Войнов Александр Шульга

Нобелевский лауреат по математике

Неравный брак

Вы, о развалины, навеки остались в сердце моем…

Об этом никто не догадывался, но, с течением времени, Герман, постепенно превращался в патологического и убежденного лентяя. Дело в том, что его лень не имела ничего общего со сплином и хандрой Илюши Обломова. Как бы парадоксально не звучало, он был лентяем жизнелюбивым, деятельным, обаятельным и коммуникабельным.

Последнее время он усиленно чем-то занимался, что-то предпринимал, куда-то стремился и спешил. И все без особой, для себя, пользы-выгоды. Беда была в том, что все его трудовые поползновения не имели ничего общего ни с производством материальных ценностей, ни, тем более, с оказанием услуг в сфере обслуживания. И, еще, ко всему прочему, его деятельность часто шла вразрез с действующим законодательством и, время от времени, имела не совсем положительную оценку. Вдобавок, он становился неисправимым эгоистом. Как большинство эгоистов, Герман думал только о собственном благополучии.

На первом месте у него стояла забота о собственном здоровье и самочувствии, что и понукало его к занятиями спортом и всевозможными оздоровительными и изотерическими системами, порой граничившими со здравым смыслом.

Эти качества, и спартанский образ жизни, плюс располагающая внешность, давали ему некоторые преимущества. Но, по большому счету, он превращался в матерого неудачника. Со временем, Герман начал это осознавать все явственнее, но продолжал действовать в том же ключе. Такое положение вещей его вполне устраивало.

Но, к сорока годам, когда прыти у него поубавилось, роль веселого нищего начала понемногу приедаться. Герман, как большинство лентяев-неудачников, все чаще и чаще стал мечтать о какой-то счастливой случайности, которая, в одночасье, вновь раскрасит его теперешнюю тусклую и монотонную жизнь всеми цветами радуги. Сладкая мысль, или даже мечта, о невероятно удачной встрече, удачливой сделке или счастливой находке, ежедневно посещала его сознание и стала почти навязчивой идеей. Важна была не столько материальная сторона предполагаемого неожиданного события, а сам его факт и процесс. И осознание того, что удача, все-таки, как и прежде, на его стороне. Как в то далекое, и навсегда ушедшее время его молодости, которое, к сожалению, никогда не вернуть.

Но, вертихвостка-удача, казалось, забыла о его существовании. Никаких крупных счастливых перемен в его жизни не происходило и он занялся собиранием потерянных кем-то мелких монет разнообразного достоинства и года выпуска. К своим находкам Герман относился бережно, почти трепетно, как к живым существам и своим друзьям, которых он вернул к нормальной жизни. Длинными, тоскливыми вечерами он, не торопясь, доставал фаянсовый потрескавшийся кофейник, в котором хранил свои сокровища, расстилал на столе чистую скатерть и, с наслаждением, высыпал на неё горку монет. Выпустив на волю своих любимцев, Герман любовно перебирал металлические кружочки, согревая их теплом своих рук. Даже при самой крайней нужде он не согласился бы потратить отсюда и одной копейки. Это было бы равносильно предательству. Герман не понимал Скупого рыцаря, отдававшего свое золото в "рост”. Нельзя расставаться со своими друзьями, хотя бы и на время, ради материальной выгоды.

Со временем, дошло до того, что с некоторыми особо любимыми экземплярами он стал разговаривать, искренне интересуясь их прошлой жизнью. Герман клал монету на раскрытую ладонь, осматривал герб и год выпуска, тихим вкрадчивым голосом задавал ей вопросы и, немного подумав, слегка меняя тембр голоса и интонацию, сам же на них и отвечал. Это напоминало шахматную партию, когда один игрок играет и белыми, и черными фигурами. Со стороны монодиалог выглядел немного странным, но его это не волновало. Бывало, что ближе к полуночи, сам того не подозревая, он, беседуя с монетами, входил в состояние полугипнотического транса. Герман закрывал глаза, и, в подсознании обрывками мелькали события давно минувшего времени, о которых повествовала очередная рассказчица Самой любимой собеседницей, и невольным медиумом, была затертая, позеленевшая от времени, довоенная трехкопеечная медная монета из прошлого века, тридцать второго года выпуска. Герман нашел ее на недостроенном стадионе после проливного дождя. Эта монета пережила войну, развал Союза и ей было о чем рассказать. Может быть, он ошибался, но после продолжительных бесед с немыми собеседниками, у него настолько обострялись воображение и интуиция, что он начал замечать в себе паранормальные способности. Герман мог, глянув на фотоснимок или картину, предположить, с большей или меньшей долей вероятности, о чем думал тот или иной человек, позируя фотографу или художнику. И, как сложится его дальнейшая судьба. Такое положение вещей давало необъятный простор для полета безудержной фантазии. Но, проверить реальность чтения мыслей далеких персонажей не представлялось возможным. В равной мере, как нельзя было узнать, правду ли рассказывала о тех лихих годах трехкопеечная монета. Может быть, это была, всего лишь, игра воображения?

Осеннее утро не отличалось ни чем необычным. Герман в одиночестве пробежал десяток кругов на заброшенном стадионе и, перейдя на шаг, направился к, спрятавшейся в кустах дикого орешника, спортивной площадке. Он любил этот спортивный комплекс, стоявший далеко от жилых домов и проезжих дорог, за чистый воздух, отсутствие собачатников и редкое внимание со стороны спортсменов-аматоров. На этот раз ему не повезло. На единственной перекладине, широким хватом за голову, подтягивался высокий, поджарый человек неопределенного возраста, которому можно было дать и тридцать, и шестьдесят. На тридцать претендовала его широкоплечая, подтянутая, спортивная фигура, а совершенно лысая голова, цвета перезрелой антоновки, склоняла его предполагаемый возраст к печальной отметке за шестьдесят. Глянув на лицо этого человека повнимательней, можно было догадаться, что он много пожил и, нехотя, начал, все-таки, поддаваться неумолимому противнику по имени "Время”. Но он старел, как стареет давно не покидавший ножны дамасский клинок, сохраняя свои основные достоинства и потенциальную опасность. На таких людях женщины заостряют свое внимание, а мужчины не задерживают взгляд на их лицах.

У Германа вконец испортилось настроение когда он увидел, сидящего у турника, пятнистого охотничьего пса. Пес сделал стойку и внимательно посмотрел на пришельца. Герман обратил внимание на редкий окрас вытянутой собачей морды, левый глаз которой, украшало черное пятно, доходившее до ошейника. Создавалось впечатление, что пес носил на ремешке светозащитный монокль. Эта особенность делала собаку похожей на подслеповатого немецкого аристократа, а аристократов Герман почему-то недолюбливал. Вдобавок ко всему, в конце запущенной аллеи раздражающе блистало алюминиевыми дисками черное авто, похожее на огромный, опрокинутый на бок, платяной шкаф.

— Каким ветром занесло сюда этого важного господина? Играл бы себе потихоньку в большой теннис или гольф, — недовольно подумал Герман, ожидая, когда незваный гость освободит перекладину. Но тот и не думал делать перерыв, неутомимо делая сложные упражнения, которые были под силу только молодым.

— Уважаемый, — недовольно обратился к нему Герман, — передохните, пожалуйста. Вы здесь не один.

«Уважаемый» с высоты перекладины, окинул Германа недовольным взглядом.

— Я считаю, что я смык, а все люди скрипки, — пренебрежительно ответил незнакомец.

Он, видимо, тоже не сильно обрадовался появлению Германа. Наспех сделав несколько подъемов-переворотов, с недовольным видом поманил пса и, со словами «Рядом, Тиц», спортивным шагом поспешил к автомобилю. Собака охотно засеменила за хозяином, изредка оглядываясь на возмутителя спокойствия, как будто хотела его получше запомнить и опознать при следующей встрече. Герман облегченно вздохнул и повис на перекладине.

Заканчивая тренировку, по привычке, осмотрел траву у турника. Он частенько находил здесь оброненные монеты. На этот раз монет не нашлось и Герман уже собирался уходить, как вдруг, его внимание привлек незнакомый предмет, благодаря своему зеленому цвету, почти невидимый на фоне травы. Он наклонился, присмотрелся повнимательней и поднял с земли замшевый чехол, величиной с куриное яйцо. Сжав находку в руке, через кожу кисета ощутил манящую круглую поверхность металлического диска. Сердце забилось учащенно и приятно заныло.

«Наконец-то», — предчувствуя удачу, подумал Герман. Он развязал чехол и извлек из кожаного плена золотую Николаевскую монету, необычайно редкого достоинства. На аверсе гордо красовался император Николай, а обратную сторону украшала надпись — «Тридцать семь рублей и пятьдесят копеекъ».

Счастливчик поспешно спрятал находку в носок и осмотрелся по сторонам. За ним никто не наблюдал. Он обогнул полуразвалившуюся водонапорную башню, у которой отдыхал после тренировок, мечтая о несбыточном и быстро зашагал в сторону, противоположную уехавшему автомобилю.

Дома он долго любовался благородной и элегантной златочервонной красавицей, отчеканенной еще в 1899-ом году. На вид и вес она была раза в три-четыре больше и тяжелее обычного царского червонца, и, несмотря на свой почтенный возраст, отличалась почти идеальным состоянием. С трудом разыскав старый, пыльный каталог, Герман долго, с замиранием сердца, листал слипающиеся листы и, остановившись на нужной странице, не веря до конца своему счастью, обомлел от радостного удивления. На международном Лондонском аукционе "Кристи” такая монета стоила до ста сорока тысяч фунтов стерлингов.

— А высокомерный господин, оказывается, не зря так пыжился. Но, наша повторная встреча нежелательна. Надо было ему меньше подъемов-переворотов крутить. На стадион я больше ни ногой. Пускай болтается на турнике сколько угодно. Я ему больше не помеха, — пробормотал себе под нос любимец фортуны, завороженно любуясь долгожданной находкой.

Около недели Герман просидел дома, наедине со своей добычей. А, в воскресенье, все таки, выбрался из своей берлоги и отправился в церковь. В храме было многолюдно. Он остановился на входе, и прислонившись к колоне, старался не привлекать к себе внимание. В это утро ему показалось, что с образов на него, с немым укором, пристально смотрели грустные глаза святых. Почувствовал духоту, не достояв службу, вышел на крыльцо и по ступенькам спустился к тротуару. То, что увидел Герман в следующее мгновение, почти парализовало его сознание. Из заднего приоткрытого окна припаркованного на обочине Фольксваген-жука на него, через черный монокль, внимательно смотрел пятнистый охотничий пес. Увидев Германа, "пятнистый” сделал стойку и пронзительно залаял.

«Очевидное-Невероятное» — была такая телепередача, а вел ее академик Капица, — подумал Герман и с трудом подавил в себе желание дать деру.

— Фу, Тициан, вы не на охоте, — вежливо, но укоризненно, одернула пса, одетая в черное кружевное платье и, словно сошедшая с полотна неизвестного художника, сидевшая за рулем молодая женщина. И, обращаясь уже к Герману, мягко и немного виновато, добавила, — прошу извинить моего охранника. Но, у него есть уважительная причина.

От этого заявления у Германа заболело в животе, но он не подал виду и бодро поинтересовался:

— Какая же это причина? Наверное, он не разглядел меня через свой черный окуляр и принял за дикого селезня.

— К сожалению, все гораздо печальнее. Два дня назад у Тициана погиб хозяин. А я потеряла мужа и друга. Вот, приехала заказать отпевание. Все одно к одному. Столько дел. Голова кругом. А, тут, еще и машина не заводится.

В подтверждение она несколько раз безрезультатно покрутила стартер.

У Германа отлегло от сердца.

— Искренне сочувствую вашему горю, леди, — скупо выдавил он через силу, и, уже бодрее, добавил, — откройте, пожалуйста, крышку капота.

Вопреки ожиданиям, моторный отсек был почти в идеальном состоянии. Не было и признака привычной для водителей-женщин пыли и потеков масла. Герман подергал провода высокого напряжения, плотнее одевая их на свечи и перешел к осмотру трамблера. Ничего удивительного. что двигатель не запускался. Головной провод выскочил из гнезда и болтался в воздухе. Герман поставил беглеца на место, захлопнул капот и жестом показал вдове запускать двигатель. Машина завелась с первого оборота. Мотор работал тихо, почти бесшумно.

— Я у вас в долгу, — незнакомка приоткрыла пассажирскую переднюю дверь, — может, вас подвезти?

— Спасибо, — ответил Герман, — я не стою вашего внимания. Вдобавок, люблю ходить пешком. Последнее время, к счастью, у меня только два помощника и доктора. Они не стоят мне ни гроша. Это правая нога и левая нога. Услуги других пока мне не по карману.

Он наклонился, прощально и дружелюбно помахал рукой Тициану. Через открытую дверь, впервые за время их разговора, смог внимательно рассмотреть, словно выточенное из белого мрамора, бледное, но, несмотря ни на что, невероятно привлекательное, лицо собеседницы.

«А, у покойника был неплохой вкус», — констатировал Герман удовлетворенно. Но подсознание отметило какое-то несоответствие деталей ситуации, поселяя в душу маленькую льдинку недоверия. На вид ей было не больше двадцати, а хозяину Тициана около шести десятков. Разница слишком уж большая. Хотя, чего не бывает в этом безумном мире?

