Жерар Клейн

Всадник на стоножке

Фантастический рассказ

“Времена изменились”, — тысячи уст произносили эти слова в течение всей истории, и каждый раз это означало, что человек уже не может приспособиться к своей эпохе и сожалеет, что она не может приспособиться к нему самому. Когда люди освоили почти всю Солнечную систему, старые пилоты сожалели о беге времени и об изменении привычек. То, что во времена их молодости было опасным и трудным, стало простым и легким, и они чувствовали себя обделенными, словно перемены лишили смысла все их мужество. Они забывали, что именно их дела вызвали эти изменения.

Но времена не меняются, не меняются и люди. Фронты, на которых они сражались, меняются, как, впрочем, климат, цвет небес и количество лун, а время с неизменной скоростью несет нас вперед, и люди по-прежнему могут вложить в несколько мгновений все мужество их жизни.

Нет, времена не меняются.

Возьмем, к примеру, время колонизации Урана и время Жерга Хазеля, чье имя вошло в учебники истории для первоклашек. Большую часть своей старости Хазель жаловался на происшедшие изменения. Он сожалел о размягченности новых поколений. Он рассказывал, что в его время годами жили на планете в одиночестве, не выходя из металлического куба станции и ощущая дрожь стен от порывов неистовых ветров, и слушали голоса, несущиеся в пространстве со скоростью света. Все, что говорит Хазель, — истинная правда, хотя люди, которые сегодня читают его мемуары, подозревают, что он переборщил. Но их подозрения неосновательны. На этих враждебных планетах — они такими остаются до сих пор, несмотря на прогресс, — Хазель действительно жил долгие годы в полном одиночестве.

Но добрая часть изменений, о которых он сожалеет, произошла по его вине.

В 2498 году Жерг Хазель был старым человеком для службы в межпланетной разведке. Ему было за пятьдесят, его борода начала седеть. Он получил неплохую научную подготовку и не был глуп. Но никогда ничего не совершил, не открыл, не проявил инициативы, ни разу не спас терпящий бедствие корабль. Он вел сравнительно спокойную жизнь на правительственных кораблях. Он старел, его рефлексы слабели, а знания устаревали. Пилоты должны быть молодыми, а специалисты — в курсе самых последних достижений науки. Он слишком долго дышал корабельным воздухом и занимал слишком много места. Поэтому однажды утром он очутился на тверди с солидной силой тяжести, способной удержать его на месте.

Его не послали на Землю, ибо знали, что там он почти наверняка умрет. Большую часть жизни он провел в космосе или на других планетах и даже не думал о дне, когда надо будет вернуться на родную планету.

Поэтому ему дали место на Уране. На первый взгляд там не надо было особо много трудиться. Следовало прежде всего выжить в мире, где вода встречается лишь в виде исключительно твердой скальной породы, где аммиачные моря пенятся под метановыми ветрами. На скалистом плато были установлены жилые отсеки звездолета, их накрепко закрепили на почве, и Хазелю оставалось вести внутри станции почти такую же жизнь, как и в пространстве, с той разницей, что сила тяжести на Уране стабильна и почти равна земной. Хазель должен был провести в этом стеклянно-стальном убежище семь месяцев, обеспечивать работу радиомаяка для пролетающих кораблей, поддерживать радиоконтакт с двумя или тремя колесящими по планете научными отрядами и с единственным городом, самым крупным обитаемым поселением в радиусе нескольких миллионов километров, где жило двести семнадцать душ. Заодно Хазель был на Уране представителем Правительства и по Конституции должен был обеспечивать порядок, свободу и мир. Именно эта последняя обязанность казалась ему вначале самой необременительной.

Он мог выходить из станции. В его распоряжении были скафандры и машины. У него хватало воздуха, припасов и медикаментов для вдвое или втрое более долгого срока пребывания на планете. Но рассчитывать он мог только на себя. Поскольку у него вырезали аппендикс и еще кое-какие ненужные придатки до того, как он впервые покинул Землю, одиночество его совсем не волновало с точки зрения здоровья. В плане же моральном он давно к нему привык.

Он тщательно следил за графиком движения правительственных кораблей. Конечно, в четырех жилых комнатах и на двух складах царил идеальный порядок. Он ежедневно ворчал по поводу дел, которые надо было исполнять или не исполнять, но тщательно заносил все наблюдения на бортовую пленку. И выходил на связь с кочующими миссиями или городом без малейшего опоздания.

Вероятно, Хазель был счастлив, хотя и не признавал этого. Он уже свыкся со своей славной посредственностью. Но что-то вызрело в нем за все годы полетов и месяцы ожиданий, и это “что-то” должно было проявиться в подходящих обстоятельствах. По правде говоря, ему еще не подвернулось случая проявить себя. А пока он наблюдал за стоножками.

