магну»; а кроме того, приобрел половинку буханки черного хлеба.

— Вот, — сказал гонец, протягивая Илье несколько мятых бумажек и какую-то мелочь, — забери сдачу. «Мальбара» не было, я хлебушка взял пожевать, не заругаешь?

— Нет, — проговорил Илья как можно спокойнее, хотя в душе у него закипело раздражение:

«Я сказал тебе, пидор, «Марльборо», значит — «Марльборо», «Марльборо», сукин сын, «Марльборо», сволочь!»

Мужики открыли бутылку, достали стакан, один дунул в него, улыбнулся и поставил на «стол». Первым пить полагалось Илье.

Он торжественно поднял полный до краев багровой жидкости «аршин», посмотрел на напряженные (сейчас настанет их черед!) физиономии собутыльников и наклонил голову, как бы говоря: «Ну, будем». Ханыги дружно закивали. Илья отвел локоть в сторону, распрямил спину и…

— А-а-ах! — разом выдохнули мужики.

Невероятно, как так могло получиться, но Илья уронил стакан, содержимое которого вылилось на носок его шнурованного армейского башмака.

— Елки-палки, — проговорил он и, виновато улыбнувшись, добавил как ни в чем не бывало: — Придется повторить.

На глазах собутыльников Илья снова наполнил стакан и опять — вот черт! — не удержал «мензурку».

Мужики ахнули так, как футбольные болельщики на стадионе, когда в ворота их команды минуту до конца матча влетает решающий мяч от головы собственного защитника.

Наступила немая сцена из «Ревизора», во время которой Илья, наполняя стакан, поучительным тоном произнес:

— Я вам что сказал, козлы? Я сказал — «Марльборо», скоты.

Отбросив бутылку с оставшимися на донышке несколькими граммами, Иванов приподнял стакан и, проглотив его содержимое, проговорил:

— Ваше драгоценное… Вкусно, брр-р, гадость! Если желаете приобщиться, лижите мои ботинки, пока еще не высохло, ну?

Ханыги до последней секунды надеялись, что происходившее на их глазах есть демонстрация какого-нибудь очень сложного и очень душещипательного иллюзионного трюка, что сейчас представление окончится и фокусник вытащит из-за пазухи, как кролика из цилиндра, целую и невредимую бутылку родной бормотухи. Ничего подобного не произошло, а жестокие слова Ильи убедили мужиков в том, что над лучшими их чувствами посмеялись, нагло наплевав в страдающие души.

Иванов, проработавший несколько месяцев охранником банка, к робкому десятку не принадлежал и гнева ханыг не боялся, полагая, что столь глубоко надломленные жизнью люди не способны на решительные действия, а посему слишком опрометчиво оставил неприкрытым фланг. Когда первый мужик попытался (помешал «стол») броситься на Илью, тот легко свалил нападавшего. Ханыга вцепился в куртку Иванова, в следующую секунду Илья уже стряхнул его, но туг, вырвав из-под себя ящик-стул, в схватку вступил второй противник, нанося Илье сокрушительный удар по голове. И тут битва еще не была проиграна, Иванов устоял и даже, ринувшись в контратаку, сбил с ног второго мужика. Помня об опасности нападения сзади, Илья повернулся, и… зеленое бутылочное донышко пришлось ему прямо в висок. К горлу подкатил липкий тошнотворный комок, ноги сделались ватными, он понял, что падает, но сделать ничего уже не мог.

Первое, что увидел Иванов спустя какое-то время, была огромная рыжая кошачья физиономия. Он тряхнул зачугуневшей головой, облизал пересохшие губы и… закрыл глаза. Открыв их вновь, он понял, что на него, улыбаясь, смотрит рыжеволосый, рыжебородый мужик.

Неизвестный, убедившись, что с пострадавшим все в порядке, протянул ему руку и проговорил:

— Поднимайся, нечего лежать, земля холодная.

VI

В комнате, отведенной под костюмерную — «рабочий кабинет» Ирины Калачевой, — было душно и пыльно, впрочем, как и всюду во Дворце культуры ДОСААФ, где должны были состояться концерты восходящей «звезды» Алены Калининой. «Должны были» — очень верное уточнение. Должны, но вряд ли состоятся, так как аппаратура застряла где-то на дорогах (точнее, на авиалиниях) бескрайней Отчизны.

«Звезда» благим (и не только) матом орет: «Не буду выступать с чужой аппаратурой!» — хотя и местное начальство (вплоть до высочайшего), и крупный представитель коммерческого банка, владеющего (с его точки зрения) самой лучшей аппаратурой на всем Севере, стелятся перед ней почем зря, уговаривают. Но… не уговорят. Есть от чего девушке истерики устраивать: вместе с аппаратурой застрял и виртуоз оператор, благодаря самоотверженному труду которого не так бросается в глаза — точнее, в уши, — как безбожно детонирует несравненная Алена.

Общаясь с начальством, ей так или иначе приходилось держаться в рамках, но Боже, до чего же противно. Слава тебе Господи, вокруг полно дармоедов да бездельников — обслуживающего персонала.

До костюмов «звезда», разумеется, добралась в первую очередь, отплясалась на Наталье, Ириной начальнице (любят в России, чтобы в «цехе», где работают два человека, один непременно звался начальником).

Вообще-то Наташка никакой не начальник, она подруга Иры еще со школьных времен, хотя и виделись они в последнее время редко.

Теперь же вдвоем, не считаясь с субординацией, они проветривали (Аленочка не выносит нафталина), отглаживали (все время все мятое, мятое!), подшивали (Аленочка похудела! Ай-ай-ай! Это испортит ее замечательную фигуру! Вот что значит нервы!) огромную груду безвкусных, кричащих нарядов африканского племени людоедов мумба-ай-анумба, в которых «звезда» предстает перед почитателями своего таланта.

Вместе с тем, сколько бы ни оказалось работы, и она когда-нибудь да кончается. Гулять по причине отвратительной погоды никому не хотелось, осталось одно — разговоры, как водится, под сигаретку, а когда уж и вовсе тоскливо, то и под рюмашку; эстрадно-театрально-цирковая публика — это такой народ… понимать надо.

— Давай еще по одной, — заговорщически подмигнув подруге, произнесла Наташа, не вынимая изо рта сигареты, и налила в металлические походные «наперсточки» по «шестнадцать грамм» ликера. Курить и попивать ликерчик Иринина подруга могла всегда.

— Диабета у нас не будет? — спросила Ира полушутя, полусерьезно, не вполне разделяя пристрастия «начальства» к столь приторно-сладким напиткам, — уж выпить, так водки или лучше сухого, можно пива, но лизать по капельке сусло из патоки… брр!

Наташа засмеялась:

— Не будет. И даже не слипнется ничего.

Они чокнулись (смешно, знаете ли, по двадцать пятому разу за вечер), выпили и закурили.

— Ну что, подружка-нюшка, — спросила Наталья. Она грубовата, голос с хрипотцой, резкий, худая (высоковата для своей комплекции и немного горбится), язвительная, но (кто-кто, а Ира это знает) добрая. — Замуж, значит, больше не хотца?

Ирина резко покачала головой, но, чувствуя насмешливый взгляд, подняла глаза.

— Надоело все, понимаешь? — сказала она с некоторой запальчивостью, как бы оправдываясь. — Надоело.

— Что?

А и правда, что? Ира, которая минуту назад прекрасно знала, что ее не устраивало в Лёне, и могла, если бы такое потребовалось, составить целый список недостатков «мужа», теперь не знала, какой из них поставить в этом перечне номером один.

— Просто надоел, — честно призналась она и, думая, что подруге, как любому нормальному (мы почему-то склонны в некоторых ситуациях считать окружающих нормальными, то есть читай — толстокожими прагматиками) человеху, подобного объяснения окажется недостаточно, добавила, отчего-то с нотками обиды в голосе: — Сказала же ему, что замуж за него не пойду, ребенка рожать не стану, мне одного по гроб жизни достаточно, его бы вырастить.

Наташа молчала, глаза ее казались непроницаемыми. Не понимая отношения подруги к своим словам, Ира продолжала:

— Только не говори, что любая баба на моем месте должна быть счастлива. Да, пьет и курит в меру. К Славке относится… по крайней мере, не хуже, чем родной отец. Все вроде бы так, так! Все! — Она повысила голос. — Я его на восемь лет старше, куда это годится?

— Чего орать-то? — усмехнулась Наташа. — Пугачева Киркорова раза в два старше, и ничего, живут, — она сделала несколько по-кошачьи мягких движений и, пританцовывая, пропела: — Тычинка моя, я твой пестик! Все в па-ряде, все ниш-тяк, в натуре! Банька моя, я твой веник! Кле-ва-та!.. Эй ты, зайка моя, — Наташа подмигнула подруге.

— При чем тут Пугачева! — воскликнула Ирина, оставаясь серьезной. — У них бабок сколько.

— И богатые тоже плачут, — с искренним сочувствием к толстосумам мира сего заявила Наташа, которая никогда в жизни не посмотрела целиком больше одной части любого из подобных сериалов. — Так тебе бабок не хватает? — спросила она, а потом вдруг сказала: — Ты бы удивилась, если бы узнала, что и им тоже.

— Им?! Это им-то не хватает?! Ты с ума…

— Им? Им. Может, не бабок, чего-нибудь другого. Людям всегда чего-то не хватает.

Ира поморщилась:

— Ленчику хватает. Ему всего хватает, меня порой бесит, как это он всегда всем доволен?

— Ну уж и доволен? Нет, голубушка, не доволен. Замуж тебя зовет? Ребенка хочет? А ты? А ты ни в какую.

Ирина кивнула.

— Ну и где же это он доволен? — подвела итог «начальница». — Ему семья нужна, а ты его гонишь, так что и он вовсе даже не всем доволен. Далеко не всем. Так-то. Просто проявляет себя не так бурно. Хотя скажу' тебе, в том числе и по собственному опыту, — тихушники — народ опасный… Давай-ка выпьем.

Женщины сделали по глотку ликера и закурили.

— Ты считаешь, что я блажу? — спросила Ирина.

Наталья кисленько улыбнулась, как бы говоря: «Ну что тебе сказать? Ты ведь говоришь со мной не для того, чтобы получить совет. Тебе хочется убедить себя в том, что ты не можешь поступить иначе. И раз тебе этого хочется, то, вероятно, ты, в конце концов, своего добьешься. Но для начала тебе надо убедить меня, тебе нужен союзник в борьбе с собой».

— Не знаю, — вздохнула Ирина, которая втайне надеялась, что подруга начнет призывать ее поступать благоразумно, чем как раз вызвала бы обратную реакцию. Этого не произошло, и Ирина как бы пошла на попятный: — Он к Славику хорошо относится, ты ведь знаешь, мальчишка у меня не подарок.

«Начальница», конечно же, это знала.

— А он, в смысле Славик, как?

— Не пойму, — пожала плечами Ира. — Ты, ради Бога, не думай, что я в мистику ударилась, только, знаешь, он и раньше с фантазией был, а после книжки этой, ну, помнишь, я тебе рассказывала?.. — Ирина запнулась, с некоторым недоверием поднимая глаза на собеседницу (упаси Бог попасть на Наташкин остренький язычок). Увидев, что та и не думает смеяться, Ирина закончила уже смелее: — Говорит, что он скоро придет.

— Что? — удивилась Наталья и вослед Ирине сделала ударение на местоимении. — Кто он? И при чем тут мистика?

— Он — это тот, про которого он… — Ирина запнулась. — Тьфу ты черт! В общем, Славка видел какой-то зеленый свет и сказал, что… я же говорю тебе, что фантазер у меня мальчишка, там в книге есть викинг Эрик, то есть Эйрик, это вроде одно и то же… Черт! Как все в голове просто, а сказать не получается!

— А ты не торопись, — подбодрила Наталья. — Ну, Эрик или там Эйрик, и что же?

— Славка говорит, что он придет к нам, чтобы сразиться в какой-то там последней битве… Черт! — Ирина подпрыгнула: отвлекшись, она не заметила, как длинный (почти во всю длину сигареты) пепельный столбик обрушился на ее юбку. — Да что ты будешь делать!

— Хватит тебе чертыхаться! — рассердилась Наталья. — Подряд третий раз уже.

— Тебе жалко?

— Мне не жалко, — без какого бы то ни было намека на иронию ответила Наташа, делая упор на отрицательной частице. — Просто примета дурная. Черта кличешь.

«Наташка стала суеверной! — Ира чуть не подпрыгнула на стуле. — Вот что перестройка с гласностью и демократия с хозрасчетом над народом учинили, в кого комсомолку-отличницу семидесятых превратили?!»

Ирина внимательно посмотрела на подругу — не шутит ли? — похоже, что нет, и попробовала схохмить:

— Может, мне лучше матом ругаться?

— Mo… — начала было Наташа, однако не успела: как раз в эту секунду кто-то постучал в дверь. И хотя стук вышел очень негромким, обеих женщин он испугал, да так, что они даже подпрыгнули.

— Да, — несколько раздраженно бросила Наташа. — Входите же.

Дверь приоткрылась ровно на столько, чтобы в образовавшийся проем смогла просунуться голова огненно-рыжего бородача лет сорока (как принято говорить, с хвостиком) с яркими голубыми глазами и чуть приплюснутым носом на широкой, добродушной физиономии.

— Черт! — негромко проговорила Наталья.

Ирина встрепенулась.

Начальница же, никак на немой укор не отреагировав, обратилась к бородачу:

— Ну, что нужно, Арсюша? Вы, сударь, не вовремя, у дам-с междусобойчик…

Лик Арсюши, то есть Арсения Степановича Караймова (есть же на свете люди, которых никто не называет по отчеству, хотя у них порой и дети взрослые имеются), вытянулся, что заставило Наталью сменить гнев на милость:

— Ладно, кофия, поди, жаждешь?

Караимов кивнул и, не заставляя хозяйку костюмерной повторять приглашение дважды, поспешил откликнуться на него.

— Слышали, девоньки, че деитсе? — притворяясь добрым дедулей из деревенской глухомани, начал Караимов, который, несмотря на простецкую физиономию, был ох как не прост: работал номер с удавами да еще показывал фокусы, владел техникой гипноза. Причем режиссер, поставивший номер Караимова, постарался как можно больше театрализовать действие, нарядив для этого исполнителя в бархатный берет, расшитый блестками и стекляшками камзол, короткие (до колен) панталоны с чулками и туфли с огромными пряжками. Не обошлось, разумеется, и без короткого, в цвет берета, плаща. — Не слышали?

Обе женщины приготовились услышать, что же «деитсе», но рассказчик медлил, и Наташа подтолкнула его:

— Ну?

— Сланцев-то знаете что удумал?

Еще одного риторического вопроса Наташа терпеть не желала.

— Не знаем! — огрызнулась она.

Не обращая внимание на ее недоброжелательный тон, Караимов возвестил:

— Он решил привести аппарат на оленьих упряжках.

— Из Хабаровска? — хором спросили подруги. — Он что — того? — Наташа покрутила пальцем у виска и со вздохом заключила: — Клиника. Я всегда нечто подобное подозревала.

Основания для подобного заявления у нее наличествовали: начальница костюмерной была знакома с господином директором Сланцевым довольно близко. У последнего среди прочих достоинств имелись и ярко выраженная неудовлетворенная тяга побить рекорды Дон Жуана.

Руководствовался гений администрирования принципом: не догоню, так хоть согреюсь, вследствие чего протягивал руку к едва ли не каждой мало-мальски привлекательной особе женского пола, исключение составляла лишь сама «звезда», Алена, перед которой доблестный директор готов был языком вылизывать пол. Примеривался он и к новенькой, то есть к Ирине, при этом ему мешала уже «соблазненная» Наталья, женщина свободная, не замужняя, искренне считавшая, что зануда — это такой мужчина, которому проще отдаться, чем объяснить, что тебе этого совсем не хочется.

На сей раз Сланцева так занесло, что он клялся, что разведется, и предлагал Наталье выйти за него замуж. Разговоры об этом еще как-то можно было стерпеть, но экспедицию на оленях в Хабаровск — нет.

— Он планирует ехать на них только До Магадана, — уточнил Караимов.

— Ничего не понимаю, — резко покачала головой Ирина. — Там что, «сникерсы» в ларьках дешевле?

— С памперсами, — добавила подруга.

Арсений усмехнулся:

— Согласно его плану, аппаратуру туда доставят водным путем военные, чтобы денег не платить. Администратор наш, Кира Глазков, в Хабаровске этим как раз и занимается.

— Все равно маразм, — вынесла приговор Наталья и, ощутив потребность в глотке спиртного, предложила: — Ликерчику будешь?

Караимов кивнул:

— Маразм не маразм, а сегодня вечером к нему сюда оленеводы съезжаются, господин директор перед ними речь держать станут.

— Я себе представляю, — закатывая глаза к потолку, проговорила Наташа.

Фокусник опять улыбнулся.

— Все правильно, — в глазах его заиграли лукавые искорки. — Я его дурь себе во благо обратить хочу. — Увидев, что женщин подобное заявление заинтриговало, Караимов продолжил: — Ни в какой Магадан, конечно, оленеводы не поедут, но… — он многозначительно поднял палец, — но так как, мнится мне, что не скоро мы отсюда выберемся, задумал я, девчонки, в гости к шаманке съездить, есть тут одна, Ринэной зовут, сто лет ей, с гаком. Колдунья, говорят, классная — куда там Кашпировскому с Чумаком.

— Нам-то тут какая корысть? — прервала Арсюшу Наталья.

— Так я чего зашел, — сознался, наконец, Караимов, — думал вас сговорить за компанию. Как вы, а? — Поскольку дамы от неожиданности не сразу нашлись что ответить, Арсений ни с того ни сего заявил тоном купца, нахваливавшего товар: — Она по фотографии лечить умеет, всякую порчу снимает, сглаз. Так все говорят.

«К чему это он? — спросила себя Ирина, и сердце ее тревожно забилось. — При чем здесь фотографии и сглаз с порчей?»

Если Ирина лишь подумала так, то подруга (и тоже с подозрением) спросила:

— А нам-то это зачем, мы вроде не порченые?

— Да я чего, я ничего, — стушевался Караимов, однако, обращаясь к одной Ирине, сказал: — Просто она Славика твоего вылечить может…

— Что-о-о? — разом уставившись на фокусника, выговорили дамы. — Откуда ты знаешь про Славика?

Тут уж настал черед Караимова удивляться.

— Вот те на! — сказал он, театрально всплеснув руками. — Сама же говорила во Владике, когда у Татьяны Сысоевой день рождения справляли, что мальчишка твой фантазий всяких набрался, она же, ну Танька, тебе и сказала, что порча это. Лично я не слишком-то в подобные штуки верю, но… все равно ж сидим, делать не черта. Смотаемся туда-обратно, может, и польза какая-никакая выйдет. Неужели не интересно посмотреть на шаманку? Тут и до пенсии не дожил, а уже о вечном задумываешься, а она, шутка сказать, еще при царе Александре родилась. Когда еще здесь окажетесь? Я почти двадцать лет актерствую, и то всего третий сюда попал, теперь дорого. Если бы не спонсоры, по нынешним-то временам никто из Москвы не поехал бы.

Последние слова проскочили мимо, не оставив и следа в сознании Ирины, а вот что касается объяснения Караимова, то тут дело обстояло совершенно иначе, оно ее отчего-то не устраивало. Да, все верно, разговор в номере у Татьяны (девчонки из кордебалета, помешанной на мистике) имел место, да вот только Арсюши там не было, во всяком случае, при разговоре о детях мужчины не присутствовали. Хотя… номерок крошечный, говорили не таясь (мужики все равно во всякие там порчи и сглазы не верят), наверное, Караимов слышал невзначай бабьи разговоры. Да только… не было его там, не было, и все тут.

Так или иначе, но, выпив кофе и ликера, иллюзионист ушел, получив от женщин обещание за компанию с ним нанести визит загадочной Ринэне. Наталья смотрела на эту затею скептически, но, полагая, что план Арсюши обречен на провал, ехать согласилась и искренне удивилась своей ошибке, когда спустя два часа Караимов вернулся и на сей раз почти без стука, сияя, вошел в костюмерную.

— Договорился, — выпалил он, что называется, с порога. — За литру убедил одного, завтра с рассветом отбываем. Не передумали? — спросил он, не находя восторга в глазах женщин, и, желая, видимо, отрезать им последние пути к отступлению, заверил: — Расходы беру на себя. Ну так как?

Те, неопределенно пожав плечами, кивнули.

— Ну и славненько, разбужу вас. Я в любое время так, без будильника встаю, привычка.

Иллюзионист в точности сдержал слово, и Наталье с Ириной, хочешь не хочешь, пришлось, поднявшись ни свет ни заря, собираться в путь не близкий.

Садясь в нарты, Ирина подумала отчего-то, что отправляется навстречу судьбе. Столь непривычно высокопарный стиль собственного мышления немного удивил и вместе с тем развеселил ее.

«Почему бы и нет? — спросила она себя. — Почему бы нет?»

VII

Дома у Павла Логинова (так представился Илье неожиданный спаситель) было тепло и уютно. Иванов вдруг осознал, насколько важная вещь — комфорт. Павел предложил Илье принять душ и привести себя в порядок, но тот ограничился тем, что ополоснул лицо и прижег йодом ссадину на голове.

В квартире, как понял Иванов, никого, кроме них двоих, не было.

«А вдруг он голубой? — испугался Илья. — Домой привел… Посочувствовал?»

Несмотря на внушительность апартаментов Логинова (как минимум три комнаты), устроились мужчины на кухне, тоже довольно большой и не то чтобы запущенной, однако давно и безнадежно мечтавшей о хорошем ремонте.

«Точь-в-точь как у меня дома, — подумал Илья и вспомнил про сон. Хотя почему сон? Может, и не сон вовсе? — Неужели я их и правда?.. — Он поежился, захотелось скорее прийти к себе, чтобы убедиться в том, что… А вдруг?.. Нет, о тагом даже думать не хотелось. Илья посмотрел на только начатую бутылку дорогого армянского коньяка, и желание вставать со стула немедленно улетучилось. — Что за чушь? Чтобы Настька сдохла? Да ни в жись! Кто ей что-нибудь сделает, трех дней не проживет. Чушь, чушь, чушь!»

— Вздрогнем? — предложил Логинов и поднял старинную серебряную, черненую в узорах рюмочку.

Илья кивнул и, прежде чем выпить, подумал:

«А куда же те мужики подевались, с которыми я… Ведь когда он меня поднимал, не было их. Убежали?»

— Смылось ханыжье, — проговорил Логинов, из чего Илье следовало сделать вывод, что размышлял он вслух. Павел продолжал: — Ты глупость сделал, что в драку полез. Они хоть и хилые, однако за бутылку убьют…

— А ты откуда знаешь?.. — начал было Илья, но Логинов поспешил объяснить.

— Ну, а скажи на милость, чего с ними еще делать можно? — ответил он вопросом на вопрос. — Я сам, бывает, выпиваю с такими типами, ну, со знакомыми, конечно. Хочется иногда узнать, что народ думает.

Слова Павла Илье понравились, в них он усмотрел некий особый смысл; Логинов как бы выделял и себя и гостя из массы, пресловутого народа.

Народ и ненарод. Последний в отличие от первого состоит из отдельных индивидуумов, наделенных уникальным сознанием и независимой волей. Илье это понравилось, получалось — он не просто пил с ханыгами, а общался с народом, а это, как вы понимаете, далеко не одно и то же. К тому же, если так иногда поступал и Логинов, так Илье и сам Бог велел. От нового знакомого веяло какой-то особенной силой, он производил впечатление человека неординарного.

Логинов оказался невысоким. Обычный малый среднего роста — сто семьдесят пять сантиметров, среднего же возраста — лет сорок — сорок пять. Рыжая вихрастая шевелюра и густая борода делали его в глазах Иванова похожим на эстонца, финна или шведа, что при некой незначительной раскосости глаз казалось странным. Шведский бурят-монгол? Татаризированный финн?.. Вы еще скажите негр-сионист. Нет, никуда не годится! Хотя, если подумать…

— Закусывай, — предложил хозяин, когда оба выпили еще по рюмочке.

Логинов оказался человеком интересным, беседу поддержать умел. О чем бы ни заходила речь, он всегда находил что сказать, демонстрируя в любом вопросе завидную эрудицию.

Ароматная жидкость в бутылке подходила к концу, и мысли Ильи как-то само собой вернулись к теме национальной принадлежности хозяина.

— Я, — ответил тот на вопрос гостя, — как и почти все прочие в нашей стране, русский. — Сказав это, он от души расхохотался. Иванов уже успел привыкнуть к своеобразной манере хозяина смеяться. Она, как подумал Илья, свидетельствовала об открытости характера хозяина. — Павел Музафарович Логинов, — уточнил тот и вновь затрясся от смеха.

Иванов вытаращил глаза:

— Музафарович? Ты что, татарин?

— А что, не похож?

— Чуть-чуть, разве что…

— Чуть-чуть, — улыбнулся Логинов. — Нет, брат, это целая поэма, я уже замучился объясняться. Понимаешь, — тяжело вздохнув, продолжал он, и видно было, что рассказывать свою историю ему не впервой, — батька мой с сорок первого рядовым в пехоте воевал, кончил в сорок пятом в Восточной Пруссии… Звали старика моего Андреем, обычное имя, русское. Друг у него был, вместе гнили в окопах. Побратались они, именами поменялись, получился Джугайбеков Андрей Алиахмедович и Логинов Музафар Павлович…

Подобное сообщение показалось Илья настолько диким, что он не нашелся что сказать, промычав:

— Э-э-э… мэ-э-э… как интересно.

— Дальше еще интереснее, — заверил гостя Павел Музафарович. — На следующий день убили друга папиного, ну, бывшего Музафара. Так нынешнему мало показалось именем погибшего называться, решил он обмен документально заверить. Пошел к начальству, к старлею, который их ротой командовал, тот не в духе оказался — с бодуна маялся, батю далеко-далече отослать Тот уперся. Начал требовать… ну, чтобы долго не рассказывать, довыделывался родитель мой до того, что отправили его из Пруссии в Сибирь, правда, уже Музафаром. Батя гордился после, говорил, что сам Сталин разрешение давал имя изменить, а в лагерь его отослали злодеи-чиновники, которым вождь народный по первое число врезал за глухоту и невнимание к просьбе героя. Ну, это отцова версия. Как на самом деле было, сказать трудно, однако ж одно сомнению не подлежит — батя пятерку оттрубил.

— Да-а…

— Вот и да, — покачал головой Логиноз. — Я на старика не обижаюсь, хотя, конечно, хлопот с отчеством немало.

— Ну так ты бы сменил его, — проговорил Иванов; — Теперь ведь можно, так?

Павел Музафарович усмехнулся и, очевидно, поняв собеседника неправильно, с некоторой укоризной в голосе произнес:

— Отца, брат, не сменишь. Родителей не выбирают. Как и предков вообще, — добавил он.

«При чем тут предки?» — подумал Илья и продолжал уже вслух:

— Так… стал бы Андреичем, отца-то все же Андреем звали, так?

— Так-то это так, но он говорил, что Андрей погиб, а Музафар жив, не поменяйся, мол, они именами, его, отца моего то бишь, убили бы и меня тогда, как ты понимаешь, не было бы.

Илья промолчал, не зная, что тут сказать. Ему вдруг представился окоп, солдаты, глотавшие пыль. Лицо у одного из них было, как в песне Высоцкого — «там Мао делать нечего ва-аще». Вторым солдатом оказался сам добрый хозяин Иванова, Павел. Волосы скрывались под каской, борода отсутствовала, но рыжая щетина намекала на то, что в короткий срок может превратиться в точно такую же, как у Логинова-младшего, щетку.

Внезапно солдаты встрепенулись, очевидно прозвучала команда «За мной в атаку!» (звуков Илья не слышал), они привычными движениями очень быстро и ловко выбрались из глубокого окопа и, кривя рты в сумасшедшем «ура!!!», с каждой секундой набирая скорость, помчались куда-то вперед, то и дело стреляя короткими очередями из своих ППШ.

Вдруг совсем рядом с ними, взметая фонтан земли и пыли, разорвался осколочный снаряд. Раскосый схватился за плечо, но, поняв, что рана не серьезная, обернулся. Лицо его исказила судорога. На каске товарища появилась рваная пробоина, солдат качнулся и замертво рухнул на землю. Илья увидел перед собой лицо татарского князя из фильма «Набег» Андрея Тарковского «Андрей Рублев». «Князь» смотрел прямо в глаза Илье, и взгляд этот был недобрым-недобрым. Неожиданно лицо татарина обросло рыжей бородой, прическа также изменила цвет и форму, раскосость как бы разгладилась, стала почти незаметной, однако же сохранилась.

— Спишь? — спросил рыжий, оказавшийся точной копией Павла Логинова, и, не дожидаясь ответа, проговорил: — Ну, тогда спи.

Тело Иванова обмякло, сделалось каким-то чужим, но Илью эго не беспокоило, ему было все равно — спать так спать. Логинов, он плохого не посоветует, он мужик что надо.

VIII

Осень кончалась, наступала зима, сулившая настоящий холод и снег, привычные уроженцам здешних суровых. Чужестранец с далекого юга подивился бы, узнав, что и в таких землях живут люди.

Чужаки сказали бы: «Уж это ли не зима? Разве может быть столько снегу? Осенью мороз так не щиплет щеки!» Однако возвращающимся с охоты мальчишкам Скьёльду, Эйлифу и Сигвальду все нипочем. Долго охотились ребята, подстрелили косулю и двух глухарей, чуть не половину мяса сами же добытчики и уплели, изжарив над костром.

Ночевали в лесу на полянке, по очереди стоя в дозоре, вдыхая запахи леса, пугая себя страшными духами, что прячутся в черной живой чаще.

Как же рассердились друзья на Эйлифа, когда, проснувшись под утро (ему как раз выпало в страже стоять), обнаружили, что тот заснул. За такое и побить мало — побили, конечно.

Раз уж проснулись так рано, то решили идти в селение, несмотря на то что еще как следует не рассвело. К тому же, если еще раз позавтракать, нести домой будет нечего. Взрослые (в основном женщины, старики да рабы — прочие ушли в поход) будут смеяться, если охотники придут пустыми или принесут только голову и ноги.

Всем мальчишкам по одиннадцать лет, но старшим, номинально, считается Сигвальд, сын Эйрика Бесстрашного и рабыни. Верховодит же Скьёльд, хотя его отец простой воин: у норманнов не слишком-то в цене родовитость, ты свою силу, ловкость и смекалку покажи.

Вот здесь у Сигвальда и не все в порядке. Все говорят, что Эйрик сын Одина, стало быть, Сигвальд — внук великого бога-воителя? Нет, что уж очень не похоже на то. Брат, Эйнар, тот да, его и старшие мальчишки боялись, в драке хоть убей не сдастся, не попросит пощады, а Сигвальд…

Сигвальд Брюхотряс сын христианки, дочери ярла из земли англов и саксов, которую привез Эйрик после удачного похода. Для нее построили отдельный дом, Бреттива, жена конунга, очень ревновала мужа к чужестранке. Постепенно Эйрик охладел к женщине, но та ни в чем не знала нужды, когда ее не знали и прочие жители селения, а благодаря удачливости Эйрика люди в его владениях давно забыли, что такое голод и нищета. Золота имелось вдоволь, а значит, недостающие можно купить у соседей с юга.

Мальчишки тронулись в обратный путь, оставляя на нетолстом пушистом снежном ковре две неровные цепочки следов: одна потолще тянулась за Эйлифом со Скьёльдом, которые несли добычу на длинной палке, вторая принадлежала Сигвальду.

Они выбрали дорогу, хотя и более длинную, чем та, которой ребята воспользовались на пути сюда, но зато пролегавшую вдоль высокого скалистого берега фьорда.

— Смотрите-ка, эй, ребята.

Шедший впереди Скьёльд остановился так резко, что Эйлиф чуть было не упал. Шест с добычей оказался на снегу.

— Что там?

Товарищи бросили на Скъёльда полный удивления взгляд, а в следующую секунду все трое побежали, стремясь поскорее достичь берега. Та занесенная снегом дорожка, по которой они собирались вернуться домой, была сплошь изрыта глубокими следами множества ног.

— Похоже, здесь прошло целое войско, — озадаченно проговорил Скьёльд. — Кто бы это мог быть?

— Что это? Кто тут прошел? — подоспел запыхавшийся Сигвальд. Он здорово отстал, не зря остряки-соседи прозвали сына чужестранки Брюхотрясом.

«Скьёльд Зоркий, — подумал Сигвальд, поджав губы. — Скьёльд Ястреб».

— Что тут? — повторил вопрос Брюх отряс.

Товарищи не ответили ему. Эйлиф, согнувшись в три погибели, внимательно разглядывал следы, медленно двигаясь вдоль тропинки, а Скьёльд подбежал к краю обрыва и, приложив ладонь козырьком ко лбу, принялся напряженно вглядываться в даль.

Внезапно мальчик резко повернулся.

— Это «Черный дракон» Бьёрна Хеммингсока, клянусь бородой Тора, — с уверенностью заявил он. — Посмотри, вон там.

— А где же отец? — озадаченно проговорил Сигвальд. — Ведь если здесь драккар соседа, то… Значит, он тоже вернулся?

Скьёльд поморщился — ну что за дурень? Ведь понятно же, что намерения у Бьёрна нечистые. Его дом — южнее, и если бы он, к примеру, хотел принести племени Эйрика невеселое известие о гибели вождя, то пришел бы на корабле открыто, среди белого дня. Тогда воин на деревянной сторожевой башне, чья единственная обязанность смотреть на море, чтобы вовремя заметить любое судно, идущее в бухту, увидел бы его ладью и затрубил в большой рог. Точно так же поступил бы и он, если бы прибыл сам Эйрик, только сигнал подал бы иной.

— В это время года редко кто возвращается, — произнес Скьёльд, хотя товарищ и сам все прекрасно знал. — Если воины не пришли до срока, значит, погибли или же остались зимовать в чужих странах. Бьёрн что-то задумал, может, он поссорился с Эйриком?

Сигвальд прикусил губу, друзья, особенно Скьёльд, никогда, если речь заходит о вожде, не говорили «твой отец», а только Эйрик. Друзья нарочно давали толстяку понять, что он сын рабыни, которую конунг давно разлюбил, и, бросив, вернулся к Бреттиве.

— Эй, ребята! — Они обернулись на крик и увидели, что Эйлиф машет рукой. Оба поспешили на зов. — Смотрите, — товарищ указал на желтое пятно на снегу, — моча не совсем еще заледенела, они только что прошли здесь, надо спешить.

Но как бы быстро ни бежали мальчишки, все равно опоздали. Поняли они это, еще поднимаясь на холм, за которым открывался вид на селение, где в рубленых бревенчатых домах и в мазанках из прутьев, обнесенных частоколом, спали и видели сны их братишки и сестренки. Но…

«Не встретить им нового дня», — поняли мальчики, увидев столбы дыма, поднимавшиеся из-за холма. Запах гари ударил им в нос, до ушей донеслись крики и звон железа…

Меньше всего жители селения могли ожидать нападения хорошо вооруженных профессиональных воинов. Мужчины в землях норманнов, те из них, кто посвятил себя служению Одину, отправлялись в дальние края, чтобы добыть богатства и славы, дома оставались лишь старики и больные, да еще те, кто избрал другую стезю: стал рыбаком, крестьянином или ремесленником. Такие не думают о войне и уж тем более не станут они нападать на селение, где живет семья морского конунга. Ведь он вернется и месть будет страшной.

Старик и юноша, дремавшие на сторожевой башне, умерли быстро, не успев подать знака своим. Это была первая кровь, пролитая в те предрассветные часы в селении Эйрика Бесстрашного. Первая, но не последняя.

Стальные кошки вонзились в мягкое дерево частокола, быстро и бесшумно вскарабкались морские разбойники по веревкам, попрыгали на снег за стену. Псы разбудили людей в домах, но было поздно…

Отсюда с пригорка поднявшимся на его вершину мальчишкам открывалась картина ужасного предательства. Воины Бьёрна Хеммингсона, казалось, обезумели. Такого не делали норманны и в чужих землях: они убивали всех, даже детей и женщин, а черный горбун стоял посреди площади возле огромного костра, воздевая к небу длинные, похожие на крылья коршуна, руки, и что-то кричал.

Бросая трупы, убийцы спешили дальше, чтобы деловитыми движениями лишить жизни очередные жертвы. Те немногие мужчины, которые оказались дома, пытались сопротивляться, но продержаться им удавалось недолго.

Вот на площадь, подталкиваемая в спину острием кинжала, ступая по снегу босыми ногами, высоко держа непокрытую голову с разметавшимися по плечам светлыми волосами, вышла стройная женщина с ребенком на руках, еще один ребенок, хватая ее за подол длинной холщовой рубахи, семенил рядом, стараясь во что бы то ни стало не отстать от матери. Воины, окружавшие предводителя, расступились, и женщина оказалась прямо перед Бьёрном. На лице его заиграла хищная улыбка.

— С пробуждением, мать богов, — проговорил он.

Воины захохотали, но женщина молчала.

— Жена сына Одина не хочет говорить с простыми воинами.

— Вы не воины, вы бабы, — с презрением бросила женщина. Смех стих, и она продолжала: — Справились с сонными калеками и детьми, настоящие викинги. Один уже приготовил вам почетные места за столом своего пира в Валгалле.

В наступившей вдруг тишине очень хорошо стали слышны звуки горевших в костре поленьев. Воины, покончив с «делом», волоча добычу, постепенно сходились на площадь, и очень скоро вокруг Бьёрна и жены Эйрика Бреттивы образовалась толпа.

— Что ж, женщина, ты вовремя вспомнила об Одине, тебе, наверное, лучше знать, кому и что приготовил он в своем царстве. Это ведь твой свекор, или я ошибаюсь? — Все снова захохотали, а Бьёрн продолжал: — Тебе было бы интересно узнать, что мы справились с твоим доблестным мужем, он умер как трус, и ему никогда не попасть в Валгаллу, потому что Один не хочет видеть его среди эйнхериев.

— Слишком много вранья, Бьёрн Метёлобородый, — усмехнулась женщина. — Я бы поверила тебе, что мой муж погиб, если бы ты сказал, что он умер, как положено викингу, или если бы узнала, что ты не видел, как он погиб, но теперь я не верю тебе. Ты врешь.

Лицо Бьёрна вспыхнуло: такое оскорбление мужчина мог бы смыть только кровью, но женщина…

Словно угадав его мысли, жена Эйрика продолжала:

— Дай мне меч, пусть сталь решит наш спор, она сумеет рассудить лучше, кто из нас прав.

— Викинги не сражаются с женщинами, — высокомерно заявил Бьёрн. — Если я сказал, что твой муж Эйрик и сын Эйнар сдохли, как собаки, как самые последние трусы, так оно и есть.

Тут в перепалку включился Торгрим Горбатый. Никто не видел, как он подошел.

— Вот жертва, которой ждет от нас великий Один, — колдун показал на Бреттиву. — Ему угодно, чтобы семя оскорбителя его было выкорчевано с корнем. Сделайте так, как хочет Один, и он дарует вам еще множество побед над врагами. Скорей же, в костер их!

Воины заколебались.

— Что стоите? — прикрикнул на них Бьёрн. — Живо, хватайте их! Пошевеливайтесь.

На сей раз люди Бьёрна кинулись выполнять его приказ едва ли не всей толпой: один вырвал из рук женщины двухлетнюю девочку. Трое или четверо схватили Бреттиву, еще двое поволокли по снегу упиравшегося шестилетнего Харальда Малыша.

— Ты так боишься меня? — спросила женщина, не то скривив в усмешке губы, не то прикусив их от боли.

— Отпустите ее, — поспешил приказать Бьёрн воинам.

Услышав приказ конунга, воины ослабили хватку, и Бреттива, встряхнувшись, освободилась от их цепких, сильных пальцев. Несколько секунд Бьёрн и жена ненавидимого, преданного им конунга Эйрика смотрели друг другу в глаза, потом Плетенобородый не выдержал и отвернулся.

Тут на площадь торопливой походкой, едва ли не бегом вошли трое викингов в забрызганных кровью доспехах.

— Эльфрида, — поспешил сообщить один из них, — мы не сумели взять ее.

— Она заперлась в доме, он загорелся… — продолжил другой, но Торгрим оборвал его:

— Нам не нужна Зльфрида Саксонка. Где ее выродок? Где Сигвальд Ублюдок?

— Его там не было, — едва ли не хором ответили все трое.

— Найдите его! — закричал колдун. — Мы должны окропить угли священного костра его кровью!

— Так вот кто, оказывается, здесь главный, Торг-рим-конунг. Ай да славно, викинги сражаются с женщинами и детьми под знаменами шамана! — с дьявольской веселостью проговорила Бреттива.

Горбун подпрыгнул, точно ему пятки прижгли горящей головешкой.

— Убейте ее, убейте! — завопил он. — Убейте ее сейчас, или Тор поразит вас своим молотом!

— Тор? — Женщина на секунду скосила глаза куда-то в сторону, она неожиданно улыбнулась, и лицо ее вспыхнуло румянцем. — Может, и так, а вот тебя, жалкий старый лжец, поразит Один, от имени которого ты рискуешь говорить, и сделает он это прямо сейчас!

С необычайной ловкостью Бреттива выхватила из ножен на поясе у зазевавшегося воина меч и с маху ударила им колдуна:

— Получай!

Все произошло так быстро, почти молниеносно, а главное — неожиданно, никто даже и не понял, отчего тело горбуна, пошатнувшись, стало рушиться наземь. Колдун упал, и из его глубоко прорубленного черепа хлынула на снег темно-красной струей кровь.

Бреттива расхохоталась и бросила меч. Никто даже и не шелохнулся, казалось, женщина спасена, теперь она может взять детей и бежать прочь, чтобы спрятаться, скрыться в лесной чаще или в одной из горных пещер. Бреттива не успела сделать и шага, как Бьёрн Хеммингсон, схватив меч, на который он дотоле опирался, вонзил его прямо в сердце бесстрашной жены конунга Севера. Женщина умерла мгновенно, она упала рядом с убитым ею старым колдуном, и на лице ее так и осталась по-детски радостная улыбка.

Как раз за секунду до этого трое мальчишек, спустившись с холма, оказались возле распахнутых ворот растерзанного и умиравшего во все сильнее разгоравшемся пламени городка Зйрика. Скьёльд и Эйлиф сбавили ход, и товарищ догнал их на спуске, влекомый вниз собственным весом. Он бежал вслед за друзьями по привычке, но чем ближе становилась стена из остроконечных кольев, тем сильнее овладевала им одна мысль:

«Куда мы бежим? Спасать? Кого? Все уже убиты или будут убиты, и нас… нас убьют, убьют, убьют! Зачем? Мы даже еще не стали воинами и на охоту берем короткие мечи, больше похожие на ножи. Одину вряд ли захочется принимать нас в Валгаллу, даже если умирая мы не выпустим оружия из рук».

Сигвальд почувствовал, что ноги сами замедляют бег. Тело оказалось решительнее и умнее, чем мозг, может, потому, что его не увлекали пустые абстракции, оно просто не хотело превращаться в груду бесполезного вороньего корма, которого после набега Бьёрно-вой дружины дятлам крови хватит надолго.

— Скорей, — услышал он негромкий оклик Скьёль-да, — надо поторопиться.

«Безумцы! — подумал Сигвальд. — Куда торопиться?!»

Как раз в тот момент, когда ребята вбежали в ворота и, пройдя по улице, приблизились к площади, Бьёрн в припадке какого-то фантастического бешенства ударил мечом по улыбавшемуся лицу мертвой Бреттивы. Ему показалось, что усмешка стала явственней. Рассвирепев, Бьёрн — ударил еще раз и еще, сильнее кровавя меч и снег под головой, вернее, под тем, что раньше было головой прекрасной льнокудрой красавицы. Расталкивая воинов, он повернулся и, шагнув к костру, схватил громко заплакавшую Ингибьёрг, дочь Эйрика, за ноги и что есть силы рванул в разные стороны, затем бросил останки ребенка в высокое пламя костра. Туда же кто-то из воинов швырнул, подцепив кончиком копья за одежду, и шестилетнего Ха-ральда.

«Что он делает?!» — в ужасе подумал Сигвальд, увидев, как проворный Эйлиф вложил в лук стрелу и, прищурив глаз, оттянул тетиву к самому уху.

Озверевшие воины были слишком заняты, они не успели вовремя заметить троих маленьких мстителей, явившихся, чтобы, прежде чем пасть в неравной схватке, убить как можно больше врагов. Всем вместе мальчишкам было на троих тридцать три года, столько же, сколько отцу одного из них, конунгу Эйрику, чью смерть праздновал ныне Бьёрн-победитель.

— Что же ты стоишь? — окрикнул Сигвалвда Скьёльд, проделывая то же самое со своим луком. — Там враги убивают твою сестру и брата, жену твоего отца!

Пропели стрелы. Ребята были превосходными охотниками, они успели выпустить по врагам несколько стрел, и каждая вторая из них находила добычу. Не рассчитывавшие на то, что придется от кого бы то ни было защищаться, воины Бьёрна не взяли с собой ни щитов, ни луков, освобождая вторую руку для убийств и грабежа; теперь им пришлось пожалеть об этом. Однако замешательство длилось недолго, опытные воины скоро пришли в себя и, разделившись на части, прячась за горящими домами, начали быстро окружать отчаянных храбрецов лучников.

Скьёльд и Эйлиф с воодушевлением (как же, заставили прятаться самих викингов, королей моря) опустошали колчаны, забыв, что все происходившее с ними — не детская забава.

«Что они делают?! Что они делают?! — стучало в голове у Сигвальда. — Сейчас нас окружат, и тогда… О-о-о-о!!!»

Так и не выпустивший по противнику ни одной стрелы, Сигвальд, бросив луж, со всех ног кинулся бежать, стремясь уйти как можно дальше из городка, ставшего погребальным костром для матери, брата и сестры. Как раз в тот момент, когда он поравнялся с воротами, секира, мастерски брошенная из-за угла дома, вонзилась Эйлифу между лопаток, а несколькими мгновениями позже выпустивший последнюю стрелу Скьёльд выхватил короткий меч, однако пустить его в дело не успел: хрипя и царапая грудь, в которой застряло острие дротика, он повалился на колени и, постояв секунду, упал ничком, пачкая снег кровавыми сгустками, щедро исторгавшимися из широко открытого, искореженного гримасой боли рта.

IX

Славик встрепенулся. Ему не хватило сил, чтобы досмотреть до конца сцену. Видение прервалось на самом интересном месте, и хотя он знал, что должно произойти дальше (все было, как в книжке), ему хотелось увидеть это своими глазами.

«Не ври, — сказал кто-то, мальчику голос показался знакомым, — все врешь. Не сил тебе не хватило, не сил!»

Так и есть! Славик узнал говорившего — это приятель, Женька Мекеров, он всегда спорит. Не верит, что у друга есть волшебный камень.

«Ты просто трус и врун! Ха-ха-ха! Врун, врун, потому что это всего лишь осколок стекла, и больше ничего! Ты все придумываешь, потому что у тебя папы нет!»

— И ничего я не испугался! И ничего это не стекло! — воскликнул мальчик, хотя не только любившего подразнить его дружка, но и вообще никого рядом не было. Последнее заявление Женьки соответствовало истине. Папа у Славика, можно сказать, отсутствовал, у него вообще никого не было, кроме мамы, но мама уехала надолго… Даже дядя Леня куда-то ушел…

Что проку грустить о том, чего не можешь изменить?

Подумав так, Славик взял в руки магический камень и, поднеся его к губам, принялся шептать заклинания (свои собственные, чужие здесь не годились, в этом мальчик толк знал, соответствующий материал был им досконально изучен по книгам). Главное — вызвать Зеленых демонов, живущих в Запредельном мире. Скьёльд, Эйлиф и трус Сигвальд боялись их. Очень глупо, он-то, Славик, знает, что те, кого считают злыми и страшными, на деле не всегда таковы, а вот добрые и хорошие… Нет, просто взрослые всегда чего-то недоговаривают, потому, наверное, что считают его маленьким? Они ошибаются, но как доказать им?.

«Приди, приди, дух горы и леса, приходи скорей, укрой меня своим зеленым плащом», — повторял мальчик.

Яркий свет ударил ему прямо в лицо.

— А вот и я! — воскликнул некто, явившийся из зеленого сияния, исходившего прямо из стеллажа с книгами. — Что уставился? Звал? Так я здесь! Чего хочешь? Загадывай желания.

— Дед? — удивился мальчик. — Ты?

Надо признать несомненную обоснованность такой реакции. Дело в том, что таинственный волшебник, появившийся неведомо оттуда, как две капли воды походил на прадедушку Славика, отца московской бабушки, которая отчего-то сильно недолюбливала мальчика. Старика, пока тот был жив, Славик вздел два или три раза в год, когда они с мамой гостили в Кашине. Прабабушка, Зинаида Николаевна, и прадед, Осип Яковлевич, любили Славика, он называл их дедушка Осип и бабушка Зина, а чаще просто дедушка и бабушка, и хотел остаться жить с ними. Мама не разрешила, сказала, что не хочет лишать сына будущего и не позволит ему жить в глуши. На каникулы в Кашин Славика отвозил на «москвиче» дядя Коля, мамин брат, сын московской бабушки и дяди Платона, бабушкиного мужа. Раза два это делал папа, который тоже купил машину, только «жигули».

Седой старик подмигнул мальчику единственным глазом. Другой глаз он «под Москвой потерял» — так Осип Яковлевич говорил, вспоминая о ранении, полученном в декабре серок первого года. Дед не любил рассказывать про войну, говорил только, что ему повезло — хоть кривой, да живой. Единственное, что дед пет-нет да-припоминал — смешной, по его мнению, случай, — когда водитель Т-26, на котором ехал молодой политрук, Осип Ковалев (родился он в семье деревенского кузнеца — оттуда, как он сам объяснял, и фамилия), с разгона врубился в ветлу. Привыкший видеть по телевизору огромные Т-72 и Т-80, Славик немало удивился, узнав, что дерево со смешным названием (ветла — метла) не только не было сметено, раздавлено, стерто с лица земли танковыми гусеницами, а вообще никак не пострадало, и более того, сам танк заглох, а люк захлопнулся, его даже заклинило, хорошо еще, что дед успел нырнуть в башню.

Мальчик не видел ничего сверхъестественного в том, что старик пришел, чтобы развеять его скуку, и даже пообещал исполнить желания. Он всегда старался баловать правнука.

О чем мечтал Славик? О миллионе самых разных вещей. К тому же, хотя Славик еще ничего не успел деду сказать, в глазах старика появилось нечто такое, что говорило: «У тебя не три, у тебя всего одно, одно желание. Я, конечно, люблю делать приятное, но… постарайся не разочаровать меня. Хорошенько подумай…»

«Дед, наверное, как раз и пришел из Запредельной страны», — подумал мальчик и воскликнул:

— Я хочу к тебе!

Дед покачал тяжелой головой, он и в жизни, даже в старости, походил на хрестоматийного кузнеца — широкоплечий и могучий.

— Ко мне тебе еще не время, придумай что-нибудь получше.

Славик задумался: можно было, конечно, попросить деда устроить так, чтобы мама стала счастливой, чтобы московская бабушка сделалась доброй, но он отчего-то подумал, что подобными вещами (вообще женщинами) организация, в которой теперь работает дед Осип, не занимается, что он разрешает другие, куда более важные проблемы. И вообще, дед пришел из-за книжки, которую купила мама, и из-за магического камня, который нашел сам Славик в подвале заброшенного дома.

— Тогда… тогда я хочу, чтобы они пришли сюда и стали моими друзьями. Я хочу быть бесстрашным, как Эйрик, и, подобно ему, уметь превращаться в волка или орла.

— Так хочешь? — Дед улыбнулся, явно удовлетворенный. — Тогда — добро пожаловать! Входи в вечность, проникни в чудо! Повелевай им, оно — твое!

Славик ждал, на какое-то мгновение он усомнился, что все получится, все-таки, наверное, дед мерещился ему. Он, конечно же, ненастоящий и обманет его, как все в этом мире.

Тот, видно почувствовав, что мальчик колеблется, проговорил:

— Ну, не все будет сразу. И к тому же то, чего ты хочешь, может оказаться совсем не таким, каким представлялось тебе. Ты ведь даже толком и не знаешь, чего хочешь, хотя разве люди всегда знают, чего хотят? Можешь отказаться, просто скажи «нет», и все.

— Да, — твердо произнес Славик.

— Да так да!

Старик встал. Он выглядел и больше и массивнее, чем был, когда Славик видел его в последний раз. Дед даже показался ему куда моложе, чем еще минуту назад. Однако дородность его была на деле иллюзорной. Вся могучая фигура деда задрожала, заколебалась, точно отражение на поверхности воды, а потом… лопнула, подобно мыльному пузырю. Но все же старик не врал, он умел держать слово. Зеленый свет затопил комнату, и в свете этом не осталось ни имен, ни слов, все стало изумрудным и бескрайним, как вечность.

X

Весь недолгий осенний день продолжалась погоня. Несмотря на то что так и не разродившийся добрым светом день вновь пошел на убыль, Сигвальд был еще жив, жив, а не убит, как друзья его, даже не ранен. И его все еще не поймали, и приближавшаяся ночь дарила надежду на спасение.

Правда ли, что боги Асгора оказались милостивы к несчастному беглецу, или то был новый бог, тот, которому молилась мать, целуя висевший на шее золотей крестик? Такой же крестик она показала и сыну и сказала: «Он будет твоим, потому что когда-нибудь ты вырастешь, примешь крещение и сможешь носить по праву символ мук Господних». Крестик очень понравился малышу Сигвальду, он хотел тут же взять его, но мать запретила.

Тогда Эйрик еще любил Эльфриду, часто бывал у нее, дарил драгоценности, добытые в землях христиан, в том числе и богато украшенные кресты и крестики. Эльфриде досталось и многое из того, что удачливый

морской разбойник, сделавший наложницей дочь нортумбрийского эрла, отобрал у отца и его приближенных, когда с первыми лучами солнца яростные викинги налетели на замок эрла Альберта, подобно смерчу, всесметающему урагану. В тот год красавице Эльфриде, дочери павшего в несчастной схватке с беспощадными норманнами саксонского нобля, исполнилось четырнадцать лет, и была она не похожа на остальных женщин в замке, светловолосых и белокожих, оттого-то, верно, и приглянулась еще юному, но удачливому и уже прославленному морскому конунгу.

Однако так продолжалось недолго; прошло какое-то время, и вождь охладел к англичанке. Каждая из женщин тянула в свою сторону, но если Бреттива просто ревновала, то христианка объясняла ему, что нельзя жить в грехе. Эйрик лишь смеялся. Убедить конунга, да тем более сына самого Одина, принять «веру слабого Бога» было невозможно. В конце концов назойливость англичанки сослужила ей скверную службу: Эйрик запретил рабам-христианам собираться для отправления культа (никакой церкви у них, конечно, и так не было, вместо нее они использовали пристройку к дому жены конунга), перестал бывать у Эльфриды и совершенно махнул рукой на Сигвальда, сказав, что она испортила ему парня, что викинга из него все равно не получится. «Может быть, станет купцом, — пожал плечами Эйрик, когда жена в очередной раз высказала ему обиды. — Или будет ловить селедку, тоже нужное дело. — В голосе конунга звучало нескрываемое презрение. — Вырастет — посмотрим». В тот вечер он в последний раз навестил жилище христианки…

«Мать погибла», — думал Сигвальд. Это было ясно: никто не мог уцелеть.

Она, наверное, молилась казненному Богу, стоя на коленях, сложив ладони на уровне губ, лихорадочно шептавших молитвы, смысл которых Сигвальд никогда не понимал. Боги Севера казались ему близкими, своими. Они ничего не требовали от человека, ничего, кроме жертв. Что ж с того, если даже иногда ритуальный нож колдуна вспарывал человеческую грудь. Мать называла это ужасным, но сын ее думал иначе: «Раз так надо, значит, так надо, вот и все. Главное, что не тебя приносят в жертву, а остальное не имеет значения». Подобную точку зрения Зльфрида, разумеется, тоже осуждала…

Теперь она мертва, а сокровища ее растащили воины Бьёрна, пьяные от крови и меда.

Отец, конечно, погиб, и Эйнар тоже, последнее даже радовало. Да, Эйрик мертв. Иначе Бьёрн не осмелился бы напасть.

«Неужели он сумел одолеть отца в поединке? И как же мог великий Один допустить, чтобы обычный человек, пусть даже и ярл, убил его сына? Что-то туг не то. Неужели отец всех обманывал? Или Один отступился от своего сына, так же как Эйрик отступился от Сиг-вал ьда?»

Вопросов было больше, чем ответов, но… по лесу рыскали свирепые, безжалостные враги, жаждавшие выплеснуть на костер чашу его, Сигвальда Эйриксона, крови… Убежище, которое он себе выбрал (одна надежда: лес свой для него и чужой для убийц), казалось надежным, но совсем рядом вдруг захрустели ветки и чуть вдалеке тоже, послышались голоса, преследователи приближались.

Сигвальд всеми силами старался подавить желание вскочить, выпрыгнуть из-под мохнатой еловой лапы, служившей чем-то вроде крыши для его убежища, — естественного углубления среди корней могучего дерева.

«Беги, беги, беги!» — стучало кровью в виски.

Внезапно беглец почувствовал, что кто-то стоит совсем рядом и смотрит на него. Охваченный ужасом, мальчик начал медленно поднимать глаза. «Встречай смерть лицом к лицу и улыбайся, — так говорил Эйрик. — Смейся, потому что палаты Одина в Валгалле куда краше, чем любое из обиталищ смертных конунгов, а с богатством пиршественного стола не сравнятся яства и пития, какими потчует гостей кейсар миклагорский».

Оказаться когда-нибудь в «Великом городе» было мечтой конунга Севера. Он собирался идти туда восточным путем через Гардарику, но Бьёрн, все тот же Бьёрн уговорил соседа отправиться на юг. И теперь… опять Бьёрн — злой дух — стоит и смотрит на него, пойманного — только руку протянуть — Сигвальда. Сейчас поднимется лапа ели…

— Эй, Бьёрн, — раздался откуда-то издалека хриплый раздраженный голос. — Может, хватит рыскать здесь, уже ночь наступила. Никуда он не денется, завтра соберем всех и закинем сеть.

В словах говорившего имелось немало здравого смысла. В лесу уже давным-давно стемнело. Остальные воины вполне разделяли мнение товарища.

— Мы должны найти его, — раздраженно прокричал в ответ Бьёрн и пробормотал себе под нос: — Дай-ка сольем Эйриково пиво.

Струя ударила прямо в еловую лапу — крышу убежища Сигвальда. Он от неожиданности резко поднял голову и… чуть было не закричал, забыв про дождь, которым поливал его Бьёрн.

Прямо из черноты иголок еловой ветви на беглеца смотрели глаза… убийцы отца и матери.

Как ни велик был охвативший его ужас, все же Сигвальд заметил, что борода у воина, уставившегося на него, не заплетена в косу, а, напротив, торчит в разные стороны клоками, как, впрочем, и волосы — очень рыжие, огненные. У Бьёрна, насколько успел заметить Сигвальд, они были не такими яркими. Да и в глазах, смотревших на беглеца, отсутствовала злобная ярость преследователя, хотя, конечно, добрыми назвать их тоже как-то язык не поворачивался. Вместе с тем незнакомец смотрел на мальчика заинтересованно. Голова у Сигвальда шла кругом, но вместе с тем становилось ясным, по крайней мере, одно — неизвестный бородач не принадлежал к числу дружинников Бьёрна, а значит, он, скорее всего, не только не заодно с ними, но, возможно, наоборот, сам старается избежать встречи с Плетенобородым.

«Тогда кто же он? — гадал Сигвальд. — По виду — викинг, но…»

— Мы уходим, Бьёрн, — раздался один из тех голосов, что отвечали конунгу минуту назад.

— Щенок сам рано или поздно сдохнет здесь, — крикнул другой, а первый закончил:

— Или его сожрут волки. Нам это надоело. Пора возвращаться.

— А мне надоело с вами препираться. Я сказал, что мы будем искать его, значит, мы будем его искать, и точка.

Бьёрн отошел от норы Сигвальда, но все еще находился рядом, в двух-трех шагах. Опасность не исчезла, минута расплаты отдалялась, и только, но все же… Все же где-то в глубине сбежавшей в пятки души Сигвальда затеплилась надежда, что он спасется. Мать все время говорила о каком-то спасении, ради которого ее Бог и пришел в мир в обличье простого человека. Все это казалось Брюхотрясу какой-то запутанной головоломкой, которую он никак не мог сложить для себя в ясную картину. И еще Зльфрида Саксонка говорила, что никогда нельзя терять надежду. «Бог спасет, он поможет», — утверждала она. Речь шла, разумеется, о ее Боге.

— Счастливо оставаться, Бьёрн, — прозвучал насмешливый ответ. — Пусть помогут тебе боги.

— А ну-ка стой, Торир! — рявкнул конунг так, что радужные надежды, согревшие было Сигвальда, вмиг обратились в лед.

— А ты останови меня, дружище, — предложил воин и загоготал.

Захрустел валежник под ногами Бьёрна Хеммингсона, затряслась земля под весом его медведеподобной туши, раздались злобные возгласы, зазвенела сталь. Бой, по всей видимости, шел по правилам поединка: конунг схватился со строптивцем Ториром один на один. Сигвальд отчаянно желал победы последнему. Как же ему хотелось, чтобы погоня прекратилась! Лицо незнакомца куда-то исчезло, но Брюхотрясу казалось, что рыжий подмигнул ему на прощание, мол, все не так плохо, верь и спасешься.

Кто же он?!

Мысли Сигвальда вернулись к реальности. В отдалении, там, где шел бой, раздался чей-то стон и сразу вслед за ним — торжествующий рык. По нескольким разочарованным возгласам сын Эйрика понял, что Торира больше нет.

— Ну, кто следующий? — зловеще зашипел Бьёрн, он тяжело дышал, однако победа воодушевляла его.

Ответом стали сразу три выхваченных из ножен меча. Битва закипела вновь, теперь уже никто не думал о правилах. Несмотря на явное численное превосходство, противники Бьёрна никак не могли одержать верх в схватке. Звенели мечи, клинок конунга сломался, но он, орудуя секирой и длинным ножом, не давал противникам приблизиться к себе, и ему удалось тяжело ранить одного из воинов.

— Ну что? Как вы себя чувствуете, свиньи? — тяжело дыша и скаля зубы, спрашивал воинов Бьёрн. — Посмотрите вон на эту свинью, — острием ножа он указал на стонущего Аскеля, махнул в сторону, где остывало тело Торира, добавил: — Та свинья тоже была очень смелой. Теперь она сдохла. Пора и вам присоединиться к ней.

Разозленные воины бросились на предводителя. Их яростная атака увенчалась успехом, Бьёрн отбежал назад, выронив нож, который он держал в левой руке; теперь ладонь ее зажимала рану в боку, — кожаный доспех был разорван, кровь сочилась сквозь пальцы. Воины — их было двое — не спешили разделаться с вождем, они не торопясь подходили ближе к нему, считая дело решенным.

— Ну что, Бьёрн, — спросил один из ник, — все еще хочешь продолжать поиски?

Плетенобородый меж тем и не думал сдаваться. Воинам уже казалось, что он сейчас упадет (конунг согнулся и едва сохранял равновесие), но вдруг Бьёрн, резко распрямившись, торжествующе зарычал. Нападавшие попятились, лицо вождя исказила жутковатая гримаса. Он же, точно и не было никакой раны, легко, будто ивовый прутик, подкинул в руке древко секиры и, взмахнув ею, метнул грозное оружие в одного из воинов. Тот, схватившись за грудь, застонал и выронил из рук меч. Но хуже было другое: факел (единственный оставшийся у них) также выскользнул из ослабевших пальцев и, упав в снег, неожиданно погас. Звезды и луна, скрытые дымкой, не давали света, разом стало вдруг очень темно.

— Теперь мы тут одни, правда, Йорм, сын раба? — раздался из мрака громкий рык, похожий более на рычание крупного зверя, чем на голос человека. — Надо ведь продолжить поиск, верно? Воля Одина осталась не исполненной. Смотри, все твои друзья пали без меча в руке.

Йорм отступал, конунг, стараясь сохранять расстояние, отделявшее его от последнего противника, медленно, тяжело шагал вперед. Достигнув места, где лежал и тихо постанывал раненый им Аскель, Бьёрн ударом ноги выбил меч из ослабевших пальцев воина. Последний еще сохранял способность воспринимать то, что происходило вокруг. Из его груди вырвался стон отчаяния — ведь он честно заслужил право пировать в Валгалле с Одином. И вот теперь, когда он лежал, ожидая валькирий, которые уже летели, чтобы унести его в Асгор, злобный, нечестивый враг лишил его высшей награды воина.

Услышав стон поверженного противника, Бьёрн зарычал, а Йорм содрогнулся, он уже не надеялся одолеть конунга. Из мрака на воина двигалась огромная мохнатая громада поднявшегося на задние лапы медведя, сверкали, вспыхивая, красные, точно угли в костре, раздуваемом ветром, глаза. Йорм обратился в бегство, но страшный хищник не желал упускать добычи. Викинг бросил меч и мчался не оглядываясь, слыша у себя за спиной топот и тяжелое дыхание зверя.

Почувствовав, что опасность отхлынула от него, Брюхотряс осмелел. «Эйриково пиво», вылитое на еловую ветвь Бьёрном, примерзло сосульками к шапке и меху одежды, но Сигвальд не замечал этого. Странный незнакомец куда-то исчез, а мальчик (любопытство пуще страха) выбрался из убежища, разминая затекшие руки и ноги. Единственный уцелевший противник Бьёрна (да уж какой там противник, унести бы ноги!) оглашал темный, погруженный в зимнюю спячку лес громкими заполошными воплями, — закричишь, коль прямо перед тобой человек в зверя превращается. Внезапно до ушей Сигвальда донесся треск ломавшихся сучьев и в следующую секунду — рычание медведя; хищник, казалось, издал вопль отчаяния (как человек, пальцы которого, протянувшиеся, чтобы схватить вожделенное золото, нашли лишь глину).

Тут вдруг иголочка тревоги кольнула Брюхотряса. Он с удивлением осмотрелся вокруг и понял, что в лесу сделалось светло, будто полная луна вышла из-за туч, словно растаяли облака, а все звезды над головой засияли втрое… вчетверо сильнее. Изумрудно-зеленое свечение залило все пространство между деревьями, и тогда перед Сигвальдом предстал странный незнакомец, которого он видел в яме.

Хочешь посмотреть на него? — спросил рыжебородый. — Он уже никому не страшен, грозный Бьёрн-конунг. — Брюхотряс в испуге яростно замотал головой. Незнакомец почесал подбородок под кудрявой, жесткой, как мочалка, бородой. — Напрасно, — сказал он, — напрасно. Зрелище того стоит.

— Кто ты?

— Я? — Рыжебородый хмыкнул. — Я-то полагал, что в твоем положении главное, что я не враг тебе… Может, мне удалиться?.. Нет? Ну тогда…

— Ты Крисс?! — ляпнул мальчик.

Круглое добродушное лицо рыжебородого слегка потемнело. Он поморщился:

— Я похож на блаженного, который отдал себя на казнь… Тогда зачем ты прятался от Бьёрна? Пусть бы он тебя прикончил… Не понимаешь? Если ты не желаешь такой судьбы для себя, отчего тебе могло подуматься, что другой готов принять ее? Хороший вопрос, правда? Да, ну, не будем об этом…

— Ты Локи! — выкрикнул Сигвальд, отчего-то почувствовав облегчение.

— Угадал! — завопил рыжебородый. — Угадал! Я… — он раскинул руки, вознося их к небу. — Я — Локи!

— Я никогда не видел богов, — растерянно проговорил Сигвальд. — Ни одного из них… Скажи, а ты… ты… Получается, что ты знаком с самим Одином…

— Один… Ты так любишь Одина? — Локи прищурил глаз. — Ты ведь никогда не видел его, не так ли? — Брюхотряс кивнул, а его странный собеседник продолжал: — Скажу тебе честно… Хм, вот что, идем-ка, я кое-что тебе покажу. Пошли.

Сигвальд почувствовал вдруг, что этот странный тип (хотя, может быть, он и на самом деле бог, бог Локи, который всегда оставляет всех в дураках) — его спасение. И… последовал за ним. Идти пришлось недолго.

Богам не было угодно, чтобы викинг по имени Йорм пал от руки Бьёрна-конунга, берсерка, обратившегося в медведя. Страшный зверь провалился в яму, вырытую охотниками для крупного зверя. На дне ямы, из которой без посторонней помощи не выбраться, рыча и брызгая слюной, тараща безумные красные, как горящие уголья глаза, прыгал человек в медвежьей шкуре, издававший нечленораздельные, хотя и напоминавшие человеческую речь, звуки.

— Это Бьёрн? — пролепетал Брюхотряс, чувствуя, что рядом с рыжебородым ему бояться нечего, даже страшный убийца не тронет его.

— Это… м-м-м… ну да, хотя я бы сказал, что это то, что было Бьёрном Хеммингсоком, Плетенобородым, конунгом.

— Было?

— Да, — грустно вздохнул Локи. — Увы, вот до чего доводит людей попытка воспринимать все всерьез. Например, нужно умереть с мечом в руке. Хорошо, а чего ради? Чтобы пить перебродивший мед с Одином в его чертогах — в длинном каменном мешке — среди вечной сырости, сквозняков, слушая хвастливые байки героев, хотя в историях их, уж я-то знаю, правды ни на грош. Посмотри на Бьёрна, — сказав эти слова, Локи и сам заглянул в глубь ямы и скривил рот. — Отвратительное зрелище. Всю жизнь он надеялся попасть в Валгаллу, и что же? Он в нее не попадет.

Сигвальд, подавив в себе робость, последовал совету. Приходилось признать, что и тут Локи оказался абсолютно прав: выглядел конунг очень плохо. Он пытался что-то сказать, но ни слова разобрать было невозможно.

— Не могу смотреть на это, — с болью в голосе проговорил рыжебородый и провел тыльной стороной ладони по совершенно сухим глазам. — Какое грустное зрелище.

Брюхотряс кивнул.

— Ты очень отзывчивый, это большая редкость у мужчин в здешних краях. Наверное, тут виновата жидкая кровь христиан. Они всех жалеют, такие добрые, не то что викинги, эти — просто звери, свирепые скоты!.. Что Бьёрн? Что? Помоги бедняге, Сигги.

Локи подмигнул мальчику и протянул ему неизвестно откуда взявшийся кувшин. Мальчик поспешил поставить кувшин на край ямы-ловушки.

— Лей, — широко улыбнулся рыжий и захохотал, отсмеявшись, он добавил: — Он ведь полил тебя, а ты теперь полей его.

Мальчик сделал то, что приказал ему спаситель, и густая темная жидкость, в струе которой играли блики зеленого света, окружавшего Локи и Сигвальда, полилась на голову Бьёрна, впитываясь в его волосы и одежду, стекая под ноги на утоптанный снег. Бьёрн забеспокоился, он что-то выкрикивал, размахивая руками, но уловить смысл издаваемых конунгом звуков не представлялось никакой возможности.

— Думаю, что пора принести жертву твоему ненаглядному Одину, — сказал рыжий. — Бьёрн должен радоваться, что этой жертвой станет не кто иной, как он сам. Старина Плетенобородый так любил моего друга Одноглазого… Держи. Умеешь разводить огонь?

Скгвальд в недоумении уставился на рыжебородого, протянувшего ему огниво.