— Простите мне праздное любопытство, — поинтересовался Герман, — если это не секрет. Как погиб ваш супруг? Может быть, на охоте? — И, указал на охотничьего пса.

— Нет, не на охоте. Казимир при жизни был владельцем антикварной лавки на Софиевском въезде, которая и называется по его фамилии "Умилорадовича".

Там нашли его застреленным, когда утром пришли открывать магазин. Он часто засиживался до полуночи.

— Печальная история. Я далеко не Нострадамус, но смею предположить, что с этой роковой фамилией такая кончина была почти неизбежна. Это обусловлено тайным ходом планет. Если ваш брак был зарегистрирован, вам нужно срочно повторно выйти замуж и сменить фамилию. В глубине души, он не прочь был предложить свою. Но, посчитал, что нельзя торопить события. Все должно идти своим чередом. Советую вам, как специалист- парапсихолог. Еще раз прошу прощенья за излишний интерес и за отнятое время. И, хочу обратить ваше внимание, что моя профессиональная консультация была совершенно бесплатна, — с достоинством произнес Герман и сделал прощальный поклон, порываясь уйти.

Новая знакомая остановила его движением руки, окинула холодным, оценивающим взглядом и, голосом, в котором отдаленно прозвучала металлическая нотка, сделала совершенно неожиданную пропозицию.

— Вы невероятно щедрый и непритязательный человек, — усмехнулась собеседница. — Судя по мистическому предположению о существовании роковой связи между фамилией и смертью мужа, нестандартно оцениваете происходящее. И, если не ошибаюсь, вы без комплексов. Вдобавок, человек вы деятельный, общительный и побывавший, извините за сленг, в передрягах. И, еще можно предположить, что вы на мели. Я не верю в официальное следствие. Пока что, оно топчется на месте. Попробуем зайти с другой стороны. Предлагаю вам провести собственное приватное расследование смерти Казимира. Используя ваши экстрасенсорные способности. Если согласитесь и докопаетесь до сути, не пожалеете. Детали, форма и размер оплаты после вашего согласия. А сама оплата по результату.

Собеседница посмотрела в зеркало кругового обзора, поправила прическу и продолжила:

— Может показаться странным, что я говорю об этом с незнакомым человеком. Но, это именно то, что и необходимо. У знакомого, наверняка, возникнет стереотип мышления и он пойдет накатанной дорожкой. А, этот случай необычный. У меня в этом городе не к кому обратится с подобным предложением. Но, судя по месту нашей встречи, в ней есть какая-то закономерность. На мой взгляд, вы подходите, как никто другой.

Такой поворот событий был для Германа полной неожиданностью. Чувство самосохранения подсказывало, что нужно вежливо извиниться и отказаться. Слишком невероятным было совпадение. Вполне допустимо, что его хотят использовать пешкой в какой-то замысловатой, многоходовой комбинации и обвинить в убийстве антиквара Казимира Милорадовича. Который, самоуверенно и, как оказалось, ошибочно считал, что он один смычок на свете, а все остальные люди всего лишь скрипки, на которых ему суждено играть. Но, оказалось, что это не так.

«Если у меня найдут монету, будет туго и мне не отвертеться. Свалят все на меня. Монета, тем более такая дорогая, улика неопровержимая. Надо потянуть время и срочно от нее избавиться. Или спрятать подальше,» — мелькнуло у него в голове и он, интуитивно, сделал шаг назад.

А, с другой стороны, такого двойного шанса может больше и не представиться. Слишком долго удача обходила его стороной.

— Вы сделали предложение от которого почти невозможно отказаться, — ответил Герман. — Не скажу ни да, ни нет. И, если позволите, еще один вопрос на прощанье.

— Я слушаю вас внимательно. Спрашивайте.

— Кто первым обнаружил тело погибшего? Вы или кто-то другой? — поинтересовался Герман.

— Магазин по утрам открывает художник-арендатор. Он снимает холл под небольшую выставку своих работ. В основном, это копии классиков. Но есть и авторские работы. На мой взгляд, ничего особенного. Покупают мало, так он еще багетными рамами для картин приторговывает. Заказы принимает. Муж сам, в молодые годы, занимался живописью и скульптурой. Но, последнее время всецело посвятил бизнесу. А, молодых и перспективных, на его взгляд, художников поддерживал, как мог. Поэтому и сдавал Оресту переднюю часть магазина под его картины. И, скорее всего, потому, что они были из одного города. Орест первым обнаружил тело Казика и вместе со сторожем вызвали милицию, — закончила вдова, поглаживая холеной ладонью по загривку Тициана. Тот довольно прогнулся и, в подтверждении слов хозяйки, утвердительно залаял. На прощание новая знакомая протянула золоченный прямоугольник дорогого картона.

— В ней нет необходимости, — сказал Герман, отказываясь от протянутой визитной карточки. Для начала информации более, чем достаточно. Детали обсудим при следующей встрече. До скорого. Я знаю, как вас найти. Для меня это не составит труда.

По дороге домой Герман пытался проанализировать сложившуюся нестандартную ситуацию. Он уже давно перестал верить в случайность совпадений и сегодняшняя встреча требовала к себе особого внимания. Напрашивался вопрос, кому была выгодна смерть престарелого антиквара? Прежде всего, прямой наследнице, его жене. Но, не сама же она застрелила мужа? На нее не похоже. Слабовата структурой. Могла кого-то нанять. А, может, и воздыхателя поощрить. «Тогда зачем ей рыть под саму себя, — подумал Герман, — вдруг я докопаюсь до истины и не захочу молчать?».

Для начала Герман решил вывести себя из под прямого попадания. Кожаный кисет, в котором нашел монету, сжег, а пепел спустил в унитаз. А, саму виновницу торжества, надежно упаковав в поролон и целлофан, глубоко за полночь, закопал недалеко от заброшенного стадиона, у основания разрушенной водонапорной башни. Теперь он был недосягаем. Можно было собирать любую информацию о погибшем антикваре и, в случае форсмажора, сослаться на поручение вдовы. Герман почти не верил, что ему удастся раскрыть убийство Милорадовича. Его интересовала собственная безопасность. Необходимо было узнать, нет ли связи между найденной монетой и смертью антиквара. Перед упаковкой золотой пленницы Герман попытался ее разговорить. Эта информация была бы дороже червонного золота. Но, монета не проронила ни слова.

На следующее утро он долго бродил по блошиному рынку, внимательно всматриваясь в старые картины, рисунки и репродукции. Но, ни одна из работ не запала в душу. Герман обошел барахолку по третьему кругу и, ближе к обеду, почти в самом конце последнего ряда, у горбатой старухи недорого сторговал пыльное, потрескавшееся полотно. Картина была без рамы, а на обтрепанном по краям холсте масляными красками была выполнена копия работы Пукирева "Неравный брак”. Вернувшись домой, он, почувствовал усталость, завернулся в одеяло и проспал до темноты.

В тот вечер монеты рассказывали о своем прошлом охотнее, чем обычно. Мелкая иностранная монета заговорила на незнакомом языке. Скоре всего, на иврите. Герман отложил ее в сторону, так ничего и не разобрав. А, белый кружок алюминиевой выштамповки, который он, в темноте, по ошибке, принял за монету и принес домой, долго и плаксиво жаловался на неуважительное к нему отношение со стороны соседей. Герман его успокоил, как мог и пообещал принять меры. Почувствовав, едва ощутимый озноб и, такую желаемую легкость воображения, он ссыпал неуживчивую компанию обратно в кофейник. А, на столе развернул купленное полотно.

Сюжетом для этого произведения послужил момент венчания в церкви юной, миловидной девушки с бледным, фарфоровым лицом и напыщенного, сановного старика, смотрящего свысока на окружающих участников церемонии. После короткого изучения, Герман отметил, что только три фигуры автор выписал в деталях, а остальные изображены контурно и размыто. На переднем плане разместились «молодые», а, чуть поодаль, в толпе гостей, четко, как живой, вырисовывался моложавый брюнет, не старше тридцати. У Германа сразу же появилось желание поставить его рядом с невестой. А старика убрать на задний план. Или посадить на козлы воображаемой кареты, которая ждет их возле церковных ворот. Но, тогда не было треугольника и картина утрачивала драматизм. И, ее персонажи прятались в свою скорлупу и становились недосягаемы психологически. А сейчас Герман мог с легкостью считывать мысли главных героев с их лиц.

Невеста, стыдливо опустив ресницы, думает, что ее суженый в весьма преклонных летах и долго не протянет. А, дальше начнется богатая и веселая жизнь. И, все подружки по гимназии будут ей завидовать. А, молодые красавцы-офицеры искать случая с ней познакомиться и пригласить на мазурку.

Жениха мучит изжога и подагра. Давеча, на банкете у их сиятельства, неосмотрительно переел осетрины с хреном. Жмет в пояснице тугой корсет. Болит мозоль на левой ноге. Тяжело стоять. Он мечтает, что бы все закончилось быстрее и, почему-то, злится на священника. Батюшка, по мнению, не очень молодого «молодого», читает слишком медленно. (Герман почувствовал во рту привкус хрена с чесноком, поправил перетянутый корсет. — А, осетрина, кажется, была залежалая, — подумал он. — И ему стало жаль старика.)

А, бородатый брюнет, раздевает юную невесту глазами и мысленно твердит: — «Все равно ты будешь моей. Был бы соперник моложе, вызвал бы на дуэль и убил без сожаления». Вдобавок, к этим откровениям, Герман ощутил в брюнете автора картины. «Это же никто иной, как художник Пукирев», — осенило Германа. При такой подсказке он надеялся быстро раскрыть убийство антиквара.

Антикварная лавка "Умилорадовича" занимала цокольное помещение двухэтажного особняка, постройки конца позапрошлого века. Такие дома, не отличались особыми архитектурными изысками, но выглядели добротно и уверенно проходили сквозь столетия. Герман толкнул массивную входную дверь и замер на пороге пустой просторной прихожей. В комнате не было ни мебели, ни людей, и только вдоль стен стояли завернутые и, перевязанные крест-на-крест, упакованные картины. Дверь, ведущая в глубину магазина была плотно закрыта и опечатана. На полу валялись обрывки упаковочной бумаги и обрезки шпагата. И только в дальнем углу на стене сиротливо висело, забытое кем-то, одинокое полотно. Герман, на цыпочках, боясь нарушить чей-то покой, подошел к картине и замер. На холсте, в стиле позднего Возрождения, изображалась карточная игра. За игорным столом сидели три игрока, держа в руках игральные карты. Причем, зрителю сразу же становилось понятно, что игра ведется не честно. На переднем плане, опытный шулер ловко менял ненужную карту на бубнового туза. Напротив шулера сидел молодой игрок. Судя по дорогим одеждам, юный аристократ. Третьим игроком была тридцатилетняя куртизанка, видимо, бывшая в сговоре с шулером. На заднем плане художник поместил служанку, подливающую игрокам вино. Ставки были очень высоки. Возле каждого игрока горкой лежали золотые дукаты. Было понятно, что молодой игрок скоро расстанется с отцовским золотом и иллюзиями. А, возможно, и с жизнью.

Герман сосредоточился и затаил дыхание, пытаясь угадать мысли игроков.

— Интересуетесь живописью? — услышал за спиной незнакомый голос. — К сожалению, магазин не работает. И, я ничего не продаю.

Герман обернулся и увидел стоящего в дверях незнакомого молодого человека. Таким он его и представлял. Черноволосый, худощавый, с тонкими вытянутыми кистями рук и коротко подстриженной бородкой, Орест напоминал одного из персонажей картины Пукирева.

— Жаль, что вы не работаете, — огорченно заметил Герман. — Но, мне не нужны картины. Я хотел заказать раму для этого полотна.

Он сделал шаг навстречу и развернул перед художником купленную вчера копию "Неравного брака". Тот внимательно оглядел картину и, с грустной улыбкой, заметил.

— Боюсь, что рама будет стоить в несколько раз больше, чем эта Пошехонская старина. Копия далека от совершенства.

— Согласен, копия не самая удачная, — ответил Герман. — Но, называется она "Неравный брак”, а не "Пошехонская старина”. И, в данном случае, для меня такое название может быть символично. Кстати, у вас на стене тоже копия "Шулера с бубновым тузом”, а не подлинник кисти Жоржа де Латура.

— Верно, — ответил художник, — эта копия моя работа.

— А, знаете, что объединяет оба сюжета? — поинтересовался Герман. — В обоих полотнах авторы изображают самих себя. И, преподносят, как хищника, готового напасть на жертву. Вы же, наверняка, догадывались, что шулера де Латур писал с собственной натуры. Если рассмотреть оба сюжета в динамике, то, с большой долей вероятности, можно догадаться, что и сановному, любвеобильному старцу из "Неравного брака”, и юному Латуровскому игроку угрожает смертельная опасность. Смею предположить, что если старик, в течении ближайшего времени, не умрет собственной смертью от апоплексического удара, то, вероятнее всего, будет отравлен. Как у Лескова, в "Леди Макбет Мценского уезда”. А, юный и простодушный игрок-аристократ будет убит на дуэли. Служанка, подливая ему вино, шепнет несколько слов. Он поймает шулера за руку и вызовет на поединок. Исход которого предрешен.