Стоножки были единственными живыми существами, известными тогда на Уране; их просто было трудно не заметить. Первые исследователи вначале решили, что наблюдают сейсмический толчок или невидимое извержение, сотрясающее крепко замерзшую почву. Потом они увидели, как пляшут горы. Но то были не горы, а стоножки; почти суеверный страх не позволил людям приступить к научным анализам. Готов биться об заклад, что их охватил божественный страх, когда первая стоножка едва не растоптала их лагерь, а они даже не подумали, что столь огромное существо можно убить. Скорее всего они стали подыскивать молитву, которой оно могло бы внять.

Итак, первая экспедиция даже не подумала о живых существах, впрочем, как и вторая, не удосужившаяся проверить наблюдения первой. Третья экспедиция сделала первую попытку обосноваться на Уране, и ей пришлось считаться со всеми факторами, в том числе и со стоножками. Она сфотографировала стоножек, детали стоножек, ноги стоножек, глаза стоножек или то, что считалось глазами. Она облетела стада стоножек, весело резвящиеся на фиолетовых равнинах Урана, без страха переплывающие аммиачные моря и издающие удовлетворенный рев, ощущая на коже ветер, мчащийся со скоростью нескольких сотен километров в час, как девушка легкий бриз. Экспедиция даже убила одну стоножку и разделала ее на куски. Думаю, на нее сбросили бидон с кислородом, а последующая химическая реакция отправила зверя пастись в иные луга. Они совершили эту акцию, чтобы превратить стоножек из богов в дичь. Но, насколько я знаю, больше эту операцию не повторяли.

Они удостоверились, что стоножки являются животными не умнее земного червя или шмеля, что они растут с рождения до смерти, а их плотность относительно невелика и уравновешивается плотностью атмосферы Урана, чем объясняется их гигантский размер, — они больше походили на воздушные шары и должны были цепляться за почву многочисленными отростками, чтобы их не унесло ветром, но при этом совершали сложные, постоянные переходы по планете, и их миграции были скорее всего связаны с движением спутников. У них было куда больше, чем сто ножек, но по милости одного журналиста, и в глаза не видевшего ни одного животного, за ними сохранилось название стоножек. О них ходило множество шуток, но я знаю немало космических волков, которые, увидев однажды стоножку, уже не могли видеть гор без содрогания, ибо опасались, что они вот-вот пустятся в пляс. А это были храбрые люди с кожей, побледневшей от долгих лет полетов вдали от солнца.

Но мнение о стоножках меняется, и через одно или два поколения они не будут вызывать страха даже у малышей. И здесь во многом результат был заложен действиями Жерга Хазеля.

У нас есть веские основания считать, что вначале Хазеля не волновали функции представителя Правительства, посла Земли на Уране. Доверенная ему и подтвержденная текстом Конституции вновь открытых земель высшая ответственность казалась ему при перечитывании документа чисто литературным излишеством. В единственном городе Урана и в научных экспедициях могли совершаться любые убийства, изнасилования или мошенничества, и он либо не узнал бы о них, либо не смог бы действовать. От возможных подопечных его отделяли горы замерзшего газа, аммиачные моря и трещины. В те времена не было транспортного средства, могущего связать две точки планеты — гусеничные вездеходы не имели достаточной автономии, а самолеты были бы унесены ветром, если еще раньше их не разъела бы коррозия. Стены станции выдерживали натиск атмосферы только потому, что их покрыли толстым слоем керамики. Единственной возможностью попасть в какую-то точку Урана было прилететь из космоса на звездолете, а последнему как можно быстрее стартовать обратно в космос.

И все же время от времени Хазель вспоминал о своем представительстве, затем стал его обдумывать, а в конце концов счел главнейшей своей функцией. Мы знаем, что это его волновало, что он даже вырвал страницу с текстом Конституции из Сборника Инструкций и приколол ее к стене над столом, и знаем, что изредка он поднимал голову, чтобы взглянуть на нее, прочесть строку или две, стиль его отчетов говорит именно об этом. Текст Конституции изложен словами, но соткан из великих идей; она была написана людьми, мечтавшими о тех временах, когда человек станет неоспоримым хозяином Солнечной системы. И мы знаем, что эти идеи постепенно проникли в душу Хазеля. Он был, повторял он себе, звеном общей цепи, и это записано в Конституции. Занятый наблюдениями и расчетами, Хазель чувствовал, как в нем разгорается гражданское чувство. Он никогда не говорил об этом, но ему случалось писать о своих мыслях особо возвышенным слогом, характерным для той эпохи величия и иллюзий. Он не был неграмотным человеком. Он знал не менее трех языков и пересказывал своих Джойсов и Фолкнеров почти наизусть. Кстати, недурно попытаться развеять легенду, по которой древние исследователи были едва грамотными чурбанами, а первые пилоты — техниками, знающими только свою работу.

