Гарольд Бранд

(В. П. Космолинская)

«Феникс-газетт»

— Эй, Джордж, как там с корректурой? — крикнул я.

— Полный порядок, сэр, — отозвался мой главный помощник довольным голосом.

Еще бы не довольным. Ведь именно наша газета, а точнее, мы с Джорджем на пару расследовали одно из гнуснейших преступлений века! Ну, по крайней мере, так мы его называли в заголовках статей. Едва мы затронули эту тему, дела наши пошли в гору, и мы уже не могли остановиться, пока не восстановили всю картину целиком до мельчайших подробностей, чем беспардонно воспользовалась полиция, найдя улики именно там, где мы и предполагали, и вообще полностью подтвердив нашу теорию, схватив преступника. Впрочем, подобное подтверждение нашей правоты благотворно сказалось на продажах. А иначе, мы с Джорджем шутили, что назвали свою газету «Феникс» потому, что она годилась лишь на растопку каминов. Но не успевал тираж догореть до конца, как — хоп! — выходил следующий номер!.. С упорством, достойным лучшего применения.

И сегодня мы засиделись в редакции допоздна, подготавливая последний штрих — окончательный вариант всей этой истории от начала до конца.

И вот, как было дело:

Трагедия имела наглость разыграться в весьма почтенном семействе. Одном из древнейших и славнейших родов Кента. На простом семейном ужине произошла настоящая кровавая бойня. Единственный сын и наследник старого графа Элсмира застрелил отца и мать, а после пустил себе пулю в лоб.

Скандал?

Еще бы!

Как говорят французы — ищите женщину. По слухам молодой Элсмир намерен был совершить мезальянс и жениться на женщине весьма несерьезного звания — школьной учительнице, без гроша и всяких звучных предков за душой, да к тому же ирландке!

Старый Элсмир пригрозил лишить сына наследства в случае подобного необдуманного шага. И последние несколько недель сын только и делал, что ругался с отцом, или пытался его умасливать.

Доумасливался, как говорится.

Прошу прощенья за профессиональный репортерский цинизм.

Так вот, по-первости все и выглядело…

Хотите знать, а где была в этот момент прислуга?

Да все там же — на месте преступления.

Дворецкий, по крайней мере, уверявший, что эта ужасная трагедия разыгралась прямо у него на глазах: молодой Элсмир застрелил отца в припадке бешенства, затем мать, которая, потеряв голову, накинулась на преступного отпрыска, швырнув в него тарелку с сыром, потом дворецкий решил было, что пришла его очередь, но новоиспеченный граф, внезапно осознав весь ужас содеянного, как истый джентльмен, почел своим долгом покончить с собой.

Рассказывая об этом, старый слуга так рыдал и выглядел таким потрясенным, что никому и в голову не пришло усомниться в его словах.

Усомнились разве что мы с Джорджем. Опять же, профессиональный цинизм. У нас, газетчиков, его будет побольше, чем у инспекторов Скотленд-Ярда, хотя не до конца истребленный романтизм внушает мне надежду на то, что и совести у нас будет побольше.

Хотя наш старый знакомец инспектор Мэтьюс полагал, что совести у нас нет вовсе — подозревать в чем-то старого, убитого горем человека, скончавшегося от сердечного приступа на руках стряпчего во время оглашения завещания: оказалось, что большая часть состояния должна была перейти по наследству именно к нему, в случае, если: молодой Элсмир не доживет до времени вступления в права владения наследством… (если я завернул фразу не так, поправьте меня; я газетчик, и ни к чему мне юридические изыски) или если осквернит себя вышеупомянутым мезальянсом.

До второго случая не дошло, хватило и первого.

Итак, еще один наследник последовал в могилу, и… Состояние перешло к его сыну, известному увальню, к тому же малость придурковатому.

Сказать по правде, по-моему, старый Элсмир был склонен ко всякого рода мезальянсам ничуть не меньше молодого.

Ну, что поделаешь. Последняя воля покойного. Все честь по чести.

Разве это интересно?..

Впрочем, дело не в этом. С молодым Элсмиром я был шапочно знаком — по обязанности светской хроники, и в клубе, который он регулярно посещал, у него была очень недурная репутация. Одним словом, он не производил впечатления злодея или психически неуравновешенного человека, наоборот, казался всем весьма добрым малым. Даже в его намерении жениться на школьной учительнице было что-то трогательное. Ах, боже, ведь и сентиментальность нам, газетчикам, не чужда!

Итак, я обегал, собирая интервью, всех членов соответствующего клуба — были среди них, безусловно, и злодеи, и субъекты психически неуравновешенные, учитывая, что один раз на меня спустили бульдога, слава богу довольно престарелого и беззубого, а в другой — спустили меня с лестницы. А причина была такова же, по какой у некоторых взять интервью мне все же удалось. Никто не хотел говорить о покойном плохо. Никто, кроме полиции, праздно рассуждавшей о пороках избалованной золотой молодежи, не хотел верить в его виновность. Впрочем, и других кандидатов на роль преступника как-то не находилось.

Я попытался найти и школьную учительницу. Но опоздал. По злорадным объяснениям соседей, бедняжка не вынесла позора и повесилась. Какого «позора»? — хотел бы я знать. Общественного внимания? Нам, газетчикам, таких тонкостей не понять. Впрочем, квартирная хозяйка с радостью позволила мне порыться в ее вещах. Вот так-так! В корзине с бельем (а почему именно там, собственно?!) я обнаружил письмо от младшего Элсмира, в котором довольно недвусмысленно было написано: «Дорогая, между нами все кончено. Я не могу идти против воли родителей. Но ты замечательная девушка, я никогда не оставлю тебя своей помощью. Всегда твой искренний друг. Подпись».