— Что смотришь? — поднял брови Локи. — Зажигай. Ну!!!

Брюхотряс бросился исполнять приказание. То ли от волнения, то ли оттого, что руки его затекли и замерзли за время долгого сидения в. укрытии, мальчик никак не мог высечь хорошую искру, способную поджечь масло, которое уже начинало впитываться в снег.

— А-а-а!!! — раздался восторженный возглас Сигвальда, когда длинная, как селедка, искра вылетела из-под кресала. Масло занялось, и голубоватый огонек весело заскользил вдоль черной полосы, оставленной вылитой из кувшина жидкостью.

— А-а-а!!! — раздался душераздирающий вопль Бьёрна, охваченного пламенем от ног до макушки. — А-а-а!!!

Локи удовлетворенно кивнул.

— Идем, — сказал рыжий Бог. Они сделали несколько десятков шагов, чтобы вопли бесновавшегося в пламени Бьёрна не мешали беседе. — У нас мало времени, я еще должен кое-что сообщить тебе, обрадовать, так сказать, — Эйрик, твой отец, жив.

— Что?! — Сигнальд, округлив глаза, уставился на говорившего. — Эйрик жив? Отец?..

— Отец-то он отец, — нахмурился Локи, — ко вот что скажет доблестный конунг, узнав, что ты бежал с поля битвы, бросив друзей на смерть? Как поступит, если ему сообщат, что ты потерял оружие, даже ни разу не пустив его в ход?

Брюхотряс съежился, ему сделалось страшно.

— Он прирежет тебя, как скотину, или велит снять с живого кожу, или отправит на беседу с рыбами, а может быть, тебя свяжут и живым бросят на мелководье, чтобы подкормить крабов… — рыжебородый причмокнул губами так, словно предвкушал приятное зрелище. — Но не горюй, ведь я твой друг, правда?

Сжазшийся в маленький комочек Сигвальд кивнул. Рыжебородый был абсолютно прав. Локи подмигнул мальчику:

— Но мы ведь можем ничего ему и не рассказывать, не так ли?

— А Один? — еле слышно пролепетал Брюхотряс. — Он все видит, он скажет Эйрику, ведь он его сын.

Рыжий ухмыльнулся.

— Один? — переспросил он так, точно впервые слышал это имя. — Один — грубый, прямолинейный мужлан. Когда ему что-нибудь втемяшивается в голову, его не переубедить — вынь да положь то, что. ему хочется. Вздорный одноглазый старикашка! Он отдал правый глаз Мимиру, чтобы напиться из фонтана познаний мудрости вселенной, но и этого ему было мало, он пожертвовал жизнью…

— Великий Один умер? — не в силах сдержать удивление, проговорил Сигвальд.

— Один умер, Один умер!.. — передразнил его Локи, — Один бессмертен, оттого-то он и умер. Что ему в этом? Но вот получить обратно глаз он не смог! — Рыжебородый торжествующе рассмеялся и, запустив руку за пазуху, вытащил огромный камень. — Вот он! — Локи подбросил излучавший потоки зеленого света изумруд на ладони. — Вот глаз Одина, который неразумный старикашка отдал за то, чтобы познать мудрость. Теперь он спохватился, поняв, что лучше быть дураком с двумя глазами, чем… дураком с одним!

От хохота рыжего снег посыпался с ветвей, где-то в глубине леса тоскливо завыл волк, чаща, казалось, на мгновение ожила. Но лишь Локи перестал смеяться и сделался серьезным, как все стихло. Он сжал пальцы и спросил:

— Я ведь помог тебе?

Мальчик едва заметно шевельнул головой.

— Я спас тебя, не так ли?

Сигвальд сглотнул подкативший к горлу комок, при этом инстинктивно дернув подбородком.

— Вижу, что ты во всем со мной согласен, — с удовлетворением отметил рыжебородый. — Это обнадеживает, потому что мне тоже нужны некоторые услуги с твоей стороны. — Поскольку Сигвальд ничего не ответил, Локи продолжал: — Видишь ли, мне, хм, как и тебе несколько минут назад, больше просто не к кому обратиться. Я спас тебя, а теперь ты помоги мне.

— Но чем? — наконец обретая дар речи, спросил Брюхотряс. — Чем я могу помочь тебе, ты же бог?

— Между богом и не богом разница на самом деле очень незначительная, — туманно возразил рыжий. — Так ты готов отплатить мне за благодеяние?

Сигвальд промычал что-то неопределенное.

— Будем считать это знаком согласия, — подытожил предварительное соглашение Локи. — Впрочем, нет, поклянись.

— Чем?

— Хм, да, чем? — подумал вслух Локи. — У тебя же ничего нет, ни в руках, ни в селении, ни… в сердце. — Он на секунду задумался. — Так, повторяй за мной: клянусь воем волка, рыком медведя и клекотом орла исполнить волю того, кто даст мне знак. Того, кто скажет мне слово. Да будет так, отныне и вовеки, — Когда Сигвальд повторил все заклинание слово в слово трижды, Локи кивнул: — Садись на волка моего Фенрира и отправляйся в дальние края. Таково мое повеление.

Мальчик оглянулся, но ничего и никого не обнаружил. Тогда рыжебородый сделал жест рукой, и справа от него Брюхотряс увидел огромного серого зверя, высота холки которого достигала середины бедра Локи. Волк подошел к мальчику, точно послушный конек, как бы говоря, садись на меня. Однако Сигвальд не спешил, что-то мешало ему, слишком уж все просто получалось, нет, существовало нечто такое, чего Локи не сказал ему.

— И это все, что тебе от меня нужно? — спросил Сигвальд. — Больше ничего? К чему тогда было мне клясться?

— Ты не ошибся, Сигвальд Эйриксои, — кивнув, проговорил Локи. — Это не все. Я хочу, чтобы ты увез с собой глаз нашего небесного властителя. — Он вытянул руку и вновь разжал ладонь. Брюхотряс зажмурился от нестерпимо яркого сияния, камень казался прозрачным, а свет, казалось, исходил изнутри него. — Поспеши, старик взбаламутил весь Асгор, духи рассыпались всюду, ищут его глаз повсюду, даже здесь, в Мидгоре…

— Но как же я… как же, — удивился Сигвальд. — Ведь если все духи ищут этот каме… глаз великого Оди… тогда они узнают, что он у меня, и…

— Мне помнится, ты выражал готовность помочь мне, — обиженно надул губы рыжебородый. — Ведь я спас тебе жизнь. Не забывай, если бы не я, в костре горел бы ты, а не Бьёрн.

Сигвальд бессильно взмахнул руками — да, он обещал, но…

— Ну что ж, — пожал могучими плечами рыжебородый бог. — Придется оставить тебя Эйрику, он уже устремился сюда, скоро явится, а тут ты, хорошо, будет на ком сорвать зло.

Ужас охватил Сигвальда, он-то знал, что отец в ярости способен на многое, что вполне может казнить его, предав самой лютой смерти. Утирая рукавом выступивший на лбу пот, мальчик произнес:

— Они же найдут меня?

Локи вопросительно уставился на Брюхотряса:

— Так ты согласен?

— Да, — пробормотал Сигвальд. — Но они же…

— Они будут искать среди живых, — улыбнулся Локи. — А ты станешь мертвецом.

— Что?!

В руке рыжебородого вспыхнул стальной клинок. Мальчик вскрикнул и мгновенно сполз на землю. Однако в тот момент, когда тело коснулось заснеженной земли, на том месте, где только что стоял Сигвальд Эйриксон, оказалась его точная копия, только как бы высеченная из огромного изумруда.

— Это волшебный нож, — пояснил рыжебородый. — Теперь мы заключили договор.

— Приказывай, господин, — произнес каменный Сигвальд голосом живого сына Эйрика Бесстрашного.

— Добро пожаловать, — проговорил Локи и жестом пригласил Брюхотряса садиться.

Тот взгромоздился на серую спину хищника и пришпорил зверя пятками. Волк двинулся, неся седока прочь из леса.

Фенрир уносил Сигвальда все дальше и дальше от пепелища отцовского городка. Он мчался над полями и лесами, спеша на восток, быть может, к границам Миклагорского царстза, где так мечтал однажды очутиться бесстрашный конунг Эйрик, а может быть, и гораздо дальше. Всадник не знал, не ведал этого.

Когда Сигвальд на сером скакуне скрылся из виду, огненнобородый гигант усмехнулся и проговорил:

— Боже мой, как глупы бывают люди, порой они ничем не уступают иным из богов. Он и вправду решил, что я отдал ему тебя, старина Фенрир, — Локи протянул ладонь и погладил волка, сидевшего у его правого бедра, погружая пальцы глубоко в густую лоснящуюся серую шерсть. — Пусть наш приятель одноглазый Один ищет теперь свое око. Будет знать, как разбрасывать глаза где ни попадя.

О люди, о боги! Поспешим, Фенрир. У нас с тобой еще столько потехи.

XI

Проснулся Илья только вечером уже в комнате. Благодетель отсутствовал. Однако в квартире кто-то находился. Неизвестный гремел на кухне посудой, шаркал тапочками (на Логинове были ботинки) по истертому шашчатому линолеуму.

Илья радовался тому, что видения покинули его; во сне все выглядело так, точно кто-то записал на видеокассету фрагменты сегодняшнего дня его жизни. Вернее, как хотелось верить самому главному герою, лишь возможные варианты развития событий…

Илья отбросил в сторону окровавленный топор, точную копию того, которым расправился… (Во сне! Во сне!) с женой и дочкой. Он с некоторой неприязнью посмотрел на два изуродованных трупа бывших собутыльников и огляделся по сторонам — никто, слава Богу, ничего не видел, кроме, конечно, кота, а он не свидетель.

«Был бы черный, тогда другое дело, — подумал Илья. Он где-то читал, что инквизиторы пытали котов, чтобы получить от них что?.. Ну разумеется, показания! — Рыжие не годятся, рыжие не в счет… При чем здесь кот?! — вздрогнул Иванов, точно по нему пропустили электрический разряд. — Что мне теперь делать?!»

— Убрать трупы, — услышал он равнодушный голос. — И топор тоже…

— Что?! — Илья резко подпрыгнул и обернулся в сторону говорившего, которым оказался… Логинов. Он, обращаясь к Илье как к знакомому, повторил свое предложение и добавил: — Давай оттащим их за ту вон сараюшку.

Спокойствие Павла благотворно повлияло на Илью. Вдвоем они очень быстро убрали трупы ханыг за сарай-развалюху.

— Порядок, — сказал Логинов. — Пока найдут, пройдет время, ребятки уже подразложатся, станет трудно опознать их. Уверен, что следствия не будет. Теперь — топор.

— Может, вложить его в руку одному из них? — предложил почти совсем уже успокоившийся Илья. — С понтом, один другого и кокнул?

Павел посмотрел на Илью, как взрослый человек на ребенка.

— Ну-ну, собутыльника зарубил и с горя сам себя лишил жизни. Убери его в сумку.

Илья посмотрел туда, куда показал Логинов, и увидел свою темно-синюю сумку из плащевки. А Павел продолжал: — Заверни в газету.

Не дожидаясь реакции Ильи, Логинов сам взял старую газету и, положив в нее топор, протянул сверток Иванову:

— Клади.

— А кровь? — спросил тот, кивая на темные бурые пятна на грязном снегу и выступавших из-под него булыжниках.

— Сегодня вечером пойдет снег, снег с дождем, все смоет, не боись.

«Почему он так уверен?.. Господи, это же сон!..»

Илья поспешил на кухню.

— Здрассь… — проговорил он растерянно. — А где… э-э-э… а где Паш… Пав…

Женщина лет пятидесяти (она чистила картошку) посмотрела на Илью неприязненно. Не прекращая своего занятия, хозяйка или домработница забурчала:

— Павалокин-то? Ушел, чего ему тут делать? Он и глаз сюда не кажет, надо ему больно, занятой шибко. Все занятые теперь, все бегают, как тараканы поморенные… А у меня пенсия двести тыщ. Как ты хочешь, так и вертись. Вот и приходится на старости лет работать… А мне уж семьдисеть, милок.

— Угу, а когда Па…

— Вот ты непонятливый какой, прямо слово, — всплеснула руками женщина. — Говорят тебе — и глаз не кажет.

Становилось ясным — пора сматывать удочки. Куда же направиться? Домой идти не хотелось.

— Так я, это… пойду я…

— Иди, милок, или, — проговорила старуха таким тоном, будто хотела сказать: «Катись-ка ты колбаской по Малой Спасской».

Вместе с тем она, закончив с картошкой, встряхнула руками, вытерла их полотенцем и вопросительно уставилась на Иванова, казалось, что она сейчас скажет: «Ну? Чего ждешь? Иди давай». Однако женщина открыла рот лишь в прихожей у вешалки, когда Илья надел куртку и нерешительно потянулся к дверному замку (точнее, к замкам, так как их оказалось множество).

— А это-то брать не будешь? — спросила она строго.

— Чего? — Илья резко повернулся и посмотрел в том направлении, куда указывала рука женщины.

— Сумка твоя?

«Нет!» — поспешил было ответить Иванов, однако торопиться не следовало. На полу под вешалкой стояла его собственная темно-синяя сумка из плащевки.

Сердце у Ильи заныло.

— Моя, — проговорил он упавшим голосом.

— Так забирай, — рассердилась женщина. — Моя, моя, а чья же еще? У него такой нет, а у меня и подавно. Что я, своих сумок не знаю? Тоже скажешь… Дай помогу, не справишься с дверью-то, да-ай-ка!

Сумка оказалась тяжелой.

— Нет, этого не может быть, просто быть не может, — шепотом повторял Иванов, спускаясь вниз по погруженной в полумрак лестнице. — Чертовщина какая-то, я же из дома с пакетом уходил. — Борясь с собой (следовало проверить содержимое сумки, но очень не хотелось этого делать), он нашел самое освещенное место и остановился.

«Чушь, чушь, чушь, там нет никакого топора, — уверял себя Илья, но чем старательнее делал он это, тем меньше уверенности у него оставалось. — Ну, допустим, я заспал или забыл, что взял с собой сумку, но сюда-то я точно ничего не вносил! А если сумку нес Павел?»

Не в силах больше выносить неопределенности, Илья взялся за язычок бегунка «молнии» и медленно потянул его.

— О черт! — проговорил он заплетающимся языком и облизал вмиг пересохшие губы. — Твою мать…

Кровь, проступившая через газету, уже засохла, там под ней был… Нет! Нет!..

Рука машинально продолжала двигаться дальше, наконец, бегунок завершил путь, сумка открылась полностью.

— Черт! — Илья вздрогнул. — Черт, что это? — Преодолевая страх, он взял газету за кончик. — Я же точно помню, что там президент с пятном на башке был, а здесь без!

Любой, кто усомнился бы в справедливости такого заявления, мог бы удостовериться в собственном заблуждении. Единственной деталью, которой не коснулись красные кровавые пятна, оказалась голова президента.

Илья поднес газету к глазам. Несмотря на темень, царивщую в подъезде, все равно, при ближайшем рассмотрении, становилось понятным, что кровь тут ни при чем. Бумага была испачкана вовсе не кровью, а красной краской, точнее — гуашью.

— Черт! — проговорил Иванов, у которого отлегло от сердца. — Это же Олька до красок добралась и вымазала все гуашью, весь дом, а я-то… Ух!.. — Еще не веря своему счастью, Илья заглянул внутрь сумки (ведь все-таки что-то тяжелое в ней лежало). — Книжки! Елки-палки, книжулечки…

«Однако я ведь был без сумки… Заладил одно!.. Значит, с сумкой!»

Илья взял в руки одну из книжек, прочитал название и поморщился — не продашь. Взял вторую, третью, четвертую…

«Что?!»

Он открыл одну из книжек, потом другую и понял, что ему не мерещится. Семнадцать, семнадцать одинаковых книжек и раскрашенная газета, все, больше в сумке ничего не было.

Илья почувствовал, что ему становится дурно. Даже его весьма скромного школьного английского оказалось достаточно, чтобы прочитать название на обложке — «Going to Valhalla» by Jeofïrey Montevil.

«Боже мой! Я что? Схожу с ума?! — спросил себя Иванов. — Ведь это же та самая книга, которую перево- дил прадед. Из-за нее старик и скопытился».

Он вдруг вспомнил какой-то давний разговор. Ничего, в сущности, особенного: прадед ждал гонорара. Это была его последняя возможность не умереть с голоду. Однако издатель не рассчитался с ним, потому что… Потому что зарезали тираж… Что стало, конечно же, просто предлогом; ведь свою-то работу профессор Иванов-Никольский выполнил.

Скосив глаза на книжки, Илья вдруг понял нечто важное.

— Теперь мне конец, — негромко проговорил он, утирая со лба холодный пот. — Меня больше нет. Я — другой!

XII

Что и кто презентировал в банкетном зале «ЭКО-банка», Бакланова, как и процентов восемьдесят присутствовавших на торжестве граждан, волновало мало. Одни (популярные люди) откликнулись на зов хозяев, чтобы потусоваться и похлебать дарового «Абсолюта» со «Смирноффом» да пораздражать вкусовые рецепторы чем-нибудь вкусненьким на «холи-ава-сер-плиз». Других (солидные люди) пригласили кого для массы, кого на всякий случай, третьи, такие, как Амбросимов с замом (так себе людишки), сами приперлись, испросив у распорядителя вечера (благо знакомый человек) пригласительные билеты.

Чувствовал Лёня себя как-то неуютно. Собака Без-памятная, напротив, резво бегал туда-сюда как заведенный (связи налаживал). Устав ждать, Бакланов сделал уже две попытки самостоятельно «подкатить» к Ромаде, этакому вальяжному, не уважавшему спешки и суеты господину, и во второй уже раз Аркадий Арнольдович дал себе труд объяснить Лёнчику, что сейчас он «говорить не может».

Наконец, час желанный пробил. Народ, все время роившийся вокруг Ромады, высившегося возле фуршетного стола, точно атомоход «Ленин» среди пароходов и пароходиков в Ледовитом океане, подрассосался, остались только два каких-то типа. И Бакланов с — некоторым удивлением заметил, что третьим (ну, если не считать самого «ледокола») в этой маленькой компании оказался как раз Кирилл.

Даже и с расстояния Бакланов, хорошо знавший приятеля, мог отметить, что Кирюша воспрянул духом, — борода торчала как-то по-особенному, нос целил в потолок.

Бакланов подошел и, пожимая руки двум незнакомым типам, поймал короткий взгляд шефа, в котором прочитал: «Живем, старик! Кончились мрачные денечки!» Лёня натянуто улыбнулся, он отчего-то не разделял радости босса.

— Вот Анатолий Эдуардович, — Ромада сделал жест в сторону неприметного, как казалось вначале, господина. — Между прочим, без пяти минут кандидат в президенты РФ, выдвигаемый различными движениями, борющимися за возрождение русской нации.

Бакланов жалко улыбнулся. Присмотревшись, он заметил совсем близко от Анатолия Эдуардовича двух «сироток» — амбалов вроде Ромады, только куда более подтянутых. Чуть дальше, скучая, переминалась с ноги на ногу еще парочка «братьев-близнецов». При таком раскладе сразу становилось понятно, что человек Анатолий Эдуардович — важный.

— Арнольдыч дело предлагает, — проговорил Кирилл. — Надо помогать господину Олеандрову в избирательной кампании.

— Как? — спросил Бакланов и неожиданно для себя, едва ли не со злостью заявил: — Листовки расклеивать, что ли?

— Листовки, ха, листовки! — Ромада коснулся желудка (там, надо предполагать, находилось у него сердце). — Ну, Ленчик, насмешил, листовки… Хотя почему бы и не листовки, а, старик, почему бы нет? Листовки тоже нужны, но не только они, много печатной продукции понадобится, выборы — дело политически важное, курс реформ и все такое прочее, надо выдвигать новых людей, молодых, сильных, здоровых, — последнее слово Аркадий Арнольдович произнес с особенным нажимом. — Так что вперед, вперед, и горе Годунову.

— Че?

Аркадий Арнольдович усмехнулся и изрек, как всегда, важно:

— Пушкин, брат, Пушкин, Александр Сергеевич, классик, понимать надо. Он еще сто лет назад предсказал кое-кому поражение на выборах! Эх ты, серый, «Бориса Годунова» не читал.

Только сейчас Бакланов понял, что это неизящный реверанс в сторону кандидата в президенты.

— Ну, то все шуточки, а дело есть дело, послезавтра к десяти оба придете в офис к господину Олеандрову, там много знакомых лиц соберется, обсудим стратегию и тактику, в общем, поговорим конкретно…

«Черт! Сейчас он скажет: «Все свободны», или нечто в том же духе», — со злостью подумал замдиректора «Форы» и, бросив коротенький взгляд в Кирилла, понял: тот далее и не заикнулся о «Валгалле»! Амбросимов сделал вид, что не заметил настроения зама. Ему, конечно, наплевать, изберут Анатолий Эдуардовича или нет, главное, что открывается возможность отло-мить кусочек от пирога, поживиться за счет сумм, выделяемых Центризбиркомом, и средств сторонников претендента. Собака Безпамятная стал вдруг противен заместителю.

«Далась тебе эта книжка, — усмехнулся кто-то в мозгу Бакланова. — Подумаешь, невидаль, таким дерьмом все лотки завалены, магазины полны-полнехоньки, а здесь — живые деньги… А черта ты зря поминаешь. Гляди, как придет? — Лёня встрепенулся и отчего-то посмотрел на спутника Олеандрова (вот и фамилия политического деятеля вспомнилась). — Ничем с виду не примечательный человек, невысокий — метр семьдесят пять — семьдесят восемь, очень белое лицо, при черных как смола коротких волосах, странно. Глаза чуть с раскосинкой, видно, не обошлось без восточных предков. Кто он? Охранник? Нет. Помощник? Подобострастия маловато, точнее, вообще нет, смотрит в сторону, будто и не слушает. Хозяева таких не любят».

— Что ты там говорил про какую-то книжку? — неожиданна спросил Бакланова Рсмада. — Эй, Лёнчик, да ты где? Вернись на землю, браток.

— А? Что? — захлопал глазами Бакланов, да так потешно, что вызвал всеобщий смех. — Я, это… задумался.

— Книжулечку-то засвети, старичок, — очень ласково произнес А. А. — Она вроде историческая, про наших друзей из Скандинавии? — Лёня автоматически кивнул, хотя про каких друзей говорил Ромада, стало ясно только из следующей фразы. — Был я в Швеции и в Дании тоже, через Норвегию проезжал. Там у них, скажу я вам, жизненный уровень у-у-у! И никакой преступности, все улыбаются, коммунизм, одним словом. Трудно представить, что еще тысячу лет назад они всю Европу в кулаке держали, такие милашки.

Тут, словно кто-то поднес спичку к газовой горелке, доселе молчавший, с непроницаемым лицом политик произнес, сразу становясь активным (он даже, казалось, сделался выше ростом):

— Нордическая цивилизация — это то, с чем все мы имеем дело. Большинство достижений науки и техники, которыми мы пользуемся, — творение северного человека.

— Да-а-а… — протянули директор «Форы» и его зам едва ли не хором. — Вон оно что…

— Видите ли, я неоднократно говорил и много писал на тему того, что русский народ — арии, такие же, как германцы, к которым относятся среди многих прочих и представители народов Скандинавии, — начал Олеандров и, сделав маленькую паузу, обвел всех присутствующих строгим взглядом, как бы собираясь немедленно установить, нет ли среди них неариев. Не обнаружив оных, он продолжал: — Существуют порочные теории, суть которых в том, что русские… воспользуюсь готовым термином, — евразийцы, то есть мы с вами, якобы степной народ. При всех своих достоинствах такие теории не только лженаучны, но и… оскорбительны, хотя, я повторяю, в целом несут в себе много положительного. Одним словом, мы — народ нордический, то есть принадлежим к расе господ в противовес различным… м-м-м, ущербным народам.

— А что же тогда Гитлер?.. — проговорил ошарашенный Кирилл и сам перепугался невольно навернувшемуся на язык сравнению. Чего доброго, обидится претендент да и пошлет куда подальше. — Э-э-э… я имел в виду, что, э-э-э… мэ-э-э…

Олеандров коротко кивнул, совершенно, очевидно, и не думая обижаться.

— А вот тут-то и не надо спешить с общепринятыми мерками, — сказал он и деловито продолжал: — Не станем забывать, в какое время и в какой стране жил и работал Адольф Гитлер. Сейчас все по-иному, к тому же следует помнить, что фюрер германской нации был человеком достаточно ограниченным, по сути дела — марионеткой в руках некоторых из приближенных. Те же, в свою очередь, проделали огромную работу, — они ведь вывели прекрасную теорию превосходства нордической расы, но сделали неверную ставку… впрочем, — политик вдруг запнулся, а Бакланов, как бы между прочим, отметил странный взгляд, который бросил на Олеандрова его молчаливый спутник.

«Может, обиделся за степняков? Он наверняка хоть на четверть, да азиат», — подумал Бакланов, но помощник политика ничего не сказал, и Анатолий Эдуардович как ни в чем не бывало продолжал:

— Впрочем, об этом, если угодно, мы можем поговорить отдельно, возможно, даже послезавтра, по окончании официальной встречи в моем офисе… Так вот, книжка, что-то интересное, я полагаю? — Увидев в руках Бакланова старую книгу в пожелтевшей обложке из дешевого, очень толстого, ворсистого картона, которую Лёня уже давно (еще в тот момент, когда Ромада вывел его из задумчивости) достал из небольшой спортивной сумки, висевшей на плече, Анатолий Эдуардович скорее утвердительно, чем спрашивая, произнес, протягивая руку: — Эта?

Взяв книгу, он взглянул на название и встрепенулся, поднял глаза, вспыхнувшие на секунду странноватым блеском.

— «На пути в Валгаллу», — произнес он медленно, — Джеффри Монтевил… Сан-Франциско… Москва… Перевод… Интересно… — Олеандров повернул голову и посмотрел на спутника: — Взгляните-ка, Игорь Владимирович, это вроде по нашей теме, а?

«Что еще за их тема? — взревновал Бакланов, которому отчего-то расхотелось расставаться с книжкой. — Может, и не надо издавать ее? — мелькнуло у него в голове. — Что-то в этом Игоре… Игоре Владимировиче… как его фамилия? Черт… Бажанов? Нет! Блажнов? Нет, все-таки Важнов. Что-то в нем не то… Черт, голова заболела, а выпил-то всего ничего».

Тут, наконец, подал голос спутник Олеандрова:

— По вашей теме, Анатолий Эдуардович, — с уважением проговорил Важнов. — Нет ничего более скандинавского и нордического, чем Вальхалля. — Он смягчал в слове «л» и произносил «х» со своеобразным придыханием. В ту же секунду, сделавшемуся сегодня не в меру впечатлительным, коммерческому директору «Форы» привиделся огромный, мрачный, холодный освещенный масляными факелами каменный зал с невероятной длины дубовым столом, вдоль которого по обе стороны сидели длинноволосые, бородатые мужи в бранных одеждах. Ему даже показалось, что слышит он гул пира: позвякивание оружия, гортанную речь храбрецов, видит пенящееся в их кружках пиво… — Доверите ее нам? — донеслось до Лёниного сознания. — До нашей встречи послезавтра в офисе?

— Мне бы хотелось… — начал Лёня.

Тут вмешался Ромада.

— Ты что, Лёнчик, такие люди, а ты… Нехорошо, — пожурил он Бакланова.

— Если угодно, — предложил Важнов, — я могу написать расписку.

«Ты чего, дурак?» — прочитал Лёня в коротком взгляде, брошенном на него Амбросимовым.

— Да нет, что вы, нет, не нужно никаких расписок, — как бы извиняясь, проговорил Лёня. — Я просто… единственный экз… неожиданно как-то.

Неожиданности продолжались и когда Лёня возвратился домой. Заместитель директора «Форы» долго ковырял ключом в замке. (Темень в подъезде, кто-то, видимо, приспособил все лампочки, от первого до третьего этажа включительно, для личных целей.)

Пока Лёня боролся с дверью, Славик успел сделать все необходимые приготовления, и когда Бакланов попал, наконец, в квартиру, то… в прихожей его встретил типичнейший представитель нордической цивилизации — викинг не викинг, рыцарь не рыцарь… одним словом, что-то среднее между вооруженным бандитом средневековья и инопланетным существом с деревянным мечом, выкрашенным серебрянкой, в руке, в новом свитере крупной вязки, вымазанном неровным слоем все той же серебрянки (обнова окончательно и бесповоротно превратилась в «кольчугу»). Самым зловещим был, вне всякого сомнения, головной убор. В прошлом данный предмет служил вполне мирным целям, в нем — алюминиевой кастрюльке — варили кашку и все такое прочее. Отныне и впредь для подобных приземленных целей использовать кастрюльку становилось невозможным — она лишилась обеих ручек, в ней пробили отвратительного вида дырки (смотровые щели) и при помощи пластилина прикрепили к донышку шлема-горшка страусовые перья, благодаря чему рост «рыцаря» увеличился вдвое.

— Так хочет бог! — завопило существо и, подняв меч, бросилось на противника. — Да здравствует герцог!

Понадобилось еще не меньше часа, чтобы угомонить разбушевавшегося воителя, охваченного пламенным желанием свершить месть праведную. Мальчик уснул только в половине первого ночи, успев перепачкать серебрянкой не только себя, но и Лёню, да и вообще все вокруг. Засыпая, он высказал Бакланову опасения по поводу того, что «дядьки те могут книжку замылить». Так и не услышав твердых уверений в обратном, Славик провалился в дрему.

Что он видел — неизвестно, но, судя по нервным подергиваниям и еле слышному бормотанию, продолжал сражаться с врагами. Лёня также отправился спать, уснул он довольно быстро, но сны, которые снились ему в ту ночь, трудно было бы назвать приятными.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. DEUS LE VOLT![21]

Я видел этот буйный народ невероятно яростный и нечестием превосходящий язычников… преследующий христиан, которых норманны заставляли умирать в страшных мучениях… Они не щадили ни детей, ни стариков, ни женщин.

Папа Лев IX

XIII

Содрогалась под копытами могучих коней древняя земля. Кого только не повидала она за многие века: загадочных этрусков, упорных, трудолюбивых и воинственных римлян, любимцев Марса; здесь полыхало пламя восстания Спартака, тут, запертый в Брундизии, как в ловушке, произнес он исторические слова: «Лучше смерть от железа, чем от голода». Сюда докатывались волны бурлившего на севере океана Великого переселения народов: вестготы, вандалы, остготы…

Топтали каменистую обожженную почву сапоги пехоты Велизария, присланной Юстинианом для освобождения римлян. Много позже хлынули сюда правнуки нищих бедуинов, воодушевленных безграмотным пастухом, говорившим с Аллахом. Последний прогневался на правоверных, лишив их вождей единства, и потянулись к владениям правнуков нищих бедуинов руки хищных северян.

Нормандский рыцарь Танкред де Готвилль имел двух жен, которые родили ему десять сыновей, что было и хорошо и плохо, потому что в Нормандии хватало доблестных воинов, но не доставало свободных земель. И вот уже вспыхивают жадным огнем глаза старших — Вильгельма Железнорукого, Дрого и Гумфреда, но не им, а младшим Готвиллям, Рутгеру и Ротберту, прозванному Гвискардом[22], предстояло сталью на века вписать свои имена в гранит истории.

Не много времени понадобилось лисе Ротберту, чтобы расширить наследие братьев и превратить его из графства в герцогство.

Храбрый рыцарь Рикхард де Монтвилль, пользуясь недолгой передышкой, данной Богом и герцогом, отправился поохотиться в собственных владениях. С небольшой свитой скакал он через поля своих крестьян, потомков древнеримских вольноотпущенников и византийских колонистов. Ни те, ни другие не вспоминали о далеких предках, желая лишь мирно трудиться. Они привыкли к византийскому сборщику даней, выколачивавшему положеное до последнего обола[23], и знали, что не много останется им для себя, но никак не могли взять в толк, для чего новому господину единственно ради забавы вытаптывать их поля, — ведь большая часть того, что росло на них, принадлежало ему.

Но барону — потомку бесстрашных северных мореходов из далеких земель — не было никакого дела до жалкого податного народа. Гораздо сильнее беспокоился он о том, как чувствует себя любимец, могучий семилетний дестриер[24], прозванный Грекобойцей за то, что с яростью и свирепостью, достойной хозяина, бросаясь в гущу сечи, сминал пехотинцев, опрокидывал на землю верховых вместе с конями, давя копытами ромеев. Настоящий рыцарский конь, таких и в конюшнях герцога сыщется не много. Сегодня он отдыхает, пасется среди своих кобыл вон там на склоне горы.

Барон посмотрел туда, где виднелись лошади, казавшиеся с того места, где проезжали охотники, крохотными детскими свистульками из обожженной глины. Маленькие, будто игрушечные,' фигурки переминались с ноги на ногу, или, ложась на спину, катались по траве, наслаждаясь покоем и волей, радуясь ласковому солнцу и легкому ветерку, дувшему с востока. Грекобойцу было хорошо там, и мысль об этом ненадолго, но согрела душу Рикхарда де Монтвилля, барона де ла Тура.

Охота не удалась, сокол, за которого отсыпано серебром едва ли не по собственному весу птицы, не захотел признать нового хозяина, а прежний любимец возревновал, обиделся, точно человек, и не взмыл в небо, как прежде, чтобы без промаха поразить добычу.

Ехали шагом, барон не спешил, — куда торопиться, дома жена-святоша, дочь соседа, Адельгайда (отец дал хорошее приданое, вот барон и согласился обвенчаться). Все грехи замаливает отцовы да мужние. Эх, если бы не стена, которую срочно начал возводить Рикхард вокруг донжона[25], построенного еще греками, да не новые заморские доспехи из дорогой кольчужной сетки, в которую наряду с железными вплетены для украшения серебряные и даже золотые колечки, да мечи, да шлемы и кони для дружины, которую самое время усилить, набрав новых воинов, — если бы не вся эта рыцарская забота, разве стал бы жениться двадцатипятилетний красавец Рикхард, верный вассал герцога Ротберта?

Сейчас де ла Тур восседал на недавно приобретенном сером мерине по кличке Монах. Дестриер незаменим в бою, но покладистый походный конь тоже очень важен для рыцаря. Скоро герцог начнет скликать вассалов для нового ратного дела: враги, не зная устали, вредят норманнам, видя в них чужаков и обидчиков. Ныне же едва ли не первая спокойная осень.

Семь лет назад папа Лев, напуганный неудержимым натиском северян, замирившись с исконным врагом Генрихом Германским, не погнушавшись попросить помощи у другого соперника — Константина Мономаха, выступил с полками ломбардцев против Готвиллей. Старший, Гумфред, тогдашний граф Апулийский, послал Ротберта, который, не позволив ромеям и папе соединить силы, легко разгромил последнего. В этой удалой битве отличился принявший первое настоящее боевое крещение юный Рикхард де Монтвилль. Уже тогда пришелся он по сердцу будущему графу, а затем и герцогу. То-то были славные денечки…

Ни вид пасшегося в обществе кобыл Грекобойцы, ни мысли о славной битве под Цивитатом не могли вывести барона из мрачного настроения. Вместе с тем едва заметная улыбка, заигравшая у него на губах, дала возможность одному кз эскорта нарушить угрюмое молчание, сопровождавшее охотников не менее получаса.

Человек, осмелившийся на столь рискованный шаг, ехал ближе всех к господину, держа поводья белой кобылы двумя пальцами. На всаднике была кожаная длиннополая, обсыпанная перхотью безрукавка, разметавшиеся по ней длинные, соломенного цвета волосы частично скрывали изъяны фигуры — одно из 'плеч поднималось значительно выше другого, спину уродовал похожий на большую шишку горб. Лицо всадника на белой лошади отличала какая-то необыкновенная живость, в темных карих глазах вспыхивали искорки не то озорства, не то хоронившейся в глубине, на донце души злобы.

— Славный денек, братец? — проговорил он с явно намеренно подчеркнутым подобострастием.

— Да, — нехотя пробурчал барон, взглянул на Грекобойцу и кобыл и произнес, едва заметно кивая: — Неплохой.

— Вот только скука смертельная, братец, — посочувствовал калека и смачно, раздирая рот едва ли не до ушей, зевнул.

Барон не ответил, а юный помощник сокольничего, ехавший позади, испуганно шепнул товарищу:

— Гвиберт рехнулся, к чему дразнить гусей?

Его собеседник думал по-другому. Он усмехнулся:

— Погоди, это только начало, то, за что с нас с тобой сняли бы кожу, сойдет проходимцу с рук, в худшем случае он получит пару раз плеткой по горбатой спине.

Старший сокольничий бьих прав.

— Скучно, и то твоя правда, братец, — продолжал Гвиберт, — хотя, если вспомнить, как ты нынче славно поохотился, живот надорвешь от смеха.

Такого заявления не ждал никто, даже Монах, который поднял голову и захрапел.

— Что?! — Барон резко повернулся, но шут, пришпорив кобылу, проскакал немного вперед, так что плеть Рикхарда рассекла лишь воздух. — Ах ты мерзавец! Ну постой же у меня!

Барон сжал бока Монаха крепкими, как камень, шенкелями, мерин послушно выполнил команду, и погоня началась. С рыси они перешли на галоп, но то ли Гвиберт не уступал рыцарю в умении править конем, то ли Монаха, не в пример настоящим монахам, не привлекала затея гоняться за самкой, так или иначе Рикхард настиг наглеца, только проскакав добрую милю и оказавшись поблизости от места, где пасся Грекобойца.

Жеребец, завидев хозяина, заржал, точно давая понять, что не прочь ввязаться в какую-нибудь заварушку. Однако Рикхарду было не до коня, следовало взгреть Гвиберта Болтуна по кличке Два Языка как следует. Вместе с тем старый сокольничий был абсолютно прав. Барон, который мог за подобные шутки содрать кожу с любого, поступил с Гвибертом довольно мягко.

Рикхард де да Тур заботился о подданных, желая, чтобы они не страдали от того, что служат не владельцу города с ярмарочной площадью, на которой удобно прилюдно наказывать преступников, а ему, хозяину маленького местечка, где почти никогда ничего не происходит. В позапрошлом месяце он собрал народ возле замка и медленно и мучительно казнил неради-вого конюха. Тогда все (кроме разве что главного действующего лица) испытали немало удовольствия от представления. Не осталась внакладе и семья казненного, получившая неплохую денежную компенсацию.

С наглецом Гвибертом все обстояло несколько сложнее. Дело в том, что Рикхард (третий сын в семье не богатого рыцаря) и чадо кормилицы, Гвиберт, играли вместе; последний вырос бы вполне крепким юношей, не случись забавы, в которой Рикхард изображал герцога Нормандии Вильгельма, а Гвиберт — мятежных баронов.

Эта битва обошлась Гвиберту не дешево, победоносный «герцог» сбросил его со стены замка, сделав навеки инвалидом. С тех пор мать не уставала вбивать Рикхарду в голову, что обижать Гвиберта неугодно Господу (урок родительницы, как видно, не пропал даром). Уезжая искать счастья под знаменами Готвиллей, Рикхард взял с собой молочного брата. Тот со временем превратился в нечто вроде шута (увечье усилило в нем природную склонность к красноречию), он, как никто другой, обладал способностью отвлекать господина от хандры, а кроме того, умел вовремя подать дельный совет.

— Получай, мерзавец! — с запальчивостью кричал де ла Тур, обрушивая плеть на изуродованную спину Гвиберта. — Вот так!

Барон несомненно расстроился бы, узнай он, что старался едва ли не зря (шут мерз даже летом, а потому его длиннополая безрукавка имела под собой довольно толстый слой войлока). “Когда плети удалось в нескольких местах вспороть кожаный верх одежки наглеца, барон издал торжествующий возглас, почувствовав себя частично отмщенным за неудачу на охоте.

Гвиберт запросил пощады, но, едва оказавшись в недосягаемости плети господина, заявил:

— Ты испортил мою лучшую одежду. Клянусь, я вызову тебя на поединок и убью. Перережу тебе глотку, как барану!

Барон захохотал, подскакавшие спугники тоже почли за благо засмеяться.

— Уничтожу! — продолжал горланить шут. — Выпущу кишки, как свинье, и заставлю тебя их сожрать!

Вынимай меч, трус! Ну же, ну! Эй, скотина, ты слышал, что я сказал тебе?!

Одни со страхом, другие с любопытством ждали, как же разрешится опасная ситуация. Ждал, навострив уши, и Грекобойца.

— Ну же, ты, сволочь! Ублюдок!

У помощника сокольничего душа ушла в пятки от страха, рот распахнулся от безграничного удивления. И что же, и теперь ему ничего не сделают? Барон напрягся, а Гвиберт продолжал:

— Не хочешь драться со мной? Трусишь? — Рикхард направил Монаха прямо на кобылу молочного брата. — Тебе не одолеть меня! — выкрикнул шут.

Де ла Тур осадил коня и засмеялся. Он достал из кошеля на поясе пригоршню серебряных монет и, швырнув их прямо в Гвиберта, проговорил, давясь смехом:

— На, купи себе новую одежду, ты того заслужил.

— Вот это да! — воскликнул от удивления помощник сокольничего, обращаясь к старшему. — Вот повезло-то, а? Сколько серебра за порванный камзол, который не стоит и одной из этих монет.

— Тоже хочешь? — с ехидцей поинтересовался сокольничий. — Не спеши, — добавил он сквозь зубы.

И верно, спешить не следовало. Гвиберт принялся ловить серебро, но некоторые монеты все равно упали на землю. Надо было спуститься и собрать их, но шут чуть-чуть замешкался.

— Эй, братец Гвиберт, — окликнул его де ла Тур. Тот встрепенулся. Рука Рикхарда молниеносным движением выхватила меч, блеснул клинок, плашмя ударив по лицу бедолагу Гвиберта, немедленно потерявшего равновесие и выпавшего из седла на землю. — Так тебе будет удобнее собирать их, — трогая коня, проговорил барон и захохотал. И вся свита, проезжая мимо утиравшего окровавленное лицо Гвиберта, принялась дружно вторить господину, — гроза миновала.

Барон подъехал к Грекобойце и жестом показал упавшему на колени пастуху, молодому греку, что желает спешиться. Тот подполз на четвереньках, подставляя господину широкую спину.

— Переседлай, — бросил Рикхард, не глядя на пастуха. Заметив, точнее, почувствовав спиной, что парень в растерянности, барон повернулся, нахмурив черные длинные брови.

— Но, господин… — едва слышно пролепетал юноша, вжимая голову в плечи и пряча лицо, чтобы спасти его от свистящей плети.

— Прочь, раб! — рявкнул барон и, увидев среди сопровождающих грума Иоанна Подпругу, рукоятью плети показал на седло на спине Монаха.

Настал черный час в жизни Иоанна Подпруги: надо было дураку захватить боевое седло, — черт его знает, что втемяшится в башку господина, которого крестьяне, крестясь, прозвали антихристом.

— Но оно не подойдет, — проговорил грум едва ли громче, чем пастух, — Грекобойца сотрет спину.

— Если мой жеребец сотрет спину, — спокойно, не повышая голоса, произнес Рикхард, — я сниму с тебя кожу и сделаю из нее попону. Делай, что говорю!

Ждать долее не имело смысла, грум, мысленно представив себе, как нож палача надрезает кожу на его запястьях и щиколотках, стремглав бросился исполнять приказание. Тем временем господин прохаживался среди коней, оглядывал (хорошо ли слуги знают свое дело?) животных, гладил некоторых из них, разминал затекшие от долгой скачки члены.

Грум споро управился с работой. Барон, отстранив пастуха, поспешившего подставить ему спину, взялся за переднюю луку и легко, почти не касаясь стремени, взмыл в седло; он чуть-чуть шевельнул поводья, несильно сжимая шенкелями бока жеребца. Дестриер негромко заржал, радуясь хозяину. Как здорово сливаться с ним в единое целое, крушить врагов, кусать их, разбивать копытами черепа, как упоительно купаться в волнах страха, источаемого врагами. Нет, седло Монаха, послушно последовавшего за пастухом, похоже, ни в коем случае не беспокоило жеребца.

Больше всего на свете обожали и конь и хозяин музыку битвы: звон стали и песню боевого рыцарского рога, ни тот ни другой не могли устоять на месте, заслышав его призывные трели. Оттого-то, встрепенувшись, громко и заржал Грекобойца, привставая под бароном на дыбы, — с пригорка, на котором остался всеми забытый незадачливый шут, раздались зычные трубные призывы.

— По-моему, братец Гвиберт считает, что я недостаточно заплатил ему за одежду, — проговорил Рикхард. Свитские засмеялись, а барон продолжал: — Следует рассчитаться с ним сполна. — Он знаком показал Подпруге: спроси, что надо этому калеке?

Грум сложил руки в подобие рупора и, привставая в седле от усердия, что было духу закричал:

— Его светлость господин барон спрашивает у твоего горбатого уродского величества, какого дьявола ты трубил и не надо ли тебе отвесить порцию горяченьких. Если так, то езжай скорее сюда, тебя все ждут.

— Передай братцу Рикхарду, собачий сын, чтобы сам поднялся сюда! — крикнул Гвиберт Два Языка.

И все присутствовавшие подумали:

«Ему точно показалось мало».

Сокольничие, грум и даже пастух-грек, не худо разумевший гортанную речь норманнов, с каким-то сладострастием ожидали реакции господина, предвкушая «милости», которыми он осыплет неуемного искателя приключений. Однако случилось нечто совсем неожиданное.

— Я говорю серьезно, — никак не отреагировав на оскорбительное обращение грума, прокричал шут, в голосе его не чувствовалось и намека на кривляние. — Поднимайся скорей, братец, а то, чаю я, лишишься ты доброй потехи.

Рикхард, хорошо знавший своего слугу-приятеля, понял, что тот не шутит, и, тронув жеребца, принялся быстро подниматься на пригорок. Все, за исключением пастуха, поспешили за господином: что же такое заметил Два Языка на берегу?

— Кто это может быть? — спросил ни к кому не обращаясь, барон, посмотрев туда, куда указывала рука Гвиберта.

И верно, растянувшийся на две-три сотни шагов эскорт, состоявший не менее чем из полутора дюжин верховых, почти трех десятков пеших, преимущественно облаченных в монашеские рясы, сопровождал крытую, запряженную парой повозку.

— Не будь я Гвиберт, слуга благородного барона Рикхарда, хозяина этих мест, владельца замка в Белом Утесе, — с уверенностью проговорил шут, — не будь я твоим давним знакомцем, братец, если это не твои враги.

Барон кивнул, вполне соглашаясь с Гвибертом.

Шут продолжал:

— Если бы они были друзьями, то не ехали бы тайно, прислали бы гонца, попросили разрешения проехать через твои земли…

— Они уже проехали, — зловеще скаля зубы, проговорил барон. Его немногочисленная свита подъехала поближе, чтобы не упустить ни слова из приказаний господина, которые, они не сомневались, сейчас прозвучат. — Тому, кто несет сегодня стражу в замке, придется откушать моей плети. Однако кто же эти люди?

— Клянусь святым Себастьяном, — выпалил Гвиберт, и глаза его вспыхнули жадным блеском. — Клянусь, это еретики, враги папы Николая, друга нашего герцога, а повозка их наверняка полна золота. Видишь, как медленно они едут?

Взгляд Рикхарда запылал хищным огнем.

— Судя по одежде, господин, — проговорил набравшийся смелости юный оруженосец, — это воины.

— Без тебя, Сопляк, никто бы никогда не догадался, — бросил через плечо Рикхард. — Клянусь всеми святыми, тебе и в голову не пришло захватить мои доспехи.

— Пришло, — пропищал юноша.

Барон недолюбливал его. Если бы не брат Сопляка, бедный рыцарь, служивший Монтвиллю и смертельно раненный в стычке с греками, не видать бы парню почетной, но и опасной должности.

— Превосходно, полагаю, что ты взял мою старую кольчатую бронь?

— Нет, господин, — проговорил юноша, — я взял и ее, и новую. Всегда, когда мы отправляемся куда-нибудь, я беру обе: вдруг твоей светлости попадется на пути коварный неприятель? Негоже благородному барону будет атаковать его в старых доспехах, которые теперь надевают лишь бедные рыцари да пехотинцы.

Явно озадаченный, де ла Тур повернулся в сторону говорившего.

— Тогда могу ли я узнать, — проговорил он нарочито вежливо, — зачем ты возишь с собой старую? Для чего утомлять мула, заставляя его таскать лишнюю поклажу?

Оруженосец опешил было от неожиданности, но, к счастью для себя, быстро нашелся:

— Я беру ее на случай, если твоей светлости попадется какой-нибудь завалященький неприятель, который не заслуживает того, чтобы мой господин убил его в новых доспехах.

Барон расхохотался так громко и заразительно, что его смех подхватила не только свита, но и громко заржавший Грекобойца.

— Сопляк метит на твое место, братец Гвиберт, — проговорил Рикхард, отсмеявшись. — Я подумаю об этом, — пообещал он и проговорил уже совершенно серьезно: — После дела. Кем бы ни были эти люди, они проехали через мои владения, не испросив разрешения, значит, это враги, возможно, они везут золото ромеям, чтобы те могли нанять войско против нашего герцога, возможно даже, что это золото похищено из сокровищницы папы… Стало быть, это еретики, а наш священный долг, как слуг римского апостольского престола, неустанно искоренять ересь, где бы мы ни встречали ее… — Владелец башни в Белом Утесе, прервавшись лишь на краткий миг, чтобы набрать дыхания, продолжал: — Папа велел убивать врагов Господа нашего правой рукой, если же она устанет, переложить меч в левую. — Де ла Тур бросил взгляд на свою маленькую свиту, прикинул, у кого кони получше и меньше утомлены переходом. — Гвиберт, докажи мне, что ты, несмотря на уродство, не разучился держать копье. Бери этих шестерых, нет, забирай и седьмого.

Барон сопровождал приказы выразительными жестами, так что не понять, кому и что следует делать, было просто невозможно.

— Нас всего-то дюжина, — проговорил один из сокольничих. — А их полсотни.

— Нас тринадцать, — просиял Рикхард, — чертова дюжина, стало быть, число, угодное для осуществления божеского дела. — Впрочем, трусы мне не нужны, отдайте ему этих голубков, — де ла Тур презрительно махнул на соколов. — Хотя нет, стойте, пусть покажут себя в битве, если не хотели сделать этого на охоте.

Так, трус погонит в замок коней, а я возьму с собой пастуха. Эй, ты!.. Да, ты, понимаешь по-норманнски?.. — закричал барон. Парень закивал. — Ты умеешь держать меч?.. Умеешь?.. Врет, наверное… Хорошо, Два Языка, возьмешь его, дашь меч, надеюсь, кто-нибудь проткнет этого недоумка в сече. С удовольствием посмотрю на его труп. Пастуха себе я уже нашел, — бросил он нарочито громко, чтобы слышал струсивший сокольничий.

— Господин, я… не надо, господин… — залепетал было тот, но барон не слушал его.

— Сопляк, давай сюда кольчугу! — Оруженосец давно уже ждал команды, которую, едва она прозвучала, немедленно кинулся исполнять.

Все занимались своим делом, наскоро приготовляясь к схватке, а сокольничий, осмелившийся приблизиться к Рикхарду, опять забормотал:

— Господин, госп… О-о-о!

Мощный удар кулака вышиб его из седла.

— Отдашь шлем и оружие пастуху. Когда вернусь, возможно, велю поджарить тебе пятки, не скучай.

Затем, обращаясь уже к Гвиберту, проговорил:

— Все понял? Я обойду их через горы, тут миль пять-шесть, не больше. Они еле тащатся, значит, пройдут еще не больше трех четвертей мили, прежде чем я их нагоню. Когда я ударю им в лоб, будь готов атаковать с тыла и помни, главное… главное, чтобы врагам не удалось увезти сокровища папы… Подпруга, Сопляк, Гумберт Старый и вон тот щенок с курицей по имени сокол, за мной!

Риххард де Монтвилль тряхнул поводья, и могучий дестриер, слегка приподняв передние ноги, ударил ими о каменистую тропу, вздымая фонтанчики пыли.

XIV

Крупный, представительный сорокалетний мужчина в тренировочном костюме только что закончил просматривать очередную газету, одну из тех, что разместил перед собой на столе, аккуратно разложив в две стопки (одна слева — большая, вторая справа — поменьше). Мужчина, поколебавшись немного, словно раздумывая, все ли прочитал, не оставил ли чего-нибудь незамеченным, отложил газету в правую стопку. Потом вновь взял ее оттуда, открыл на нужной странице и, внимательно вглядываясь в текст, ровным почерком набросал несколько предложений на лежавшем перед ним листе бумаги. Положив газету обратно, он взял другую, внимательно просмотрел ее и, ничего не записывая, взялся за следующую.

Закончив личный «обзор прессы», он поднялся, с удовольствием потянулся, взял с плиты облупившийся пузатый чайник и, запрокидывая голову, с жадностью выпил воды прямо из горлышка; при этом старый, побелевший с годами шрам сделался особенно заметным на покрасневшей от напряжения шее. Поставив чайник на место, мужчина провел рукой по скромной русой шевелюре и огляделся по сторонам. Всюду на кухне виднелись следы трудов настоящего хозяина, правда, при внимательном рассмотрении становилось ясно, что все это — остатки прежней роскоши.

Хозяин купил для домашних большую, просторную «хату», из четырех комнат, в престижном районе, эту же, прежнюю свою квартирку, оставил просто так, для друзей да для гостей. Приезжают иногда старые приятели, есть где разместить. А иной раз и самому пригодится, когда жена наскучит.

«Вот живет человек как человек, — подумал мужчина, мысленно восхищаясь трудовому энтузиазму армейского приятеля Романа Козлова. — Живет не то что ты, Валек Богданов…»

Зависти он, впрочем, не испытывал, подобное чувство было почти неведомо бывшему сотруднику ФСБ, майору Валентину Богданову. Именно бывшему: три месяца назад он распрощался со службой, не пожелав работать с новым начальником. Прежний шеф, генерал-лейтенант Орехов Всеволод Иванович, которого майор уважал и даже любил, вышел на пенсию — возраст. Все так, но Богданов знал имя человека, поспособствовавшего отставке начальника. Именно благодаря господину Олеандрову, председателю Русской национальной партии, субъекту интересному во всех отношениях, покинул милые с детства просторы Средне-волжья Валентин Богданов.

Не то чтобы отличался он особенной мстительностью, нет, скорее всего, ничего бы и не случилось, не сойдись в одно две, однажды уже пересекавшиеся между собой параллельные прямые.

Началось все с бывшего, опять же, как и Ромка Козлов (подпольная кличка — доцент Козел, он же Процент), армейского приятеля Сашки Климова, странной личности, человека, понять которого до конца Валентин никогда не мог.

Так уж получилось, что в деле, которым занимался Богданов, оказались замешаны, помимо известного в городе мафиозника Адыла Мехметова (главного подопечного майора), также и Климов, и отчим последнего, директор фирмы «Лотос» Юрий Лапотников, погибший при загадочных обстоятельствах. Эти имена лишь открывали длинный список лиц, распрощавшихся с жизнью по воле, словно бы восставшего из ада человека. Его называли Оборотнем, и убивал он, подкрадываясь к жертве незамеченным, точно леопард, и исчезал также никем не виденный, словно бесплотный дух. Но и призрак обрел плоть и кровь, труп страшного убийцы обнаружили среди чуть ли не полутора десятков мертвецов, лежавших на полу гостиной дачи, принадлежавшей… Климову.

Последний скрылся, непостижимым образом ускользнув из рук комитетчиков (из его, Валькиных, рук). А ведь Богданов прибыл на место, где разыгрался заключительный акт трагифарса, калейдоскопом загадочных событий и необъяснимых смертей завертевшегося вокруг полумиллиона долларов, прикарманенных Лапотниковым у Мехметова, едва отгремели выстрелы пистолетов не знавшего промаха Оборотня, успевшего перед своей смертью уложить всех до единого охранников Адыла Мехметова. Сам хазаын, балшой чэлавэк, господин Мехметов, вернее, его обезглавленный труп обнаружился среди прочих покойников, возле искомых долларов.

Но и это бы полбеды, однако не мог не занимать способ, благодаря которому беспощадный киллер пересек черту, отделявшую мир сей от потустороннего. Оборотня загрыз крупный зверь (собака или волк) — таков был единодушный вердикт криминалистов.

По дачному поселку поползли слухи один невероятнее другого. Причиной, вызвавшей их, стала прежде всего гибель самого Лапотникова, павшего от руки… то есть, простите, от зубов такого же зверюги, и бредовые россказни алкаша-сторожа, восьмидесятилетнего Мартына Перегудова. Тот якобы сам лично видел людей — «бабу с мужиком», которые «нагишом скакали», — то есть, если отбросить стариковские эпитеты, видел он бежавших к лесу абсолютно голых женщину и мужчину. Последний, согласно описанию его внешности, данного сторожем, очень походил на Климова.

С женщиной дело обстояло и того хуже. Ею, вероятнее всего, была уроженка города Львова Инга Лисицкая (в девичестве Вишневецкая), разыскиваемая прокуратурой города Киева по подозрению в убийстве трех человек, ранее, в свою очередь, проходивших по делу об убийстве ее мужа и оправданных судом. Способ, каким отправили на небеса этих троих, оказался впечатляющим — по мнению следствия, каждого из них казнили поодиночке, напуская специально натасканного пса, который перегрызал несчастным горло.

Пса никто в глаза не видел, а вот гражданка Лисицкая (получившая в следственных кругах столицы Укра-нины кличку Волчица) след оставила: на одном из мест преступления нашли отпечатки, принадлежавшие дамочке по имени Наталья Одинцова, обнаружившейся за тысячу с лишним километров от Киева, в родном городе Богданова и Климова. Именно с ней буквально накануне исчезновения как раз и познакомился последний.

Здесь начиналась чертовщина и… кончалась нормальная жизнь тридцатисемилеткего Валентина Богданова. Он день ото дня становился все небрежнее к службе, все невнимательнее к жене, все безразличнее к детям, все глубже погружаясь в некий параллельный мир, говоря попросту — сбрендил.

Сыграло тут определенную и далеко не последнюю роль знакомство майора с Милентием Григорьевичем Стародумцевым. Богданову буквально открылась неведомая страна, о существовании которой он ничего не подозревал в течение всей своей жизни.

Девяностолетний профессор, реликт минувшего века, и стал точкой пересечения тех самых прямых — линий судьбы Александра Климова и Анатолия Олеандрова. Последнему старик доводился ни много ни мало внучатым дедушкой, а с первым… с первым восемь месяцев назад связали профессора унаследованная Климовым старинная рукопись и меч ее автора, жившего в тринадцатом веке крестоносца Габриэля де Шатуана. Последний уверенно возводил свой род к Харальду Волку, сыну, называвшему себя сыном бога Одина, берсерка Эйрика Бесстрашного и саксонской колдуньи Ульрики. Основанием для подобных заявлений Габриэлю служили мистические видения, содержание которых и описал средневековый рыцарь в своих пергаментах.

Можно было бы с легкой душой счесть все эти сочинения бредом перенесшего тяжелейшую психическую травму человека, — как-никак видения у Габриэля начались не где-нибудь, а в плохо засыпанной могиле, среди разлагавшихся на жарком малоазиатском солнце трупов, куда определили его как мертвеца победители-ромеи.

Махнуть рукой на мемуары далекого Санькикого предка, перевод которых, сделанный все тем же Стародумцевым, не раз и не два прочитал Валентин, мешала приписка младшего из сыновей Габриэля, Жоффруа. Юноше довелось стать свидетелем ужасной сцены — прямо на его глазах на костре посреди лесной поляны крестьяне сожгли отца, их, в свою очередь, окружили, а затем растерзали вышедшие из чащи волки. Утром, когда страшные хищники окончили кровавый пир, Жоффруа и его спутник, воспитатель (по-русски говоря, дядька при молодом господине), ветеран Андрэ Левша подошли к остывшему костру, где не обнаружили ничего, напоминавшего, хотя бы отдаленно, останки живого существа. Барон исчез.

Случилось все это в тысяча двести шестьдесят девятом году в Нормандии, близ Шато де Шатуана, замка барона Габриэля, построенного его предком, соратником Ричарда Английского Львиное Сердце, Генрихом Совой в конце двенадцатого века.

Конечно, четырнадцатилетнему парнишке, каким был Жоффруа в год смерти отца, могло с перепугу почудиться все что угодно. Однако, вне всякого сомнения, в пользу младшего сына барона Габриэля говорили два обстоятельства. Во-первых, в средневековой Европе тринадцатого века дворянский сын его возраста считался почти уже взрослым мужчиной, которому через год предстояло посвящение в рыцари. К тому же рядом с юношей находился опытный воин, немало перевидавший на своем веку.

Общение с одиноким профессором несказанно обогатило эрудицию Богданова; но то, что узнавал он от Стародумцева, не всегда могло удовлетворить проснувшуюся в майоре жажду к знаниям. Валентин стал читать много литературы определенного характера, он хватался за любую книгу (как художественную, так и научную, а чаще псевдонаучную), если название ее сулило возможность получения новой информации.

Немалое неудобство доставляло майору незнание языков, он-то всегда полагал, что, по крайней мере, английским владеет в достаточной мере. Эта уверенность немедленно рассеялась, как только Валентин попробовал прочитать первую же книгу «История крестовых походов» сэра Стивена Рансимана, с которым Стародумцев был знаком лично.

В огромной библиотеке Милентия Григорьевича попадались книги, написанные на множестве языков, не редки были и очень старые, если не сказать древние. Сам профессор свободно читал на латыни, древнегреческом, английском, французском, немецком, датском, норвежском, шведском… Богданову иногда казалось, что проще перечислить те языки, которых старик не знал.

Время шло. Олеандров уехал в Москву, а Богданов, похожее, даже смирился с этим, забыв о мести. Возможно, майор не хотел вредить родственнику Милентия Григорьевича, или же дружба со стариком научила

(Валентина смотреть на некоторые вещи под иным углом. Не то чтобы он сделался верующим и положился на Иисусово «и аз воздам», нет, просто… просто Валентину было не до того, хотя совсем из поля зрения дорогого его сердцу и уму Олеандрова он не выпускал — авось да понадобится…

Меч, которым Климов точно бритвой срезал голову Адылу Мехметову, превратился в вещдок, а пергаменты (так уж получилось) остались у Стародумцева, которому хватило сообразительности, узнав об исчезновении Климова, сделать вид, что он понятия не имеет, куда девались записки Габриэля де Шатуана. Владелец забрал, да и все.

Первым из заинтересовавшихся судьбой пергаментов оказался (тут и сомневаться нечего) не кто иной, как внучатый племянник Милентия Григорьевича, то есть господин политик новой формации. Получив от ворот поворот, племянничек поворчал и удалился.

Милентий же Григорьевич занялся переводом Шатуановых пергаментов всерьез, и к тому моменту, когда Валентин сделался частым гостем профессора (проще сказать, стал проводить у него все свободное время), содержание манускрипта доросло до размеров приличной книжки. Теперь перевод мало походил на краткое изложение подвигов предков Климова, которое профессор впервые представил вниманию Александра прошлым летом.

Интересно здесь то, что собственно повествование (то есть русский вариант текста, вышедшего из-под пера средневекового автора) занимало приблизительно треть рукописи профессора, остальное составляли комментарии, ради которых старик, экономя на всем, отсылал письма друзьям-ученым в разные страны, как самый настоящий сыщик, «выслеживая» потомков кровожадного Эйрика.

Профессор, как ребенок яркой игрушке, радовался каждому приходившему из-за границы ответу. Стародумцев вычерчивая на больших ватманских листах генеалогические древа, одни из «побегов» которых оказывались лишенными «цветков», при этом нарисованные на таких «ветвях» рамочки для имен и фамилий родственников Габриэля де Шатуана, а стало быть, и Александра Климова пустовали.

Однажды, придя домой к профессору, Богданов нашел его чрезвычайно взволнованным; одежда взлохмаченного старика была испачкана пылью, покрыта известковым начетом, в редких седых волосах застряли куски штукатурки. Вид Стародумцева оказался настолько комичным, что Валентину стоило труда сдержать улыбку.

Смешного между тем было мало. Сосед сверху заслуженный артист РСФСР, актер местного драматического театра Голованов заснул в горячей ванне и… не проснулся. Вернувшаяся с рынка жена нашла мужа мертвым и сама едва не скончалась. Тем временем вода, в изобилии пролившаяся на пол, стекая вниз, размочила стену, к которой крепился книжный стеллаж в коридоре квартиры профессора. Когда последний проходил мимо, стеллаж обрушился на него.

Майор появился как нельзя вовремя. Быстро восстановив стеллаж, он выяснил, что самая большая протечка произошла в кладовке, снизу доверху набитой папками с рукописями, некоторые из которых, как узнал Валентин из скорбных причитаний старика, были уникальными. Среди наиболее пострадавших манускриптов оказался ряд неопубликованных работ учителя Милентия Григорьевича, профессора Петербургского университета Вениамина Викентьевича Иванова-Никольского.

Увидев на одной из папок уже ставшее за последнее время родным слово «Валгалла», Богданов невольно заинтересовался ее содержимым. Стародумцев тоже обратил внимание на рукопись и засуетился: «Как же это я, а? Как же забыл? Ведь как она мне нужна, ведь как нужна была. Теперь дело у нас споро пойдет».

Профессор говорил «у нас», так как очень ценил вклад «ассистента» в ставшее общим дело. Валентин и вправду принес немалую пользу… «ногами», относя, а вернее, отвозя (тогда в распоряжении у него еще была казенная «волга») на Главпочтамт письма или, в некоторых случаях, пользуясь для удобства и быстроты модемной связью. Иногда, когда требовалось что-нибудь быстро набрать на компьютере, майор подключал «девочек», расплачиваясь с ними подарками и сладостями.

Рукопись, пострадавшую после потопа, также решили перепечатать. Некоторые страницы Богданов «наткживал» двумя пальцами на профессорском «ундервуде» под диктовку Милентия Григорьевича. А потом…

Три вечера человек, который полгода назад изрядно поспособствовал возвращению родному, прожорливому, ненасытному государству полумиллиона американских долларов, левачил на казенной «волге», развозя подгулявший народ по грязным от мокрого снега улицам, добывая средства для продолжения научной деятельности профессора Стародумцева. Если бы Валентину кто-нибудь еще полгода назад предсказал такой поворот судьбы, майор поднял бы пророка на смех.

Несколько раз Богданова по мелочи «кинули», а однажды двое напряженных молодых людей попытались осуществить смену владельца видавшего виды транспортного средства. Валентин догадался об их намерениях и сумел организовать достойный отпор, полностью обездвижив одного и скрутив второго незадачливого грабителя. В результате столь героических действий майор сделался владельцем двухсот двадцати одного доллара США, примерно шестидесяти тысяч «деревянных» (материальные средства были им конфискованы за причиненный моральный ущерб) и пистолета ТТ с запасной обоймой (ну не сдавать же его в самом-то деле?).

Тем самым и злоумышленники и их жертва расстались вполне довольные друг другом. Молодым людям, которым уже слышался лязг засова камеры СИЗО, великодушный Богданов просто врезал на прощание и оставил лежать на асфальте.

Богданов взял с подоконника картонную, морковного цвета папку с белыми шнурочками и, открыв ее, вновь сел за стол и принялся за изучение бумаг.

В папке, помимо вырезок, сделанных из разнообразных газет (иной и подивился бы обилию существующих в стране изданий периодики), имелись исписанные от руки листы бумаги, подобные тому, в котором Валентин Валентинович всего пять минут назад сделал некоторые пометки и который лежал теперь на столе под папкой. На других листах, стопкой хранившихся в обложках морковного картона, имелись выполненные от руки схемы и планы, присутствовала даже карта с особыми, загадочными для непосвященных значками, флажками и кружочками. К карте, как и полагается, прилагалась расшифровка, но и она едва ли приоткрывала завесу над тайной майора, хотя тут, по крайней мере, делалось понятным, что означали числа, поставленные возле того или иного знака.

Благодаря расшифровке можно было, например, сверив число на карте с номером шифра, нанесенным на полях одной из заметок, зрительно представить себе, в какой из точек нашей необъятной Родины произошло описываемое в статье событие, а также с точностью установить, какого числа, какого месяца и какого года оно имело место. Соединив все точки тонкой карандашной черточкой, становилось возможным получить ломаную линию, кривую некоего (опять же не ясно чьего) маршрута.

Человеку, не знакомому с предметом исследований майора, даже прочитав газетные вырезки, трудно было бы представить себе, какую цель тот преследует, тратя последние сбережения на междугородные звонки и телеграммы и время на написание писем и изучение прессы. В статейках, поселившихся в недрах морковной папки, речь шла о событиях странных, авторы (корреспонденты по большей части небольших районных изданий) сообщали своим привыкшим уже ко многому, но еще не утратившим чувствительности и интереса к происходящему в мире читателям леденящие душу подробности о проделках сил едва ли не… нечистых. Силы эти то ли ввиду пресыщенности развращенных и маловосприимчивых ко всему нематериальному жителей столиц и крупных индустриальных центров, то ли вытесненные оттуда вследствие здоровой конкуренции более организованными собратьями, покинули насиженные места, не гнушались уже и сараем тетки Дарьи из какой-нибудь Жуковки, что по ту сторону шошейки, теснили привычных домовых, в великой скорби шлялись по лесу, наводя ужас на леших и заставляя хорониться местных упырей.

Нет нужды пересказывать бредни не вполне трезвых, но вполне досужих граждан, изложенные не всегда удобоваримым слогом. К тому же около восьмидесяти процентов заключенной в морковном картоне информации представляли даже и для самого ее собирателя весьма условную ценность, зато прочие двадцать несли на полях красную метку и могли быть найдены на карте благодаря красным же флажкам и кружочкам, через которые и пролегала кривая загадочного для непосвященных маршрута.

Начинались пометки на карте в Западной Сибири и датировались октябрем тысяча девятьсот девяносто пятого года. Речь в заметке номер один шла о дерзком ограблении магазина в некой Савватеевке Шараповского района.

Не обошлось без чертовщины.

Богданов часто возвращался к статейке — основоположнице коллекции, вспоминая тот день, когда впервые обратил на нее внимание.

Оказавшись по делам на одном из крупных предприятий родного города, майор увидел на стуле забытую каким-то командировочным из глубинки газету. Начальник (женщина) попросила Богданова секундочку подождать, и взгляд, скользнув по традиционному убранству секретарской и по лицу сидевшей за пишущей машинкой и глубоко погруженной в срочную работу старой девы, вернулся к смятой газете. «Оборотни в Савватеевке», — прочитал контрразведчик. Надо ли говорить, что с определенного момента Богданов сделался особенно восприимчивым к подобным вещам? Слово «оборотень» не могло укрыться от его внимания.

Некие злодеи напали на местную лавку (реликт времен построения развитого социализма), в которой, как и прежде, продавалось все — от хлеба до гвоздей. Ипатов, сторож вышеупомянутой торговой точки, имел на вооружении двуствольное ружье и собаку по кличке Дружок, проявившую себя весьма эгоистично — пес бросил хозяина-кормильца на произвол судьбы при первых же признаках опасности. Правда, Дружок честно лаял (даже, пожалуй, переигрывал, срываясь то на визг, то на хрип, рискуя и вовсе лишиться своего собачьего голоса), но проделывал это, отойдя на солидное расстояние.

Такое поведение «доброго пса», а также и некоторые другие события побудили сторожа утверждать, — что он стал жертвой нападения нечистой силы. Ипатов, прежде чем задать деру, видел (то есть, конечно, клялся, что видел), как волки обратились в людей… или люди в волков, или… и то и другое.