“Я — духовный отец будущей нации, уже беременной надеждами и разрушительными тенденциями, — писал он, — но я не знаю, ни какой она будет, ни какой я сумею сделать ее. В пространстве и времени сейчас осуществляются странные замыслы, но ни вы, ни я никогда не узнаем истинных их причин”.

Он осознавал свой долг и был готов явить миру пример его безусловного выполнения. Это могло так и остаться благим намерением, но Жерг Хазель кое о чем узнал, и это привело к внутреннему взрыву. Он узнал про это случайно, и то, что он писал о “странных замыслах, которые осуществляются в пространстве”, вполне применимо к нему самому и к его истории. Ибо без удивительных совпадений он никогда не совершил бы того, что совершил.

Он услышал новость по радио. У дежурных станций, рассеянных в пространстве, много свободного времени, а потому они ловят далекие голоса. Так завязываются странные дружеские связи между людьми, которым наверняка никогда не придется увидеться, но известны малейшие интонации приятельских голосов.

Далекий друг Хазеля рассказал ему новость, услышанную от кого-то другого. Два месяца назад из тропических лесов Венеры стартовал корабль, набитый рабами и направлявшийся на Уран, чтобы выждать некоторое время и улететь в нужном направлении. Экипаж корабля не хотел болтаться в космосе и тратить горючее, а предпочитал пересидеть на планете, путешествуя вместе с ней и ожидая подходящего момента. Четыре месяца Уран должен был нести на себе корабль пиратов с грузом рабов.

Нам неизвестно, в каких именно терминах Жерг Хазель узнал о событии. Нам известно, что он записал о своей реакции. “Я сохранил спокойствие, но меня словно охватил сильный холод. Я вдруг увидел неизбежные последствия этого отвратительного акта. Мне показалось, что планета моя будет загажена. Я не знал, какое решение принять, и несколько дней пребывал в полной прострации, механически отвечал по радио, передавал требуемые сведения, не в силах постичь, что Уран станет пристанищем бандитов”.

Однако событие не было абсолютно новым. Такой экономичный метод путешествия часто использовался именно незаконными экспедициями, видевшими в этом дополнительную предосторожность. В частности, в эту эпоху имели распространение как раз конвои с рабами. Но речь не шла о рабах-мужчинах, а тем более женщинах. Речь шла о высших животных из венерианских джунглей, обладавших удивительной способностью к обучению и невероятной выносливостью, но не обладавших истинно человеческими качествами.

В те времена рабство было логическим ответом на экономические условия. В глубинах планет спали несметные сокровища — редкие металлы, сверкающие камни, произрастали растения с новыми свойствами, но людей в Солнечной системе не хватало, а стоимость перевозки и создания условий жизни для человека была исключительно высока. Кроме того, люди часто не могли работать в крайне тяжелых условиях. Венерианские рабы покупались дешево, почти ничего не стоили в содержании, жили в трюмах ракет, легко выносили жару и мороз, умели создавать в организме запасы кислорода на долгие часы, а то и целые сутки, могли работать почти на любой планете без особого оборудования.

Торговля рабами и вывоз их были запрещены законом так называемых Двух Миров в 2447 году, но долгое время закон бездействовал. Пространство слишком обширно, чтобы поставить полицейского на каждом пересечении орбит. И еще почти целый век корабли бороздили пустоту с грузом несчастных венерианцев.

Даже в 2498 году Жергу Хазелю было известно, что торговля рабами является печальной реальностью. Он также знал, что предупреждать Правительство Земли бесполезно. Оно ничего бы не сделало — либо не хотело, либо не могло. Хазель был хозяином на Уране и представителем Правительства. Он мог обратиться только к самому себе.

Его не очень беспокоили сами рабы. В нем было сильно древнее презрение человека к любым существам, отличным от людей. Вероятно, мало интересовала его и возможность наказания пиратов.

Думаю, его заставила действовать и не мысль, что его обвинят в неисполнении закона, ибо от него никто не мог потребовать, чтобы он пересек тысячи километров болот, пустынь и океанов, сразился с десятками бурь и ураганов, перевалил через три горные цепи, иссеченные глубокими трещинами. В то время все понимали, что такое невозможно. Я склонен думать, что он просто-напросто настолько усвоил текст Конституции, что считал ее Правом и Справедливостью, а ее нарушение — личным оскорблением ему, и предпочитал погибнуть, чем увидеть крах идей, посеянных несколько столетий назад забытыми новаторами. Тысячелетием раньше это чувство называлось бы благородством души, но Хазель скорее всего этих слов не знал.

Полагаю, Жерг Хазель действовал из эгоизма высшей формы, но все же эгоизма: он знал, стоит только усомниться в самой концепции, как будет нарушено душевное равновесие. Он не надеялся на успех, но решил сделать попытку, чтобы остаться в согласии с самим собой.