И для чего же теперь было устраивать стрельбы в узком семейном кругу?..

Покуда я соображал, сидя в продавленном кресле в убогой квартирке, появился Джордж, под руку с некой решительной девицей, чья решительность, похоже, следовала от выпитого дешевого бренди, запах которого разлился по комнате, едва она вошла.

Я с укоризной покосился на Джорджа. Тот сделал большие глаза и с загадочно убедительным видом кивнул на свою спутницу. Та вступила в разговор незамедлительно:

— Не могла она покончить с собой, вот и точка!

— Да полно, леди, с чего вы взяли? — добродушно полюбопытствовал я, припрятывая письмо в карман. — Мозгляк Элсмир не мог перестрелять своих родителей, а его невеста не могла повеситься? Своя рука — владыка, как говорится.

Милая кокни уставилась на меня набычившись.

— Мой патрон, Джек Норби, эсквайр, — торжественно, хотя и несколько насмешливо представил меня Джордж. — А это мисс Джейн Потс.

— Боже, сказал я. — Три «джей» в одной комнате — это что-то судьбоносное.

Джордж фыркнул, но уточнять, что его имя пишется с «джи», не стал.

— Он строит из себя прожженного циника. Но сердце у него золотое, мисс, поверьте.

— Проверим! — свирепо сказала мисс.

Я решил пропустить это замечание мимо своего остроумия.

— И почему же вы думаете, что она не покончила с собой, юная леди? — поинтересовался я.

Девица фыркнула. Джордж усадил ее на тахту.

— Да потому! — сказала она уже не так агрессивно. — Потому, что с этим мозгляком Элсмиром они порвали еще раньше. — Маргарет была вне себя. Назвала его подлецом, и пообещала, что он еще об этом пожалеет. И знаете, что? — Она уставилась на меня.

— Что? — подхватил я.

— Не настолько она любила этого толстосума, разве что его деньги! От этого не вешаются!

Я, кажется, громко глотнул. Деньги, выходит, любила, а не его? Ну вот, еще одна романтическая греза носом об стенку!.. И еще меня упрекают в цинизме.

Я оглядел квартирку из которой все ценное хозяйка, конечно, уже утащила, но выбросить остальное пока не успела. Да уж, казалось бы, как тут не любить деньги? Но в таком случае своей стезей выбирают не роль школьной учительницы, верно? Чья судьба — быть беднее церковной мыши, да вдобавок еще зачастую синим чулком и старой девой.

— Врете вы, милая девушка, — сказал я ласково, почти нежно. — Она его любила. Репутацией своей пожертвовала, а ведь знала, что ничего ей не светит.

Джейн хохотнула, потом замолчала, и на ее глазах выступили слезы. Она упрямо покачала головой.

— Нет!..

— Нет? Хотите, я скажу вам, что она сказала на самом деле? — Я уже вошел в роль, почувствовав прилив вдохновения, ощущая себя магом, волшебником, могучим повелителем слов!.. А ведь именно слово — великий зародыш мира! Джейн уставилась на меня во все глаза, и даже лицо ее стало испуганным и осунувшимся, когда она увидела в моих глазах пророческий блеск — он ее просто заворожил. — Она сказала: «Милая Джейн, я с самого начала знала, что этим кончится, и не питала никаких иллюзий. Но поверь мне — это того стоило! Все на свете имеет конец. Но если страшиться этого, то лучше не рождаться на свет! Я была счастлива недолго, но дорожи я своим именем на потребу всем безмозглым старухам, я не была бы счастлива никогда! А теперь мне остается только жить дальше, храня в сердце этот свет! И я это переживу! Что было — прошло!..»

Джейн фыркнула.

— Ладно разливаться, мистер. Она только и сказала, мол, что было прошло. Я знала, что этим кончится, ничего — переживу. А вы тут чего наплели?

Я закатил глаза, и подумал, что на месте Маргарет точно бы повесился…

— И все-таки она бы не повесилась, — укоризненно сказала Джейн. — Не по-христиански это. И совсем на нее не похоже. Она сильная была. — Джейн шмыгнула носом. — И добрая. Сильные — вешаются. А добрые — нет…

Я фыркнул.

— Ее убили, — мрачно заявила Джейн. — Девушку всякий обидеть может. — Она покосилась на нас и сказала предупреждающе: — Только попробуйте.

Джордж закудахтал:

— Да что вы, милая, господь с вами. Все, что вам от нас грозит, это получить пару-другую шиллингов за ценную информацию.

Девица вытащила носовой платок не первой свежести, высморкалась, и заметно приободрилась.

— А вы точно не из полиции? — подозрительно уточнила она.

— Боже упаси, — сказал я. — Мы честные газетчики…

— Знаю, знаю, — сварливо отмахнулась девица, — писаки подколодные… Только и горазды языком трепать да людей путать. Ну, так если вы не из полиции, я вам еще кое-что скажу. Маргарет мне вот что сказала про тот ужас: «Не мог мой Эдди так поступить, он настоящий джентльмен!» Как будто настоящие джентльмены девушек бросают… И добавила: «Я докопаюсь до правды! Видит бог, докопаюсь! Жизнь этому посвящу!» Это ее и сгубило… Такие вот дела, — и она снова схватилась за носовой платок.

Джордж молча, как настоящий джентльмен, протянул ей и свой. Джейн взяла.