Слух докатился до райцентра, на место прибыл корреспондент молодежной газеты (той, что попалась на глаза майору уже со статьей).

Тем временем участковый, старший лейтенант Морозов И. С., как и вслед за ним журналист, поразившийся количеству похищенной «оборотнями» водки, провел расследование, в результате которого было установлено… что никакая нечистая сила в данном происшествии не повинна: просто сторож в ночь, когда было совершено (работник милиции называл вещи своими именами) преступление, распивал в вверенном ему заведении спиртное с двумя вполне конкретными, из плоти и крови (как безошибочно установило опять же следствие), лицами.

Под утро лица эти отправились якобы спать, но уже тогда (и это выяснил добросовестный участковый) строили в затуманенных парами спирта головах преступные замыслы. Мужики попросту не допили, в долг Ипатов им не дал — «нос задрал и заносился, мол, я тут главный!». У одного из них дочка училась в школе на центральной колхозной усадьбе, где был детский драмкружок, в котором иногда ставились спектакли.

Дочка злоумышленника неплохо лепила из папье-маше, часть работ находилась в школе, в кабинете завуча (он же руководитель кружка), но некоторые, старые, лежали дома в чулане. Папа даровитого чада и его сообщник нашли остроумным обрядиться один в маску волка, второй — медведя, надели вывернутые овчинные тулупы. Весьма кстати оказалось и то, что перед тем, как сторож начал «преизлиха величаться», разговор какое-то время шел на мистические темы — собутыльники говорили про чертей и оборотней.

Каково же было удивление сообщников, когда они обнаружили совершенно пустой и не запертый магазин — бери что хочешь. Немного обескураженные таким поворотом дела (обидно далее, хотели страху на Ипатыча нагнать), друзья решили, что раз уж пришли… Они взяли ящик водки, да еще насовали себе поллитровок в глубокие, как Марианская впадина, карманы тулупов. Прихватили кружок колбасы и несколько пачек «Беломора». Отойдя подальше, притомились, устав нести сказочную добычу, и, как в сказке же, присев на пенек, стали есть пирож… принялись угощаться.

До дома доползли, ящик дотащили, но зато потеряли маску волка, благодаря чему были опознаны и схвачены. Злоумышленники отделались товарищеским судом (оба механизаторы, кому пахать весной, если их на высидку отправлять?), детей и жен пожалели. Последним пришлось покрывать убытки, чтобы не лишиться своих ненаглядных.

Ипатов же долго бил себя в грудь, утверждая, что никаких «волков в овечьей шкуре», равно как и медведей, не видел, зато видел «голого мужика и бабу, тоже совсем голую», они, дескать, и напали на него, избили («бланшем» сторож и правда сверкал знатным), набрали еды, водки и убежали волками. «В чем же они все это унесли, а? — рассвирепел в конечном итоге участковый, которому подобная бредятина портила версию и грозила ухудшением показателей раскрываемости. — В чем?!» — «А в зубах, — ответил, глядя прямо в глаза Морозову, сторож. — Да, в зубах и унесли». На губах старшего лейтенанта заиграла нехорошая улыбочка, он вытащил из ящика стола небольшую книжицу в потрепанном бумажном переплете и, полистав ее, открыл на нужной странице. Тыча в нее пальцем, он проговорил: «Видишь, голубчик?»

Ипатову и книжица и выражение лица Морозова очень не понравились. «А чего это?» — с подозрением спросил сторож, строчки прыгали у него перед глазами, а все внимание отчего-то сосредоточилось на толстом, с желтой табачной ложбинкой курильщика сигарет без фильтра указательном пальце старшего лейтенанта. «Уголовный кодекс, — ласково проговорил тот. — Статья тут хорошая есть, почитай, прямо про тебя писана». — «А чего я?..» — жалобно промямлил Ипатов. «А того! Если брехать не перестанешь, соучастником пойдешь. Молчишь? Так-то, заплатишь с дружками за всю пропажу, а то смотрите мне».

Надо ли говорить, что Ипатов спорить с милиционером перестал, тогда еще не было никакого заседания товарищеского суда, и участковый мог состряпать хорошенькое дельце для районного суда.

Однако корреспонденту сторож свою версию изложил в полном объеме, даже отвел на место происшествия и показал все в деталях. Журналист добросовестно все записал, хотя, как человек продвинутой культуры, дал в конце статьи вполне земное объяснение — распущенность молодежи, перепились на вечеринке (в Савватеевку как раз приехали на побывку аж два земляка, матрос и танкист). Правда, было не совсем понятно, когда это голый злоумышленник успел обрасти бородой и длинной шевелюрой, в армии, как известно, даже среди офицерского состава подобная мода не поощряется. Ответ и тут отыскался быстро: «Если уж маски нашлись, то борода-то с усами и тем более…»

О хиппи-грабителях нет-нет да вспоминали и в селе, и в райцентре, а контрразведчик Богданов обратил взоры свои на Восток.

Сказано: «Ищите и обрящете», и Валентин обрел.

Ломаная кривая протянулась на сотни и тысячи километров, неуклонно стремясь к Тихому океану. Ни один человек в мире не мог бы дать ответа, почему происходит так и что влечет на Восток неизвестных гангстеров-стриптизеров, Бонни и Клайда, от общества убежденных нудистов, гроз сельмагов и дачных поселков. Что движет ими? Кто они? Лишь один Валентин Богданов мог дать пусть и совершенно фантастический, но все же допустимый ответ на эти вопросы.

— Сашка, — произносил майор одними губами, читая очередную заметку по теме. Или же, качая головой, говорил себе: — Нет, не мог так быстро добраться, хотя если на товарняке… К проливу идет, прямо ломит!

Имелась у майора и одна особая, самая тонкая из всех, папочка. В ней находилось лишь несколько вырезок и копий документов, полученных с помощью модемной связи. Все материалы были на английском, и говорилось в них о некоем господине, банда которого сто с лишним лет назад наводила ужас на обывателей Соединенных Штатов. С большим трудом разбойников удалось обезвредить, сам предводитель погиб, вернее, считался погибшим, так как тела его не нашли. Калифорния вздохнула свободно, но… кровавый след не ведавшего страха безжалостного палача многих сот граждан потянулся на север и оборвался на берегу Берингова пролива.

Какое отношение имел американец к кривой на карте Валентина Богданова? И здесь ответ знал лишь тот, кто начертил ее.

«Оборотни в Савватеевке» попались на глаза Богданову гораздо позже описываемых в статье событий. Следующим запоминающимся эпизодом в жизни майора стала, как уже упоминалось выше, схватка с незадачливыми угонщиками; валюту, полученную в результате оной, Валентин вложил в научные изыскания Стародумцева, что благотворно отразилось на результатах.

Когда через три дня, вместо обещанной недели, раздался звонок от Марины, девушки, которой Богданов доверил манускрипт Никольского, майор обрадовался. «Ну ты прямо реактивная! — еще раз при встрече похвалил он наборщицу и, доставая плитку белого пористого шоколада, сказал: — Вот тебе презент». Девушка раскраснелась от удовольствия (она была сладкоежкой) и от избытка чувств открыла страшную тайну: «Да мы со Светкой на пару задолбали, разделили на две части, чтобы быстрее… Чего-то не так?» — спохватилась она, увидев, что майор нахмурился. «Нет, — проговорил он неохотно. — Все так, спасибо».

По дороге домой Богданов задумался: не следует ли вести себя поосмотрительнее? Хотя решительно никакой государственной тайны рукопись не содержала, хотя бы уже потому, что перевод профессор Иванов-Никольский сделал в начале двадцатых годов и спустя непродолжительное время скончался… «Жиля тогда голодно, — не раз вспоминал майор слова Стародумцева. — А уж Вениамин Викентьевич пуще всех бедствовал. Мы с сынком его, Виктором, тайком от старика, бывало, на базар что-нибудь несли, горд он был, — книги продавать да на хлеб менять не позволял, говорил: паче греха нет для человека, который всем им обязан». Валентина это поначалу обескуражило. «Так как же? — удивился он. — С голоду и умереть недолго… Да и потом, всегда найдется лишняя книжка». Стародумцев как-то странно улыбался. «Лишняя? — спросил он. — Что ж, Вениамин Викентьевич лишнюю мог подарить, отдать, если видел, что человеку она нужна, но вот продать, продать — никогда. Это, Валентин, против души ему было… Вы молоды еще, придет время, поймете, мы с Витей тогда тоже мало чего понимали. Это уж теперь, на пороге могилы…»

Богданов и теперь, вспоминая, как профессор произнес эти слова, внутренне содрогался. Впрочем, разговор происходил В' тот день, когда сладкоежка сдала работу и вернула Валентину оригинал рукописи, которой тот, за. исключением нескольких страниц, еще не читал. Распечатку майор отдал старику, и тот с новым жаром принялся за работу, заполняя пустые рамочки в родословной Климова. Древо зацвело. Поскольку никакого компьютера у Милентия Григорьевича, конечно, не было, Валентин (у него-то таковой агрегат наличествовал) оставил дискету себе, намереваясь при первом же удобном случае прочитать заинтересовавшее его произведение.

Тут как раз случился конец месяца. Изобретение коммунистических чудо-плановиков продолжало работать в постперестроечные девяностые; наверное, все дело в том, что маразм, как утверждают некоторые астрологи, имеет свойство крепчать к концу месяца. Одним словом, на работе у Богданова произошел прорыв. В преддверии светлых новогодних праздников зашевелились наркодельцы.

Майор бегал высунув язык, сражаясь с организованной преступностью, которую, как известно, еще никто не побеждал. Если не считать чекистов на заре Советской власти, те суды не загружали, просто расстреливали, по-ленински — «никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты». Однако теперь об этом вспоминать не любят, не те, мол, времена…

Дел на Богданова свалилась целая уйма. К Стародумцеву Валентин не заглядывал неделю, а то и две. А когда, наконец, выбрав время, позвонил и приехал, то застал Милентия Григорьевича в странном состоянии, старик, казалось, был одновременно и очень рад и опечален.

«Вот, — сказал он. — Вот. Сделал… — Достав лист ватмана, Стародумцев поспешил расстелить его перед гостем. — Не все, конечно, но… все-то и не надо… Может, и надо, — тут же поспешил он поправиться, — да не успеть мне. Все… Черед мой настает».

Приходилось признать, что за то непродолжительное время, что майор не бывал в гостях у Стародумцева, в старике произошли некоторые изменения, даже взгляд стал другим, каким-то очень уж спокойным, а привычная ребяческая суетливость пропала, зато появилась склонность поговорить о своей скорой кончине. Богданов, не наблюдавший прежде за стариком такого, естественно, попытался возразить:

«Ну что вы, Милентий Григорьевич. К чему эти разговоры, выглядите вы хорошо, да и дела у нас… — майор поспешил сменить тему. — Я по пути колбаски купил копчененькой, сырку немножко, в кухне на столе положил. Не поставите чайничек?»

Старик засуетился, становясь почти таким, каким знал его Валентин (тогда он не думал об этом) закудахтал, что, мол, конечно-конечно, и убежал на кухню, а Богданов, взяв в руки ватман, долго вглядывался в рамочки-цветы с узорами причудливых завитушек стариковского почерка. Писал Милентий Григорьевич на французском да итальянском, так как предки Климова предпочитали жить в тесной Западной Европе, только один беспутный шалопай Сашка шлялся по бескрайним евразийским просторам в образе волка или бомжа в компании своей чокнутой подружки. «Идемте, Валя, — услышал Богданов у самого уха голос Стародумцева. — Я уже и чаек заварил свеженький, и хлебушек порезал, и продукты, что вы принесли, извольте».

Старик принял из рук гостя ватман, который тот почему-то очень неохотно отдал владельцу. Как ни худо знал Валентин использованные в «древе» иностранные языки, все же прочесть знакомые имена сумел. Он сам еще не понимал, какой именно из «плодов» «взращенного» профессором «вяза» вызвал у него тревогу.

Весь вечер они говорили ни о чем, можно сказать, просто болтали. Расставаясь, договорились, что Валентин придет в воскресенье, то есть через три дня. Сделать этого майор не смог и позвонил Стародумцеву, чтобы перенести встречу. Старик долго не брал трубку, а когда ответил, говорил рассеянно, так что создавалось впечатление, будто его оторвали от важного и, возможно, не очень приятного разговора. Впрочем, об этом Валентин подумал уже позже, а тогда поспешил распрощаться с Милентием Григорьевичем, так и не назначив новой встречи.

Тем же днем Богданов увидел выходившего из «мерседеса» Олеандрова. Валентин не без злорадства подумал, что лимузин наверняка другой, так как предыдущий, тогда только что купленный, озверевший Шурик Климов (ой какая душка!) превратил в груду металлолома при помощи гранатомета, отобранного у охраны самого председателя Русской национальной партии (зачем далеко ходить?). Но тут майору пришло в голову, что деньги, на которые куплен тот первый, да и нынешний «мерс», получены от каких-нибудь очередных эмэмэмщиков, благополучно обобравших доверчивых стариков и старушек, привыкших «верить телевизору».

Богданову захотелось… взорвать и этот.

Вечером майор позвонил Стародумцеву, телефон не ответил. Обеспокоенный Валентин вновь для верности набрал номер Милентия Григорьевича в половине двенадцатого ночи и очень долго не вешал трубку, но к аппарату в квартире профессора так никто и не подошел. «Близок мой черед, — вспомнились Валентину слова старика. — Жаль, не веровал я в Бога, жаль… А то б утешение было, что встречусь я и с Вениамином Викентьичем, и с Витею, и со многими… Так уж не веровал, теперь-то что ж?..»

«Ты что, совсем с ума спятил?» — спросила Валентина в тот вечер жена. «Что?» — встрепенулся тот, обнаружив, что все еще держит в руке трубку. Жена повторила свой вопрос, несколько расширив его: «Что ты сказал?» — «А что?» — «Не знаю что! — рассердилась Вера. — Что такое мотавиль?» — «Монтвилль, — строго проговорил Валентин, поняв вдруг, что так беспокоило его в схеме Стародумцева, и с уверенностью повторил, как бы разделив слово на две части: — Монтвилль».

XV

Ревностно ратуя за чистоту веры Господней и трогательно заботясь о казне римского понтифика, барон Рикхард попал в самую точку. Люди в монашеских рясах, благополучно миновавшие его владения в сопровождении шестнадцати всадников-ломбардцев, и в самом деле были врагами папы. Однако никаких сокровищ ни у кого не похищали, никого не грабили и даже, напротив, опасаясь дружественных римскому первосвященнику норманнов, стремились как можно скорее достигнуть Бари — главного оплота ромеев на итальянском побережье Адриатики, — чтобы найти убежище за его мощными стенами, с тем чтобы после, переправившись через море в Эпир, затеряться в глубине лесов Болгарии. Там, как они надеялись, ожидало их спасение, потому что не осталось для них места в землях, куда распространилась духовная власть Рима.

Большинство из тех, кто брел по пролегавшей вдоль морского берега каменистой дорожке, имели при себе оружие, но все они были либо женщинами, либо подростками, либо стариками…

Тент повозки скрывал двух молодых женщин, устроившихся на мешках со скарбом, в которых даже самый дотошный человек не смог бы обнаружить звонкого папского золота. Ценного у странников осталось не много, большую часть своего достояния они утратили, передвигаясь с севера на юг по стране, где все враждовали со всеми, где шлялись воровские шайки, где иной раз и землевладельцы, в одночасье сняв личину добрых христиан, превращались в разбойников и грабили всякого проезжего, не озаботившегося окружить себя достаточно сильной стражей. Впрочем, иной раз случалось, что и эскорт не брезговал лакомым кусочком; получив плату, солдаты, бывало, отбирали у несчастного и жизнь и имущество.

Конные ломбардцы, охранявшие караван, служили сыновьям Гумфреда, племянникам герцога Гвискарда, точившим ножи на дядю. Опаснее всего было двигаться по землям, где возвышался донжон Рикхарда, но стража Монтвилля проморгала караван. Теперь барону уже не догнать его.

— Может, следовало все-таки договориться с хозяином здешних мест, госпожа? — неожиданно проговорила юная светловолосая красавица, сидевшая в ногах молодой дамы, которая была не многим старше служанки и отличалась от последней более темным цветом волос, особым изяществом форм и изысканной утонченностью черт лица. Впрочем, рассмотреть это сейчас оказалось бы делом непростым — и лица, и прекрасные волосы женщин скрывались под широкими покрывалами, окутывавшими также плечи и грудь.

— Может, и так, Адела, может, и так, — улыбнулась дама, — только теперь уже главные испытания, хвала Богу, можно считать оконченными. Здесь, на земле императора Константина, нам больше не грозит костер… Вот только… — в голосе ее зазвучала тревога, — только бы Конрад успел прибыть в Бари вовремя. Как я хочу поскорее оказаться вдали от этих мест!

Женщины приуныли, госпожа беспокоилась о муже: сумел ли он избежать рук безжалостной папской стражи? В то время мысли Аделы захватил образ молодого рыцаря, недавно появившегося в свите господина. Воскрешая в памяти тонкое лицо Людвига, она гадала: «Вспоминает ли он меня?.. Конечно, конечно, вспоминает. Разве после того, что он говорил мне, можно забыть?.. А вдруг он говорит такое всем? Как жаль, что нельзя узнать, что он думает… А если спросить госпожу?»

Адела почти уже решилась исполнить свое намерение, но, взглянув на Изабеллу, передумала, — выражение лица дамы как-то не вязалось с ее словами о том, что худшее позади.

— Говорят, что хозяин здешних земель, барон Рикхард, настоящий зверь, — заявила Адела и испуганно зажата рот рукой: «Ой! Боже, зачем я это говорю?»

Изабелла, точно очнувшись ото сна, посмотрела на служанку и, странно улыбнувшись, проговорила:

— Мужчины не такие, как мы, главным в жизни они считают доблесть, которой ищут на войне…

Она хотела что-то добавить, но передумала или не нашла подходящих слов.

— А как же ваш муж, Конрад, госпожа? Он другой? — Адела испугалась, что опять, не подумав, сказала лишнее, — не стоило напоминать госпоже о супруге.

— Он? — проговорила та и повторила: — Он… Он — другой. — Изабелла встрепенулась. — Знаешь, Адела, мне кажется… кажется, что я забеременела…

Адела потупила взгляд. На протяжении четырех лет супружества госпожа не впервые заговаривала об этом, но пока все ее надежды оказывались тщетными. Никакие средства и снадобья не действовали, даже привезенный из Болгарии талисман (засушенная лягушечья лапка, предварительно настоянная в крови самки кролика, зарезанной в первую луну летнего солнцеворота) и волшебный изумруд, реликвия рода мужа Изабеллы, Конрада, оказывались бессильными. Чудесный камень хозяйка Аделы носила в ковчежце толстой кожи на шее. Девушка не раз замечала, как госпожа, говоря о возможной беременности, касалась пальцами покрывала, под которым на высокой упругой груди прятался талисман.

«Наверное, это очень интересно, взять и родить ребеночка, — подумала Адела. — От Людвига».

Она бросила осторожный взгляд на госпожу (не догадалась ли та о ее мыслях? Кажется, нет, слава Богу). Адела слышала, что взрослые женщины чувствуют, забеременели они или нет, уже на следующее утро после ночи, проведенной с мужчиной. Себя служанка госпожи Изабеллы взрослой не считала, хотя ей недавно исполнилось шестнадцать лет и у нее уже было несколько мужчин…

Боже, какие стихи читал ей Людвиг! А какие слова шептал на ухо в постели. Может, и она тоже забеременела?

— Дай Бог тебе, добрая госпожа Изабелла, — проговорила Адела…

О, как заблуждалась хозяйка, говоря служанке, что страшное позади. И что ж с того, что стертые подошвы башмаков беглецов вступили на земли византийского императора? Да неужели посмотрит на это Рикхард де ла Тур? Подумаешь, греки! Все трепещут перед норманнами, герцог сам говорил: управится с ближними врагами — непокорными баронами да последышами братца Гумфреда, обратит тогда взгляд на империю, и знать, и народ которой предается пороку, не чтит воинской доблести, не ищет славы в сражениях. Ротберт де Готвилль здоров, полон сил и еще молод (ему сорок пять), недавно породнился он с правителем Салерно Гизульфом, взяв в жены его сестру Сигельгайту. У него хватит времени, чтобы, сбросив ромеев в море, высадиться на их берегу и победоносным маршем двинуться прямо на Константинополь. Так зачем же ждать?

Рикхард и его крошечная дружина пустили коней рысью и скоро, как раз в тот момент, когда солнце скрылось за деревьями, были у цели. Всю недолгую дорогу сытый, отдохнувший Грекобойца рвался вперед, чуя скорую ратную потеху, кони под спутниками барона, безоговорочно признававшие могучего жеребца за старшего, старались не отставать. Доскакав до места, где он намеревался переждать появления врагов, де ла Тур дал команду спутникам спешиться и, когда те сделали это, велел оруженосцу забраться на скалу, скрывавшую норманнов от глаз эскорта.

— По-моему, это ломбардцы, господин, до них еще с полмили, а то и побольше, — проговорил тот, вскоре возвратившись. — Впереди шестеро конных, остальные растянулись вдоль дороги, в арьергарде еще трое-четверо. Очень утомлены, спешат уйти подальше до захода солнца.

На сей раз Рикхард не стал смеяться над Сопляком (который, кстати, был краснощеким детиной, несмотря на юные годы, вымахавшим больше погибшего братца и почти сравнявшимся ростом с бароном), а просто спросил:

— Уверен?

Юноша кивнул.

— Проверьте упряжь и оружие, — распорядился барон и, когда его приказ был выполнен, скомандовал: — Приготовиться.

Хозяин башни в Белом Утесе надел на голову кольчужный капюшон, заправив под железную сетку непослушную русую прядь, упорно не желавшую подчиняться и спадавшуюся на лоб. Он дождался, пока Сопляк застегнет пряжки конического шлема, и скомандовал:

— В седло!

Зазвенело оружие, отряд де ла Тура построился. На пятерых у них оказалось два подобия рыцарских копий (все, что успели наскоро смастерить из срубленных прямо на месте стволов Гумберт Старый и Иоанн Подпруга).

— Постарайтесь не отстать от меня, когда Греко-бойца перейдет на галоп, — произнес барон. — Ударим на конных, тех, что впереди, дорога узкая, они не устоят и, поворотив, передавят пеших. Нам останется только сбросить их в море!.. — Барон перевел дух и, зловеще улыбнувшись, добавил: — Помните, что казна нашего друга папы не должна пострадать… Так хочет Бог! Вперед!

Слишком поздно приморившиеся от долгого перехода ломбардцы заметили скакавших на них всадников, строй которых напоминал странную двухклювую птицу, с восседавшим на могучем дестриере рыцарем вместо головы.

Слишком поздно сообразили они, что рокот копыт тяжелых коней, взрывавших каменистую почву, — вовсе не шум прибоя, не добрый голос ангела слышат они, а зычное «An avant! Montevilie! Blanxfalaese!»[26] звенит в наполняющемся предчувствием беды, боли и страданий воздухе.

Импровизированное копье барона сломалось о шлем первой жертвы. Удар оказался столь силен, что шейные позвонки ломбардца не выдержали, воин замертво рухнул с коня. Но едва тело его успело коснуться каменистой почвы, как могучая грудь Грекобойцы опрокинула на землю мерина второго всадника; конь придавил стражника, несчастный упал неудачно — видимо, сломал ногу. Человек издал истошный вопль, который тут же оборвался, когда конское копыто размозжило ему голову.

Рикхард взмахнул мечом, обрушивая его на следующего врага, который успел защититься лишь только мольбой о пощаде, блеснувшей в черных глазах. Напрасно — хозяин башни в Белом Утесе не знал такого слова.

Как и предполагал барон, застигнутая врасплох стража обратилась в бегство, сминая и губя пеших. Те из конников, кому не пришлось выдерживать натиска отряда барона, испугались, но панике пока не поддались: одни из них попытались прийти на выручку товарищам в авангарде, трое или четверо решили искать спасения в бегстве, однако усиливаемые горным эхом звуки труб норманнов и дружное «An avant! Monteville! Blanxfalaese!», доносившееся с северной стороны, убеждало в том, что шансы у них невелики.

Смерть гуляла повсюду; те из еретиков, кто имел годное для схватки оружие, не могли применить его, стиснутые со всех сторон рыдающими женщинами, коленопреклоненными в молитвах стариками да детьми. Дружинники Рикхарда, забросив за спину щиты, орудовали мечами и секирами, рубя и кроша всех подряд.

Скаля розовые от крови зубы, тараща безумные глаза, проламывая передними копытами грудные клетки и черепа, давя жалких человечков, дестриер барона, казалось, не чуял ран в груди, оставленных посохом седобородого старика, который, заслоняя собой двух детей лет семи-восьми, никак не желал сдаваться.

Трупы мешали Грекобойце добраться до старца, имевшего, видно, за плечами немалый опыт сражений. Вовремя сообразив, что происходит, он привязал к посоху острый длинный нож, превратив палку в подобие копья, которым очень успешно сдерживал озверевшего дестриера. Будь старик помоложе, а внуки (или, может быть, правнуки) постарше, он, возможно, попытался бы по примеру иных товарищей по несчастью подняться на крутую гору, хватаясь за хилые стволики растений, вгрызавшихся в ее склон длинными цепкими корнями.

Но он был стар и знал, что жить ему оставалось недолго, однако, вопреки здравому смыслу, надеялся на чудо. Рядом с ним оказался подросток с небольшим луком, годным для охоты на мелких зверей. Он осыпал барона градом стрел, не причинившим защищенному кольчугой всаднику (не зря потратил приданое занудливой жены) никакого вреда. Одна из стрел застряла в груди Грекобойцы, но тот этого не почувствовал, увлеченный лишь одной мыслью: достать старика копытами.

Поняв, что стрелы не смогут ни убить, ни даже ранить рыцаря, парень решил попытаться уязвить коня, целясь тому в пах. Если бы это удалось, у несчастных появилась бы хотя бы маленькая надежда на спасение…

Однако норманны вовремя заметили затруднение, в котором пребывал господин, и ближние из них поспешили на помощь. У всадников не было ни луков, ни самострелов, однако они, как их предки, потомственные морские разбойники, не разучились бросать любимое оружие викингов — секиру. Забывший g6 угрозе превращения в новую попону для Грекобойцы, Иоанн Подпруга (старый воин, в мирное время выполнявший обязанности главного баронского грума), не примериваясь, метнул тяжелый топор на длинной ручке. Лучник схватился за грудь и рухнул замертво.

— Ату! — крикнул пятый участник рейда де ла Тура, которому господин велел строго-настрого не соваться в гущу сечи, а следить за тылом, снял колпачок с головы проштрафившегося сокола и пустил его на старика. Пернатый хищник нашел другую жертву, вцепляясь в лицо обнаженного по пояс юноши, пришедшего на помощь старику.

Парень выронил меч, извиваясь всем телом в тщетных попытках оторвать от себя страшную птицу. Не в силах выносить ужасную боль, приносимую когтями и клювом хищника, несчастный заметался и, сильно толкнув, заставил старца потерять равновесие. Тот сделал лишний шажок вперед и рухнул, сраженный угодившим ему в лоб копытом Грекобойцы. Последний, не видя впереди препятствия, отпихнул грудью метавшегося человека с хлопавшим крыльями соколом вместо головы и поспешил дальше, стремясь урвать очередной кусок от пирога славной кровавой потехи.

Все-таки чертов старик здорово задержал барона, который, растоптав конем внучат сумасброда храбреца, достиг заветной повозки с мнившимися ему сказочными сокровищами (он уже и сам верил, что еретики украли их у папы Николая) почти одновременно с Гвибертом, забрызганным кровью вероотступников.

Рикхард в нетерпении взмахнул мечом, разрубая ткань тента, спеша скорей запустить пальцы в корчаги, полные золота и драгоценных каменьев, но, услышав громкий женский визг, отпрянул от неожиданности. Не выпуская рукояти меча, де ла Тур обеими руками разорвал грубую парусину и остолбенел. Вот она — награда воина-победителя в славной сече.

Барон, мгновенно забыв про папу и золото, сунул красный от крови клинок оруженосцу и, потянувшись, запустил пальцы в каштановые пряди. Одним движением вырвал он женщину из объятий служанки, перекидывая через седло обмякшее тело лишившейся чувств дамы.

— Двоим ломбардцам удалось ускакать, — проговорил с сожалением шут. (Вообще-то улизнули с места схватки четверо конных, однако путь их был недолог: вышедшие из донжона стражники пленили беглецов. Им еще повезло.) — Убитых у нас, похоже, нет, если не считать пастуха.

— Черт с ним, — махнул рукой барон. — Давай-ка посмотрим, что здесь, — проговорил барон, принимая от Сопляка насухо вытертый меч.

Сталь вгрызалась в узлы из шерстяных и холщовых плащей, не находя там ничего твердого. Бедняжка Адела только скулила, увертываясь от клинка Рикхарда. Он не собирался ни убивать, ни даже ранить женщину, просто хотел вспороть побольше узлов.

— Ничего нет! — Барон помрачнел.

— Возьмите, возьмите все, — взмолилась девушка, протягивая шкатулку с драгоценностями госпожи. — У нас есть немного серебра и золота, возьмите все, добрые разбойники, только пощадите мою госпожу и меня.

— Добрые разбойники! Ха! Вот здорово! Смотри, братец, а ведь и вторая тоже хороша! — крикнул Рикхард, кончиком меча сбрасывая покрывало с головы девушки. Его охватил восторг при виде содержимого шкатулки, он был восхищен красотой женщин и возбужден их близостью и доступностью. — Бери белокурую себе, братец Гвиберт, позабавься с ней на славу, да не забудь про друзей. И выпотрошите фургон, надо вернуть папе его золотишко сполна. — Сказав это, барон захохотал, Грекобойца ответил хозяину громким радостным ржанием, а на губах шута заиграла плотоядная улыбочка. — А теперь, — подвел итог Рикхард-победитель, — мне не терпится вбросить клинок в священные ножны.

Кроме удовольствий существовали и обязанности: следовало распорядиться судьбой побежденных, как живых, так и мертвых. Рикхард повернул Грекобойцу и указал рукой на трупы убитых и истекавшие кровью тела тяжелораненых еретиков:

— Пусть эту падаль сбросят в море.

— А куда девать тех, кто ранен легко? — спросил Гвиберт.

— Ломбардцев оставим, посадим в крепость, может, отдадим за выкуп, а может быть, повесим, что до остальных… выпустите им кишки и столкните вслед прочим, пусть идут на корм рыбам!

Солнце уже село, когда, завершив потеху, пьяные от крови норманны сошвырнули тела живых и мертвых врагов с обрыва и ушли, уводя с собой лошадей, навьюченных невеликой добычей. Недвижимые тела женщин в разорванных в клочья одеждах остались лежать на дороге.

Могучий дестриер по имени Грекобойца нес домой насладившегося превосходной охотой господина.

«Не дурен улов! — подумал Рикхард, вспомнив о содержимом шкатулки, и хлопнул ладонью по кошелю, в котором притаился волшебный камень, сорванный бароном с шеи красавицы Изабеллы. — Что ж, во всех отношениях сегодня удачный день».

XVI

Вот такой вот сон видел в ту ночь атеист, бывший коммунист с едва ли не десятилетним стажем майор ФСБ Валентин Валентинович Богданов… Да какой уж тут сон, самый настоящий кошмар. Пробудившись в половине шестого утра, к немалому неудовольствию жены, и, выдув полчайника воды на кухне, всклокоченный контрразведчик немедленно вспомнил о Климове: тому тоже являлись толпами кровожадные средневековые предки, которые вытворяли все, что им заблагорассудится. Сплошные ликантропы[27], которых рожали на свет Божий несчастные женщины — жертвы насилия утративших человеческий облик мужчин.

Быстро у него от общения с той компанией крыша поехала.

Монтвиллями изобиловало и «древо» Стародумцева, но самое главное — автор труда, переведенного Ивановым-Никольским, носил весьма похожее имя.

«Грамотей хренов! Монтевил — тот же самый Монтвилль, только англизированный!» Богданову немедленно захотелось включить компьютер и начать читать дискету с копией перевода.

Умная техника стояла в комнате, где спали дети, Наденька и Максик, для них Валентин и купил этот подержанный агрегат.

Поколебавшись, майор включил компьютер и принялся искать нужную дискету, но та не находилась.

Искомый кусочек пластмассы обнаружился в ящике рабочего стола в служебном кабинете Валентина. Однако о том, чтобы просмотреть рукопись на работе, и речи не шло.

Богданов еще несколько раз безрезультатно звонил Стародумцеву. Сердце майора стало наполняться тревогой. Улучив минутку, Валентин твердо решил поехать к старику без звонка. Однако исполнить немедленно свое намерение Богданову не удалось. Он уже вставал из-за стола, когда позвонила жена, она вопила, что дома кошмар, забрались воры, что он, муж, нужен ей немедленно, что дети плачут… Преодолев желание послать Веру куда подальше (она еще тут!), Валентин не в первый раз уже подумал, что поспешил с женитьбой, что вообще человеку его профессии лучше жить холостяком, и помчался домой.

Там его встретила плачущая дочь и изо всех сил старавшийся «держаться мужиком» сын с глазами на мокром месте. Дети так дрались за свой компьютер и вот в одночасье лишились всего, что насобирали, всех до единой игр. Кто-то полностью очистил память компьютера от информации, украл все дискеты и для вида, сомнения на сей счет у Богданова отпали сразу, устроил разгромчик в квартире.

«Что же нам делать?» — спросила Вера, увидев, что муж направился к выходу. «Вызывай милицию», — бросил майор, пожимая плечами, и скрылся за дверью. Спускаясь вниз и садясь в машину, он несколько раз касался пальцами нагрудного кармана пиджака, где лежала дискета, которую искал сегодняшний «полуденный» вор. Для чего? Ответа он пока не знал. Перед мысленным взором Валентина промчался олеандровский «мерс», не тот, который встретился ему вчера, а старый, развороченный взрывом гранаты. Майор вспомнил гильзы на полу в вестибюле особняка русна-цистов и «отдыхавших» там же, экономично скованных наручниками (запястье к щиколотке, щиколотка к запястью) охранников господина председателя.

«Молодец! Молодец Сашка!» — подумал Валентин.

Нажимая на кнопку звонка, он ожидал услышать из-за двери шаркающие старческие шаги и вечное стародумцевское «бегу, бегу», но… в квартире было тихо. «Беспокоюсь я, — проговорила высунувшаяся из-за своей двери соседка и на вопрос, в чем же причина волнений, ответила: — Сон мне приснился, плохо я Милентий Григорьича видела, да и шлялись туг всякие, вроде как и шумели у него».

Шумели или нет, сказать трудно. Согласно медицинскому заключению, Милентий Григорьевич Стародумцев, тысяча восемьсот девяносто восьмого года рождения, умер от сердечного приступа. Годы… шутка сказать, почти сто лет прожил старик и скончался в здравом уме и трезвой памяти.

Кто нанес визит старику накануне его смерти? Кто стал ее причиной? Майор знал отгадку. Теперь он уже нс сомневался в причинах странного поведения профессора во время их последнего телефонного разговора: Милентия Григорьевича навещал дорогой внучок, благодаря одной из наборщиц, Светлане (она обрабатывала вторую половину рукописи), ознакомившийся с переводом профессора Иванова-Никольского. Затем, сделав выводы из прочитанного, Анатолий Эдуардович поговорил со стариком «вкрутую». Нет, он не убивал и приказа убить старшего брата своей бабушки не отдавал. Все проще: политик потребовал от профессора, чтобы тот отдал ему пергаменты, ватманы с «цветущим древом», рукопись, все результаты его исследований… Их с Богдановым исследований.

Впрочем, лучше понять мотивы поведения господина политика, а стало быть, и сложить в голове детали мозаики майор смог, только прочитав плоды бредовых фантазий американца Джеффри Монтевила. Но тогда, стоя вместе с верившей в сны соседкой над бездыханным телом профессора, Валентин испытывал лишь горькое сожаление. «Почему, когда я звонил, он не сказал, не намекнул мне, что нуждается в помощи?»

Теперь, спустя три с лишним месяца после смерти Стародумцева, чувство это изменилось, словно тогда оно было маленьким слепым котенком, а сейчас превратилось в крупного кота, у которого, по счастью, сыскался довольно упрямый оппонент, прозывавшийся здравым смыслом.

«И что бы ты сделал? — спрашивал последний майора ФСБ Богданова. — Намял бы бока присным Олеандрова? Взорвал бы очередной его «мерседес»?»

Однако «кот», молодой и сильный, не желал первой своей весной слушаться постного старца по имени Здравый Смысл. Фу! Что еще за имя?!

«Да, — гордо отвечал зверь. — Намял бы бока, переломал бы кости, посворачивал бы шеи и… обязательно взорвал бы к чертовой бабушке все его «мерсы»!»

И, стоявший теперь посреди кухни в запасной квартире своего армейского товарища, бывший сотрудник ФСБ майор Валентин Богданов понял, что, подобно гнусному котяре, поселившемуся у него в душе, не дожил еще до тех лет, когда впору прощать врагов.

Царапанье ключа в замочной скважине вывело Богданова из самопогруженного состояния. Человек, шурующий в замке, не мог оказаться не кем иным, кроме как хозяином, то есть Ромкой Козловым, доцентом Козелом, Процентом.

XVII

Барон снова покинул дом, отправившись ко двору герцога, и на Адельгайду, жену его, свалился груз мужниных забот, из которых более всех отравляла существование недостроенная с прошлого года стена (хозяину непременно хотелось каменную да высокую). Мало того, приходилось продать большую часть урожая, чтобы рассчитаться за оружие, которого накупил муж на целых две дружины (ну зачем столько железа?!). К тому же чувствовала себя госпожа неважно, скоро рожать, а на душе черно.

И зачем отец отдал ее замуж? Хотела ведь постричься, быть невестой Христовой, а стала женой дьяволовой. «Рикхард Пожиратель Людей», «Дьявол де ла Тур», так называют его все чаще после того, как ровно год назад порезвился он в землях ромеев. Как же хвастались те мужчины, кому посчастливилось участвовать с господином в той потехе. По сей день вспоминают, кто, как и кого рубанул. Мужчины кровожадны, но и женщины порой не лучше, любят тех, на ком печать убийства, рожают от них детей…

«На все воля Господня, — про себя проговорила Адельгайда, защищая себя от греховных помыслов. — И мой долг жены рожать мужу детей… Ах, зачем, зачем не пустил меня в монастырь отец».

Адельгайда знала, что родители боялись гнева Гвискарда. Тот и так косился на отца за то, что не встал сразу под его, герцогские, знамена. Хорошо еще, что не поддержал (не успел, заболел вовремя) сыновей Гумфреда. Но Ротберт Апулийский недаром прозывался лисой, один писал, два в уме держал. Породниться с верным слугой Гвискарда — в том заключалось спасение для родителей…

— Боже ты мой, — пробормотала баронесса и коснулась рукой живота. — Нет-нет, ничего, поди прочь, — отстранила она служанку, встревоженную неожиданным движением хозяйки. — Иди.

Однако та уходить не спешила.

— Может, тебе прилечь, госпожа? Ребеночек на свет просится, — она приветливо улыбнулась. — Я к гадалке ходила в деревню, говорит, по всему выходит, мальчик родится у тебя на полную луну.

Адельгайда нахмурилась.

— Разве можно слушать колдунов, Бертфрида? — строго спросила она служанку. — Как могут ведать они то, что в руке Господа нашего?

Служанка не стала спорить: все в Бога верят, но, однако, не отказываются и от услуг колдуна, ибо, полагаясь на силы белые, не следует ссориться и с черными. Служанка старше госпожи, опытнее, уже трижды рожала, но дети (два мальчика и девочка) не выжили, — значит, того не желал Господь.

— Да я и сама знаю, — успокоила госпожу Бертфрида. — Как он там ножками бьется, как бьется, непременно мальчик, рыцарь, наследник господина.

— Когда будет полная луна? — спросила баронесса.

— Через три дня, госпожа.

— Хорошо, ступай.

«Чудесный смарагд у него с собой? — спросила себя баронесса, едва за Бертфридой закрылась дверь, и сама же и ответила себе: — Ну конечно!»

Тогда, год назад, в замке женщины шептались о том, что невиданных размеров изумруд, с которым не расставался ныне Рикхард, заказавший для реликвии специальный ковчежец из вываренной и особым образом обожженной на огне кожи, барон сорвал с шеи изнасилованной им женщины. Поговаривали, что происходила она не из простого рода…

«Они были еретиками, врагами веры Христовой, может статься, одними из тех, кто заявлял, что Он… — испугавшись собственных мыслей, баронесса перекрестилась. — Зло. Они заслужили кару Господнюю, и, значит, барон де ла Тур стал исполнителем Его воли. Но то, что совершил Рикхард, — злодеяние, ведь его мужи убивали, сбрасывали мертвых и раненых в море.

Как же тогда… почему же крестьяне считают его исчадием ада: ведь он убивал врагов Господа?»

Тут бы самое время обратиться за советом к духовной особе, но… отца Пробиуса, священника, которого привезла с собой юная Адельгайда, Рикхард зарезал прямо на пиру, который устроил посреди поста. Святой отец с самого появления в замке начал раздражать доблестного рыцаря. Однако духовник жены — это не нерадивый конюх, не еретик и не враг папы Николая, содрать с него кожу на радость дружине было бы чересчур.

Отказаться и не прийти на зов хозяина святой отец не мог, он предпочел занедужить, однако Рикхард не спешил завершать праздник, и на третий день (дикое веселье выплеснулось через край) стража притащила Пробиуса в пиршественную залу. Барон потребовал, чтобы священник благословил трапезу, он отказался. Тогда пьяные солдаты но наущению Гвиберта устроили вокруг Пробиуса языческую пляску, во время которой кто-то толкнул сзади духовника баронессы, а шут (больше некому) подставил ножку; получилось, что Пробиус как бы нечаянно наскочил на нож преспокойно «обедавшего» господина.

Узнав об этом, Адельгайда стала собираться к отцу. «Езжай, езжай, дорогая, — сказал ей еще не проспавшийся муж и как ни в чем не бывало добавил, обращаясь к шуту: — А что, Гвиберт, скликай-ка добрых разбойничков, — так все чаще называл он дружину с той сентябрьской «потехи». — Сожжем гнездо изменника? — Адельгайда поняла, что она — заложница. А Рикхард продолжал: — Ничего, вот родится наследник, мы лично водрузим на башне замка тестюшки знамя Монтвиллей».

Она надеялась на гнев папы, но барон послал богатый дар в Рим, заказав службу на помин души безвременно ушедшего святого отца. С миссией ко двору Николая отправил все того же Гвиберта, пожаловав тому новые одежды (из добычи от дела удалого). На калеке-шуте богатое одеяние висело точно рваный холст на шесте, который выставляют над полями крестьяне (прежний хозяин, видно сразу, подороднее был), однако Два Языка — голь на выдумку хитра — нацепил разузоренный камзол прямо поверх своей неизменной войлочной поддевки, получилось, что даже и горб не стал виден. Рикхард, посмотрев на шута, хохотал так, что его чуть удар не хватил, а, отсмеявшись, сказал, что братец Гвиберт теперь просто жених хоть куда, и пожаловал молочному брату Монаха, велев в Риме особенно-то мерина этим именем не называть. Гвиберт отбыл с миссией, а барон долго нет-нет да и вспоминал: «Вот шут на монахе к сатане на пир поехал!»

Нечего сказать, веселые мысли терзали госпожу Адельгайду в преддверии полнолуния и, если верить Бертфриде, накануне рождения сына.

«Боже мой, как же нужен мне сейчас совет ученого мужа! — мысленно восклицала Адельгайда. — Боже, Боже мой, Христе Иисусе, помоги мне!»

Тут в комнату, едва ли не бегом, вошла юная служанка, дурочка Гунигильда, весь вид которой говорил, что ей не терпелось сообщить хозяйке какую-то новость.

— Госпожа, госпожа! — проговорила служанка. — Пришел монах, странный человек, с ребенком.

— Что? — встрепенулась Адельгайда. — Монах, ты сказала? С ребенком? — Баронесса нахмурилась. — Если ты шутишь, Гунигильда, то ты об этом пожалеешь!

Возмущение наполнило душу хозяйки замка, глаза сами заскользили по комнате в поисках предмета, которым можно было бы запустить в круглую веснушчатую физиономию служанки. Ишь чего удумала — подшутить над госпожой! Под руку Адельгайде очень кстати подвернулся небольшой серебряный кубок, из которого она пила сильно разведенное водой вино. Отлетев от лица девушки, серебряная чаша со звоном упала на пол.

— Клянусь, госпожа, — на глупом лице Гунигильды появилось плаксивое выражение, она утерла разбитый нос и, взглянув на окровавленные пальцы, всхлипнула: — Правда, госпожа, правда, там монах, лысый, слепой, обожженный, с ним малыш, он плачет.

Как добрая христианка, Адельгайда, увидев, что злилась напрасно, немедленно пожалела об этом и мысленно попросила прощения у Господа.

— Иди найди Бертфриду, приведи ее сюда… нет, лучше… Ребенок, ты говоришь, маленький?

Девушка кивнула:

— Хорошенький.

— Все-таки найди Бертфриду, пусть ребенка отдадут Юдит, чтобы она накормила его, а монаха отведите на кухню, дайте поесть, а потом приведите ко мне. Иди… нет, подними кубок.

Дурочка Гунигильда подняла и поставила на стол чашу. Довольная оказанным ей доверием, девушка, забыв о побоях, вприпрыжку убежала исполнять распоряжения хозяйки, а последняя в нетерпении заходила по комнате.

— Я бы не хотел снимать капюшон, добрая госпожа, — проговорил монах хриплым голосом. — Я так ужасно выгляжу…

— Откуда же ты знаешь, что выглядишь ужасно? — спросила Адельгайда. — Ведь ты слепой, меня не обманули, верно?

Монах покачал головой.

— Нет, госпожа, тебя не обманули. Однако… — из-под капюшона послышалось какое-то шмыганье, можно было предположить, что человек, чье лицо скрывала грубая шерстяная материя, горько усмехнулся: — Не нужно глаз, чтобы узреть очевидное. Страж у ворот — он не молод, судя по голосу, и, верно, многое повидал на своем веку — велел мне показать лицо… Я чувствовал его смятение, когда откинул капюшон. Женщины, которые видели меня, в страхе бежали. Лишь одна не испугалась — верно, блаженная.

— Господь отнял у тебя глаза, но дал мудрость. Как тебя зовут?

— Прудентиус.

Адельгайда повторила имя и спросила:

— Как случилось, что ты потерял глаза, Прудентиус?

Монах ответил не сразу.

— Это невеселая история, добрая госпожа, — произнес он, когда Адельгайда уже подумала, что странного человека, пришедшего в ее дом, Господь Бог прямо сейчас покарал за какие-то страшные грехи еще и глухотой. — Злобные русы-ватранги, слуги императора ромеев, напали на нашу обитель. Не знаю, отчего они поступили так, наверно, их господин не дал им положенной платы и они решили взять свое, разбойничая в его владениях, где был наш монастырь. Они разграбили его и многих убили, зарезав, как свиней, без разбору, остальные же погибли в огне. Господь был милостив ко мне, я единственной, кому посчастливилось уцелеть.

— Страшную историю рассказал ты мне, Прудентиус, — проговорила Дцельгайда и, желая скорее прояснить ситуацию, спросила: — Ты говоришь, ваш монастырь был на греческих землях?.. Так, а скажи мне тогда, причащались ли вы опресноками, признавали ли filique и соблюдали ли субботний пост?

Едва прозвучал вопрос, как монах с готовностью отвечал:

— Не сомневайся, госпожа, каш настоятель и все мы с возмущением отвергли ересь Керулариеву[28] и лишь истовее стали молиться Господу и ревностнее блюсти нерушимые каноны священной римской церкви.

У Адельгайды отлегло от сердца. Однако оставался еще один неясный вопрос.

— А этот ребенок, как он попал к тебе? — проговорила она, и ей показалось, что слова эти встревожили собеседника, который вместе с тем отвечал не мешкая.

— Ребенок, добрая госпожа, — начал он, — сын одной бедной женщины, мужа которой убили разбойники. Саму же ее, поруганную и лишившуюся чувств, нашли крестьяне. Они выходили ее. Когда родился мальчик, они хотели окрестить его, но не имели возможности, так как у них не было священника.

Баронесса прервала речь монаха, спросив:

— На чьей земле родился ребенок?

— Во владениях императора ромеев, госпожа, крестьяне, приютившие несчастную, — греки, но женщина эта принадлежала к Вселенской церкви и желала, чтобы ребенка окрестил римский священник, а единственным таким оказался я…

— Ты говоришь, принадлежала. Почему?

— Она умерла, госпожа, — проговорил Прудентиус с болью в голосе. — Так и не оправилась от перенесенных страданий, но мальчик родился вполне здоровым.

Я окрестил его и нарек Гутбертом, так как та женщина сказала мне, что он родился в день памяти мученика Гутберта.

— Она зачала в грехе? — строго спросила Адельгайда.

— Нет, — твердо ответил монах. — Это была очень добропорядочная женщина, к тому же не простолюдинка. Муж ее, как открыла она мне, был богатым горожанином, и они давно хотели иметь сына. Это его ребенок. Оттого-то я и взял мальчика с собою, надеясь найти приют для него и, быть может, если повезет, для себя. Я чувствую ответственность за его судьбу, мне кажется, что за страдания, выпавшие на долю его матери, он заслуживает лучшей доли, чем удел греческого хлебопашца.

Баронесса кивнула.

— Ты правильно поступил, что пришел сюда и принес с собой сироту, — сказала она. — Моя прачка, Юдит, на днях родила девочку, которую назвала Гарлетвой, пусть Гутберт станет ей молочным братом. Я жду ребенка, если родится мальчик, то, может статься, и спасенное тобой для Господа дитя сделается ему товарищем детских игр…

Она умолкла, ожидая слов благодарности, но их не последовало.

Баронесса продолжала:

— Ты, я вижу, добрый слуга Господа нашего Иисуса Христа, а посему, верно, хорошо знаешь Писание. — Монах часто-часто закивал. — Тогда, разумею, и тебе найдется место в моем доме.

— Благодарю тебя, хорошая госпожа моя, — проговорил монах, низко кланяясь. — И славлю твое великодушие и доброту сердца, молю Господа даровать тебе и мужу твоему долгих лет здравствия и многочисленного потомства.

Адельгайда перекрестилась.

— Славь Иисуса, — сказала она. — Благодари Господа нашего.

— Славлю Иисуса, — послушно повторил Прудентиус. — Благодарю Господа нашего.

Монах осенил себя крестным знамением. Рукава рясы его были так длинны, что скрывали изувеченные огнем кисти.

Хозяйка башни в Белом Утесе наверняка поразилась бы до глубины души, если бы увидела, что ее собеседник скрещивал обожженные пальцы, когда благодарил ее, желая долголетия и многочисленного потомства мужу, а также, когда произносил священное имя Иисуса.

— Иди, Пруцентиус, пусть комендант Вальтер проводит тебя в комнату покойного Пробиуса… Бертфрида, эй, Бертфрида, где ты? — позвала Адельгайда служанку. — Эй, кто-нибудь!

Заслышав приближавшиеся торопливые шаги любимой служанки, баронесса спросила монаха:

— Как же ты нашел дорогу сюда, один, слепой с ребенком?

Прежде чем Бертфрида успела войти в комнату, Прудентиус произнес:

— Господь вел меня.

XVIII

«Дуй-ка ты, братец, домой», — посоветовал сам себе Иванов, едва немного успокоился.

Так он и сделал, тем более что путь предстоял недолгий — через пятнадцать минут ноги уже вносили его во двор старого шестиэтажного, родного и близкого с детства здания. Здесь прошли двадцать три из двадцати пяти лет, прожитых им на земле. Здесь каждый камень и каждая пылинка знали его, Илью Сергеевича Иванова.

Впереди, у родного подъезда, занимая весь тротуар и проезжую часть, сгрудились машины «скорой помощи», желто-синие «ментовозки», бросалась в глаза светлая «волга». Для полноты ощущений не хватало только «пожарки».

«Черт, — с досадой подумал Иванов. — И домой-то, поди, не пустят. Чего тут у них опять произошло? — Сам даже толком не зная отчего, Илья страшно разозлился. — Сволочи…»

Прикидывая, как бы это ему половчее проникнуть домой, Илья почувствовал у себя на плече чью-то мягкую ладонь. Передернувшись, Иванов попытался избавиться от притязаний неизвестного лица, ко услышал нежное, как шепот прибоя:

— Ты, это, Илюш, постой…

Голос оказался знакомым, Иванов обернулся:

— Петрович? Ты чего?

«Мой друг и учитель, алкаш с бакалеи…» — так, кажется, говорилось у Владимира Высоцкого. Кем-то подобным и являлся обладатель вкрадчивого голоска и мягкой ладошки Сергей Петрович Топорков. Человеком он был душевным, добрым и отзывчивым. Те, у кого душа свербит, а поговорить не с кем, пожалте к Петровичу на огонек в фатерку, он человек одинокий и, всем известно, понимающий.

Всплыл Топорков очень и очень вовремя, но Илье еще только предстояло осознать это.

— Ты, это, Илюш… — Невысокий Сергей Петрович, едва не подпрыгивая, засматривал в глаза Иванову. — Ты, это, того…

Илья уже начал злиться.

— Что случилось-то? — спросил он.

Петрович повел себя странно.

— А ты не знаешь? — спросил он и прищурился.

Неприятное предчувствие овладело сознанием Иванова. Вспомнился неприятный сон, который виделся ему во дворе за магазином. И кот… В каком-то отупении Илья уставился на здорового полосатого камышового котяру. Ленивая тварь, потревоженная множеством собравшихся в местах ее залегания людей, выглядела, вне всякого сомнения, раздосадованной.

— Чего не знаю?! — взвизгнул Иванов, поражаясь своему истеричному тону.

— Идем-ка отсюдова, — предложил Топорков и, вцепившись в предплечье Ильи оказавшимися совсем не такими уж мягкими пальцами, отвел его в сторону.

«Это ж очуметь можно, этого не может быть! — Илья, как иногда выражаются, шагал куда глаза глядят. — Нет, нет, нет! Не может быть! В сумке были книги, книги! Он же сам видел, когда выпивали с Петровичем нежно любимый портвешок… Книги не могут убивать!»

Теперь Илья остался в полном одиночестве. Очень вовремя повстречавшийся Топорков предоставил ему время «подумать» и «во всем разобраться». Илья не мог поверить в то, что убил жену и дочку, но факт оставался фактом — наличие спецмашин у подъезда, толпа соседей, объяснения Петровича… Все это не оставляло сомнений, а значит, и лазеек для бегства. Спасения не было, он убил Настю и Олюшку, он их убил. А топор? Выкинул куда-нибудь.

«Где же Павел? Где? — Илья вдруг испытал резкое, едкое, как ацетон, чувство обиды. — Заварил кашу и бросил… О черт! Получается, что и мужиков тех во дворе я прикончил?»

Илья и сам не понял, как оказался возле бывшего «Вико-водка». Он без колебаний решил, что должен немедленно раздобыть выпивки и сигарет.

Тетя Клава отреагировала на появление Ильи еще экспансивнее, чем философичный Петрович, женщина была явно взволнованна. Как ни странно, но Илья почти совсем не удивился, узнав, что «тех мужиков-то, с кем ты пил», убили и «за сараюшку нашу отнесли».

— Топором зарубили, прям страсти! — вымолвила испуганная, но вместе с тем и чуточку счастливая (как же, такие дела вокруг нее) Клавдия Ивановна.

— Ты про меня ментам сказала? — нависая над тетей Клавой, спросил Илья.

— Ну что ты, что ты, Илюша?! — закатила она глаза. — Ты-то ведь ни при чем, правда?

Клава безуспешно пыталась изобразить уверенность на потасканном, оштукатуренном, как стена в общественном сортире, личике. Тут уж не надо было быть величайшим в истории мира режиссером, чтобы с полным на то основанием воскликнуть: «Не верю!»

Надо ли говорить, что с перепугу продавщица выдала Илье и портвейн, и пачку «ЛМ», причем без всякого заклада, и пригласила заходить еще. Попрощавшись с тетей Клавой, Иванов вышел на улицу.

«А ведь она единственный свидетель! — подумал он. — Кроме Павла, конечно, а он Не сдаст… Она единственный живой свидетель».

Илья подумал вдруг, что рад такому обстоятельству, и едва ли не одновременно его посетила другая мысль: «Ну что ж с того, если не единственный? Найдем и других».

XIX

Мечи вновь скрестились, и куски размочаленной сырой, невыделанной воловьей кожи полетели в разные стороны. Еще удар, и железо звякнуло о железо, вызвав восторг дерущихся.

Еще бы! Рыцари должны сражаться настоящим оружием, обнаженными мечами, а не завернутыми в кожу и перетянутыми веревками тупыми старыми клинками. Лучше уж драться палками.

Впрочем, из двух бойцов, скрестивших друг с другом оружие в «смертельном» поединке, рыцарское звание светит только одному, Ротберту, сыну Рикхарда де Монтвилля. Лучшее, на что сможет рассчитывать его противник, Гутберт Найденыш, — сделаться соратником, оруженосцем при будущем господине. Пpàвдa, сейчас и тот и другой едва ли задумываются об этом.

Лица мальчиков раскраснелись, потом пропитались их рубашки, кожаные камзолы и даже кольчатые доспехи. Бронь выполнена с учетом того, что дети растут. Предполагается, что доспехами можно будет пользоваться еще пять лет, до того момента, когда Ротберт станет рыцарем.

Он отправится с отцом ко двору герцога Гвискарда, станет на некоторое время простым слугой взрослого рыцаря, который позже на торжественной церемонии ударит его по лицу; это будет единственная пощечина в жизни Ротберта. Следующий, кто вознамерится оскорбить его подобным образом, поплатится за дерзость жизнью. Мальчик принесет омаж — рыцарскую клятву и станет взрослым.

Все это будет, конечно, будет, но потом. А сейчас…

— Защищайся, жалкий трус, — закричал Ротберт, голос его прерывался — во рту пересохло, перед глазами расплывались радужные круги, но рука была тверда. Однако не менее крепко сжимали оружие и пальцы Гутберта, который тоже едва стоял на ногах. — Защищайся, Харальд Самозванец! Тебе не носить короны, что мне надлежит принять по праву, держись же, несчастный! Нормандия! Нормандия! Нормандия!

Уже четыре года, с тех пор как стало известно про блистательную победу нормандского бастарда над англосаксами, это была любимая игра мальчиков в замке в Белом Утесе. Столь длинный воинственный клич утомил героического «Вильгельма Завоевателя», «доблестного победителя» при Гастингсе, лишив «герцога» последних сил.

— Все, мальцы, бой прекращается, — махнул рукой обучавший юных бойцов Петр Беззубый.

Кличку Петр получше три года назад, когда во время осады Отранто камень, брошенный со стены крепости, угодил воину прямо в физиономию. Любой другой умер бы от такого удара, но не Петр.

Рикхард, дивясь выносливости и неожиданной живучести солдата, назначил его дядькой к сыну. Оба драчуна знали, что если Петр сказал: «Все», значит, и правда, все. Спорить он не станет, просто отлупит высушенной буковой Палкой, при этом достанется в равной мере обоим.

Петру все равно: он-то знает, что барон никаких жалоб слушать не станет, а мать наследника в счет не идет: над мужчинами она не властна. К тому же командует в замке (теперь это настоящая крепость) новый комендант Мартин Паленый (с обожженным наполовину лицом вернулся он из сицилийского похода, где дружина барона, побеждая мавров, сражалась с небольшими перерывами целых шесть лет).

Ротберт, опустивший было меч, подошел к не чуявшему подвоха Петру и, вырвав у того из левой руки мех с вином, сделал несколько жадных судорожных глотков. Вино ударило мальчику в голову.

— Blanxfalaese! — завопил он и так резко и неожиданно боднул Петра в живот, что тот (надо заметить, что старик из-за полуденной жары часто прикладывался к меху) потерял равновесие и, сделав несколько неловких движений, упал в пыль, вызвав радостный вопль мальчишек.

Ротберт, упирая кончик покрытого расхристанной кожаной оболочкой меча прямо в кадык Петра проговорил:

— Сдавайся!

— Э-э-эх-хе… — захрипел старый вояка. — Э-э-э…

Ротберт уже торжествовал победу, не понимая, чего ради медлит калека, но тот вдруг с неожиданной ловкостью отодвинул клинок в сторону, мальчик качнулся вперед, и в следующую секунду голова его оказалась у Петра под мышкой. Старик дотянулся до упавшей палки и старательно принялся охаживать ею наследника по филейным частям тела.

Ротберт закричал от обиды. Бывший противник, несмотря на усталость, ринулся на выручку товарищу. Однако калека оказался поразительно ловок, он и отражал палкой выпады Гутбертова меча, и колотил незадачливого «победителя при Гастингсе». При этом Петр продолжал сидеть в пыли, он просто не мог подняться из-за зажатого под мышкой Ротберта.

Слабость юных героев заключалась не в недостатке сил физических, а в нехватке ума. Догадайся Гутберт зайти к воспитателю сзади, тому пришлось бы изрядно попотеть. Но мальчик сражался, как подобает рыцарю, то есть в открытую.

В те времена личная доблесть почиталась куда выше, чем здравый смысл и целесообразность, — общая польза, то есть то, что у нынешних полководцев зовется стратегией и тактикой ведения военных действий, ценилась часто невысоко.

Очень скоро храбрец Гутберт, вскрикнув, уронил оружие, а неодолимый инвалид ногой, обутой в рваный сапог, подвинул к себе меч.

— Просите пощады, щенки, — сказал он и захохотал, немного ослабив хватку, давая возможность наследнику Рикхарда произнести позорные слова: «Сдаюсь, ты победил».

Петр успел заподозрить что-то неладное: слишком шкодливое и торжествующее выражение появилось вдруг на потной мордашке Гутберта. Слишком уж засияли глаза у сорванца. Надо бы было повернуться, но… старик не успел этого сделать.

— А! А-а-а! — забулькал он и принялся отплевываться. — А-а-ах! Сучка, шлюхина дочка!

Зеваки (а их на чужой позор всегда видимо-невидимо соберется) держались за животы, покатываясь со смеху, и указывали пальцами на доблестного воина, облитого мочой из горшка, который вывернула на него молочная сестра Гутберта, дочь прачки, рыжекудрая Гарлетва.

— Освежился, Петр? — участливо интересовались одни.

— Может быть, тебе еще полить, косорожий? — беззлобно дразнили калеку иные.

Третьи, восхищаясь смелостью и ловкостью юной красавицы кричали:

— Молодец, девка! Принеси ему еще, дочка! Пусть охладится, а то шибко горяч с детьми воевать!

Ротберт высвободился и плашмя огрел Петра мечом по голове (воин из-за жары шлема не надел, просто замотал голову и лицо, чтобы уберечься от пыли, куском материи, как делают арабы). Гутберт тоже успел возвратить свое оружие, но о том, чтобы пустить его в дело, подобно партнеру по поединкам, и не думал. Впрочем, то, что сделал Ротберт, было, пожалуй, самым смелым его поступком за сегодняшний день. Старик встал и бросился на мальчишек с единственной целью: поймать хоть одного и задать хорошую трепку, такую, чтобы уж проказник неделю сесть не мог.

Гутберт как раз замешкался, и несдобровать бы ему, но в это время дозорный на стене закричал что было сил:

— Всадники! Всадники на дороге!

Все, в том числе и Петр, остановились и, прикрывая глаза ладонями от нестерпимо яркого полуденного солнца, уставились на воина. В обращенных к нему взглядах читался вопрос: чьи всадники? Кто они? Свои или чужие?

Последнее время в замке жили мирно, границы империи ромеев отодвинулись далеко на юг. Да и то сказать, какая империя? Нет ее в Италии, конец приходит владению византийских монархов, последняя крепость осталась под их властью. Именно затем, чтобы справить тризну над усеянными трупами развалинами Бари, и отправился в поход герцог, а с ним и рыцарь Рикхард де Монтвилль.

Тревожное ожидание повисло в воздухе, все, кто находился на стене и на башне, уставились на дорогу, по которой с юга к замку медленно двигались всадники, показавшиеся из-за скалистой возвышенности. Те, кто еще оставался внизу во дворе, поспешили забраться на стену. Молодой господин оказался в числе первых, следом, изо всех сил стараясь не отставать от него, спешили Гутберт с Гарлетвой, за ними бежал и Петр, напрочь забывший о мести. Не успел он, однако, достигнуть удобного для наблюдения места, как воин, первым заметивший всадников, завопил, да так, что казалось, грохнется вниз от избытка чувств:

— Наши! Наши едут! Наши, э-э-эй! Наши!

— Наши! — подхватил кто-то. — Вон Гвиберт Два Языка скачет!

— Да, это он, я вижу! Горб у него стал еще больше! — кричали все наперебой. — Ура Гвиберту Горбатому, Гвиберту Уродцу!

Люди ликовали, переполняемые счастьем, не радовался только молодняк во главе с наследником, им-то мерещилась осада, мечталось полить неприятеля кипяточком, горящим маслом и смолой.

Вереница выезжавших из-за горы всадников становилась все длиннее и длиннее, попадались, и все чаще, тяжело навьюченные ослики и мулы. Сомнения не оставалось — поход (как практически и все предприятия Гвискарда) завершился успешно.

Вместе с тем от каравана победителей исходило странное ощущение, веяло какой-то глубокой печалью, которая постепенно стала охватывать и поднявшихся на стены людей. Буйное веселье сменилось мрачным, будто под стать серой каменной глыбе крепости, тягостным, гробовым молчанием.

Когда до возглавлявшего колонну Гвиберта оставалось не более трех стадий[29], причина такого состояния сделалась очевидной. Из-за скалы выехала повозка, которую слева, справа, сзади и спереди окружали всадники. Вскоре показался и хвост каравана, тогда уже все смогли увидеть, что Грекобойца Второй (его, правда, с большей справедливостью можно было бы назвать Мавробойцей) идет не оседланным.

— Барон Рикхард… — произнес чей-то сипловатый голос, однако же обладатель его не осмелился закончить фразу, за него это сделал кто-то другой:

— Господина убили…

— Прикуси язык! — рыкнул Мартин. — И смотрите мне, чтобы не болтали! А то укорочу вам эти дьявольские отростки.

Столь малоприятная перспектива не соблазняла никого, и предположения по поводу того, что случилось с хозяином замка, мигом прекратились. Женщины принялись читать молитвы, обращаясь к заступнице своей Деве Марии, мужчины же просили самого Спасителя не оставить их в трудный час.

Скорбный кортеж тем временем приближался, и скоро начало его отделяло от ворот не больше дюжины саженей.

XX

Ждать Илье пришлось несколько дольше, чем он рассчитывал. Иванов даже немного замерз. Портвейн как-то быстро кончился, а вечер выдался холодный.

Что бы там ему ни мерещилось, Илья был уверен, что ни жену, ни тем более дочку он не убивал, однако не испытывал к ним жалости, наоборот, деяния неизвестного злодея казались ему даже справедливыми. Физическую грязь можно смыть горячей водой с мылом, а позор — только кровью. Свежей, горячей же кровью.

Теперь все в порядке. И мужикам во дворе тоже досталось по заслугам. «Магну» подсунули, сказал же, «Марльборо», значит — «Марльборо».

Хотя и их он не убивал…

«Ага! Попробуй докажи!» — шепнул Кто-то на ухо Илье.

Иванов вздрогнул, но никого не увидел: вокруг было темно и совершенно пусто.

— Ну, где эта сука? — спросил Иванов, обращаясь к лампочке под металлическим абажуром в виде вьетнамской шляпы, свисавшей с покосившегося шеста, установленного во дворике, несколько напоминавшем тот, в котором Илья встретил Логинова. — Уж не на даче ли?.. Хе-хе, на даче показаний. — Иванов помрачнел. — Как бы не тренькнула про меня раньше времени.

Пока портвешок тети Клавы согревал Илью изнутри, его решение выглядело единственно верным. Теперь же, конечно, становилось все более ясным, что план имел множество узких мест: во-первых, тетя Клава наверняка сообщила оперативникам, что видела Илью и что он выпивал с убитыми и даже дрался с ними… От такой перспективки мурашки бежали по коже. Во-вторых, беспокоил Петрович, который должен был обеспечивать алиби (не раз Илья поил его, когда деньги были, не зря же? Вот теперь пусть и отработает). Петрович скажет ментам, что с утра еще Илья у него напился и спал, потом прочухался, а когда услышал про то, что жену с дочкой убили, не поверил, еще больше напился и куда-то пропал.

Иванов поморщился. Невооруженным глазом было видно — план говенный, сопляк опер и тот не поверит ни слову, а уж матерый — расколет в два счета. Расколет, как гнилой орех.

«Вот если бы Логинов… — подумал с досадой Илья. — А что Логинов? При чем тут он?.. Очень даже при чем! Уж он-то бы точно чего-нибудь придумал. Он ведь не заявил на меня сразу, значит, соучастник, вот пусть и чешет репу, а то… я ведь в одиночку чалиться не стану, не на того напали!»

Прошло еще минут двадцать, уверенность, как выветривающийся хмель, начала постепенно покидать Илью, оставляя по себе сухость во рту, бусинки холодного пота на лбу, на груди и между лопатками, слабость во всем теле и, конечно, отвратительную дрожь в коленях.

«А хорошо ли я приготовился? — спросил себя Илья и, подняв с земли заранее подобранный булыжник, подбрасывая его на ладони, подумал: — Интересно, на камне отпечатки остаются?.. Эх, в целлофан бы обернуть для верности, только где ж его взять? Может быть, в сумке найдется что-нибудь подходящее?»

— Бог ты мой, — вслух удивился Илья, — да это же не моя сумка! А когда же я ее…

Сумка действительно оказалась другая, но очень похожая, почти копия, только не темно-синяя, а черная и без книжек. Вместо них Илья обнаружил… двухлитровую канистру с прозрачной жидкостью, две гранаты, старые наручники без ключей и какой-то сверток в темной материи.

«Подменили! — вспыхнуло в мозгу. — Кто?!. Злодеи… Чушь это! Просто взял по ошибке, когда у Петровича был. У него вечно все чего-нибудь хранят. Уф-ф-ф. — Однако радость оказалась непродолжительной. — Так я же Клавке книжки засвечивал, когда портвейн брал! Может, я у нее и прицепил эту сумку?.. Хотя нет, не было у нее никаких сумок… Стоп, а может, я сумку того мужика, который сзади подходил, взял? Завтра он разберется что к чему и придет в магазин… Нет, он бы сразу должен был понять, что сумка чужая, когда вино в нее клал».

Тут имелся маленький нюансик: сам Илья почему-то не стал класть бутылку в сумку, а засунул ее во внутренний карман куртки. Значит, оставался еще и мужик, который в случае чего тоже свидетель…

«Он же придет, а ему скажут: убили продавца, а тут менты… — рассуждал Иванов. — Какие менты?! Не было у того мужика никакой сумки, он вообще и на ногах-то еле держался, чего и было, давно потерял уже или пропил… Да чушь все это! А гранаты?! Гранаты-то мои и канистра с бензином… я ж ее для Настёны приготовил. Когда же это? Как же все?..»

Илья решительно развернул материю. Целлофана там не оказалось, зато нашелся некий весьма необычный предмет — рука, напоминавшая рыцарскую кованую латную рукавицу, выполненную с величайшим тщанием.