Он думал долго, его отчеты стали сухими и лаконичными, хотя не потеряли точности. Он запустил бороду, в волосах появились новые седые пряди. Снятый им фильм почти не затрагивает событий того периода. В нем чувствуются растерянность и тоска, какой-то сбивчивый стиль, резко отличавшийся от обычных наблюдений.

Мы знаем, что он перечитал все отчеты по Урану, изучил карты и фотографии планеты, не расставался с текстом Конституции, хотя знал его наизусть. Кстати, этот пожелтевший потертый кусок бумаги с множеством перегибов, рваными краями и масляными пятнами от пальцев можно увидеть в Межпланетном музее Дарка, и это один из самых волнующих документов, сохранившихся от тех времен.

Разбирая символы, цифры и топографические карты, он разрабатывал план, постоянно развивая его. Наконец план созрел окончательно.

До посадки пиратского корабля с рабами оставалась еще неделя. И он знал, что у него еще четыре месяца, чтобы завершить свою работу и добраться до звездолета-нарушителя. Но работа предстояла долгая и трудная, и он не был уверен, что успеет завершить ее. Он никому ничего не сказал, и это легко понять — никто бы не принял его всерьез.

Однажды утром он перевел в автоматический режим систему оповещения кораблей, и предупредил город и экспедиции, что должен отлучиться на несколько часов. Он не сообщил, что собирался предпринять. Сказал, что проводит “небольшое исследование”.

Он набил вездеход инструментами, надел скафандр и покинул станцию. Вездеход был идеальным средством для передвижения по поверхности скалистого плато, несмотря на ветер и бури, земляные лианы (странные минеральные наросты), провалы и давление атмосферы.

Небо в тот день должно было быть относительно ясным, в верхних слоях атмосферы, в разрывах ярко-желтых облаков играли пурпурные сполохи. Ожидалась буря — на горизонте темнели фиолетовые полосы. В разрывах тумана Хазель различал мигающие звезды, быстрые спутники планеты и, может быть, крохотное солнце.

Сначала он направил машину на север, потом двинулся вдоль провала. Он сверялся со сделанными расчетами и без колебаний направился в определенную точку плато. И нашел то, что искал. Легко представить, как он выпрыгнул из вездехода, минуту или две отдыхал, потом привязал к поясу ледоруб, кирку, набил рюкзак точными инструментами и катушками медного провода.

Он пустился в путь со спокойным видом и отыскал стоножку, которая и была целью его путешествия. Это была юная стоножка, размером с большой холм Земли, и она лежала неподвижно, поджав под себя ноги. Она либо спала, либо выжидала окончания какого-то метаболического процесса. Жерг Хазель начал восхождение на стоножку, словно это была обычная ледяная стена. Он рубил в кристаллическом панцире животного ступеньки и медленно лез вверх, ибо имел дело с исключительно твердым материалом. Делая это, он шептал про себя текст Конституции, отпечатанный на грязном куске бумаги, лежавшем в одном из его карманов под скафандром, который он не мог сейчас ни достать, ни развернуть и который бы тут же сгорел в атмосфере Урана, несмотря на холод и отсутствие ветра. Быть может, он придавал этим словам почти магическую силу; во всяком случае, в этот момент он ощутил веру в возможность успеха своего предприятия: “Радость била во мне ключом, но не радость от уже совершенного, а радость от того, что меня ждало в будущем”.

Он без колебаний направился к голове стоножки, к месту, где панцирь имел три роговые пластины, позволявшие животному выбирать направление и обходить препятствия благодаря эффекту электрического конденсатора, то есть то были его глаза и уши, его осязание, вкус, обоняние.

Он внимательно изучил анатомию стоножки по репродукциям, изготовленным по единственному разделанному экземпляру, и, когда принялся сверлить отверстие, не ошибся. Он в свое время изучал медицину и умел выполнять работу такого рода, хотя, наверно, ему скорее бы пригодились навыки шахтера, а не хирурга, ведь оперировать приходилось гору. Он несколько раз использовал небольшие заряды взрывчатки, но животное не проснулось. В какой-то момент он даже решил, что оно мертво, но его температура все же превышала на несколько десятков градусов температуру атмосферы, а значит, страхи Жерга не имели под собой основания. Наконец он изготовил отверстие глубиной в два метра и один — в диаметре. Чем ниже он спускался, тем легче становилась работа, ибо он уже вошел в зону живых тканей с волокнистой структурой и мягкой текстурой; слои, предохранявшие организм стоножки от внешних условий, но он обрадовался, что добрался до них.