Художник посмотрел на Германа с удивлением.

— У вас поразительная способность предполагать и, возможно, угадывать мысли и поступки людей, написанных маслом много лет назад. О том, что произошло со стариком я не задумывался. В любом случае, ему осталось не долго. Но, судьба юного аристократа кажется мне не такой печальной. На дуэли он будет тяжело ранен, но, к счастью, выживет. Возможно, его выходит служанка. И, они вместе, на парусном корабле, уплывут в далекую страну. И, будут бедствовать. Не стану предполагать судьбу служанки, но юный игрок проживет долгую жизнь. Его черные волосы постепенно сменят цвет. С полысевшей седой головой, с ножом на поясе вместо шпаги, он вернется к отцу. И, станет на пороге дома перед ним на колени. Я узнал его со спины, когда делал копию Рембрандта "Возвращение блудного сына”.

Художник взял из рук Германа развернутый холст, внимательно осмотрел и сменил тему.

— Магазин не работает по чрезвычайной причине, которую назвать не могу. Я здесь всего лишь арендатор. И, теперь, в силу обстоятельств, буду, скорее всего, вынужден съезжать. Свои картины и остальное имущество я перенес на хранение к Зиновию, местному сторожу. Он живет во дворе, с тыльной стороны магазина. Пока буду квартировать у него. Вы неплохо разбираетесь в живописи и человеческой психологии. Из уважения к вашим познаньям, и, если вы считаете эту картину символичной, я приведу ее в порядок, придам надлежащую форму и сделаю багетную раму. Цена будет умеренная. Напишите, на всякий случай, ваш телефон на обороте холста. И через неделю можете забирать.

Герман написал телефон, поблагодарил и заторопился к выходу. В дверях он столкнулся с седоволосым, пожилым человеком, который умудрялся нести в двух руках ведро с водой и швабру с тряпкой. А, подмышкой, зажимал веник. Лицо у пришельца было настолько невыразительным и смазанным, а внешность обычной и неприметной, что, казалось, он навсегда был обречен судьбой на роль статиста из массовки. Герман посторонился и сделал шаг назад.

— Проходи, Зиновий, — пригласил его художник, И, обращаясь к замешкавшемуся у двери Герману, неожиданно спросил:

— А, вы сами никогда не играли в карты? Мне кажется, у вас неплохо бы получалась игра в покер. Ни одного блефа вы бы не оставили безнаказанным. Вы же читаете по лицам.

— На золотые монеты не приходилось, а мелкая игра не в счет, — усмехнулся Герман и вышел на улицу.

По прошествии двух недель, не получив известия от художника, Герман решил наведаться на Софиевский. Дверь магазина была наглухо заперта, а опущенные пыльные жалюзи навевали смертную тоску. Безрезультатно подергав ручку двери, он обошел дом со стороны и оказался в узком и мрачном, как колодец, дворе. С тыльной стороны дома была только одна входная дверь, ведущая в полуподвальный этаж и ошибиться было невозможно. Герман спустился по ступенькам и. не обнаружив звонка, постучался в, обитую дерматином, дверь. Обшивка была мягкой и гасила звук. Он долго топтался на месте, ожидая ответной реакции. Наконец-то, за дверью послышались шаркающие шаги и щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась и на пороге, как-то боком, показался сгорбленный, сдавленный неотвратимой тяжестью лет, невыразительный, безликий, больной человек. С немым вопросом он уставился на незваного гостя.

— Извините за беспокойство, — обратился к нему Герман, — мне нужен Орест. Я оставлял ему картину. Он должен сделать раму. Орест сказал, что если его не будет, то вы отдадите. Вы Зиновий? Картина называется «Неравный брак».

Зиновий посмотрел на Германа бездумными, рыбьими глазами, прокашлялся, несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, и, наконец, выдавил:

— Нету больше Ореста. Застрелили бедолагу неделю назад. Похоронили рядом с Казимиром. Земля пухом. А, картину забирай. Он все сделал, как и обещал.

Сторож открыл шире дверь и, кивком головы, пригласил гостя войти.

Жилище Зиновия представляло собой вытянутое «трамвайчиком» узкое помещение, перегороженное посредине арочной перегородкой. Первая часть служила прихожей, кухней и кладовкой одновременно. Здесь, у стены и стояли ровными рядами картины Ореста. Дальше, за перегородкой просматривалась солдатская, железная кровать, круглый стол и два допотопных венских стула. Обстановка была, более чем, спартанская. Так мог жить только очень неприхотливый человек. Но, не это поразило гостя. Герман сам не был сибаритом и не ожидал здесь роскоши. В глаза бросались идеальная чистота и порядок. Не было и намека на пыль, паутину или грязь. Вся нехитрая обстановка стояла симметрично, на боковой стене аккуратно висели несколько пар пиджаков, брюк и рубашек, а внизу блестела начищенная дорогая обувь.

«Своеобразный человек, — мысленно оценил хозяина Герман, осматриваясь по сторонам, — от такого можно ожидать чего угодно. Такие педанты, обычно, не знают преград и идут до конца».

Зиновий прошел в спальный отсек и вернулся с вставленной в золоченую раму копией «Неравного брака». Герман бережно перенял у него картину и внимательно осмотрел. Орест изнутри проклеил обтрепанные края, а с лицевой стороны загрунтовал и тонкими, почти невидимыми, мазками убрал трещины. Натянув холст на подрамник, мастер вставил его в раму и картина преобразилась. Герман обратил внимание, что художник, непроизвольно или умышленно, внес изменения в сюжет картины. Убирая сколы на лице невесты, он несколькими штрихами настолько изменил его овал, что она стала поразительно напоминать вдову Милорадовича. «Что это, случайность или тайный знак? Может, это ключ к разгадке обоих убийств, который художник передает ему с того света?» — подумал Герман.

— Будьте добры, скажите пожалуйста, — обратился он к хозяину, доставая бумажник, — какую плату назначил мастер?

— О деньгах разговора не было, — отмахнулся Зиновий.

Герман достал несколько купюр и положил на табурет.

— Деньги забери, — приказал хозяин, — а, если не трудно будет, принеси завтра продуктов. Я неделю не выхожу на улицу. Попал под дождь на погребении Ореста. С тех пор на простуду и хвораю.

На следующий день, с кульком продуктов, Герман спустился в подвал нового знакомого. Стучать и ожидать не пришлось. Дверь перед ним распахнулась и он вдохнул запах подвального помещения, смешанного со скипидаром. Было очевидно, что его ждали. Герман поморщился и шагнул внутрь.

— Вот, скипидаром лечусь, — пояснил Зиновий, — два раза растерся на ночь и полегчало. Я думал, ты не придешь. Спасибо, что уважил старика, — усмехнулся он, принимая у Германа увесистый кулек. — Проходи в зал и передохни с дороги. Я чай заварю.

Герман прошел в дальнюю комнату, уселся на скрипучем, плетеном стуле и, исподволь, стал наблюдать за сторожем, хозяйничавшем на кухне. Скипидар, явно, пошел ему на пользу. Он перестал сутулиться, расправил плечи и, как-то даже помолодел.

— А, это ты зря прихватил, — доставая из кулька бутылку коньяка, проворчал сторож, — не употребляю. И тебе не советую. Или, ты взял для поддержания разговора? Это зря. Но, ты его оставь. Я им буду скипидар разбавлять. А, то, жжет очень. Мы без коньяка потолкуем. Мне тебя Орест протежировал. Говорил, человек ты смышленый и в жизни толк понимаешь. Может и подскажешь, как жить дальше в этом непростом мире.

Зиновий разлил чай, поставил на середину стола тарелку с пряниками и уселся напротив гостя..

Герман слушал и наблюдал за ним со скрытым удивлением. Зиновия, как подменили. Вместо вчерашнего, забитого и замученного неудачной долей и болезнью, старика, перед ним сидел вполне дееспособный и рассудительный человек. С которым Герману было о чем поговорить.

Разговор у них затянулся до позднего вечера. Зиновий оказался по-стариковски разговорчивым человеком. Было видно, что его давно так внимательно никто не слушал. Это был почти монолог, где Герман, изредка, задавал наводящие вопросы. Оказалось, что покойный Казимир Милорадович и сторож Зиновий были земляками. Учились в одной изостудии. И, дружбу водили. В то время им не было и семнадцати. Зиновий занимался на курсах художественной чеканки и ковки, а Казимир мечтал стать знаменитым на весь мир скульптором или художником. Юношеские чаяния не сбылись ни у того, ни у другого. Первым спустился на грешную землю Зиновий. В восемнадцать лет он уже работал краснодеревщиком на мебельном комбинате. Резьба по дереву тоже не пошла и он переквалифицировался в слесаря-инструментальщика. У Милорадовича дела шли успешней. Кроме скульптуры, занимался живописью, и подавал надежды. У него были персональные выставки. Но, в двадцать пять лет окончил курсы ювелиров и заменил глину и краски на благородные металлы. Дела у него пошли в гору.

— С тех пор наши отношения похолодели, — закончил свой рассказ Зиновий. — Я ему был не ровня. Большому кораблю — большое плавание. Казимир мужик был видный, при деньгах. Спортом занимался, гимнастикой и плаванием. На соревнованиях побеждал. И, цены себе сложить не мог. Часто говорил, что он смычек, а все остальные люди скрипки. До женщин был падкий, а они его замечали и привечали. Думаю, что из-за этого и пропал ни за грош. С последней вертихвосткой связал себя людям на смех. Не к добру это в его годы. А, завещание, на Ореста написал. Я догадывался, что это его сын внебрачный. А, больше у него детей не было. Хотя, женат был дважды. Орест был человек порядочный, но имел слабину серьезную…

Зиновий спохватился, и решив, что сказал лишнее, замолчал. Встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен и принялся ходить по комнате.

— Но, мне на Казика грех жаловаться, — добавил он на прощанье. — Столько лет прошло, а не отказал, когда я обратился. Дал и кров, и без хлеба не оставлял. Теперь вдова грозит выселить, когда в наследство введется. Приезжала с двумя юристами. На бандитов похожие. Такие и ее по миру пустят. Я ей про завещание сказал. Но, она только рассмеялась.

— А, этот разговор был до смерти Ореста или после? — поинтересовался Герман.

Зиновий на миг остановился и, напрягая память, наморщил лоб.

— За два дня до убийства Ореста это было, — уверенно ответил сторож, — кажется, зря я сказал про завещание. Взял грех на душу. Не мое это дело. Пусть бы сами разбирались.

Герман утвердительно кивнул, поднялся и подошел к этажерке. На средней полке лежал нумизматический каталог. Он полистал справочник и наткнулся на, служившую закладкой, сухую веточку орешника. Примечательно, что лежала она на странице с иллюстрацией Николаевских золотых монет.

— Старинными монетами интересуетесь? — спросил он сторожа.

— Книжку эту Казимир забыл, когда заходил в последний раз. А, забрать так и не спромогся. Не судьба, видно. Еще раз спасибо за продукты, — поблагодарил Зиновий, — я в долгу не останусь. Заходи, если будет время и желание. Может, чего и придумаем.

— Зайду как- нибудь на днях, — пообещал Герман, вышел на улицу и вздохнул полной грудью.

Следующую встречу со сторожем Герман, в ближайшее время, не планировал и произошла она совершенно случайно. Погожим осенним днем, прогуливаясь по центральной улице, он обратил внимание на изысканно одетого человека. И, не поверил своим глазам. В кофейне, на летней площадке, за чашкой дымящегося кофе, сидел элегантный господин, в котором Герман с трудом узнал сторожа Зиновия. Метаморфоза была настолько разительная, что Герман, сначала, не зная как это расценить, хотел пройти мимо. Но, любопытство победило. Он подошел к столику и сделал легкий поклон.

— Не помешаю? — спросил Герман. — Разрешите присесть?

Зиновий окинул его долгим, оценивающим взглядом.

— Присаживайтесь, — пригласил он, — рад нашей встрече. Давно хотел вас видеть. У меня к вам деловое предложение. Разговор в этот раз будет гораздо содержательнее, чем предыдущий, хотя, в какой-то мере является его продолжением. Пора открыть карты.

Из рассказа Зиновия Герман узнал о слабой стороне Ореста, которая, по мнению сторожа, и привела его к гибели. Художник жизни не представлял без азартных игр и не вылазил из долгов. Казимир, насколько мог, помогал сыну, но это была черная дыра. Денег не хватало и Милорадович решил вспомнить дела их далекой молодости.

— Лет тридцать назад, — продолжил Зиновий, — Казимир предложил мне, интересную и выгодную, но небезопасную комбинацию. Можно сказать, авантюру. Не долго думая, я согласился. Происходило это еще при Союзе и свободного хождения доллара не было. А, на "черном" рынке котировался Николаевский червонец. Казимир, к тому времени заведовал ювелирной мастерской, и знал все входы и выходы. У него был золотой "лом," гидравлический штамповочный станок и чертеж двухстороннего штампа десятирублевой монеты.

— А, сам штамп, это твоя забота — хлопнул меня по плечу Казимир и, показав золотую монету, добавил, — вот образец.