— Что-то в этом есть, Джек, — проговорил Джордж, подняв на меня глаза. — Девушка клянется докопаться до правды, а потом ее находят в петле. Прямо слезы наворачиваются! Отличный материал для статьи!.. Черт побери…

Джейн гневно швырнула в него платком. Своим. Мокрым.

* * *

— Ты ей веришь? — спросил Джордж, когда мы вышли из дома, и шли вдвоем по грязной улочке, в которой невесть откуда имелись не только отбросы, поступающие из соседних окон, но и кучи конского навоза, хотя я мог бы почти поклясться, что кэб здесь не проедет.

— А ты — нет?

— Не знаю, — беспечно сказал Джордж. — Зато статья будет интригующая. Конечно, настоящего имени этой молодой особы мы не дадим, и так сойдет. Ну, на всякий случай.

— На какой? — ехидно поинтересовался я. — На тот, чтобы и ее не укокошили, на случай, если не все виновники торжества на том свете? А говоришь, не веришь.

— Это ты не веришь, — безапелляционно заявил Джордж. — А ты — мой патрон. И что бы ты ни сказал, я отвечу: «да, сэр!».

— Врешь, — сказал я уныло и вытащил из кармана письмо. — По крайней мере то, что они порвали раньше — правда. И угадай, где я это нашел?

— Не похоже, что в камине.

— В корзине с бельем. А о чем это говорит?

— Ты что, спятил? Понятия не имею.

— Да о том, что оно было ей дорого, несмотря ни на что, остолоп! Поэтому я и сказал, что она его любила.

Джордж шмыгнул носом.

— Что, простудился?

— Ну тебя… — проворчал Джордж.

Мы — газетчики — прожженные циники. Это всем известно.

* * *

Этот тип ворвался в редакцию с боем, сжимая в руках свежую «Феникс-газетт», а в зубах — трубку. Чертыхнувшись, я выхватил из стойки трость, а Джордж принял боксерскую стойку, довольно привычным манером, надо признаться. У нас и не такое случается.

Экспансивный субъект застыл на пороге, хлопая глазами.

— Вы меня помните?! — вопросил он.

— Отлично, — сказал я. — Вы спустили меня с лестницы. Ну, а теперь, мы спустим вас!

— Нет, нет! — воскликнул он, отпрыгнув на полшага. — Я пришел извиниться!

— Что-что? — переспросил Джордж.

Субъект потряс в воздухе газетой.

— Я прочел вашу статью! Если исключить гнусную репортерскую манеру выражать свои мысли со всякими шуточками да прибауточками, она на меня подействовала как целительный бальзам!

— Что-что? — переспросил я.

Субъект гнусно ухмыльнулся и, поняв, что грубой лестью купил себе безопасность, шагнув ближе, бросил газету на стол и ткнул в нее пальцем с торжественностью полководца, тыкающего пальцем в карту со словами: «Тут-то мы им и врежем!»

— Вот! — провозгласил он.

«Ну и что? — кисло подумал я. — Статья-то моя. Что там может быть нового?»

— Что — вот?

— Вы не согласны с полицией! — восторженно провозгласил субъект.

— Скажем так, мы сомневаемся.

Субъект подарил мне умиленный взгляд.

— Друг Эдгара Элсмира — мой друг, — патетически заявил он. — Я-то думал, вы такой же стервятник, как остальные. Да и репутация, хм… у вашей газетки…

— Ну, и чем же я отличаюсь от остальных? — перебил я довольно враждебно.

— Да тем, что все только и рады полить высший свет грязью! А вы взялись за такое благородное дело и пытаетесь восстановить доброе имя ни в чем не повинного, благороднейшей души человека…

Чихать мне было, кто он там и какая у него душа…

— Мне просто показалось, что дело темное. И бог с ними, с добрыми именами, а если убийца разгуливает свободно и живет припеваючи, пока его жертвы лежат в могилах, то куда это годится?

— Что-то я не понял, — проворчал субъект. — Ну, да не в этом дело. Я согласен дать вам интервью.

— А нам это поможет? — полюбопытствовал я.

— А вы как думаете? Только не здесь, в баре напротив. Мне срочно нужно виски.

— За ваш счет, ваша светлость! — предупредил я.

— А как же! — его светлость по-генеральски взмахнул рукой и торжественно понес себя впереди процессии.

* * *

— Видите ли, почему я думаю, что он не мог так поступить, — глубокомысленно произнес его светлость, попыхивая трубкой. — Я проиграл ему в карты довольно большую сумму и, думаю, если уж начинать стрелять, то стоило бы начать с меня. А я теперь, знаете ли, в весьма затруднительном положении. Понятия не имею, кому мне теперь следует отдать долг. Из его родных никого не осталось. Не наследнику же!.. — он презрительно отмахнулся, чуть не пролив виски. — Что это вообще за наследник?! Чепуха какая-то!

— Вообще-то, — не менее глубокомысленно заметил Джордж, — думаю, его смерть избавила вас от всех обязательств.

Его светлость издал выразительное: «Пф!..»

— Я же джентльмен. А карточный долг — долг чести. Я должен его кому-то отдать. Но кому? Посудите сами. Я подумывал о его невесте Маргарет. Но увы, и она скончалась. Что же дальше? А эта девушка из статьи? Может, ей? В конце концов, хотя бы дама, как-никак. Красивый выйдет жест, вы не находите? А может, подскажете, где ее найти?

Я подозрительно поглядел на его светлость. Вид у него был самый идиотски честный.