Теперь он приступил к операции с хирургической точностью. Он хотел ввести постороннее тело в нервную систему стоножки, чтобы контролировать ее сон и движения. Сделал он это виртуозно. Он знал, что нервная система стоножек отличается от нашей, что в ней происходят иные химические процессы, но ему удалось найти несколько главных центров и отключить их. Он получил власть над стоножкой. Относительная простота нервной системы животного помогла произвести буквально географическое оконтуривание основных нервных цепей. Делая это, он сравнивал себя с “этими насекомыми, которые справляются с куда большими по размеру личинками, чтобы накормить потомство”.

Но он не был насекомым. Он изобретал сам, использовал опыт других людей. Он предпринял весьма опасную игру и знал это. Когда он ввел стальной стержень в двигательные центры стоножки, чтобы обездвижить ее, животное вздрогнуло, словно холм сотряс сейсмический толчок. “Я пулей вылетел из ямы, чтобы не быть зажатым и раздавленным, и ухватился за пластины и предусмотрительно вбитые колышки. Меня несколько раз подбросило в воздух, потом все успокоилось”.

Он покорил стоножку. Он еще не заставил ее подчиняться воле человека, но главное сделал и мог оставить ее здесь гнить, ибо стоножка принадлежала ему. Думаю, он во весь голос прочел несколько статей Конституции, как, наверно, обращался к богам первый победитель мамонта или пещерного медведя.

После этого он оставил стоножку на месте и на вездеходе вернулся на станцию. Перед уходом он заделал отверстие в теле животного легким пенистым веществом, служившим герметиком на станции и на звездолетах. Единственными следами его работы были две медные проволоки, свисавшие на бок животного, через которые он мог подавать ток на нервы стоножки, чтобы побудить ее к движению.

Он в деталях описал в фильме все, что сделал, но на вопросы города и двух экспедиций ответил, “сделал, мол, небольшое открытие, но предпочитает пока ни о чем не говорить, не зная, идет ли речь о чем-то важном или нет”.

К вечеру поднялась буря, но это так говорится, ибо сутки на Уране длятся около десяти земных, а люди все же сохранили счет времени, к которому привыкли за тысячелетия. Буря была короткой и буйной, но чтобы выйти из станции, Жергу Хазелю пришлось еще семьдесят два часа ждать успокоения нижних слоев атмосферы.

Когда он оказался снаружи, стояла ночь, и небо было на удивление чистым. Небосвод был темно-пурпурным, спутники бежали среди неподвижных звезд. В нескольких миллионах километров летела пока еще невидимая ракета пиратов, в чреве которой стонали и кричали рабы с Венеры, но это мало беспокоило капитана — на корабле была прекрасная звукоизоляция.

Хазель разыскал свою стоножку без труда. Он повторил уже привычную работу в нескольких точках панциря. Он хотел контролировать основную часть двигательных центров животного, ибо собирался оседлать стоножку и пересечь на ней смертельные просторы планеты. Он вовсе не собирался приручать стоножку и сообщать ей, что отныне стал ее хозяином. Ему нужно было лишь сдублировать зачаточную нервную систему столь же примитивной, но эффективной сетью из медных проводов, с помощью которой он мог бы направлять движение зверя. Затея была достойна сумасшедшего, но Жерг Хазель обладал упрямством стихий.

Кое-где он потерпел неудачу, но нашел достаточное количество нервных узлов, чтобы надеяться на успех. Воспользовавшись затишьем после бури, он работал несколько дней подряд, питаясь не снимая скафандра, принимая противоусталостные средства и пересказывая вслух текст Конституции.

Многие художники изображали его работающим. Но основная часть картин просто-напросто неверна, но там, где были точны детали, отсутствовала истина. На картинах Жерг изображался в виде героя-олимпийца, каковым он никогда не был. А стоножка была куда крупнее, чем ее могли представить. Одна из лучших картин — наивная картина, сделанная рукою пилота, знавшего Жерга Хазеля лично. Это произведение не имеет никакой художественной ценности, но оно куда выразительнее других, а потому по праву занимает почетное место в Межпланетном музее Дарка.

Успех не вскружил голову Жергу Хазелю. Он превратил стоножку в некий биолого-механический комплекс, но опасался, что не сумеет нормально управлять животным. Он подключил концы кабелей к самодельному пульту, который укрепил на спине стоножки. Но не осмелился управлять первыми движениями зверя, сидя на нем, а потому использовал дистанционное управление вездехода. Вначале он послал по проводам очень слабый разряд тока.