— Я провозился два месяца и, с пятой попытки, получилось то, что нужно. Монета чеканилась идеально. На то время гуляло много "фальши,"но очень низкого качества. Работа была топорная и сплав никудышний. Чаще всего латунь, бронза и немного серебра. Монета кислоту не "держала”. Наши червонцы были дороже в изготовлении, потому как были из золота. Только проба была не "три девятки,” а 583-я. И, от кислоты не чернели. А, выглядели лучше настоящих. Потому, что в ходу не были. Казик их в барабане с галькой крутил. Для достоверности. Дело у нас пошло на лад и я зажил припеваючи. Казик наводил на клиентов, а сам не светился. Он чеканил, я стоял на реализации. Меньше ста монет мы не разменивались. Для верности, Казимир придумал хитрый ход. В мешочке с монетами изнутри приклеивался настоящий червонец. Во время сделки я тряс мешок, развязывал и, не глядя, наугад, доставал натуральную монету на пробу. Мы провели больше десяти сделок и ни разу не оплошали. Потому, как товар был первый сорт. Думаю, что никто так и не догадался, что это "фальшь”. И, наши монеты где-то закопанные лежат. Но, в одну пору, пришел делу конец.

— Достаточно, — скомандовал Казимир и разобрал станок. А, штамп переплавил.

Он все доходы в дело вложил, а я своим ладу не дал. Да, и доля моя поменьше была. Я от прибыли только треть получал. Деньги разошлись быстро и скоро я остался ни с чем. Тут наши дорожки опять разошлись.

— Но, это только прелюдия, — закончил Зиновий, — основной разговор при следующей встрече. С вашего разрешения, я позвоню на днях. Я ваш номер с картины списал. — Он посмотрел на часы. — Извините, спешу. Хочу в казино наведаться. Куда Орест дорогу протоптал. Много он туда добра отнес, но им все мало.

Герман не был готов к такому повороту событий и надолго залег в свою берлогу, переваривая услышанное. Лишних движений делать не хотелось и он занял выжидательную позицию. Зверь сам должен прибежать на ловца. И, не ошибся. Как- то, под вечер, Зиновий позвонил по мобильной связи и напросился в гости. Герман, не раздумывая, назвал адрес.

— На этот раз Казимир решил играть по-крупному и вложения потребовались огромные, — продолжил предыдущий рассказ Зиновий, поудобнее усаживаясь на старом, облезлом диване. За очень большие деньги он прикупил уникальную Николаевскую монету достоинством тридцать семь рублей и пятьдесят копеек. У нас ей цена сто тысяч долларов. Еще, и не сыщешь. А, за границей вдвое дороже. Я сделал с нее слепок и полгода провозился над матрицей. Каждую заготовку отливали и червонного золота. Что бы комар носа не подточил. На одну отливку не меньше пяти царских червонцев переплавлять приходилось. Много на угар шло и на обработку. Каждый червонец, это пятьсот долларов. И, того, две с половиной тысячи. А, нашу монету за сто тысяч "зеленых" с руками оторвут. Кто ее цену знает. Когда Оресту в казино в долг "на слово" сорок тысяч "зелени” наиграли, он первую монету отнес за расчет и десять тысяч додачи выторговал. Продешевил. Да, тут же эти деньги и проиграл. С этого и пошли все негаразды. Казимир настоящую монету потерял или ее у него украли. А, без оригинала серьезному покупателю и знатоку предлагать фальшивку было рискованно. Наверняка, по такому дорогому лоту был бы спектральный анализ. Вначале сделки Казимир думал показывать клиенту натуральную монету, а после экспертизы, в, последний момент, делать подмену. Для этого он специальное портмоне, из очень тонкой кожи, заказал. Оно с двух сторон открывалось и два отделения имело. Одно явное, другое тайное. В тайном должна была лежать монета нашего произведения. Через этот кошелек "сменка” делалась элементарно. После экспертизы кладешь настоящую монету в портмоне и торгуешься по мелочи. А, портмоне все это время на столе лежит, на виду. Кода цена согласована, берешь со стола портмоне, в этом движении переворачиваешь, и достаешь "фальшь”. И, берешь расчет. Дело техники. И, не сколько техники, как спокойствия духа, вдохновения и, порой, импровизации. Разные у меня возникали ситуации, когда фальшивые червонцы сплавлять приходилось. Покупатели были все народ битый, недоверчивый. Сами хотели меня объегорить. То в счете обмануть, или фальшивые рубли, вперемешку с настоящими, в банковские упаковки подложить. Но, я ни разу впросак не попадал.

Когда настоящая монета пропала, все пошло через пень-колоду. Казимир обещал найти и купить ей замену, но денег на покупку не хватало. И, монета не попадалась. А, вскоре Казимира не стало. За ним и Орест последовал. Я ему говорил, что в этом городе "светится” с "фальшью” нельзя. Надо было гастролировать. И, в каждом городе больше одной продажи не делать. И, за границу прорываться. Не послушали старика. И, пропали.

Зиновий надолго замолчал, думая о чем-то своем.

— Ну, а я каким боком ко всему этому отношение имею? — поинтересовался Герман.

— Вопрос резонный и своевременный, — ответил Зиновий, — я один остался. Да, и годы уже не те, как раньше. Вашу кандидатуру еще Орест предложил, вместо Казимира. Очень вы ему приглянулись. У меня на руках десять готовых экземпляров. Это, по минимуму, миллион долларов. А, в Европе, все полтора. Плюс, оборудование и технология. Если захотим продолжить. Но, если честно, мне и половины миллиона хватило бы. А, оборудование я вам уступлю тысяч за двести. Но, только, когда мы разбогатеем. Не раньше. Но, есть главное условие. Не знаю ваших материальных возможностей. Потянете ли? — Зиновий с сомнением осмотрел неказистое жилище Германа. — Ваш пай входа в дело, это золотая Николаевка достоинством тридцать семь рублей и пятьдесят копеек.

— Предложение заманчивое, нужно взвесить свои возможности. Скорее всего, придется влезть в долги, — подумав ответил Герман. — Отвечу через три дня.

В ту же ночь он, через знакомый стадион, пробрался, к разваливающейся по кирпичикам, всеми забытой, допотопной водонапорной башне и откопал свое сокровище. Монета, казалось, ждала его прихода, и охотно пошла в руки. Герман развернул монету и поднял над головой. На фоне башни, напоминавшей старинный, разваливающийся и обветшалый замок, он сравнил ее с вышедшим желтым диском луны. Сравнение было в пользу монеты.

Образ, залитого лунным светом, призрачного замка цепко въелся в разум и, незваным гостем, проникал в душу. Казалось, что в этих стенах, до сих пор, скользит невидимая тень Латуровского игрока. Далекий фантом навязчиво стоял перед глазами, рассеивая внимание. По дороге домой Герман передвигался, как лунатик и чуть не попал под черный "внедорожник", напоминавший, перевернутый на бок, платяной шкаф. Автомобиль резко затормозил. Из приоткрытого окна он услышал в свой адрес собачий лай и несколько, не совсем литературных, выражений.

— Вы, о развалины, навеки остались в сердце моем. Коль меня хулит невежа, значит, близок я к совершенству, — прошептал кладоискатель и растворился в темноте.

В двухместном купе спального вагона царил полумрак. Зиновий отодвинул к окну звенящие, от стука колес, чайные стаканы и взял из рук Германа золотую монету. При свете ночного фонаря, он стал ее внимательно изучать через увеличительное стекло.

— Старая знакомая, — заметил он глубокомысленно, — узнаю ее по царапине на профиле императора. Точно такие я сделал вручную и на копиях. Не спрашиваю, как она к вам попала. Догадываюсь, что мы оба виноваты перед Казимиром. Но, ни о чем не жалею. Повторись, поступил бы так же. Всегда ненавидел этого выскочку. А, если честно, то и завидовал его непрерывному куражу. В особенности, успеху у женщин. Даже в таком возрасте он мог пустить им пыль в глаза. Когда он обвинил меня в краже этой монеты, я понял, что жить мне осталось недолго. И, решил его опередить. Этим обвинением он подписал себе смертный приговор. Да, и доля, в тридцать три и три в периоде процента, меня не устраивала.

Зиновий откинулся на подушки и закрыл глаза. Казалось, что он хочет лучше вспомнить и еще раз пережить недавние события.

— У меня был ключ от входной двери в магазин. Той ночью я им воспользовался, постучал к нему в кабинет и окликнул по имени. Казимир, с недовольным видом, открыл и получил пулю в голову. Он был горделивый и самовлюбленный человек. Никого не признавал. За что и поплатился. И, умер стоя, как ему и подобало. На пол упала только его земная оболочка. А, его душа осталась в вертикальном положении. Я натянул перчатки, достал из стола ключи и открыл сейф. Десять фальшивых, но очень дорогих для меня монет, лежали на верхней полке. Я прибрал их к рукам, закрыл сейф и положил ключи на старое место.

— Смерть Ореста, тоже ваших рук дело? — безучастно глядя в окно, поинтересовался Герман.

— Он обо всем догадался. Только у меня был ключ от входной двери. Не было другого выхода, — подтвердил Зиновий, и, подумав, спросил:

— А, знаете для чего я вам это рассказал? Ведь, мог бы и промолчать?

— Для чего же? — полюбопытствовал Герман, внимательно вглядываясь в собеседника.

— Для того, что бы у вас не было и мысли достать из-за спины бубнового туза.

Глубокой ночью, когда новоиспеченный компаньон заснул сном праведника, Герман вышел в тамбур и включил диктофон. Голос Зиновия, несмотря на аккомпанирующий стук колес, звучал разборчиво и четко.

«Вот и закончено мое первое приватное расследование, — подумал Герман. — Убийца найден и улик более, чем достаточно. Я стою перед выбором. Как поступить? Обратиться к мадам Милорадович за обещанным вознаграждением, размер и форма которого, пока еще, не оговорены? Или, пуститься во все тяжкие, и стать богатым и свободным человеком? Оба варианта имеют свои положительные и отрицательные стороны. Но, как бы то ни было, профессия частного детектива мне подходит и не буду сбрасывать ее со счетов».

Древнееврейская рукопись, затерявшаяся в веках

По прошествии двух беспокойных лет, Герман вновь решил попробовать себя в качестве частного детектива.

Он переехал в столицу и в деловой части города снял небольшое, но хорошо обставленное, офисное помещение. А в солидном рекламном издании дал объявление следующего содержания:

«Частный детектив-аналитик, с большим жизненным опытом, возьмется за любое безнадежное и запутанное дело. Дорого, но это Ваш последний шанс. Без авансов. Оплата только по положительному конечному результату.

Доктор Герман».

Излишняя скромность не входила в число его недостатков, и Герман упомянул в объявлении научную степень.

«Соответствую, — решил он, разглядывая в офисном трюмо седеющие виски, и подтягивая узел неброского галстука».

Герман окинул взглядом свою подтянутую фигуру и смахнул с дорогого, строгого пиджака невидимую пылинку.

«Так и должен выглядеть преуспевающий частный детектив,» — решил он удовлетворенно.

Звонить стали сразу же по выходу рекламного журнала. От двух первых предложений Герман вежливо отказался из-за их несерьезности, а когда позвонил мужчина и, запинаясь, предложил расследовать загадочную смерть своего отчима, который всю свою жизнь проработал народным судьей, Герман согласился без раздумий. Чутье подсказывало, что это, то что нужно.

Моложавый и излишне полноватый человек в круглых, роговых очках, близоруко щурясь, переступил порог и представился. Герман вышел из-за стола и внимательно окинул его взглядом. Он пожал протянутую пухлую ладонь и пригласил гостя садиться. Имени клиента Герман не придал большого значения. На данный момент, имя Владлен Скуратовский, ни о чем не говорило и ни несло полезной смысловой нагрузки.

Используя ассоциативное мышление, Герман сразу же провел параллель между гостем и Пьером Безуховым. И, под этим кодовым определением отправил в дальний уголок своей памяти.

Теперь он, с некоторой долей уверенности, мог допустить, что дело пойдет, вдобавок, и о большом наследстве.

И еще мог попытаться предугадать, чего можно ждать от гостя в дальнейшем.

Литературный Пьер Безухов, в трактовке Льва Толстого, был человеком мягким и увлекающимся. Но, способным на поступок. Хватило же у него духу вызвать на дуэль бреттера Долохова. И, выиграть поединок. Пусть, даже по невероятной счастливой случайности.

Да, и женщины доставались ему завидные.

Так, что Герман зачислил гостя в разряд людей, которым сопутствует удача. Если верить Толстому. А. его Герман считал тонким знатоком человеческих душ.

Оказалось, что несколько лет назад, Пьер эмигрировал во Францию и прожил там больше трех лет. Здесь. на родине у него оставался только, недавно овдовевший, престарелый отчим. Бывший судья проживал в четырехкомнатной квартире, на Пятницкой. Где и был застрелен при невыясненных, до сих пор, обстоятельствах.

Первой забила тревогу приходящая домработница, когда утром судья не открыл дверь и не отвечал на звонки. Консьержка вызвонила участкового и, в присутствии соседей и понятых, под протокол и видеосъемку. взломали дверь. Процедура соблюдалась строжайшая.

Дело в том, что в этом доме жильцы проживали особенные. В большинстве своем, это были персональные пенсионеры государственного значения.