— И не рассчитывайте. Мы своих тайн не выдаем. Вот найдем убийцу — тогда пожалуйста. Кстати, знаете ли вы еще что-нибудь важное кроме того, что задолжали Элсмиру в карты?

Его светлость насупился и побулькал своим виски. Мы последовали его примеру. Виски в самом деле было отменное.

— Вот что, — сказал его светлость оторвавшись от стакана и заговорщицки пригнувшись над столиком. — Он и не собирался жениться на этой девице, пока отец жив, или пока он не успокоится. Да, сперва кровь ударила в голову, а потом он поостыл, разве что папашу малость поддразнивал. Он решил, что может сделать это и потом. В конце концов — какие наши годы!

— Что значит — потом? — спросил Джордж озадаченно. — В записке ясно говорилось, что он вообще передумал на ней жениться!

Его светлость откинулся на спинку стула и расплылся в бесстыдно довольной ухмылке.

— Да мы вместе писали эту записку! И Маргарет все знала! Это была ее идея — чтобы успокоить старикана, показать ему эту записку как-нибудь при случае.

«Хм, — подумал я. — Так вот, оказывается, для чего она завалялась в бельевой корзине». Ну, тогда, пожалуй, у Маргарет был повод повеситься.

— Жаль только, что эта записка не всплыла раньше, — пробурчал его светлость, пристально глядя в стакан. — Может, тогда и убийств бы никаких не было. Кстати… — он поднял голову, — ведь Маргарет никакой записки не оставила? Нет? А самоубийцы обычно оставляют. В романах читал… Да и в газетах… Одним словом, джентльмены, если понадобится моя помощь — всегда рад…

— Эй! — раздался яростный вопль от дверей. Все подскочили на месте и обернулись.

Это был всего лишь инспектор Мэтьюс, потрясающий свежим номером нашей газеты. Посетители потаращились на него немного и решили не обращать внимания.

— Где эта записка?! — вопросил Мэтьюс, наступая на нас этаким свирепым гризли. Вообще-то, понятия не имею, как выглядит гризли. Водятся они черт знает где — где-то в Америке, но поговаривают, что свирепости у них хоть отбавляй. — Почему, черт побери, вы сперва мне ее не показали?!

Уловив краем глаза какое-то движение, я оглянулся, но поздно. Его светлость уже исчез. Истинно по-английски. Говорят, аристократия и полиция на дух друг друга не переносят.

Мэтьюс бухнулся за наш столик и раздраженно побарабанил по столешнице пальцами.

— Чепуха какая-то, — проворчал он на пару октав ниже. — Ну, подумаешь, записка — а может, они ее для отвода глаз вместе написали?..

— Ну, прямо в точку! — восхитился Джордж. Я пнул его под столом. Джордж скис.

— А почему Маргарет Дейн не оставила записки? — поинтересовался я. — Или вы ее утаили в интересах следствия, которого не было?

Мэтьюс ответил свирепым взглядом.

— Не было никакой записки. Ну, и что тут такого? Почему не оставила? Откуда мне знать? Может, настроения не было писать, было только в петлю лезть. Чего вы все ворошите? А ту записку — попрошу отдать.

— А вам-то зачем? Что вы, солить ее будете?

— Острите, острите, вам зачтется…

— Ладно, Мэтьюс, когда вы осматривали помещение с повешенной, неужели ничего странного вам на глаза не попалось?

— Чего?

— Странного, говорю…

— Да слышу я. Не было ничего странного. Разве что, — Мэтьюс с чуть озадаченным видом пожал плечами. — Похоже, повесилась она со второй попытки.

— Чего?

— Ну, всякое бывает. То петлю не так закрепят, то…

— Да с чего вы взяли, Мэтьюс?!

— Коронер сказал, у нее были легкие синяки где-то на локте и колене, как если бы она упала, и большая свежая шишка на голове. Ну, будто она сорвалась да головкой приложилась, а потом все же довела начатое до конца…

Я поперхнулся и вскочил. Откашлялся и потряс указательным пальцем, пока ко мне не вернулся голос.

— И вы молчали?! Господи, да если только у вас на глазах кого-нибудь не пристукнут, вы вообще хоть что-нибудь заподозрите?!

— Я в своей жизни всякого насмотрелся, — огрызнулся Мэтьюс. — У нее был мотив, чтобы повеситься. А вот, чтобы ее убивать — кому это было надо?! Она в завещании не упоминалась!

— Кстати о завещании, — вставил Джордж. — А в нем ничего странного не…

— Не начинайте заново! — взвыл Мэтьюс. — Чтобы я поверил, что этот божий одуванчик дворецкий все это натворил. Да чтобы потом еще, уже отдав концы, кого-то повесил — это уж, знаете ли, через край…

— А его сын? — напомнил я.

— Я же вам уже говорил, — мягко сказал Мэтьюс. — Он малость слабоумный. И оружия в руках в жизни не держал, разве что бритву с помазком да нож с вилкой. И чтобы так спортивно — хотя и с пяти выстрелов, но сплошь смертельные раны — так не бывает. Рука профессионала. Вот Элсмир — спортсмен. Он мог. А этот — ха! — как же! Где он этому учился? В заведении для умственно отсталых?!

— Спортсмен, говорите… — проворчал Джордж, пристально глядя на пустой стакан его светлости.

* * *

— Это ясно как дважды два, — заявил Джордж. — Убийца — он. Этот бред о карточном долге, и попытка выяснить, как ему найти Джейн Потс — не иначе как, чтобы заткнуть ей рот, я уверен.

— Не думаю. По-моему, убийца — не он.