“Стоножка вздрогнула и мелко задрожала. Я запустил двигатель вездехода, чтобы удалиться, если опыт пойдет насмарку. Я боялся, что стоножка взбунтуется против принуждения и решится на отчаянный шаг. Но вскоре понял, что мыслил как человек, а не как стоножка. Огромное животное, похоже, не понимало, что с ним происходит. Мне удалось поднять его на часть ног. Но ему было трудно держать равновесие, и оно рухнуло на землю. Тогда я попытался привести в действие одновременно все подконтрольные центры, и животное словно сошло с ума. Оно поднялось и попыталось бежать сразу в разные стороны. При его гигантской силе оно могло переломать себе все конечности. Но эти неуверенные движения были следствием моего неумения, и вскоре мне удалось заставить двигаться его в заданном направлении, хотя движение его было замедленным и неуверенным, с остановками и падениями. Я едва не расплакался от отчаяния”.

Нам довольно легко представить себе старого человека на этой стадии: как запали его глаза от непрерывной работы, какие ругательства он произносил и как бесился от своего бессилия. Ему вдруг стало понятно все безумие его предприятия. Ясновидение часто приходит с усталостью.

От отчаяния он рухнул на сиденье вездехода и проспал несколько часов в неудобной позе. И тут ему повезло. Для управления стоножкой он установил два отдельных дистанционных пульта. С одного поступали сигналы на нервные окончания двигательных центров, а второй изолировал мозг, к которому он подобрался во время первой операции. Хазель надеялся управлять двигательными центрами напрямую, обходя мозг, а потому предусмотрел специальное реле, изолирующее центры от мозга. Но оно вышло из строя, поскольку пена, которой он залил отверстие, смерзлась и раздавила аккумуляторы. Реле перестало работать. Мозг стоножки взял контроль над телом, и животное снова погрузилось в сон.

Мы точно знаем, что, проснувшись, Хазель не понял, что произошло с аппаратурой.

Его единственным безумным действием было возобновление опытов со стоножкой — он был уверен, что на этот раз все получится. Быть может, он видел пророческий сон, или во сне его посетил ангел. А может, он верил потому, что на его стороне были Порядок и Справедливость И он не мог не победить. Это вовсе не поведение ученого, но, скажем откровенно, все великие ученые вели себя по-ученому краткое время своего существования, а в основном подчинялись общему закону интуиции, предвзятого мнения и иррационального предвидения.

И все получилось. Стоножка встала на ноги, как только Жерг Хазель послал приказ на двигательные центры. Она пошла вперед, когда Хазель возбудил задние ноги, и скорость ее возросла. Животное даже повернуло в сторону, когда Хазель возбудил ноги с одной стороны.

В свете столетия исследований, можно считать, что успех Жерга Хазеля был не так уж удивителен, как показалось ему. Стоножка скорее всего так и не поняла, что ею управляют. Ее движения и поступки задавались внешними возбуждающими сигналами. Ее мозг поддерживал в животном жизнь и равновесие: он не управлял телом, а решал задачи, заданные извне. Он не позволял стоножке свалиться в пропасть, но не решал, куда животному направить свои шаги.

Жерг Хазель не стал доискиваться до причин успеха, ибо не относился к разряду любознательных ученых. Его интересовала цель, а не средства, с помощью которых он добивался должного результата. Он сказал только, что несколько часов плакал от счастья, как прежде плакал от разочарования, и это, наверно, был единственный случай в жизни, когда он проливал слезы. Зная, как жил в старости Жерг Хазель, мы склонны поверить в это. Он привел стоножку к станции, и этот переход был тяжелым, но триумфальным. Он двигался далеко впереди стоножки, чтобы вездеход не взлетал в воздух при каждом шаге животного. Должно быть, то было странное зрелище, но человеческие глаза не видели его, а Жерг не снял переход на пленку и на эту тему не распространялся. Он попросту забыл об этом. Он падал с ног от усталости и ликования и, наверно, вел машину и громадное животное чисто механически.

Мы знаем, что он оставил стоножку в нескольких сотнях метров от станции, нашел силы выбраться из вездехода и рухнул от изнеможения в одном из складов, где пытался уложить на место инструмент. Он проспал в скафандре тридцать часов кряду. К счастью, он снял шлем, иначе задохнулся бы. Проснувшись, он принял душ, плотно поел, сделал себе антиспазматический укол и принялся за повседневную работу, словно ничего не произошло. Жизнь на Уране шла своим чередом, автоматы станции отвечали за него, и никто не хватился Жерга.

Жерг Хазель внимательно следил за небом, ибо знал, что звездолет близок, и ему будет легко засечь, где он сядет. Правда, он не знал точного места, а потому постоянно следил за экранами, включая на время сна автоматическое предупреждение на случай пролета корабля. Все это время он провел в кресле, вглядываясь в небо, проваливаясь в сон, бросая взгляды на спящее вблизи станции огромное животное.

Когда он бодрствовал, то читал или слушал музыку, но ни с кем не разговаривал. Ему не хотелось, чтобы кто-то был рядом с ним. Словно то, что он сделал, отдалило его от людей, или Жерг просто не хотел отвлекаться, слушая только голос своего сердца. Он слушал Песни Умерших Детей античного композитора Густава Малера. Надо сказать, что эти Песни всегда волновали людей пространства, детей Земли, умерших для нее и часто превращавшихся в сирот на какой-нибудь планете.