Илья, пододвинувшись поближе к свету лампочки, внимательно осмотрел диковинку, она походила на копию «клешни» робота-терминатора, которую можно было надевать на руку, что Иванов и сделал. Он несколько раз сжал и разжал кисть и невольно залюбовался изяществом механизма. Каждый из пальцев, на что Илья, конечно, тоже обратил внимание, заканчивался длинным, как у неотразимой светской красотки, ногтем из сверхпрочного пластика.

— Какая красота, — вслух проговорил Илья. — Какая вещь! — Он сжал кулак. — В челюсть такой — бац! Тут и Тайсон ляжет, а когти-то, когти-то…

Радость охватила Илью. Он сделал хватательное движение и зарычал, потом разжал пальцы и провел когтями по серой облупленной стене дома, возле которого стоял уже полчаса, ожидая прихода Клавдии Ивановны Чеботаревой.

— Илья? — услышал он и, оторвав взгляд от «клешни», с удивлением уставился на ту, ради встречи с которой так долго мерз в неуютном весеннем дворе. Она не видела перчатки на руке Иванова. — Долг, что ль, принес?.. Так мне не к спеху, Илюш, я б подождала…

Лицо Иванова залила солнечная улыбка, он качнул головой, мол, что ты, теть Клава, какие пустяки, и шагнул к онемевшей от страха женщине.

Через минуту или, может быть, чуть позже — он еще постоял немного, дивясь делу рук, вернее, руки своей, — Иванов перешагнул через труп с развороченным горлом и залитым кровью лицом. Пройдя под сводами аркой, Илья вышел на улицу, и из распахнутого настежь не по погоде окна прямо ему в уши ударили громкие звуки музыки.

— Тар-рам, трам, тар-рам, пам-пам, — заливалась сладкозвучная гитара Брайэна Мэя.

— Тар-рам, трам, тар-рам, пам-пам, — вдруг сначала тихонько, потом все громче, в такт ей вторил Илья. Он почувствовал, что даже пританцовывает, так сильно было чувство, переполнявшее его. — Трам-пам-пам-пам! — Кружась в ритме «Вальса миллионера»[30], Илья, размахивая сумкой, двигался по улице. Ни один знакомый, столкнись он с Ивановым в эту минуту, не узнал бы его. Это был другой человек, не слабак, не жалкий неудачник.

Жадно глотая весенний воздух, шел по улице гордый собой и влюбленный в жизнь человек.

XXI

Господи ты Боже, ну до чего надоедливы старики! Может ли быть на земле удел более тяжкий, чем слушать блажь старых и к тому же больных людей?

Так, или почти так, думали юные Ротберт де Монтвилль, живший в высокой башне, и Гутберт Найденыш, ютившийся в тесном, темном, сыром и холодном каменном мешке в нижнем этаже башни, вернее, даже под ней, в выкопанных еще греками катакомбах. О многом не знали еще ни юный наследник замка в Белом Утесе, ни товарищ его, деливший с ним и веселье детских игр, и тяготы и радость трудов (каждый день и на мечах и на секирах биться, и из лука стрелять, и скакать на лошади, и даже плавать). Многого, еще очень многого не могли себе представить ни они, ни их подружка Гарлетва (даром что не парнем родилась, из самострела хоть в мишень, хоть птицу влет била, мальчишек за пояс не раз затыкала).

Рикхард, Ротберт, Рутгер, Гутберт, Гарлетва… Так звучали эти имена на датском языке. В Нормандии, как и в соседних франкских землях, говорят Ришард, а то и Ришёр (в Англии и того интереснее — Ричард), Роберт, если не Робёр, Ружёр, Рожё, Роджер, Юбёр, Арлётт. Имя Вильгельм и вовсе не узнать — Гильом, даже Гийом звучит оно.

И вот уже собирается в поход, стиснув зубы, чтоб не стонать от боли, барон Рикъярдо ди Монтавилла; спешит на выручку брату, графу Руджеро, славный герцог Роберто Гуискардо, а в замке в Белом Утесе играют с сыном хозяина молочные брат с сестрой Уберто с Арлеттой.

Бари пал. С пятивековым владычеством Византиума (Константинопулюса или Истамполена, кому как нравится) в Италии покончено. Всего-то и потребовалось на то норманнам тридцать лет. Всего? Это как посмотреть. Барону тридцать шесть, для него это вся жизнь, а сыну и его друзьям кажется, что норманны жили в Апулии всегда.

Очень уж растяжимы мерки человеческие, а с мерками божественными и того хуже. Не понимают подчас мальчики духовника госпожи Адельгайды, слепого старца Прудентиуса. Слепые мудры, ибо говорят про них, что смотрят на мир очами самого Господа. Вот тут-то и начинается путаница.

Баронесса ценит святого отца и знает — другого не будет. С годами характер у барона стал невыносимым. И раньше-то он, бывало, разозлится да побьет кого ни попадя — слуг, иной раз и жену поучит (особенно когда та лезет с божественными бреднями да ругается за то, что муж у нее на глазах развлекается со служанками или в деревне с крестьянками). Однако раньше погневается господин, но скоро отойдет, глядишь, да подарит чего-нибудь пострадавшему.

Не то теперь. От дурного настроения и насмерть забить может. Одно хорошо: дома его почти никогда не бывает — служба.

Доблестный рыцарь, храбрый воин барон Рикхард, хотя и не юн уже, всегда, точно мальчишка, рвется вперед в сечу. Первый и на поле, и на лестнице штурмовой. Горел, падал так, что едва Богу (или дьяволу, тут вопрос сложный) душу не отдал, и глазом стрелу поймал, окривел, но доктор-араб спас рыцаря, не допустил огневицы.

Не так давно взыграла у Рикхарда странная болезнь — сначала просто ломота в костях и суставах, потом (особенно к непогоде) вместе с ранами так заноет, бывало, что и терпеть невозможно. Чем дальше, тем хуже. Травники-греки поговаривали, что все-де от ран, священники же — что от небрежения обязанностями раба Божьего. Когда после взятия Бари победоносный герцог решил отпустить часть вассалов по домам, первым, на кого пал его выбор, оказался Рикхард де Монтвилль, — как ни хорохорился барон, а выглядел он совсем не бойцом.

Но беда если уж началась, то непременно продолжится. На полпути домой Веселка (маршевая кобыла Рикхарда) оступилась под седоком и сбросила его прямо на камни. Дружина везла господина домой, и никто не сомневался уже, что это дорога к последнему пристанищу.

Однако Рикхард вновь сумел обмануть и лекарей, и Бога, и судьбу, и, как поговаривали, самого сатану оставил с носом.

Едва начав вставать с постели, где три месяца согревали его две юные гречанки (трофей из Бари, подарок Адельгайде), барон возвестил о своем выздоровлении, нагнав страху на подданных: он укоротил некоторым руки, а иным и головы, повесил одного нерадивого стражника, поджарил на костре греческого священника (просто за то, что их, как казалось господину, слишком уж много развелось на его землях); велел высечь, а затем, лишив всего имущества, выгнать вон вместе с женой и малолетними детьми кузнеца, подковавшего Веселку.

Покончив с домашними обязанностями, Рикхард отдал приказ дружине собираться в путь, надеясь успеть к потехе в Сицилии, куда отбыл герцог Ротберт на выручку осадившему Палермо брату Рутгеру. Здесь же в замке с отъездом хозяина вновь потекла скучная, рутинная жизнь.

Беззубый почем зря колотил Губерта палкой (сына барон на сей раз взял с собой, пусть привыкает, а Найденыш заболел не вовремя, вот и остался), донимали божеской наукой праведница Адельгайда и старик Прудентиус, а бедняжку Арлетт мать, прачка Юдит, едва ли не к каждому большому празднику заставляла залезать в бочку с теплой водой, что девочка люто ненавидела. Не хотелось материной доли рыжей черноглазке Арлетт (ох, у многих детей в замке и в округе, особенно у тех, чьи матери в молодости обращали на себя внимание красотой, такие глаза, точь-в-точь как у барона, и брови черные при светлых, иногда рыжих, иногда русых волосах). Да и то сказать, и Роберт, и Губерт, и Арлетт похожи, только у Найденыша волосы темные, а у Роберта светлые.

Разная судьба ожидает детей. Насчет Роберта сомнений нет — единственный наследник, не будет у него братьев-завистников; с Губертом тоже вроде бы ясно, а вот Арлетт… Ей идти замуж за воина, стражника (красива — может, и повезет) или, как матери, после тяжелой дневной работы отвечать на грубые ласки тех, кто что-нибудь подарит из добытого в сражении или просто заплатит…

Юдит гордилась тем, что родила девочку от самого господина, который до свадьбы, да и вскоре после нее, частенько навещал по ночам прачку. Юдит любила и берегла дочку. Теперь, принимая ночью мужчин, она стала отсылать девочку к служанкам под присмотр старшей, Бертфриды.

Куда более сложны взаимоотношения Прудентиуса и его воспитанника Губерта. Трудно сказать, как удалось калеке-монаху прижиться в замке барона. Последний, обнаружив дома «рясу» (так называл он попов и монахов), узнал, что святой отец уже год усердно поедает хозяйский хлеб и попивает винцо. Рикхард решил, что самое время утопить монаха в море, однако исполнить столь благородное намерение не успел.

С тех пор, всякий раз оказываясь дома, барон изобретал для него какую-нибудь казнь, но всегда оттягивал ее исполнение; казалось, ему нравилось вызывать к себе монаха, чтобы в красках описать мучения, которые тому надлежит принять от господина. «Господь волен в рабах своих», — смиренно ответствовал Прудентиус. «Господь имеет в вассалах королей, герцогов и графов, а также папу, — возражал Рикхард. — Те господа над баронами и прелатами, мы же господа слугам и рабам своим, ибо каждому известно правило: вассал моего вассала не мой вассал». Спор на этом не заканчивался, так как Прудентиус не соглашался с господином, утверждая: «Все равны перед Господом, ибо рек: «Нет ни эллина, ни иудея».

Читать, равно как писать, Рикхард не умел — не рыцарская наука, а потому Евангелия знал куда хуже, чем правила кавалерийской атаки, однако же огрызался: «При чем тут евреи? Слушай, а ты, часом, не еврей?.. — За этим обычно следовал громовой раскат баронского хохота. — Может, мне прибить тебя к деревянному щиту в наказание за грехи твоего народа, а? Не твои ли братья распяли Господа нашего Иисуса Христа?»

Спор не утихал порой часами, пока побежденный, но никогда не желавший признавать этого господин не прибегал к последнему аргументу: «А вот я сдеру с тебя кожу, посмотрим, как Господь станет защищать праведника!» — «Полно, господин, — отвечал, как правило, монах. — Разве я праведник?» — «Ну, тогда покамест поживи… Пошел прочь!»

Баронессу же угнетала склонность духовника к пьянству, порой необузданному. Однако завидное терпение Адельгайды к поведению святого отца объяснялось несомненной мудростью и книжной ученостью Прудентиуса и тем, что он пострадал от рук безбожников. Существовало, правда, и мнение, что госпожа опасалась, лишившись хотя бы такого священника, не получить взамен никакого.

Так или иначе оба — и несчастный, искалеченный огнем монах, и несмышленое дитя, принесенное им в замок, — там и остались.

— Опять ты напился, Прудентиус, — с явной укоризной в голосе проговорил мальчик. — И чего ты так любишь это вино, оно же такое кислое?

Старик рассмеялся:

— А ты сможешь предложить мне что-нибудь лучшее?

— Ты мог бы поесть сушеного винограда, — проговорил Губерт не слишком уверенно, — и… запить водой. Это очень здорово, во рту долго держится сладковатый привкус. Правда, попробуй!

Найденыш даже сердился, когда старик оказывался столь непонятливым. Вот ведь тоже! Столько лет живет, а очевидных вещей не знает.

— Гляди, вырастешь, — сказал Прудентиус, — тоже кислое больше сладкого полюбишь.

— Это неугодно Господу, — Губерт привел решающий аргумент.

Старика, однако же, подобная сентенция немало взвеселила. Впрочем, если подумать, то стариком монах казался большинству обитателей замка, а вместе с тем являлся ли он таковым на самом деле — неизвестно. Сутулая, даже сгорбленная фигура, опущенные плечи… Однако, присмотревшись, можно было бы предположить, что, если бы монах распрямился, вдохнул полной грудью, оказался бы он не малого роста, а вздумай расправить покатые плечи, стали бы они весьма широки. А лицо?.. Ожоги и двадцатилетнего юношу способны превратить в старика. Голос?.. А что голос?.. Хриплый, скрипучий, Прудентиус постоянно ворчит… Нет, все-таки старик, любому ясно.

Выслушав заявление воспитанника, монах засмеялся: упоминания о Господе порой вызывали у его служителя странноватую реакцию. Сейчас он незамедлительно напомнил Губерту, что не кто иной, как сам Иисус, обращал воду в вино. Однако этим Прудентиус не ограничился.

— А знаешь ли ты, что есть Господь? — неожиданно спросил он.

— Господь есть Господь, — уверенно заявил мальчик. — Иисус Христос… Он добрый… — закончил Губерт уже с куда меньшей горячностью. — Он пострадал за грехи наши…

— Да ну? — взвеселился вдруг Прудентиус. — Мне казалось, что за твои грехи тебя высек Петр, и не далее чем в начале этой недели. Задница, наверное, еще очень болит. — Мальчик машинально кивнул. Прудентиус все чувствовал, точно забрался в шкуру воспитанника. — А уж как влетело перед отъездом дружку твоему, Роберту, так и ни в сказке сказать, ни пером описать…

— И все-таки Бог есть… — неуверенно возразил Найденыш, а монах, хлебнув вина, замотал лысой головой.

— Если бы твой Господь был добрым, разве позволил бы он жить на свете таким чудовищам, как наш барон? Рикхард Сатана — слуга Христа. А ведь господин ответствен за слугу.

— Но сатана не может быть слугою Господа, — проговорил Губерт. — Ты же сам говорил так…

— Выходит, сатана сам по себе?

— Нет… но он творит зло…

— Так он делает это сам по себе? — настаивал монах.

— Да…

— А как же быть с вездесущностью и всемогуществом Господним? Значит, Бог не хочет воспрепятствовать дьяволу, — заключил старик. — Дай-ка мне еще вина.

Губерт машинально наполнил чашу монаха, не переставая в то же время думать над заданным ему вопросом. Ответить было не просто. Получалось, что сатана либо совершает черные деяния с ведома Господа (ведь Бог всемогущ и ему не трудно остановить дьявола), либо… либо Бог не всемогущ, тогда это не Бог, а обычный дух, которого могут изгнать или вызвать колдуны или священники, из чего немедленно напрашивалось сравнение, возникала связь — «колдун — священник», «священник — колдун», «добро — зло», «зло — добро», отсюда вопрос: где же разница?

— Что? — усмехнулся Прудентиус. — Не знаешь, что сказать?

Мальчик потупился.

— Вот для этого-то, для того чтобы разобраться в столь сложных умопостроениях, и требуется вино, — с нотками торжества в голосе заключил старик. — А ты жуй сушеный виноград, пока кое-что не слипнется! Хе-хе-хе-хе!

— А как же быть? Ты же еще сегодня утром читал проповедь… Там было все ясно — вот зло, вот добро.

— Сушеный Виноград, а Сушеный Виноград, дай еще вина.

— У нас нет его больше… Ты так много пьешь, что оно всегда быстро кончается.

— Достань, — с пьяным упорством потребовал Прудентиус. — Займи у… э-э-э, займи у Сушеной Тыковки, у своей подружки, красотки Арлетт.

— Ты же слепой, откуда ты знаешь, что она красотка?

— А она красотка?

Губерт смутился: обсуждать достоинства и недостатки Арлетт с калекой ему не хотелось. Между тем Прудентиус продолжал:

— Нет нужды видеть женщину, чтобы сказать, что она красива. Достаточно слышать, как замолкают мужчины, когда она проходит мимо, довольно запаха, который исходит от нее, зовущего запаха бесстыжей плоти. Она уже почти совсем созрела… Прольется кровь, мой мальчик, и потому, как ты замер сейчас, я понимаю, что и твоя тоже… А может быть, и нет. Вдруг именно тебе и повезет? Хотя… что такое везение и невезение — вопрос тоже весьма не легкий.

Разговор этот не нравился Найденышу, и он сделал инстинктивную попытку сменить тему:

— Но откуда у Арлетт вино, ведь она всего лишь девочка, она не взрослая…

Монах усмехнулся.

— Она-то не взрослая? — спросил он. — Ну знаешь, она хуже, чем взрослая, она… она достанет вина. Что для нее вино? Ерунда. Мужчины дадут ей не только вина, они с удовольствием отдадут жизни за огонь, который скоро вспыхнет у нее между ног.

Губерт встал.

— Хорошо, я попробую достать для тебя вина, — твердо сказал он. — Я скоро приду, ты не засыпай, хорошо? — попросил мальчик, подумав отчего-то, что куда лучше было бы, чтобы старик заснул. Такие разговоры тревожили и волновали Найденыша, вызывая в нем странное томление, какую-то неведомую раньше тоску.

Губерт сделал два-три шага и оказался у выхода.

— А знаешь, для чего Богу нужен дьявол, малыш? — услышал он уже за порогом. — Чтобы человек крепче помнил, что он, Бог то есть, — добро.

Сказав это, Прудентиус расхохотался, и смех его еще долго стоял в ушах Найденыша. Когда маяьчик вернулся в сырую даже летом каморку, старик уже спал.

ХХІІ

Нет, Валентин ни в коем случае не ошибался. Дверь распахнулась, и в нее, сверкая лысиной в тусклом свете прихожей, отпихивая непослушную дверь могучим плечом, вошел Роман Козлов.

Первые дни в Москве бывший комитетчик при встрече с гостеприимным товарищем невольно касался рукой своей небогатой шевелюры. Заметив это, Процент засмеялся: «Заразиться боишься?» Увидев, что приятель не комплексует по поводу полного отсутствия прически, Валентин осмелился процитировать по памяти Максима Горького, живавшего в родном городе Богданова и даже служившего, до революции, в местной газете: «Ожидается приезд труппы лилипутов. Очень важное и будоражащее умы событие. Оно и понятно — уж на что мы мелкие и гадкие людишки, а вот ведь есть же и гораздо мельче и гаже нас».

Ромка хохотал полчаса, он вообще не утратил с годами смешливости, столь свойственной ему в юности. Не стало меньше в нем и шкодливости, со старым приятелем Роман Георгиевич продолжал оставаться восемнадцатилетним мальчишкой. Одному Богу известно, как удалось ему не растерять свои природные качества на ухабах жизненного пути. Все с годами меняются, Ромка Козлов остался прежним, и майор Валентин Валентинович Богданов испытывал к Проценту чувство благодарности за себя самого и за потерявшегося на излете семидесятых ефрейтора Вальку Богданова.

Нет, Роман Георгиевич, вице-президент концерна «Исполин» и председатель фонда «Зеленая лампа», созданного для поддержания деятелей отечественной культуры, оставался прежним.

Однако, пообщавшись с Процентом подольше, Богданов стал замечать, что роль мецената не слишком-то по душе старинному другу, который, случалось, на чем свет стоит крыл подопечных, называя их «надеждой нации», «будущим нашей культуры», но добавляя к этому непечатное отглагольное прилагательное. В такие моменты в глазах Козлова появлялась незнакомая прежде тоска. «Нет, — думал тогда Валентин, — все же все мы меняемся, становимся другими, и лучшее в нас уходит навсегда, замирают последние отблески костра детства… — Кто-то в мозгу у майора, ни в коем случае не желавший допустить подобной слабости, добавлял: — Угу. Пионерского костра. Распустил сопли».

Встречались друзья не часто. Иногда Роман заваливал, как сам выражался, к Богданову, забивал холодильник продуктами (нельзя сказать, чтобы Валентин сидел на хлебе и воде, но и не раскошествовал, конечно) под предлогом того, что «сегодня извини, старик, побеспокоим тебя, вечеринка-с», или: «сегодня дамы-с будут, праздничный пиджак надень, калоши и зубы почисть, уши вымой. Ритуля (Натуля, Маришка, Галчонок…) о тебе спрашивала, ты произвел впечатление…»

Хранить супружескую верность жене, находившейся от него за тысячу километров, Валентину при наличии рядом Козлова становилось трудновато.

Разделяя с Романом веселье, Валентин становился молодым человеком, переносился в семидесятые годы, а если тебе сейчас сорок или почти сорок и ты забыл семидесятые, то тебе не было ни семнадцати, ни двадцати с небольшим годков и пропустил ты все самое интересное, проспал весну и раннее утро.

Чаще продукты привозил личный шофер Романа Георгиевича Мишаня (иностранец з ридной Львивщины), но иногда председатель или, как он сам выражался, генеральный электрик «Лампы» наносил Богданову самоличные визиты.

— Здорово, следопыт, — приветствовал он Богданова. — Держи, блин… Сейчас рухнет все, а он стоит! — с притворной сердитостью прикрикнул Козлов на майора.

— Да на тебе, бугай, пахать можно, — отмахнулся Валентин, принимая тяжеленную сумку и папку с газетами.

— На бугаях, дорогуша, не пашут. Бугай — производитель, это все равно что племенного жеребца в телегу впрягать или хоть на «семерке» в салоне картошку возить.

Говоря это, Процент имел в виду, конечно, не седьмую модель тольяттинского ВАЗа, а одну из своих машин — БМВ, старый «ВАЗ-2107» Козлов, можно сказать, подарил Богданову, оформил доверенность и сказал: «Катайся, брат, сколько влезет». Валентин чувствовал себя неловко, но друг возражений и слушать не захотел. Да и вообще, если бы не Роман, который частенько одалживал Валентину денег, зная, что тот не скоро сможет вернуть их, последнему пришлось бы туго.

В «гости» к Валентину друг заскакивал обычно с бутылочкой, бывало, выпив, начинал костерить Шар-кунова, шефа, президента «Исполина». «Хрен моржа-чий! Жили хорошо, так нет, понадобилась ему эта ё… «Лампа», е… ее, так и так! Меня туда посадил. Ты, говорит, у нас главный массовик-затейник, — произнося эти слова, Процент щерился, как варан. — Представляешь, а?»

Богданов кивал, хотя в такие моменты Ромка напоминал кого угодно, только не массовика-затейника, крепыша с баяном и улыбкой от уха до уха.

— Представляешь? — повторял Роман. — Театр купил, труппу, мол, держать буду. Штатник этот, Шарп, вокруг вьется. Не понимаю, он-то на кой черт нужен? Да еще консультант, представляешь, в маске приезжает, со свитой в средневековом костюме, маг, ети его, Свинтулентус. Волосищи рыжие до плеч, хиппи е…й в берете. Они уже репетируют… спектакль, блин…

Речь не раз заходила о Климове, и однажды Валентин приоткрыл завесу над тайной своей деятельности. Бросил карты на стол, правда… не все. Однако и того хватило.

Поначалу Козлов воспринял рассказ товарища как некую байку, но, переварив полученную информацию, заявил:

— Старик, рой дальше, я народ подключаю, чтобы собирали тебе материал.

Богданов только рот открыл, что тут скажешь? Паровоз, как говорится, уже ушел.

Тем самым круг помощников у майора расширился, что, конечно, означало и увеличение потенциальных «находок для шпиона». Хотя, чтобы извлечь пользу из изысканий майора, надо было обладать информацией, которой, кроме Богданова, в полном объеме не располагал никто, даже Олеандров. Ради удовольствия находиться вблизи персоны последнего и поселился в Москве бывший чекист, майор Богданов. И если материал, собранный талантливым опером по «линии Климова» помещался в две папки, то сведения о персоне господина Олеандрова занимали целых пять.

Разгрузив сумку и быстро разложив вокруг бутылки «Смирноффа» закуски, друзья уселись за стол. Пока

Роман открывал банки, резал острым как бритва ножом хлеб, колбасу и сыр, Валентин бегло просматривал газеты, которые друг принес ему.

— Стараются девочки, — по-хозяйски важно заявил Процент. Он имел в виду Лену и Зинаиду, помощниц, с которыми Валентин был знаком только по телефону. — Дельное что-нибудь?

Стоило заглянуть в лицо Валентину, чтобы уже не задавать подобных вопросов. Из шести помеченных красным заголовков внимания заслуживали лишь два материала, причем более всего один — статья под названием «Кровь на снегу», опубликованная в анадырской газете. Речь там шла об охотниках, ездивших стрелять волков и обнаруживших на снегу мертвое тело молодой женщины. Автор статьи господин Мардугянц Я. М. ненавязчиво, как бы исподволь, обращал внимание читателя на то, что вот, мол, люди говорят, есть такое мнение, и т. д., что женщина была не женщиной, а… волколаком, то есть оборотнем.

Богданов вытащил из морковной папки карту. Все сходилось! Последний из актов безобразий парочки голых бомжей пресса зафиксировала за три недели до описанных в статье событий. Делая упреждение по времени (еще дней десять-двенадцать) на публикацию материала, Богданов отметил точку (приблизительно, конечно), где обнаружили женщину, приложил линейку к карте, провел черту, сверил масштаб.

— Могли, вполне могли успеть… — проговорил он вслух.

— Все налито, греется слеза Смирнова, — Процент указал на полные стопки. — Ты чего? Завис? Эй! — Он помахал ладонью перед глазами друга. — Очнись, мужик!

— А… да… — Валентин кивнул. — Давай, — проговорил он и, чокнувшись с Козловым, единым духом осушил содержимое стопки.

«Смирновку», как известно, закусывать не обязательно. Роман, однако же, заел выпитое колбаской и сыром. Сделав это, немедленно налил по второй. Свою Богданов опять хлопнул сразу, как и первую, не закусывая и принялся за следующую статью, напечатанную на сей раз в московской газете. Такой материал не мог пройти мимо внимания майора. Труп: растерзана женщина пятидесяти трех лет, вырвано горло — возможно, зверь, волк? В центре Москвы? Ха-ха! Пес-людоед?.. Опять?!

Теперь Валентин понял, что и остальные четыре заметки, на которые он сперва не обратил внимания, добросовестные Лена и Зинаида отобрали не зря. Некий молодой москвич подозревался в убийстве жены и дочки, а также в том, что зарубил топором собутыльников. Последний инцидент имел место во дворике магазина, в котором работала погибшая женщина.

Водка была уже более чем наполовину выпита, а разговора не получалось. Собеседник из Валентина Валентиновича выходил самый что ни на есть никудышный, на вопросы (спрашивал только Козлов) он отвечал невпопад, поглощенный мощным мыслительным процессом.

— Сколько билет может стоить? — задал, наконец, майор первый и, надо сказать, довольно общий вопрос.

— Куда? — резонно осведомился Процент.

— На Чукотку… В Магадан, то есть в Анадырь.

— Телефон имеется, — пожал плечами Роман. — Позвони… А какого хрена тебе на Чукотке надо?

— Ты что, не понял?! — воскликнул майор, тыча пальцем в анадырскую газету. — Это же она!

— Кто она?!

— Инга! — вскричал Богданов. — Подруга Сашкина, ее в Киеве следователи Волчицей прозвали, она мужиков загрызла, которых в убийстве ее мужа подозревали… Я же тебе рассказывал про ликантропию, черт, ты, блин, тупой! Ты же все читал, и про берсерков, и про… Издеваешься надо мной?!

Роман даже отпрянул, теснимый яростно брызгавшим слюной товарищем.

— Уймись, старичок, — предложил Процент, отодвинувшись на безопасное расстояние. — Ну и что ты будешь делать на Чукотке?

— Да пойми ты, Ромка, — Богданов приложил руки к сердцу. — Он где-то рядом, они столько времени вместе шли… Если его… его тела не обнаружили, значит, он там, может, его ранили, я должен, должен его найти!

Козлов покачал головой. Что тут говорить? Историю, приключившуюся с Климовым, Валентин Роману изложил. Можно было бы сказать: «Ну, допустим, весь этот бред — правда и Сашка, под влиянием определенных обстоятельств, сделался ликантропом или даже оборотнем. Допустим, он где-то прячется, хотя скорее всего замерз, к чертовой матери, в тундре, там и летом нагишом не набегаешься, а уж зимой-то и подавно. Ну, да что с того?» Вместо этого Процент спросил:

— Хорошо, ты его найдешь, может, и правда какие-нибудь оленеводы его подобрали, и что ты будешь делать?

— Я помочь ему хочу, Ромка, понимаешь, помочь! — Богданов сделал короткую паузу и, посмотрев в глаза собеседнику, продолжал: — Теперь, когда он один… Инга эта — она чокнутая с детства… Мать у нее в психушке. Я сам лично к ней приезжал во Львов. Такую чушь несет, что дочка — демоново отродье, что сама она, то есть мамаша, от дьявола рождена, и так далее…

Козлов, замотав головой, мол, ад кромешный вокруг и без поллитры никак, налил еще, а майор, опять не закусывая проглотив водку, продолжал:

— Это она Сашку с панталыку сбила. Теперь ее нет…

— А что, камень тот существует? — спросил Козлов.

— Какой еще камень? — не понял Богданов. — А-а… ты про это. Конечно, существует. Он где-то на Чукотке.

— Почему? — не без оснований удивился Роман. — Мне лично показалось, что он, если, конечно, это не плод фантазий твоего Мотавила… Хорошо, хорошо, Монтевила, какая разница?.. Большая, большая, я не спорю! — Процент поднял обе ладони, загораживаясь от ставшего не на шутку серьезным товарища. — Все равно, штуковина эта, скорее всего, в частной коллекции какого-нибудь штатника.

Валентин сузил глаза и внимательно, словно стараясь прочитать мысли собеседника, посмотрел ему в глаза. Потом достал самую тонкую папочку и, точно козырного туза, бросил на стол:

— Открой.

Козлов почел за благо послушаться. Однако выстрела, на который рассчитывал майор, не получилось.

Роман пролистал немногочисленные документы и с удивлением поднял глаза на друга:

— Мы по-ангельски не розумием, как мой Мишаня говорит. Переведи, будь ласка.

— Изволь. — Валентин ткнул пальцем в заголовок: — «Vagabond kills seven with axe», — и перевел товарищу: — «Бродяга топором убивает семерых», репортаж опубликован в конце ноября тысяча восемьсот восемьдесят третьего года в «Портлендских новостях». Дальше «Bloodaxe rages on», это уже Сиэтл, год тот же, месяц декабрь, — «Кровавый Топор свирепствует». Очень схожее название в газете Клэмит-Фолза — городка южнее Портленда. Статья вышла в начале ноября, трупов всего два, но герой публикации тот же — Бладэкс, что в переводе, как ты догадался, и значит…

— Кровавый Топор?

— Именно. Автор «Валгаллы» пролил крови больше, чем все его герои, вместе взятые, — пояснил Богданов. — Дальше он появлялся в Канаде. На Аляске след Бладэкса теряется. Последняя статья, где он упоминается, носит название «Тонкие уста топора». Писал ее человек, знакомый со скальдической поэзией…

— Стой-стой-стой, — запротестовал Процент. — Не надо так с людьми. Что еще за поэзия… скальпическая, ты сказал?

— Скаль-ди-чес-ка-я, — сквозь зубы проговорил майор и посмотрел на товарища так, что тому расхотелось задавать вопросы. А Валентин продолжал: — Я заинтересовался им, навел справки. Образованный человек, закончил Торонтский университет, а работал простым журналистом, увлекся темой Бладэкса и написал несколько работ. Вот смотри.

С этими словами Валентин вытащил три стопки листов, скрепленных канцелярскими скрепками. Он положил материалы так, чтобы были видны все три заголовка.

— Роберт Джей Флакк, «The Demon of the Emerald Beyond» — «Демон из изумрудного мира», — дав перевод названия наиболее крупной работы Флакка, Валентин пояснил: — Имеется в виду некий запредельный, потусторонний мир…

— Ад, что ли?..

— Б-блин!

— Ну чего психовать-то? — оправдывался Роман. — Я немецкий учил, чего ж мне теперь?

— Ладно, — смягчился Валентин. — Дальше смотри, тут пояснение нужно, «Hôldr of Doom» — это как бы воин судьбы, герой, но по-английски некий намек на руку судьбы: «хэнд ов дум» и «хёльд ов дум» — как бы созвучно…

— Ну…

— Но главное — это последняя работа — «In looking for Ingard», по-норвежски «innangardr». Викинги делили мир на иннангор — свой двор, свою землю — и утангор — все, что вокруг… Понимаешь?! — закончил майор с таким видом, точно только что затащил на вершину горы огромный камень.

Козлов неопределенно пожал плечами и налил водки.

— Чего тут непонятного? — Богданов чокнулся с товарищем, выпил и продолжал: — Монтевил устал от крови, он не хотел никого убивать на пути к иннанго-ру. Пострадавшие сами виноваты.

— Я не прокурор, — развел руками Процент. — И все-таки, камень-то тут при чем?

— Как при чем?! Ты что? Ни хрена не понял?

— Да… нет…

— Наличие у Бладэкса громадного изумруда подтверждают многие свидетели. Когда Кровавый Топор исчез, с ним вместе пропал и камень. Я знаю, что ты хочешь сказать: владелец изумруда мог остаться на Аляске, мог погибнуть там… — Валентин решительно покачал головой. — Нет. Флакк лично ездил туда, он провел целое расследование, что дало ему основание утверждать — Монтевил навсегда покинул территорию Североамериканского континента и нашел убежище у нас на Чукотке, вот что!

— А Сашка-то тут при чем? — не сдавался Процент.

Валентин ответил не сразу. Немного помявшись, он неохотно проговорил:

— Возможно, он тоже пытался обрести сбой иннангор, раз уж ему не случилось угодить в Валгаллу. А может быть… это, конечно, мое предположение… может быть, у него есть некое задание, выполнив которое он получит пропуск в чертог Одина.

— От кого?

— Чего — от кого?..

— От кого задание?

— Это так, версия в порядке бреда. Случается, что оправдываются самые невероятные предположения, мотивы, определяющие те или иные поступки людей, подчас лежат едва ли не в области фантастики. — Валентин сделал паузу, но, не дождавшись от собеседника очередного вопроса, закончил: — У Климова с Монтевилом общие предки. Наследники Сигвальда и другого сына Эйрика, Беовульфа или Харальда Волчонка — до тринадцати лет он рос в Англии, — смешали свою кровь в двенадцатом веке. Сашка, он… если можно так выразиться, главнее, что ли, — прямой наследник Одина по мужской линии, а Джеффри Монтевил — второстепенный, зато потомкам Сигвальда всегда покровительствовал Локи. В системе ценностей христиан он бы занял место демона, впрочем, и Один тоже… Ладно, хрен с ними со всеми.

Богданов махнул рукой и отрешенным взглядом уставился на хозяина квартиры. Тот, опасливо косясь на друга, проговорил:

— Вальк, а в комитете чего, все такие… умные?.. Не, я без хохмы, серьезно. Ты вроде наркоманов ловил, когда ж так по-английски-то насобачился?

Богданов потупился, но причиной тому была вовсе не ложная скромность, вызванная завышенной оценкой собственных достоинств, а нечто иное.

— Ну, я… — вяло начал он. — Диссидентами одно время занимался, с ними не просто.

— Вона…

— Знаешь, — осмелев, продолжал майор, — я никак не мог понять: на кой черт нашим руководителям было все подряд запрещать? Девяносто девять процентов того, что вырабатывали мозги граждан инакомыслящих, мало чем отличалось от продуктов деятельности их организмов. Большинство этих ребят просто не смогли бы жить, если бы не существовало возможности удовлетворять зуд в заднице путем пробивания лбом стенок, а именно об этом наши партия с правительством и заботились. Творцы, елки-палки, такую чушь писали, а я читай.

Козлов утер выступивший на лбу пот.

— Ну ты и дал. Насчет творцов — верно, теперь им хуже стало. Раньше они как бы на пустыре вопили, их слышно было, а теперь в хоре, ори не ори… — он махнул рукой. — Э-эх! Жаль, одну только взял, не знал я… Давай-ка вздрогнем…

Он тяжело вздохнул, разливая «Смирнофф» по стопкам.

Когда с водкой было покончено, воцарилась длительная, ничем и никем не прерываемая пауза, нарушил которую Козлов.

— Если все верно, тогда этот камень — большие бабки, старик, — усталым тоном проговорил Роман, глядя куда-то в сторону. — А ты сам знаешь: где большие бабки, там игра по-крупному, а в ней ставки…

Услышав про деньги, Валентин помрачнел.

— Ты меня не выручишь? — попросил он с надеждой.

Не впервые задавал Богданов подобный вопрос старому другу. На сей раз речь шла о немалой для майора сумме.

«Неужели Ромка потому и отговаривает меня, что жмется, жалеет бабок? — с разочарованием подумал Валентин. — Не даст?»

Процент же, как настоящий человек действия, не любил долго раздумывать. Пока армейский приятель пребывал в душевном волнении, хозяин квартиры принялся вращать диск находившегося тут же на кухне телефона. Разговор длился недолго.

— Что?! — воскликнул Валентин, когда товарищ повторил названную телефонисткой цифру. — В один конец?! Может, есть какие-нибудь другие рейсы? Подешевле?

— Дешевле только, где зеленое море поет, — ответил Роман, положив трубку, и пропел: — Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги… — Понимая, что товарищу не до шуток, он пояснил: — Если на крыле полетишь или под крылом, выйдет очень дешево, а традиционным способом — получается круглым счетом штукарь грина… в оба конца.

«Тут и сел печник», — сказал в свое время поэт. Эта фраза как нельзя точнее выражала состояние Валентина Богданова… Сколько можно у Процента одалживать?

Тем временем Роман достал бумажник и, вынув оттуда нетолстую пачку стодолларовых купюр, отсчитал пять штук и вполне деловым тоном проговорил:

— Командировочные. Билет тебе завтра завезу или Мишаню пришлю… Ты на меня так не смотри, следующий рейс в воскресенье, так что время есть.

— Спасибо, Ромка, — проговорил Богданов еле слышно. — Я отдам, отдам, как только…

— Старик, — успокоил товарища Козлов, — считай, что это мой подарок… — Он усмехнулся и, покрутив пальцем у виска, добавил: — Саньке Климову на лечение… Кончай бузить, не надо мне твоих благодарностей. Поеду я… А если есть охота, скатаемся со мной, репетицию посмотрим?

Почувствовав, что Роману очень не хочется ехать в театр, Богданов, не зная, как отблагодарить друга, решил хотя бы составить ему компанию. К тому же… все так просто решилось с поездкой в Анадырь. Можно немного и проветриться.

Сборы были не долги, через пять минут БМВ Козлова уже выруливал со двора.

XXIII

Огонь отступал нехотя, пядь за пядью, отдавая, казалось бы, навсегда завоеванную территорию. Временами он останавливался, шипя, разгорался ярче, будто бы собираясь всерьез дать бой противнику, заставлявшему его с позором, поджав хвост, покидать поле битвы.

Прошло немало времени, прежде чем пламя, наконец, исчезло, оставив вместо себя множество, с каждой секундой становившихся все слабее и слабее, вспыхивавших зловещим сиянием меркнувших один за другим светлячков, меньших братьев своих, — глаз, с помощью которых, затаившись под землей, оно долго еще могло наблюдать за теми, кто остался на поверхности. Огонь ушел, но не сдался, не отказался от планов уничтожить жертву, но для этого теперь следовало одолеть ее неожиданного союзника…

Стало легче, а до тех пор кошмар повторялся вновь и вновь, и от него не было нигде спасения. Похожие друг на друга, постоянно повторяющиеся картины (сцены из жизни других людей, давно умерших и превратившихся в прах), выстраиваясь всякий раз в иной последовательности, перемежались другими, второстепенными, а то и просто отдельными, ни с чем, казалось, не связанными фрагментами. Затем строй рассыпался, и странноватая мозаика бреда складывалась вновь, но уже в иной последовательности.

Все, что творилось в воспаленном сознании, по временам словно бы и не принадлежавшему самому Климову, подчинялось воле лишь одного человека, зловещая фигура которого появлялась неизменно в тот момент, когда нужно было, образно выражаясь, сменить декорации и сыграть иную картину представления, ведущим, а, наверное, и режиссером которого являлся магистр. Он раскидывал руки, и руны на внутренней стороне его мантии складывали в слова и строчки, образовывали целые предложения, написанные на странном, но каким-то непостижимым образом понятным Климову языке. Затем в руке фокусника появлялся, уже ставший привычным, огромный стеклянный шар, который маг, как всегда, легко держал кончиками пальцев. Зеленый свет заливал все вокруг, а потом сияние рассеивалось, и Александр больше не чувствовал себя собой, становясь в очередной раз кем-нибудь другим.

Когда всепожирающий огонь отступил под землю, магистр исчез навсегда, и вместо него появился идол — каменная баба с очень похожим на маску сморщенным старушечьим лицом, раскосыми глазами и прядями жидких, словно бы облитых маслом волос.

В глазах «идола» вспыхнули едва различимые искорки живого тепла, растрескавшиеся губы тронуло нечто вроде слабой улыбки. Старуха произнесла слово, которое, как подумал Климов, призвано было служить выражением одобрения. Затем «идол» издал звук — что-то вроде «кхе-кхе-кхе», и Климов почувствовал под головой сухую, костистую ладонь, приподнявшую его голову. Другой рукой старуха поднесла к Сашиным губам какой-то сосуд — чашу или кружку, в нос ударил очень резкий, но приятный запах. Климов почувствовал, как терпкая жидкость вливается в рот. Он сделал несколько глотков, и мягкий туман потихоньку окутал его сознание. Больше всего Саша боялся заснуть, но напиток сделал свое дело, и он, впервые за тысячу лет, спокойно уснул без сновидений.

XXIV

Барон Рикхард, еще весной ладившийся ехать ко двору герцога (как-никак юному Роберту осенью сравняется пятнадцать, пора становиться взрослым), слег и несколько месяцев не поднимался с постели. Однако, видно, все еще надеясь, что ему полегчает, барон не отдавал Роберту приказа ехать.

Баронессу-святошу никто и в грош не ставил, пусть сидит себе запершись в компании Бертфриды и дурочки Гунигильды, — та недавно родила, и теперь женщины тетешкались с ее дочкой. Адельгайда заявила, что ребенок блаженной дан Богом, ибо госпоже был сон, в котором белый ангел, явившийся к ней в образе странника, сказал, что скоро настанет избавление для страждущих, но накануне светлого дня Господь, прежде чем прийти и покарать грешников, обязательно даст свой благостный знак.

Вообще-то всем известно, что любого ребенка дает Бог. И чем дитя Гунигильды, прижитое, как говорили, от учителя мальчиков Петра Беззубого, лучше других?

Однако, когда Петр, напившись, сорвался со стены (случилось это как раз на следующий день после рождения девочки), многие начали прислушиваться к бредням госпожи. И следом, будто сквозняк, которым нет счета в тесных, сырых помещениях донжона, пополз, становясь все упорнее, ширясь день ото дня, слушок, будто под освобождением страждущих ангел, посетивший Адельгайду, имел в виду смерть барона.

Тут еще следует вспомнить, что Петр приземлился столь неудачно, что раскроил череп. Само по себе это никого не огорчило, а многих, как, например, Арлетт, которую старик постоянно прижимал при встрече, намекая на некий неоплаченный должок, даже обрадовало. Однако… воин умудрился упасть так, что струйки крови, вытекавшие из ран, засохнув, образовали нечто вроде рогов на его голове.

Первым, вернее, первой, кто оказался возле трупа, была Мелитена Гречанка, женщина набожная, строго придерживавшаяся римского канона. Сказанное ею слово «козлище» повторяли и другие, уверяя потом, что оно «шло с неба».

Теперь в замке только и говорили о воле Божьей и о том, что хозяйка исполнилась благодати Господней. Барон, чтобы прекратить досужие измышления, безжалостно наказывал болтунов.

Первой пострадала Мелитена, господин велел зашить ее в мешок и сбросить в море. Однако женщине удалось выбраться из плотной, но плохо зашитой ткани. Мелитена выплыла; тогда барон приказал завязать Гречанке глаза, внести ее на стену и, как выразился шут, дать прогуляться. Говорили, что именно Гвиберт посоветовал господину предать несчастную столь жестокой казни. Барон распорядился, чтобы его вынесли из спальни и устроили на самом верху башни, откуда он с удовольствием наблюдал за Мелитеной. Женщина долго не падала и почти уже нашла дорогу домой, но Рикхарду надоело зрелище, и ее столкнули со стены.

Разговоры не прекратились. Болтунов стало еще больше. Их стало так много, что уже не только женщины и слуги, но и стражники начали поговаривать, что всех, кто не покается, сожжет дьявольский огонь. Если в самом замке кое-как удавалось наводить порядок (хотя бы поддерживать его видимость), то крестьянам мало что могло помешать во всеуслышанье называть барона дьяволом.

Едва ли не каждую неделю Гвиберту приходилось сажать на коня Роберта, собирать дружину и отправляться усмирять непокорных. Именем барона они жгли дома, вешали их хозяев, рубили им руки, выкалывали глаза, потешались с крестьянками и их дочерьми. Мальчики с нетерпением ждали каждой такой вылазки, после которых они возвращались домой радостными, с горевшими от возбуждения щеками — они казались себе настоящими воинами.

Подобно волкам, чуящим слабое животное, вылез из нор и пещер разбойный люд, открыто начинавший промышлять под стенами замка. Если разорять жилища крестьян было хоть и трудной, но зато приятной работой, то усмирение бандитов оказалось делом не простым. Чтобы раздавить разбойников конями, изрубить мечами, одеть их головы на копья и победителями вернуться в замок, надо было сначала найти их логово. Потому-то рейды Гвиберта ограничивались в основном «разборками» все с теми же крестьянами. В конце концов, если разбойников никак нельзя поймать, значит, кто-то дает им приют? Кто-то кормит и поит? А кто еще может делать это, как не крестьяне, гнусные, льстивые рабы?

Мужчинам так или иначе работы хватало, а женщинам?

Разве воины забудут своих подруг, возвращаясь домой с добычей?

— Здесь такая вонь, может, уйдем отсюда, Арлетт? — предложил Губерт. — Поищем какого-нибудь другого места?

Она пожала плечами. За последние год-два девочка стала взрослой женщиной, настоящей красавицей, именно такой, какой с детства и обещала сделаться незаконная дочь барона и прачки Юдит.

Красотка Арлетт — уже вдова. Полтора года назад она вышла замуж за Райнульфа Пузатого, поступившего на службу к барону после удачного рейда Гвкскарда на выручку жителям Амальфи, осажденному врагами.

Вскоре после свадьбы Райнульф сменил прозвище, превратившись из Пузатого в Рогатого. Когда счастливый супруг узнал о таком переименовании, то призвал молодую жену к ответу. Та, не чувствуя за собой особенной вины, побежала к матери, оттуда вместе с ней к госпоже искать заступничества, которое обе и нашли, но только… у господина.

Райнульф начал возмущаться, мол, нету такого права, он-де волен выучить жену. Горя справедливым гневом, рыцарь очень сильно размахивал руками и нечаянно угодил по физиономии Петру Беззубому, случайно оказавшемуся рядом. Ветеран обиделся и потребовал сатисфакции. Райнульф легко согласился дать ему ее, при этом как-то упустив из виду, что барон недостатка в хороших рубаках не имел, а стало быть, вряд ли поручил обучение сына рыцарской науке худшему из них.

Так в замке появилась молодая вдова.

— Может, отправимся куда-нибудь еще? — вновь предложил Губерт.

— Перестань, — махнула рукой женщина. — Здесь единственное место, где можно спрятаться. Сюда никто не придет, мне надоели герои, каждый сует какую-нибудь дрянь в подарок, думает, я стану ласковой за побрякушки.

Губерт вздрогнул и инстинктивно коснулся пальцами сердца. Там за пазухой у него лежало ожерелье из серебряных монет: молочный брат, так давно мечтавший об Арлетт, хотел именно сегодня подарить ей украшение.

Другие женщины не нравились Губерту. Ночами снились ему пунцовые щечки, пухлые маковые губки и рыжие кудри плутовки Арлетт, он и представить себе не мог теперь, как смел еще недавно таскать ее за прекрасные локоны. А какой красивой бывала она, когда мать обряжала ее на праздники в лучшее платье… Теперь, после того что она сказала, как рассчитывать на взаимность?

Вонь, царившая вокруг, казалась особенно отвратительной, здесь находился главный сток, куда попадали все отходы. Весной дожди наполняли озерцо и его воды вымывали нечистоты. Но в этом году вода в озере не поднялась до нужного уровня, а к осени оно и вовсе обмелело. Арлетт была права: войти сюда по доброй воле уж точно никто не захочет.

«Но если она пришла сюда со мной, значит… — Губерта бросило в жар. — Ведь она уже была замужем и она не возражала, чтобы мы остались вдвоем…»

Рука юноши вновь коснулась своей груди. На нем была новая рубашка из шелка, перехваченная в талии широким кожаным поясом с медными клепками и серебряными бляшками, и еще сапоги с позолоченными шпорами, — все это за верную службу пожаловал ему после недавней потехи Роберт. Скоро они уедут. Предчувствуя свою кончину, барон наказал сыну собираться в дорогу. Теперь и в замке и за его пределами только и разговоров об их предстоящем отъезде…

Арлетт, заметив жест Губерта, напряглась, в глазах ее сверкнули искорки любопытства, но она изо всех сил старалась не показать интереса. Девушка давно знала, что молочный брат мечтает о ней. Вчера дружина возвратилась из рейда, значит, Губерт не с пустыми руками.

— Смотри, Арлетт, что я принес тебе, — решился он, вытаскивая из-за пазухи тяжелое ожерелье. О нем, конечно, никто не знал, Гвиберт бы отобрал, если бы увидел. А уж как не поздоровилось бы Найденышу, застань горбун его вдвоем с Арлетт. Два Языка давно прицеливался к прачкиной дочке.

Та взяла в руки подарок и, надув губки, придирчиво осмотрела.

— Не золотое, — протянула она разочарованно.

Сердце у Губерта оборвалось.

«Не понравился! Ей не понравился подарок! Проклятые греки! Почему у них не оказалось для меня чего-нибудь такого, что привело бы в восторг моего ангела?»

— Тут есть и золото, — спохватился он. — Посмотри внимательнее! — Найденыш выхватил факел из углубления в стене и поднес его поближе, чтобы подруга могла получше рассмотреть подарок. — Вот же, вот!

И действительно, большие серебряные монеты с неровными краями, с портретами неведомых грозных властителей чередовались с маленькими (слишком маленькими) золотыми кружочками, скрепленными между собой бронзовыми колечками. И все-таки украшение было очень красивым.

— Надень, — попросил подругу Губерт.

Арлетт приложила тяжелое ожерелье к шее и зацепила сзади один за другой бронзовые крючочки, потом подняла подбородок и встряхнула золотистыми волосами.

— Ну как? — спросила она. Губерт, охваченный восторгом, пылал ярче, чем факел в его руке. Он протянул руку и коснулся шеи юной прелестницы. Она вздрогнула, стараясь не показать волнения. — Красиво?

Губерт убрал руку.

— Да… — прошептал он с восхищением. — Возьми его, оно твое.

— Нет, — твердо сказала. Она решительно сняла ожерелье и протянула воздыхателю: — Я не могу принять эту вещь.

— Почему?

— Не могу же принимать подарки от мужчин, — округлила глаза Арлетт и едва ли не насильно вернула Губерту его дар. — Я вдова, что скажут люди?

Найденыш потупился, стараясь не смотреть на Арлетт. Он так огорчился, что ему не пришло в голову спросить, почему на ее доброе имя не оказывают никакого пагубного влияния подарки других мужчин.

— И потом… — продолжала Арлетт после небольшой паузы, — Роберт рассердится на тебя, если узнает про твой подарок. А если узнает Гвиберт… тогда берегись, ты ведь утаил ожерелье, правда?

Губерт напрягся: конечно, никто не видел, как он, ворвавшись в дом крестьянина, запихал себе за пазуху дорогое ожерелье (жена сняла, да, верно, спрятать не успела). А если крестьянин, получивший мечом плашмя по голове, прежде чем упасть, все же видел это? Что, если он все понял? Теперь чертов раб может прийти и пожаловаться барону не с тем, чтобы вернуть вещь, а хотя бы с тем, чтобы насолить обидчику. Вот к чему приводит жалость! Надо было убить раба!

— Вот видишь, — проговорила подруга. — Я забочусь о тебе… А потом… потом, Роберт в любом случае обидится. Он требует, чтобы я была только с ним…

— Ты была с ним?! — воскликнул Губерт, вскакивая со старой поломанной бочки, на которой сидел.

— Была? — удивилась Арлетт. — И была и бываю. Разве ты не знал? — Не дав молочному брату прийти в себя, она продолжала: — Мама не велела мне отказывать ему. Она заставляет меня умываться — терпеть не могу плескаться в воде! — и надевать чистую рубашку. К чему мыть лицо, если Роберт на него и не смотрит?

Даже при столь тусклом освещении видно было, как поразили Губерта эти слова. Арлетт же произведенный эффект показался явно недостаточным.

— Он говорит, что я красавица, а сам разворачивает меня носом в одеяло и задирает юбку… Ну хотя бы не ложится сверху, как Райнульф, тот как навалится… Я все думала, он меня раздавит, хорошо хоть это длилось одно мгновение, не то бы мне и не выжить под его брюхом. Я даже рада, что он нагрубил Петру… Ой, что я говорю?! — Арлетт несколько раз быстро перекрестилась. — Это все из-за того случая с его товарищем Арнольдом… Помнишь, как Райнульф хотел убить меня? Мы с мамой искали убежища у госпожи, а эта святоша заявила, что на все воля Господа, что, мол, прилепится жена к мужу и все такое. Просто старуха ненавидит меня и маму за то, что барон оказывал нам внимание… Ха! Разве можно сравнить это страшилище и мою маму?

— Ты сказала — нам? — переспросил Губерт. — Но барон же не встает с постели…

Арлетт едва сдерживалась, чтобы не засмеяться.

— Не встает с постели? — переспросила она и покачала головой. — А разве надо непременно вставать с нее?

— Но я думал… надо… надо двигаться…

— Вовсе не обязательно, — прыснула вдовушка. — Барон любит, чтобы с ним поступали, как с господином, а для этого совсем не нужно, как ты говоришь, двигаться… Ладно, пора идти, а то скоро на улице стемнеет, мать, чего доброго, кинется меня разыскивать, к тому же, ты прав, здесь отвратительно воняет.

Арлетт встала со старого пивного бочонка на много меньшего, чем тот, на котором ерзал Губерт, ожидавший от этого вечера много и совершенно обескураженный откровениями подруги. Пожалуй, он был даже рад, что она решила уйти, но в то же самое время не хотел расставаться с ней. Робость сковала тело, заставила Губерта онеметь.

— Постой, — наконец решился он. — Постой!

Женщина остановилась, она, пожалуй, не слишком спешила. Какое удовольствие возвращаться в каморку к матери?

Не больше оснований для спешки имел и Найденыш. Прудентиус, вне сомнения, уже напился, опять заведет речи о Боге и дьяволе. Черт возьми, до чего же скучны старики!

— Ну что?

— Возьми его, — проговорил Губерт, протягивая ожерелье Арлетт. — Возьми, оно твое, я хочу, чтобы оно было твоим, я не боюсь наказания, я хочу знать, что оно у тебя, что оно касается твоей кожи или что ты трогаешь его своими пальчиками и… и… может статься, вспоминаешь обо мне.

Столь продолжительная речь, казалось, немного удивила рыжеволосую красотку. Она взяла ожерелье и вновь надела на шею. А Губерт, стараясь не смотреть на нее, продолжал:

— Мне., мне ничего от тебя не надо, Арлетт, я… я…

— Не хочешь даже взглянуть на то, как смотрится на мне твой подарок? — спросила она, но Губерт упорно не поднимал взгляда. Тогда она сказала со вздохом: — Я еще долго не смогу носить его, смотри сейчас, а потом… кто же знает?

В голосе Арлетт звучала обреченность, этого Найденыш выдержать не смог; он поднял глаза и… замер на месте, окаменел, точно жена Лота. Рыжая чертовка Арлетт приподняла подол платья, обнажив стройные ножки: тонкие лодыжки, детские коленки, гладкие крутые бедра. Оторваться от такого зрелища Губерт был не в силах.

— Разве оно и я не достойны друг друга? — спросила Арлетт и медленно повернулась спиной, при этом, очевидно от волнения, еще чуть-чуть приподняв юбку.

Казалось, снаряд с греческим огнем угодил в голову Губерта, пробив череп и взорвавшись в мозгу вспыхнувшим жарким пламенем. Всего-то два или три шага разделяли их с Арлетт, и он, не помня себя, рванулся к ней, схватив нежную плоть жесткими пальцами, привычными больше к мечу и конской сбруе, чем к бархатной женской коже.

— Арлетт, любимая!… — повторял шепотом Губерт.

— Ой, — вскрикнула она и прошептала: — Ну не так же, что ты, не спеши… О-о-о!..

Не сразу дошло до Губерта и Арлетт, что крики людей в осветившемся многими факелами подвале обращены именно к ним.

— Вот они! — раздался торжествующий голос Гвиберта. — Я же говорил тебе!

— Попались птички! — прохрипел Роберт и повторил еще более злорадно: — По-па-а-ались!

XXV

Солнце высоко. Но холодно объятое белым пламенем сознание. Трепещущий свет заполняет разум, мерцают в холодней черноте звезды, гулок мертвый лес вдалеке. От края до края ровнб одеяло голубого, нетронутого, никем не потревоженного снега. Нет ни прошлого, ни будущего. Никогда не наступит день завтрашний, зато и нет тревоги, нет вечного острозу-бенького грызуна-вопроса: а так ли я поступил?

Только одно и осталось — бежать по бескрайней равнине, парить в безмерной вышине. Никуда не надо возвращаться, потому что ничего нет, все разом и свое и чужое.

Вспыхнуло небо огнем. Содрогнулась земля. Красным сделался снег. Оборвалось сердце.

Но что это?

Заиграла флейта менестреля… или это дудочка пастуха? Но нет, голос скрипки вторит ей, звенят искристо колокольчики…

Карнавал?

Представление сейчас начнется.

Так оно все-таки состоится? А как же зверь, оставивший только хаос и разрушение у себя за спиной? Проснется ли он в доме, залитом зеленым светом?

Где братья мои и сестры, что жили со мной в лесу?

Их больше нет, Ящерица, их больше нет! Беги быстрее, здесь нельзя оставаться. Сейчас сюда придут! Проснись, черт, проснись!

Я не хочу!

Змея. Змея сияет тусклым золотом шкуры. К ней нельзя прикасаться, под страхом смерти… Веки очень медленно двигаются, как застывшее желе, как куриный жир в сковородке…

Грядет ночь и с ней легион снов…

Так не хочется просыпаться!..

— Да проснись же ты, мать твою! Валька, сукин сын! Брошу тебя к чертовой матери!

— There’s been a slaughter here![31]

— Чавось-чавось? Вы уж, пожалуйста, по-нашенскому говорите, мы по-иностранному не размувляем.

Майор с удивлением уставился в ехидно-услужливую физиономию Романа. Тот, несмотря на некоторую строгость, которую пытался напустить на себя, ни в коем случае не сердился, его скорее забавляла ситуация — здоровый мужик взял и заснул на репетиции, как старый дед.

Прогон шоу закончился, но артисты расходиться не спешили. Одни, несомненно, играли в сценических костюмах, а другие… тут было не совсем ясно, что же на них надето — собственная ли домашняя одежда или же они облачились так согласно замыслу режиссера и художника.

Что же касается одеяний дамского контингента, тут фантазии творца и вовсе не пришлось отправляться в дальнее странствие — совершенно обнаженные (если не считать крошечных трусиков) тела большинства девушек были лишь слегка прикрыты чем-то очень воздушным. Теперь некоторые из исполнительниц, стремясь скорее согреться, набросили на плечи позаимствованные у мужчин пиджаки и куртки. Словом, ничего нового, чего не скажешь о декорациях, поражавших не столько художественным, сколько техническим решением.

На сцене находились обычные на первый взгляд театральные станки, покрытые черным бархатом. В качестве половиков служили коврики и дорожки (по-ви-димому, так же как и бархат, синтетические). Во время представления эти ординарные, казалось бы, декорации трансформировались, образуя собой то лестницу, то горы, то замок, то корабль…

«Не все же время я спал? — спросил себя майор. — Тогда почему я ничего, кроме этой техники, не помню?»

И в самом деле странно, что-то же должно было остаться в памяти? Хоть какие-нибудь монологи героев, может быть, танцы, трюки. У майора создавалось впечатление, что он спал… находясь одновременно в реальности, так как то, что он видел, физически невозможно было показать в театре. Даже в кино и то, наверное, трудно. Богданов нахмурился, увидев голо-графический экран в глубине сценической коробки, прямо на черном заднике.

«Очевидно, именно благодаря этой штуковине они и добиваются такого эффекта, — подумал Валентин. — Однако при чем тут ящерица? Ромка говорил, что спектакль про ящериц?.. Хотя когда это он мне говорил?.. Чушь какая-то… Никакие ящерицы и змеи тут ни при чем.

— Мог бы и разбудить меня… — недовольно пробурчал Богданов. — Я давно заснул?

— Не знаю, — Роман пожал плечами.

— Как это?

— Как началось, Шаркунов позвонил, велел срочно приехать, вопрос один решить надо было…

— А ты давно вернулся? — спросил майор в надежде хоть что-нибудь прояснить для себя.

— С полчаса уже, — скосив глаза на циферблат «Сейко», бросил Козлов и продолжал: — Зашел, вижу, ты сидишь… вроде смотришь. Потом все вышли, а тебя все нет и нет…

— А про что спектакль-то? — с некоторой неловкостью поинтересовался Богданов (облажался так облажался, чего уж там…).

— Эк, братишка! — заулыбался Ромка и с недоверием спросил: — Всю кину продрых? — Приняв неопределенный майорский кивок за подтверждение, он причмокнул губами: — Жаль, а я-то у тебя как раз о том же спросить хотел. Сегодня первый прогон.

Такого Богданов не ожидал и вовсе.

— Так ты что же, сам и не смотрел, получается?

— В начале, немножко, — поморщился Роман и уточнил: — Не сегодня, раньше, когда только начали. Не люблю я подобных… философско-иллюзионных феерий… Хрен ли тут смотреть?

«Если ты так же смотрел, как я…» — подумал Богданов.

— Ага, вон пришли.

Процент уставился на сцену, майор посмотрел туда же.

И без «пришли» Козлова стало ясно, что явились те, кого ждали актеры. Важные типы оказались довольно не примечательными на вид субъектами. Один из них в течение семи-восьми минут сделал несколько замечаний артистам, особенно тому из них, кто был облачен в костюм средневекового придворного.

Пока шло обсуждение, Валентин успел узнать, что говоривший — консультант.

— Ты ж говорил, он с бородой и в маске? — выпучил глаза Богданов, опасаясь, что Процент скажет ему: «Ты что, братишка, ку-ку?»

Роман кивнул:

— Извини, я-то думал, ты забыл про это, тот и верно, консультант, не помню, как его… черт, а Сагнималенис… Да не латыш, кликуха, то есть псевдоним у него такой, а этот зам его, тоже, блин, Агоферис или Инфигеркус. Вообще-то он и есть режиссер, только слова этого не любит. Я их маестрами зову, так способнее.

Но Богданова, столько лет отдавшего службе в самой серьезной организации страны, никакими Сагнималенисами и Инфигериусами, а уж тем паче маестрами запугать было нельзя.

— Человеческие имена у них есть?.. Нет? А как же они деньги получают?

— Деньги? — усмехнулся он. — Ну ты даешь! Ты еще у него декларацию о доходах спроси… Нет, не на общественных началах. Наликом, наликом, старичок, отстегиваю из того же бумажника, что и всем прочим, а оформляем? Оформляем потом, долго, что ли, офор-мить-то?

Богданову пришлось пока удовлетвориться таким ответом. Вопрос: «А откуда же он взялся, этот твой Агасферис-Сингуларис?» был пока отложен и задан другой:

— А второй кто?

— Англичанин, Шарп, я же говорил тебе.

— Ты говорил — американец… Как это — адна хэр?

— Так. Он американец, бизнес имеет в Англии, живет в Норвегии, а ошивается у нас. Тоже вроде того, фокусник-любитель.

Слово «Норвегия» насторожило Валентина. Он попытался зачем-то выяснить у товарища, в какой именно части этой страны проживает вышеупомянутый господин, но услышал нежное: «Пошел ты на…»

Когда обсуждение кончилось, Козлов, как показалось майору, испытал заметное облегчение. Процент, наверное, уже перестал радоваться тому, что привел сюда Богданова.

Консультант или, вернее, его помощник оказался человеком внешности весьма ординарной. Невысокий ростом, белокожий, черноволосый, гладко выбритый, словом… обычный человек, разве что глаза… голубые глаза у брюнета?

«Ну, а кожа-молоко тебя не удивляет? — заспорил сам с собой Богданов. — При черных, как у кавказца, волосах? Они все смуглые. Хотя и не кавказец он, глаза с раскосинкой…»

Второй — англо-американский норвежец Уилфред Шарп оказался… типичным иностранцем: то есть, как определил его для себя Богданов, «улыбчивым и этаким жизнерадостным сукиным сыном»;. Шарпу было, пожалуй, за шестьдесят, невысокий, хотя довольно широкоплечий, простенько одетый, тускловато-бледный или бледновато-тусклый, согласно приговору, вынесенному ему бывшим контрразведчиком. Однако у Шарпа также присутствовала особая примета, правый глаз когда-то был, очевидно, серьезно поврежден, отчего казалось, будто старичок подмигнул кому-то да так и остался с хитрым прищуром.

Все были представлены друг другу (Богданов, как ученый), что вызвало бурный восторг со стороны Шарпа, который быстро залопотал по-английски. То ли оттого, что у господина иностранца во рту была каша, то ли ввиду переоценки Богдановым собственного уровня владения языком международного общения, так или иначе, кроме существительных «сайнтист» и «Раша», а также сопутствовавших им определений «янг» и «талентфул», он ничего разобрать не смог. Однако, выслушав переводчицу Зину, Богданов несколько удивился, оказалось, что главный смысл речи гостя он все-таки ухватил: господина Шарпа весьма обрадовал тот факт, что в России не перевелись еще ученые, особенно молодые и талантливые. Последнее людовед Уилфред, надо полагать, прочел по глазам Богданова. На дежурный вопрос: «Над чем сейчас трудитесь?» ответил за майора шустряк Козлов.

— Над особенностями поведения серых хищников в условиях вечной мерзлоты при… ограниченном количестве алкоголя в крови.

Неизвестно, что (кстати, абсолютно не моргнув глазом) возвестила гостю хорошенькая (да просто сногсшибательная), как принято говорить, жгучая брюнетка Зина, однако тот ничуть не удивился и, истово закивав, с восторгом пропел:

— So great![32]

— Сенкью, — вякнул Богданов и, совершенно неожиданно для себя, обращаясь к фокуснику, заявил: — Очень хорошее шоу.

— Да? — проговорил Игнифериус, и Валентину показалось, что в этом негромком возгласе прозвучала плохо скрываемая насмешка. — Я рад. Однако это всего лишь репетиция.

«Сейчас спросит: «И что же вам больше всего понравилось?» — отвечу: «Декорации», нет, к черту декорации — «Ящерица» — вот что надо сказать!» — подумал майор, покрываясь липким потом конфуза.

Положение спас иностранец.

— Карош, карош, — закивал он. — Very wonderful show![33]

Распрощавшись с таинственным Игнифериусом и с «восторженным придурком» Шарпом, а также с сопровождавшей его Зиной, Богданов и Козлов вышли из зала, в фойе на них набросился какой-то тип с рыжеватой бородой и попытался завладеть вниманием Процента, который ловко «ушел из-под удара», указав явно нежелательному субъекту куда-то в сторону, когда же тот, не увидев там ничего, повернулся, чтобы спросить Романа, что же так заинтересовало его там, Козлов, прибавив шагу и перейдя едва ли не на бег, крикнул:

— Я занят! Занят, понятно тебе?! Зайди завтра!

— А когда?..

— Часиков в двенадцать — в три, — отрезал Процент, поднимаясь по лестнице на второй этаж, там, где находился его «служебный кабинет с секретаршей».

Какими бы краткими ни были несколько десятков секунд, понадобившиеся старым друзьям, чтобы достичь «берлоги» Романа, майору пришлось дважды в течение их испытать удивление. С высоты стало видно, что Игнифериус никуда не ушел, его перехватил какой-то тип и, размахивая руками, принялся что-то ему доказывать. Маг отвечал спокойно, но в позе его Валентину отчего-то почудилась некоторая напряженность. Слов не было слышно.

«Это не артист и вообще некто, в спектакле не участвовавший», — подумал Богданов. Немного странноватое заявление для человека, не видевшего представления.

Как раз в тот момент, когда друзья закончили подъем (Игнифериус и споривший с ним неизвестный вот-вот должны были исчезнуть из виду), вследствие какого-то необъяснимого акустического явления или же иным (следует тогда предположить, что фантастическим) способом до ушей Богданова долетел обрывок фразы: «…же так, Игорь Владимирович? Если не собираетесь издавать, отдайте книжку…»

— Кто это? — придержал Богданов Процента и показал рукой на собеседника консультанта.

— Хрен знает, пошли.

— А этот? — вновь спросил Валентин, указав на прогуливавшегося внизу и бросавшего нервные взгляды на все ту же парочку, что так привлекла внимание майора, типа, столь ловко отшитого Козловым.

— Рядовой Фуфляк! — отмахнулся тот. — Пошли, мне после всей это братии охота горло промочить.

Но Валентин, хотя и последовавший за другом, настаивал:

— Кто он?

— Амбросимов, — презрительно бросил Процент. — Выгнал бы взашей, если бы Аркашка не попросил. Завтра приму, а второго не знаю, тоже говно, наверное.

«Так, — воспрянул духом Богданов, — вот это уже кое-что, с этим уже можно работать: Амбросимов плюс Игорь Владимирович… Не издают книжек фокусники! Хотя издают… нет, свои, а это, выходит, чужая… И еще — Аркаша. Спокуха, Дбцент-Процент! Ты мне все выложишь!..»

Войдя в дверь, майор буквально остолбенел.

«Что это за чушь?! — И было тут от чего прийти в замешательство: за столом в «предбаннике»-секретар-ской сидела жгучая брюнетка. — Зина?.. Когда же она успела и как же без нее норвежец Шарп?..»

— А я не Зина, — обиделась красотка, наделенная телепатическими способностями.

Богданов вздрогнул:

«Началось! Потолок поплыл!»

— Он у тебя давно поплыл, — подтвердил опасения Валентина Козлов. — Орешь на всю деревню и думаешь, что мы мысли читаем. Это Ленка, сестра Зинаиды.

Девушка мило и озорно улыбнулась. Так что стало ясно: никаких телепатических способностей у нее нет, зато у бывшего контрразведчика майора Богданова есть… вернее, появилась и успешно развивается способность размышлять вслух!

— Вам звонили, Роман Георгиевич…

— Потом, — оборвал Лену председатель «Зеленой лампы» и, обратившись к Валентину, уже берясь за ручку двери, закончил представление: — Между прочим, девочки — твои кадры.

— Как?! — каркнул Валентин.

— Так, — расплылся в улыбке Козлов. — Кто за тебя газетки почитывает да заметочки подчеркивает? — спросил он уже в кабинете и заспешил к холодильнику.

— А что же она, — не желал сдаваться бывший контрразведчик, — и с ним ходит и…

— Она не ходит, — пояснил Роман, который уже понял, что обречен сегодня отвечать на извечные «почему», «отчего», «кто», «что» и «зачем» взрослого дитя-ти. — Я попросил, он по-русски ни ухом ни рылом, а деятель этот, гид его, нажрался как свинья и дрыхнет под сценой.