— Это почему же, потому, что он тебе польстил?

— Нет. Потому, что рассказал о записке.

— О положении вещей, из-за которого Маргарет Дейн вполне могла повеситься?

— Вряд ли. Мэтьюс меня как-то разубедил своими предположениями о двойном повешении. Не верю. А по поводу записки…

— Тогда выходит, что Джейн лгала, убеждая нас, что между ними все было кончено.

— Ну, и что? Она лгала и до этого. А может, Маргарет и ее ввела в заблуждение. Хотя, не думаю. Наверное, она просто пыталась так по-своему убедить нас в том, что у Маргарет не было повода к самоубийству. И ничего больше.

— Не верю, — сказал Джордж.

— Да ты вспомни только, что она плела.

— Я помню только, что то, что она наплела, появилось в нашей газете…

— Бывает! Развитие событий с продолжением! Совсем для нас неплохо.

— Угу, конечно…

— Конечно. Что ты переживаешь? Мир полон вранья. Среди всего этого я себя чувствую просто белоснежным ангелом…

— Выпачканным в типографской краске…

— Да и с перьями мы дело имеем. Ты мне лучше скажи, Если Джейн лгала ради Маргарет, а его светлость, возможно, ради Элсмира, то ради кого лгал дворецкий?

— Ради его светлости.

— Джордж! Прекрати!

— Еще чего. Дворецкого можно было припугнуть или подкупить. А нечистая совесть добила старика в момент оглашения завещания…

— Про нечистую совесть охотно верю! Но ради кого стоило взваливать на нее такое бремя!

— Джек, ты опять…

— Слышал я все о слабоумных. Хотелось бы, кстати, проверить…

— Джек, если бы старик в тот день не умер и получил все наследство, ты не стал бы подозревать этого беднягу. Но дворецкий умер своей смертью.

— А его светлость в тот вечер до полуобморока резался в карты в клубе. Причем выиграл в конце концов. А потом уж выяснил, что и долг-то отдать некому. Он, конечно, паршивец, слов нет, людей с лестниц спускает, но циничное убийство я ему приписать не могу. Он разве что в припадке гнева расстреляет все китайские вазы — главное, чтобы грохоту было побольше, и успокоится.

— Джек, у тебя богатое воображение. Ты сам изобретаешь людям маски, а потом исходя из них и рассуждаешь. Тебе бы романы писать, а в реальной жизни…

— А в реальной жизни — знаешь, куда мы завтра едем?

— Что? — с тревогой переспросил Джордж.

— Прогуляемся заглянуть в то заведение, где воспитывался наш слабоумный, и выясним, насколько у него были проблемы с головой, и в чем это выражалось.

Джордж вскочил, роняя бумаги.

— Да ты знаешь, где это?!

— Далековато. Зато Мэтьюс нас завтра не найдет и не набьет нам шишек по поводу той шишки, о которой мы написали.

— Да ладно, когда он злился всерьез?! И потом, ты что, думаешь, что полиция там без нас не побывала? Не верю.

— А я верю, что полиция ничего всерьез не делает. Могла и этого не сделать. Значит, едем. Раз я так решил!

* * *

Полиция всецело оправдала мои ожидания… Когда мы, несколько уставшие и подавленные, вернулись со своей добычей, Мэтьюс сидел в редакции и брюзжал с секретаршей и разносчиком по поводу того, какие мы гады. Видимо, это он и называл настоящей работой.

Затем в течение получаса мы уговаривали его в исследовательских целях прогуляться как-нибудь в то местечко, которое мы сегодня посетили, а Мэтьюс упирался. Мы же, разумеется, не рассказывали о том, что именно он там может найти, пока он не развопился, что печатать об этом ни в коем случае нельзя, или мы сами все подстроили.

В разгар спора в дверь поскреблись.

Джордж открыл и чертыхнулся. В помещение ворвался бульдог. Мэтьюс взвизгнул и чуть не вскочил на стол. Я подумывал о том же, но решил, что поздно, когда псина принялась задумчиво жевать мою штанину. Через порог с некоторым трудом перевалился хозяин собаки.

— Бэтси! Тихо, девочка! Ко мне! — пропищал он.

— Какого черта? — вопросил я.

— О, бросьте! — весело воскликнул толстяк. — Бэтси, она ж только рычит, а вы от нее как умчались, так не догонишь… А я подумал-подумал и решил все же зайти сказать вам кое-что.

— Что сказать? — Мэтьюс перехватил видимость инициативы.

— Как хорошо, что и вы тут, инспектор! — воскликнул толстяк. — Я хотел бы подать жалобу, да в официальной обстановке с полицией дел не имею! Видите ли, лакей покойного Эдгара Элсмира выбил моей собаке несколько зубов на охоте.

Я покосился на псину, висящую со стеклянными глазами на моей штанине.

— Вы имеете в виду эту… Бэтси?

— Ее, милочку, — горестно простонал толстяк. — За то, что она бросилась к его утке.

«Кто ходит на охоту с бульдогом? — подумал я. — С другой стороны, кто ходит с бульдогом в гости?»

— Что значит, к его утке? — спросил Мэтьюс. — К утке, которую сбил Элсмир?

— Ну… — толстяк помялся. — Не совсем… Элсмир, он… а впрочем, он уже не обидится. Он вообще стрелял плохо. Утку подстрелил лакей. Элсмир им страшно гордился, говорил, если с ним охотиться, всегда можно приволочь с собой дюжину трофеев и объявить их своими. А чтобы сберечь свою славу охотника, всем рассказывал, что его лакей оружие-то в руках держать не умеет.