Отчим Владлена долгие годы проработал в судебной системе. Начинал районным судьей. А, закончил карьеру председателем Мосгорсуда. А лет двадцать назад вышел на заслуженный отдых.

Жил судья тихо и уединенно. В гости не ходил и к себе не приглашал. Может быть потому, что коллекционировал дорогие старинные картины.

После смерти супруги, отчим, по рекомендации бывшего сослуживца, нанял приходящую домработницу, на которую свалил все домашние дела.

Когда с трудом взломали входную дверь, оказалось, что она была заперта на два сейфовых замка и внутреннюю задвижку, которая задвигались изнутри.

Тело хозяина квартиры обнаружили в его кабинете. Он лежал на ковре, у окна, с огнестрельной раной в левой части груди.

Следственная группа горпрокуратуры провела тщательный осмотр места преступления. Оказалось, что во всех оконных блоках, между рамами, стояли кованые решетки. Окна никогда не открывались. За исключением окна в кабинете судьи. Каждый день рано утром и поздно вечером хозяин полчаса проветривал кабинет, который служил ему спальней.

Старший следователь прокуратуры, в протоколе осмотра отметил следующее: «Следственные действия производятся при дневном свете и нормальной видимости. Труп мужчины с огнестрельным ранением в левой части грудной клетки обнаружен, лежащим на половом ковре, головой к выходу, ногами к окну. Пулевой канал начинается в левой части груди, а заканчивается в левой подмышке. Руки раскинуты в стороны под прямым углом. Расстояние между батареей отопления и ступнями покойного один метр, сорок шесть сантиметров. Шторы на окне раздвинуты полностью. Внутренние и наружны оконные створки разделены кованой решеткой. Внутренние половинки рамы раскрыты до упора. Обе наружные створки окна закрыты, стоят на своем месте и заперты на нижний шпингалет. Стекла, фрамуги и решетка видимых повреждений не имеют.

Предположительное время смерти между двадцатью и двадцатью четырьмя часами».

В начале у следствия возникло предположение самоубийства. Такая же траектория пули могла быть, если бы судья правой рукой произвел выстрел себе в грудь, под углом сорок пять градусов. Но, была существенная нестыковка. На пижаме убитого не было следов пороховой гари. И, на ковре, рядом с трупом, не было найдено оружия. Не было его ни в кабинете. ни в остальных комнатах. Так, что самоубийство почти исключалось. Но, если это было убийство, то убийца не мог исчезнуть из зарешеченной и запертой на внутренний засов, квартиры. А, выстрел с улицы исключали целые стекла на окне и закрытые на шпингалет наружные створки.

Была проверена версия о тайнике или потайной двери. Простучали каждый сантиметр пола, стен и потолка. И, все безрезультатно.

Гипотеза, что судья сам застрелился, стоя у окна, выбросил ствол на улицу, закрыл окно и упал на ковер, а оружие кто-то подобрал, тоже не нашла подтверждения. На цветочной клумбе под окном не было обнаружено свежих следов. Хотя, старые следы имели место.

Эксперты установили, что смерть судьи наступила почти мгновенно. И, после того, как пуля пробила ему сердце, он не мог пошевелить даже мизинцем.

Мысль о том, что тот, кто первым вошел в кабинет, тайно унес оружие, себя не оправдала. Съемка велась беспрерывно, и с двух ракурсов.

Дактилоскопическая и трасологическая экспертизы результатов не принесли. Отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире, принадлежали только судье и его домработнице. Свинцовая пуля, без медной оболочки, калибром 6.5, была деформирована и идентификации по пулегильзотеке не подлежала.

Поквартирный опрос свидетелей ничего не дал, а консьержка утверждала, что к судье, за время ее дежурства никто из посторонних не приходил.

Наиболее вероятной причиной убийства бывшего судьи признавалась его профессиональная деятельность, но он был на пенсии около двадцати лет и поиск, в этом направлении, пока ничего не дал.

— Следствие зашло в глухой тупик, — закончил свой рассказ Владлен Скуратовский, и белоснежным носовым платком вытер пот со лба. Было видно, что он волновался и рассказ дался ему не легко.

Движением указательного пальца рассказчик поправил сползшие на конец носа очки и добавил:

— Если, будут нужны подробности, я свяжу вас со своим адвокатом. Он бывший судья и сослуживец моего отца, Сейчас на пенсии и ведет адвокатскую практику. С отцом они поддерживали отношения не только по работе. Оба тонко разбирались и ценили живопись. Дядя Марк тоже коллекционирует фламандцев.

«Очень любопытный всплывает персонаж. Надо будет познакомиться с ним поближе», — подумал Герман и поинтересовался:

— Что заставило вас прибегнуть к услугам адвоката?

Скуратовский глубоко и облегченно вздохнул полной грудью. Было очевидно, что он давно, и с напряжением, ожидал подобного вопроса.

— Все дело в том, что я являюсь законным наследником имущества моего отца. И, я единственный человек, который получает выгоду от этой смерти. Поэтому, хотя бы и косвенно, подпадаю под подозрение. Я дал подписку о невыезде. И, не могу заявить свои права на наследство, пока не закончено следствие. А, ему не видно конца.

Герман сделал несколько пометок в блокноте, и спросил:

— Где вы были в тот вечер, когда был убит ваш отчим?

— За неделю до смерти, отец позвонил мне в Лион и попросил приехать к нему в Москву. Голос был встревоженный, и он сказал, что все объяснит при встрече. Я летел через Питер и на сутки задержался у знакомых. В ту ночь, когда его не стало, я ехал в поезде Санкт-Петербург — Москва.

Герман посмотрел на часы и поднялся из-за стола, давая понять, что беседа идет к концу.

— Мне будет необходимо осмотреть квартиру, где произошла трагедия. И, оставьте, будьте добры, визитную карточку вашего адвоката и предупредите о моем звонке и визите. Я позвоню, как только осмотрю место преступления и поговорю с прислугой. Квартиру желательно осмотреть в ближайшее время. Если зайду к вам завтра в полдень, я вас не сильно побеспокою?

— Ни в коей мере, — ответил гость, — буду ждать вас к двенадцати. И, предупрежу консьержку и домработницу.

Герман проводил клиента до входной двери.

— И, еще, ответе на последний, на сегодняшний день, вопрос. Какова общая сумма предполагаемого наследства?

— С, учетом стоимости квартиры и коллекции картин, где-то около двух миллионов евро, — ответил предполагаемый наследник. — А, во сколько мне обойдутся ваши услуги?

Герман ответил, не задумываясь.

— Как только я дойду до истины, вы дадите мне ровно половину от той суммы, которую готовы дать сейчас.

— Вы ставите меня перед очень сложной задачей. Деньги любят счет, — промямлил Скуратовский.

— Все очень просто. Мысленно определяете сумму, с которой готовы расстаться на сегодняшний день, делите её пополам и фиксируете цифру у себя в памяти. А, дальше вопрос этики. Но, я знаю с кем имею дело.

Без одной минуты двенадцать, Герман нажал кнопку звонка. Тихо прозвучала тягучая мелодия и дверь приоткрылась. На пороге появилась неопределенного возраста, сухопарая, но еще вполне дееспособная особа, с внимательным, недовольным взглядом потревоженной гадюки.

Из-за безжизненного бледного, пергаментного лица, ее, в лучшем случае, можно было принять за учительницу старших классов, а в худшем, за надзирательницу в женской колонии. А, в самом худшем, за древнеегипетскую мумию.

Домработница холодно, недовольно и вопросительно посмотрела на пришельца.

— Доктор Герман, — с легким поклоном представился гость, — доложите, будьте добры, мадам, о моем приходе.

— Нового хозяина пока нет дома. Но, он просил извинения и предупредил о вашем приходе, — протяжно проскрипела начальница колонии. И, тут же, язвительно поинтересовалась. — А, вы, прошу прощенья, по какой части доктором будете?

— Я, уважаемая, доктор человеческих душ, занимающийся частным сыском, — медленно, с достоинством, ответил Герман, осматриваясь в прихожей. — А, то, что хозяин отсутствует, так это и лучше. Покажите мне квартиру, если вас это не затруднит. Кабинет в последнюю очередь. За одно и поговорим.

Квартира, была хаотично заставлена дорогой довоенной, а, отчасти, и дореволюционной. полированной и резной мебелью, разных стилей.

Зачехленные картины, толстые пыльные, заглушающие шаги, ковры, высокие лепные потолки, хрустальные люстры, в которых горело по только одной слабой лампочке, нагоняли тоску. Плотные, темные шторы не пропускали даже намека на солнечный луч и, создавалось впечатление, что это не человеческое жилище, а дорогой фамильный склеп.

Исключение составляло, стоявшее в центре залы, белое старинное фортепиано. Блестящими откидными бронзовыми подсвечниками, вмонтированными у изящной подставки для нот, и резной, золотой надписью производителя, с ятями. Старинный музыкальный инструмент жизнеутверждающе бросал вызов окружавшему его безмолвию. И, ни одной нотой не вписывался в эту запыленную, пожелтевшую, тоскливую партитуру.

Герман поправил воск в оплывших свечах и приоткрыл крышку фортепиано. Желтая слоновая кость кое-где потрескалась и слегка потемнела от времени, но клавиши от этого стали еще элегантнее.

— Судья играл на фортепиано? — поинтересовался гость у домоправительницы.

— При мне нет. Ни разу не слышала, — ответила она, и по хозяйски закрыла крышку музыкального инструмента. — Он как-то обмолвился, что фортепиано ему от прежних жильцов по наследству перешло. В этой квартире до него какие-то музыканты проживали. А Артема Сергеевича только картины интересовали. Часами мог любоваться. Возился с каждым холстом, как с ребенком. Бывало, что и реставратора на дом приглашал. Как доктора к больному. Только этого художника и пускал за порог последнее время. Да, еще своего сослуживца бывшего, который адвокатом практикует. Больше никто к нему ни ногой.

— А, я извиняюсь, может быть, из женского сословия кто имел место? — спросил Герман.

— Такого за ним не водилось. Года уже не те были. Хотя мужчина он был видный и, осмелюсь заметить, импозантный.

Домработница тщательно протерла крышку фортепиано бархатной рукавичкой, как будто хотела уничтожить отпечатки пальцев Германа. — А, вот с музыкой у него что-то не совсем вразумительное происходило. Жаловался, что слышит по ночам какую-то мелодию. Да, и не мелодию вовсе, а, как будто ученик гаммы разучивает. А, потом переходит на один однообразный звук, из двух нот. Я, без малого, два года здесь проработала и ничего подобного не слыхивала. Я, ведь, ночую дома. Очень его эти звуки тревожили. Я ему посоветовала раньше спать ложиться. Он так и поступил. И, успокоился.

— Он вам называл эти ноты? — Спросил Герман.

— Артем Сергеевич не был знаком с сольфеджио, но слух от природы, всё таки у него был неплохой. И, первую ноту «фа» он разобрал наверняка. А, вторую различить так и не смог.

— А, вы бы различили? — поинтересовался Герман.

— Наверняка, различила бы, — ответила собеседница, — я же училась в консерватории.

Герман насторожился и внимательно посмотрел в глаза собеседницы.

— Я понимаю, что задам сейчас не совсем корректный вопрос. И, заранее извиняюсь. Может быть, эти звуки звучали у него в голове? Или, все-таки, доносились извне?

Домработница ответила, не задумываясь.

— Артему Сергеевичу слышалось, как кто-то по ночам играет на сопилке или кларнете у него под окном. Он один раз выглянул во двор и заметил одинокого человека, копающегося в цветочной клумбе.

Герман с порога осмотрел кабинет и обошел, наведенный на ковре, контур лежащего человека. Окно судейского кабинета выходило, в заросший старыми липами, двор. Через кованую решетку, поднял нижний шпингалет и толчком от себя, открыл настежь обе оконные наружные рамы. Петли были в отличном состоянии, хорошо смазаны и окно открылось без труда. Он несколько раз повторил эту процедуру. Крашеное «под лак», дубовое окно не вызвало никаких нареканий. Решетка, стекла, штапики, и вся оконная фурнитура были на своем месте и не вызывала претензий. Только верхний шпингалет оконной створки не был подогнан, работал туго и хозяин, скорее всего, им пренебрегал.

Стоявшая сзади и тихо дышавшая в затылок, домработница неожиданно подметила:

— Летом и до самой осени, Артем Сергеевич открывал обе створки. А, ближе к холодам, открывал только одну правую. Да, и, то не надолго.

Герман закончил осмотр и прошел в прихожую.

— Спасибо вам за содействие, — поблагодарил он домработницу, — ваши сведенья трудно переоценить. И, на прощанье, не сочтите за труд, дайте, будьте добры, адрес и фамилию реставратора, с которым поддерживал отношения судья.

Служанка сходила за адресным блокнотом и, по алфавитному списку, нашла нужную запись.

— Записывайте. Сивцев Вражек, 17. квартира 1. Я была там однажды. Хозяин посылал с поручением. А, фамилия у него самая обычная. Петров.

— Тот самый Петров — поинтересовался Герман, — у которого двойная алкогольная фамилия?

Тюремная надзирательница язвительно усмехнулась.