— A-а… — протянул Богданов.

— На… — передразнил его Роман, ставя на стол водку и открытую баночку с черной икрой. — Хлеба нет, да и не надо!

XXVI

По ту сторону оленьих и моржовых шкур, покрывавших остов яранги, недолгий весенний день уже несколько раз сменил ночь, но та, которую прислали духи, дочь города, где живет Солнечный владыка, забыла об этом.

Сколько прошло времени, Ирина не знала, ока утратила счет часам и минутам, она почти забыла свое имя и так и не узнала имени того, кого увидела утром того дня, когда пришла сюда.

Старуха Ринэна сказала, не шевеля губами:

«Разве важно, как его зовут? Тебе нужно согреть его дыханием, а потом принять в свою душу… Но если хочешь, придумай сама, как называть этого человека. У того, кто ходил путями духов, много имен, ты можешь дать еще одно».

Когда это случилось? Очень давно, неделю или, может быть, месяц назад. Группа, конечно же, уже уехала, и ей — она стала называть себя Етгэвыт[34] — теперь, возможно, самой придется искать способ добраться домой. Впрочем, Етгэвыт это волновало мало: какой смысл думать о том, что должно случиться когда-то потом, и разве может быть что-либо более важное, чем то, что есть сейчас, в божественный миг, бесконечный и непоколебимый, как сама вечность. Ни прошлое, ни настоящее не имело больше значения для Етгэвыт, еще раньше оно утратило значение для того, которого она назвала Гырголтагын[35], первое, что пришло в голову…

Если бы Етгэвыт снова сделалась сейчас Ириной (самая глубинная часть мозга помнила это имя), то, возможно бы, возвращаясь к деталям далекого утра, когда впервые пришла сюда, она ужаснулась бы тому, что случилось потом, но… Почти тридцатичетырехлетняя москвичка с высшим техническим образованием, неплохая портниха, делившая постель с человеком, присутствием которого тяготилась, мать-одиночка в компании своей школьной подруги Натальи, дрессировщика удавов Караимова, на собачьей упряжке, управляемой смешливым мужичком по имени Памья, назвавшимся Павлом, отправилась на поиски приключений…

«Боже ты мой, — подумала Ирина, впервые переступив порог яранги. — Какой кошмар!»

Она с трудом поборола в себе желание броситься вон и бежать, бежать без оглядки. Таким диким показался Ирине, м-м-м… интерьер жилища шаманки, напомнив вдруг разом несколько американских фильмов про первобытных людей, скажем, сказочку про Кска-на-варвара.

Но то, что увидела Ирина в первый день пребывания тут, поразило ее. Отложив намерение немедленно исчезнуть, она огляделась. Если отвлечься от некой экзотичности внутреннего убранства яранги и пораскинуть умом, можно было бы сделать вывод — все здесь устроено во имя человека и служит на благо оного. Хотя куда большего внимания заслуживала старуха, сидевшая возле костра, на котором кипело некое варево в маленьком котелке. Она кусала край вырезанной из лахтачьей шкуры подошвы, придавая ей нужную форму. Чтобы разглядеть что-либо в слабом свете полуугасшего костра и коптивших жирников, озарявших чоттагин, гостям пришлось поднапрячь глаза, которые отказывались верить тому, что видели, — женщина сбросила кэркэр[36], чтобы не мешал ей работать, обнажив часть пропитанного копотью и грязью торса — плечо и сморщенную грудь. Лицо шаманки казалось маской, ликом высеченного из дерева или камня изваяния.

— Етти, — сурово произнесла старуха. В ответ Па-вел-Памья издал звук, похожий на долгое английское «и». Таковую распевку следовало, вероятно, понимать, как обмен приветствиями между соплеменниками. Гости, чувствовавшие себя крайне неуютно, попытались вспомнить о вежливости и недружно промямлили: «Здрасьте».

Павел вышел вперед и с почтительным поклоном положил около старухи свернутую оленью шкуру, из которой торчали кости какого-то крупного животного, вероятнее всего оленя. Рядом он поставил купленную вчера по совету Арсюши Ириной и ее подругой двухсотпятидесятиграммовую пачку чая. Шаманка едва заметно кивнула, точнее, просто шевельнула головой.

Белые люди в нетерпении переминались с ноги на ногу. Все они приехали сюда в ожидании некоего чуда, потому что женщинам из болтовни Караимова еще накануне вечером стало известно, что шаманка или ымэм[37], как называл Ринэну Павел, может воскрешать мертвых, заставлять тяжелобольных подниматься с постели и прочее и прочее и прочее.

— Ока Иисус Христос? — не могла не съязвить Наталья.

— А? Чего? — встрепенулся Павел, который подтверждал рассказы Арсюши, подкрепляя их упоминаниями о спасенных шаманкой людях, живых свидетельствах чудесных исцелений. — Моя сын умер, ымэм его спасать.

— Он не очень-то понимает, кто такой Христос, — пояснил Караимов. — Для него любой более или менее важный человек — «началник партия».

Прием, которого удостоилась честная троица у шаманки, немало обескуражил московских гостей. Поприветствовав Павла и совершенно пропустив мимо ушей блеяние его спутников, старуха отложила в сторону подошву и не торопясь облачилась в кэркзр. Ирина нервно оглянулась по сторонам: даже и в полумраке яранги было видно, что губы шаманки не шевелились, однако москвичка почувствовала, как кто-то, обращаясь к ней на чистом русском языке, произнес:

«Пришла? Не испугалась?.. Можешь еще уйти, если боишься… А выберешь след россомахи, придется идти до конца. Ну? Что ты топчешься, как глупая важенка?»

По лицам товарищей можно было заключить, что они, по меньшей мере, растерянны, но все же Ирина каким-то необъяснимым образом поняла: они не слышали «голоса», который говорил с ней.

«Мне нечего терять, — вдруг подумала Ирина. — Скоро я не буду нужна никому, даже Славику, я уже никому не нужна».

«Ты можешь потерять и то малое, что имеешь, — услышала она вновь. — Поворачивайся и уходи, уходи, пока не поздно».

«Я останусь, — упрямо подумала Ирина. — Останусь!»

Внезапно шаманка заговорила. Павел засуетился, виновато посмотрел на привезенных им людей и, как бы извиняясь, проговорил:

— Имэм говорить, все уехать домой, один оставайся. — Оленевод указал на Ирину и, как показалось той, посмотрел на нее с каким-то особенным почтением, хотя, наверное, причина заключалась в том, что каюру заплатили, а дела он не сделал, о чем Караимов и поспешил напомнить.

Старуха опять что-то сказала, и из дальнейших слов Павла стало ясно, что русскую речь ымэм Ринэна прекрасно понимала, что же касалось Памьи, тот, как вдруг выяснилось, обладал широким и разносторонним словарным запасом.

— Все назад давать, энкинкален давать, — запричитал он, безбожно коверкая слово «эквивалент», угодливо склоняясь перед гостями. Ясно было только одно — оленевод готов на все, только бы не возвращать «пырт». -Мяса, шкура, мех, сам выбирай. Извиняй, ымэм говорить, Памья слушать. Памья ымэм слушать, как балшой эрэмгин[38]. Все лыгьоравэтльан[39] ее уважать. — Речь свою он закончил неожиданно, по-боевому обратившись к Арсению: — Извиняй, камандыр.

Хозяйка сказала еще несколько слов, Памья-Павел коротко поклонился и, пятясь, направился к выходу.

Поняв, что «аудиенция окончена», Караимов и Наталья, пробурчав себе под нос «До свидания», повернулись и вышли следом за каюром. Очевидно, краткий сеанс телепатической связи с шаманкой оказался плодом не в меру разыгравшейся под влиянием необычной обстановки фантазии Ирины. Больше никто посторонний не вторгался в ее сознание.

Ринэна указала рукой в сторону, там стояло несколько белых, по всей видимости костяных, пеньков — китовых позвонков, служивших в качестве табуреток. Когда гостья по знаку хозяйки села рядом, та протянула ей миску с дымившейся жидкостью. Ирина с некоторым разочарованием отметила, что в миске оказался всего лишь чай, причем заваренный вне всяких правил — листики просто бросили в кипящую воду и подержали в ней совсем недолго. Ожидая, когда остынет бурда в миске, Ирина, избегая смотреть в лицо Ринэны, оглядывалась по сторонам. Она с удивлением обнаружила, что кроме них с хозяйкой в яранге находился еще один человек. Он лежал в гостевом, то есть отдельном пологе — некоем подобии спущенного до пола гамака, — укрытый шкурами. На полу под ним находилась шкура белого медведя. Сама не зная почему, но Ирина вдруг подумала, что неизвестный — важный гость шаманки.

«Очевидно, больной», — пришло на ум Ирине. Она невольно повернулась и посмотрела на хозяйку. Та, казалось, едва заметно усмехнулась, или здесь снова было виновато взыгравшее воображение москвички. Старуха, ловко орудуя палочкой, поправляла фитилек из мха, плававший в нерпичьем жиру, и жалкий огонек разгорался ярче…

Ира уже привыкла к ароматам яранги, которые теперь казались ей не неприятными, а скорее сладковато-тошнотворными. В конце концов, бывает, что даже хорошие духи вызывают странные ощущения, особенно если их вылить на себя целый флакон.

Следом исчезла робость, ушел страх, который на какие-то мгновения все же закрадывался в душу Ирины, особенно когда ей вдруг показалось, что лежавший под шкурами человек — покойник.

Чай помог. Выпив горяченького, Ирина взбодрилась, она поняла, что может чувствовать себя свободно, встала и прошлась по чотгагину, касаясь закопченных предметов, еще совсем недавно вызывавших у нее брезгливость. Тем временем старуха подбросила в костер топлива, пламя поднялось, стало жарко. Хозяйка, не обращая внимания на гостью, вновь принялась за дело и скинула рукав кэркэра, обнажив высохшую грудь.

Ирина сняла пуховик и толстый свитер, так выручавший ее в дороге. Однако прохладнее не стало. Жар шел словно бы изнутри, губы пересохли, лицо горело.

«Черт возьми, чем она топит? — подумала Ирина. — Здесь Сахара или Заполярье?»

Она, не задумываясь, поймет ли ее хозяйка, попросила напиться. Старуха отложила подошву и, взяв миску, наполнила ее жидкостью из котелка, который еще раньше сняла с огня. Трудно было сказать, из какого сосуда шаманка в первый раз наливала гостье чай. Рядом с Ринэной находился всего один котелок, имевший, надо полагать, двойное дно, так как напиток, который хозяйка предложила Ирине, оказался холодным и имел совсем иной вкус, нежели «веничный» чай.

Выпив все, что было в. миске, Ирика почувствовала себя просто замечательно. Жажду она утолила, тело, наполнившееся необычной легкостью, буквально запылало под одеждой, которая вдруг стала ужасно тяготить москвичку.

«Черт возьми, — подумала она. — Мы одни, что, если я разденусь?.. Вот, буду я еще спрашивать!»

Ирина быстро освободилась от одежды, решив сначала остаться в трусиках и лифчике, потом только в трусиках, потом… сняла все, отметив мимоходом, что чувствует себя так, будто освободилась от оков.

Она погладила свое тело, словно стараясь поскорее удалить рубчики, оставленные на нем резинками, и посмотрела по сторонам в поисках зеркала. Никакого зеркала, конечно же, не обнаружилось, зато Ирина каким-то непонятным образом увидела себя такой, какой была: обнаженной, с разметавшимися по плечам темными, чуть с рыжинкой волосами. Она, как бы раздвоившись, покинула собственное тело, чтобы посмотреть на него со стороны. Ирине вдруг подумалось, что для Ринэны нет и не может быть ничего невозможного.

«А ведь я красива, — мысленно произнесла она. — Пусть кто-нибудь скажет, что это не так! — Наблюдая со стороны за гибкой узкобедрой фигуркой, Ирина с удовольствием прищелкнула языком. И почему она раньше никогда не замечала, как впечатляюще смотрится сзади? Это, конечно, из-за тонкой талии. Ирина не могла сдержаться и приказала телу немного нагнуться вперед и выгнуть спину. — Обалдеть! Была бы я мужиком, сейчас же схватила бы себя за бока… Классная бабенка! Маленький рост? Плечи широковаты? — спросила она, критически оглядывая тело, принимавшее различные — одна соблазнительнее другой — позы. Именно ростом и плечами и был недоволен в свое время Олег. — Очень даже хороший рост! — заключил разум. — И не рост, а ростик, и не плечи, а плечики, и вовсе даже не широкие! Вот так! — Она состроила, нет, велела делу состроить нос, предназначавшийся всем мужчинам, которые много потеряли, потому что не видят ее сейчас. — Ме-е-е!»

— Еще хочу! — чуть не топая ногой, заявила гостья, подойдя вплотную к хозяйке. — Еще дай!

Та молча протянула руку и вновь наполнила миску. Ирина выпила залпом, уже не удивляясь тому, что напиток опять оказался другим. Опустошив посудину, она молча протянула ее шаманке. Та вновь налила миску из неиссякаемого котелка. Заметив, что жидкости много, Ирина, совсем уже забыв о правилах приличия, вылила ее себе на голову. Затем решила не мелочиться и, подняв котелок над головой, торжественно окатила себя с ног до головы в меру теплым бесцветным маслянистым варевом. Потом принялась старательно втирать в заблестевшее в свете костра тело чудесное снадобье.

Ноги не чувствовали пола, Ирина, казалось, могла порхать, поднимаясь к отодвинувшемуся далеко вверх потолку, летать, купаясь в чудесных ароматах весенних садов. Ей вдруг так захотелось, чтобы кто-нибудь разделил ее счастье, ее веселье, ее праздник, которого оказалось так много, что надо было непременно сделать счастливыми всех. Ей захотелось устроить шоу. Последнее слово, промелькнув в мозгу, позабавило юную (так и не иначе!) вакханку.

«Черт возьми, именно шоу!.. Что? Нельзя поминать черта, а то придет?.. Пусть приходит, как говорится, добро пожаловать в мой кошмар! Черт! Черт? Черт пусть приходит. Черт! Черт! Черт!»

Ирина засмеялась и закружилась в танце.

«Это что еще за труп отца Гамлета тут лежит? — спросила она себя, так как спрашивать больше было просто некого. Ринэна исчезла, вообще все вокруг сделалось совершенно другим. Остался только больной или просто ленивый мужик-засоня, уютно почивавший под шкурами. — О черт, почему отца Гамлета там же тень была? Ну и что? Ишь ты, ноги повысо-вывал!»

Она решительно сбросила с лежавшего шкуры. Под ними оказался совершенно голый, обросший длинными темными спутанными волосами и густой рыжеватой бородой мужчина лет тридцати пяти — сорока, очень худой и мускулистый с ввалившимися щеками. Живот его, начисто лишенный жировой прослойки, чуть подрагивал в такт слабому дыханию.

«Ого! — удовлетворенно кивнула Ирина, скосив вороватые глаза чуть ниже, на бедра неподвижного человека. — А ты впечатляешь… Эй! Может, пора вставать? — Незнакомец даже не открыл глаз, а Ирина продолжала: — Эй, ты… Как тебя зовут?»

«Разве важно, как его зовут? — услышала она у себя в голове насмешливый голос. — Тебе нужно согреть его дыханием, а потом принять в свою душу… Но если хочешь, придумай сама, как называть этого человека. У того, кто ходил путями духов, много имен, ты можешь дать еще одно».

И Ирина сделала так, как велела Ринэна. Она опустилась на колени, взяла его в ладони, согрела дыханием, а потом приняла в себя. Теперь она и сама уже не помнила, в какой момент забыла свое имя и стала Етгэвыт.

XXVII

Домой Богданов попал довольно поздно, изрядно нагрузившись, — Мишаня отвез, спасибо доброй душе. Ромка так натрескался, что пускать его за руль становилось опасно, и водитель сумел уговорить шефа прилечь на заднем сиденье. Сердечно поблагодарив шофера, примерно их с Козловым ровесника, приехавшего с Украины и жившего у дальних родственников, майор не спеша поднялся по лестнице. Войдя в квартиру, он сразу же по привычке прошел на кухню, поставил чайник — после соленой икры хотелось пить.

Внезапно что-то кольнуло Богданова.

«Здесь кто-то побывал! Да, вот и наследили… Та-ак…»

Валентин рванулся к подоконнику, туда, где лежали папки с его сокровищами. Все оставалось в целости-сохранности. Никто не прикасался к дорогим для него бумагам.

Чайник вскипел, майор машинально выключил газ, закурил «Пегас». Богданов перешел на него уже давно, решив, что он, конечно, хуже, чем любимое «Марльборо», но не в четыре раза. С какого-то момента, наверное, когда стал часто бывать у покойного Стародумцева, сделался Валентин жаден, но по-особенному: становилось жалко ему потратиться на себя. Зачем «Марльборо», когда и «Ява» с «Пегасом» ничего? К чему «Хёльстен», если есть родимое «Жигулевское»?

Майор решил, что спать ему еще рановато, а значит, вполне можно поработать. Тем более что было над чем поразмыслить. «Допрос» Козлова мало чего добавил, но теперь у Валентина имелся кончик ниточки, потянув за который можно было… Кирилл Амброси-мов и Аркадий Ромада — вот два конкретных человека, они, вероятно, смогут прояснить фамилию загадочного Игоря Владимировича и установить, что за книжку зажал у человека из вестибюля Игнифериус? Последнее почему-то волновало…

От грохота взрыва зазвенели стекла в окне. Полумрак кухни окрасился ярким сиянием. Валентин чуть было не упал со стула, инстинктивно хватая «американскую» папку.

«Господи, — подумал он, — неужели для меня нет ничего важнее этих бумажек? А как же Вера и дети?»

Он постарался не думать об этом, все-таки жена, с тех пор как началась постперестроечная катавасия, стала получать раза в два больше его. К тому же родители… Валентин был далек от того, чтобы представить своих Наденьку и Максика оборванными, бредущими по дороге с ввалившимися от голода щеками и взывавшими: «Папа, папа, почему ты нас бросил?» Конечно, майор скучал по детям, особенно по Максиму, но… остановиться на пути своем не мог.

Отгремел за окнами салют (кому и чему салютовали посреди марта месяца возбужденные приближавшейся некалендарной весной трудящиеся, майор, лихорадочно перебрав в уме все памятные даты, понять не смог).

«Может, у какого-нибудь «нового русского» любимая собака ощенилась?» — со злостью подумал Валентин.

Во внезапно наступившей гулкой тишине Богданов услышал доносившийся из комнаты шорох. Животных Валентин не держал (тараканы не в счет), слабонервно-стью не отличался. Он поспешил в комнату, чтобы немедленно разобраться с «врагами народа», засевшими там. Твердой рукой надавив на клавишу выключателя, Валентин замер в изумлении, едва перешагнув порог.

— Ни с-с-себе хрена! — воскликнул он и потер глаза. — Фрр-р!..

«Надо меньше пить, пить надо меньше», — вспомнилась Валентину известная аксиома.

Вместе с тем хотелось Богданову того или нет, но… посредине комнаты на раздвинутом полированном столе стоял… гроб. Валентину бросился в глаза кусок столешницы — блиставший полировкой угол. Сам по себе гроб произвел на майора, казалось, меньше впечатления, чем край ничем не примечательного стола.

Тем не менее и гроб тоже заслуживал внимания, так как лежавший, или лежавшая, или даже лежавшее в нем шевелилось. Не испытывая никаких приятных предчувствий, Богданов сделал шаг к гробу, чтобы убедиться — в нем находится… очень небольшой крокодил. Вероятно, тварь пребывала еще в довольно нежном возрасте. Валентин, никогда не ощущавший себя докой в зоологии, решил, что осторожность не помешает. Он отступил и вернулся, пожалуй, чересчур хорошо вооруженным для общения с чадом, пусть и крокодильим. В левой руке у Валентина был взведенный и готовый к стрельбе ТТ, а в правой — топор.

Однако беспокоился Богданов, похоже, напрасно. Тварь не спешила проявлять враждебность. Палить из пистолета в мирно отдыхавшую рептилию показалось Богданову некоторым перебором. Рубить топором? Тоже перебор — крови многовато.

Валентин нашел выход — он решил позвонить Проценту, который с трудом воспринимал реальность.

— Ты чего, Богдан? Долбанулся? Какая на хрен крокодила?.. Он тебя не трогает, и ты его не… Постой… — Пусть не сразу, но все же смысл слов товарища начал доходить до Козлова. — Ты… елки-палки! Я те не сказал, что ли?

Если бы Богданов всю жизнь прослужил артиллеристом, проработал бы шахтером или летчиком-космонавтом, он, возможно, и не заметил бы фальши в словах Процента. Однако Валентин мог поклясться, что тот врал, говоря следующее:

— Елки… старик, ну, меня попросили, то есть, это, Лерка… да не Валерия, а Валерий, — зашептал он в трубху, кажется, уже совсем протрезвев. — У него жена — ну, все наоборот, — ты же меня понимаешь? Она, то есть он… сказал, чтобы ноги этой твари, то есть… лапы… я сам земноводных не люб…

Богданов послал приятеля куда подальше, убрал топор и, поставив ТТ на предохранитель, засунул пистолет за пояс и вошел в комнату. Рептилия исчезла, а в гробу лежал… мистер Шарп, англо-норвежский американец.

«Немец-перец-колбаса» занял крокодилье ложе на не вполне законных основаниях, так как для этого господину Шарпу следовало бы сначала (приличия ради) скончаться, чего он пока еще не сделал. Очевидно, услышав, что в комнату кто-то вошел, американец приоткрыл единственный «рабочий» глаз, а потом (что свидетельствовало о том, что тело у господина иностранного бизнесмена, учитывая его возраст, хорошо тренированно) легко, без напряжения сел в крова… то есть, простите, в гробу.

— Hi, — широко улыбнувшись, проговорил Уилфред Шарп. — How you doing?[40]

— Чта-а?

— Я просто поздоровался, — объяснил иностранец на чистом русском языке (если какой-то акцент и присутствовал в речи Шарпа, то скорее малоросский, чем свойственный представителям англоговорящих народов). — Просто сказал «здрасте», как это принято у нас в Калифорнии, вот и все.

— Добрый день… э-э-э… вечер, — ответил Богданов.

— У России — большое будущее, — заявил иностранец тоном доброго закордонного дядюшки, вполне подходящим для торжественных интервью и совершенно, с точки зрения майора, неуместным в сложившейся ситуации. Но куда больше поражало то, что незваный гость сказал в дальнейшем: — Я совершенно уверен в этом, не каждый день встречаешься с новым Михайлой Ломоносовым…

— Что? — прошептал Валентин, поднимаясь от удивления на цыпочки.

«Он не только мертвый, он еще и полный псих, страдающий галлюцинациями…»

Однако гость продолжал:

— Согласитесь, существует вполне сложившийся стереотип современного ученого, прекрасно отраженный в массовой литературе, показанный в театре и кино. До середины шестидесятых им был сухонький живой старичок в очочках и с непременной ленинской бородкой. Потом он вымер. — Напустив на лицо выражение дежурной скорби, Шарп выдержал небольшую паузу. — На первый план выдвинулся новый тип. Теперь науку в кино и литературе стали развивать повзрослевшие студенты-шурики. Никем не истребляемые, они, как часто случается, расплодились, как кролики, ну и начали вымирать, не находя пропитания, хотя сами при этом (простите мне небольшой каламбур) приелись… Впрочем, я не о том… К черту зоологические параллели! Итак, творцы выдвинули нового героя-ученого…

«К чему это он? Зачем я слушаю это дерьмо? Где крокодил? — осыпал себя вопросами Богданов, в голове которого зародилось нехорошее подозрение, что Шарп и есть крокодил: не случайно же он крутится возле этой труппы, которая чествует ящерицу. — Ящерица — вот в чем дело! Ящерица и крокодил — это все равно что собака и волк… Волк? Волк, а я-то думал! Вот оно! Вот в чем дело!»

Уилфред Шарп продолжал между тем нести чушь:

— …целеустремленный молодой человек, который идет от свершения к свершению… Конечно, — американец поднял палец, — путь героя не усеян розами, даже любимая девушка (иногда жена) не выдерживает его трудоголии…

«Это на кого он намекает?» — еще больше насторожился Валентин.

— …однако, чтобы молодой ученый уложил, точно котят, мордой в асфальт двух здоровых вооруженных мужиков, о подобном со времен Михайлы Ломоносова никто и не слыхивал, впечатляет, признаюсь вам.

«Это-то он откуда знает?!»

— You took the right way, son[41], - по-отечески похвалив, сообщил майору Шарп, но предупредил: — You’ve got the wrong men [42].

— Ну и что вы предлага… — вопрос потонул в раздавшемся во дворе взрыве салюта. Яркий фейерверк наполнил сиянием ночь за окном, но одновременно единственная лампочка в люстре-тарелке под невысоким потолком, едва слышно кашлянув, погасла. Произошло это как раз в тот момент, когда салютная вспышка на улице, рассыпавшись миллионом искорок, растаяла, сделав ночь еще более черной, чем раньше. А секундой раньше пистолетное дуло уткнулось Богданову между лопаток.

Валентин действовал не раздумывая. Крутанувшись юлой, в мгновение ока ушел он с линии огня. Майор собирался сделать захват запястья нападавшего, но…

- Ë…! Мать тв..! Уй-ю-юй! — заорал Валентин, прыгая и потрясая кистью руки, пальцы которой встретились… с деревом двери, приоткрытой, вероятно, сквозняком.

Следовало между тем прекратить пляску и задать кое-кому некоторые вопросы, однако… оказалось, что спрашивать-то и некого. Темнота была все же не настолько непроглядной, чтобы не заметить — никакого гроба в комнате нет… Как ни печален и безотраден был факт утраты сей, Богданов возжелал все же убедиться в своей правоте. Он щелкнул зажигалкой.

— О черт! — Майор закрыл глаза, потом открыл их.

На столе в комнате действительно стоял… только не гроб, а огромный, более чем наполовину наполненный водой ящик из оргстекла, в котором преспокойно плавала уже знакомая Богданову земноводная тварь.

— Я на верном пути… в психушку, — вздохнул майор.

Надо ли говорить, что спал в ту ночь Валентин скверно. Ему то и дело казалось, что фиксаторы крышки ящика отщелкиваются и… тварь обретает свободу. Трижды просыпался он и, обнаруживая в руке пистолет, клялся утром призвать к ответу Козлова за травлю рептилиями живых людей. Для спокойствия Богданов как следует проверил фиксаторы крышки и на всякий случай положил сверху на оргстекло две двенадцатикилограммовые гантели.

XXVIII

Совокупление.

Ирина всегда так стеснялась, когда слышала это слово. Наташка как-то раз даже попеняла ей, сказав: «Говорить стыдно, а трахаться нет? Ути-пути-пути…» Ирина возмутилась: «Как ты можешь?!» — «Так же как и ты», — ехидно усмехаясь, отозвалась Наталья. «Я не о том, — возразила Ирина. — Так говорят о животных, а мы люди!» — «Вот горе-то, правда?» — с притворной грустью в голосе произнесла подруга и тяжело вздохнула.

«Какая же дура эта Ирка!» — удивлялась Етгэвыт, разметав волосы по груди Гырголтагына, который, перестав стараниями молодой шаманки (она считала себя таковой) напоминать «труп отца Гамлета», сказал, что имя не имеет для него никакого значения.

Впрочем, знакомиться они начали не сразу, поначалу просто не было времени на разговоры. Они перепробовали все способы и позы, как известные Ирининому телу из собственной практики, так и унаследованные разумом Етгэвыт от ханжи-москвички, просмотревшей в свое время какое-то количество журналов и эротических фильмов (Ира терпеть не могла порнуху, но, оказываясь в гостях, всегда, если хозяева включали, смотрела). Известного оказалось недостаточно, и они дали волю сделавшейся под влиянием чувств особенно буркой фантазии.

Когда бы это пришло в голову Ирине заниматься любовью с кем-нибудь при посторонних? Никогда! Под страхом смерти! Ни за что! Сейчас же она позволяла мужчине брать себя, сама бросалась на него в присутствии Ринэны, которая иногда смотрела на них. Ловя взгляд погруженной в работу старухи (она шила какую-то одежду из оленьих шкур), Етгэвыт читала в нем одобрение. Впрочем, если бы не Ринэна, любовники умерли бы с голоду, хозяйка поила их мясными бульонами и пахучими отварами каких-то трав. Давала чай, заваренный вовсе не «по-колхозному», каким впервые угощала невежественную Ирину, когда та появилась здесь в яранге.

«Да то, скорее всего, был и не чай!» — догадывалась Етгэвыт.

Ели они и овощи — морские водоросли, заквашенные или засоленные в бочках, подобно привычным русским людям капусте или огурцам. Иногда хозяйка подзывала опустошенных безумными ласками любовников к костру; те, даже не дав себе труда одеться, спешили к Ринэне, и она давала им копальхен или кымгыт — нечто вроде рулета из кожи, жира и подпорченного мяса. Етгэвыт и Гырголтагын пожирали это «лакомство» с жадностью голодых ездовых собак.

Молодой шаманке казалось, что так будет длиться вечно, она даже не спрашивала мнения любовника, оно не интересовало ее. Но… оно существовало, и Ирина, спрятавшаяся в дальние периферийные участки мозга, кричала, желая предупредить беспечную глупышку Етгэвыт, что ничто не длится всегда, потому что «всегда» точно так же, как и «никогда», кончается и никогда не бывает всегда.

Вторжение. Проникновение. Поглощение.

Заливались краской стыда щеки ханжи Ирки, пылало румянцем искаженное безумной страстью лицо, поглощенной совокуплениями (теперь это слово восхищало ее) чукотской девушки, юной дикарки Етгэвыт.

Она и Гырголтагын стали единым целым.

XXIX

Утром же Богданов, разбуженный звонком Процента, осведомился у последнего:

— Где корм для твоей собачки? Или в качестве него ты предполагал использовать меня?

Роман опять пустился в объяснения, что был затор; экспедиторы, которые везли рептилию в театр, поехали переулками; машина стала; оказались тут рядом, позвонили, он и велел занести в квартиру, чтобы вечером забрали.

«Так запасной ключ есть у соседки сверху», — подумал Богданов, которого объяснение Романа никак не удовлетворило. — Слишком много случайностей, так не бывает. Процент явно петлял. Потом все же раскололся, что просто решил пошутить. Теперь-то он понимал, что шутка вышла идиотской, и раскаивался в содеянном.

Не знай Богданов о страсти Козлова к разного рода розыгрышам, он решил бы, чего доброго, что Роман надумал выжить надоевшего квартиранта. Словом, Валентин не обиделся. К тому же Ромка (знал, подлец, чем взять) обрадовал товарища:

— Билет тебе купили, господин ученый. Чего молчишь? Не слышу радости.

Богданову определение «ученый» с известных пор перестало казаться безобидным.

— Спасибо, — проговорил он без ожидаемого восторга, — но только не надо меня ученым называть, ладно?

Процент как ни в чем не бывало заявил:

— Хорошо, буду звать неученым.

Убедившись, что спорить с Ромкой бесполезно,

Валентин промолчал. Козлов же предложил:

— Прикатывай в зал, похмелимся.

При атлетическом зале или, если угодно, спортивно-оздоровительном центре существовала небольшая сауна с бассейном.

В предбаннике (оборудованном по последнему слову техники) находился (совершенно непонятно для чего) компьютер, не говоря, конечно, о видике и телевизоре с экраном метр по диагонали. Похмеляться, как выразился Козлов, там было просто здорово, а потому Богданов хотя и недоспавший, но чувствовавший себя хорошо, мысленно окунув в голубую прохладную воду бассейна распаренное, пылавшее огнем тело, представив янтарь пива в высоком стекле, согласился, хотя и имел цели прямо с утра начать розыскную работу.

К тому же в список «свидетелей по делу» первым номером майор определил Аркадия Арнольдовича Ромаду, а отправляться к солидному человеку с визитом в восемь часов утра было как-то неудобно. Валентин ругал себя за то, что не позаботился выяснить домашний номер последнего. Если бы не дурацкая нелепица с гробом-крокодилоноской, Валентин сделал бы это, но беседа с Шарпом и борьба с «сообщником» иностранца совершенно выбили Богданова из колеи.

Через час, распаренный, слегка захмелевший, завернувшийся в чистую простыню, Богданов, садя в деревянном кресле, туповато взирал на огромный экран телевизора.

Внезапно дверь отворилась, и в теплое марево соснового бора (так пахло в предбаннике, Ромка любил этот запах) вошел человечек. Он казался особенно маленьким оттого, что сопровождали его два шкафообразных господина в явно отягощавших их (ребята привыкли к «Адидасу») строгих костюмах. Впрочем, «джентльмены» немедленно удалились и заняли посты с противоположной стороны двери, а типчик, поздоровавшись со всеми за руку (ладошка как сдохшая рыбка), стал вести себя очень уж по-хозяйски.

Богданов всегда слышал: «Шаркунов. — хрен моржачий», «Шаркунов — пидор гнойный», но никак не ассоциировал эту личность с простым и добрым русским именем Борис Николаевич, а так типчик и назвался.

В профиль лик его напоминал утонувшую в при-вздернутых плечиках длинноносую головенку польского орла.

«Что за козел? — рассердился Валентин. — Так хорошо сидели!»

— Что у нас с Рязанью, Гена? — спросил «символ польской государственности» третьего из присутствовавших — первого зама Геннадия Германовича Гнатенко. — Ломаются еще? Так добивай, кто тебе мешает? Перекрой им краны… Пивзавод наш?.. — Гнатенко кивнул. «Птичка» тоже качнула маленькой головушкой. — Ну так вы с Толиком лишите их пива, водку перестаньте продавать, ввоз спиртного иностранного производства прекрати… Мы водку поднимем… Да ты не волнуйся, Рома, не волнуйся, наберем денег, а потом вновь опустим. Может, и не опустим, тогда уже не ясно будет, подняли или опустили. Главное, ты знаешь нашу позицию?

— Пусть неудачник пла-а-а-атит! — неожиданно запел Шаркунов.

Все, кроме несказанно удивившегося Богданова, заулыбались. Уроду такое его поведение, судя по всему, не понравилось. Однако Шаркунов не стал обращать внимание на столь малозначительное существо. Обнажив желтокожий, как у китайца, торс, а затем освободившись и от всей прочей одежды, шеф Гнатенко и Козлова исчез за дверью банного отделения.

Когда его не стало в предбаннике, все с явным облегчением переглянулись. Богданов не успел высказаться по поводу президента «Исполина», как дверь, за которой тот скрылся, снова распахнулась. Входить весь целиком великий босс Шаркунов не стал, он, простирая начальственную длань, произнес:

— Позови своего водилу, Рома, пусть берет веник и ко мне… Знает хохол толк в парной. Вы тоже присоединяйтесь.

Он исчез, и Гнатенко, многозначительно переглянувшись с Козловым, также покинул предбанник. Роман позвал Мишаню и, когда армейские товарищи остались вдвоем, сказал вдруг:

— Надоел мне этот ублюдок…

— Миш..?

— Да при чем тут?! — Процент ощерился и провел ладонью по влажной лысине. — Я об этом… — Тут Ромка сумел удивить своего приятеля, с нешуточным озлоблением заявив: — Пришить бы его, полета, нет, сотни не пожалел бы… Даже две…

— Долларов?

— Тысяч долларов… Не взялся бы? — Роман оживился. — Послушай, ты же специалист?.. Сто тысяч! Половина!.. — Он осекся и испуганно посмотрел на Валентина. — Шучу, шучу…

Они поговорили еще минут пять, потом Роман ушел к шефу, а майор, отвергнув предложение присоединяться, быстро собрался и вышел вон из предбанника, спеша застать в офисе Ромаду.

Общение с Шаркуновым неприятным образом подействовало на Богданова, он чувствовал, что за уродливой внешностью Ромкиного шефа скрывается еще более мерзкая душонка.

«Ну а твое-то какое дело? — спрашивал себя Валентин, не находя ответа. — Ты, можно сказать, живешь на его денежки, а все недоволен».

Впрочем, как человек действия, копаться в своих переживаниях Валентин не любил, считая это занятие достойным лишь хлипких полуинтеллигентиков — настоящего интеллигента он встречал лишь однажды в жизни, им был, несомненно, покойный профессор Стародумцев, — а полу — они и есть полу, вот и бросает их из жара в холод, из холода в жар. Размышляя о подобных типах, Валентин испытывал некую гордость за то, что он не такой, как они.

«Уж на что мы мелкие и гадкие людишки…» — вновь вспомнился ему Пешков. Майор остановился как вкопанный, поразившись посетившей его дикой мысли.

«Пожалуй, первым знаменитым полу был Иоанн Четвертый. Он то казнил, то плакал и молился во спасение душ им загубленных. Типичный шизофреник: а ведь он Рюрикович — значит, норманн. Ну а это-то здесь при чем?! Они лишились старой веры, но не приобрели новой, а по сути поклонялись злату и серебру, верили только в меч».

Богданов, с удивлением оглядевшись по сторонам, обнаружил, что вышел из машины и находится на площади Ногина. Козловская «семерка» стояла аккуратно припаркованная у обочины как раз под знаком, запрещавшим стоянку, хотя Валентин мог бы поклясться, что еще позавчера, когда он проезжал тут, знака не видел. Поставить машину было больше негде.

«Чертов знак. Успели уже!» — подумал он со злостью. — Хорошо хоть не «поцеловался» с каким-нибудь лимузином. Как я вообще-то ехал, даже и дороги не помню! На автопилоте? Хорош, нечего сказать, хорош».

— Помогли бы на хлеб бабусеньке? — заканючила откуда-то возникшая старушка. — Бедствуем, а все демократы проклятые.

Валентин машинально засунул руку в карман, вытащил бумажник и протянул попрошайке пятитысячную купюру.

Старуха схватила ее и, не веря удаче, спросила:

— Не жалко?

— Нет, — бросил майор уже на ходу, прикинув, что «пятерка» — почти четыре пачки «Пегаса».

— Там митингуют, ты сходил бы посмотрел, — предложила старушка, переходя с Богдановым на «ты».

— Угу, — пробурчал Валентин, спеша к офису Ромады.

Тут произошло непредвиденное. А. А. успел, побывав в конторе, срочно на день или даже на два умчаться в Петербург. Одним словом, тут Богданов пролетел.

Покидая офис, он подумал о том, что теперь не увидит издателя до возвращения с Чукотки, и похлопал себя по внутреннему карману пиджака, где лежал билет на рейс Москва — Анадырь и обратно. Драгоценный документ находился на месте. Это очень обрадовало и даже воодушевило Богданова. Шагая к машине, он обратил внимание на небольшую толпу у памятника героям Плевны. Там действительно проходил митинг: человек на возвышении, яростно размахивая руками, вещал собравшимся послушать его досужим гражданам.

«Подойти, что ли?» — спросил себя Валентин и, даже не успев подумать: «А за каким чертом?», пересек улицу.

Говорят — помянешь черта, а он тут как тут. Видно, не пустое болтают. Едва перейдя дорогу, Валентин узнал оратора. Митинг, как скоро выяснил майор, подготовило общественное движение «Защитники отечества», руководство которого в очередной раз призвало «все здоровые силы страны» объединиться для «борьбы с захватчиками».

Богданов долго ломал голову, в честь чего же митинг? Последняя из заметных дат — день Парижской коммуны — осталась позади, до первого апреля (а большинство мудрых заявлений выступавших вполне бы подошли в качестве программных номеров праздничного шоу, приуроченного ко Дню смеха) было еще долговато. Но «Защитники отечества», как оказалось, собрались отметить день весеннего солнцестояния и наступления года Юпитера по неведомому майору астрологическому календарю.

Олеандров на трибуне заливался соловьем, забыв о времени и пространстве.

— Русские люди, великий русский народ — неотъемлемая, вернее сказать, лучшая часть, высший представитель нордической цивилизации, наше место в Европе, более того, мы — центр ее, не столько в географическом, сколько в духовном и культурном смысле слова, — сообщал собранию Анатолий Эдуардович. — Наша культура превосходила культуру варварского Запада. Не мы у него, а он у нас учился, перенимал высшие достижения-науки и культуры. Но когда пришли на нашу землю суровые испытания, когда Русь, как щитом, прикрыла собою Запад от варварского вторжения диких восточных орд хана Батыя, Запад не протянул нам руки помощи! Напротив, немецкие и шведские захватчики зарились на нашу Родину, думая оторвать кусок пожирнее от ее ослабевшего тела. — Тут господин политик новой формации подкрепил свою речь, как примерами, высказываниями Пушкина и… как это ни парадоксально, Льва Гумилева, а затем продолжал громить «гнилой» Запад: — Они должны нам! Да, да! Не мы им, а они нам!

Все собравшиеся зааплодировали. Богданов, чтобы не выглядеть чужаком (он совсем не желал привлекать к себе внимание), поднял руки и несколько раз беззвучно сомкнул и разомкнул ладони.

— Все те деньги, который дает нам Америка и Международный валютный фонд, — наши!

— Наши! Наши! — дружно завопила компашечка неопрятных, подвыпивших с утра пораньше молодых людей и девушек. Ребята кричали искренне. Судя по всему, с наличкой у них ощущался напряг, так что целевая субсидия МВФ им бы не помешала. — Мужик! Тебя в президенты!

Телохранители Олеандрова переглянулись и посмотрели на шефа. Анатолий Эдуардович кивнул. Один из помощников, обойдя толпу, подошел поближе к восторженной молодежи и завел дружественный разговор, что означало — для компании не все потеряно, есть шанс немножко подзаработать, поставив сигнатюрку на листе бумаги.

Анатолий Эдуардович продолжал:

— Вся эта замечательная гуманитарная помощь… вполне, я бы сказал, по-иезуитски так называемая, есть не что иное, как наше же нам и возвращаемое — в виде подачки. Одним словом, мы даем им быка, а они нам… от него рога!..

Он сделал паузу для аплодисментов, сквозь которые раздалось несколько буйно восторженных выкриков: «Правильно!», «Дело говорит мужик!», «Верно!» и… «Вся власть народу!»

— Вот-вот! — немедленно обрадовался Олеандров, указывая пальцем в том направлении, откуда послышалось последнее заявление. — Именно народу, именно ему, потому что народ — это самое главное… — Такой неожиданный пассаж немного сбил оратора с толку. Анатолий Эдуардович не собирался распространяться на тему какого-то народа. — Что еще за народ? При чем тут народ?! Однако оратор не мог позволить придурку из толпы сбить себя с панталыку. — Народ. Именно народ! Только народ! — повторял он и, неожиданно заговорщически улыбнувшись, спросил: — А из чего… то есть из кого состоит этот самый народ?

Толпа собравшихся не ожидала такого коварного вопроса, никто не рассчитывал, что столь эрудированный человек станет спрашивать вполне очевидные вещи. Наступила пауза, давшая возможность Анатолию Эдуардовичу прийти в себя.

— Народ состоит из людей, — торжественно сообщил он безмолвствовавшей публике. — Стало быть, цель каждого честного политика — забота о благе народа, то есть человека. Тут надо вспомнить, кто мы. — Олеандров, как сказал бы поэт, сверкнул очами. — Русский народ, а значит, и человек, как я уже говорил, — лучшая составляющая часть нордической цивилизации, и потому только в России, я повторяю, только в России, в недрах самого могучего сына матери-земли…

«Что он говорит? — вытаращил глаза Богданов, привыкший вследствие общения с профессором Стародумцевым обращать внимание на речь, как свою, так и окружающих. — Что там в недрах сына?..»

Олеандров был в ударе:

— …может появиться новый человек, сверхчеловек! — Произнося сложное слово с особым нажимом на его первую половину, Анатолий Эдуардович плотоядно улыбнулся и, указуя перстом в толпу, закончил мысль: — Сверх-че-ло-век! Им может оказаться любой из вас! Да, таково мое глубочайшее внутреннее и… внешнее убеждение.

Эта тирада привела толпу в восторг, но более других восхитила все же Богданова, который не мог не оценить изящества русского языка борца за русский народ. Решив, что с него достаточно, и вспомнив о делах, Валентин отправился к машине.

Майору надо было попасть в здание на Лубянской площади, где работал капитан Лукьянов, оказывавший Валентину немалую помощь. На сей раз, взиду новых знакомств, сделанных за последние дни, у Богданова накопилось к товарищу немало вопросов.

Погруженного в глубокие думы Валентина ожидало некое неприятное препятствие — возле «семерки» стоял сержант-гаишник.

«Счастье, что машина не попалась на глаза ликвидаторам… Тьфу, мать их! Эвакуаторам! — подумал Богданов. — Надо было дураку слушать шизофреника Олеандрова!»

Милиционер с выражением глубокой задумчивости на лице обошел несколько раз вокруг непрезентабельных «жигулей», проверил права, доверенность, заглянул в техпаспорт, внимательно изучил содержание раз-ворота удостоверения сотрудника ФСБ, которое Валентин сохранил на память о любимой организации. Сержант слишком уж долго вертел в руках комитетскую «ксиву», точно ожидая, что у водителя сдадут нервы и он расколется, сознавшись в том, что никакой он не майор, никакой не сотрудник ФСБ, а шпион по фамилии Гадюкин, но, в конце концов, вернул документ, бросив лаконичное:

— Ладно, поезжайте, но больше не нарушайте.

— Да я на минутку тут притормозил, просто на митинге задержался, — как бы извиняясь, проговорил майор.

Сержант посмотрел на Богданова с нескрываемым удивлением:

— О каком митинге вы говорите?

— Как? — опешил Богданов. — Вон там, у памятника.

Милиционер повернул голову, но с того места, где они стояли, увидеть собравшихся возможным не представлялось.

— Там не может быть никого, — сказал он решительно. — Мы бы знали.

— Вероятно, митинг возник стихийно, там выступал один наш подопечный…

«Не надо болтать, что ты, ей-Богу, как мальчишка!» — отчитал он себя, осекшись на полуслове.

Милиционер кивнул и сказал:

— Такого быть не может, у нас все под контролем. Все. Поезжайте.

Последовав безусловно разумному совету гаишника, майор сел за руль. Проезжая мимо памятника, он на всякий случай скосил глаза в сторону. Прошло не более пяти минут с тех-пор, как Валентин слушал здесь пламенную речь адепта теоретического нордизма.

Богданов потер глаза.

«Что такое? Куда все девались?»

Было от чего прийти в смятение. — возле памятника никого не оказалось: исчезла компания молодых людей, ушли старушки — одним словом, за две-три минуты рассосалась довольно большая толпа досужего народа, не стало даже импровизированной трибуны с ораторами. Стараясь не думать об этом, Валентин про-. ехал мимо.

Как раз в тот момент, когда майор, не веря глазам, смотрел на опустевшую площадку перед памятником, сержант-гаишник, сев в машину, обыкновенные «жигули» без милицейской символики, снял форменный бушлат, небрежным движением бросил на сиденье фуражку и, достав из бардачка уоки-токи, вызвал некоего неведомого «Двенадцатого».

— Думаю, на Лубянку поехал, — проговорил он небрежно. — Часа полтора-два у него уйдет… Потом смотрите в оба…

В здании, куда, как правильно предположил «милиционер», отправился Богданов, последний пробыл почти два часа, товарищ его — капитан Лукьянов был занят. Освободившись, он, немало удивленный объемом майорского списка, все же обещал помочь. Кое-что он уже сделал, и, что самое главное, домашний адрес и телефон директора «Форы» Богданов заполучил. Ему повезло лишь частично: Амбросимова он не застал, пришлось ограничиться разговором с женой Кирилла Андроновича Любой. Она посоветовала поискать мужа в офисе и объяснила, где располагалось издательство, выяснить адрес которого по официальным каналам оказалось затруднительно.

На улицу Валентин вышел приободренный. На радостях он промахнул нужный поворот, в результате чего проехал аж до аэровокзала, где, вволю наматерившись в адрес организаторов дорожного движения столицы, сумел развернуться и через десять-пятнадцать минут въехал в искомый двор. И тут вышло не все гладко. Видимо, Люба что-то напутала или Богданов как-то не так ее понял — словом, он еще с четверть часа чертыхаясь искал нужный подвал, обнаружив его в конечном итоге совсем в другом дворе.

Майор даже и не подозревал, что в те самые минуты, когда он, проклиная все на свете, разыскивал офис «Форы», неведомый ему «Двенадцатый» отчитывал помощников, совершенно по-глупому упустивших Богданова во время его маневров на Ленинградском шоссе. Он ужасно удивился бы, узнав, что собственная нерасторопность помогла ему оторваться от слежки.

Еще больше изумился бы он количеству важных (и не очень) особ, внимание которых привлекла его скромная персона.

Валентин опоздал, он, можно сказать, «поцеловался» с железной дверью, да не просто запертой, а заваренной. Поражало обилие свежих следов легковых и грузовых автомобилей на грязном, подтаявшем снегу.

«Снег, наверное, пролежит здесь до апреля — двор теневой, — походя отметил майор. — Не бойкое местечко. Может, у них другой вход есть?»

Следовало задать вопросы аборигенам, один из них как раз маячил поблизости.

— Точно, тут типография была, — подтвердил неопределенного возраста смурной мужик, пахнувший перегаром. — Книжек у них тьма, я иной раз таскать помогал. Они ребята душевные, наливали, не скупились.

— А где начальник? — спросил майор.

Мужик покачал головой, мол, нет, старик, никого, сам же видишь. Богданов достал три мятых тысячных бумажки и, прежде чем вручить их собеседнику, спросил:

— Пива хочешь?

Мужик счел вопрос риторическим.

«!!! — говорили его глаза. — И не только пива!»

— Расскажи мне немного об этом заведении.

Через пять минут мужик сделался владельцем пяти

тысяч российских «деревянных», а Богданов обогатился весьма неожиданной информацией. Оказалось, что примерно за два часа до его появления «Фору» навестили гости. Полдюжины «резких», не склонных к шуткам молодых парней, которые прибыли сюда на трех фирменных машинах и одном «урале». В последний ребята загрузили книги и оборудование. Таскать заставили сотрудников. Миша (так звался собеседник майора, все это видел из окна своей квартиры.

— Кирюшке и Лёньке по шеям дали, чтобы не возникали… — сообщил наблюдательный алкаш.

— Кто такой Лёнька?

— Зам…

— Так их, получается, вышвырнули отсюда?

Мужик кивнул и сделался печален, давая понять, что очень жалеет добрых ребят из «типографии». Миша был очень сообразительным, он смекнул, что может выжать кое-какую копейку из любопытного лоха, каким показался ему Богданов. Последний же знал, вернее, чувствовал, что «допрашивает» важного свидетеля, мелочиться не стоило, но вместе с тем баловать алкаша также нельзя.

— Я дам тебе еще трешник, — пообещал Валентин. — А ты не юли, выкладывай все, гляди мне, а то назад отберу.

Мужик, напрочь утратив сочувствие к руководству «Форы», бросил на майора испуганный взгляд.

— Дал бы пятерик, а? Я бы два пузыря взял, — попросил он.

— Посмотрим на твое поведение, — строго ответил Богданов.

Поняв, что собеседник шутить не будет, Миша довольно внятно изложил историю «наезда» на «Фору».

Он, конечно, заинтересовался происходившим, но, понимая, что за проявление любопытства крутые ребята на иномарках могут и покалечить, отошел от окна и тихонечко спустился к входной двери подъезда, откуда мог наблюдать за происходившим во дворе в щелочку, благодаря чему не только видел, но и слышал почти все, что там происходило.

Кирилл, как понял майор, был не из тех, кто легко сдается, он привел двух милиционеров из ближайшего отделения. Бригадир «наездчиков», ничуть не смущаясь, показал капитану и его спутнику какие-то документы, согласно которым прежний владелец еще месяц назад продал подвал директору фирмы, приславшему парней с разборкой. По словам все того же бригадира, его шеф предупредил нынешних арендаторов, чтобы очистили помещение через две недели, сам же честно прождал целый месяц. Все соответствующие документы, подтверждавшие продажу, оказались у бригадира (по крайней мере, на первый взгляд) в полном порядке. Милиционеры ушли, бросив на прощание: «Действуйте через суд, платить надо было».

Кому платить, этого они не уточнили, Миша тоже не знал. В заключение он поведал Валентину следующее:

— Кирилл с Лёнькой вместе с ментами свалили, оставаться не решились, понятное дело. А парни те заварили подвальную дверь и уехали. Все барахлишко их увезли — за долг, сказали.

На сем рассказ можно было считать законченным, и Богданов честно выплатил Мише вторую пятерку.

— Постой, — сказал он алкашу, вдохновенной походкой затрусившему вон со двора в направлении ближайшей торговой точки. — А… а… слушай, а Лёнька этот?.. Ладно, иди. Нет, стой, где отделение?

— Пойдем покажу, как идти, тут рядом, — сказал Миша.

Крутиться на «жигулях» по незнакомым закоулкам Богданов не осмелился, лучше уж пройти пешочком.

«Надеюсь, не сопрут Ромкиного конька», — подумал майор и, размышляя о странных событиях, разыгравшихся возле заваренной двери, зашагал за провожатым.

Отделение и правда находилось близко, но никто из его сотрудников не мог ответить на вопросы Валентина, и ему пришлось несолоно хлебавши возвратиться к «семерке». Сев в машину, он положил руки на руль, но включать двигатель не спешил.

«Бред, — подумал Валентин. — Милиционер, митинг, Олеандров… А чем все-таки занимается Ромкина фирма?»

Богданов уже спрашивал об этом товарища. Процент отмахивался: «Мне проще сказать, чем мы не занимаемся». Тогда такой ответ только позабавил майора, а теперь…

«Подделывание денег, торговля наркотиками, проституция, нелегальный игорный бизнес?.. Кто сказал, что «Исполин» не связан хотя бы с одним из вышеперечисленных нелегальных промыслов?.. Никто такого не говорил! Да и почему одним? Странный тип этот Шаркунов. Разве люди так вот запросто говорят о делишках, которые обделывают… якобы обделывают на паях с президентом? Если это правда — так можно схлопотать пулю в затылок или подорваться в собственном лимузине. Вранье? Дешевая поза?.. К чему это ему?..»

Надо было ехать, но Валентину отчего-то не хотелось покидать тихий грязноватый дворик. Недосып и приятный опохмел сыграли свою роль, а веселый лучик, ударивший в стекло машины, довершил дело. Тело обмякло, веки налились свинцом…

Исчезли кирпичные стены домов, покрытые облупившейся грязноватой, некогда, вероятно, кремовой казенной краской, подрагивавшие от сквозняков подгнившие двери подъездов и покосившаяся будочка над входом в подвал с заваренной дверью. Все вокруг стало другим.

XXX

Губерта заперли в смрадном подвале, где Арлетт впервые подарила ему себя, и отобрали факел. Никого долго не было, и он сидел, трясясь от холода и страха. По ногам, становясь все смелее, ползали крысы. А когда он забывался недолгим тревожным сном или просто терял сознание от голода, жажды и страха, твари пытались грызть одежду, примеривались к пальцам, ушам или носу, щекоча усами кожу, грозя вот-вот впиться в тело острыми зубками.

Во сне, а может быть, в дымке забытья видел он какие-то фигуры. Искаженные злобой, безумные бородатые лица вооруженных чем попало людей в лохмотьях. Как ни странно, Губерт не боялся ужасных разбойников, он повелевал ими, и они слушались его. Потому что рыжебородый красавец в зеленой рубашке из шелка, подвязанной толстым поясом из коричневой кожи, дал ему знак, взял с него клятву и сказал, что он, Губерт, — избранный. Надлежало лишь взять то, что принадлежало ему по праву. Однако Губерт так и не узнал, о чем шла речь, потому что был наконец освобожден из-под ареста и еще дня три отлеживался в каморке, которую делил с монахом.

Прудентиус поил воспитанника отварами трав, которые передавала через Гунигильду Адельгайда. Больше никто не решался прямо или косвенно общаться с Губертом. Монах бормотал себе под нос что-то насчет того, что он так и знал, что все это не кончится добром.

Причиной бед Найденыша были, конечно, происки Гвиберта. Арлетт ненавидела шута, который домогался ее, но не мог ничего сделать, пока женщина находилась под охраной барона, который иногда приглашал ее к себе. Но теперь все изменилось. Рыжеволосую красотку Рикхард подарил молочному брату. Ни Арлетт, ни ее мать не решились воспротивиться.

Трудно сказать, почему барон велел извлечь из подвала Губерта, которого, казалось, решил уморить голодом и жаждой. Вероятно, Рикхард чувствовал, что Два Языка забрал слишком много власти.

Молодой организм Губерта быстро пошел на поправку, однако тучи над головой Найденыша и не думали рассеиваться. Целыми днями он сидел в каморке, не осмеливаясь высунуть нос на улицу. Тем временем наступила настоящая зима, задули пронизывающие до костей северные ветры, стало холодно, часто шли дожди.

На душе было и того пакостнее. Губерт выл, представляя, как проклятый горбун овладевает Арлетт. Страшное возбуждение и тоска охватывали его, когда он вспоминал, как чудесно хороша она была. А как шло ей тяжелое ожерелье из больших серебряных и маленьких золотых монеток, скрепленных между собой бронзовыми колечками?!

Губерт мечтал убить проклятого шута. Мечта эта казалась столь же несбыточной, как если бы Губерт возомнил, что сможет в один день стать вдруг хозяином замка, соратником герцога Гвискарда. Ничего подобного случиться не могло, оставалось ждать, что барон решит помиловать Найденыша и что Гвиберт, натешившись с Арлетт, оставит ее в покое.

После Крещения пришла весть о том, что наконец-то пал Салерно и что герцог Роберт — теперь безраздельный хозяин всего юга Италии и большой части Сицилии — перенес столицу в завоеванный город шурина. Барон велел сыну готовиться к отъезду.

Тут слег Прудентиус, и Найденышу пришлось ухаживать за слепцом. Можно было бы предположить, что хлопоты отвлекут Губерта от собственных переживаний, притупят страдания, однако этого не произошло. Немощность старика только раздражала юношу. Кроме того, Прудентиус начинал вдруг ни с того ни с сего нести невероятную чушь, временами монах бредил, но случалось, потом повторял то же самое, находясь в здравом уме.

Вечером, накануне отъезда Роберта, Прудентиусу после визита ведуньи и травницы гречанки Сабины неожиданно сделалось легче. Он попросил вина и с удовольствием осушил одним духом большую оловянную чашу.

Губерт почувствовал, что наступил необычайно важный момент, который, возможно, изменит его жизнь. Воспоминания о видениях, посещавших Найденыша в крысином подвале, продолжали будоражить душу.

Они тревожили и радовали все, кроме одного, наполнявшего Губерта страшной тоской. Перед ним вставал огромный город в горах, окруженный добрым десятком миль высоких каменных, с неприступными башнями стен, таких широких, что по ним запросто могла бы проехать квадрига. Город был наполнен гниющими на жарком солнце трупами, всюду царила смерть, все живое обращалось в бегство. Даже степь вокруг пылала огнем, рвались в небо дымные тучи, скрывая собой солнце. Огромный стервятник кружил над полем, где лежал… Губерт Найденыш. Он был жив, но никто не знал об этом, кроме птицы, которая кругами спускалась к беспомощному человеку, чтобы выклевать ему глаза. Ее крылья заслоняли последние лучики солнца, те, что не успел пожрать дым…

— Барон еще жив, — проговорил монах. — Я так ждал дня, когда мне удастся сомкнуть пальцы на его глотке… — Он усмехнулся, почувствовав изумление, охватившее юношу, который мог ненавидеть шута, сердиться на Роберта, но и в мыслях не смел пожелать зла хозяину. — Да, я пятнадцать лет мечтал об этом славном мгновении. Но напрасно, я умру раньше того, кто отобрал у меня все, кто растоптал мою жизнь. Кто убил ее…

«Ну вот, — подумал Найденыш. — Он опять бредит, а что, если дать ему палкой по голове, а потом сказать, что он споткнулся или оступился и упал, ударившись головой о выступ в стене?»

Мысль казалась такой соблазнительной, что Губерту стоило немалых сил, чтобы заставить себя устоять перед искушением. Прудентиус между тем продолжал:

— Он и у тебя отнял все… я говорю не про Арлетт, я имею в виду другое. Мне недолго осталось, но перед смертью я хочу открыть тебе одну тайну. Тебе придется сделать кое-что…

Старик понес какую-то чушь о Боге и дьяволе, потом надолго замолчал и, наконец, отхлебнув винца из чаши, которую юноша наполнил до половины, так чтобы Прудентиус не расплескал жидкость, поднося ее ко рту трясущимися руками, заговорил опять.

— Тебе, наверное, кажется, что я всегда был таким, старым, слабым и слепым? Так, конечно, так. В молодости мир представляется другим, но я на самом деле не стар, мне сорок пять, не намного больше, чем барону, хотя и его ты считаешь стариком… Я не жил в монастыре и не поклонялся кресту, я проклинал Бога, сделавшего человека столь мерзкой тварью. Настоящий Христос никогда не приходил в наш мир. Тот фокусник из Галилеи, которого повесили за то, что смущал народ и спорил с местными церковниками, не был сыном Божьим. Подлинный Христос не собирается приходить, чтобы сделать мир лучше. Наверное, он прав, творения его Огца, всемогущего Злодея, не стоят внимания… — Прудентиус перевел дух и, прежде чем продолжить, сделал глоток вина: — Я стал Прудентиусом пятнадцать лет назад. До того я, как и мой отец, служил германскому королю и императору Рима Генриху, жил в маленьком замке далеко на севере в горах. Место это называлось Фальконкралль. Когда император умер и престол Германии достался его шестилетнему сыну, Генриху, я стал служить ему. Тогда меня называли Конрадом. У меня была жена, мы были счастливы, имели много хороших воинов и слуг… — Голос Прудентиуса задрожал, однако он, сделав глоток, вновь овладел собой. — Но есть немало людей, которые не могут спокойно смотреть, если кто-нибудь счастлив. Главным моим злодеем стал архидьякон Гильдебрандт. Теперь он добился своего, сделался папой. Наисвятейшим стал тот, в ком нет и унции святости.

Гильдебрандт, апостолик Григорий, — повторял монах, — он всегда пекся о благе церкви Христовой… тот бедолага, умиравший в страшных мучениях, привязанный к кресту на костре, и думать не думал, гадать не гадал, как ловкие людишки погреют руки на его страданиях… — Монах закряхтел, слова вязли в пересохшем от напряжения и волнения горле. — Налей мне вина, рассказ будет долгим. Я ждал момента, когда смогу поведать тебе все, что переполняло мою душу на протяжении долгих лет.

Губерт почувствовал, что воспитатель в первый и последний раз собирается рассказать ему нечто очень важное. Найденыш разбавил вино водой, чтобы старик не напился раньше времени.

— Ему везде мерещились еретики, — продолжал калека. — Никогда не давали покоя те, кто думал иначе, просто думал, задумывался над тем, что творится вокруг, те, кто задавался вопросом «почему?», а не просто повторял слова молитвы, худо заученной безграмотным попом. Проклятый Гильдебрандт сделал так, что папа Николай объявил меня еретиком, послал войска. Мой сюзерен не подал мне помощи, да и чего было ждать от десятилетнего мальчишки, чья мать направо и налево раздавала земли придворным щеголям? Тайно моя жена и многие слуги ее с чадами и домочадцами сумели ускользнуть из замка раньше, чем псы папы сомкнули кольцо осады. Мы же, мужчины — я и верная дружина моя, прикрывая отход тех, кто был дорог нашему сердцу, остались и сражались до последнего, пока крыша объятого пламенем донжона не рухнула и не погребла нас под обломками.

Если бы Бог был добр, он убил бы меня, но он доказал мне, что я не ошибался в нем, и предпочел продлить мои страдания. Впрочем, тогда я еще надеялся, что ангел мой сумел избежать страшной участи. Она должна была достичь земель болгар, где в лесах жило и живет не мало людей, разделявших наши убеждения. Так бы оно и случилась, если бы супруга моя не страдала от качки на море. Ей бы отправиться в Венецию. Жители этой страны природные мореходы и более всего на свете уважают золото, за него они доставят кого угодно за тридевять земель в самые Запредельные царства. Однако принцесса моя избрала более длинный путь — через владения ломбардцев и норманнов в Бари, откуда морем рукой подать до греческого Дирра-хиума. Я предостерегал ее в том, что дорога эта куда опаснее, чем даже та, которая ведет через земли диких унгров, кишащие свирепыми торкоманами и куманами из далеких азиатских степей. Ибо нет страшнее зверя, чем норманнский барон, жаждущий добычи и молящийся мечу, как делали прадеды его, вознося хвалу богу-воину Одину… Тот хотя бы не заставлял их лгать самим себе…

Как сумел я спастись? Молодой баварец Людвиг, недавно поступивший ко мне на службу, нашел меня среди обгоревших развалин башни. Сам он, сражаясь у ворот, был ранен и погребен под трупом коня, оттого-то победители и сочли Людвига мертвым. Солдаты, посланные папой, передрались из-за добычи, убили командира, так что не было никого, способного обуздать их гнев, обращенный против друг друга. Меня они посчитали погибшим, как и Людвига. Он же нашел меня и помог скрыться. Позже он стал моим поводырем.

Мы двигались на юг, стремясь достигнуть Бари, где, могло статься, разыскали бы мою жену и ее спутников. Мне лишь хотелось узнать, что она жива и вне опасности, что сохранила шанс покинуть эту проклятую землю. Людвиг же хотел воссоединиться с Аделой, служанкой моей драгоценной супруги… — Голос монаха задрожал, по щекам покатились слезы, и Губерт сам налил ему неразбавленного вина. Старик выпил и продолжал: — Обрядившись монахами, питаясь подаяниями и случайной охотой (Людвиг нес с собою маленький лук, дававший нам возможность иногда подстрелить мелкое животное или птицу), миновали мы земли ломбардцев и норманнов и заночевали в монастыре во владениях императора ромеев. Бедные монахи оказались добры к нам, среди них был один, именем Прудентиус, он рассказал мне о страшной резне, учиненной бароном Рикхардом над паломниками.

Надо ли говорить, что, когда он упомянул о том, что безбожный норманн — так добрый старик называл нашего нынешнего господина — поднял руку на служителей Божьих, на детей и женщин, среди которых оказалась и дама благородного происхождения, я насторожился и принялся расспрашивать его, не знакомы ли ему подробности и не знает ли он, смог ли кто-нибудь уцелеть в тот страшный день.

Какова же была моя радость, когда я узнал, что госпоже моей Изабелле удалось спастись. Казалось, повезло не только мне, но и Людвигу, — выяснилось, что и Адела жива. Однако радости нашей не суждено было продлиться. Изабеллу приютили крестьяне, но, горе мне, ее нашел я полубезумной, с грудным ребенком, которого она то порывалась убить, то, плача, жалела. Адела умерла, и одна из крестьянок, ходивших за несчастными жертвами ярости и похоти барона Рикхарда и псов его, поведала нам, что последним, что сказала несчастная, было слетевшее с холодеющих губ имя: «Людвиг». Поводырь мой, не выдержав этого известия, закололся. Вскоре скончалась и Изабелла, а я… я радовался, что она не осталась жить, ибо со смертью приходит пустота, в которой ничего нет: ни радости, ни боли, стало быть, мучения бедняжки прекратились.

Я взял ее ребенка, который, как я мог надеяться, был моим сыном, о рождении которого мы с Изабеллой так мечтали. Перед ее отъездом был нам верный знак, что жена моя, моя несчастная супруга, наконец забеременела. Она приняла волшебный эликсир, который помогает девятнадцати парам из двадцати. Если женщина, выпившая его в полнолуние, ощутит приятное покалывание в лоне и до рассвета ляжет с мужчиной, которого любит, она родит ребенка, которого загадает; и она родила его, несмотря на весь ужас, позор и бесчестье, через которые пришлось ей пройти…

Монах плакал, и горькие слезы капали с его щек в чашу со сладким вином, но он, ничего не замечая, продолжал:

— Я взял ребенка и отправился в монастырь, надеясь, что добрые обитатели его не выгонят меня. Однако и тут не смог обрести я покоя. На монастырь напали дикие ватранги, норманны из владений герцога русов и из других еще более северных земель. Ватранги перебили всех монахов, разграбили имущество, сожгли постройки. Прудентиус скончался от ран. Я принял его имя и, сопровождаемый молодым крестьянином, вызвавшимся проводить меня, отправился на север в место, которое называлось Fallacia Blanda, что означает «Сладкий Обман», норманны прозвали его la Falaesa Blanxa, или Бланшфалез — Белый Утес… Но ведь это всего лишь невысокий скалистый пригорок, правда, говорят, на ярком солнце он кажется белым.

— И ты пришел сюда? В этот замок? — проговорил Губерт и спросил: — А где же тот ребенок?

Слезы в глазах Прудентиуса высохли, лишь только на желтых морщинистых щеках остались следы их пересохших русел. Он повернул голову в сторону мальчика, который уставился на старика, сердито хмуря брови: «Что еще за загадки? Говори толком». Казалось, монах утратил способность воспринимать окружающую действительность. Юноша потряс его за плечи.

— Так куда же девался ребенок? — спросил он требовательно. — Где он?

Прошло еще какое-то время, прежде чем калека отвечал.

— Могу только сказать, — проговорил он, сделав последний глоток из чаши. — Могу только сказать тебе, что Изабелла не крестила его, я же нарек Гутбертусом, в здешних краях имя это звучит как Хьиуберт или Губерт. Ты привык к его звучанию, не правда ли?

— Да… — еле слышно проговорил юноша, стараясь проглотить заполнивший все горло липкий ком. — Да…

XXXI

Славик откинулся на спинку дивана, облизывая пересохшие губы и размазывая ручонкой пот по лбу. Сегодня получилось, как никогда, здорово. Хотя под конец ему стало больно, он не мог больше выносить жестокой стали тисков, сдавивших голову.

Зеленые демоны, прежде чем показать очередную картину, требовали все больше сил. Славик заметил, что говорить с ними удавалось только в большой комнате, там, где спали мама и дядя Лёня. Там мальчик впервые увидел Бьёрна и Эйрика, там же явился к нему и дед Осип. Ничего подобного не случалось ни в комнате, где обитал сам Славик, ни в ванной или кухне. Зеленые демоны из Запредельной страны не любили посторонних, — при Женьке они не пришли. Теперь после неудачного «сеанса» Славику не хотелось общаться с другом. Не то чтобы он очень боялся насмешек, просто понял, что микер-спикер Хазбула-тов — не Тот. Кто — Тот, этого сам юный маг не знал, но полагал, что правильный человек объявится сам. Просто придет, сядет рядом, и… Славик будет знать, что он Тот, — все предельно просто. Может быть, надо будет, чтобы он почитал мамину книжку? Только вот дядя Лёня дал ее какому-то нехорошему типу, который не хочет возвращать книжку, наверное, сам пытается вызвать по ней Зеленых демонов. Откуда ему знать, что для этого нужен магический кристалл, а он у него, у Славика. Кусок стекла? Ха! Много они понимают, дед Осип не пришел бы просто так из-за какого-то стекла!

Попив воды из специально приготовленной большой кружки (жажда — верный спутник «разговоров»), мальчик закрыл глаза, концентрируя волю на зеленом камне, который все время держал перед мысленным взором. Он, медленно отрешаясь от реальности, произносил слова заклинаний, представляя себе следующий эпизод из книжки, которую выучил наизусть.

XXXII

— Так, выходит, ты вовсе не монах? — спросил Губерт старика. — Так кто же ты? Ты говорил, что сражался. Ты рыцарь?.. Нет, ты сказал, у тебя был замок!.. Ты смеешься надо мной?