— М-м… — глубокомысленно промолвил Мэтьюс. — Из чего же он стрелял?

— Из двустволки, конечно!

— А что, — переспросил я. — По-вашему, это значит, что из револьвера он стрелять не умеет?

— Не смешите меня! — кудахтнул толстяк. — Куда ему? Револьвер — это благородное оружие!

Мэтьюс отмахнулся.

— Норби, вы опять за свое. Ладно, говорите, о чем хотите, а я пошел!

Он решительно взял шляпу и поторопился сбежать. Бетси, тявкая, устремилась за ним. Толстяк наконец подхватил эту тварь на руки и обиженно посмотрел Мэтьюсу вслед.

— Куда это он?

— В пивную, — невежливо отвечал Джордж.

— Ладно, давай займемся следующим номером, — вздохнув, сказал я.

— Да, — окликнул толстяк. — Не забудьте, что я решил бросить тень на доброе имя наследника состояния Элсмиров — он невыносимо груб с животными! Как вы думаете, стоит содрать с него часть полученного наследства как плату за оскорбление моей Бэтси?

Наконец он уволок свою псину прочь. Думаю, он даже не предполагал, что в нашем обществе Бэтси почти так же рискует своими зубами, как в обществе наследника Элсмиров…

Который, кстати, согласно свежим записям в наших блокнотах, лечился в детстве отнюдь не от слабоумия. Порок, от которого он избавлялся в течение довольно продолжительного времени именовался иначе — припадки ярости и беспричинная жестокость — по отношению к животным, конечно, по большей части, но, думаю, с тех пор многое изменилось. Например, припадки становились все менее выраженными, беспричинность, полагаю, сменилась некоторой целеустремленностью, а что насчет животных… спортсмен, он всегда спортсмен, как говорил Мэтьюс.

* * *

Мэтьюсу опять удалось перепугать всех посетителей бара, ввалившись туда на следующий день, как раз, пока мы обсуждали с мисс Джейн Потс и его светлостью свою последнюю статью.

— Норби, это перешло все границы!!! — завопил Мэтьюс.

— Да? — поинтересовался я. — А что, я был не прав?

— Мы все проверили! — проорал он.

— И?

— Все так и есть!!!

— Отлично, что вам не нравится?

— Вы его спугнули?!

— Ах, вот как, а что, на него кто-то охотился?

— Нет. Но мы его уже поймали!..

— Поздравляю…

— Помолчите хоть минутку. У нас же не было никаких доказательств!

— Пока он не пустился в бега? — вдруг вставил его светлость. — Так для вас же попросту подняли дичь!

— Э… Дичь какая! — выпалил Мэтьюс, бухнулся на стул и, вытащив носовой платок, промокнул свой широкий лоб.

— Ну скажите мне, господа, откуда только такое упорство?!

— А разве мы были не правы? — повторил Джордж.

— Почему вы никогда не говорите мне ничего до тех пор, пока об этом не начинает вопить весь Лондон?!

— А потому, что скажи вам что-нибудь, вы тут же придумаете отговорку и все равно ни черта не сделаете.

— Норби! — укоризненно сказал Мэтьюс. — Здесь же дама!

— Простите, мисс Потс, — сказал я. — Видите ли, ругаться у нас вправе только господин инспектор.

— Норби!

Его светлость хихикнул. Джейн Потс тоже. Эти двое вообще, похоже, спелись. У них оказалась общая страсть — тяга к крепким напиткам. Не обращайте внимания, это я по привычке мелко злобствую. Но взаимную симпатию они как будто и правда проявляли. Неужели пример покойного Элсмира был так заразителен?..

— Ну, так как, по-вашему, все произошло? — осведомился Мэтьюс. — Воображение у вас богатое, придумать все от начала до конца — раз плюнуть.

— Уж это точно, — горячо подхватила мисс Потс. — Мозги у него подвешены не хуже, чем язык.

— Мадам, — сказал я с укоризной. — Вы мне льстите.

— Так как насчет убийства? — спросил Мэтьюс.

— Проще не бывает, — сказал я. — Любой тупица…

— Джек, — укоризненно сказал Джордж. Его светлость хихикнул.

— Ну, хорошо. Итак, вернемся к тому ужину. За ним Элсмирам прислуживал не только дворецкий, но и лакей младшего Элсмира, сын вышеупомянутого дворецкого. О чем шла речь за ужином? Да скорее всего о том, что младший Элсмир решил не жениться на Маргарет Дейн, и примирение с родителями становилось неизбежным, в знак чего, возможно, счастливый отец даже вслух сказал о том, что теперь может со спокойной душой разорвать новое завещание, чтобы оно никого не смущало. Откуда было известно о его содержании? Я так полагаю, что старший Элсмир сообщил своему сыну, кого предназначил ему на замену, а тот, видно, проговорился собственному лакею. Ничего лучше он, конечно, придумать не мог, но как человек крайне добродушный, по воспоминаниям всех, кто его знал, и, можно сказать, несколько простоватый, он не увидел в этом ничего для себя опасного. А зря. Когда, казалось бы, все должно было успокоиться, наш лакей, отличный стрелок, чему как оказалось, есть свидетели, решил избавиться от всей этой надоедливой семейки одним махом. А главное, ну ладно его, а его отца-то точно бы никто не заподозрил в злодействе, а кого еще он стал бы так отчаянно защищать, кого, единственного человека в мире, он любил больше своих хозяев…

— Это уже сентиментальность, — вставила мисс Потс.