— Вам, как человеку умственного труда, стоило бы знать, что художник Петров-Водкин жил в прошлом столетии. А, нынешнему Петрову вполне можно сменить фамилию на «Водкин». И, он никогда не напишет «Купание красного коня». Хотя в живописи разбирается и реставратор отличный. И, берет не дорого. Но, злоупотребляет.

На выходе из подъезда Герман лицом к лицу столкнулся со Скуратовcким.

— Прошу меня простить, что не смог принять вас лично, — извинился заказчик, — задержался в посольстве.

— Все нормально, — отмахнулся Герман, — благодаря вашей домоправительнице, я получил больше информации, чем ожидал. Очень занимательная особа.

— Да, она просто клад. Без нее я бы эту квартиру не потянул, — согласился Владислав, и переключился на главное. — Я, конечно, понимаю, что рано задавать какие-то вопросы. Но, первым впечатлением можете поделиться?

— Ничего нельзя сказать с уверенностью. — Герман развел руками. — Я только сейчас иду осматривать двор и соседние здания. Может, хоть там повезет и найдется какая-то зацепка. Все мои теперешние предположения очень расплывчаты и их рано обсуждать даже с вами. Единственное, в чем могу вас заверить, что это продуманное и хорошо спланированное убийство. И, убийца очень ловкий, расчетливый и, вдобавок, удачливый человек. Помните, как у Толстого, в «Войне и мире», Пьер Безухов, споткнувшись на дуэли, случайно нажал на спусковой крючок, и попал в грудь Долохову. Думаю, что и в этом случае, удача была на стороне нападавшего.

Герман призадумался, пристально, с ног до головы, осмотрел собеседника и, неожиданно заявил:

— Я могу ошибаться, но мне кажется, что он где-то рядом. Возможно, что это преступление совершили, или, по крайней мере, организовали вы. А, может и кто-то другой. Пока мне неизвестна первопричина, преступник не досягаем. Но, как только узнаю мотив убийства, я переключусь на его волну и буду думать, как преступник. Возможно, какое-то время, буду жить его жизнью. И, все последующее будет только делом терпения и времени. После этого заявления даю вам право уволить меня на любом этапе. Не заплатив ни гроша.

Озадаченный Владлен, растерянно посмотрел по сторонам, и, с трудом, выдавил из себя:

— Я согласен идти с вами до конца. У меня нет выбора.

Герман попрощался, спустился с крыльца и, через ажурную арку, направился во двор.

Утопая в мягком, кожаном кресле, уставший, лысеющий и пожилой господин, пододвинул к, сидящему напротив, Герману, форматный лист белой бумаги.

— Судьям не стоит ждать ничего хорошего от тех людей, с которыми мне приходится общаться, по роду моей нынешней работы защитником, — философски заметил преуспевающий адвокат. — А, этот список явное тому подтверждение. Может быть, поэтому я и сменил мягкое судейское кресло на жесткий адвокатский стул.

На этом листе информация, о которой вы просили меня по телефону. В ней я отказал даже официальному следствию. Да, там бы и ладу ей не дали. Пусть сами учатся работать. Но, Владлену Артемовичу, сыну и преемнику, моего покойного сослуживца отказать не могу. Хотя, мои отношения с судьей Скуратовским, трудно было назвать безоблачными.

— Чем же это было обусловлено? — Поинтересовался частный сыщик.

Адвокат смахнул с лица брезгливую мину и ответил иносказательно и размыто.

— В каком-то, очень древнем еврейском пергаменте, написанном задолго до Торы и Талмуда, было сказано: «Если хочешь прощенья всех своих грехов, возьми тяжелый, придорожный камень и убей одного продажного судью. И, все прегрешения простятся тебе».

Пожилой господин, поправил маленькую, черную шапочку, прикрывающую тыльную часть его головы, и поднял к потолку, выцветшие от времени, когда-то карие, глаза.

— Только, жаль, что свиток этот истлел в веках. Серебряная застежка изоржавела и рассыпалась в прах. А запись мудрая растворилась в быстротечной реке времени. И, от этого все наши беды. И, наши страдания. Которые посылает нам Ягве за наши грехи, слабость духа и нерешительность.

Юрист, не торопясь, подошел к окну и повернул другой стороной, тянувшийся к свету, и, от этого, наклонившийся к стеклу, кактус.

— Не стоит ни перед кем склонять голову, кроме Всевышнего. Даже перед солнцем. Не, говоря уже о каком-то правителе. Время правления которого не может быть бесконечным. А, дни его сочтены, и пройдут, как сухой песок сквозь пальцы.

Герман пододвинул к себе предложенный документ и, долго, с интересом его изучал.

— Скажите, будьте добры, здесь хронологическая, алфавитная или какая-то другая последовательность? — поинтересовался он у адвоката.

— Скорее всего, список составлен бессистемно, — немного подумав, ответил юрист, — над ним работал мой помощник. А, он человек молодой и творческий. Так, что список требует творческого подхода. Так же, как и ваша работа.

Адвокат тихо засмеялся и, сделав паузу, веско добавил:

— Но, смею вас заверить, в этом списке все, кому судья Мосгорсуда Скуратовский Артем Сергеевич, в свое время, вынес обвинительное заключение и назначил высшую меру наказания, в виде расстрела. И приговоры были приведены в исполнение.

Герман еще раз перечитал список, аккуратно вложил его в файл и спрятал в папку для бумаг.

— Вы правильно оцениваете ремесло частного сыщика. Оно, вне всякого сомнения, требует творческого подхода. Именно поэтому, для начала, я выберу из этого списка фамилию Рокотов. Если, это тот Рокотов, по отношению которого было нарушено, соблюдаемое во всем цивилизованном мире, положение, закона, не имеющего обратной силы.

«Герман хорошо помнил, что, нашумевшее на весь мир, далекое дело Рокотова, было полностью инициировано, недоброй памяти, генсеком Никитой Хрущевым. И понимал, что смерть известного валютчика Рокотова, в одинаковой мере, ложится как на Хрущева, так и на покойного судью Скуратовского. Ведь, когда Рокотов занимался валютными операциями, 88-я статья УК СССР предусматривала наказание до десяти лет лишения свободы, с конфискацией имущества.

На первом судебном заседании Рокотова приговорили именно к десяти годам. Но Никите Сергеевичу этого показалось недостаточно. Он лично вмешался в законодательное право и усилил ответственность по этой статье до пятнадцати лет. И, судебная коллегия Мосгорсуда послушно пересмотрела дело Рокотова и присудила его к пятнадцати годам строго режима. Хотя сделала это вопреки закону, который она, якобы, защищала. Ведь новый закон не должен был иметь обратной силы. И, бедняга Рокотов не подпадал под его действие.

Но, кровожадному Хрущеву и этого показалось мало.

Он, еще раз, изменил законодательство и усилил ответственность за валютные операции, до исключительной меры. Молодой и перспективный на то время, Скуратовский, желая угодить и выслужиться, пересмотрел дело Рокотова и присудил бедолагу к расстрелу».

Герман пододвинул к себе чайную чашку, беззвучно помешал содержимое, сделал глоток и продолжил:

— Учитывая эти обстоятельства, я могу, с некоторой долей вероятности, хотя бы теоретически, предположить, что кто-то из близких или дальних родственников невинно убиенного Рокотова решил, по прошествии многих лет, свести старые кровные счеты.

Предположительно, это может быть, финансово независимый и не обремененный семьей, человек. В возрасте от тридцати до пятидесяти лет.

На мой взгляд, он чуть выше среднего роста, худощавого, спортивного телосложения, лицо бледное и вытянутое, взгляд пристальный, кисти рук тонкие, удлиненные. Скорее всего, служил в армии или занимался стрелковыми видами спорта. У одаренного валютчика Рокотова вполне могут быть такие потомки. Этот человек, может быть, как организатором, так и непосредственным исполнителем. Если он организатор, то почти недосягаем. Но, это всего лишь, одна из многих гипотез.

Адвокат недоверчиво посмотрел на Германа.

— Вы так описали предполагаемого преступника, как будто видели его вживую. Я допускаю, что у вас есть свои профессиональные секреты и наработки. И, не в праве требовать преждевременных объяснений. Но, сделайте мне одолжение и объясните хотя бы одно ваше умозаключение в описании убийцы. И, я начну вам верить.

— Выбирайте любое, — согласился Герман.

— Поясните, сделайте милость, из каких соображений вы сделали вывод, что преступник худощавого телосложения, — поинтересовался адвокат.

— Все очень просто, — ответил Герман, — я знаю откуда он стрелял. Это очень узкая щель между двумя домами напротив и чуть наискосок. И, расположена она как раз наискосок от окна судейской квартиры. Это объясняет, почему пуля вошла в грудь, а вышла подмышкой. Когда, я понял откуда был сделан выстрел, я сразу перестал подозревать сына судьи Скуратовского. Хотя, в свое время, он занимался стендовой стрельбой. Он бы не пролез в эту щель. Я сам в нее протиснулся с большим трудом.

Герман достал расстрельный список и еще раз внимательно его перечитал.

— В этом списке еще одиннадцать человек. Следующим, после Рокотова, я займусь неким Ионесяном, по кличке «Мосгаз». За разбой и убийство пяти человек приговорен заслуженно. Но, тоже нельзя исключать вероятности кровной мести. Учитывая кавказскую принадлежность.

Работа предстоит кропотливая и не допускающая спешки. Придется набраться терпения, — подытожил Герман.

И, немного помолчав, неожиданно добавил, вглядываясь в собеседника:

— Но, я не исключаю и вас, Марк Соломонович. Прошу меня простить за откровенность и прямоту, — засмеялся Герман. — А, вдруг, вы фламандцев не поделили.

Адвокат собрал, лежавшие перед ним, документы и запер в сейф. Судя по спокойному выражению его лица, психологический прием Германа не имел воздействия.

— У вас, действительно, есть профессиональное чутье, — хладнокровно заметил он Герману. — Да, это именно тот Рокотов, ради которого дважды меняли законодательство Советского Союза. Он был расстрелян незаконно. И, эта кровь, в какой-то мере, на всем прошлом нашем поколении. Виноваты потому, что боялись и молчали.

Марк Соломонович подошел к Герману вплотную и помахал указательным пальцем.

— А, на счет моего участия в гибели Скуратовского, вы, молодой человек, погорячились. Но, за откровенность хвалю. Я только сейчас понял, что такое неожиданное заявление, это, всего лишь, профессиональный прием. Вы внимательно следили за моей реакцией. Я сам, иногда, исполняю этот еврейский трюк. Скажу по секрету, вы третий частный детектив, которого нанимает Владлен Артемьевич. Но, вы единственный, кто мне внушает надежду.

Адвокат опять утонул в кожаном кресле и, выпроваживая гостя, устало помахал ему рукой.

— Если, будет нужна информация по этому делу, звоните без стеснения. Сделаю все возможное.

На разработку расстрельного списка у Германа ушло больше месяца. Было потрачено много сил и энергии, упущено время, а он ни на йоту не приблизился к раскрытию загадочного убийства.

«Зря я занялся этими делами, пахнувшими нафталином. Нужно начинать все сначала», — подумал он.

Герман, еще раз, проверил версии с перекрестным участием Владлена Скуратовского, домработницы, и адвоката. И, все безрезультатно.

А, с реставратором разговора не получилось. Когда Герман приехал к нему в мастерскую, художник был мертвецки пьян, выражался неразборчиво и не совсем литературно. И, дверь не открыл.

«Кажется, это преступление мне не по зубам, — мелькнула предательская мысль. — Наверно, придется позвонить заказчику и признаться в своей несостоятельности. Может, я взялся не за свое дело и нужно сменить профессию? Но, нет. Я не должен терять уверенности. Нужно еще раз съездить на Сивцев Вражек».

Герман позвонил адвокату и попросил, через Бюро технической инвентаризации, узнать кому принадлежала квартира на Пятницкой до Скуратовского. И, собрать о предыдущих жильцах исчерпывающую информацию.

Оказалось, что до восемьдесят пятого года в ней, вместе с женой и дочерью, проживал некий директор местной музыкальной школы, расположенной в соседнем переулке. Оба супруга преподавали музыкальные дисциплины, а дочка обучалась вокалу и игре на клавишных инструментах.

В семнадцать лет она была лауреатом международного конкурса по классу фортепиано. И, подавала большие надежды.

В восемьдесят четвертом году директора обвинили в каком-то служебном преступлении. А, затем, и в участии в антигосударственной организации.

Следствие длилось около года, но до суда дело не дошло. Директор школы свою вину отрицал полностью и умер в одиночной камере следственного изолятора на Лубянке. А, его жену вынудили написать заявление об увольнении и, их с дочерью, выселили из квартиры. Дом, в котором проживало музыкальное семейство, оказался ведомственным и принадлежал Мосгорисполкому.

Освободившуюся жилплощадь почему-то занял судья Скуратовский. Который проживал в соседнем дворе, в однокомнатной квартире. Ходили невероятные и непроверенные слухи, что именно Скуратовский возглавлял ту антисоветскую организацию, в которой был замешан директор музыкальной школы. Но, судья проходил по делу, как неизвестный.

На следующий день Герман решил прогуляться пешком. У открытых автоматических ворот какого-то африканского посольства, он остановился, пропуская длинную кавалькаду черных бронированных автомобилей, и, невольно, заглянул на территорию дипломатической миссии.