Монах покачал головой:

— У меня был замок, он, пожалуй, не меньше этого, были слуги, воины, оруженосцы, лошади… У меня было все. Сам император Генрих посвятил нас с братом в рыцари…

— У тебя был брат?

— Двое, но они погибли от мора, а я остался, унаследовал титул и отцову крепость, расстроил ее… Местечко это называли мы Когти Сокола, я жил там счастливо. — Казалось, Прудентиус говорит о ком-то другом, и следа не осталось ни от надоедливого, болтливого монаха, ни от слезливого, немощного старика-калеки. С Губертом разговаривал рыцарь, господин, привыкший повелевать, вести в битву воинов, с оружием в руках сражаться за свою честь и славу.

— Так ты знатный рыцарь? — спросил юноша с такой интонацией в голосе, с какой никогда не разговаривал с воспитателем.

— Да, — твердо ответил тот. — Хотя наука, что мне довелось преподать тебе совсем, не та, которую я хотел бы преподать своему сыну. Надеюсь, Петр добро выучил тебя. Ты ведь лучше, чем Роберт?

Губерт не ответил, думая о свалившемся на него известии. Его отец — дворянин, мать — благородная дама, значит, и он… ровня Роберту! Да только кто же поверит тому, что этот вот жалкий калека — монах по имени Прудентиус — нобль, барон Конрад де Фальконкралль.

Губерт с презрением посмотрел на калеку:

«К чему все эти речи? Только зря бередят они душу!»

Однако то, что услышал юноша в следующую секунду, поразило его куда сильнее, чем сам невероятный рассказ об ужасной судьбе воспитателя.

— Род моего отца пресекся. Больше не будут потомки наши носить гордое соколиное имя, но… кровь-то осталась. Ты тому доказательство.

Это выглядело как самый настоящий бред, однако и он мерк перед дальнейшим.

— У тебя только один выход, — проговорил Конрад. — Если ты не возьмешь судьбу в свои руки прямо сейчас, никакой Бог не поможет тебе, как, впрочем, думаю я, и дьявол… Завтра утром Роберт с дружиной отправится в Салерно ко двору герцога, тебя же посадят под замок, если шут не предпочтет перерезать тебе глотку. Я бы не стал сидеть и ждать, пока меня казнят или помилуют. Черт его знает, как повернется?

Он засмеялся, и Губерт подумал, что никогда не слышал, чтобы Прудентиус так вот веселился, это был смех человека, предвкушавшего победу в смертельной битве, победу, но и гибель. Воспитатель сделался похож на самого Губерта, на Роберта, даже на барона Рикхарда, пришпоривавшего коня и опускавшего острие длинного копья, чтобы в следующую секунду врезаться в гущу врагов.

— Так что же мне делать? — спросил Губерт, решительно не понимавший, как ему следует поступить.

— Надо бежать, — заявил Конрад.

— Бежать? — удивился Губерт. — Но куда же я побегу? Меня схватят… И если даже не поймают, все равно… что это изменит, если я стану жалким, безродным бродягой?.. — Он хотел добавить «как ты», но вовремя осекся — не стоило обижать единственного человека, который желал ему помочь. — У тебя ведь, верно, есть какой-то план?

— План у меня есть, парень, хороший план, — сообщил старик и неожиданно заявил: — Налей-ка мне вина!

Губерт наполнил чашу монаха из почти уже опустевшего глиняного кувшина. Вряд ли следовало поступать таким образом. — Прудентиус был совершенно пьян, о чем говорили слова, которые он произнес:

— Ты должен выбраться отсюда, затем подстеречь их на дороге и убить Роберта, Гвиберта! Убить их всех! Убить! Убить! Убить!.. Говорят, вы здорово похожи со щенком барона, вот и хорошо! Ты возьмешь перстень Рикхарда и отправишься к Гвискарду, станешь рыцарем, бароном Робертом де ла Туром, хозяином замка в Белом Утесе.

Губерт выбил чашу из рук старика. Оловянный сосуд с глухим звоном ударился о каменную стену, разбрызгивая вокруг красную кровь винограда.

— Ты сошел с ума, старый шут!

— Ты убьешь Гвиберта, Роберта, перережешь его дружину. Потом вернешься и удавишь барона Рикхарда! И… перебьешь всех в этом замке, даже женщин и детей. Я хочу, чтобы ты, моя кровь, стал продолжателем его рода!.. Слышишь меня?! — Столько злобы и страсти было в выкрике Конрада, что Губерт отпрянул в сторону. — Легко выбить чашу из рук слепца, попробуй вырвать сердце из груди врага!.. Разве Гвиберт не совокупляется с твоей женщиной? Ей хорошо с ним, ведь иначе бы она давно уже тайком прибежала к тебе. Разве нет?

Губерт захрипел и взмахнул кулаком, но не ударил, отступил, едва взглянув в изувеченное лицо Конрада, а рыцарь-монах продолжал:

— Это так же верно, как то, что Два Языка не оставит тебя в покое…

— Но Роберт!.. — воскликнул юноша. — Он не даст ему убить меня, он станет бароном и прогонит шута!

Конрад засмеялся:

— Разве Роберт что-нибудь может сам? У барона вырос сын-слабак!.. И ты слабак, пошел к черту! Подожди немного, и тебя удавят или столкнут со стены… Может статься, и у тебя вырастут кровавые рога, как у старого придурка Петра! Может быть, они окажутся куда ветвистее…

Губерт нахмурился, ловя мимолетную искорку-мысль, которую высекли у него в сознании слова монаха.

— Ты хочешь сказать?.. Но ты же слеп… — проговорил Найденыш, в последнем он был уже совсем не так уверен. — Его столкнули по приказу баро… Гвиберт?.. Но что же мне делать?!

— То, что я сказал! — гневно воскликнул Конрад. — В двадцати милях отсюда есть лес, ты знаешь, он называется Мертвой рощей. Отправляйся туда, там прячутся те, кого вы так долго искали…

— Они же убьют меня… — проговорил Губерт.

— Возможно. Но там у тебя есть шанс спастись, а здесь ты погибнешь наверняка. Предводителя разбойников зовут Бибуло. Верно, он любит выпить… Откуда я знаю? Я знаю многое. Нет нужды иметь глаза. Куда ни глянь, вокруг тысячи зрячих слепцов… Смотри!

Конрад достал из-за пазухи рваной грязной рубахи кошель.

Тут что-то произошло, холодные сырые каменные стены каморки задрожали, расступились. Прудентиус-Конрад словно бы растворился, исчезло убогое убранство замка в Белом Утесе. Не стало унылой, сырой, продуваемой ветрами, Подтачиваемой сквозняками, поедаемой грибками бесформенной груды камней и дубовых балок. Губерт увидел себя стоящим у подножия покрытой дорогим ворсистым ковром лестницы, каждый из множества пролетов которой состоял, как успел заметить Найденыш, из тринадцати ступеней. Вдоль бордюров располагались скульптуры обнаженных женщин, лицом и фигурой походивших на Арлетт. Губерт хотел было протянуть руку и коснуться ближайшей из них, но услышал тихий, властный голос Конрада де Фальконкралля:

— Поднимайся, магистр ждет тебя.

Стараясь не смотреть на десятки соблазнительных Арлетт, Губерт зашагал вверх, туда, где на троне из зеленого изумруда восседал тот, кого Еонрад называл магистром.

Подъем составил не менее двадцати саженей. Запыхавшийся от быстрого шага Губерт остановился, поднял голову и посмотрел на магистра. Тот был не слишком высок ростом, широкоплеч и, насколько возможным оказывалось судить по лбу, носу и верхней части щек, не скрытым черной кожаной маской, белокож; густая широкая рыжая борода лопатообразным козырьком нависала над обтянутой пурпурным бархатом грудью. Непокорные рыжие волосы лишь слегка приминала золотая корона, усыпанная драгоценными камнями, среди которых изумруды главенствовали и числом и массой. Особенно поразили Губерта руки (также очень белые, что было хорошо видно в свете десятков факелов). Унизанные огромными кольцами, пальцы покоились на дубовых резных подлокотниках, одному из которых искусный мастер сумел придать вид оскаленной волчьей пасти, второму же — змеиной головы с торчащим изо рта раздвоенным языком.

Губерт, ощутивший торжественность момента, опустился на колени. Магистр протянул руку, выхватил из воздуха и положил на плечо Губерта казавшийся невесомым изумрудный клинок.

«Посвящаю тебя, Губерт, сын Конрада Соколиного Когтя, в рыцари Зеленого камня, — раздалось в голове Найденыша. Гулкий голос приказал: — Произноси клятву».

— Клянусь… — несмело пролепетал юноша. — Клянусь… Клянусь воем волка, рыком медведя и клекотом орла… — Слова присяги сами собой рождались в моз-ту. — Клянусь исполнить волю того, кто даст мне знак. Того, кто скажет мне слово. Да будет так отныне и вовеки. Да будет так!

Магистр едва заметно качнул головой и… исчез. Испарился вместе с сонмом слуг, укрытой бархатом лестницей и мраморными статуями Арлетт…

— Бери и беги, — приказал Конрад, протягивая юноше огромный зеленый камень. — Боги древности и демоны наших дней не оставят владельца реликвии… Беги, а то опоздаешь. Сделай, как я сказал тебе, и… остерегайся больших птиц.

Губерт зажал в руке огромный изумруд, но все еще медлил с уходом.

— Возьми и это, — прохрипел Конрад, темнея лицом. Он достал из-под рваного одеяла короткий меч и моток веревки с крюком на конце. — Спустишься со стены, украдешь у крестьян клячу или мула, хотя бы и осла. И не мешкая отправляйся в Мертвую рощу, найди Бибуло. Все. Ступай.

Губерт сделал шаг назад и в померкнувшем свете закоптившего вдруг факела увидел, как содрогнулось в конвульсиях тело слепца, исказилось в страшной гримасе искалеченное лицо. Старик жутко захрипел и, несколько раз дернувшись, замер.

«Наконец-то сдох, старая скотина, — с облегчением подумал Губерт, несмотря на весь ужас своего положения, испытавший прилив сил и радости. — Да здравствует рыцарь Зеленого камня!»

Бросив последний взгляд на труп воспитателя, Губерт покинул клетку, в которой провел пятнадцать с половиной лет — всю свою жизнь.

XXXIII

Сколько времени прошло с тех пор, как отзвучала музыка и закончилось радостное парение души? Несколько часов? День? Два? Кажется, больше. Сколько времени скитался он по городу в поисках убежища, меняя чердаки, подъезды и подвалы? Хорошо хоть удалось немного поспать, но еще лучше то, что сон закончился и вместе с ним исчезли миражи, картины древности, в которые он погружался?

Отчаянно вдруг захотелось есть. Во рту стоял мерзкий привкус бормотухи и еще чего-то гадкого, может быть, страха или же ощущения, не передаваемого единым словом, когда вдруг чувствуешь себя таким маленьким и жалким, что любой только что научившийся ходить ребенок способен убить тебя, проткнув насквозь пухлым пальчиком.

Именно зто и испытывал Илья, забившись в какой-то подъезд и дрожа от холода, голода и страха. Он не знал, как оказался здесь. Вся мощь, крутизна и восторг, переполнявшие душу в тот вечер, когда сладкоречивая гитара Мэя выпевала мелодию Штрауса, провожая в последний путь душу тети Клавы, ушли, оставив тоску и ужас. Он казался себе брошенным за ненадобностью, сдувшимся воздушным шариком.

Илья вспоминал, как, едва находя силы справиться с бурлившей внутри энергией, шел по вечерним улицам, почти танцуя, размахивая сумкой. Сумкой… Этой сумкой…

Сумка стояла теперь перед ним на грязном, заплеванном полу подъезда жалкой хрущобы, в которой нашел он убежище. Надолго ли? Илья понимал, что нет. Скоро ему придется покинуть это место, как приходилось оставлять все другие временно обретенные пристанища. Хорошо хоть равнодушные ко всему жильцы дома не вызвали милицию или просто не выкинули чужака вон. Который сейчас час? Наверное, уже полдень. Сколько можно скрываться? Прятаться, не имея ни гроша в кармане, когда каждому участковому, каждому постовому розданы твои портреты.

Мокрушника Иванова схватят и приговорят к смертной казни или запрут пожизненно в ужасную дыру с вонючими зеками в фуфайках. Он будет гнить остаток жизни из-за того, что… Почему людей не судят за убийство тараканов и клопов? Паразиты? А почему можно безнаказанно убивать собак и кошек? Звери? А чем не паразиты были те, кого он лишил их жалкой жизни? Для чего жила деревенская дура Настёна? А ребенок? Разве Олюшка могла рассчитывать на хорошую жизнь? Нет. У нее не было богатых родителей, а значит, и надежды на счастливое будущее. А эти опойки во дворе? Они-то чем лучше блох или вшей? Все сделано правильно, но… «Ты прав, но судить тебя будут, — вспомнил он где-то в очереди за водкой (давно, еще до армии) слышанные слова. — Простая фраза, а сколько в ней смысла! Ты прав, ты прав, ты прав, а что толку?»

Илья посмотрел на сумку с отвращением и ненавистью. Все из-за этой дряни! Нет, не из-за нее! Из-за гнусного портвешка… да какой это портвешок? Мерзкое пойло, отрава, от нее крыша и едет. Надо же, померещилось! Семнадцать книжек, такого не может быть!

«И это померещилось?!» — с ужасом подумал Иванов, вспомнив дьявольскую лапу, которой вырвал глотку замечательной доброй мамочке всех ханыг — тете Клаве.

Зачем она жила на свете? Чтобы наживаться на алкашах и кормить на навар своего личного алкаша или ублюдка или ублюдков от него или от них (от прежних дружков, таких же алкашей, рожденных). Совершенно бесполезное занятие. Никуда не годная жизнь должна быть пресечена.

Внизу хлопнула дверь. Несколько пар ботинок застучали рифлеными подошвами по цементным ступенькам, Иванов понял — идут за ним. Очень уж деловитой была эта поступь. Судьба в высоких, как у него самого, шнурованных башмаках спешила к Илье, чтобы закрыть ему последний лучик света широкой грудью в форменном камуфляже.

Псы.

— Domini canes, — так сказал ему спившийся интеллигент у пивнушки. Илья запомнил эти слова. — Псы Господни. Diaboli canes, — добавил алкаш и засмеялся. — Псы дьяволовы.

Это было давно, до армии, еще в школе, перед выпускным.

«Откуда они узнали, что я здесь? Жильцы? Все-таки вызвали наряд!»

Звук шагов приближался.

«Все!» — сказал себе Илья и закрыл глаза.

XXXIV

Два Языка метал громы и молнии, содрогалось от бурлившей в нем злобы изуродованное тельце, кривился изрыгавший ужасные ругательства рот. Шут брызгал ядовитой слюной, грозя страшными казнями всем, кто попадался под руку.

Накануне вечером он так устал, что, едва хлебнув вика, прилег на минуточку и проспал всю ночь, так и не успев задушить ублюдка Губерта. Теперь тот сбежал. Барон, у которого проклятый ублюдок стащил огромный изумруд, требовал отыскать мерзавца и изжарить на медленном огне. Труп монаха, сообщника Губерта, — на кого еще думать? — обезглавили и выкинули в ров, а голову насадили на длинный, остро отточенный шест и выставили перед подъемным мостом, чтобы всякий входящий помнил — есть в замке твердая рука.

Это было куда легче, чем ловить как в воду канувшего Найденыша.

Трое суток рыскали они по округе; заячий след беглеца, укравшего у крестьянина лошадь, оборвался… на опушке Мертвой рощи, прозванной так оттого, что десятки и даже сотни смельчаков, кто желая срезать путь, кто по незнанию, кто по глупости или самонадеянности, кто и просто из любопытства, пересиливавшего страх, дерзал направить стопы в этот с виду обычный лес. Живым оттуда не возвращался никто. Поговаривали, что там обитают разбойники, этим отчасти объяснялось то, что последние по сей день оставались неуловимыми.

Воины под страхом страшной казни отказывались входить в Мертвую рощу. Кто знает, веди их сам барон, бросился бы бесстрашный рыцарь, пришпоривая дестриера, прямо в чащу, и солдаты, поддавшись его порыву, последовали бы за ним. Однако идти за Робертом и уж тем более за шутом никто не решился бы. Да и сам Два Языка не осмеливался повести испуганную дружину в лес, где, может статься, живут не только Духи, ухающие совами в ночи, но и настоящие душегубы-разбойники, которым лес — дом родной, где известна им каждая пядь земли, каждый гриб, каждое деревце.

Гвиберт вернулся в замок еще более разъяренным, чем уехал. Он знал, что скажет господин…

Нашлась всего дюжина добровольцев, в число которых вошел и сам шут (а что ему оставалось делать?). Он прекрасно знал: стоит Рикхарду приказать, и голову молочного братца устроят на острие шеста напротив исклеванной птицами головы Прудентиуса. Господин велел вернуть смарагд любой ценой, вернуть камень и найти вора, укравшего его. Тринадцатым добровольцем оказался Роберт (воины не желали идти в лес без него).

С тяжелым сердцем, простившись с Арлетт, Гвиберт, обуреваемый скверными предчувствиями, выступил в путь. К концу дня отряд его стал лагерем на опушке Мертвой рощи, с тем чтобы, переждав ночь, утром войти в лес.

XXXV

Илья закричал, ему показалось, что деревья в страшном, чуждом всему живому лесу заплясали, заходили ходуном. Жалобно ржали лошади, холодели от ужаса сердца храбрецов. Конь вздыбился под ним, развернулся и помчался вон из чащи к опушке, туда, где только и могло ждать спасение. Но тут могучее животное рухнуло как подкошенное, наскочив на протянутую кем-то веревку. Со всех сторон на упавшего на землю всадника бросились одетые в лохмотья уроды, их глаза блистали ярким, как вольтова дуга, зеленым электрическим светом…

— Иванов, Илья Сергеевич? — услышал он и следом: — Это ваша сумка?

— Да… — выдавил Илья.

— Откройте ее.

Пальцы не желали слушаться, но он легко справился с «молнией», хотя она немного заедала.

«Это же не моя сумка», — мелькнуло у Ильи в голове. Он заглянул:

— Это не мое… Это… Э….

Было от чего Иванову лишиться дара речи: на дне черной или темно-синей сумки (разве поймешь при таком освещении — окна точно из рыбьего пузыря) лежал… его собственный, знакомый до боли в мозгу старинный, с клеймом мастера на покрытом засохшей кровью топорище и с гладкой вытертой десятками, а то и сотнями пальцев и ладоней рукояткой топор.

XXXVI

В то время как Губерт, мучимый разлукой с любимой, ежеминутно ожидая самого худшего, прозябал в обществе насмерть надоевшего Прудентиуса, участь Арлетт оказалась не столь уж печальной. Ненавистный шут поразил женщину: он в отличие от других мужчин любил не только быть господином, но и рабом. С ним Арлетт узнала много такого, о чем раньше едва ли догадывалась.

Горбун Гвиберт, еще в Нормандии получивший за неумеренную болтливость прозвище Два Языка, и верно, оказался языкаст, он не уставал восхищать рыжеволосую красавицу, погружая ее в пучины сладкой неги, рисуя перед ней перспективы: он, Гвиберт, — первое лицо при молодом господине, Роберте де Мон-твилле. Она, Арлетт, станет настоящей хозяйкой замка.

Молодая прелестница, улыбаясь, кивала: почему бы нет? Однако не так короток был ум Арлетт, чтобы не понимала она: госпожа? Да, до тех пор, пока Роберт не станет взрослым и не женится. Как знать, кто сделается тогда реальной хозяйкой в замке в Белом Утесе. Не раз и не два приходилось ей думать об этом. К тому же оставалась Адельгайда, с приближением смерти мужа вознадеившаяся на перемену участи, как-никак ее отец — дед будущего наследника, а брат — дядя. Захотят ли они, давно уже взявшие сторону сильного — герцога Гвискарда, мириться с властью шута?

Теперь, затаив дыхание, ожидая известий о возвращении Гвиберта, она молила Бога о том, чтобы тот вернулся с пустыми руками. Безумный слепец Прудентиус уверял ее, что Губерта ждет удача. Однако старик скончался, и голова его торчит на шесте у подъемного моста. Упаси Господи, поймают Губерта… Монах наверняка рассказал воспитаннику, кто добыл для него волшебный камень.

Зачем она это сделала? Вот то-то и вопрос! Просто из озорства, из желания навредить шуту? Стремилась помочь Губерту? Конечно, было здорово слышать биение собственного сердца, каждую секунду думать, что тебя могут поймать… Если бы кто-нибудь заметил ее в тот момент, когда она протягивала руку к ковчежцу на груди постанывавшего во сне барона, подкрался к ней сзади и… Если бы такое случилось — судьба ее была бы ужасной.

Однако, по счастью, все вокруг храпели, подобно господину, изведав отвара, который дала Арлетт греческая ведунья Сабина. Хватило нескольких капель, подлитых в вино ужинавшим солдатам, чтобы к полуночи тех сморил крепкий сон.

По той же причине спал и Гвиберт, так что некому было проследить за Арлетт, когда та, тихонько стащив камень, отнесла его Сабине, которая передала смарагд Прудентиусу. Последний умер, гречанка ушла, и все же… страшно, вдруг Губерта схватят? Как же тогда быть с тем, что говорила Сабина, погадав по руке Арлетт? «Мужчины, — ворковала ведунья, растягивая гласные, делая грубый гортанный язык норманнов мягким и даже мелодичным, — ты не даешь им покоя, — она улыбалась и качала головой. — У тебя красивое лицо, прекрасное тело и жаркое лоно, ты достойна того, чтобы стать госпожой, и ты ей будешь. Обязательно». — «Но как?» — не сдержалась Арлетт. Гречанка никогда не говорила прямо, она опять лукаво улыбнулась и произнесла: «Через мужчину, который тебя любит, он и сделает тебя госпожой». — «Но кто он?» На такой вопрос Арлетт было трудновато ответить: многие мужчины говорили с ней о любви, однако…

«Кто же он?» — спросила Арлетт гадалку. «Имени линии твоей руки не говорят… — проговорила та. — Знаю одно: если он не получит твоей помощи, ты никогда не станешь госпожой. Молодость быстротечна, красота под стать ей. Покровитель может лишиться власти или умереть, настанут лихие дни, и глядишь, придется тебе расточать силы и ласки, отдаваясь за кусок плесневелого сухаря и чарку кислого вина грубым морякам и солдатам в Бари».

Арлетт поняла. Она сделала все, о чем попросила Сабина, и теперь с замиранием сердца внимала рогу дозорного. Звук этот казался здесь, в глубине каменных лабиринтов, тихим тревожным шепотом судьбы.

Рыжеволосая красавица добежала до стены и поднялась по лестнице на воротную башню, где уже собралось полно народу, несмотря на ужасную, пронизывавшую до костей, жгучую, колючую изморось, которую с самого утра, лишь ненадолго утихая, как бы для того, чтобы немножко передохнуть, ветер порывами обрушивал на замок. Пряча лица в воротники, люди переговаривались, строили догадки, как прошло дело. Им не терпелось поскорее услышать рассказы воинов. Как-никак те отсутствовали три дня и им удалось вернуться из Мертвой рощи живыми и, судя по всему, невредимыми.

Колонна всадников приближалась, их, конечно, пересчитали — все тринадцать — впереди юный господин, рядом и другие воины, лица их скрывали башлыки, но сначала дозорный, а потом и все прочие, несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, разглядели и узнали коней. Правда, вот злодея Губерта нигде не было видно, и горбун Гвиберт почему-то плелся в хвосте, да еще какие-то крытые повозки — то, верно, отобранная у разбойников добыча.

Подъехав поближе, Роберт отпустил уздечку и замахал обеими руками:

— Открывай!

Заскрипел ворот подъемного механизма, лязгая заструились вниз цепи, упал дощатый подъемный мосток, распахнулись обитые медными и железными пластинами низкие дубовые ворота. Воины заулыбались, увидев, как юный господин весело подмигнул насаженной на кол голове Прудентиуса, однако в следующую секунду улыбки сползли с лиц стражников…

Всего этого Арлетт, конечно, не видела, ее не было возле ворот, куда сошлись, спустившись со стены, едва ли не все обитатели замка. Девушка поспешила удалиться, не желая видеть свидетельства крушения ее надежд. Конечно же, проклятая гречанка обманула ее: даже если Губерт и скрылся, он никогда не вернется сюда за ней. Скорее всего, продав камень (ведь он стоит не мало), Найденыш купит себе коня и доспехи и наймется в какую-нибудь дружину, а ей придется довольствоваться участью подруги шута. Когда Арлетт думала о том, как горько обманул ее Губерт, она приходила в бешенство и едва не плакала.

«Где же твои клятвы? — спрашивала она его. — Где все то, что ты обещал мне?»

Хотя если бы она напрягла память, то вряд ли смогла бы припомнить, какие такие воздушные замки сулил ей приятель детских игр? Перед тем как их поймали, он обычно лишь молча смотрел на нее и, если она отвечала взглядом, спешил отвести полные обожания глаза. И вместе с тем, когда она позволила ему овладеть собой, он был так страстен, так горяч и так ненасытен. Она бы не отказалась пережить заново все то, что испытала, когда была с ним в подвале.

Эти мысли лишь на мгновение смягчали сердце девушки.

То, что отряд Гвиберта вернулся, означало тщетность ее усилий, бесплодность чаяний. А чего же она ждала? Что Губерт победит всех с помощью волшебного смарагда? Один убьет тринадцать хорошо вооруженных всадников? Боже Господине! Разве можно быть такой легковерной дурой?

Арлетт кляла себя на чем свет стоит. Сейчас все станут веселиться, завтра барон устроит потеху, медленную казнь вора…

«Вора? — с ужасом подумала Арлетт. — А если узнают, что я украла камень?! Сумеет ли Гвиберт отстоять меня перед гневом господина? Боже, какая я дура!»

Внезапно Арлетт встрепенулась, взгляд ее упал на висевший на стене самострел, оружие, которым она владела много лучше иных мужчин.

Думать о сопротивлении или бегстве было бы полным безумием, однако же не случайно Арлетт вспомнила о своем оружии. То, что она услышала с улицы, в первый момент показалось ей просто шумом, но теперь стало ясно, что во дворе идет яростная сеча: железо встречает железо, кричат сражающиеся, стонут раненые, верещат женщины, ржут кони. Не будучи в силах усидеть на месте, она схватила арбалет и колчан с короткими стрелами и поспешила на улицу.

Воины у ворот слишком поздно поняли, что сидевший на Грекобойце Третьем юноша, облаченный в старую кольчугу барона, не Роберт де Монтвилль. Поначалу они еще сомневались, но когда, подъехав поближе, молодой «господин» свалил одного из них на землю, пнув сапогом в лицо, а затем раскроил череп второго мечом, сомнений не осталось, как, впрочем, и времени, чтобы что-то предпринять. Всадники ворвались в крепость, а из повозок, в которых, как полагали легковерные жители замка, везут добычу, пронзительно крича и гикая, выскочили вооруженные кто чем оборванцы и всей толпой кинулись в ворота.

Когда Арлетт выбежала во двор, сражение было в полном разгаре. Она не сразу сообразила, что же происходит, но, когда увидела вздыбившегося Грекобойцу и поняла, кто сидит на нем, просияла.

«Губерт! Губерт! — запела ее душа. — Он пришел ко мне! Милый, замечательный Прудентиус и мудрая Сабина не обманули меня! О! Он пришел, чтобы стать господином и сделать меня госпожой! Я должна помочь ему, скорее!»

Арлетт натянула тетиву самострела и вложила стрелу в желобок. Оружие воинственной красавицы было под стать ей самой, небольшое и изящно сработанное. Его подарил Арлетт господин, увидев однажды, как юная прелестница бьет по мишени. Тогда он уже имел возможность убедиться, что у нее есть и иные способности, кроме умения метко стрелять.

Ражий детина, выбежавший из оружейной, нацелил острие длинного копья в пах Грекобойце, еще секунда — и конь, обезумев, взметнется, сбрасывая седока. Арлетт вскинула самострел и, прищурив глаз, прицелилась. Спустила курок. Детина дернулся, выронил из разжавшихся пальцев толстое древко. В шею воина, как нож в спелое яблоко, вонзилось смертоносное жало, могучий солдат рухнул в грязь лицом.

— Й-й-йе-е-е-е!!! — завизжала Арлетт и, сорвав с головы покрывало, разметала по плечам рыжие кудри.

Всадник на Грекобойце услышал крик женщины. Губерт повернулся и увидел возлюбленную. Такой обворожительной показалась она ему, что Найденыш, вздыбив в очередной раз коня, забыл обо всем на свете, желая одного — смотреть, смотреть и смотреть на нее. Но битва между тем не была еще выиграна.

С другой стороны к Губерту бросился, размахивая мечом, Гвидус Корова — рябой воин с выцветшими глазами и точно мукой посыпанными ресницами, молодой, но умелый солдат, один из тех, кто пришел служить Рикхарду вместе с покойным мужем Арлетт, Раынульфом. Сражаться он умел. Однако, услышав пронзительный вопль молодой воительницы, инстинктивно повернул голову.

— Ах ты, сук… — прохрипел Гвидус, судорожными движениями хватаясь за проросшую из груди черную веточку. Приятель покойного Райнульфа отправлялся на встречу с ним, чтобы сообщить ему о подвигах молодой вдовы.

Арлетт просияла.

— Подохни! — проговорила она и, не глядя больше на сраженного солдата, нагнулась, чтобы перезарядить самострел.

Не раз, не два и не три бежали, весело стрекоча, шестеренки затворного механизма арбалета, свистела тетива, пели стрелы, и ни один из стальных клювов ястребов смерти не остался без добычи.

Когда Губерт подскакал к любимой, она протянула ему покрывало, которым разгоряченный сражением победитель вытер обагренный кровью клинок. Спустя совсем немного времени после того, как Губерт, спрыгнув с коня, заключил в объятия рыжеволосую красавицу и поймал ее губы своими, последние очаги сопротивления были подавлены. Разбойники Бибуло праздновали победу, топя в крови обитателей замка в Белом Утесе тех, кто жил в Сладком Обмане. Дорого обошелся хозяину Бланшфалеза и его приближенным жаркий поцелуй Арлетт и Губерта.

Рикхарда, попытавшегося подняться с постели, схватили и, протащив по ступеням узких лестниц, выволокли во двор и бросили в грязь.

— Ты хотел видеть вора? — спросил его Губерт и, поскольку барон не отвечал, проговорил: — Вот и воры, и их сообщники. Здесь все твои враги, жалкий урод. Может быть, желаешь сразиться со мной?.. Нет? Хочешь поговорить со своим сынком…

— Скоро они поговорят — в аду! — выкрикнул кто-то из победителей.

— Принесите ублюдка! — завизжала Летиция Кривая, первая помощница Бибуло, тридцатипятилетняя крестьянка, про которую говорили, что она умеет колдовать. — Несите сюда и его верного холуя, который мучил и убивал наших детей!

— Жалко, он стал молчалив… Зато как строен!.. Горбину почти выпрямило!.. Да, да, особенно после того, как мы загнали ему в задницу хорошо отточенный кол… — кричали собравшиеся вокруг барона разбойники, многие из которых были его крестьянами, потерявшими все имущество, лишившимися жен и детей в результате зверств господина и его дружины. Упоминание о Гвиберте привело всех в восторг. Шута действительно насадили на небольшой кол, подняли в седло, а затем привязали к спокойной кляче, которую держал за уздечку сопровождающий. Так Гвиберт и подъехал к замку, где собирался стать не титулованным, но полновластным правителем.

Всю ночь веселились победители, топя друг друга в вине из баронских подвалов и крови побежденных. Все мужчины, включая стариков и детей, кроме разве что грудных, были перебиты. Женщины, те из них, кто в тщетной попытке бросался на мучителей, чтобы спасти детей, напарывались на ножи. Все, живые и мертвые, обитательницы замка, почти без исключения, подверглись надругательству.

Чаша сия миновала только Юдит, мать Арлетт, да и то не благодаря заступничеству дочери, а оттого, что прачка приглянулась Бибуло, ибо, чего скрывать, пятнадцатилетний Губерт стал знаменем, душой, но не мозгом операции. Найденыш не мог бы исполнить своих замыслов без Бибуло, а тому никогда бы не обойтись без Губерта, так как разбойничья братия растерзала бы атамана, узнав, что он отверг столь опасное, но и милое многим предложение. Едва ли нашелся среди отчаянных лесовиков, дерзнувших жить в Мертвой роще, человек, прямо или косвенно не пострадавший от господина Белого Утеса, и если бы и отыскались такие, в ком угасла жажда мести, они не отказались бы от участия в предприятии из-за мысли о богатствах казны Рикхарда де Монтвилля.

Изрыгавшую проклятия в адрес насильников Адельгайду утопили в колодце вместе с некоторыми из служанок, с барона Рикхарда долго и неумело пытались снять кожу (все-таки живой человек — не коровья туша, а мастерство палача — не то же, что труд мясника), наконец, оставив утомительное занятие, по совету Летиции Кривой, которая сама и взялась исполнить эту работу, ему отрезали член и запихали в глотку, после чего сбросили то, во что превратился господин, со стены. Издеваясь над бароном на глазах у сына, победители немного утомились и не получили должного наслаждения, потому что Рикхард не пожелал просить пощады. Он даже не кричал, когда его мучили, просто стонал, скрежеща зубами.

Другое дело Роберт, он ползал в ногах победителей, умоляя не убивать его, чем заслужил легкую смерть — ему отсекли голову. Правда, палач — Иоанн Колченогий, семья которого сгорела, — не успев выбежать из дома, подожженного весной Робертом, сумел обезглавить своего окаянного врага только с пятой или шестой попытки.

Пока победители веселились и грабили господскую сокровищницу, и разбойники и их сообщники были заодно, но скоро все могло измениться. Как бы ни оглупел от счастья Губерт, обретя возлюбленную, он не мог не понимать, что многие из его помощников помнят, как он вместе с Гвибертом разорял их дома. Следовало подумать о бегстве, и немедленно. Но Найденыш, не будучи в силах сдержать страсть, уединился с Арлетт в каморке Юдит, которая разделяла господскую постель с Бибуло. Зимняя ночь длинна, и совершенно опустошенные, лишенные сил юные любовники сладко заснули задолго до рассвета. Однако сон их оказался непродолжительным.

Очень скоро в дверь постучали.

— Это я, вставайте. Арлетт, поднимайтесь, доченька!

Заспанный Губерт нехотя открыл дверь, чтобы услышать шепот Юдит, сгибавшейся под тяжестью какой-то ноши, которую она с облегчением положила на пол.

— Бегите, дети, бегите, утром эти варвары захотят напиться вашей крови, будто им мало той, которую они пролили сегодня. Кривая ведьма уже приходила к Бибуло, который прогнал ее, отложив дела до рассвета, но она вернется. Злобная тварь — ей не нравится, что я лежу с ним в постели барона. Ей вообще все не нравится.

Губерт понимал, что Юдит права. Следовало поступить так, как велел Конрад, — взять перстень барона и, выскользнув из замка, спешить в Салерно ко двору герцога. Все так, но… до чего же не хотелось отрываться от сладкого тела Арлетт и скакать куда-то в холодную, сырую ночь. Однако та, поднявшись, уже зажигала от лучины факел.

— Нам надо скорее смываться отсюда, — проговорила Арлетт, выслушав Юдит. — Эта кривая стерва потребует нашей крови, к тому же… Губерт, ты говорил мне, что собираешься ехать к герцогу, не так ли? — Губерт кивнул, а Арлетт продолжала: — Герцог примет тебя, пошлет с тобой дружину. Почти все, кто знал тебя в лицо, мертвы, осталась только дурочка Гунигильда да еще несколько женщин, которых никто особенно и слушать не станет, если даже им и придет в голову сказать, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Не забывай, ты вернешься сюда обласканный, в дорогих одеждах, на боевом коне… Они не решатся признать в тебе того, кто ты есть, а если и посмеют… — в глазах Арлетт блеснул нехороший огонек. — Мы заставим их замолчать.

— А ты? — с тревогой спросил Губерт. — Ты же не можешь остаться здесь? Они, они… — юноша осекся: он видел, какие взгляды бросал толстяк Бибуло на его возлюбленную, и понимал: сегодня вождь разбойников удовольствуется Юдит, а завтра позовет к себе и ее дочь. — Вдруг они убьют тебя?.. И поехать со мной ты не сможешь. Как я представлю тебя герцогу?

На этот счет у Арлетт имелось иное мнение. Она всегда быстрее соображала, чем молочный брат.

— Я? — переспросила она и озорно подмигнула Губерту, чья озабоченная физиономия веселила рыжую чертовку. — Если ты собираешься стать рыцарем, Губ… то есть, прости, конечно, Роберт, тебе понадобится оруженосец, не так ли?.. Что ты смотришь на меня, точно видишь впервые? Пли ты предпочтешь выбрать другого?

— Верно, — прошептала Юдит, — вот, — она показала на сверток, который принесла с собой. — Вибуло уснул, и я взяла доспехи барона, которые разбойник вознамерился оставить себе, сняла с его пальца перстень господина. — Прачка перекрестилась: — Прими, Господи, его душу, все-таки он был добр со мною и другими женщинами… Это все, а, да, еще, для тебя, Арлетт, я взяла мужскую одежду и немного денег… Торопитесь!

Губерт и Арлетт принялись торопливо облачаться, как-то и не думая впопыхах, какая кара ждет Юдит поутру, когда разбойники поймут, что их обманули, да еще прихватили лакомый кусочек из добычи Вибуло. Кольчуга весила, наверное, больше пуда, она давила, гнула к земле Губерта, привыкшего к более легким доспехам. В кольчатую броню Роберта облачилась юная воительница Арлетт, надев ее поверх залатанного камзола, принадлежавшего последнему любовнику Юдит. Губерт опоясался мечом Роберта, нахлобучил на голову его шлем, Арлетт подхватила самострел.

Юдит, озираясь по сторонам, отправилась к воротам, а беглецы поспешили спуститься в конюшню. Грекобойцу Губерт нашел в обычном стойле. Пробудившийся разбойник, которому выпала честь исполнять обязанности конюха, и его помощник, продрав глаза спросонья, не сразу и поняли, кого видят, а когда, наконец, уразумели это, меч Губерта пропорол горло одного из них.

Второй также не успел поднять тревоги — черный султан оперения арбалетной стрелы расцвел у него в глазу. Второпях беглецы непослушными пальцами, трясущимися от волнения, вызванного страхом и азартом, подседлали двух кобыл, а затем Грекобойцу и мерина Диогена, которым суждено было идти заводными.

Покончив с этим, беглецы покинули конюшню и отправились к воротам. Там все обстояло вполне благополучно. Юдит удалось поднять тяжелую перекладину, на которую запирались дубовые створки ворот. Железный засов, справиться с которым у женщины вряд ли хватило бы сил, победители, никого не опасавшиеся, по счастью, задвинуть поленились. Один из двоих стерегших выход стражей зашевелился, но в тот момент в руках Юдит очень своевременно оказалась дубовая перекладина, с помощью которой прачке легко удалось погрузить разбойника в глубокий и продолжительный сон.

— Может, и ты с нами, Юдит? — спросил Губерт, тяжело взгромоздившись в седло.

Та покачала головой.

— Нет. Рыцарю понадобится оруженосец, но не прачка, — сказала она и грустно улыбнулась. — Будьте счастливы, пусть Бог поможет вам.

— Куда это вы собрались? — раздалось змеиное шипение. Никто и не слышал, как Летиция Кривая подкралась сзади, точно спустившись с неба, а скорее выскочив из преисподней, где давно дожидался ее дьявол. Колдунья обернулась и закричала на своих товарищей, валявшихся то тут, то там среди неубранных трупов (не поймешь, кто пьяный, кто мертвый). -Эй, поднимайтесь, скоты! Говорила вам, смотреть в оба! Голубки собираются упорхнуть!

Двое или трое разбойников выползли на зов Летиции и, схватив оружие, направились к ней.

Дротик просвистел у самого уха Арлетт, стрела ударила в кольчугу барона Рикхарда, надежно защитившую грудь того, кто стал виновником его страшной гибели. Еще одна стрела, чиркнув о конический колпак на голове Губерта, отлетела в сторону, не причинив ему вреда. Стрелки, несмотря на близость цели, к счастью для беглецов, меткостью не отличались.

— Бегите! — крикнула Юдит.

— Ах ты, сука! — завопила Летиция и, выхватив длинный кинжал, спрятанный под лохмотьями, поверх которых она надела одно из лучших платьев Адельгайды, ударила Юдит в бок. — Получай! Хотела быть тут главной? Так на же! На! — Высвободив лезвие, Летиция еще несколько раз с удовольствием погрузила его в слабеющее тело несчастной матери Арлетт. — На! Получай!

— Мама! — закричала Арлетт. — Мама!

— Бежим! — чужим голосом завопил Губерт, протягивая руку, чтобы схватить под уздцы лошадь подруги. Вес кольчуги сместился в одну сторону, и тяжелая броня потянула непривычного к ней всадника вниз, так что он едва не упал.

Летиция, издав победный клич, выхватила у одного из подбежавших разбойников короткое копье и занесла его над головой.

— А теперь ты, маленькая шлюшка! Я видела, как Бибуло смотрел на тебя! Я уже больше не нравлюсь ему, потому что окривела? Да?! Получай!

Всего лишь две секунды понадобилось злобной ведьме, чтобы произнести свои слова: так мало отделяло Арлетт от смерти — слишком близко была Летиция, чтобы промахнуться. Продев в скобу самострела носок мужского сапога, едва ли не сползавшего с изящной ножки, Арлетт привела в движение механизм, вложила в желобок стрелу и вскинула оружие. Звонким колокольчиком звякнула тетива, и жало короткой стрелы вонзилось в щеку Летиции. Копье упало на землю, так и не отправившись на поиск жертвы. Лишившаяся последнего глаза, злобная колдунья страшно закричала и схватилась за лицо.

Грехобойца, точно устав от нерешительности людей, заржал и ударил передними копытами в дубовые ворота. Обретя равновесие, Губерт пришпорил лошадь и, вцепившись в уздечку кобылы Арлетт, поскакал прочь из замка, провожаемый свистом стрел и ругательствами, изрыгаемыми Летицией.

В тот вечер фортуна мирволила юным беглецам. Их бегство было таким стремительным, что поднятому с постели Бибуло пришлось лишь, скаля зубы, смириться с поражением; а тем временем лошади, благополучно спустившись вниз по склону, весело бежали привычной дорогой, унося седоков все дальше от свирепых разбойников, вперед, навстречу судьбе.

XXXVII

Кто-то ткнул его копьем! Значит, спастись не удалось?!

Богданов подпрыгнул и, повернув голову, ошалело поднял глаза, чтобы увидеть «старого знакомого», Мишу-алкоголика. В облике последнего произошла не столь уж неожиданная метаморфоза. Ценный свидетель по делу о благополучной кончине издательства «Фора» пребывал в изрядном подпитии. Вместе с тем было в Мише что-то странное: не то вопрос, не то мольба в глазах.

Никто, конечно, не тыкал в Валентина копьем, хотя бы потому, что в двадцатом веке, куда возвратился майор из экскурсии в одиннадцатый, копьями в обыденной жизни старались не пользоваться. Просто Миша осмелился потрясти его за плечо и тут же испугался своей дерзости, так как ни в коем случае не мог предположить, что тот подпрыгнет точно укушенный.

— Ты, это… вы того, — пробормотал Миша. — Спали, да?

«Ладно, — подумал Богданов. — В гости к барону Рикхарду я летал во сне. Опять началось… А это что?»

Вопрос имел под собой почву. У самого выхода из двора за спиной Миши темный, как чугун решетки заборчика, печально раскачиваясь, стоял великолепно освещенный игривым весенним солнечным лучиком в дымину пьяный… негр и громко и жалобно икал, а редкие прохожие и любопытные Мишины соседи могли лишь с грустью отметить печальный факт падения нравов среди лиц «африканской национальности».

— Брат! — простонал Миша и, поедая Богданова преданными глазами, бухнулся на колени перед дверью его «семерки». -Христом Богом, брат! Помоги!

— Э-э-э… — протянул Валентин, но прежде чем он успел поинтересоваться, чем должен помочь «молит-веинику» Мише, как чернокожий борец с зеленым змием, издав протяжный всхлип, также рухнул на колени.

— Па-ам-маг-ги, бр-рат! — простонал африканец.

— Какого хрена вам от меня надо?! — разозлился Богданов от обилия самозваных братьев. — А ну встаньте!

Ответом ему было нестройное, но истовое «Помоги, брат!».

— Какого хрена?!

— Все тебе расскажем, только выручи, помоги! — взмолился Миша и, косясь себе за спину, проговорил с великой скорбью в голосе: — Это все Мангус, падла черкожопая!

— Я Огюст, — жалобно пропел негр и снова икнул.

— Он, халява, пузырь второй уронил, — продолжал Миша со злостью и добавил: — Теперь икать начал! Смотреть не могу, убил бы!.. Да жалко… Учился у нас, с бабой нашей любовь крутил да присох крепко, а она его послала подальше, вот он и запил, неделю возле меня кантуется. Жалко, живая душа…

Богданов уже ни на секунду не сомневался, что «помоги» и «выручи» в системе понятий Миши означает только одно — «дай на бутылку». А вот что они собираются ему рассказать за следующую пятерку?

— А почему он тут-то болтается? — спросил Валентин.

— Так баба здесь жила, выгнала его, хату заперла, да и свалила… — сказал Миша и сплюнул в сердцах: — Шалашевка.

— Так чего же он в общагу не едет? — изумился майор.

— Так ждет, Рамеа, мать его!

— Чего ждет?

— Так ее, бл…дину, и ждет, — произнес Миша с подлинным сочувствием. — Горюет мужик.

Трагедия неразделенной любви африканца не могла не тронуть майорского сердца, однако отрывать от него — большого и отзывчивого — очередной пятерик он не спешил, решив сначала оценить информацию, которую утаил от него лукавый или нерадивый свидетель, и только потом произвести или не произвести выдачу безвозмездной ссуды.

— Встань и его подними, — приказал майор, опасаясь подвергнуться обвинениям в расизме со стороны прохожих и выглядывавших из окон жителей домов.

Поняв по тону, что надежда не умерла, Миша встал и, подойдя к товарищу, начал уговаривать того подняться, что Огюст и сделал, икая и всхлипывая:

— Я Нина любить, жениться хатеть, он ушел, я совсем помирать…

— Не надо, Мангус, помирать, — уговаривал его Миша, — бабу другой находи… тьфу, мать, привязалось! Другую найдешь!

— Ну, говори, мне некогда, — пригрозил Богданов. — Что там еще?

Забыв об Огюсте, Миша снова подбежал к Богданову и быстро-быстро заговорил, показывая куда-то в сторону.

— Тут рядом, тут недалеко, — начал он и сбивчиво принялся объяснять Валентину суть дела.

— Покажешь, и если наврешь, пришибу, понял? Из-под земли достану! — заявил майор, сверля глазами алкаша.

«Вроде не врет, хотя черт его знает!»

— Пойдем-дойдем, тут рядом, покажу, как есть, — запричитал Миша после многократных заверений в своей честности.

У подъезда дома, действительно расположенного в трех минутах ходьбы, Миша остановился.

— Вот здесь, — сказал он. — Я не пойду, мало ли зачем ты к нему, чтобы после не обижался. Он парень добрый…

Майор, не слушая дальнейших славословий в адрес «доброго парня», сунул Мише еще одну пятерку и, бросив через плечо: «Смотри мне!», вошел в старый, давно не ремонтированный, пахнувший кошками подъезд.

XXXVIII

Щелкнули браслеты наручников, и спецназовцы в масках, завязав Илье глаза, запихали его в фургон без окон.

Ехали долго, минут, наверное, сорок, может, даже пятьдесят: часов у Иванова не было.

Кое-что казалось странным. Илья подумал, что если бы его везли на Петровку, то уж давно управились бы. Фургон шел резво, без постоянных остановок, неизбежных в Центре, где полным-полно светофоров. Наконец, машина остановилась, Иванова вывели во двор. По тому, насколько чистым был воздух вокруг, и по особенным запахам, не свойственным столичным кварталам, он понял, что оказался за городом.

Спецназовцы протащили его несколько метров по прямой, а потом он почувствовал ногами ступеньки. Скрипнули двери, под подошвами ботинок Иванова оказался гладкий каменный пол.

Повязку сняли, и Илья увидел, что находится не в унылом казенном здании милиции или прокуратуры; обитатели дворца (иного слова не находилось) явно привыкли жить в роскоши. Метрах в десяти впереди начиналась широкая лестница, устланная толстым ковром цвета темного пурпура.

«Кому же все это принадлежит?» — спросил себя Иванов, которому подумалось, что он попал на дачку какого-нибудь генерала или стройбатовского прапорщика. Однако долго любоваться мрамором и позолотой Илье не пришлось. Свет погас. Запели рога герольдов (запись, как подумал Иванов), послышался топот множества ног. Оттаявший было Илья вдруг подумал, холодея сердцем:

«À что, если теперь так казнят? В торжественной обстановке, минуя следствие и суд…»

Илье Представилось заседание (чисто формальное): защитник, горя негодованием, восклицает: «Нет кары, которой бы не заслужил мой подзащитный!» Все аплодируют — какой смелый и принципиальный человек адвокат, — а потом решают, что смертная казнь, которой требует прокурор, слишком мягкое наказание.

Свет между тем зажегся снова. Актеры заняли места. Илья понял, что наступил торжественный момент. Иванов снова ощутил прилив сил и понял, что привезли его сюда вовсе никакие не спецназовцы, а… настоящие Diaboli canes — подручники кого-то, обладавшего огромной властью.

Иванова грубо толкнули в спину тыльной стороной копья. Илья понял, что попал в тот мир, в котором жили герои переведенной прадедом книги.

Иванов зашагал вверх по лестнице и… точно, как было это во сне или в бреду, увидел он магистра, сидевшего на троне с подлокотниками (один в виде оскаленной пасти волка, другой в форме змеиной головы с торчащим изо рта раздвоенным языком). Получив еще раз копьем меж лопаток, Илья упал на колени перед изузоренными витыми ножками трона, утыкаясь носом в густой ворс ковра. Прошла целая вечность, прежде чем он осмелился поднять голову. Тут его ждало удивление. Восседал на резном стольце великий князь владимирский Иван… или, может быть, Василий, или все-таки Иван Какой-то там.

«У, черт! — подумал Илья, отводя глаза. — Государи московские — это уж очень чересчур, норманны — ладно, они далеко. Пусть их режут кого хотят. Чего от них еще ждать? Одиннадцатый век — сплошное беззаконие».

Он почувствовал вдруг, что надо посмотреть на венценосного хозяина, ибо неведомым образом понял: тому так угодно. Черт его знает, что там еще у бугра на уме? Лучше лишний раз не раздражать его.

— Паша? — с удивлением проговорил Иванов. — Логинов?

Было тут чему удивляться. Вглядевшись, Илья увидел, что перед ним сидит вовсе не русский князь, а самый настоящий западноевропейский рыцарь, но не в боевых доспехах, а в наряде, предназначенном для приемов. Как ни старался он скрыть лицо под кожаной маской, Илья узнал нового приятеля, который выручил его в минуту опасности, а потом бросил в трудный час.

— Кто это?.. Почему позволяет себе непочтительно разговаривать с магистром ордена Посланцев Тени?.. Что это за невежа?.. — раздалось сразу несколько возмущенных голосов, и Илья ужаснулся, увидев, как руки мужчин, собравшихся возле трона, потянулись к рукоятям мечей и сабель (одеты все присутствовавшие были очень разномастно — на одних оказались римские, покрытые узорами и вензелями бронзовые доспехи, на других — тяжелые длиннорукавные кольчуги и шлемы-горшки или сложные, со множеством деталей, кованые брони времен Луи Одиннадцатого.

Тут же рядом с рыцарями переминались от нетерпения с ноги на ногу пылавшие праведным гневом спесивые паны Ржечи Посполитой и длиннобородый владимирский воевода в богатой ферязи с кривой татарской саблей в усыпанных драгоценными каменьями ножнах.

— Раб!.. Холоп!.. Пес нечестивый!.. — перебивая друг друга, кричали они, щуря налитые кровью глаза. — Повесить его за ребро!.. Вынуть кишки у живого!.. Зажарить на медленном огне!.. — предлагалось наперебой.

— На кол его! На кол! — нашелся боярин-воевода. — Но сперва горяченьких всыпать! — добавил он великолепным басом.

Заявление это немного разрядило ситуацию, послышались даже два или три негромких смешка, но тут сидевший на троне человек стукнул об пол посохом. Магистр успел сменить одежду, теперь на нем была белоснежная римская тога и сандалии, а волосы охватывал тонкий, несколько даже кокетливый золотой венчик, сверкавший в слабом дрожащем сиянии свечей рубинами и изумрудами редкой величины.

В наступившей вдруг мертвой тишине зазвучал властный, сухой и жесткий, с некоторой особой хрипотцой баритон магистра:

— Богу — Богово, кесарю — кесарево, а… слесарю — слесарево!

— Что-о-о?! — удивился Илья.

Магистр нахмурился и поднял правую бровь. Иванов понял, что допустил бестактность, за которую здесь казнят.

Древко копья ударило его по затылку.

XXXIX

Придя в себя, Славик судорожно припал губами к краю кружки с водой и сделал несколько больших глотков. В дверь позвонили.

«Женька, — подумал мальчик. — Нет… он звонит по-другому. Наверное, это дядя Лёня пришел… Тоже нет, он бы царапал ключом в замке», — прежде чем «отправляться в путешествие», Славик запер дверь на щеколду.

Мальчик отодвинул засовчик, щелкнул замком и распахнул дверь.

— Вы к нам? — спросил он, с немалым удивлением разглядывая огромного лысоватого мужика. — Вам кто нужен?

Мужчина мялся, он посмотрел на державшийся на одном гвозде квартирный номер и только потом спросил:

— А Лёня… э-э-э… в смысле Леонид… здесь живет?

Славик кивнул, во все глаза уставясь на незнакомца.

«Тот?.. Не тот?.. Что-то есть в этом мужике…»

— Он твой папа? — спросил дядька почти уверенно.

— Не-а, — замотал головой мальчик.

XL

Настал час, когда Гырголтагын и Етгэвыт обрели готовность услышать то, что скажет им Ринэна.

Они уселись подле костра, поели, напились травяных отваров, возвращавших обоим изрядно поутраченные силы.

Жар тела уступал место холоду разума. Ирина пробуждалась. А в душе ее партнера набатом отдавалось привычное русскому слуху имя — Александр.

Пройдет немного времени, и они вернутся в реальность, но пока продолжалась сказка. Они поедали глазами маску — лицо столетней старухи Ринэны, впитывая картины и образы, возникавшие в их сознании.

«Некий человек пришел из страны, где нет снега и зимы. Но Душа его родилась в снегу, хотя далеко от того места, где мы есть сейчас…»

Тангитаи[43] — так называла его Ринэна — явился сюда сто с лишним лет назад. В ковровом саквояже бродяги, что неприкаянными шляются по бескрайним просторам Соединенных Штатов, принес он с собой все, что имел: револьвер Кольта с надписью по стволу «Colt — Frontier — Sixshooter»[44], боезапас к нему, несколько одно-, двух- и пятидолларовых бумажек, выпущенных еще в прошлом столетии, слиток золота весом в двенадцать фунтов и… рог, похожий на те, из которых пьют (или пили когда-то) вино кавказцы, с нацарапанной на нем надписью: «& Great Woden delights taking This from Last Viking’s victorius hands in the day of Ultimate Battle called Ragnarok»[45].

«Пора собираться», — сказала шаманка, не открывая рта.

«Пора, пора».

Саша и сам чувствовал — слишком уж сладким казалось ему гостевание.

Ринэна протянула гостям сшитые ею меховые одежды: две пары торбасов, кухлянок и камлеек, чтобы согревали они любовников по дороге в город. У Ирины, конечно, был с собой пуховик, но Саша пришел сюда голым. Таким, откликнувшись на мысленный призыв раненого, умиравшего на снегу в тундре, подобрала тэрыкы[46] Ринэна. Но даже и она оказалась бессильна помочь его подруге: мозг девы-волчицы поразила безжалостная пуля.

Ринэна сделала все, чтобы боль утраты стала терпимой. Александр не мог забыть Ингу; память о ней, опаленная демоническим огнем шаманки, растворилась, разошлась по дальним закоулкам мозга. Но разве волчица может уйти, не оставив тоски в душе волка, вынужденного жить в мире людей? Каким бы сильным ни было воздействие врачевательницы, голос скорби по погибшей отдавался в сердце еле слышным перезвоном серебра колокольчиков.

— Почему я оказался здесь? — спросил Ринэну Климов.

«Ты искал места, чтобы спрятаться, но твое время еще не настало, — услышал он. — Тот человек, тэрыкы, как и ты, сказал, что однажды, через много лет после того дня, когда сам он уйдет сквозь облака, сюда придет его брат, чтобы укрепить свой дух, прежде чем сразиться с демонами в последней битве. У того, кто придет, не останется выбора, он должен будет одолеть их».

«А если он проиграет?»

«Огромные волки выйдут из мира мрака и сожрут солнце и луну, а гигантский змей вберет в себя весь воздух и задушит все живое на земле».

«А если победит?»

Уголки губ шаманки шевельнулись, едва заметные искорки промелькнули в бесцветных и, казалось, безжизненных глазах изваяния.

«Все останется так, как есть, — прозвучал ответ. — Хотя, конечно, не так… «Так, как есть» — не существует в настоящем дольше того времени, которое необходимо, чтобы сказать и подумать о том, что вот так оно есть, ведь верно? Оно всегда как бы в прошлом».

Эту несколько, надо признать, своеобразную точку зрения «услышала» и Ирина, но ни она, ни Климов не поняли, что хотела сказать Ринэна. Вопрос: для чего же тогда сражаться, если все останется, как есть? Разве не надо, чтобы стало лучше? — выглядел в их глазах вполне естественным, однако старуха считала по-другому. Чтобы не расстраивать прагматичных танштанов, которые, вернув себе прежние имена, вновь принялись делить мир на черное и белое и измерять его прямыми, как оружие их предков, метрами, Ринэна немного подсластила для них пресное кушанье:

«Одному человеку станет лучше… Может быть, он сделается чуточку счастливее».

«Как? — чуть было хором не закричали Александр и Ирина. — Всего одному?! А в случае поражения погибнет целый мир?! Это несправедливо!»

«Стоило дожидаться сто лет? Стоило им встречаться, чтобы, едва вернувшись в разум сделаться такими скучными? — удивилась Ринэна. — Они были прекрасными в страсти. Я думала, что не только их тела что-то познали здесь, считала, что и души, и мозги их вдохнули запах свободы. Разве они не знают, что, когда

умирает один человек, с ним умирает весь мир и если всего один человек несчастен — несчастен весь мир? Может быть, все дело в том, что они провели у меня слишком мало времени? Жаль, и им, и мне все равно уже пора».

Этих мыслей хозяйки гости не слышали, она скрыла от них печаль. К нему им знать? Ринэна сказала, вернее, как обычно, вызвала в сознании собеседников определенный образ:

«Есть люди, которым не хочется, чтобы ты победил. У них свои цели, и они будут играть с тобой по правилам, к которым привыкли. Остерегайся их…»

«Очень своевременное предупреждение, особенно если учесть, что я лично не представлен этим загадочным злодеям, хотя и догадываюсь, какие у них могут быть правила, — мысленно поблагодарил спасительницу Александр. — А побеждать все силы ада я должен с помощью этой древней хлопушки?

Подумав так, Саша посмотрел на хозяйку яранги, и его бравады как не бывало. Лицо шаманки казалось непроницаемым, торжественность, появившаяся в облике Ринэны, заставила Климова опустить глаза. Он увидел, как она подняла с полу кусок оленьей шкуры, в которой было завернуто нечто тяжелое. Приняв сверток из рук шаманки, Климов развернул его и невольно залюбовался лежавшей там, вероятно очень старой, двусторонней секирой. Отблески пламени танцевали на тусклой стальной, тут и там покрытой темными пятнами поверхности, на которой Александр заметил узорную надпись на неизвестном языке: «Еу ser till gildis giof»[47], ниже под которой шла готическая вязь, как понял Климов по внешнему сходству некоторых слов — английский перевод, смысл которого выражался русской поговоркой: долг платежом красен.

Не вполне понимая, что в данном случае имел в виду мастер или тот, кто заказал ему оружие, Александр почувствовал неодолимое желание взяться за ручку секиры, ощутить тяжесть оружия, весившего, наверное, не меньше семи-восьми килограммов. То, что секира предназначалась не для рубки дров, сомнения не вызывало. Была на лезвии и еще одна надпись, напоминавшая рыцарский девиз: POTIUS MORI QUАМ FOEDAR![48].

«Жизнь очень скучное кино, — вспомнил вдруг Александр свои слова, сказанные другу Лешке Ушакову за несколько дней до его смерти. — Но я все-таки хочу досмотреть комедию до конца, так как надеюсь, что под занавес режиссер со сценаристом придумают для меня нечто веселенькое…»

Климов нехотя положил секиру на место (подальше от греха) и накрыл шкурой.

«Это твое, — услышал он. — Белый оборотень принес его с собой, сражался здесь с черным духом, победил зло, но и сам ушел сквозь облака. Было все в год, когда пришла весть о том, что не стало Солнечного Владыки[49].

Из объяснений стало понятно, что хозяин вещей, наследником которых сделался Климов, прожил здесь примерно лет около десяти и скончался от ран, полученных в схватке с белым медведем-людоедом, повадившимся нападать на местных жителей, которые считали зверя демоном и даже не пытались оказывать ему вооруженного сопротивления, а только просили заступничества у добрых духов и стремились умаслить хищника жертвами — мясом животных.

Медведь, конечно, обнаглел от такого отношения и предпочитал лакомиться оленеводами и членами их семей. Пришлый же штатник видел в медведе того, кем он в действительности и являлся — гнусную, распустившуюся от вседозволенности тварь, и когда хищник убил жену и дочь американца, последний бросил ему вызов. Однако действовал странно: вместо того чтобы воспользоваться револьвером, вышел на поединок с этой вот самой секирой и длинным обоюдоострым кинжалом. Схватка кончилась для тангитана печально: медведя он убил, но сам оказался настолько искалеченным, что скоро умер.

Случилось это как раз сто лет назад, когда до далекого кочевья долетела весть о воцарении нового императора, а дочери шамана, Ринэне, исполнилось двенадцать лет. Похоронили американца, как он завещал перед смертью: труп, сжимавший в окоченевших пальцах правой руки кинжал (им и был нанесен смертельный удар зверю), обрядили в лучшие одежды и положили в каяк, который отвезли к морю, зажгли и оттолкнули от берега. Так «ушел сквозь облака» странный американец.

— Почему ты решила, что брат именно я?

«Ты поднялся на вершину, — сказала она и, почувствовав, что гость не вполне понял ее, разъяснила: — У человека в жизни должна быть такая вершина — поднялся на нее и все увидел, потом уже ничего не страшно. Так бывает только один раз. Ты уже сделал это».

— А я? — не выдержала Ирина.

Шаманка повернула голову и долго, внимательно посмотрела на гостью, потом ответила:

«Ты стоишь у черты. Твоя жизнь пуста, есть некто, желающий, чтобы она стала краше. Он, сам не зная того, попросил за тебя. — Ирина не могла бы сказать, что поняла в точности, что имела в виду Ринэна, но разъяснений не последовало. Вместо этого шаманка сказала: — Остерегайся сына».

— Славика? — искренне удивилась Ирина, которая уже привыкла к множеству неожиданных вещей. Ей все же казалось странным, что маленький мальчик может как-то повредить ей.

Сын, которого следовало, по мнению Ринэны, опасаться Климову и его подруге, оказывался, конечно, не сыном Ирины, а не то правнуком, не то праправнуком Белого Избавителя (так стали называть американца после смерти). Подобное утверждение, разумеется, пробуждало вполне закономерный вопрос: откуда же взялся правнук, если дочь погибла? Тут, возможно, имелся в виду некий потомок сына или дочери, которые могли остаться у Избавителя на родине. Такое предположение, выдвинутое Климовым, было отброшено.

«Туар заняла место Айнаны, жизнь которой унес злой дух, — пояснила Ринэна. — Моя старшая сестра удостоилась великой чести: она родила ребенка Белого Избавителя через восемь месяцев после того, как он ушел. Она последовала за ним, но ребенок остался.

Мальчик вырос, уехал с Чукотки уже при Советской власти и не возвращался сюда».

Ринэна продолжала:

«Недавно пришел злой человек. Он хотел получить у меня то, что принадлежит Избраннику. Он сказал, что пришел на зов, но он лгал. Ему ведомы пути духов, он не раз отправлялся по ним для того, чтобы творить дурное. Он ушел отсюда в великой злобе, скоро он вернется… Ты должен стеречься его, он опасный враг. Но есть тот, кто хуже его. Я ничем не могу тебе помочь, потому что злой человек прервет мои дни…»

Климов не был бы Климовым, потомком сына Эйри-ка Бесстрашного и колдуньи Ульрики, Харальда Волка.

— Я останусь! — заявил он не терпящим возражения тоном. — Зачем мне жить, вечно ожидая удара ножом в спину? Я встречусь с твоим врагом и скрещу с ним оружие! — Александр в мгновение ока схватил секиру и потряс ею над головой: — Пусть только сунется! Мы посмотрим, кто кого!

Однако пронзительный взгляд Ринзны остудил пламя, вспыхнувшее в душе потомка героев. Климов нехотя опустил оружие и сел на позвонок кита.

«Мой век окончен, а ты нужен не здесь и не мне, — прозвучало в голове Александра. — В свой час ты сразишься с врагом и… победишь. Духи мертвых героев будут окружать тебя, они помогут. Теперь поспеши, каждый дар ждет ответного, достойного себя».

«Откуда она знает?! — удивился Саша. — Хотя… что это я? Американец мог сто раз рассказать ей. Она ведь была ребенком, а дети любопытны и помнят долго, особенно то, что произвело на них впечатление. Это порой не изглаживается из памяти до конца жизни, какой бы длинной она ни была».

Но дальнейшее поразило Сашу еще сильнее. Он и Ирина обернулись на звук быстро приближавшегося собачьего лая (вероятно, возвращался каюр Павел-Памья) и услышали нечто, что поняли по-разному, но в равной мере удивились:

«Может статься, это твой пропуск в Валгаллу, последний шанс. Приготовься!»

Климов и его подруга резко повернулись, чтобы испросить объяснения, но… Ринэна исчезла, вместо нее на «табурете» сидел огромный ворон.

— К-к-кррраррр! — заявил он и повторил, на случай если его не поняли: — К-к-кррраррр!

Александр и Ирина, как по команде, зажмурились. Когда они открыли глаза, ворон куда-то подевался; яранга, как скоро убедились любовники, оказалась совершенно пустой. Вместе с тем им не долго пришлось оставаться в одиночестве.

Воткнув в наст остол[50], Памья слез с нарт и поспешил в ярангу.

— Здоровеньки булы, — изрек он, чем заставил Ирину и Климова снова зажмуриться, но когда они осмелились приоткрыть веки, Павел никуда не исчез, а, напротив, приблизился и озабоченно проговорил: — Собираться нада, ымэм велел вас город вести. Самалет летать, как ымэм сказал, три дня прошла.

Тут тангитаны уразумели, наконец, что Ринэна… утла по-английски. Она каким-то образом заранее знала, что к тому времени, когда каюр вернется за ее гостями, распогодится и самолеты вновь поднимутся в воздух, что будет означать либо продолжение, либо немедленное свертывание гастролей.

— Ехать нада, ехать пара, — поторапливал Памья, хотя гости и сами давным-давно уже поняли это.

Собрались они быстро и через несколько минут были уже далеко. Трижды оборачивалась Ирина, когда же она сделала это в последний раз, яранга исчезла из виду.

XLI

Разговор с пасынком Лёни мало чего дал сыщику. Жил Лёня весьма небогато: видика нет, телевизор и мебель старые, множество книг, хотя, как показалось майору, все вообще чужое.

«Снимают», — подумал он с уверенностью, каковое умозаключение немедленно и подтвердил мальчик, оказавшийся не очень словоохотливым, зато довольно любопытным; Валентин пытался узнать побольше у Славика, а тот, в свою очередь, у Богданова. Оба преуспели немного.

Закончилась их беседа и вовсе странно.

— Ты Тот? — огорошил майора мальчик.

— Че-го? — вытаращил глаза Валентин.

Славик же покачал головой и с сожалением вздохнул:

— Нет, ты не Тот…

Узнать, чем вызван подобный вопрос, оказалось невозможным, так как мальчик совершенно утратил интерес к гостю, которому пришлось ретироваться, удовольствовавшись номером телефона Лёни.-

Домой Валентин вернулся довольно рано, около шести. Не успел он переодеться и соорудить на ужин яичницу, как раздался звонок Процента, который предписывал «немедленно все бросить и прикатывать в театр». Богданов наскоро расправился с едой, направился к двери, возле которой его поймал очередной Ромкин звонок. Майор где-то в глубине души понадеялся, что поход отменяется, но не тут-то было.

— Не спеши, я к тебе Мишаню отправил, — сообщил Козлов. — Он уже на полдороге, у тебя занято было. Кому звонячил-то?

— Никому, — пожал плечами Валентин. — Ты что, забыл, что у тебя телефон на блокираторе?

Роман действительно забыл об этом — к хорошему очень скоро привыкаешь.

Компания собралась на сто процентов мужская. Помимо самого хозяина присутствовали еще двое: господин Шарп с переводчиком Костей, вечным студентом института им. Мориса Тореза, который нашел себе недурную синекуру, ошиваясь возле старого маразматика, как он величал работодателя, совершенно не стесняясь присутствия последнего.

— Все равно ни хрена не понимает, — говорил Костя. — Кретин тупоголовый. Всякое повидал на своем переводческом веку, всякое, но чтобы человек, прожив в стране три месяца, даже «здрасте» толком говорить не научился, встречаю впервые.

В таких случаях Костя иногда, если, конечно, был еще в состоянии строить фразы, добавлял, обращаясь непосредственно к Шарпу: «Кретин ты у нас, дед?» На что старичок очень доброжелательно улыбался и кивал.

Богданов к подобным зрелищам не привык, и хотя Шарп вел себя не по-джентльменски, разговаривая с ним из гроба вчера вечером, все же не следовало какому-то сопляку обижать не способного к изучению иностранных языков старика, пусть даже последний и не понимал, что его обижают. Уловив настроение товарища, Козлов, не склонный к сантиментам, ласково улыбнувшись, попросил Костика:

— Хватит водку лакать, пидор гнойный, а то опять свалишься, кто переводить будет? Зинку с Ленкой я отпустил.

Переводчик поперхнулся и, надувшись, замолчал, впрочем, ненадолго. Минут через десять он вновь принял участие в разговоре совсем не в той роли, которая ему отводилась, а через час Костик, несмотря на то что Процент наливал ему по половинке, каким-то образом сумел-таки нализаться и «выпасть в осадок». Пришлось беседовать втроем, при этом Богданов оказался вынужден по мере сил переводить Шарпу фрагменты их с Козловым разговора, что, как ни странно, не мешало майору общаться с приятелем. К тому же Шарп оказался весьма милым человеком.

Напились все и, как обычно случается в чисто мужской компании, изрядно, при этом каждый (за исключением мирно посапывавшего переводчика) думал, что именно он тут самый трезвый. Говорили много, размахивали руками.

— Слушай, старик, спросил Богданов напрямик, — а твой шеф и правда с президентом на короткой ноге?