— Весьма распространенная среди детей и родителей, — парировал я. — Итак, он рыдал и бился в истерике, но своего единственного сына выдать не мог. Однако, на оглашении завещания, свидетельства явного неравнодушия к нему этих самых хозяев, старикан окончательно сдал и не нашел иного выхода из положения, как испустить дух. И тут взоры полиции, несмотря даже на какую-то нарочитую естественность данной смерти, могли бы обратиться на его сына, но тот весьма удачно успел прослыть порядочным недотепой, опять же, с легкой руки своих хозяев, старших, в детстве отправивших его на лечение в, кстати, весьма пристойное и почти респектабельное заведение, и младшего, которому страшно нравилось выдавать его достижения за свои собственные, с чем он весьма благоразумно и, как выяснилось, дальновидно не спорил.

Короче, он застрелил всех, и, как обычно, по привычке, это действие было приписано его хозяину. Единственной проблемой или даже видимостью проблемы оставалась Маргарет Дейн, которая знала, что в общем-то ссориться Элсмирам было уже не из-за чего.

— Угу, — вставила Джейн.

— Совершенно верно, — добавил его светлость. — Хорошо еще, он про меня не знал. Бр-р!.. Правда, я сам стреляю неплохо…

— Об этом мы уже думали, — с невинным видом заверил Джордж.

— Но вряд ли он стал бы стреляться с вами на дуэли, — заметил я.

— Верно, — хмыкнул Мэтьюс.

— Дайте мне продолжить, — мягко сказал я. — Маргарет-то он не застрелил, это было бы слишком. Видимо, о его талантах она не знала, и решилась с ним встретиться, особенно, если он намекнул на то, что тоже не прочь доискаться до истины, мол, «давайте доискиваться вместе».

— Это она могла, — мрачно сказала Джейн. — Если бы она заподозрила этого типа, она бы мне сказала.

— Ну, вот, он пришел к ней, а дальше все просто — стукнул ее по голове, а потом повесил. Но про письмо он, видимо, не знал и искать его не стал, иначе непременно бы нашел, и у меня не оказалось бы такого материала для статьи.

— А как же я? — оскорбилась Джейн.

— Никогда не знаешь, каким из ваших слов стоит верить, — сказал я дипломатично. — Правда, письмо тоже оказалось не совсем искренним, но все же подтолкнуло дело в нужном направлении, тем более, что являло собой реальный предмет, а не просто слова. Verba volant, scripta manent! Так-то!

— Чего-чего? — переспросила Джейн.

— Слово вылетает, записка остается, — несколько вольно перевел с латыни его светлость.

— Отлично, отлично, — пробормотал Мэтьюс. — Но вы ведь понимаете, что доказательств у нас почти никаких нет. Все это ерунда какая-то.

— Кстати, а этого парня видели в день гибели Маргарет Дейн, — как бы между прочим заметил Джордж. — Видели соседи, как он входил к ней. Наверное, вы невнимательно читали…

— А это еще что значит?! Почему мне раньше никто не сказал?!

— Ну, вы же знаете, когда мы их спросили, почему они не сказали этого полиции, они флегматично ответили: «А зачем? Нам за это денег не давали. А вдруг он убийца? Что ж задарма шкурой рисковать…»

Что на это сказал Мэтьюс — мы решили не печатать. Потому, что такие выражения зовутся обычно непечатными.

— Кстати, есть еще один интересный способ, — сказал я, когда Мэтьюс соблаговолил утихомириться и даже извиниться перед дамой. — Я как-то брал интервью у одного ученого чудака, который утверждал, что у всех людей — разные отпечатки пальцев, и все они остаются на всем, за что бы мы ни брались, — я для наглядности поднял и повертел в руках стакан. — Вам бы стоило проверить тот револьвер с помощью, скажем, пудры и кисточки, а потом сверить их с теми отпечатками, что оставляет наш подозреваемый…

— Чушь собачья, — сказал Мэтьюс. — Что это вы мне какую-то ерунду впариваете? Тоже мне доказательство!

Я оскорбился.

— Вот увидите, этот метод еще будет взят на вооружение. Пройдет пара десятилетий, и без него никто в полиции и шагу не ступит. Вот тогда я буду отомщен. И вообще — вывернетесь, мы вам и так немало рабочих жил открыли.

— Да и вовсе, — насмешливо добавил его светлость. — Разве собрать улики при уверенности в чьей-то виновности для полиции проблема? А я слышал — раз плюнуть. Обвинили же вы Элсмира в убийстве родителей.

Мэтьюс зарычал, но не слишком агрессивно. В конце концов, всем известно, что у полиции — нет ни стыда, ни совести. Обижаться уже бесполезно.

— Мистер Норби, — неожиданно хриплым голосом позвала Джейн. Глаза у нее были, похоже, на мокром месте. — Знаете, что, вы газетчики, тоже, как и полицейские, чаще всего порядочные подлецы. Да и вы на вид такой же. Только сердце-то у вас и правда золотое. Спасибо, что не дали Маргарет умереть оклеветанной.

Его светлость вдруг тихо всхлипнул ей в унисон.

— И моему другу тоже.

Потом взял Джейн за руку и умильно посмотрел ей в глаза. Джейн ответила ему загадочным взглядом.

Мэтьюс поморщился, мол: «какая патетика!», а я, кажется, невольно мысленно распустил хвост. Стоило, стоило ради этого жить…

Да вот, в общем-то, и все. Для нас вся история на этом и кончилась. Не так ли?