Оставалось совершить самое трудное, и, когда Жерг Хазель определил траекторию объекта, пересекшего небо с северо-запада на юго-восток с быстрой потерей высоты, и рассчитал точку посадки — одно из четырех скалистых плато, могущих принять звездолет, — он принялся за работу.

Все это время он не волновался за стоножку, не кормил ее и не возвращал ей свободу, но не из равнодушия, а по причине глубокого знания фауны Урана. Он подходил к ней, заставлял делать кое-какие движения, а однажды рискнул влезть к ней на спину с помощью ступенек, проделанных в панцире в первый день. Восседая на подвижном холме и закрепившись с помощью стальных тросов, он заставил животное двигаться и подчиняться его воле.

Почва — он рассматривал спину животного в качестве почвы холма — начала ужасающе колыхаться. Хазелю стало плохо. Но, собрав все силы, он удержался на месте, хотя голова его кружилась от вдруг ставших подвижными звезд и окрестностей станции.

Следующие дни он разбирал один из складов станции.

Он соорудил нечто вроде герметичного ящика, гроб с иллюминатором, где можно было дышать и разместить несколько ящиков с припасами, бутыли с кислородом и оружие. Внутри он установил кресло со звездолета с гироскопической ориентацией. Он укрепил этот гроб на спине стоножки с помощью вездехода, магических слов Конституции, стальных тросов, самодельных талей и неистощимого мужества.

Затем предупредил город и две научные станции. Сделал он это не прямо, а записал, что, зачем и с помощью каких средств сделал, куда направляется, какой помощи и где ожидает. Он поставил аппаратуру на автоматическую передачу раз в сутки.

Затем пустился в путь. То есть надел скафандр, пешком добрался до стоножки, вскарабкался на ее спину, влез в кабину, закрыл за собой герметичную дверь, пристегнулся к креслу, включил насосы, чтобы заменить смертельный воздух Урана на живительный воздух Земли. Чтобы избежать возможного попадания газов Урана внутрь, он решил жить при избыточном давлении в две атмосферы. Вначале у него болели виски и гудело в ушах, но он свыкся с этим.

Закончив приготовления, оглядев горизонт и определив направление по компасу, он положил пальцы на пульт и нажал на клавиши. Стоножка встала и двинулась в путь, неся Жерга Хазеля к борьбе и славе, о которой он даже не подозревал.

Именно в этот момент он соответствовал тому образу, в который мы его чаще всего облекаем, а именно, образу ночного всадника, преодолевающего громадные пространства ради проигрышного дела, без надежды на успех, озабоченного лишь продвижением вперед. Он вглядывался в звезды, с опаской в душе рассматривал горизонт, боясь, что окажется перед непреодолимым препятствием, и все же лицо его было безмятежно, в прозрачных глазах горела уверенность, пальцы с точностью бегали по клавишам пульта, душа его была светла и спокойна, и он повторял бессмертные фразы Конституции или рожденные на Земле баллады. Быть может, этот образ не имеет ничего общего с действительностью, и в кабине сидел просто ворчливый старикан, который две недели подряд повторял пустые фразы, написанные два века назад мечтателями. Мы не можем этого знать, впрочем, это значения не имеет.

Путешествие длилось две недели, которые он провел в скафандре, пользуясь соответствующими приспособлениями. Его только раздражала невозможность почесаться, ибо грязь стала раздражать тело, а борода — заполнять прозрачный шлем.

Он в совершенстве освоил управление стоножкой. Он пользовался командами редко, позволяя ей двигаться вперед самостоятельно, если направление было верным. Он пересек обширное скалистое плато, покрытое темно-фиолетовым льдом равнины, два океана. Океаны внушали ему страх, ибо он не знал, как заставить животное плыть, но опасения оказались пустыми. Стоило стоножке оказаться на берегу, как она вошла в дымящиеся волны и поплыла вперед. Теперь Жерг Хазель боялся, как бы стоножка не нырнула, но животное спокойно перенесло человека через “воды”.

Хазель перебрался через три горные цепи и пересек огромные болота. Горы были, наверное, самым трудным этапом путешествия. Толчки и тряска были почти невыносимыми. Но воля Хазеля, ведущая его к некой точке, где на скалистом плато блистала ракета с носом, устремленным в небо, не ослабла.

За две недели Жерг Хазель остановился всего два раза — один раз, чтобы дать отдохнуть стоножке, другой, чтобы сделать передышку самому — снять скафандр, помыться, причесаться, обрезать бороду и поесть и попить по-человечески, то есть пользуясь руками. Остальное время стоножка несла его днем и ночью, не выказывая никакой усталости.