— Врет, — поморщился Процент. — Есть, конечно, свои люди в команде, без этого никак, а чтобы лично… Ну, может, встречался, но чтобы дружбу водить… хм… это пре-у-ве-ли-че-ни-е.

Богданов, несколько успокоенный таким ответом, решил поделиться добытыми сведениями с Уилфредом Шарпом.

— Мз-э-э, — многообещающе начал майор и продолжал не менее решительно: — Э-э-э… Мистер Шар-кун-офф, босс… зе босс ов мистер Каз-лофф из э френд ов президент Йелтсин.

В ответ на что американец разразился длинной фразой, в которой несколько раз упоминался все тот же президент и, конечно же, Шаркунов, из чего приятели сделали вывод — гостю очень нравятся оба. Богданов в очередной раз убедился, что употребление алкоголя способствует у него повышению восприимчивости к английской речи. Он понимал все, что говорил американец, ну или почти все.

— Никакой он ни хрена не Шаркунов, — мотнул лысой головой Козлов. — Думаешь, он Борис Николаевич, да?.. Э! Он, братишечка, Барух Шаевич… Клянусь, не вру. Что вытаращился-то? Ха-ха-ха! И фамилия у него знаешь какая?.. — Богданов, конечно, не знал, но уже начинал догадываться, а Роман, решив больше не томить друга, с гордостью заключил: — Кац.

— Почему Кац стал Шаркуновым? — глуповато улыбнувшись, поинтересовался майор.

Процент оказался доволен произведенным эффектом и с удовольствием объяснил:

— По первой жене. Пришлось, иначе бы кафедру не получил, в семидесятые с этим строго было.

— Кафедру?

— Ну, кафедру, а чего тут особенного-то? — как ни в чем не бывало ухмыльнулся Козлов. — Он ведь ученый. Изобретатель бывший, блин…

— И что же он изобрел?

Козлов сделал паузу, обдумывая ответ. Тем временем майор, бросив мимолетный взгляд на Шарпа, прочитал в глазах старика вопрос и понял, что следует перевести.

— Мистер Шар-ку-нофф из э сайнтист, хи из… формер инвентер[51], - вымолвил Валентин.

— Oh, well, well, — старательно закивал Шарп. — I know that, he told me. He’s name is rather famous in the pharmacy world. Mister Sharkounoff is a very fabulous man[52].

«Фармакология? — удивился Валентин. — Так, так, так».

Тут наконец-то дозрел Процент.

— Я точно тебе не скажу, — услышал Богданов довольно безразличный голос товарища. — Какие-то лекарства он изобрел… Этим всем Карамурзаев занимается.

«С Карамурзаевым я, пожалуй, говорить не стану, а вот деда этого не худо бы расспросить, — решил Валентин. — Жаль, английский у нас с ним на разном уровне!.. Стоп! Надо поговорить с этим кретином. — Он скосил глаза на Костика, на губах которого играла блаженная улыбочка. Переводчику снилось нечто очень приятное. — Шарп же сказал: «Не told me». Что он имел в виду? Что Шаркунов говорил ему, и ничего больше. А рассказывать что-либо Шарпу Ромкин начальник мог, скажем, при помощи Костика… Или Зинаиды? Стоп… не все такие серые, Шаркунов ученый, он может знать языки!»

— Ты что зажурився, Богдан? — толкнул майора в плечо Козлов и, пьяно улыбнувшись, предложил: — Давай еще врежем!

Богданов кивнул, они выпили, и Роман произнес, обращаясь к Шарпу:

— Мы были в армии вместе… Переведи ему, Вальк!

Майор ткнул пальцем себе в грудь, потом показал на Процента и проговорил:

— Уи воз… то есть вё ин зе арми тугеза[53].

Американец радостно кивнул и заявил:

— Oh yeh! Great! I was a soldier, too, when young. A marine. I fought in Korea.

Из фразы Богданов уяснил, что в молодости их с Козловым собеседник также служил в армии и даже воевал в Корее, одного только не понял майор, что такое «marine». Впрочем, это к делу не относилось. Решив воспользоваться тем, что Роман не понимает английского, Богданов, как бы продолжая разговор на тему армейской службы, спросил Шарпа, старательно выбирая слова:

— Ю сэд, ю рэд уоркс ов… м-м-м, му фрэндс чиф?[54]

Ответ Шарпа был обескураживающе прям:

— I don’t remember I told you I had, but I can tell you now. As a matter of fact, the thing he invented is… is a chemical hallucinative preparation, a kind of drugs[55].

Шарп говорил довольно быстро, однако от внимания Валентина не могло ускользнуть слово «драге». Оно оказалось знакомым даже и Козлову.

— Чего он там про наркоту говорит? — спросил Роман.

— Говорит, что наркотиками баловался, когда воевал, и считает, что это — яд, — не моргнув глазом заявил майор. — Наш друг за здоровый образ жизни. Я бы удивился, если бы услышал что-нибудь другое.

Процент пьяно кивнул, мол, понятное дело, мы тоже за, но вдруг спросил:

— А он правда воевал? Он вроде не такой старый?

— В Корее, я ж тебе перевел, — спокойно ответил Богданов, а Шарп с восторгом прибавил:

— Yeh, sure! In Korea against Kim II Sung’s communistic hordes[56].

Богданов решил сделать американцу комплимент:

— Май фрэнд сэз ю лук со йанг фор э персон ху воз ин вор[57], - проговорил майор и вытер пот со лба.

— In the war[58], - строго поправил Шарп, но, не желая обидеть майора, заверил его: — Your English is good[59]. — Далее он добавил, обращаясь уже к Роману: — Thanks, mister Kozloff. I’m not old I suppose. I’m only sixty four…[60] — признался он и вдруг запел неожиданно чистым, приятным, хотя и слабеньким тенорком: — When I’ll get older, losing my hair, many years from now. Will you still be sending me a Valentine, birthday greeting — bottle of wine… — Он пропел всю песенку до конца, закончив бодро, точь-в-точь как у «Битлз»: — When I’m sixty four[61].

И хотя ни хозяин кабинета, ни его друг фонами ливерпульской четверки не являлись, они от души похлопали певцу. Он поблагодарил.

Когда скончалась очередная бутылка, Роман посмотрел на часы и проговорил что-то насчет того, что ему пора. Вечер был закончен. Козлов вызвал такси. Втроем они с трудом растолкали доблестного переводчика и проводили гостей к машине. Улыбаясь, будто говоря на прощание американцу какие-нибудь дежурные, подходящие к случаю слова прощания, Богданов спросил:

— Ай уонт ту оск ю сомтинг? Ин прайвит? Мэй Ай контакт ю сомхау?.. Гуд бай [62].

— I’ll contact you soon after you return, mister Bcgda-noff. Be glad to buy you a drink… See you around, mister scientist[63].

— Чего он тебе сказал? — спросил Процент с некоторым подозрением.

— Говорил, мол, рад был знакомству и все такое, с удовольствием, мол, выпью еще.

Роман кивнул и, как-то не очень весело усмехнувшись, изрек:

— Все на халяву рады… Ладно, погнали.

И по дороге домой, и на лестнице Валентин, не раз недоумевая, вспоминал:

«Что он имел в виду, говоря после вашего возвращения? Может, я что-то не так понял? А, черт! Языком надо заниматься, а не водку трескать. Какой тут язык? У меня даже словаря нет дома… Дома?»

Поразительно, как немного времени понадобилось, чтобы чужая квартира стала домом, а родной дом… Где он, тот дом? Богданов поморщился, вспомнив последний телефонный разговор с Верой, которая убеждала его вернуться, грозя разводом и судом. Отвратительный разговор. Неужели жена не понимает, что он не вернется, пока не…

«Пока не — что? — Этого майор не знал. — Скорее бы, что ли, воскресенье!»

Богданов твердо решил не выпивать ничего крепче чая до возвращения с Чукотки, однако… сему благому намерению не суждено было сбыться.

XLII

Теперь Славика мучил и еще один вопрос: кто тот любопытный мужик, который говорил с ним? Тот он или не Тот? Самый простой ответ, приходивший на ум первым, выглядел так: конечно, не Тот, потому что, если бы он был Тот, я бы его узнал. Но что-то, вероятно, то, что за дело взялся дед Осип, подсказывало Славику: не все так просто.

Устав от этой головоломки, мальчик решил спросить об этом у камня. Большой — величиной с хороший булыжник — грязный кусок стекла (магический изумруд, который мама даже порывалась выбросить, никак не желая верить в то, что все описанное в книжке, купленной у старика-ханыжки, правда) не отвечал. Тогда Славик нарисовал краской прямо на паркете пантакль, положил свое сокровище в его центр, уселся рядом, сложив нога по-турецки, и принялся шептать слова заклинания.

На сей раз он не просил Зеленых демонов показать ему «кино», даже не спрашивал, кем был приходивший к дяде Лёне здоровенный мужик, похожий на милиционера (к слову сказать, мальчик не возражал и против того, чтобы Тот оказался даже милиционером, кем угодно, все равно). Славик только хотел, чтобы он поскорее пришел.

Зеленый свет залил комнату, сделав невидимыми все находившиеся в ней предметы. Впрочем, не так, разговаривая с камнем, мальчик сидел с закрытыми глазами и все равно ничего вокруг не видел. Просто на сей раз дед Осип появляться не стал, видимо полагая, что достаточно и устного общения, а может быть, Славику просто не хватило сил или же он что-то сделал неправильно, одним словом, пришлось ограничиться аудиорядом.

Впрочем, дед был предельно краток.

«Он уже в пути. Готовься к встрече».

Больше Славик не услышал ничего. Зеленый свет медленно рассеился, и мальчик обнаружил, что лежит на полу. До него не сразу дошло, что кто-то скребет ключом в замочной скважине. Стоявший за запертой на щеколду дверью позвонил.

«Это дядя Лёня, — мелькнуло в голове мальчика. Он поднялся, спрятал изумруд (что-то подсказало ему, что так надо сделать) и поспешил в прихожую, успев подумать на ходу: — Дед сказал, что тот уже в пути, и велел готовиться. Что это значит?»

— Ты не заболел? — спросил Лёня, войдя в квартиру.

Мальчик отрицательно покачал головой. Однако Бакланова такой ответ не удовлетворил, он потрогал лоб Славика и с подозрением посмотрел на растрескавшиеся губы. Разувшись, он вошел в комнату и увидел пантакль, наличие которого и внешний вид мальчика наводили на определенные размышления: что это?

— Я сейчас сотру, — пообещал Славик. — Это всего лишь гуашь, она смывается…

— Чем ты занимался?! — Лёня удивился металлическим ноткам, прозвучавшим в его голосе. — Хватит безобразничать! Где твоя побрякушка? Где твой чертов изумруд?! Неси его сюда!

— Я его… я его потерял… — соврал Славик и потупился.

— Врешь! Врешь! Ах ты!..

Через полчаса Лёня сидел на полу посредине комнаты прямо на пантакле и, дикими глазами озираясь на произведенный им же погром, спрашивал себя:

«Это сделал я? Я? Но зачем? Что на меня нашло? Я никогда так не поступал».

— Славик, Славик, ты где? — позвал Бакланов, но ответа не получил. Внезапно он почувствовал, как что-то жжет его через материю джинсов. Лёня вскочил и первым делом посмотрел на пол. В глаза бросилась обведенная кругом звезда. Именно из-за нее он так… Жжение не исчезло. Лёня схватился за ягодицу. — Что? — произнес он, тупо уставившись на окурок, который держал за фильтр двумя пальцами. — Я и покурить успел? Когда? Этак и пожар недолго устроить… Штаны прожег. Чертовщина какая-то.

Сняв джинсы, Бакланов исследовал их, дырка оказалась довольно маленькой, поводом для сильного расстройства и огорчения служить она не могла. И вместе с тем Лёне было как-то не по себе. Не обнаружив Славика в квартире, он расстроился еще больше.

Однако горевал Бакланов недолго.

«Ну их всех к шуту, — подумал он с облегчением, решительно направляясь обратно в прихожую. — Контору закрыли, а и пес с ней. Пойду-ка прошвырнусь, что ли? Жизнь-то продолжается».

XLIII

События оборачивались для Ильи не самым худшим образом. Менты, разыскивая его, рыскали по городу, а он наслаждался жизнью — плавал в круглой ванне, устроенной прямо в полу, утопая в высокой душистой пене. Какое удовольствие!

Играла, нашептывая что-то о морской лазури и янтарных берегах, тихая музыка, порою казалось, что вокруг шумели сочные зеленые кроны пирамидальных тополей. Бутылка и бокал с шампанским стояли рядом на блестящем черном кафеле, тут же — пульт дистанционного управления телевизором.

Илья взял контроллер и нехотя пощелкал кнопками, переключая каналы, которых оказалось на удивление много.

«Наверное, у них тут спутниковая антенна, — подумал Иванов. Большинство передач шло на английском, хотя сколь-либо заслуживавшей внимание программы не попадалось. Все выглядело довольно серо. — И чего наших ругаем, не самые худшие у нас передачи».

Тут как раз он, в очередной раз нажав на кнопку, услышал русскую речь. Шла информационная пятиминутка на третьем канале, то есть это дома у Ильи он был третьим, на огромном экране «Панасоника» высветилась и через несколько секунд погасла цифра «19».

— Скажите, скажите, — наседал корреспондент на ни в какую не желавшего смотреть в камеру господина в штатском. — Что это? Новый Чикатило, хладнокровный маньяк? Садист?

— Пока ничего с точностью утверждать нельзя, — отмахнулся от интервьюера мужчина. — Ясно одно: не надо спешить с упразднением института палачей и отменой смертной казни…

«Смертная казнь? — ужаснулся Илья, которого (точно гром среди ясного неба грохнул) осенило: — Они же говорят про меня! За что? За что они хотят убить меня?!»

Кадр, к счастью, сменился, но оказалось, что дело обернулось не к лучшему, а совсем наоборот. Корреспондент, видимо, не просто брал интервью у какого-то правительственного чиновника или, может быть, депутата, а вел специальную полемическую передачу, целью которой являлось выяснение мнения большинства социальных групп населения. Аудитория собралась в большой овальной комнате со скамьями, расположенными амфитеатром.

Едва ли не каждый из участников передачи (о ужас!) высказывался против отмены смертной казни и за усиление ответственности за уголовные правонарушения. Раздавались, и довольно часто, высказывания, что маньяков, в число которых любой из тех, кому давали слово, неминуемо записывал и Илью Иванова, вообще следует расстреливать на месте. Вот микрофон поднесли к губам четырех-пятилетней девочки (такой же белокурой и ясноглазенькой, какой была Олюшка). Ребенок сначала застеснялся, потом закокетничал, а затем, после настойчивых просьб ведущего, к огромной радости аудитории, смешно коверкая слова, пролепетал:

— Гастгеливать на мессе.

Зрители зааплодировали от восторга.

— Расстреливать на месте!., — объявил ведущий.

— Расстреливать! Расстреливать! Расстреливать! — подхватила толпа с пьяным восторгом. — Па месте! На месте! На месте! — веселился и ликовал народ на площадях и улицах.

— Вы получите возможность расстреливать каждого на месте! — заявил политик на трибуне, лицо которого словно бы постоянно менялось, не давая возможности Илье разглядеть его как следует. — Вам не нравится сосед? Вы сможете расстрелять его, причем, заметьте, на месте. Не люб начальник? К стенке. Надоела жена? К чему обременять загсы и суды? Впрочем, последние станут больше ненужными, надобность в них просто отпадет, как и в тюрьмах, мы победим преступность, ибо если нет тюрем и судов, существующих главным образом для того, чтобы бороться с теми, кто нарушает закон, значит, нет и самих нарушителей — то есть преступников. Об этом не могли и не могут мечтать ни в одном государстве в мире, такое возможно только у нас!

— Да! Да! Да! — закричал Илья. — Я согласен! Только зачем же начинать с меня? Мной лучше закончить!

Политик повернул к нему голову, и… Илья с удивлением узнал своего рыжебородого приятеля Музафарыча.

— Очень верная мысль! — согласился Логинов. — Но… видишь ли, существует одно правило в этой игре: ты либо палач, либо жертва, выбирай.

Дилемма казалась такой простой, что Иванов волей-неволей почувствовал подвох.

— И все? — спросил Илья.

— Так ты выбрал? — с чрезмерной дотошностью осведомился Логинов. Он еще сомневался! Оставалось только одно обстоятельство, смущавшее Илью. Павел почувствовал это.

— Обязательно расстреливать? — спросил Иванов.

Музафарыч Логинов просиял:

— Это единственное, что создает для тебя неудобство? Ну конечно, мы не требуем использовать непременно один-единственный способ, даже рекомендуем разнообразить их. Главное, ощутить в полной мере эстетическое наслаждение от совершаемого тобой акта умерщвления. Жертва должна жаждать своей кончины в не меньшей степени, чем этого хочешь ты. Тебе же следует постараться заставить ее или его радоваться наступлению окончанию процесса умерщвления, но не как избавлению от мук, а как естественному завершению благодатного акта принятия ею насильственной смерти, являющегося венцом всего, чем-то вроде купола собора, без которого само здание кажется бессмысленным нагромождением камней.

— Это не легко… — засомневался Иванов.

— У тебя должно получиться, — уверенно заявил Логинов. — Ты понимаешь, что попал сюда не случайно, ты принадлежишь к касте избранных, поставленных в жизни гораздо выше массы — рабов, ты — сверхчеловек.

Тут уж удивлению Ильи не было пределов. Хотя… почему же нет, вспомнилась казнь, совершенная им над женой и дочкой. Он делал это в первый раз, но проявил себя настоящим мужчиной, таким, как барон Рикхард и его дружина. Ему есть чем гордиться, Павел не врет, это настоящий мужик, в нем чувствуется железный стержень воли. Пашка Логинов — человек-кремень. И он, Илья Иванов, — тоже настоящий крутой мужик — человек-кремень.

«Сверхчеловек — это звучит гордо!» — обретая уверенность в собственных силах и веру в свою способность справиться с любой задачей, подумал Илья.

Однако Логинов, видно решив, что погорячился, поспешил внести небольшую коррективу.

— Ты почти сверхчеловек, — уточнил он. — Это своего рода курсы, ты будешь сдавать экзамены, ну… нечто вроде экзаменов, а потом тебя посвятят в… можешь считать, что ты станешь рыцарем.

— Зеленого камня? — спросил Иванов.

Павел лишь на секунду задумался и, немного поколебавшись, кивнул:

— Если хочешь… А теперь отдыхай.

Сам ли Илья нажал на кнопку контроллера или же программа сменилась автоматически, только лицо Логинова с экрана исчезло и появился кордебалет — несколько полуголых девиц, совершавших довольно откровенные телодвижения. Илья пригляделся как еле-дует. Одна из них как две капли воды походила на ту девушку, которая провожала его сюда, — темноволосую красотку в маленьком купальничке и шелковом халатике. Какой смуглой была ее кожа, а глаза! Огромные зеленые глаза. Илья почувствовал возбуждение, вспомнив, как девица заставила его раздеться и отдать ей всю одежду, а когда он сделал это (Илья мог бы поклясться), в прекрасных глазах красотки вспыхнул огонь желания. Как жаль, что она танцует там, за стеклом фирменного кинескопа.

Тут Иванов увидел (в этом дворце не было ничего невозможного!), как вожделенная смуглянка, медленно ступая по мозаике пола босыми ножками, покачивая бедрами, направляется к кратеру ванной, явно намереваясь прыгнуть в него.

«Это сон! — не поверил себе Илья. — Не может быть!»

Вместе с тем если чего-нибудь и не могло быть, так это оснований для такого заявления. Иванов ущипнул, потом укусил себя за руку. Почувствовав боль, он сплюнул противную на вкус игристую ажурную пенку. А девушка без всякого разрешения, сняв с себя купальник, спрыгнула в воду и прижалась к Илье крепким, дрожащим от желания телом.

«Вот Настёны тут не хватает! — со злорадством подумал Иванов. — То-то ор стоял бы! Нет жены — нет слез и попреков, нет человека — нет и проблемы. Вперед! Да здравствует праздник жизни, пир, на котором нет места слабым!»

Как раз в тот момент, когда бесстыдная смуглянка прыгала в воду к Илье, в ванную (какая уж тут комната? Целый зал!) вошли двое мужчин среднего роста.

— Да здравствует праздник жизни, пир избранных, на котором нет места слабым! — проговорил один из них, белокожий, черноволосый, одетый в темный костюм, и добавил: — Именно об этом он сейчас подумал.

Второй был, пожалуй, сантиметров на пять-семь пониже спутника, и внешность его казалась куда более обычной на фоне контрастного различия цвета кожи и волос собеседника. Второй с некоторым недоверием посмотрел на первого и спросил:

— Так-таки уж и именно?

— Почти дословно, — словно не замечая скрытой иронии в словах спутника, ответил первый. — Видите движения, которые он совершает?

Второй кивнул:

— Такое впечатление, Игорь Владимирович, что он хватает женщину, так?

— Да, Анатолий Эдуардович. Он будет делать это ровно столько, сколько мне понадобится. Если я велю ему кончить, он немедленно эякулирует.

— Правда? — спросил второй все еще с недоверием.

— Для наглядности я прикажу ему выбраться из ванны, — деловито проговорил черноволосый, и Иванов, точно кит на морской берег, со всего размаха выпрыгнул из воды на пол, где продолжал совершать движения, смысл которых уже не оставлял никакого сомнения в их конечной цели. — Продемонстрировать сейчас или пусть еще поупражняется?

— Он не покалечится? — спросил второй.

— Не все ли равно, — усмехнулся его спутник. — А какой экземпляр! Послушный раб. Биоробот.

Едва он произнес эти слова, как голый человек, пылавший дикой страстью к черному кафелю ванной на вилле, которая принадлежала спутнику черноволосого, окончил страстные мучения и, тяжело дыша, растянулся на полу.

— Он счастлив, — сказал тот, кто управлял волей Ильи Иванова. — Доволен жизнью.

— Отвратительное зрелище, — поморщился хозяин дворца.

— Как вид любого счастливого и довольного жизнью человека, — холодно произнес черноволосый маг и, резко развернувшись, вышел вон из ванной. Политик последовал за ним.

XLIV

Едва войдя в квартиру, майор сразу же понял, что в комнате кто-то есть. Взглянув на вешалку, Богданов определил, что гостей как минимум двое и это — дамы.

«Не теряй бдительности», — предостерег Валентин сам себя.

Остановившись на полдороге к двери, он вернулся обратно к вешалке, запустил обе руки в карман куртки, прокашлялся, маскируя щелчок затвора ТТ, затем, вынув пистолет, положил его на небрежно брошенный на сетку вешалки шарф и прикрыл сверху шапкой.

«Ну что там у нас?!»

Там у нас было что-то!

Дам в комнате, насколько удалось разглядеть в слабом свете, проникавшем в комнату из прихожей, оказалось ровно две, и никого другого (если только злоумышленники не прятались в шкафу) не наблюдалось. На столе, усыпанном апельсиново-мандариново-банановой кожурой, фольгой и шоколадными обертками, стояли несколько непочатых и одна открытая бутылка шампанского, «стреляные» же «гильзы» в количестве двух перекочевали на пол, на котором тут и там лежала разбросанная одежда и женское белье. Сами же виновницы, как принято выражаться, торжества, учинившие весь разгром, пребывали в полной боевой готовности — лежали в кровати весьма легко одетые. В последнем майору была немедленно предоставлена возможность убедиться. Девушки сбросили одеяло и томно засмеялись, потом раздалось хихиканье, и длинноногие прелестницы, прижавшись стройными, абсолютно голыми телами, принялись страстно гладить и целовать друг друга.

— Э-э-э… — начал Богданов. — Мэ-э-э… Вы кто? — Дамы немедленно перестали ласкаться и, как по команде, поднялись. — Зинаида… — пролепетал майор, от неожиданности отступая на шаг. — Лена?

— Нет, — покачала хорошенькой головкой одна из девушек, которая, приблизившись к Богданову, протянула длинные тонкие руки, обнимая Валентина за шею.. — Лена — это я, а она — Зинаида… Вообще-то мы — Гита и Зита, но это как-то стрёмно звучит… Нам больше нравится так. А тебе?

— Мэ-э-э… — промычал Богданов, кивая. От девушки пахло очень приятно: аромат духов и тела смешивался с запахом фруктов и вина. Вторая гостья тем временем наполнила три разных бокала шампанским.

— Выпей за мое здоровье, — пропела она очень приятным голосом и, покачивая бедрами, направилась к майору и сестре, которая уже впилась пухлыми, но жадными и умелыми губками в ставшие мягкими и податливыми губы Валентина.

Богданов, обалдевший от натиска девушек (Лена наконец-то ослабила объятия и оторвалась от губ Валентина), принял из рук Зины бокал и осушил его единым духом, точно надеясь, что шампанское придаст ему сил.

— Вау-у-у! — мяукнула запасная переводчица Шарпа и, вручив майору второй стакан, предложила: — Выпей, пусть грусть уйдет!

Богданов почувствовал, что не сможет отказаться: Эта порция оказалась раза в полтора больше, чем предыдущая, но все-таки он выпил с удовольствием, просто хотелось утолить жажду. Не успел майор перевести дух, как у него в руках оказался следующий бокал, а точнее, пол-литровая чашка. Приходилось пить, он понял, что в противном случае его подвергнут пытке страстным поцелуем. Валентин в жизни не пил столько шампанского. Газ ударил в нос, майор икнул.

— Пард-дон, — смутился он и вновь икнул на полуслове. Сестрички усадили добычу на стул и, целуя, обвивая руками, прижимаясь, бормоча ласковые, нежные, хотя и не вполне пристойные словечки, очень быстро и ловко освободили почти от всей одежды.

Хлопнула пробка, тепловатая липкая струя пены обдала Валентина и Лену (роль бармена с самого начала взяла на себя Зинаида), вызвав восторженные вопли девушек.

«Надо прогнать их, — решил Богданов, давясь шампанским. — Это черт знает что!»

Лена принялась слизывать шампанское с лица и плеч Валентина.

«А ведь Зинаида переводила некоторые разговоры Шарпа, — вдруг подумал он. — Она может кое-что знать, нет, неразумным и… невежливым было бы сейчас прогнать их. А вот пить больше не следует…»

Шампанское лилось рекой, и Богданов, обессиливая, погружался в нее, как Чапаев в воды Урала. Возможно, ему удалось бы спастись, но веригами тянули в белую пучину простыней ласковые пальцы, упругие тела и озорные губки Лены и Зинаиды.

«Я должен все выяснить! Зина может что-то знать…»

— Ни черта она не знает, — произнес неведомо откуда взявшийся Шарп на чистом русском языке. — Мой разговор с мистером Шаркуновым мог переводить Костик, к тому же сам Кац довольно прилично знает три языка, в числе которых и английский, — не тебе чета. Я вчера думал, ты лопнешь от напряжения, изображая из себя переводчика.

Однако Валентина не так-то легко было сбить с толку.

— Какие лекарства изобрел Кац? — спросил он строго. — Вы должны сказать мне… это в интересах следствия, вы обязаны помочь!

Шарп покачал головой и ухмыльнулся.

— Не надо мне лапшу на уши вешать, гражданин ученый-майор… — сказал он и сообщил опять же на превосходном русском: — Верной дорогой идете, товарищ… Трясти надо, а не думать!

— Куда?! Что?! — засуетился Валентин, увидев, что гость начал постепенно таять в воздухе. — Я хотел спросить… Черт! Ну куда же он?..

Громкое хихиканье несколько озадачило Богданова. Он приподнялся на постели и ошалело завертел головой.

— Чего потерял? — спросила его черноволосая красотка. — Выпей еще… Не хочешь?.. Ты все время так говоришь, а сам…

Стекло зазвенело о зубы.

— А где… Зинаида? — спросил Валентин, давясь сладкой теплой мерзостью.

Даже и в темноте было видно, как девушка улыбнулась.

— Я здесь.

— А… тогда Лена…

— Пописать пошла, — усмехнулась Зина. — Нельзя, товарищ майор? — Тут неожиданно последовал чисто женский вопрос: — Она тебе больше нравится?

«Если бы я еще мог вас одну от другой отличить, — подумал Валентин. — Парис…»

— Ну нет… Нет, вы обе такие… такие… — проговорил он вслух. — Такие красивые и умные, ты вот английский здорово знаешь… Этот дед-американец, он без тебя пропал бы, его гид, Костик, водку хлещет почем зря…

Зина махнула рукой:

— Это Ленкин женишок.

— Уилфред? — удивился Валентин и тут же спросил себя: «Ты что, дурак?»

— Коська, конечно, — сказала Зина. — Он с нами учился на курсе, только в другой группе. За Ленкой ухлестывал, хотя я красивее, все говорят!

Как ни пьян был Богданов, он все же почувствовал, что наступил момент, когда надо трясти, как выразился привидевшийся ему Шарп, тем более что все складывалось удачно: Лена задерживалась, из ванной доносился шум воды, очевидно девушка принимала душ. Однако вместо того чтобы брать, как говорится, быка за рога, Богданов задал собеседнице совсем уже ненужный вопрос:

— Так он же студент вроде?

— Да, — брезгливо скривила губки девушка. — Это на втором курсе было, потом Коська академ взял… Господи, да он же тупой, еще десять лет учиться будет.

— А Шарпа он как нашел?

— Нашел? — удивилась Зина. — Он в агентство устроился, что-то вроде миссии, всякие там иностранные ветераны войны… и труда, кому-то помогают от нечего делать — девушка усмехнулась, — старички, в общем, скукота. Каждому из них гид-переводчик полагается…

Следующего вопроса Богданов задать не успел, в прихожей раздалось цоканье каблучков по паркету (девушки, как заметил Валентин, почему-то туфель не снимали даже в кровати). В дверном проеме появился темный силуэт «прекрасной креолки».

— Салют, ребята! Помылась, класс, а то липло все… — весело поприветствовала Валентина и Зину Лена, подошла к столу, схватила наполовину пустую бутылку шампанского и, запрокинув голову, принялась пить прямо из горлышка. Девушка недооценила коварство пенистого напитка, который немедленно ударил ей в нос. В результате Лена пролила половину содержимого бутылки на себя. — Черт! Опять! Только же все смыла!

Богданов, понимая, что шанс получить вразумительный ответ у него нулевой, все же задал вопрос, касавшийся агентства или, как выразилась Зинаида, миссии, где работал Шарп. Затем майор попросил домашний телефон Костика, но, как и следовало ожидать, Лена его не помнила.

— А где Костик живет? — спросил он без всякой надежды.

— А там, — махнула рукой Лена и вновь отпила из бутылки. На просьбу уточнить она добавила: — Улица… этого… лейтенанта какого-то…

— Шмидта?

— Не-a… Серова или Седова… На Пресне где-то… Там магазин мебельный.

Адреса, само собой разумеется, Лена не знала, но как найти дом и квартиру кое-как объяснила, прибавив важную, с ее точки зрения, подробность:

— Я у него и была-то один раз всего. Он ко мне полез, я встала и ушла, меня мужик на «мерсе» подвез, он как раз в тот мебельный заезжал.

«Черт бы подрал этих красоток, — подумал Богданов. — Ни пса никогда не помнят!»

— Да ну его, этого Коську! — промурлыкала Лена капризно. — Давайте веселиться!

— Давайте! — подхватила сестричка и, вскочив с кровати, занялась бутылкой. Хлопнула пробка, зашипело шампанское в бокалах, и, как писал Аркадий Аверченко на заре нашего столетия, и все заверте…

О том, чтобы звонить руководству столь варварским способом покинувшей этот мир «Форы», не было речи.

«Все дела завтра, — сказал себе Богданов. — Спокуха, у меня еще полтора дня до отъезда, я все успею!»

XLV

От Белого Утеса до новой столицы герцогства норманнов в Южной Италии чуть более полутораста миль пути по старинным дорогам, на века проложенным в горах еще руками рабов, свезенных со всего света

победителями-римлянами. Ромеи сохранили их для новых завоевателей в должном порядке, что позволяло двум всадникам на четырех добрых конях достигнуть цели путешествия за два-три дня.

Однако Арлетт и Губерт, которым скоро надлежало превратиться в Гвильямино и Роберта, стремились более всего не добраться до столицы, а, наслаждаясь безвременьем, забыть прежние имена, прежнюю жизнь. Они не спешили, ибо хотя и не знали, но чувствовали, что настоящей свободы не найти никому и нигде, кроме как в глуши леса да на горной тропе, в пути, пролегающем через единый миг счастья, который, как ни дли его, как ни растягивай блаженство, все равно закончится.

Чего уж желать простому смертному, если даже и великие государи, сильные мира сего, не более свободны, чем серв за плугом. Да и как знать, куда приведет дорога, не верно ли сказано, что порою: incidis in Scyllam cupiens vitare Charybdim?[64] Девиз «Festina lente»[65] пришелся молодым сорвиголовам по душе. И даже отвратительная погода не могла испортить им настроение.

Лишь к рассвету, покинув пределы владения покойного Рикхарда, перестали они оглядываться и только к вечеру следующего дня успокоились, поняв окончательно, что с тыла им уже ничто не грозит. Губерт и Арлетт сняли доспехи и навьючили их на Диогена. Денег с ними оказалось более чем достаточно. Рассудив, что в Салерно им вряд ли понадобятся серебро (уличенных самозванцев будет ждать казнь, а верных подданных, пострадавших от бесчинств разбойников, — ласка), беглецы заплатили пастуху едва ли не вдвое, купив у него хлеба, козьего сыра и вина; даже расщедрились на овес для своих четвероногих спасителей. Обрадованный хозяин предложил им лучшие места в хижине, но Губерт и Арлетт мечтали остаться вдвоем, и пастух отвел их к шалашу высоко в горах, где, кочуя с отарами от пастбища к пастбищу, жил, бывало, и сам.

Едва добросердечный хозяин удалился, дав гостям слово вернуться на следующий день, как беглецы, упав на прелые овечьи и козьи шкуры, подобно голодным зверям, набросились друг на друга, чтобы разомкнуть объятия не ранее, чем с приближением позднего зимнего хмурого рассвета. Когда они пробудились, сияло солнце, судя во всему, уже перевалившее за полдень. На сей раз основной целью любовников стало истребление остатков закупленной провизии, с каковой задачей они справились превосходно.

Вскоре появились пастух с сыном, которые принесли, кроме уже испробованного гостями хлеба, сыра и вина, еще и полтуши барана, изжаренного на костре и в единое мгновение уплетенного беглецами едва ли оставившими необглоданной хоть косточку. После такого обеда пускаться в дорогу выглядело бы полным безумием, да и вообще, думать о чем-нибудь, кроме любви, не хотелось.

И на следующий день и еще днем позже Губерт и Арлетт никак не могли заставить себя отправиться в путь. Остались за тысячи миль за морями и горами ужас ожидания страшной участи, безумие схватки и смерть, калеными наконечниками стрел нацеленная в спину, стремившаяся оборвать жизнь беглецов. Будущее и влекло и пугало неизвестностью, ибо неведомая беда внушает больше страха, и это так же верно, как то, что приятна память о былых невзгодах.

Положительно двое молодых людей, прятавшихся от времени и судьбы в шалаше пастуха, получили неплохое наследство. Помимо превосходных коней, редкой и дорогой брони (продав только это, можно было, не нуждаясь, дожить в такой вот хижине до старости), они имели еще немного серебра, оружие, которым умели владеть, и головы, доверху заполненные перепутавшимися обрьтками премудрости древних римлян, преподанной им ныне покойным Прудентиусом.

Кроме того, оставался еще и огромный изумруд, украсивший бы корону любого властителя и который мог бы стать святыней для тех, кто не слишком истово следовал догматам христианской церкви. Множилось число последних, именуемых еретиками и преследуемых тем упорнее, чем могущественнее становились первосвященники.

Чтобы Арлетт сошла за мальчика, ей пришлось укоротить прекрасные рыжие кудри, при этом Гвильямино в мужской одежде с чужого плеча стал казаться года на два моложе, а Губерт, и без того высокий и плечистый, на фоне спутника выглядел старше и мужественней, хотя пушок у него над верхней губой и на щеках еще не нуждался во вмешательстве стали.

Гостеприимство пастуха могло длиться вечно (по меньшей мере до той поры, как закончилось бы серебро в кошеле Юдит), а вот милость герцога вполне была способна обернуться опалой, случись известию о страшной резне в замке в Белом Утесе дойти до ушей Гвискарда раньше, чем перед глазами властителя предстанут главные свидетели погрома. Итак, покинув маленький рай, беглецы спустились с вершины, оседлали коней и нехотя тронулись в путь, чтобы через два дня, присоединившись к каравану, заночевать уже в виду стен столицы.

XLVI

Первый день и первая ночь, проведенные Ириной и ее другом по возвращении в лоно цивилизации, принесли немало хлопот и неожиданностей. В яранге под «материнским» оком Ринзны как-то не думалось о многих неудобствах, связанных с появлением в городе, из которого в Москву «только самолетом можно долететь», человека не только без документов, денег (доллары Белого Избавителя в счет идти не могли, так как представляли чисто нумизматический интерес), но далее и без нормальной, с точки зрения европейца, одежды.

Последнее уладилось проще всего. Почти вся группа уже улетела (первой вспорхнула «звезда», а за ней и все остальные убрались несолоно хлебавши с края российской земли), однако некоторые нужные и весьма полезные товарищи еще оставались. Одним из них с полным правом можно назвать Арсения Караимова, пожертвовавшего Климову рваные джинсы и старую, но вполне еще приличную рубашку. Пожарник из ДК обменял на бутылку водки старые армейские ботинки. Но самым главным был господин директор программы товарищ Сланцев (без него возвращение Климова в европейскую часть страны не мыслилось), однако чтобы «поиметь что-нибудь из-под бугра», последнего следовало капитально заинтересовать.

— Вы что? Вы что? — размахивал руками Сланцев, мельтеша по костюмерной и очень раздражающе, по-бабьи всплескивая руками. — А вдруг он убил кого-нибудь и прячется от милиции? Откуда ты этого бомжа раскопала, Ирина, ты же красивая девушка?! — Директор одарил Иру красноречивым взглядом, в котором явственно читалось: ну неужели нормальных мужиков вокруг нет?! Под эталоном нормальности при этом, разумеется, подразумевался сам господин Сланцев. — Нет, я не могу! Вдруг он маньяк?! Ты же не знаешь его!.. Да не говори мне, как его зовут, я могу сказать, что я — Карл Маркс! Кто мне поверит?

Присутствовавшая при этом неприятном шоу Наталья оценивающе посмотрела на Геннадия Вадимовича и, покачав головой, проговорила:

— Никто тебе, зайчик ты наш, не поверит. Маркс — он глыба, матерый человечище, а ты… ты слабоват.

— Что?! — Директор выпучил глаза. — Что ты имеешь в виду?

Лицо Натальи излучало благодушие. Посмотришь на такую, и сердце согреется — вот человек — сама простота, весь здесь, никакого камня за пазухой, ни единой черной мысли в голове и, главное, бездна доброжелательности.

— В нем сто сорок тонн гранита или какого-то другого дерьма, Геночка. В тебе же меньше, нет?

— Я говорю серьезно! Как можно покрывать бичей, бомжей и убийц, меня же посадят за это! Меня…

— Тут килограммов пять золота, — не выдержала Ирина.

«Хорошо хоть Саши здесь нет, — подумала она, глядя на директора. Она уже поняла, что ее новый приятель и правда способен убить такого типа. (Климов и Сланцев сразу воспылали друг к другу искренней и взаимной неприязнью.) Да Боже мой! Как ей самой хотелось раскроить череп этому хмырю, который кому угодно пятки лизать будет за хорошие деньги. — Выпендривается, цену себе набивает».

— Хорошенькое дельце, он, может, кого-нибудь замочил за этот слиток! — завизжал директор. — А мне пилотам свои бабки отстегивать, а потом еще неизвестно… — Что именно ему в данном случае было неизвестно, Сланцев так и не сообщил. — Так-то, а ты еще хочешь, чтобы я вам в Москве паспорта сделал… Не вам, а ему, ну, да все равно, это же криминал, а если меня застукают с вашим рыжьем?

— Скажешь, на помойке нашел, — предложила Наталья.

— Ты опять издеваешься! — взвился Сланцев и решительно направился к двери. — Все, я ухожу!

Продемонстрировав серьезность намерений, директор вылетел в коридор, через неплотно прикрытую дверь были отлично слышны шаги удалявшегося человека. Ира рванулась было следом, но Наталья удержала ее:

— Сейчас вернется.

Она оказалась совершенно права: не более чем через минуту Геннадий Вадимович вошел обратно в костюмерную столь же стремительно, как покинул ее.

— Ты же еще наликом с меня хочешь, — заявил он без всяких предисловий. — Пятьсот гринов, за что? Ты-то ничем не рискуешь! А я свою жопу подставляю, понимать надо.

«Лед тронулся», — подумала Ирина, по мнению которой данный поворот событий означал начало «честного купецкого торга» в понимании таких типов, как Сланцев, — дай мне что-нибудь еще, ну хоть что-нибудь сверху, чтобы я спокойно спал по ночам не мучаясь, что продешевил! Ирина направилась в глубь комнаты, где в запертом на ключ дюралюминиевом кофре лежали вещи Климова, который, уходя «погулять», сказал: «В крайнем случае отдашь ему хлопушку, вещь редкая, а мне она ни к чему, я стал противником тасилия». В последнее Ирине не очень-то верилось, но наступило время «бросать в бой гвардию».

— Дура, — процедила сквозь зубы Наталья, увидев, что подруга принесла Сланцеву револьвер.

Директора вещь очаровала, он любил и знал цену оружейному антиквариату. Деловито проверив «сикс-шутер», Геннадий Вадимович весьма удивился тому, что он в порядке.

— Берешь? — спросила Ира в лоб (хитры же женщины — Евины дочки), и старый битый заяц Сланцев пропустил гол в свои ворота.

— Беру, — сказал он с огнем в глазах, так что стало ясно — назад ни за что не отдаст.

— Наликом дашь штуку, — твердым, не терпящим возражений тоном заявила Ирина.

— Ка-ак! — поперхнулся директор. Опытный карась заглотил наживку и забился на леске, подсеченный рыболовом-любителем, который просто не мог вернуться домой без добычи. — Ты же говорила — пятьсот? — переспросил он, не желая верить в такое безжалостное вероломство.

Но печалился Геннадий Вадимович недолго, поняв, что сделку в любом случае совершает очень выгодную. Он, чуть поломавшись для вида, согласился, потребовав:

— Револьвер забираю сейчас.

Ирина покачала головой и, полностью переходя на используемый директором сленг, сказала:

— Нет, когда наликом отстегнешь, тогда и получишь.

Сланцев повел себя неожиданно. Решительным жестом вытащил из-за пазухи «лопатних» и, порывшись в нем, извлек несколько стодолларовых бумажек. После чего счастливый директор, унося в клюве добычу, удалился, не забыв прихватить золото и бросив на ходу: «Обо всем договорились, можешь считать, что твой… кавалер уже в столице».

— Дурочка ты, — сказала Наталья, когда дверь за Сланцевым закрылась. — Думаешь, тысяча это много? Можно было с него и больше выжать… У приятеля твоего ни денег, ни работы, один только хрен, ты уж меня прости…

Ирина встрепенулась, она вспомнила, как Наталья скривилась, когда увидела Климова, не замедлив сразу после приветствия шепнуть подруге, впрочем, достаточно громко, чтобы слышали и другие: «Вымой его, да и сама вымойся хорошенько, ну и несет от вас». Ирина и без подобных напоминаний, разумеется, собиралась привести себя в порядок — сливаться с природой тоже следует в специально отведенных для этого местах, — но вот Наталья могла бы запросто и обойтись без комментариев.

«Слюнки потекли? Еще бы! — чуть не выпалила Ирина. — И как ты с таким уродом, как Сланцев, можешь трахаться!»

Потом Ира радовалась, что не дала обиде вырваться наружу и облечься в слова. Кто, как не Наталья, демонстрацией притворной ревности к Сланцеву прикрывал подругу, которой в противном случае, вполне возможно, пришлось бы испить чашу похоти господина директора?

Наталья с житейской точки зрения, конечно, была абсолютно права. Ирину и Сашу связывали пока только три дня (вернее сказать, трое суток) великолепного секса, и… больше ничего. Три дня безумной страсти — маловато по сравнению с целой жизнью.

«А вдруг и нет? — подумалось вдруг Ирине. — Может быть, это вполне сравнимые вещи?»

В понедельник все они возвращались домой в родной город: Ирина, Наталья, Арсюша Караимов с его удавами, помощник директора, сам Сланцев, все, кроме воздушного «зайца» Климова, который отправился с подругой не потому, что той так хотелось, а потому, что Ринэна велела ему выполнить некое задание, о котором попросил ее Белый Избавитель. Если бы не это, Саша вряд ли бы когда-нибудь пожелал оставить ярангу спасительницы.

Теперь он мог бы ответить Инге на ее вопрос, куда и зачем бежал, но ее уже не было, и слова стали не нужны. Где-то там в ящиках с аппаратурой лежала секира — подарок, требовавший ответного дара, с начертанным на лезвии рыцарским девизом: POTIUS MOM QUAM FOEDARI. Она да еще рог, который Один возьмет из рук Последнего Викинга в день Рагнарёк, были его ключом к вратам Валгаллы, к которым вели потомка Эйрика Бесстрашного неисповедимые пути духов. Он просто не мог, да и не хотел, отказываться.

XLVII

Константинополем владеет изнеженный народ, который живет только ради собственных удовольствий и предается порокам. Поэтому я решил, коли так будет угодно Богу, подчинить этот город при помощи моих католических воинов.

Роберт Гвискард

Губерт молча стоял перед высоким, широкоплечим стариком, расположившимся в дубовом кресле. В движениях и осанке, в наклоне седой головы, в пронзительных, умных глазах чувствовалось истинное величие; в покоившихся на резных подлокотниках натруженных руках с узловатыми пальцами и сухими ладонями, привыкшими более к гладкому дереву копейного древка и оплетке рукояти меча, чем к скипетру правителя, угадывалась недюжинная физическая сила, которая, несмотря на возраст — рыцарь недавно разменял седьмой десяток, — не пошла еще на убыль.

Властелин поднялся с высокого кресла, на котором сидел здесь в малом, не предназначенном для церемоний и приема важных гостей зале теперь уже собственного дворца — «приданого» Сигельгайты. Ее брат неблагоразумно дерзнул спорить с великим рыцарем, за двадцать лет превратившим скромное графство со столицей в крошечном Мельфи в процветающее герцогство, а пришельцев с Севера — безземельных младших сыновей Нормандии — в полноправных хозяев Южной Италии.

Герцог Роберт подошел к окну, и два молодых человека, сидевших по правую и левую сторону от господина, почтительно поднялись.

Тот из молодых людей, который расположился справа от кресла герцога, невысокий, черноволосый, с тяжелым подозрительным взглядом, казался ровесником Губерта и мало походил на наследника великого отца, хотя именно им и являлся, так как родился от брака Роберта с Сигельгайтой Салернской. Второй из молодых людей выглядел совсем по-другому.

Светловолосый, с коротко остриженным затылком и чисто выбритым лицом, он казался лет на восемь-десять старше сводного брата и успел уже проявить себя в сражениях не только как воин, но и как стратег. Достаточно посмотреть на такого, чтобы сказать: «Вот природный князь и ликом, и статью, и ясностью очей. Вот достойная смена отцу, не уронит, не посрамит знамени великих правителей дома Готвиллей, исполнит, если не суждено отцу, завет его, пойдет на восток, чтобы взять землю слабых народов».

Однако был у князя Марка один недостаток — мать его Альберада, первая жена отца, не могла тягаться знатностью с матерью Рутгера. Оттого-то и не лучшего посадил рядом с собой на трон великий герцог.

Гвискард подошел к окну и, распахнув его, не оборачиваясь, махнул рукой сыновьям, которые последовали за отцом.

— Позови человека из Белого Утеса, который называет себя наследником Рикъярда де Монтвилля, Боэмунд, — сказал он старшему сыну, нареченному в крещении Марком, но прозванному Боэмундом в честь сказочного великана древности. — Пусть посмотрит.

Губерт, к которому эти слова имели самое непосредственное отношение, внутренне задрожал, да и было от чего. Толстое стекло витражного окна делало почти совершенно неслышным то, что происходило на площади внизу, и вместе с тем до ушей юноши все то время, которое он находился здесь, доносились приглушенные звуки ударов, слабые человеческие стоны, радостные крики, смех и улюлюканье толпы. Теперь все это, усиленное многократно, ворвалось вместе с холодным ветром в маленький зал.

Боэмунд коснулся пальцами плеча Губерта, которому пришлось приложить немало усилий, чтобы не вздрогнуть.

— Слышал, что велел господин? — спросил негромко Марк. — Подойди.

Палач ударил испытуемого, тот, еще сохранявший способность чувствовать и кричать, застонал, чем несказанно обрадовал зрителей. Затем последовал и вовсе шквал ликования, но причиной ему стал не казнимый, — народ, увидевший владыку, не смог совладать с безмерной радостью. Женщины срывали с голов чепцы и покрывала, мужчины — шапки, одни подбрасывали головные уборы высоко вверх, иные размахивали ими у себя над головами. Герцог Роберт поднял руку, и гул постепенно утих.

Губерт не находил в себе сил оторваться от созерцания деревянного эшафота, посредине которого находилось колесо с распластанным на нем человеком. Рядом с несчастным стоял, несмотря на холод, обнаженный по пояс палач, лицо которого скрывала мешковатая маска с прорезью для глаз, тут же находились и два подручника мастера заплечных дел, с головами, обмотанными кусками ткани так, что становилось невозможным увидеть их лица. Сам палач и один из его помощников держали в руках металлические палки, служившие для того, чтобы дробить кости преступника. Из пальцев второго помощника на дощатый пол эшафота змеей сползала длинная сыромятная плеть.

Маскарад со скрыванием лиц был лишь частью ритуала, потому что палача, как понял Губерт, собравшиеся хорошо знали.

— Не замерз, Арнольдо? — крикнул кто-то из толпы, когда герцог, отдалившись от окна, дал понять народу, что можно продолжать веселье. — Не по погоде ты оделся, дружище! — выкрикнули сразу несколько зрителей. И действительно, солнце скрылось за низко нависшими свинцовыми тучами, дул холодный ветер. Стоять под его порывами с голым торсом было, по меньшей мере, неприятно.

Однако нашлись в толпе и такие, кто сочувствовал казнимому.

— Что нам Арнольдо? Пусть его схватит лихорадку да сдохнет. Достойную смену себе он уже вырастил, а сам зажился на этом свете! — с возмущением крикнул кто-то, вызвав вопросительные взгляды соседей.

Его высказывание заставило Губерта посмотреть на помощников повнимательнее, те рознились между собой фигурами так же, как присутствовавшие в зале Боэмунд и Рутгер, — подручники, скорее всего, были сыновьями Арнольдо.

В толпе наступила тишина, а ненавистник палача, точно фокусник, выждав нужное время, выдержал-таки паузу, чтобы шутка его выстрелила, и прокричал:

— Та тварь, что разлеглась тут на колесе, может подохнуть от холода с таким палачом!

Толпа взорвалась хохотом. Соседи с мокрыми от слез веселья глазами пихали шутника в бока и плечи.

— Молодец, Генрико! Пусть лентяй Арнольдо покажет нам свою работу! кричали со всех сторон.

Палач, поклонившись публике (прежде всего нескольким богатым горожанам и рыцарям, расположившимся поблизости от эшафота), деловито отдал негромкие немногословные приказы подручникам, старшему из которых полагалось вместе с отцом трудиться над скелетом испытуемого, а младшему — поворачивать колесо, так чтобы удобнее было наносить удары, — затем зажал лом между ног, не торопясь поплевал на ладони и взял в руки инструмент.

Хруст костей, равно как стон несчастного и ликующие возгласы толпы были превосходно слышны в зале, где вот-вот должна была решиться судьба Губерта. Подручник по сигналу палача взмахнул ломом…

Крик казнимого рвал душу юноши, которому уже не хотелось стать ни рыцарем, ни бароном, он с радостью бы отдал герцогу и коней, и доспехи, лишь бы только уйти отсюда живым и как можно дальше. То, что сделал бы с Губертом ужасный Бибуло и его гнусная ведьма Летиция, казалось теперь едва ли не детской шалостью. Они бы всего лишь проломили ему голову, скинули бы связанного со стены или же просто удавили недавнего сообщника.

Здесь же, в этом замке, достаточно одного жеста герцога, чтобы воины у входа в зал схватили Губерта и уволокли в мрачное подземелье, из которого открывался лишь один путь — на плаху под окном, у которого стоял Гвискард с сыновьями и сам Губерт Найденыш, сирота, пригретый госпожой Адельгайдой, воспитанный сумасшедшим монахом Прудентиусом, в пьяном предсмертном бреду возомнившим себя неким Конрадом из замка Фальконкралль, благородным рыцарем, мужем добросердечной дамы, красавицы Изабеллы.

— Знаешь, в чем его вина? — спросил герцог гостя или, может быть, уже пленника. Он ответил отрицательно, а Гвискард продолжал: — Этот человек воровал. Ему отсекли кисть руки, но он продолжал свое дело. Выкололи глаз, но и это ничему не научило неразумного. Он крал все: золото, серебро, камни, одежду, не брезговал ничем, не осталось воровства, которого он не совершил, кроме разве что одного… — герцог сделал паузу и закончил: — Он не пытался украсть чужого имени, он так и умрет Индульфо Вором.

Гвискард в сопровождении сыновей вернулся в кресло, крикнув походя солдатам, чтобы закрыли окно: в помещении было и без того холодно.

— Я трачу время на разговоры с тобой только потому, что ты назвался сыном моего вассала рыцаря Рикъ-ярда, — проговорил герцог Роберт. — Ты, и верно, похож на него, к тому же с тобой его перстень… Все так, но… одного я не пойму: как случилось тебе уцелеть, захватить коней и оружие, даже перстень, а потом бежать? Что скажешь?

Уже второй раз встречался Губерт с герцогом, не спешившим исполнять волю покойного. Полторы недели назад, как только «сын» Рикхарда де Монтвилля известил господина о своем появлении в Салерно, в этом самом зале собрал Гвискард приближенных, в обществе которых и заслушал рассказ беглецов («Гвильямино» также присутствовал).

Если допустить, что группу всадников тайно послали в Белый Утес с проверкой, то они должны были бы уже вернуться. Но ни один сколь-либо внушительный отряд не возвращался в город до того момента, когда Губерта позвали сюда, это он знал точно. Большая дружина отбыла на Сицилию, часть ее запросто могла, отделившись, отправиться в любом другом направлении. Прозвище Гвискард герцог получил не случайно — никто никогда не знал, что у него на уме, даже приближенные, даже сыновья, даже жена, даже наложницы… Все, кроме одной — юной Гаиты, найти способ приблизиться к которой так старательно искала всю неделю Арлетт.

Пока это не получалось, удалось лишь выяснить, что часть советников склонялась к тому, чтобы оказать доверие «Роберту», одарить, снабдить войском, дабы он мог найти и жестоко покарать разбойников за смерть родителей. Другие — они, к счастью, оказывались в меньшинстве — говорили, что ввиду медлительности юноши (беглецы объясняли ее тем, что сбились с дороги) спешить уже некуда: разбойники не настолько глупы, чтобы, сидя в разграбленном замке, ожидать возмездия; их все равно придется долго выслеживать, прежде чем преступники сподобятся чести встретиться с Арнольдо.

— Великий герцог, — начал Губерт. — Я уже все рассказал. Одна служанка помогла мне, она спрятала меня, а когда злодеи перепились, открыла ворота, чем дала возможность убежать мне и Гвильямино, своему сыну, прижитому от господина, моего отца. Иные из разбойников встали и бросились на нас, но Гвильямино поразил одного из арбалета, а другого я зарубил мечом. Когда же начали подниматься и прочие, мы предпочли бежать, так как если бы мы погибли, то некому было бы отомстить.

Гвискард молча кивнул:

— Что скажешь, Боэмунд?

— Разумно. Говорят, и прежде люди часто старались до времени сохранить свою жизнь, с тем чтобы после отдать ее подороже, не зря же говорят: dolls ап virtus quis in hoste requirat[66]?

Герцог наклонил голову вправо, чтобы обратиться с тем же вопросом к младшему сыну. Последний, раздосадованный тем, что его спрашивают во вторую очередь, сердито процедил сквозь зубы:

— Подозрительно мне, слишком уж просто и чудесно, чтобы быть правдой… Этот человек просто корыстолюбивый лжец, я бы заменил им Индульфо, когда Арнольдо закончит работу.

Не успел Рутгер закончить, как брат его едва слышно проговорил:

— Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt[67].

Намек Рутгеру не понравился.

— Тебя, братец, следовало бы сделать монахом, — так же тихо ответил он.

— А кое-кого казначеем… — не остался в долгу Боэ-мунд.

— Ну хватит! — прервал перепалку сыновей герцог, опасаясь, что сейчас старший из них пройдется по части воинской доблести младшего, что приведет к скандалу, и тогда уж будет не до допроса.

А герцогу необходимо было решить, что делать со свалившимся на его голову наследником замка в Белом Утесе. Гвискард отправил не войско, а нескольких лазутчиков, вернувшихся прошедшей ночью с вестью, позволявшей герцогу исполнить волю барона, — судя по всему, молодой человек и в самом деле был сыном последнего. Юноша доказал, что умеет превосходно обращаться с любым полагавшимся рыцарю оружием, прекрасно владел конем, кроме того, нашлись такие, кто помнил Роберта по сицилийскому походу, в котором ему, тогда еще мальчику, случилось сопровождать отца. Можно было поверить ему, и все-таки… как верно заметил Рутгер: «Все слишком уж просто и чудесно, чтобы быть правдой…»

Однако Боэмунд уж точно не глупее брата, а думает иначе. Хотя, с другой стороны, если повелитель окажет милость… обманщику. Герцог понимал, что, какой бы лютой и мучительной казни ни подверг бы он самозванца, кривотолков не избежать; бароны и дружина станут шептаться: «Господин стал староват, где же его хитрость и мудрость, которые мы так превозносим?» Горожане будут посмеиваться, а властителя, над которым смеются, не боятся. Утрата страха подданных — потеря власти.

Жаль не вовремя скончался Иосцелин, тесть Рикхарда. Старик вернее всех мог бы опознать внука. Но отца покойной госпожи замка в Белом Утесе не воскресить, а ее брат, не ладивший с герцогом, давно уже сменил сюзерена, перебравшись под крыло к Рутгеру Сицилийскому. Впрочем, от сына Иосцелина толку в данной ситуации мало — он видел племянника только в нежном возрасте.

Следовало принять решение. Разбойники, как доносили, частью рассеялись, частью ушли на север. Хорошо бы послать дружину, но пришлось отправлять войско брату на Сицилию, а ведь и здесь не все просто; город едва завоеван, в стране не спокойно, жители покорны, только пока остры клинки норманнов, пока быстр бег и неудержим натиск их дестриеров, пока между баронами поддерживается хрупкое согласие, а оно только до тех пор возможно среди своевольных вассалов, из которых один не желает уступить другому, покуда боятся они господина, верят в его, мудрость, силу и справедливость.

— Скажи-ка нам… Роберт, твой отец, он ведь карал непокорных, наказывал ослушников? — спросил Гвискард, а когда Губерт кивнул, попросил: — Расскажи нам, как он казнил их.

Губерт охотно пустился в повествование, во время которого время от времени, забыв о субординации, и герцог и сыновья все чаще задавали вопросы рассказчику, нередко без стеснения перебивая друг друга. Обстановка разрядилась, а над историей казни Мели-тены Боэмунд и Рутгер хохотали от души.

— Надо бы перенять опыт мессира Рикъярда, пусть земля ему… — наскоро перекрестившись, предложил Рутгер. — Отец, у тебя же тюрьма полна, может, устроим завтра потеху?

Тут столь разные и внешне и внутренне братья проявили изрядное единодушие, Боэмунд поддержал Рутгера Скупого.

— Будет вам, — неожиданно рассердился Гвискард, которому очень не понравилось упоминание о кровавых рогах, «проросших» из черепа Петра Беззубого. Герцог хотел сказать: «Нечего кликать чертей», но вслух произнес иное: — Я сам решу, как и кого мне казнить!

Он понимал, что нельзя долее томить подозрениями сироту, следовало поскорее покончить с проблемой, но что-то мешало герцогу принять единственно подобавшее решение. Он задумался. Нет, не зря прозвали лаской мессира Роберта, сына норманнского рыцаря Танкреда де Готвилля.

— Твой оруженосец, — спросил герцог, — сколько лет ему?

— Тринадцать, господин, — проговорил «Роберт». -Я родился в один год со старшим братом Гвильямино, их мать была моей кормилицей.

— Была?

— Да, господин, была, она погибла.

— Ты видел сам?

— Да, Летиция Кривая ударила ее ножом в бок…

Губерт осекся. Сейчас герцог спросит, откуда он знает разбойников по именам. Однако Гвискард не заметил смущения юноши и проговорил с участием:

— Прискорбно, прискорбно… Ну что ж, нет корысти в долгой скорби, дела не ждут. Марк, сын мой, — обратился герцог к Боэмунду. — Я стал замечать в последнее время, что обделяю тебя во всем. Прими под крыло нового вассала, наследника моего верного друга, да и твоего знакомца, мессира Рикъярда, светлая память ему. Великий воин, надеюсь, что сын не посрамит отца…

Когда он произносил последние слова, голос его едва заметно задрожал. Боэмунд наклонил голову в знак признательности и из почтения перед заслугами погибшего. Губерт же опустился на колено. Однако Рутгер, по всей видимости, испытывал совсем иные чувства. Едва отец кончил, как юноша, вскочив с кресла, закричал:

— У него и без того воинов больше, чем у меня, и земли полно! Куда ему больше?!

Боэмунд повернулся и метнул в брата торжествующий взгляд:

«Что, съел?!»

Губерт, уперев глаза в пол, шептал первую пришедшую на ум молитву.

«Спасен, спасен, спасен! — только и стучало в мозгу, отдаваясь, казалось, гулким эхом во всем зале. — Поверили, Боже мой! Все удалось!»

— Ты тоже получишь новых вассалов, Рутгер, — успокоил герцог младшего сына. — Не забывай, ты мой наследник.

— Да! Ведь правда, отец?! — Юноша улыбнулся, подумав:

«Веселись, Боэмунд, наследник-то я, отец сам напомнил об этом. Интересно, что ты запоешь, когда я стану герцогом!»

Боэмунд же не унывал:

«Когда отец умрет, мы еще посмотрим, кто унаследует его владения. Тебе, братец, стоит помнить, что я куда крепче в седле, чем ты, и у меня под рукой немало добрых рыцарей, с которыми я бывал во многих битвах!»

Все так или иначе оказались довольны, но один лишь герцог имел повод гордиться достигнутым. Теперь, если случится так, что обман раскроется, барон де ла Тур — вассал Боэмунда, а не герцога Гвискарда и не его наследника и соправителя.

Вопрос можно было считать решенным. И все же…

— Летиция, ты сказал? — спросил герцог на прощание. — Летиция Кривая, так кажется?

Губерт, едва заметно вздрогнув, кивнул:

— Да, господин.

LXVIII

Между тем радость Губерта оказалась не такой уж продолжительной. Прошел день, другой, но никто не спешил обласкать сироту. Князь Боэмунд оказался очень занят, так или иначе у него пока не нашлось времени для того, чтобы сделать подобающие распоряжения относительно «Роберта».

Какой бы ни была причина легкомыслия Боэмунда, Губерту, который никак не мог забыть воплей Индульфо Вора, промедление казалось подобным смерти. «Роберт» становился день ото дня подозрительнее, чем совершенно извел «Гвильямино». Особенно не давали покоя Найденышу слухи о появлении некой блаженной, слепой, которую звали… Летиция.

«Летиция. Летиция. Летиция, — стучало в мозгу у ворочавшегося в кровати Губерта. — Летиция. Летиция. Летиция…»

Тщетно пытался «слуга» успокоить «господина», что это всего лишь совпадение, он сделался нервным, и готов был вспылить по любому поводу.

— Да успокойся ты, — вскричала Арлетт. — Успокойся, у них просто дел по горло. Пока ты тут сидишь и дрожишь от страха, как лист, я кое-что сделала…

— Что ты сделала?! Переспала с кем-нибудь?

Вот это было что-то новенькое. Арлетт лишилась дара речи. Она не ведала такого понятия, как ревность, никто не объяснил ей этого, зато рыжеволосая прелестница не малой мерой успела испытать страсть и иссушающий огонь желания.

Она вызывала интерес даже и наряженная мальчиком, с остриженными волосами и в мешком висевшей одежде. Арлетт имела в столице еще больший успех, чем дома, она нравилась теперь и мужчинам и женщинам, последних привлекало общество робкого юноши, почти ребенка. Дамы могли позволить себе не слишком стесняться его, что давало им возможность держаться свободно, избегая условностей, необходимых в общении со взрослыми мужчинами, в то же время им можно было не опасаться с его стороны болтливости, свойственной подругам и служанкам. Некоторые из скучавших красоток, вероятно, даже не отказались бы затащить в постель неопытного кавалера — наверняка еще девственника.

Мужчинам нравилось в «Гвильямино» нечто другое; одни, вероятно, видели в нем товарища — младшего брата, с которым не придется делить ни наследство родителей, ни внимание женщин, ни рыцарскую славу; иных — тех, кто уже изведал прелести однополой любви, — привлекал немного робкий и оттого казавшийся еще более игривым взгляд.

Вопрос Губерта застал «слугу» врасплох, оба знали, что Арлетт не может ответить ни на чьи ухаживания, даже если захочет. Однако страх отнимает разум: Губерту, не находившему сил окончательно прийти в себя после посещения дворца герцога, все виделось только в мрачном свете.

— Я принес вина, — проговорил «Гвильямино». -Не кричи так громко, называя меня Арлетт, кто-нибудь может услышать нас. Не думаю, что следует проявлять такую неосмотрительность, когда дело уже решено.

— Ничего не решено!

«Слуга» покачал головой и налил вина себе и «господину», а когда оба выпили, произнес уверенно и спокойно:

— Перестань, я знаю точно, скоро Боэмунд позовет тебя… Успокойся, мы вернемся в замок… Однако тебе придется искать нового оруженосца.

— Почему, черт возьми? — нахмурился Губерт, которому не нравились любые неожиданности.

Арлетт усмехнулась и снова наполнила сосуды.

— Ты, кажется, уже и сам начал верить, что я — Гвильямино, твой слуга, — проговорила она. — Но меня больше устроит другая роль, я ведь все-таки родилась женщиной.

Губерт еще больше помрачнел, слова отчего-то не понравились ему.

Однако вино вызывало приятные ощущения, напряжение спадало, после него ничего не казалось таким уж страшным. Подруга вела себя сегодня особенно игриво, в последнее время им почти не удавалось остаться вдвоем — в комнатке, отведенной им в дворцовой пристройке, жило еще от пяти до восьми человек. Возможно, причиной шаловливости Арлетт стало вино, на которое любовники набросились с большим аппетитом.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил он с подозрением.

— Ни-че-го, — загадочно пропела Арлетт и кончиками пальцев оттянула в области живота старый камзол, принадлежавший ранее довольно крупному мужчине. — Наверное, никто еще долго ничего не заметит, но вдруг придется выступать в поход, а твой Гвильямино решит родить ребеночка? То-то все удивятся, правда? — Губерт так глупо уставился на возлюбленную, что та невольно рассмеялась: — Боже, дружок ты мой, да ты что? Не знал, отчего появляются дети?

Губерт застыл, не донеся чаши до рта.

— Ты… ты что хочешь ска…

— Ты все-таки выпей, — предложил «оруженосец» и лихо осушил свою чашу. — Ешьте, пейте… все равно умрете… Так, кажется, говорил наш смешной Прудентиус.

— Ты…

— Я… я… — прошептала Арлетт, склоняясь к уху Губерта. — Я беременна. Никогда не думала, что со мной это случится. Скоро я окажусь неважным оруженосцем, дружок… Да, впрочем, тебе все равно понадобится другой… настоящий, так как я собираюсь выйти за тебя замуж. Моя судьба — стать госпожой.

Тут Губерт, с точки зрения Арлетт, повел себя несколько странно.

— Но я не хочу ни на ком жениться… — произнес он обескураженно. — Зачем мне жена? Что я с ней буду делать?

Арлетт захохотала. Когда последние отзвуки ее звонкого смеха замерли под сводчатым потолком, она произнесла:

— Губерт, малыш, ты, право, удивляешь меня. Когда я стану твоей женой, ты будешь делать со мной то же самое, что и раньше…

— Но… но это ведь будет потом, через много лет, правда? — спросил он с надеждой. — Мне, конечно, придется жениться, потому что… потому что род Монтвиллей не может угаснуть. — Не замечая странного взгляда Арлетт, «наследник» барона Рикхарда продолжал: — Я женюсь на какой-нибудь мымре вроде Адельгайды, возьму в приданое много золота… — Мысль показалась Губерту забавной. — Представляешь? Высохшая святоша… радом со мной? Она так ненавидела Юдит, наша госпожа… Смешно, да?.. Я давно так не веселился… Эй, ты что не наливаешь мне?.. Гвильямино… Иди сюда, ну же! Ты обязан слушаться господина! — Пальцы Губерта нервно дергали завязки костюма «слуги». Другой рукой он привлек Арлетт к себе, поцеловал, стараясь попасть в губы, но всякий раз промахивался, не находя привычного отклика. — Ну же, голубка, я пошутил, я ни на ком не женюсь, ты и так всегда будешь со мной. Зачем нам священник?.. А дети? Отлично, пусть их будет много-много, полный замок!.. Ну, иди сюда… Какая ты сладкая…

«Сабина! — подумала Арлетт, стиснутая в объятиях любовника. — Она обманула меня! Так для чего же тогда все? Дня чего же погибла моя мать?! Проклятая ведьма! Колдунья! Для чего?! Ну погоди! Ты мне ответишь за это, я вырву твои бесстыжие глаза!»

Полет кончился внезапно. Губерт, как ястреб с пробитым сердцем, сложив крылья, рухнул на дно пропасти. Он открыл глаза, вокруг не было ничего привычного.

«Куда девалась Арлетт?! — подумал он, вспоминая, что они снова поссорились, едва оставшись вдвоем, потому что Боэмунд все не звал его. — Стоп. А куда это. я угодил? — Юноша прислушался. — Что за писк?..»

— А ну вон, вон отсюда, я тебе покажу, как жрать меня, тварь! — Он сбросил с себя мерзкую мокрую крысу, решившую, что для нее настал час обеда. Однако тварь оказалась не одинокой.

«Господи Боже! Они сожрут меня! — с ужасом подумал Губерт. — Проклятая Летиция!»

Он встретил ее на торговой площади на следующий день после того, как они с Арлетт впервые поругались непонятно из-за чего. Найденыш узнал бы ясновидящую из тысячи тысяч слепых, а страшная старуха не нуждалась в глазах, она читала мысли, видела Губерта насквозь, знала его лучше, чем он сам знал себя.

«Она донесла на меня!»

Самозванец вспомнил, как в комнату ворвались люди герцога, с которыми был и Арнольдо. Губерт был готов поклясться, что все это привиделось ему в кошмаре, но то, что он оказался здесь, говорило о том, что страшный сон оказался явью.

«Господи, помоги мне!»

Едва отбившись от проклятых тварей, решивших в конце концов все-таки повременить с обедом, Губерт с удивлением обнаружил, что он в подвале не один. Найденыш попробовал рассмотреть незнакомца получше. Как ни странно, это удалось, хотя еще минуту назад, когда самозванец воевал с крысами, в подвале стояла непроницаемая темень. Ни лучины, ни свечи, ни факела никто не зажигал, их просто не было.