Во дворе, двухметровый негр, в синем комбинезоне, поливал из лейки нарядную цветочную клумбу.

От ярких красок распустившихся цветов, у Германа начало рябить в глазах. Резко, до боли сдавило виски, и эта боль была импульсом, который, помимо его воли, заставил мозг работать с предельной нагрузкой. Анализируя и синтезируя накопленную, по этому делу, информацию, он, почему-то, сразу понял, что в результате болевой реакции, в сухом остатке, будет получен ключ к разгадке этого преступления.

Герман ступил на проезжую часть улицы и поднял руку.

— На Пятницкую, — скомандовал он водителю, усаживаясь в такси.

Запущенная цветочная клумба под окном у Скуратовских, не шла ни в какое сравнение со своей дипломатической родственницей. Несколько чахлых кустов розмарина, ландышей и пионов, сиротливо жались друг к другу, уступая жизненное пространство неприхотливым сорнякам.

Герман вырвал несколько побегов крапивы, и осторожно прикоснулся к, вьющемуся по земле растению семейства бобовых. Не срывая, он приподнял зеленый стручок и убедился. что это обыкновенная фасоль.

— Фа — соль, — нараспев и по слогам произнес Герман.

Теперь ему стало какие две ноты, перед смертью, по ночам слышал судья Скуратовский. Вторым звуком была нота «соль». Для какого-то человека, эти две ноты были то ли символом, то ли паролем. А, может, наваждением.

И, это не предвещало ни судье, ни ему самому ничего хорошего. Оставляя такие улики, убийца сжигал мосты. Так мог поступать только фанатик, задумавший, убийство или казнь, составлявшее смысл его существования. Беда для него была в том, что после удачного покушения, его уже нечего не держало на этом свете.

«Наверняка, убийца имеет прямое отношение к музыке, — подумал Герман, — и музыкальный след самый многообещающий».

Музыкальная школа, в которой четверть века назад, директорствовал предыдущий, незадачливый жилец из квартиры на Пятницкой, находилась в соседнем квартале и Герман не стал откладывать визит в долгий ящик.

На школьном крыльце он прикрепил на лацкан пиджака значок «Почетный журналист», носовым платком натер до блеска золоченое перо на значке, и уверенно потянул на себя входную дверь.

Школьные занятия закончились час назад и в пустых коридорах гулко отдавались его шаги.

— Директора сегодня уже не будет, — огорчила Германа пышногрудая секретарша, печатавшая на принтере. — Рабочий день уже закончен. А. вы к нему по какому делу? Если на счет свободного места для вашего ребенка, вынуждена вас огорчить. Группы переполнены. Особенно, в начальных классах.

Герман улыбнулся и протестующе помахал рукой.

— Прошу покорно меня простить, но вы неверно истолковали мой визит. Я корреспондент издания «Педагогика и современность». Собираю материал для ряда статей об истории музыкальных школ нашего города. Очень сожалею, что не застал вашего патрона. Еще раз прошу извинить за беспокойство.

Секретарше перестала печатать и отодвинула принтер. Ей явно импонировало внимание вежливого и воспитанного журналиста. И она была не прочь продолжить беседу.

— Директор у нас недавно, — сообщила она Герману, — так, что об истории колледжа вам бы лучше с кем-то из старшего преподавательского состава поговорить. Или, с теми учителями, которые уже на пенсии.

— Вы читаете мои мысли на расстоянии, — благодарно сообщил Герман. — Не могли бы дать мне координаты нескольких ваших залуженных коллег. В особенности, меня интересуют преподаватели по классу фортепиано, которые преподавали, начиная с восьмидесятого года прошлого столетия. Моя признательность не имела бы границ.

Секретарша ушла в соседнее помещение и Герман, через открытую, дверь видел, как она внимательно перебирает, лежащие в шкафу, папки. Вернувшись, она положила перед Германом три личных дела.

— Вот, то что вы просили.

— Как же, помню эту ученицу, — негромко ответила, на заданный Германом. вопрос, пожилая женщина, с гладко зачесанными, на пробор, седыми волосами. — Хотя давно это было. Я была в ее группе классным руководителем. И, жили мы рядом. Непостижимо одаренная была в музыке. И, ничего удивительного в этом не было. Генетика наука серьезная. А, у нее в роду все были музыкантами. У не даже имя было музыкальное. Почти, как в произведении Грина. Все звали ее Фа-соль и прочили ей большое музыкальное будущее. Пока их семью не постигло несчастье. Когда их отца не стало, они с матерью, бесследно пропали. Как, в воду канули. Может, куда-то далеко переехали. Но, я о них больше не слыхала.

— А, родственников в Москве у них не оставалось? — поинтересовался Герман.

— Родни здесь у них не было, — ответила собеседница, — а, вот, парень ее, когда из армии вернулся, долго за ней убивался. Он тоже в нашей школе занимался. Играл на скрипке и кларнете. И, на музыке был помешан. Он, даже подругу свою, игрой на кларнете, на свидание приглашал. Играл ее имя под окном. У него жизнь тоже не заладилась. Но, об этом расскажу в другой раз. Устала, сил нет.

Герман извинился за беспокойство, и поблагодарил за рассказ.

Звонок, как и в прошлый раз, не работал. Герман негромко постучал, и прислушиваясь, замер. Дверь, в мастерскую реставратора картин, приоткрылась, и на пороге, как-то боком, показался мускулистый и сутуловатый, маленький человечек, в фартуке, нарукавниках и белых, испачканных краской, парусиновых туфлях, на босу ногу. От него пахло олифой, растворителем и вчерашним перегаром.

— Сегодня заказов не принимаю, — хрипло и недовольно пробасил художник, не очень подходящим к его неказистой фигуре, злобным голосом, — завалили своей работой. А, благодарности от вас не дождешься. Как с козла молока. Я был на больничном листе. Приходите через месяц.

«А, этот злобный карлик мог легко мог пролезть в щель между домами на Пятницкой. И, наломать дров. Предварительно, украв у судьи картину из его коллекции. Надо присмотреться к нему повнимательней, — мысленно констатировал Герман».

Он приосанился и переложил из одного наружного кармана плаща, в другой, литровую, граненую бутылку дорогой водки с перцем.

— Вы меня не за того принимаете, отец родной. Я ближайший родственник упокойного с миром судьи Артемия, сына Сергия Скуратовского с Пятницкой. Вечная ему память. И, наследник всего имущества, движимого и недвижимого, всевозможный. Пришел помянуть его добрым словом. И, вместе с вами, подумать, как жить дальше в этом непростом мире.

Реставратор смутился и, сменив гнев на милость и расплылся в улыбке.

— Так бы сразу и сказали. Проходите. Разуваться не надо. Я еще не убирался. У меня к вам, как к душеприказчику, разговор есть особенный, не шуточный и не пятиминутный. Потолкуем. Но, сначала, помянем доброго человека по нашему обычаю.

Через неделю Герман послал сообщение Владлену Скуратовскому, в котором сообщил важную новость.

«Я нашел убийцу вашего отца. Встречаемся завтра, в восемь вечера, на Пятницкой. Пригласите вашего адвоката. С глубоким уважением, Доктор Герман».

Настенные часы в кабинете судьи Скуратовского пробили восемь раз. Аккуратно обходя злополучное место на ковре, Герман прошелся по кабинету, толчком от себя, открыл правую створку окна и внимательно осмотрел сидящих в кожаных креслах Скуратовского-младшего, его адвоката и, застывшую в дверном проеме, домработницу.

Из бокового кармана пиджака, Герман достал запечатанный конверт и положил на середину письменного стола.

— В этом запечатанном конверте, — сообщил он внимательным слушателям, — лист бумаги с фамилией и именем убийцы. Откроем его в свое время. Для начала я расскажу вам, как убийца умудрился в полностью закупоренной квартире совершить свое черное дело.

Скуратовский и юрист, от нетерпения, заерзали в креслах, а домработница натянулась, как струна.

— Прошу вас, не томите, — попросил юрист.

Судейский сын, в знак согласия, закивал головой.

— Я говорил раньше, что убийца очень умный, расчетливый и удачливый человек. Он давно наблюдал за жертвой и знал, что судья каждый вечер, около восьми часов, открывает окно и проветривает кабинет. И, ровно через полчаса его закрывает. Следовательно, на фоне освещенного окна, он показывается два раза. Примерно, по пятнадцать-двадцать секунд. Стрелять убийца решил на закрытии окна. Так легче подготовится и рассчитать время.

Герман подошел к окну и вгляделся в ночную темноту.

— А, теперь давайте смоделируем ситуацию. В тот злополучный вечер на улице было прохладно и судья открыл только одну оконную створку. Через полчаса, когда кабинет проветрился, он правой рукой взялся за ручку открытой половинки рамы, и собирался потянуть ее на себя. В этот момент, почувствовал сильный удар левую часть груди и начал терять сознание. Жизнь его покидала, а инстинкт самосохранения заставлял за нее цепляться. Ноги подкашивались, голова шла кругом. Его развернуло против часовой стрелки, отбросило назад и потянуло вниз. А, он правой рукой, мертвой хваткой держался за ручку рамы и, падая, тянул ее на себя. Под весом падающего тела, рама захлопнулась. Скуратовский, теряя сознание и силы, разжал холодеющую руку и упал на ковер у окна.

Герман внимательно посмотрел на побелевшего, как полотно Владлена Скуратовского.

— Для такого эксперимента вы слишком впечатлительны. Не вздумайте потерять сознание.

И, обращаясь уже к, внимательно слушающему, адвокату, продолжил.

В тот вечер произошел случай, который бывает один раз из ста. Шпингалет, от сильного удара створки об основание рамы, содрогнулся, подскочил и стал на свое рабочее место. Заперев раму изнутри. И, так как входная дверь тоже была заперта на внутреннюю задвижку, создалась парадоксальная ситуация всецело изолированной квартиры, из которой даже мышь не нашла бы выход. А, внутри квартиры лежал на полу застреленный судья. Именно, это немыслимое положение вещей, не дало официальному следствию сдвинуться с места.

Герман закрыл окно и задернул шторы. В кабинете повис сумрак.

— Теперь расскажу о позиции, которую выбрал стрелок. Он стрелял с расстояния двухсот метров, из расщелины между двумя домами, стоящими напротив. На уровень этого окна он спустился с крыши, то ли по веревочной лестнице, то ли, используя горноспасательное снаряжение. Я спускался туда по веревочной лестнице. Но, произвести прицельный выстрел я бы не смог. Не на что было бы опереть ствол.

Герман подошел к стоявшей навытяжку служанке, и усадил на диван.

А, сейчас перейдем к самому главному. Я, очень коротко, объясню, как вычислил убийцу. Я разыскал классную руководительницу той музыкальной девочки, которая когда-то, очень давно, играла на белом, старинном фортепиано, стоящем в соседней комнате.

Из рассказа преподавательницы, я сделал вывод, что в смерти судьи Скуратовского, виновата безумная любовь. Настоящее чувство может сохраняться десятки лет и толкнуть человека на невероятный поступок.

Почти четверть века назад в этой квартире проживала музыкальная семья. Родители преподавали музыку, и семнадцатилетняя дочка пошла по их стопам. У нее даже имя было соответствующе. Родители называли ее Фа-соль. И, это были ее любимые ноты. Многие произносили ее имя слитно. Но, звучало оно точно так же.

В восемьдесят пятом эту семью постигло несчастье. Отца арестовали за участие в антисоветской группировке и он покончил с собой на Лубянке. Несчастье не приходит одно. По решению суда их выселили из этой квартиры. И, с той поры их след затерялся.

Герман пристально посмотрел на оцепеневшего Скуратовского.

— А, в квартиру вселился ваш отчим, судья Скуратовский. Который, до того времени, прозябал в однокомнатной квартире соседнего дома. И, были слухи, что он тоже состоял в той преступной антисоветской организации. Но, как-то выпутался и прошел по делу, как неизвестный.

На том бы все и закончилось, но через время пришел из армии очень близкий человек пианистки Фасоли. Начал он разбираться в этом деле и искать свою зазнобу. И, под судью подкапывать. С ним та же история произошла. Обвинили в подготовке покушения и отправили на Колыму.

После освобождения, говорят, он в Чечне повоевал, и поскитался где-то. И, наконец, опять в столице объявился. Вот его-то имя в этом конверте и написано.

Герман вплотную подошел к, внимательно слушавшему адвокату и заглянул ему в глаза.

Одно время я подозревал вас, ребе, в организации убийства судьи Скуратовского, но музыкальный след взял верх. И, не напрасно.

— Из каких же соображений вы меня подозревали? — с нескрываемой насмешкой, полюбопытствовал Марк Соломонович.

— Все очень просто. Я покопался в вашей родословной и выяснил любопытную деталь. Вы, ребе Марк, являетесь двоюродным братом расстрелянного валютчика Рокотова. Которого судья Артемий Скуратовский незаконно отправил на эшафот. Родился Рокотов в еврейской семье и, в детстве звали его Ян Орлик. Когда мать его овдовела, она вторично вышла замуж за Тимофея Рокотова. Фамилия Рокотов Яну от приемного отца досталась. Как там было сказано в старинном еврейском пергаменте? «Возьми придорожный камень и убей нечестного судью». Но, теперь вы вне подозрений.