Его светлость наконец отдал свой карточный долг, Мэтьюс отправился изучать из научного любопытства все стаканы для чая в Скотланд-Ярде, при помощи пудры и кисточки, а мы вернулись в редакцию, где и засиделись до поздней ночи, что было, в общем-то, в самом порядке вещей. Там же мы, в конце концов, похоже и заснули, Джордж в кресле, а я на диванчике, с ворохом бумаг в обнимку.

* * *

Я открыл глаза оттого, что совсем рядом скрипнула половица. Не так-то просто видеть, едва проснувшись, хотя в редакции и горел газовый свет, который никто из нас не потрудился погасить. Но то, что я увидел, понять было нетрудно, пусть то, что это творится на самом деле казалось совершенно невозможным. Испугаться я толком и не успел, все это казалось только продолжением сна — выросшая посреди комнаты темная тощая фигура, завернутая в плащ, какие носят полисмены, с черным, зловеще поблескивающим револьвером в черной, затянутой в перчатку руке. Джордж сонно пошевелился, так пока и не проснувшись.

— Ну и ну, — выговорил я изумленно, и добавил, окончательно просыпаясь, уже громче: — Вот, черт!..

Наверное, стоило сказать что-нибудь в духе Мэтьюса, но я не успел. Дуло револьвера вздрогнуло, комнату затянуло дымом, а мои глаза — какой-то гнусной плывущей мутью. Странно, я почти не расслышал выстрелов. Неужто, правду говорят, что пули, которая тебя убьет, ты не услышишь? Интересно, черт побери, да только никому уже об этом не расскажешь…

* * *

Я рухнул с дивана, ругаясь на чем свет стоит, и наконец проснулся. Ну и ну! Я прижал руку к выпрыгивающему сердцу и с трудом отдышался. Черт побери, работать надо меньше! А то, говорят, вот так и удар схватывают…

Я машинально бросил взгляд на часы на стене. Без четверти четыре. До рассвета еще далеко — не сезон… А сна уже — ни в одном глазу…

— Что стряслось? — протирая глаза, вопросил из кресла Джордж. — Чего это ты сидишь на полу и ругаешься ни свет, ни заря?

— Тс! — сказал я, приложив палец к губам и прислушался.

После чего, наполовину по-пластунски, метнулся к столу и стащил с него тяжелое пресс-папье из гранита, с бронзовой круглой ручкой. Джордж послушно молча сидел в кресле и взирал на меня, как на умалишенного. Я подполз к двери и знаками яростно стал показывать Джорджу, чтобы он вылез из кресла и спрятался где-нибудь пониже — только тихо!

Джордж подчинился, покрутив только пальцем у виска. Что ж, может быть, он и прав. Воображение у меня, говорят, необузданное.

И я принялся потихоньку, со всей осторожностью, приоткрывать дверь…

Черта с два воображение! Дверь вдруг резко распахнулась сама, и тут же над моей головой грянул выстрел. Я с боевым кличем ринулся вперед, тараня убийцу головой под дых и сбивая с ног. Выстрелить прицельно он уже не успел. Мы полетели на пол, и завязалась нешуточная схватка. Этот мерзавец был силен. Его руку с револьвером я пока перехватил, но вот пресс-папье он у меня из рук вышиб. Еще пару пуль мы совместными усилиями засадили в стены. Джордж наконец опомнился, подскочил к нам и, подобрав пресс-папье, наконец двинул незваного гостя по башке. Ну, слава богу!.. Можно было перевести дух…

Джордж посмотрел на пресс-папье и весело хмыкнул.

— Бесполезно бороться с прессой, верно?!

Мне бы его веселье…

— Зови полицию, — прохрипел я. — Разбуди этих гадов! Куда они, черт побери, смотрели?!

* * *

Мы упаковали ночного гостя как ценную посылку, всем перевязочным материалом, который попался нам под руку, и напоследок заперли его в нижней части громоздкого старинного буфета. Джордж послал какого-то мальчишку с улицы с запиской в полицию, и пока не прискакал Мэтьюс со своей командой, мы вдвоем, подобно его светлости и Джейн, наплевав на время суток, распивали ирландское виски, обнаружившееся в том же буфете, под аккомпанемент грохота и приглушенных проклятий, доносящихся из глубин старой доброй мебели из мореного дуба, сделавших бы честь и взбесившейся в своем саркофаге мумии в Британском музее.

Мэтьюс прибыл непростительно свежим и веселым, восхищаясь — какая же это удача, что убийца прибежал прямо к нам, а то он понятия не имел, где его искать, после того, как он пристукнул каким-то образом и ограбил охранника, и загадочно растворился в ночи.

— Нет, ну надо же! — торжествующе сказал Мэтьюс. — Похоже, он вообразил, что это именно вы вывели его на чистую воду, и явился сюда, чтобы страшно отомстить! Вы представляете только, что могло тут случиться, застань он вас врасплох?! — Похоже, одна мысль об этом приводила Мэтьюса в поросячий восторг. — Не думаю, что даже вы, с вашим богатым воображением, могли предвидеть такой поворот!

— Джордж, — сказал я свирепо. — Где там наше пресс-папье? Давай его пристукнем. Не думаю, чтобы он мог предвидеть такой поворот!

Мэтьюс весело сбежал, сославшись на служебные обязанности. Меня же до сих пор не оставляет ощущение, что в каком-то из миров, очень похожем на этот, мы с Джорджем однажды уже скончались. Впрочем, у меня всегда было чересчур богатое воображение.

04–22.06.01, 17.12.2001

Content

Гарольд Бранд
(В. П. Космолинская)
«Феникс-газетт»