Впрочем, источник света не вызывал сомнения, одежда неизвестного, окруженного зеленым сияющим ореолом, поражала изысканностью — одна горностаевая мантия чего стоила, а диадема в волосах?

«Это, наверное, император ромеев? — предположил узник, но тут же отмел вздорную догадку: — Да не может быть, чтобы столь высокую особу посадили в такую ужасную дыру! А потом, разве Константинополь уже пал?»

Губерт поднялся и подошел поближе. Приглядевшись, он понял, что уже встречал этого человека или даже не человека, бога, древнего бога норманнов, даже не бога, демона… Это он восседал на кресле с подлокотниками в виде волчьей пасти и головы змеи. Именно он приказал разбойникам идти с ним, Найденышем, именно он помог избежать смерти от рук сообщников. Теперь он вновь пришел на помощь Губерту.

Найденыш посмотрел в глаза магистру, но не встретил в них сочувствия.

«Я сделал что-то не так!» — мелькнуло в голове у узника.

Словно бы подтверждая догадку, раздался тихий гул, постепенно переросший в рокот, все вокруг задрожало, жалобно запищали, прячась по углам, крысы, уже и не помышлявшие ни о чем, кроме спасения.

Вибрация нарастала, стены заходили ходуном. Точно шатер, подхваченный ветром, поднялся в небо каменный потолок, уступивший место мраку ночи.

— Вон! — произнес сияющий бог. — Вон!!! — закричал он с утроенной ненавистью. — Пошел вон!!!

В глазах у Губерта потемнело, ноги стали чужими, в животе забурлило. Он рухнул на слизкие от грязи камни пола.

— А-а-а!!! — закричал Лёня и подскочил в кровати. — А-а-а!!! А-а-а!!! — вопил он.

Прямо из стеллажа с книгами протянулся, мечом упираясь в грудь, длинный зеленый луч.

— Что это? Что?! — в ужасе повторял Бакланов.

— Разве ты не понял? — спросил голос изумрудного демона. — Не понял?! — очень зловеще проговорил рыжебородый, выглядывая из стеллажа.

Тон бога из кошмара… то есть, конечно, из книжки, очень напомнил Бакланову манеру общения бригадира братвы, вышвырнувшей сегодня «Фору» вон из уютного подвала. Лёня присмотрелся.

«Боже! Да это же он и есть! И с чего это я взял, что он рыжий? Просто светлый, да еще стриженный почти под «ноль»… и никакой бороды у него нет…»

— Вали отсюда! Ты понял? — повторил «бригадир». -Понял или…

Он недоговорил.

— Да!!! — закричал Лёня и как был в джинсах и майке (домой пришел поздно и сильно выпивши — сил раздеться не осталось), не дав себе труда обуться, выскочил в коридор, а оттуда, на удивление быстро справившись с замком, вылетел на лестничную площадку.

Сбежав вниз на один пролет, он обернулся и застыл, точно жена Лота. Дверь осталась незапертой и приоткрылась вглубь более чем наполовину; прихожую наполнял зеленый свет, в котором не было и не могло быть места Лёне.

Он развернулся и, кусая губы и бормоча себе под нос не то ругательства, не то жалуясь на загубленную жизнь, не замечая даже, что наступает босыми ногами на осколки бутылочного стекла, помчался прочь из дома.

LXIX

Веселье на «запасном аэродроме» Прбдента продолжалось до утра с небольшими перерывами на тяжелый и непродолжительный сон. Валентину то и дело снились какие-то кошмары, в которых события, происходившие в веке нынешнем, перемежались с картинами средневековья и еще Бог знает с чем.

Одним из самых отвратительных оказалось общение с медведеподобным Биорновым, проводником вагона поезда, в котором майор ехал… на Чукотку. На станции они вышли за водкой (а зачем еще?), и проводник вдруг начал, стуча себя кулаком в сундук грудной клетки, доказывать Богданову, что он, Валентин, — молодой и не видел жизни, а вот сам Биорнов, напротив: «Пересажал ихнего брата немеряно! Сажал и буду сажать!»

Учитывая профессию вышеозначенного субъекта, хотелось верить, что, используя в своей речи столь многозначный глагол, Биорнов имеет в виду исключительно «зайцев».

В какой-то момент проводник ринулся обниматься с пассажиром Богдановым; последний эту попытку пресек, но тут оба обнаружили, что «паровоз» отчалил и уже довольно резво мчится вдоль перрона. Они кинулись вдогонку, но все двери оказались закрытыми, кроме одной, куда и попрыгали, — первым проводник, затем… неведомо откуда взявшаяся Вера, а потом и сам Валентин.

Майор проснулся, обнаружив, к великому своему счастью, полное отсутствие как проводника, так и Веры, а самое приятное, осознал, что в реальности поедет на Чукотку не поездом.

Хотелось пить. Отхлебнув немного шампанского, Богданов поморщился, подняться он не мог, так как Лена… или Зинаида лежала на нем, устроившись почти как на диване. Будить дам Валентину ни в коем случае не хотелось, он решил терпеливо ждать, когда Морфей сжалится над ним.

Вопреки всем ожиданиям, майор задремал, то есть погрузился в сон не в сон, в какое-то марево, где (уже и на том спасибо) с проводником и Верой больше не сталкивался.

Когда Богданов, очнувшись, посмотрел на часы, оказалось, что уже около одиннадцати и дамы удалились, оставив после себя страшный разгром. Убедившись, что женщин нет, Богданов первым делом проверил, на месте ли его папки и… билет на Чукотку. Валентину стало стыдно за свою подозрительность, равно как и за беспорядок вокруг.

Майор достал из-под шапки пистолет и усмехнулся: «Герой!»

На глаза ему попалась старая газета, валявшаяся как раз под вешалкой. Валентин убрал ТТ и поднял газету, размышляя, куда бы ее пристроить. Взгляд его случайно скользнул по пожелтевшей странице. Прочитав набранный крупными буквами заголовок, Богданов нахмурился: «Шпиономания». Решив, что убираться будет потом, Валентин отправился на кухню, чтобы позвонить руководителям «Форы». Он с некоторым злорадством запихал ехидную газетенку в мусорное ведро и «уселся» на телефон.

Амбросимсв, как сообщила супруга, отсутствовал, и когда будет она сказать с точностью не могла, предложив Богданову позвонить мужу на работу.

«Не знает еще? — подумал Валентин, кладя трубку. — Странно… Кто же на них все-таки «наехал»?

Этот вполне закономерный вопрос не давал Валентину покоя со вчерашнего дня, когда он узнал, что виновником смерти «Форы» является некая фирма «Хардлайн», — все, что удалось вытянуть из сотрудника отделения милиции, присутствовавшего при закрытии издательства, который оказался единственным на земле человеком, сунувшим нос в документы, дававшие право неизвестным крутым парням вершить самосуд.

Бакланова опять не оказалось дома, старый знакомый Валентина Славик бодреньким голоском сообщил, что дядя Лёня ушел и когда вернется неизвестно. Майор позвонил домой Лукьянову, но и тот уже успел куда-то смыться.

— Заразы! — оскалился Богданов. — Суки!.. Олеандровы все!

Он взял с подоконника папки — свои сокровища — и в который раз уже подумал:

«Надо куда-то спрятать и их, и пушку. Не оставлять же здесь! Ромка ведь может в любой момент привести шоблу, мало ли что?»

Даже не выпив кофе, Валентин спустился вниз и, «оседлав» «семерку» хлебосола Процента, отправился разыскивать переводчика Костика.

Прежде чем найти нужный дом, Богданов вволю наколесился по закоулкам-переулкам на редкость унылого райончика, словно бы имплантированного в московский Центр (от Садового кольца пять минут, с учетом всех светофоров) из самой отвратительной индустриальной глубинки.

Отыскав, наконец, здание (наискосок от упомянутого Леной мебельного), майор благодаря «Сарафан-эдженск» установил, что «да, тут вот Коська живет, все верно, родители на дачах, а он тут… А вы не из милиции?».

Поинтересовавшись у доброй соседушки искомого Костика, чем вызван подобный вопрос, Богданов услышал:

— Да бузит, музыку допоздна включает, компании водит…

— Мэ-э… Да… — ответил майор, которому не терпелось захватить Костика тепленьким.

Старушка с некоторым недоверием посмотрела на собеседника, видимо решив, что он человек хотя с виду и важный, но все же, скорее всего, бесполезный, и со вздохом проговорила:

— Да теперь-то всем все равно, не то что раньше.

Поблагодарив, Валентин поднялся на второй этаж и позвонил. Почти пятиминутное стояние под железной дверью без номера ничего не дало майору, хотя от его настойчивого трезвона не проснулся бы разве только мертвый. Несолоно хлебавши Валентин вернулся во двор и, потратив еще минут примерно десять на разговоры про жизнь, выяснил у бабушки номер телефона Костика, подумав при этом, что занимается мартышкиным трудом.

Проклиная себя за без толку потраченное время, майор сел за руль, развернул «семерку» на совершенно пустой улочке имени героя восстания 1905 года Литви-на-Седого, а никакого, конечно, не лейтенанта Серова, как казалось ветреной Лене, отвергнувшей ухаживания неуловимого Костика.

Впрочем, тишина, царившая вокруг, оказалась на деле обманчивой, первый же перекресток преподнес сюрприз. Одному Богу или, может быть, дьяволу было известно, каким образом Богданову удалось не столкнуться со сверкающим болотного цвета боками красавцем джипом. Водитель иномарки тоже понервничал, так как, резко затормозив, остановил машину неподалеку от «жигулей» майора. Виноват, конечно, был прежде всего последний: ему полагалось пропустить джип, хотя и его водителю тоже не стоило бы гнать со скоростью сто двадцать километров в час по довольно коварной дороге.

Не успел Валентин прийти в себя, как дверцы джипа распахнулись и прямо к «семерке» направились трое столь же решительного, сколь и внушительного вида мальчиков.

— Так, мужик, — сказал один из близнецов-тройняшек, каковыми парни на деле, конечно, не являлись, однако черты индивидуальности у них были, если можно так выразиться, сильно унифицированными. — Давай бабки.

— Сколько? — поинтересовался любопытный Богданов, который ожидал, что ему сейчас с ходу попытаются заехать по физиономии. Что-то помешало «юношам» поступить таким образом.

— Двести грина! — не терпящим возражения тоном заявил все тот же «брат». Он стоял в центре и чуть впереди, отчего мальчики напоминали удалую тройку-птицу.

Богданов скорчил виноватую физиономию.

— Да вы что, ребята? Бутылку, — он качнул головой в направлении находившегося у него за спиной киоска, — могу купить, любую, виноват, так чего уж там…

— Ты не понял, мужик, двести гри…

— В городе езда со скоростью свыше шестидесяти килом…

— Четыреста!

— Ладно, парни, примите мои извинения, я поехал… — Валентин сделал вид, что хочет сесть в машину, от которой он предусмотрительно отошел на три-четыре шага, оставив дверцу открытой. На какое-то мгновение майор превратил себя в великолепную мишень для сокрушительного удара, который и был нанесен «правым пристяжным». Подлый выпад имел целью затылок Валентина и должен был уложить его на асфальт, где «тройке» осталось бы только добить глупого лоха.

Однако именно такого удара Богданов ждал и к нему готовился, а потому в результате нехитрых телодвижений майора «правый пристяжной» вспахал носом асфальт возле процентовской «семерки».

«Коренник» атаковал немедленно и стремительно; он ставил на мощь мускулов, на массу, на силу удара, а его менее спортивный противник, вынужденный беречь силы, использовал прием айкидо, благодаря которому вся энергия «коренного» обернулась против него самого. Нападавший рухнул навзничь. «Левый» выхватил пушку, но едва успел щелкнуть затвор, как майор выбил пистолет из рук парня точным ударом ноги.

Лишившись оружия, качок проявил секундное замешательство, что дало возможность Богданову врезать ему каблуком в пах. Противник присел и застонал, Валентин же ударил его ногой с разворота. Майор стремился попасть в челюсть, но угодил в переносицу, да так удачно, что «левый пристяжной» оказался выведен из строя надолго.

Теперь надо было скорее запрыгнуть в машину и «вострить лыжи» прочь от злополучного места, но неудачно приземлившийся «правый пристяжной» успел подняться и преградить майору дорогу. Качок попытался достать Богданова ударом ноги. Когда это не помогло, он не придумал ничего лучше, чем повторить попытку еще два раза.

Богданов перехватил ногу нападавшего и рванул ее высоко вверх; парень со всего маху стукнулся затылком об асфальт, но поскольку голова «юноши» представляла собой костный монолит, «правый пристяжной» сделал попытку встать. Добивая его (без этого попасть в Машину майору было бы крайне затруднительно), Валентин на секунду выпустил из поля зрения валявшийся на асфальте пистолет. Оружие исчезло.

«Черт!» — с досадой подумал Богданов и в следующую секунду услышал щелчок взведенного курка и знакомый уже голос «коренного»:

— Стоять!.. Лечь!!!

— Так стоять или лечь?! — огрызнулся Богданов.

— Лечь!!!

«Ну подойди же ты, урод, — мысленно взмолился Валентин. — Неужели не хочется стукнуть меня по затылку?»

«Коренной» предусмотрительно держал дистанцию. Майор поднял глаза на немногочисленных покупателей, стоявших возле ларька со спиртным и «сникерсами. Что-то странное было на их лицах.

— Ложись, сука, стреляю! — завопил качок за спиной у Валентина. — Быс…

Крик оборзался, майор услышал звук упавшего на асфальт тяжелого металлического предмета, затем туда же рухнула туша «коренного». Богданов развернулся и увидел то, чего меньше всего ожидал увидеть.

Над «бездыханным» телом поверженного качка возвышалась коренастая фигура Уилфреда Шарпа. Лицо старика светилось ехидной улыбочкой, из-за полуприкрытого правого пораженного глаза американца создавалось впечатление, что он подмигивает Валентину. За спиной у майора со стороны киосков раздавались одобрительные возгласы: «Молодец дед!», «Так их всех, житья никакого нету от этой крутизны!», «Понакупили машин-то за границей и ездют, и ездют!»

Отвечая Шарпу благодарной улыбкой, Валентин окинул взглядом отдыхавших на асфальте побежденных и подумал о зрителях:

«Ну и райончик тут, никто даже пистолета не боится! Однако что же Шарп? Как он-то сюда попал?»

Попал американец в это нелепое место на такси. Водитель потрепанной шашчатой «волги», стоявшей поблизости на другой стороне неширокой улочки, увидев, что гроза миновала, подошел поближе, держа на всякий случай в руке монтировку. Американец поблагодарил его и протянул деньги. Водитель кивнул, потом вернулся к машине и принес оттуда шляпу «Стэт-сон», которую Шарп нахлобучил себе на голову. Присев на корточки, старик принялся очень деловитыми, если не сказать профессиональными движениями полицейского из фильма исследовать карманы «коренного». Американец достал оттуда водительские права и, протянув их Богданову в развернутом виде, произнес:

— In case[68].

Запомнив фамилию и имя водителя, Богданов вернул права американцу, который небрежно бросил книжечку прямо на ее владельца. Тот вдруг зашевелился и даже начал было подниматься, но старик коротко и точно ударил «коренного» носком ковбойского сапога по голове; тот передумал вставать и решил продолжать отдых на асфальте.— I guess we got to get out of here[69], — проговорил американец и, указав на «семерку», поинтересовался: — Your саг?[70] — Валентин кивнул, а Шарп вновь спросил его: — Would you give me a lift?[71]

Вопрос звучал вполне естественно, так как водитель «волги», сдав назад, развернулся и уехал, хотя, похоже, это ни в коей мере не огорчило американца. Валентин пригласил старика садиться.

— Thanks, — небрежно, точно сплевывая на землю пережеванный табак, поблагодарил тот и, вынув из кармана чистый носовой платок, взял им пистолет незадачливого драчуна, прокомментировав свои действия: — In case.

— Тенкью, мистер Шарп, — проговорил Богданов, когда они отъехали от места сражения.

— One always should…[72] - начал американец и, указав налево, попросил: — Left, please…[73] — а затем закончил по-стариковски назидательно: — Should watch his ass, when in fight..[74]

Сделав поворот и посмотрев на часы, Валентин отметил, что прошло всего не более трех минут с того момента, когда он отъехал от дома, где жил Костик. Менее всего мог полагать майор, что еще через минуту, после трех «left, please», чередовавшимися с двумя «straight ahead» и одного «now to the right[75]», вновь окажется у того же самого подъезда.

Американец пояснил, что замечательный юноша Константин позвонил ему, Шарпу, и попросил заехать за ним, так как не вполне здоров после вчерашнего, а обоим надо принять участие в какой-то акции, вот Шарп и оказался тут. Получалось, что появление старика здесь вполне оправданно, чего не скажешь о самом Богданове, который, впрочем, поспешил заверить спасителя в том, что он «визитед май френд», то есть навещал друга.

— Вот ар ю гоуинг ту ду вис ган?[76] — спросил Валентин.

— The gun? — с улыбкой переспросил американец и, достав из кармана завернутый в платок пистолет, с необычайной ловкостью разрядил его, выйдя из машины, подошел к бакам и, ничтоже сумняшеся, выбросил оружие прямо в кучу мусора. Показав на обойму и извлеченный из ствола патрон, он пояснил: — Colt, calibre fourty five, widespread in America, and rare found here in Russia. It’s just a piece of iron without this[77].

Богданов тупо кивнул и подумал:

«Он прав… наверное».

На предложение подвести его и Костика туда, куда им надо, Шарп ответил отказом. Но не успел американец взяться за ручку двери подъезда, как неизвестно откуда взявшаяся бабулька, недавняя собеседница Валентина, радостно прокричала ему в ухо:

— Как хорошо, что вы вернулись-то, я ведь токо-токо Коську-то видела! Он в соседний подъезд бегал, паршивец, у Вовки Круглова денег на выпивку занимать, щас токо обратно промчался, в магазин сбегал за пивом.

Американец обернулся на крик, в единственном зрячем глазу его читался вопрос: помощь нужна?

— Ши джаст крэйзи, шиз тэйкин ми фор сомуан элз[78].

— Oh, well, I thought the old lady hates your car here[79], - ответил Шарп, и майору показалось, что американец смеется над ним. Кроме того, тот внезапно переменил свое решение и попросил: — If it’s OK, will you wait a while, I’ll be back in a minute[80].

Старик действительно скоро вернулся в сопровождении Костика, и Богданов отвез обоих до ближайшего метро.

Валентин, оставив мысль о том, чтобы преследовать американца в подземке, завел двигатель и не спеша поехал по Красной Пресне.

L

Участковый Андрей Петрович Корниенко смертельно устал от пьянки. Он недоумевал, откуда у брата брались силы на подвиги. Кроме того, отпуска милиционеру никто не давал, приходилось не только пьянствовать, но и работать. Начальство в общем и целом смотрело на его поведение сквозь пальцы: брат родной не каждый день в гости приезжает.

Вечер выходного дня застиг Корниенко в опорном пункте — малогабаритной двухкомнатной квартирке на первом этаже пятиэтажного дома. Домой старший лейтенант не спешил, отдаляя радостный миг встречи с любимой женой. Хорошо брательнику, холостяк, гуляй — не хочу!

«Не хочу, — подумал старший лейтенант. — Не хочу, — повторил он, заслышав настырный трезвон телефонного аппарата, полагая, и не без основания, что звонит брат, а это означает новую пьянку-гулянку. — Не хочу!»

Телефон умолк, но через минуту затрезвонил вновь. Корниенко не выдержал и снял трубку:

— Что?.. Нет… Нет… Говорю же, нет! Это милиция… Не за что… — проговорил он с раздражением.

Собственные дурное настроение, нервозность и раздражительность, столь не свойственные ему ранее, Андрей Петрович относил на счет затянувшегося праздника.

Однако лукавил, лукавил сам с собой старший лейтенант Корниенко. Что мешало ему оставить брата одного? Пусть шурует под юбкой у школьной пассии Маринки, пусть барахтается с ней под одеялом, когда ее муж и его собутыльник Гена отправляется на работу.

У участкового сложилось впечатление, что муж Марины, доведись ему застать жену в постели с Олегом, в крайнем случае подпортит обоим фотокарточки, за ружье хвататься не станет, так как мужскую дружбу за бутылкой ценит выше всяких баб, особенно когда наливают на халяву.

«Сколько еще веселиться Олежке? Дней десять (неделю, три дня) всего-то и осталась. Потерпи, уедет, жалеть будешь, что черствость проявлял, родная кровь, не кто-нибудь…» — говорил себе участковый, не решаясь отказать брату.

К тому же существовала Люба — прежняя любовь. Нет-нет да затаскивала она Андрея в постель вспомнить старое, а он не слишком-то и упирался, все равно в верность его жена не верила.

Наличествовал и еще один, как говорится, фактор — оказываясь в шумной, слаженной компании, участковый успокаивался: вот они, все прямые или косвенные соучастники убийства той девушки… Кровь на снегу. Кровь… И все пока еще живы… Пока.

Именно соучастники. Если бы не дурацкие разговоры про волков-людоедов, которые начала Люба и подхватила Марина, а вслед за ней и Олег, желая бросить под ноги даме сердца шкуру матерого хищника, если бы не это… Не было бы удалого воздушного рейда, стрельбы по бегущим волкам и… гибели женщины.

«Но главный-то я, я! — не раз холодея, думал участковый. — Я стрелял в нее, и если все эти разговоры правда, я…»

Через два дня после происшествия они вдвоем (Андрей и вертолетчик) слетали на то место, где нашли убитую. Труп исчез. Никаких следов не осталось, да никто и не верил, что они останутся: пурга была знатная.

Все клялись молчать, но… кто-то все-таки проболтался?

Слухи наполняли город. Оборотни. Оборотни. Оборотни. И не суеверный ранее участковый все чаще ловил себя на мысли о том, что самец мог уцелеть…

«Он вернется, он обязательно придет, — думал Корниенко. — Чушь, он не может знать, кто убил ее… Да нет же! Никаких оборотней не существует! Их просто нет!»

В этот внутренний спор нередко вмешивался некий оппонент, будто участковый спорил сам с собой. Вот и сейчас он, этот некто, уверенно произнес:

«Он знает, что ее убил ты, он идет сюда, чтобы покарать убийцу своей волчицы».

Участковый подпрыгнул и задрожал так, что прикусил язык. Выругавшись, он почувствовал себя лучше.

«Чертов телефон!»

И действительно, краснопузый аппарат надрывался, захлебываясь от злости.

— Старший лейт… — начал было Корниенко, но, узнав звонившего, отчего-то совершенно успокоился и даже обрадовался. — Ты… все пьянствуешь…

— Ты когда будешь? — озабоченно поинтересовался брат.

— Да сейчас выйду, — пообещал Андрей, которому вдруг страшно захотелось выпить. Марина жила рядом, — десять минут ходу.

— Ты что шепелявишь? — спросил Олег

— Язык прикусил, — нехотя признался старший лейтенант, почувствовав, что брат хочет сказать что-то еще. — Ну что у тебя?

Олежка помялся.

— Ну, ты, Андрюх, через полчаса прийти не можешь? Генку на работу вызвали, там авария какая-то, ну а мы пока… Ну, ты же понимаешь?

— Я вообще могу не приходить, — рассердился Андрей и повесил трубку, но через пять секунд ему вновь пришлось поднять ее: — Я не обижаюсь… Да нет же… Знаю, что тебе послезавтра отчаливать… Трахай свою ненаглядную… Это не оскорбление… Хорошо, не трахай! Все, бывай… Обязательно приду… — Нажав на рычаг, участковый проговорил: — Не доведет она тебя до добра.

Телефон зазвонил вновь.

— Ну чего тебе, — утомленно проговорил в микрофон Корниенко. — Да, опорный пункт… Да… Что?.. Породистая?.. Ах, вот как. Позвоните завтра, молодой человек… Да, часиков в десять-одиннадцать или лучше… лучше в двенадцать… Не знаю?.. Хм, да, не знаю, у меня никогда не было собаки… Друга?.. Ну, это вы глупости… — В наушнике раздались нервные короткие гудки.

«Что за чушь, — подумал старший лейтенант. — Как это — у меня никогда не было друга? Собака одно, а друг… Да что за чертовщина?!»

Андрей опять почувствовал себя не в своей тарелке. При чем тут собаки? Он повернулся к унылому казенному стальному ящику — раз уж все равно полчаса сидеть, надо, что ли, разобрать бумаги.

Участковый открыл дверцу сейфа, вынул часть бумаг и, положив их на стол, хотел было достать и остальные, но… взгляд старшего лейтенанта остановился на табличке — подарке Олега, — которая лежала в сейфе уже почти месяц. На ней имелась надпись: ОСТОРОЖНО! ПРОТИВНИК ПОДСЛУШИВАЕТ. Андрей застыл, буквально окаменел как изваяние.

«Этого не может быть! — Его сознание словно бы обожгло. — Не может быть!»

Такого, конечно же, не могло быть, надпись, нанесенная по трафарету на кусок жести, черным по белому, гласила: ОН ПРИДЕТ, ЧТОБЫ ОТОМСТИТЬ ЗА СВОЮ ВОЛЧИЦУ.

LI

Дверной звонок зазвучал вновь, выводя свою привычную электрическую трель. Хочешь не хочешь надо отворять ворота.

— Это, наверное, Андрюха, — проговорил Олег, вставая с кровати. — Полчаса прошло, пойду дткрою… Да чего мне одеваться? Это ж брат мой, чудачка… Да лежи, я сейчас его за бутылкой отправлю.

Марина посмотрела на разбросанную по комнате одежду и мысленно махнула рукой — и правда, чего спешить?

Спешить, и верно, было уже поздновато. Олег влетел в комнату и растянулся на полу от мощного удара Гены. Марина вскрикнула: таким она мужа еще не видела, правда, и он не видел ее такой: факт измены был, как говорится, налицо — вилять поздно, оставалось одно — каяться. Делать это пришлось, глядя в жерла горизонталки двенадцатого калибра, которую Гена успел сорвать со стены, — патронташ, к несчастью, висел рядом. Обманутый муж несколько раз врезал сопернику прикладом по физиономии, а потом, заставив неверную жену слезть с кровати на пол, велел ей встать на колени рядом с любовником.

— Убери простыню! — захрипел Гена, выпучив глаза. — Убери, сука! Не заворачивайся! — повторил он, поводя дулами двустволки. — Стой так.

Марина поняла, что муж шутить не собирается. Она отбросила простыню.

— Ген, старик, ты чего… — начал было Олег, но едва взглянув в глаза человеку с ружьем, осекся.

Марина попыталась успокоить мужа, представив ситуацию как можно менее драматичной.

— Ну ты же знаешь, Ген, — проговорила она, — мы с Олегом еще в школе гуляли, ну выпили…

Рогоносец молчал, казалось, он даже успокоился, но никак не мог найти повод, чтобы отложить ружье и сделать вид, что ничего страшного и на самом деле не случилось.

Марина, ободренная такой реакцией, продолжала:

— Это ж по пьянке, правда, Ген… Ну, мне ведь тоже обидно, что ты Любку трахал, когда я на аборт ложилась. Ты с ней тут был, мне Любка созналась, она говорит, ты и ее сестру трахал, а ей ведь всего шестнадцать… Прости, Ген, ну, пожалуйста…

Кажется, старания Марины возымели действие: муж начал опускать ружье. У Марины отлегло от сердца. Внезапно Гена задержал свое внимание на Олеге, несколько раз смерив того взглядом от колен до подбородка.

«О черт! — мелькнуло в голове у Марины. — О черт! Только не это!»

LII

Приступ помутнения рассудка кончился.

Андрей Корниенко сидел за столом в расстегнутом кителе, спущенном галстуке и темной от пота рубашке.

Светлые волосы слиплись на мокром лбу. Пальцы рук побелели, сжимая жестяную табличку с надписью. Призыв к бдительности остался на прежнем месте. Участковый даже переворачивал табличку, чтобы убедиться, что и на тыльной ее стороне нет ужасных слов, при воспоминании о которых старшего лейтенанта милиции охватывала дрожь. Дверной звонок окончательно вывел Корниенко из состояния умопомрачения.

«Кого еще черт… — подумал он. — Впрочем, живой человек мне не помешает».

С этой мыслью Корниенко наскоро привел себя в порядок и направился к двери.

— Ни себе фига… — произнес он растерянно, — Ты кто?

Живого человека за дверью не оказалось, вместо этого Андрей увидел огромного черного пса. Рука невольно потянулась к кобуре, но пальцы нашарили только клок мокрой рубашки. Вместе с тем поводов для беспокойства как будто не находилось, пес вел себя вполне миролюбиво; грустные, как у большинства крупных собак, глаза печально взирали на взъерошенного человека в помятой и застегнутой не на те пуговицы милицейской форме.

«Черт, да это же, наверное, та самая собака, которую потерял звонивший псих, — смекнул участковый. — Да, овчарка, немецкая… кажется… Жаль, что она не пришла сюда раньше, когда он звонил мне. Куда же мне ее теперь девать?»

Пес преданно уставился в глаза милиционеру.

— Ну, входи, что ли, — произнес тот и, делая шаг в сторону, подумал: «У меня и дать ей нечего…»

Пропустив собаку внутрь квартиры, Андрей заглянул в холодильник, где обнаружил кусок старой замерзшей и подплесневевшей полукопченой колбасы, — для собаки сойдет. Старший лейтенант отвел пса на кухню, положил на пол колбасу и сказал:

— Я сейчас уйду, а ты ешь и сиди смирно. Утром придет хозяин и заберет тебя. Все понял?

Не дожидаясь ответа, Андрей закрыл дверь на кухню, а сам отправился в большую комнату, служившую ему кабинетом. Участковый переоделся в джинсы и свитер и подумал, что не плохо бы позвонить Любе: чем он хуже брата? Младшему все можно, а старшему ничего нельзя?

Люба поломалась немного, но согласилась: ей вовсе не улыбалось сидеть весь вечер у телевизора, слушать зудение матери, а потом ложиться спать одной. Представляя себе, как будет злиться жена Андрея, когда он в очередной раз не придет ночевать, — знает уже, рассказали, с кем время проводит, — Люба быстренько подкрасила губки, оделась и, бросив матери: «Я скоро», умчалась на всех парах.

Посмотрев на беспорядок, устроенный им на столе, повеселевший после разговора с подругой участковый хмыкнул:

— Разобрал бумаги, называется… Ладно, теперь уж завтра.

И все-таки следовало убрать со стола хотя бы папки. Корниенко схватил их и… Что-то заставило старшего лейтенанта посмотреть на табличку. Участковый рухнул в кресло, буравя безумными глазами надпись, выполненную красной, как кровь, краской на ослепительно белом фоне.

«Кровь на снегу, кровь на снегу, — болью отдавалось в мозгу. — Так называлась та статья в газете… Кровь, красная кровь на ослепительно белом снегу».

Милиционер зажмурил глаза, через несколько секунд он открыл их, зная уже, что надпись никуда не исчезнет, она находилась на прежнем месте, только табличка, казалось, увеличилась в объеме. Нет, на ощупь она осталась прежней, но зрительно стала больше раза в два или три, так что теперь даже человек с очень плохим зрением мог прочитать:

ОН ПРИШЕЛ. ОН ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ МСТИТЬ ЗА СВОЮ ВОЛЧИЦУ.

LIII

Гена еще раз окинул взглядом обнаженное тело коленопреклоненного соперника; тот пока не понимал, что изменилось.

«До чего же в горле пересохло, — подумал Олег, облизывая горячие губы. — Выпить бы…»

Чувствуя, что надо молчать, Корниенко-младший не сдержался.

— Генк, ну чего ты, а? Давай выпьем? — проговорил он с интонацией обиженного ребенка.

— Заткнись, сука! — заорал обманутый муж и вновь вскинул ружье. Марина уже знала, что за этим последует.

«Что у трезвого на уме, у пьяного… да и не пьян он вовсе, просто рехнулся!»

Лицо Гены исказилось.

— Что, курва, — прошипел он, обращаясь к Марине, — нравится, когда большой, да? Да, сука? Отвечай! Отвечай!

— Нет… — пролепетала женщина.

— Нравится?! Да?! Да?! Отвечай, сука!

— Не-е-ет… — шмыгая носом, проговорила она, чувствуя, что жизнь повисла на волоске, но еще надеясь на спасение.

— Тебе мало было, да?! Мало? Отвечай!

— Не-е-е-ет… — всхлипывала все сильнее Марина.

— Почему же ты с ним, лярва?! Почему?!

— Не-е зна-а-й-у… — прохныкала женщина, понимая, что любой ответ может заставить мужа нажать на курок.

— Он тебя заставил?! Отвечай, он тебя заставил?!

— Не-ет…

— Так, значит, тебе было мало, самой было мало, не хватало?! Не хватало мужиков? Что молчишь?! Что?!

Марина, всхлипывая и заливаясь слезами, повторяла неизменное: «Не-е-ет».

— Значит, мало?! — с диким торжеством сумасшедшего завопил Гена. — Значит, не хватало? Да? — Он шагнул к жене, потрясая двустволкой. — А вот я это тебе засуну. Как думаешь, не мало будет?

Марина вскрикнула от страха: сомнений, что муж сможет исполнить угрозу, у нее не осталось.

— Кончай, Гена, — взмолился Олег. — Брось, в натуре, это уж слишком.

— Молчи, гондон драный!

— А-а-а!!! — заверещала женщина, когда муж, ткнув ей в лицо стволами, опрокинул ее на пол. — А-а-а!!!

Страх жертвы только распалял истязателя. Олег почувствовал, что больше нельзя медлить; он, как мог быстро, поднялся и бросился на Гену.

Но то ли ноги младшего Корниенко затекли от долгого стояния на коленях, то ли противник ждал нападения, так или иначе бросок не достиг цели, и Олег, схватившись обеими руками за мошонку, со стоном отлетел далеко в сторону. Гена, поразмыслив с секунду, направился к нему, взяв ружье за ствол и отводя руки для удара. Стрелять он до поры до времени не хотел: приехал бы наряд, вынесли бы дверь и все испортили.

Не дойдя двух шагов до Олега, Гена услышал легкий шум за спиной и обернулся: неверная жена искала спасения в бегстве, ей почти удалось выползти из комнаты, секунда, и изменщица — в прихожей, еще две — и она (дверь открыть проще простого) окажется на лестнице… Ее любовник мог броситься со спины.

Нет! Нельзя дать ей уйти! Шлюха должна подохнуть!

Сожалея о том, что смерть жены будет не такой медленной, как ему хотелось, Гена вскинул ружье… Стрелять в человека с трех-четырех метров из двустволки — это совсем не то же самое, что попасть в бегущего волка с вертолета

Оглушительно грянул выстрел. Тело Марины отлетело к стене и осталось там лежать неподвижно. Олег не сопротивлялся, он еще не совсем оправился от боли в паху. Гена встал над соперником точно колосс над жалким пигмеем.

— Ну что? — произнес он с улыбкой. — Сладкая Маринка?

— У-у-у… Что ты делаешь?! — взвился Олег, почувствовав у себя в паху прикосновение горячего металла ружейного ствола. — Ты что?.. Ты… Т… — Он осекся, едва взглянув в полные безумного восторга глаза палача. — Ты-ы…

— Я, — произнес Гена одними губами и, расплываясь в блаженной улыбке, нажал на курок.

LIV

— Он пришел, — прошептал одними губами Андрей Петрович. — Пришел, чтобы мстить… Он уже здесь…

«К чертям! — Участковый встряхнул головой и решительным жестом отбросил дьявольскую табличку. — Ко всем чертям! Завтра же к бабке, Светка знает одну такую, все грозилась к ней пойти, если пить и гулять не брошу. Кто мне дороже, профура Любка или законная жена и дети? К такой-то матери и брательника, и бл…дей! Никуда не пойду, пусть Олежка обеих и трахает, мне в завяз уходить надо, нервишки лечить! А сейчас домой, домой, домой!»

Подумав так, участковый почти немедленно обрел над собой контроль. В голове прояснилось, он хотел посмотреть на табличку, не вернулась ли, упаси Господи, прежняя надпись, но проклятая жестянка упала так, что с того места, где сидел Корниенко, оказалась не видна.

«Ну и черт с ней, — решил участковый и, наскоро запихав папки в сейф, закрыл его, а ключ сунул в карман. — Ах ты еж твою двадцать! — в сердцах всплеснул он руками. — Кобура-то с пушкой там».

Корниенко извлек из кармана ключ, но до замочной скважины донести его не успел: пискнули петли кухонной двери, в прихожей послышались чьи-то шаги, заскрипели половицы. Участковый открыл рот. На пороге кабинета стоял неизвестный человек в джинсах, армейских ботинках и старом пуховике, без шапки. Длинноволосый, с неухоженной рыжеватой бородой, странный визитер выглядел очень печальным.

— Я потерял друга, — сказал он негромко, и в голосе его чувствовалась искренняя боль. — Лучшего друга…

Неловко было задавать вопросы человеку, который так скорбел об утрате, но все же…

— Как вы сюда попали? — спросил Корниенко.

— Это вы попали, — ответил тот как-то уж очень двусмысленно. — Вы, а я… потерял лучшего друга.

«Друга? Друга?! Так вон оно что!» — обрадовался участковый.

— Так это вы мне звонили? — спросил он с надеждой. — Насчет собаки, так? Она нашлась, милиция у нас, знаете ли, на высоте, хотя многие, особенно в прессе… писаки… — затараторил Андрей, чувствуя, что нельзя умолкать, так как иначе тоска этого странного типа передастся ему и тогда… — Она на кухне, я ей колбасы дал…

— Отвратительная колбаса, — сказал неизвестный и сделал такое движение, будто бы с трудом сдержал позыв рвоты. — Мерзость. Ты, наверное, думаешь, что я должен быть благодарен тебе за это?

«Вот сукин сын! — рассердился участковый. — Я его собаку нашел, колбасы ей дал, а он тут выеживается! Да еще тыкает представителю власти!»

— Ты кто такой, документы?! — рявкнул старший лейтенант, впервые за последние несколько часов обретая полное душевное равновесие, как безнадежно больной перед кончиной испытывает просветление и облегчение, чтобы в последний раз, прежде чем покинуть бренный мир, взглянуть на него ясным взором. — Живо! — приказал он, привставая со стула.

Глаз Корниенко как-то сам собой скосился на пол, туда, куда упала табличка. Андрей прочитал начертанные вычурной готической вязью слова — всего два: Я ПРИШЕЛ.

Участковый рванулся к сейфу, быстро справившись с замком, мгновенно нашел среди папок кобуру и выхватил ПМ. Разворачиваясь, он снял пистолет с предохранителя. Грохнул выстрел. Пуля расщепила дверной косяк в сантиметре от головы бородача. Удивленный донельзя своим промахом, Корниенко вновь нажал на курок. Раздался сухой щелчок — осечка! Опять осечка! Опять и опять!

— Там был лишь один патрон, он предназначался для тебя, — сообщил неизвестный. — Ты истратил его не по назначению. Придется мне исправить твою ошибку, хотя я и не люблю насилия. — Глаза бородача сверкнули, в них не осталось ни тени недавней грусти. Он оскалился, так что поверить в его пацифистское заявление стало очень непросто. — Извини, у меня против тебя ничего нет, просто… считай, что я выполняю определенную работу. Казнь — это ведь тоже определенного рода работа. Тебе тоже случалось делать это, не так ли? Правда, тогда ты стрелял лучше. Теперь ты промахнулся, пришел мой черед.

Убийца достал из-за пазухи револьвер с длинным стволом. Щелкнул взведенный курок. Что-то с хрустом переломилось в душе милиционера.

— Прощай, — произнес тот, кто пришел выполнить работу палача. — Мне надо спешить. Добрый парень Геночка уже, наверно, справился с поручением, теперь кто-то должен позаботиться и о нем, так? Да и Любаша, скорее всего, припорхала на крылышках любви…

— Ты… ты — оборотень?

— Какое это имеет значение? Главное, что цель достигнута, твоим коллегам придется иметь дело с пятью трупами.

— А Коля?

— Вертолетчик? — Убийца едва заметно улыбнулся. — Тебе будет скучно без него в аду? Сожалею, дружок, но он в счет не идет: он не мог отказать тебе, ты держал его за задницу. Наказать его все равно что убить коня, на котором разъезжал бандит… Позволь я включу радио? — Убийца протянул руку к висевшему на стене старому трехпрограммнику и повернул регулятор. Из динамика донеслась музыка — немеркнущий вальс. — Твою хлопушку, конечно, слышали, но у меня-то сорок пятый калибр… Грохочет так, что… Сейчас сам убедишься.

Убийца вывернул регулятор громкости до конца, вальс тысячей изящных, как боевой патрон, фей закружился по комнате, наполняя ее пламенем жизнеутверждающего ритма.

— Боже мой, какая дивная музыка, — проговорил убийца и нажал на курок.

Он убрал револьвер и, едва заметно пританцовывая, направился к двери, оставив за спиной труп участкового с развороченным черепом и ликующий вальс.

LV

Впервые они с Губертом оказались в этом зале больше двух недель назад, с тем чтобы поведать толпе богато одетых сановников историю своих несчастий и злоключений. Теперь «слуга» пришел сюда один рассказать великому герцогу о вещах не менее важных.

Гвильямино так робок, так застенчив, так мил, дамы без ума от него, даже любимица Гвискарда Гаита (она мало что красива и храбра, да и, ко всему прочему, еще далеко не глупа) нашла в мальчике друга и собеседника. Именно благодаря ей, юной наложнице герцога, удостоился Гвильямино великой чести беседовать с повелителем наедине.

— Говори, — приказал Гвискард и жестом велел мальчику подняться с колен. — У меня мало времени.

— Наследник барона Рикхарда исчез, господин, — проговорил Гвильямино. Старик молча поднял бровь, ожидая, что юноша скажет дальше. Тот продолжал: — Он бежал, пока я спал… Прошло уже три дня.

Герцог молчал, какое-то время казалось, что он не слышал слов Гвильямино или просто не желал отвечать.

— Бежал, ты говоришь? — проговорил, наконец, Гвискард. — Может быть, тебе показалось? Вдруг он нашел в городе подружку, которая так крепко приласкала его, что он обо всем забыл?.. Или ты не веришь, что такое могло случиться?

Мальчик покачал головой.

— Нет, великий господин, — твердо проговорил он. — Губ… Роберт бежал, я знаю точно. И тому существует вполне объяснимая причина. В последние дни в твоей столице появилась ясновидящая Летиция. Люди называют ее Летицией Святой… Так вот, господин, Роберт узнал о ней…

— Ты говоришь долго, — оборвал юношу герцог. — Я ведь предупредил тебя, что времени у меня мало. Говори коротко.

Оруженосец склонил голову:

— Я и так стараюсь быть кратким, великий герцог. Дело в том, что эту женщину… она колдунья, господин, раньше звали Летицией Кривой, так как один глаз у нее в ту пору все же был. С недавнего времени… после встречи со мной она окривела и на второй…

— Летиция? Летиция?.. — переспросил Гвискард, делая вид, будто старается что-то вспомнить. — Не та ли это, что убила твою мать… Гвильямино? — поинтересовался герцог, демонстрируя и прекрасную память, и великолепную осведомленность в делах даже ничтожного из подданных. — Ты хочешь, чтобы ее наказали?

Мальчик поклонился:

— Нет, господин, стрела решила дело. Если Господу было угодно сохранить жизнь колдунье, то такова Его воля.

— Ты христолюбив, это хорошо, — похвалил старик. — Многие годы я потратил на укрепление истинной веры в тутошних землях, пораженных языческим тленом… Так чего же ты хочешь?

— Роберт услышал о колдунье и сделался сам не свой, он чуть не убил меня…

— Отчего же он так взволновался? — с притворным удивлением спросил Гвискард. Гвильямино опустил глаза, а герцог, точно только что догадавшийся об истинных мотивах поведения «наследника» барона Рикхарда, продолжал более с утвердительной, чем вопросительной, интонацией: — Он боялся, что колдунья может выдать его.

Гвильямино кивнул и ответил тихо:

— Да, господин. Роберт — самозванец.

«Ну и дела… — подумал старик. — Ну и дела. Никогда не торопись, если есть возможность. Я верно поступил, велев Боэмунду не спешить облагодетельствовать мерзавца… Однако этот слуга — безумец, если думает, что ему сойдет с рук обман».

Гвискард поднялся и точно так же, как и в тот день, когда последний раз разговаривал с самозванцем, назвавшимся сыном верного друга, подошел к окну и распахнул его. В зал ворвался шум площади… Нет, на сей раз это не были вопли казнимого и улюлюканье толпы, радовавшейся мучительной смерти проклятого вора, а гул голосов на торгу, где одни нахваливали свой товар, а другие, споря до хрипоты, старались сбить цену, где кто-то стремился что-нибудь стянуть под шумок, а кто-то, поймав беднягу, бил без жалости, где все жили своей жизнью и никому не было дела не только до безвестного Гвильямино, простолюдина родом из замка в Белом Утесе, но и до великого повелителя Апулии, Калабрии и Сицилии Роберта де Готвилля.

— Я велю схватить его, — проговорил Гвискард, и негромкие слова эти прозвучали как смертный приговор. Он не сказал: «И тебя», но…

Нет, видно, собеседник герцога не чувствовал беды, что топором палача взлетела над тонкой шеей, и осмелился возразить:

— Бесполезно, господин. Он бежал три дня назад.

— Почему ты не пришел ко мне раньше? Ждал, что он вернется?

Ответ обескуражил герцога, он чуть было не обернулся, когда Гвильямино произнес:

— Нет. Я знал, что он не вернется.

— Ты знал? — возвысил голос Роберт, продолжавший смотреть на торг. — Ты не только помогал самозванцу дурачить своего господина, но и позволил ускользнуть преступнику. Сейчас я кликну стражу и велю отдать тебя в руки Арнольдо…

— Нет, великий господин, ты не сделаешь этого, — уверенно проговорил Гвильямино.

Это уже выходило за всякие рамки.

— Что?! — Голос старика зазвенел под каменным сводчатым потолком. — Как ты поеме… — Герцог, резко обернувшись, сделал шаг к дерзкому юнцу, намереваясь, без всякой стражи, собственной рукой покарать наглеца, и осекся.

Гвильямино исчез; на том месте, где минуту назад находился мальчишка-слуга, стояла прекрасная молодая женщина с неровно остриженными рыжими кудрями. Пока господин смотрел в окно, красавица успела сбросить с себя чужую, уродовавшую ее одежду и осталась такой, какой ее создал Бог или дьявол, для того чтобы дарить любовь мужчине.

Она пришла, чтобы поручить себя великому господину. Кому, как не герцогу Роберту, было оценить этот дар?

LVI

Раздумывая над словами американца, майор проехал Пресню, свернул на Садовое кольцо.

«Что означают его слова: watch your ass? Смотри за спину? Береги задницу? Еще говорят, что, мол, русский трудный, у нас, по крайней мере, все ясно, а тут у каждого слова по двадцать значений!»

Предупреждение, как бы ни трактовал его майор, было своевременным, но Богданов им не воспользовался. Он так замечтался, что ненадолго утратил счет минутам и способность адекватно оценивать себя и ведомый им автомобиль в пространстве. Очень скоро Валентин понял, что заблудился, — все вокруг казалось ему совершенно незнакомым.

Вместе с тем не успел Богданов подивиться чуду, как, вылетев из-за угла, засвистел протекторами по асфальту мощный автомобиль. Машина, промчавшись мимо, резко затормозила прямо перед «семеркой». Валентин ударил по тормозам и вывернул, как мог, влево, но и тут едва не стал причиной гибели людей, выскочивших из «ауди». В следующую долю секунды Богданов понял, что для него было бы предпочтительнее их переехать.

— Выходи! — рявкнул один из них, вооруженный короткоствольным АКУ, а второй, лихо передернув затвор, навел на майора длинноствольное помповое ружье. — Вылезай, гад!

Понимая, что нажать на курок господам из «ауди» так же просто, как ему выпить стакан пива, Валентин медленно вышел из машины.

— Руки!

Майор поднял ладони и растопырил пальцы, чтобы не осталось сомнения, что намерения у него самые миролюбивые.

— Вы ребята, часом, не обознались? — спросил Валентин, прекрасно понимая, что «ребята не обознались», а, что называется, пришли по адресу. — Бабок у меня нет, тачка чужая… старая…

— Заткнись, пидор!

Молодой человек с ружьем так съездил Богданову прикладом по физиономии, что тот не устоял и рухнул на асфальт, получив несколько чувствительных пинков под ребра.

— Проверь его, — приказал один из «мальчиков» третьему напарнику.

Закончили бег руки не слишком умело, а главное, очень поверхностно, лениво, с холодцой, обыскавшие карманы без особого труда изображавшего собственный «хладный труп» Богданова. Раздалось деловитое:

— Нет пушки. Чего с ним делать-то, Валера?

— Нагорит нам от шефа, — обреченно проговорил кто-то. — Говорил же, только следить…

— Да я б убил его за пацанов и за пушку! — с чувством воскликнул тот, кто обыскивал Валентина. — Сволочь!

— Нагорит нам…

— Заткнись!..

— Думать надо… — тяжело вздохнул Валера, именно это, по всей видимости, в его обязанности и не входило. Понимая, что сделанного не воротишь, он, приняв решение, махнул рукой: — Скажем, что, мол, оторвался, тачку продырявим. Давай, ребята, в темпе, не хер прохлаждаться!

Ребята принялись за дело, открыв беглую пальбу по несчастной «семерке» богдановского благодетеля.

— Ладно, пошли, — бросил Валера, — а то как бы ментов не принесло. Не разобравшись, еще стрелять начнут, сейчас полно дураков в ментовке…

Ребята сели в «ауди», и автомобиль не спеша тронулся с места.

«Какие-то сволочи запросто бьют майора ФСБ, а ты лежишь, как мудак! — безжалостно проговорил в голове Богданова чей-то голос. — Вставай, придурок, вставай и стреляй! Да давай, не телись, они сейчас уедут!»

Пока неизвестный обитатель его сознания так строго отчитывал Богданова, последний, приподнявшись на локте, пытался нашарить за поясом брюк на пояснице «трофейный» ТТ. Однако все усилия едва не рвавших ткань пальцев оказались напрасными, пистолет пропал. Богданов похолодел. Но не все еще было потеряно.

Как выяснилось, слова «Вставай, придурок, вставай и стреляй!» произнес не какой-нибудь там внутренний голос, а вполне материальный человек, лицо которого Валентин не успел за отсутствием времени разглядеть. Этот некто взвел и вложил в пальцы Богданова выпавший у того из-за пояса пистолет и поторопил:

«Давай, не телись, они сейчас уедут!»

Неизвестный помог майору приподняться. Валентин, встав на одно колено и держа пистолет обеими руками, прицелился в удалявшийся «ауди». Богданов, ощутив вдруг удивительное спокойствие и ясность в голове, плавно надавил на курок. ТТ ожил в привычной к оружию руке.

«Промазал, сука! — беспощадно обругал себя майор, делая последний выстрел. — Вот черт!»

Но нет! Старания майора не пропали втуне. Там, где секунду назад находилась быстро удалявшаяся «ауди», образовался небольшой, но согревший душу Богданова «атомный» грибик.

— А, бля!!! — завопил Валентин, радуясь собственной меткости. — Так вам, суки! Будете знать, как избивать беззащитных людей!

Майор оглянулся и увидел невысокого благообразного старичка, именно он, и никто другой, вложил в руки Валентина ТТ.

— Скорее, товарищ, — засуетился нежданный помощник, засовывая что-то Богданову в карманы куртки. Старичок помог майору подняться, распахнул левую заднюю дверцу «жигулей» и, буквально запихав туда Валентина, вполне по-хозяйски усаживаясь за руль, сказал: — До мастерской и на дисках доедем, тут меньше километра, скорей, а то щас ментов принесет, вон ведь какой факел полыхает, — в голосе неизвестного спасителя чувствовалась гордость; старичок, казалось, разделял успех, достигнутый Богдановым, равно как собирался принять и дальнейшее участие в судьбе последнего. — Красиво… а то разъездились…

Не прошло и двух минут, как многострадальная процентовская «семерка» затерялась в лабиринте однообразных металлических клетушек, а еще через несколько секунд «причалила» возле распахнутых ворот кирпичного ангара.

Свидание с мальчиками на «ауди», так решительно отосланными Богдановым к праотцам, обошлось майору не дешево: резина на два колеса, приведение в порядок крыльев и дверец, замена стекол стали в три сотни долларов. Покидая гостеприимных мастеров, Валентин подытожил список субботних потерь и подумал:

«Все, придется питаться хлебом. Черт бы взял сволочей, целую обойму на них угрохал!»

Однако не все оборачивалось так уж худо, сделал майор и одно явное приобретение — старичка Чурганина, который, собственно говоря, и помог Валентину… вляпаться в неприятности (точнее, глубже в них увязнуть). Не протяни услужливый Максим Викулович Богданову пистолет, не довелось бы майору поупражняться в стрельбе, проявляя чудеса меткости, тем самым не оказался бы он и виновником смерти как минимум трех человек.

«Кто же им велел меня выпасать? Вопрос, конечно, интересный».

Мысли эти осаждали Валентина все то время, пока двое мастеров из ангара приводили в порядок его «жигули», майор даже и не заметил, что Чурганин исчез. Когда к ангару подкатил «запорожец», майор с удивлением уставился на вышедшего из машины свидетеля преступления.

Все объяснялось просто. Чурганин проезжал по той же самой улице, на которой стояла машина Богданова как раз в тот момент, когда ребята из «ауди» вершили свой суровый суд. Увидев пистолет, выпавший у пострадавшего, владелец «запорожца» решил, что напали на представителя закона, и… дальнейшее известно. Позже, дождавшись отъезда опергруппы и пожарных, старик сел в машину, которая все время стояла там, где он ее оставил, и поехал в мастерскую.

Сведения, которые принес Максим Викулович, обнадеживали. Старичок пообщался с оперативниками и принес майору радостную весть: очевидцы, конечно, нашлись, но даже цвета богдановских «жигулей», не говоря уж о номере машины, они приехавшим милиционерам правильно назвать не смогли.

— Так вы что же, прямо туда подошли? — удивился Богданов. — А если бы вас опознали?

Старичок беззаботно махнул рукой.

— Да полно, две тетки-колхозницы да мужик-за-булдыга? Говорят, что приехали-де на иномарке чеченские дилеры… — Чурганин усмехнулся: — Им что киллеры, что дилеры, а ханыга твердит про красные «жигули», дальтоник. На оружии сошлись — автомат, говорят, использовали бандиты. Полезный народец. Да и я еще ментам досыпал про зеленую «пятерку» с рязанскими номерами да про тот же автомат. Пока что никто и не думает, что ты в них пальнул.

А гильзы? Их же найдут…

— Гильзы? — снова усмехнулся старичок и, заговорщически подмигнув Богданову, предложил: — А ты поройся у себя в карманах.

Валентин последовал совету спасителя и с удивлением уставился на пистолетные гильзы, которых оказалось ровно восемь.

«Везет тебе на старичков», — промелькнуло в голове у майора.

Правда, новый знакомый Валентина мало походил на шикарного Шарпа в ковбойской шляпе и сапогах. Чурганин был прост, между тем объединяла его с бравым американцем некая задиристость. Чувствовалось, что живет в нем вера в какую-то особенную высшую справедливость.

Расставаясь, Максим Викулович предложил:

— Телефон мой запиши. Я тут недалеко живу.

Богданов и здесь послушался доброго совета.

Когда следующим утром, поймав Володю Лукьянова, майор выяснил, что владелец болотного джипа работает в фирме «Каролина», ранее входившей в концерн «Исполин», твердо решил, что оставлять бумажные сокровища в квартире Козлова не будет. Весь инцидент на улице героя восстания пресненских рабочих очень походил на случайность, но… Богданову не нравились случайности.

Валентин решился и из автомата позвонил своему новому знакомому, попросив забрать из ячейки камеры хранения Казанского вокзала сумку, в которой оставил «олеандровские» папки и ТТ. Материалы по Климову Валентин взял с собой.

Памятуя о предупреждении Шарпа, Богданов, не доверяя уже никому, остановил машину в очень людном месте возле метро на проспекте Мира, быстро запер дверцу и опрометью бросился к павильону станции, сшибая на ходу пассажиров. Он был готов поспорить, что на «хвосте» у него сидели как минимум двое каких-то типов, которые, не ожидая от объекта такой прыти, упустили его.

Однако, выйдя на станции «Павелецкая-кольцевая», он вновь почувствовал слежку. Майор протащил «хвост» до радиальной, шпики не отставали. Он проехал до Варшавской и в последний момент, когда поезд уже отправлялся, выскочил из вагона, сопровождаемый отнюдь не лестными эпитетами в адрес своей персоны.

Заподозренный им тип (теперь он был один) не успел повторить маневр Валентина. Не удовлетворившись этим, Богданов сделал еще несколько пересадок и, только окончательно убедившись, что его оставили в покое, отправился на Казанский вокзал, а оттуда уже прямиком на Павелецкий. Оттуда он позвонил Козлову и, принеся извинения, попросил забрать «семерку» с проспекта Мира, потом купил несколько газет, засунул их в «дипломат» и, оказавшись, наконец, в электричке, нет-нет да погладывая на окружающих пассажиров, предался чтению.

«И в борьбе с зеленым змием побеждает змий», — прочитал Валентин заголовок в одной из газет.

В статье сообщалось о некоем гражданине, которого в не вполне вменяемом состоянии подобрали на улице милиционеры, он бегал по снежку босиком — рановато для третьей декады марта — и объяснял свои действия происками… вышедшего из стены зеленого духа. От внимания майора не укрылся тот факт, что гражданина доставили в уже знакомое 88-е отделение милиции.

«Надо бы выяснить у них его фамилию», — подумал майор. Во второй раз он вспомнил об этом, уже поднимаясь на борт Ил-62.

LVII

Заканчивалась суббота, наступало воскресенье, а несколько мужчин в гражданских костюмах, но с военной выправкой, собравшихся за столом в кабинете

помпезного здания, выходившего величественно-зловещим фасадом на площадь в центре столицы, не спешили расходиться по домам.

Причина, заставившая их засидеться допоздна, бы-. ла довольно странной.

Предметом, привлекшим внимание столь достойных людей, стал всего-навсего перевод творения никому не известного автора, жившего в Калифорнии сто с лишним лет назад. И вместе с тем благодаря этому малопримечательному литературному произведению, точно разноцветные провода в толстый жгут, сплелись судьбы нескольких совершенно разных, подчас незнакомых друг с другом людей.

Хозяину кабинета, крупному, даже, пожалуй, грузному подполковнику Григорию Александровичу Найденову, едва перевалило за сорок, хотя черную густую шевелюру его уже обрызгало природным серебром. Вторым по старшинству из четырех собравшихся являлся тридцатилетний капитан Владимир Витольдович Лукьянов (внешне полная противоположность шефу, маленький, юркий человечек с пронзительными глазами), но именно ему были обязаны все присутствующие тем, что србрались здесь.

Иной человек не обратил бы никакого внимания на странные изыскания подчиненного или, подивившись неординарности мышления последнего, постарался бы отделаться от носителя безумных идей… Любой другой человек, но не Григорий Найденов, которого судьба давно убедила в полезности мудрого совета древних — nil admirari[81].

— Так что твой подопечный? — спросил подполковник.

— Все, Григорий Саныч, как я и предполагал, его объект завершил маршрут, — Лукьянов сделал паузу и подытожил: — Все сходится.

— Как ни крути, Володя, а похоже на бред, — проговорил начальник, как бы отрекаясь от проделанной капитаном работы. Последний знал — это ход, некое отказное движение, шаг назад перед прыжком, все что

угодно, только не отступление. — Ну ты подумай, оборотни — это… м-м-м… нечто из области фантастики.

— И вместе с тем это так.

— Объясни ребятам, — потребовал Найденов.

Лукьянов охотно поспешил выполнить приказ:

— Автор этой книги на самом деле обладал уникальным изумрудом весом более чем в шесть или даже семь тысяч каратов, считалось, что камень заключает в себе магическую силу, что с его помощью… Что?.. Президент[82]? В нем пять с половиной тысяч, так что он меньше, но… На чем основывается уверенность? Есть основания… Нет, в музее он свою реликвию не выставлял, однако вот здесь, — Лукьянов ткнул пальцем в пухлую папку, лежавшую перед ним на столе, — есть некоторые сведения об изумруде, он не раз и не два всплывал, украденный у очередного владельца, и всякий раз вокруг него лилась кровь… Это без мистики, без мистики, потом прочитаете, дайте говорить, черт возьми! — рассердился он на двух других товарищей и посмотрел на подполковника полными мольбы глазами.

— Тихо, — сказал Найденов. — Вопросы по существу.

— Ладно-ладно, просто хочется разобраться, — сдался самый упорный Фома неверующий, вихрастый молодой человек, этакий Шура Балаганов. Однако простаку «Шуре» было уже тридцать и он по праву считался очень неплохим оперативником.

— Оживление, которое начали проявлять в последнее время некоторые господа, вокруг моего подопечного, — продолжал Лукьянов, касаясь пальцами второй папки, — говорит само за себя.

— Как, ты говоришь, эта хреновина называется? — спросил задумчивый молодой человек по фамилии Алиханов.

— Монтевил называл изумруд Woden’s Eye — Глаз Одина, но в соответствии с традициями средневековья существовало и иное название, по-латыни оно звучало так: Oculus Diaboli… [83]

— Что такое Один? — спросил Алиханов. Коллега одарил его очень недовольным взглядом, мол, какого черта ты тут все это время сидишь с умным видом, если самого главного и не знаешь?

— 0дин, — поправил он таким тоном, точно хотел при этом прибавить: «Для дураков повторяю». — И не что, а кто — главный бог в древнескандинавском Пантеоне. По одной из легенд он будто бы отдал глаз за то, чтобы в обмен получить мудрость мира, а Локи — нечто вроде демона — подшутил над повелителем, выкрал его глаз и отдал одному из земных внуков Одина. Это, конечно, легенда, но камень существует и уже начинает проявлять себя… — Капитан прервал объяснения и обратился к начальнику: — Я просил вас, Григорий Саныч, если уж я нужен здесь, хоть кого-нибудь отправить на Чукотку…

Подполковник жестом остановил оратора:

— Никто не даст нам прокатывать казенные деньги, свяжемся, с кем следует, товарищи проведут необходимую проверку. А твой подопечный будет нам маячком. Кстати, откуда у него оружие?

— Вероятно, это один из стволов, которые числятся уничтоженными.

— Какого черта он палит из него почем зря среди бела дня… Такое может многим не понравиться, надо лишить его возможности незаконно пользоваться пистолетом, сделайте, чтобы все выглядело как бы случайно, не мне вас учить.

На такое предложение Лукьянов откликнулся с легкостью:

— Это проще простого, он хранит оружие дома либо носит с собой…

— Думаю, — проговорил подполковник, — лучше будет, если ТТ исчезнет не из квартиры.

— Хорошо, — кивнул Лукьянов, — об этом мы позаботимся, но остается еще одна проблема — Уилфред Шарп.

— Американец? — спросил «Шура Балаганов».

— Китаец, — недовольно проговорил Алиханов, у которого имелись счеты с Шарпом.

Подполковник удивленно поднял бровь:

— А что с ним?

Ясность внести следовало все же капитану Лукьянову, что он и сделал:

— На первый взгляд все в порядке, он — гражданин мира, родился в США, живет в Норвегии, бизнес — в Англии… Документы — комар носа не подточит, но только вот… Ладно, скажи сам, — капитан сделал жест в сторону Алиханова.

Последний недовольно произнес:

— Нормальные граждане так себя не ведут, за ним нельзя проследить… Бесполезно, он теряется в нужный момент, просто исчезает так, словно всю жизнь только и уходил от слежки. Мне это не нравится, — подытожил он.

Когда Алиханов замолчал, наступила пауза, которую нарушил Лукьянов:

— Я не успел сказать вам еще одну важную вещь, русский перевод книги Монтевила сделал профессор Иванов-Никольский, прадед ставшего очень популярным в последнее время гражданина Иванова.

Три пары глаз уставились на капитана. В комнате стало тихо.

Примечания

1

Снайперская винтовка Драгунова.

2

Волшебный волк в скандинавской мифологии — творение бога Локи.

3

Однажды довелось мне сыграть в одну игру \ Я с удовольствием нырнул в пучину собственного мозга \ Думаю, ты знаешь, о какой игре идет речь \ Она называется — «сойди с ума» \ Теперь и ты попробуй в нее сыграть \ Просто закрой глаза и забудь, как тебя зовут \ Забудь весь мир и людей в нем \ Мы воздвигнем другую колокольню \ Это веселая и беспроигрышная игра \ Мы сыграем в нее вместе \ Просто закрой глаза, отбрось условности \И начинай пробиваться к глубинам подсознания.

Джим Моррисон. «Чествование ящерицы».

4

Мечей.

5

Боевое судно (драккар).

6

Асгор, или Асгард — страна богов, духов (асов).

7

Византия, Константинополь.

8

Бог грома и бури, а также плодородия.

9

Или Фрея, богиня любви и смерти, сестра-близнец бога плодородия Фрейя (Фрей).

10

Отцом Эйрика считался Эйнар, но, согласно легенде, настоящим его отцом был сам Один.

11

Викинги сжигали погибших в ладьях.

12

Мифическое существо, дочь бога Локи, наполовину прекрасная женщина, наполовину безобразный скелет. Сам же Локи в скандинавской мифологии нечто вроде злого демона, хотя образ его очень неоднозначен, а злодейство его… многогранно.

13

Эта легенда напоминает историю гибели сына Одина и Фригг, Бальда. Локи замыслил погубить его, тогда Фригг, узнав об этом, заставила все предметы, которые, по ее мнению, могли причинить вред сыну, поклясться, что они этого не сделают. Все, кроме омелы, заверили богиню в своей лояльности. Узнав об этом, Локи сделал из омелы дротик, которым и поразил Бальда.

14

Здесь и далее — мера длины, равная приблизительно полутора метрам.

15

Так еще в прошлом веке авторы стихов и прозы называли издателей, любивших «забывать» расплачиваться с ними. Писалось слово именно через «з».

16

Компания «Зеленый свет».

17

Волк Одина.

18

Или Мидгард — среднее царство, то есть то место, где живут люди.

19

Избранные воины: то есть храбрецы, павшие с мечом в руке. Они, согласно верованиям древних скандинавов, пируют с Одином.

20

Это выражение означает: отправляться в грабительские набеги на прибрежные селения.

21

Так хочет Бог! (ср. — век. латынь). Излюбленный боевой клич крестоносцев.

22

Прозвище Гвискард буквально означало «ласка» — чрезвычайно хитрый и осторожный зверек, к которому практически невозможно подкрасться незаметно.

23

Медная византийская монета.

24

Специально обученный боевой конь (жеребец).

25

Главная башня замка.

26

Вперед! Монтвилль! Белый Утес! (ст. — фр.)

27

Л и к а н т р о п и я — психоз, при котором человек считает себя способным превратиться в зверя. Состояние это может оказаться настолько сильным, что способно захватить окружающих, которым и в самом деле кажется, что они видят, как тот или иной человек на их глазах превращается в хищника.

28

Михаил Керуларий — инициатор церковного раскола 1054 г. между западной и восточной церковью.

29

Римская мера длины, равная 185 метрам.

30

Композиция группы «Куин».

31

Здесь была настоящая бойня! (англ.) — Строчка из композиции Джима Моррисона «Чествование ящерицы».

32

Просто замечательно! (англ.)

33

Прекрасное представление! (англ.)

34

«Ищущая, приходящая».

35

«Человек, находящийся на возвышенности».

36

Род женской одежды (чух.).

37

Мать (чук.).

38

Начальник (чук.).

39

Истинный народ, то есть сами чукчи (чук.).

40

Здравствуйте. Как поживаете? (англ.)

41

Ты выбрал правильный путь, сынок (англ.).

42

Рядом с тобой не те люди (англ.).

43

Белый человек (чук.).

44

Шестизарядный револьвер калибра 11,43 мм.

45

И великий Один с радостью примет Это от Последнего Викинга в день Последней битвы Рагнарёк (англ.). Рагнарёк в переводе с древненорвежского — Гибель богов, то есть день последней битвы, когда воинство Локи пойдет войной на Асгор и разрушит его.

46

Оборотень (чук.).

47

Дар требует ответного подарка, достойного себя (др. — корв.).

48

Лучше смерть, чем бесчестье (лат.).

49

Российский император.

50

Шест, с помощью которого останавливают нарты (чук.).

51

Господин Шаркунов ученый, он… в прошлом изобретатель.

52

О, да, да. Я знаю, он мне говорил. Его имя очень известно в мире фармацевтики. Господин Шаркунов - очень знаменитый человек.

53

Мы вместе служили в армии.

54

Вы сказали, что читали работы шефа моего друга?

55

Не припоминаю, чтобы я говорил вам, что читал его работы, но могу сказать вам, что я действительно их читал. То, что он изобрел, это фактически… наркотик, химический препарат, вызывающий галлюцинации (англ.).

56

Да, конечно! В Корее, против коммунистических орд Ким Ир Сена (англ.).

57

Мой друг говорит, что вы слишком молодо выглядите для того, чтобы быть участником войны.

58

Той войны (англ.).

59

У вас хороший английский (англ.).

60

Спасибо вам, господин Козлов, я полагаю, что еще не стар, мне только шестьдесят четыре (англ),

61

Когда я состарюсь и волосы поредеют мои через много-много лет, я и тогда буду присылать тебе открытки в день Святого Валентина, и бутылочку вина ко дню рождения… Когда мне исполнится шестьдесят четыре (англ.). — «Битлз». «Когда мне исполнится шестьдесят четыре».

62

Могу я вас кое о чем спросить? Не здесь. Можно мне как-нибудь связаться с вами?.. До свидания.

63

Я сага свяжусь с вами, очень скоро после вашего возвращения, господин Богданов. С удовольствием выпью с вами… Увидимся, господин ученый (англ.).

64

Встречаешь Сциллу, чтобы избежать Харибды (лат.).

65

Спеши медленно (лат.).

66

Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом (строчки из «Энеиды» Вергилия).

67

Чужие пороки перед глазами, свои — за спиной (лат.).

68

Пригодится (англ.).

69

Думаю, пора сматывать удочки (англ.).

70

Ваша машина? (англ.)

71

Не подвезете? (англ.)

72

Всегда надо… (англ.)

73

Налево, пожалуйста… (англ.)

74

Надо помнить о том, кто у тебя за спиной, когда дерешься (англ).

75

Налево, прямо, направо (англ.).

76

Как вы собираетесь поступить с пистолетом?

77

Кольт сорок пятого калибра, широко распространен в Америке, но достаточно редок в России. Без этого он просто кусок железа (англ.).

78

Она сумасшедшая, принимает меня за кого-то другого.

79

Ясно, а то я было подумал, что этой пожилой даме не понравилось, что вы поставили тут свою машину (англ.).

80

Если вас не затруднит, подождите меня, я сию секунду вернусь(англ.).

81

Ничему не следует удивляться (лат.).

82

Уникальный изумруд весом в 5865 каратов стоимостью около полутора миллионов долларов.

83

Око дьявола.

Content

Колин А.
Комедия убийств: Роман: В 2 кн. Кн. 1

ПРОЛОГ. КРОВЬ НА СНЕГУ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. ВСАДНИК ФЕНРИРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. DEUS LE VOLT!

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ХХІІ

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

LXVIII

LXIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

Примечания