На четырнадцатый день земного времени он достиг края скалистого плато и различил на горизонте стройный силуэт корабля и массивные строения базы. Он приблизился к этой базе, заставляя землю дрожать под шагами гигантского животного. Когда он оказался совсем близко и ракета опасно покачнулась, он даже расслышал испуганный рев венерианцев. Он различил перекошенные лица людей — маленькие бледные пятна в прозрачных шлемах. Они, казалось, смотрели в небо, ибо он сидел очень высоко. И он прокричал в микрофон слова, которые громом прозвучали в плотной атмосфере Урана:

— Сдавайтесь. Во имя Конституции и закона.

Он остановил стоножку, встал с кресла, вышел из кабины, держа в одной руке микрофон, а в другой — оружие, мощный надежный карабин.

Они не сопротивлялись. Думаю, безобидное животное испугало их больше, чем человек, чья воля привела их на виселицу, ибо при виде гиганта в их душах проснулись вековые страхи, и они не сочли человеком крохотное существо, которому удалось приручить эту гору.

Они даже не попытались избавиться от венерианцев. Они скрылись в зданиях базы, как потребовал Жерг Хазель. С карабином в руках он проник в пустую ракету, снял скафандр, разместился в навигационной рубке, поел и отоспался, зная, что пираты не осмелятся двинуться с места.

Через неделю их забрал отряд полиции, а венерианцы были погружены на ту же ракету и репатриированы на вторую планету. Обратное путешествие их прошло в столь же плохих условиях.

Они все же не были людьми, хотя закон, справедливость и Конституция остались неприкосновенными.

Жерг Хазель стал героем, и ему отвели место в школьных учебниках истории, но не потому, что он поступил, как сумасшедший, и не потому, что он восстановил порядок и справедливость и защитил Конституцию.

И не потому, что он освободил рабов-венерианцев, хотя люди позже связали его имя с этим делом прочно и надежно.

Он стал героем из-за стоножки. Он стал героем, потому что пересек океаны, болота, горы Урана, то есть сделал то, чего не сделал до него ни один человек, ибо никто даже не думал, что такое возможно. Он стал героем, потому что дал человеку самую большую игрушку, самую большую машину, о которой никто и не мечтал.

Стоножки в виде спор были перенесены на другие внешние планеты — Юпитер, Сатурн и Нептун. Они там родились, выросли и стали носить человека с его любознательностью, его страстями и его богатствами в любую точку новых планет. Биологи изменили их. Физики создали оборудование, которое превратило стоножек в точнейший и надежнейший инструмент исследования звезд. Однажды их доставят и на Землю, если удастся приспособить их к температуре, слабому давлению, к кислороду, к солнечному излучению. И это удастся, ибо выносливость стоножек почти не знает границ.

Жерг Хазель стал героем, потому что дал человеку иных рабов вместо венерианцев, рабов, менее близких по облику и поведению и почти не имеющих чувств.

Он интуитивно понял это и настолько разозлился, что отказался возглавить исследования, начатые над стоножками. Он также отказался вернуться на Землю и узнать горячий прием ликующих толп. Он отказался, поскольку был человеком Урана и защитником порядка и справедливости и столпом Конституции, а также потому, что не верил, что может стать кем-то другим. Вокруг станции вырос город, через столетие после его смерти названный его именем. Но задолго до этого характер Жерга Хазеля ухудшился, ибо его имя связывали со стоножками, а ему этого не хотелось. Его не интересовали эти живые холмы, а никого не интересовало, чего именно он добивался и достиг, а потому ему казалось, что его обделили. Он был человеком, которого обманула История. Когда историки восхваляют ум Хазеля, они говорят даже о его гении, превращая его в тип современного человека-хищника, готового по любому поводу проявить свое могущество, я не соглашаюсь с этим.

Я считаю, что Жерг Хазель был духовно человеком Прошлого, человеком, для которого средства стоили меньше, чем цель, а цель эта была навечно выгравирована в его душе тысячелетиями писаний, медленного развития цивилизации, борьбы, угнетения, чести и поражений, всех тех слов, что можно перевести по-разному, что стареют, стираются, появляются вновь и всегда, вчера и завтра, несутся потоком времени, живут и почти не меняются.

И я, в противовес мнению историков, считаю, что самой героической и самой верной трактовкой Подвига Жерга Хазеля, которого писатели никогда не изобразят как следует, будет картина, на которой изображен старик с морщинистым лицом, с впавшими от усталости глазами, с черно-серой бородой, что без видимой причины восседает на своей немыслимой химере под темно-фиолетовым небом Урана и пересекает болота, океаны и горы, следя за лунами в небе, — иными словами, я вижу всадника на стоножке.

Content

Жерар Клейн
Всадник на стоножке