— Спасибо и на этом, — захлопал в ладоши ребе Марк. — Кто бы ни был убийцей судьи Скуратовского, я ему благодарен. Он взял тяжелый, придорожный камень вместо меня. Видать, была на то воля, Того, кто вершит наши судьбы. И, Никита не долго процарствовал после смерти Яна. Такой талант загубили. У избранного народа Божьего, испокон веков, не было воинского рыцарского ордена. Оружием нам служило наше золото, наш разум и наше терпение. Жил бы Ян в наши дни, был, по меньшей мере, банкиром. А, может, и министром финансов.

Герман взял под руку Владлена Скуратовского и вывел его в прихожую.

— Я свою работу выполнил. Дальше ваш ход. Сами решайте, кто прав. А, кто виноват. Как совесть подскажет. Конверт прошу не вскрывать. Завтра, при встрече вскроем.

И, уже с порога, добавил.

— Завтра жду звонка не позднее двенадцати. Думаю, что ваша жизнь в опасности. Но, это уже отдельный гонорар.

На следующий день Скуратовский, по телефону, назначил Герману встречу на выходе из метро, у Трех вокзалов.

— Это не по правилам, доктор Герман. В конверте оказался чистый лист бумаги, — заявил он растерянно.

Герман зло усмехнулся

— Я же просил без меня конверт не вскрывать.

— Я так и хотел поступить. Но. адвокат настоял, — пояснил Скуратовский.

Герман отвел его в сторону и усадил на лавочку.

— А, теперь, когда мы одни, слушайте очень внимательно и вдумчиво. От этого будет зависеть ваша последующая судьба. Вчера вечером, на Пятницкой, я разыграл спектакль. И, зрители, кажется, мне поверили. Ребе Марк решил, что ему удалось пустить меня по ложному следу. И, я сделал все, чтобы он, как можно дольше, оставался в приятном заблуждении.

История с Фасоль действительно имела место. Но, ваш адвокат и его сообщница, использовали те печальные события, что бы. не дать мне докопаться до истины.

Все дело в том, что адвокат, при помощи домработницы, которую сам и внедрил к вашему отцу, подменил оригинал картины Рубенса «Коронация Марии Медичи», на очень хорошую копию.

Когда Мария Медичи позировала Рубенсу, художник, безумно и безнадежно. в нее влюбился. И, на память об этой любви, тайно написал точно такой же портрет для себя. Получились два, почти одинаковых, оригинала.

Свою картину Рубенс сохранил в тайне до самой смерти. А, кто-то из его наследников, проигравшись в карты, продал ее русскому посланнику. Цена, по тем временам, была запредельно высока. Холст поместили на столе и русский вельможа полностью покрыл его золотыми флорентийскими дукатами, в два слоя. Так эта картина попала в Россию. Ее редко выставляли и она долго пролежала в запасниках Эрмитажа. А, потом бесследно исчезла. И, оказалась в коллекции судьи Скуратовского. Реставратор, профилактически осматривая коллекцию картин, заметил подмену и просветил вашего отчима. Скуратовский к правоохранителям обращаться не стал. Многие картины он приобрел незаконно и они могли быть в розыске. Судья, под страхом разоблачения, потребовал у Марка Соломоновича, вернуть портрет Марии Медичи на место.

Но ребе Марк с «Коронацией Марии Медичи» расстаться уже не смог. Он решил обезвредить Скуратовского, руками сообщницы. И, рассчитаться за смерть двоюродного брата. А, обвинить в убийстве из мести, друга музыкантши Фа-соли. Который, якобы, хотел отплатить судье, за их поломанные судьбы.

Я поднял досье на, так называемую, домработницу. Оказалось, что она, в прошлом, мастер спорта по биатлону. Вдобавок, когда-то занималась альпинизмом. Принимала участие в событиях в Приднестровье. Сначала, в качестве журналиста. А, позднее, выполняла особые поручения генерала Лебедя. За что имеет правительственные награды. В свое время, засветилась в Бейруте. и Эмиратах. Дальше, ее следы теряются.

Во время осмотра вашей квартиры, я обратил внимание на альпинистские ботинки тридцать седьмого размера. А, в кладовой обнаружил телескопический, домашний турник, на котором, с одной стороны, не было резинового наконечника. Служанка уронила его на дно расщелины между домами. Когда использовала раздвижную перекладину для упора ствола. А, я не поленился и достал эту неприметную резинку.

Герман вручил собеседнику резиновую деталь.

Это служанка, переодевшись в мужскую одежду, играла на дудке под окном, и садила фасоль на клумбе, что бы направить следствие по ложному следу.

Вчера я усыпил их бдительность, что бы у вас было время все обдумать. А, думать есть над чем. Ведь, картина в розыске. И, является собственностью государства. Я бы посоветовал вам пойти на компромисс. Картина, в обмен на молчание. Берите картину и уезжайте в Европу. Наверняка, вас там кто-то ждет с нетерпением. Но, должны вы приехать не с пустыми руками. Но, это опасная партия и вы ее можете не вытянуть.

Второй вариант проще и безопасней. Это все пустить официальным путем. Тогда вы наследуете квартиру и все картины. Кроме «Марии Медичи». Решение за вами.

Герман вручил Скуратовскому визитную карточку, на которой был номер банковского счета.

— Мой гонорар перешлете на этот счет. Когда все прояснится. И, это должно быть не меньше двадцати процентов, — произнес он небрежно. — За, сим, разрешите откланяться.

Нобелевский лауреат по математике

Дверь отворилась с легкостью перевернутой пожелтевшей страницы, из потрепанной книги воспоминаний, существовавшей только в его воображении.

В кабинет вошла секретарша и положила на стол стопку газет и журналов.

На глянцевой обложке дорогого издания сиротливо ютился обычный почтовый конверт, без обратного адреса. В век электронной связи, такое послание выглядело почти анахронизмом и могло свидетельствовать о том, что человек, пославший это письмо, немного отстал от жизни и задержался где-то в конце прошлого столетия.

Герман повертел в руках неожиданный конверт, внимательно осмотрел штемпели и аккуратно вскрыл ножом для разрезания бумаг. На стол выпала четвертушка тетрадного листа в клеточку, с немногословным текстом.

Здравствуй Герман

Решил написать тебе по прошествии многих лет. Точнее, десятилетий. Твой адрес узнал случайно из газет. Хотелось бы свидеться и расставить все точки над i. Думаю, что это будет наша последняя встреча. Если сможешь, приезжай. Приехать не могу по объективным причинам. Мои координаты на обратной стороне.

Генералов.

Это послание вряд ли можно было назвать долгожданным. С человеком, который искал встречи, они, в студенческие годы, были близкими друзьями. Но, после некоторых событий, Герману встречаться с ним было как-то не с руки.

Виктор Генералов, а попросту Витька Генерал, студенческий друг, однокурсник по физмату и староста факультета, был едва ли ни единственным человеком, к которому Герман испытывал тайную, и спрятанную в самом дальнем закоулке души, зависть. Может быть, это происходило потому, что Генерал по всем параметрам полностью соответствовал своему прозвищу.

Высокого, подтянутого, спортивного телосложения, с не совсем правильными, но очень выразительными, скандинавскими чертами лица, старосту группы, приятно было окинуть взглядом. Что и не замедляли делать не только сокурсницы и девушки всего потока, но и представительницы прекрасной половины из женского студенческого общежития Театрального училища, располагавшегося по соседству с корпусом, где, в одной комнате, квартировали Герман и Генералов.

Учеба давалась, Виктору, на удивление легко. Он неоднократно выигрывал научные конкурсы и олимпиады по точным наукам. И, готовился к международному конкурсу по прикладной математике.

Не смотря на то, что часто пропускал лекции и, почти не вел конспектов, с первого раза сдавал зачеты и экзамены, и, в конце сессии, почти никогда не имел «хвостов».

Помимо того Генералов был кандидатом в мастера по фехтованию и на подоконнике в их комнате стоял кубок первенства республики, а на стене висело несколько медалей.

Одевался Генералов подчеркнуто по военному, продуманно и аккуратно. Вещи, висевшие на «плечиках» в шкафу, были тщательно отутюжены, а обувь была начищена до блеска. Гордостью гардероба был защитного цвета строгий, приталенный пиджак, пошитый на заказ. Вернее сказать, перешитый. Пиджак был «перелицован» из старого, военного кителя, принадлежавшего его отцу, который был отставным полковником.

Мужская половина семейства Генераловых полностью соответствовала их фамилии. Дед дослужился до генеральского звания, а Виктор, вопреки их чаяниям, решил стать математиком.

Несмотря на отступничество от семейной традиции, дед подарил ему дореволюционный фамильный офицерский кортик, принадлежавший одному из представителей их славной династии. Который, в турецкую кампанию, воевал на Балканах. Оружие было именное и нестандартное.

Такими кортиками генерал Гурко наградил десять русских разведчиков-пластунов передового отряда, выполнивших особо секретное поручение при сражении на перевале Шипки.

Проведение молниеносной диверсионной операции решило исход сражения. При том русские пластуны ограничились только холодным оружием.

Когда Генералов показал кортик, наградное холодное оружие не произвело на Германа большого впечатления.

Треснутая рукоять была из обычной кости, ножны самой простой, незамысловатой формы, а потускневшее, давно нечищеное лезвие оказалось слишком широким, и с тупым, закругленным концом. Единственное, что привлекало внимание, была полустертая надпись. Тусклое лезвие клинка украшала гравировка старославянской вязи «Промедление рождает трусость».

Оттенок их дружеских отношений начал тускнеть после не совсем обычного происшествия. В конце декабря Генералов пригласил его встречать Новый год в узком, почти семейном, кругу.

Пол года назад у Виктора завязался бурный роман с феерически обворожительной и, на удивление, талантливой блондинкой, проживавшей в соседнем общежитии. И, судя по всему, дело шло к законному браку. На подоконнике, рядом с кубком по фехтованию, появилась фотография, на которой Генералов со своей невестой, счастливые и беззаботные, кормили диких голубей.

Снимок был сделан на фоне особняка семейства Генераловых, когда Виктор возил ее знакомить со своим семейством. Из рассказа Генералова, Герман понял, что родители тоже были от нее без ума. И, даже, придирчивый и высокомерный дед-генерал одобрил выбор любимого внука. А, жених был на седьмом небе от счастья.

Герман уже не помнил имени этой студентки Театрального училища. Еqпрочили большую театральную и кинематографическую карьеру. Какой-то голливудский кинокритик и обозреватель в своей статье назвал ее будущей Гретой Гарбо и это имя самопроизвольно стало ее сценическим псевдонимом.

Герману очень нравилась утонченная и изысканная актриса Грета Гарбо. Известная по фильму «Мата Хари», где она сыграла роль шпионки. Внешнее сходство Генераловой суженой с голливудской киноактрисой было поразительное. Судя по тому, что ее приглашали на кинопробы и она успешно снялась в нескольких эпизодических ролях, у будущей супруги Генералова действительно были незаурядные актерские способности.

Но, ходили слухи, что успехами она обязана некоторой протекции. Несколько раз ее видели в обществе очень влиятельного и немолодого человека. Занимавшего пост заместителя председателя горисполкома.

Новогодний вечер не заладился. Сначала их долго не пропускал слегка подвыпивший вахтер. Долго и наставительно пояснял, что общежитие это женское и что входить сюда никак не положено. Согласился пропустить только после того, как Герман ослабил свой «боекомплект» и украдкой поставил ему под стол бутылку дорого розового портвейна.

Страж порядка придирчиво осмотрел сургуч на пробке и сменил гнев на милость.

— Так и быть. Проходите. — пробасил бдительный цербер. — Но уговор, без ночлега. После боя курантов, все по домам.

Грета Гарбо, в домашнем халате, в стоптанных комнатных тапочках, с махровым полотенцем на голове и дымящейся кастрюлей в руках, радушно встретила их на выходе из общей кухни. Поцеловала в щеку Генералова, и проводила гостей в крохотную комнатку, расположенную в конце коридора.

Потупив глаза, она грустно сообщила, что подруга, с которой хотела познакомить Германа, решила попробовать помириться со своим парнем. Так, что задерживается. Может и вовсе не придет. Все будет зависеть от обстоятельств.

— Не четный будет лишним. Не буду вам мешать, — Герман посмотрел на часы и хотел было уйти восвояси, но парочка уговорила остаться до полуночи.

— Встретишь с нами Новый год и пойдешь спать, — предложил Генералов, все равно уже нигде не пристроишься. Осталось меньше двух часов.

Герман согласно кивнул, подошел к столу и, у вазы с крупными, красными яблоками, поставил бутылку Советского шампанского.

— Располагайтесь, а я пойду приведу себя в форму и будем сервировать стол. Чувствуйте себя как дома. Хотите есть, угощайтесь, для начала, яблоками.

Генералов снял пальто, поправил перед зеркалом галстук, одернул защитный френч, взял самое крупное яблоко и прежде чем откусить, внимательно осмотрел. Его, обычно бледное лицо, пошло красными пятнами.

— В чем дело, Витенька, — заволновалась Грета, — ешь спокойно. Яблоко мытое.

— Я не о том, — со злостью выдавил Виктор, — может и мытое, но слегка надкушенное.

Генерал поднес злополучное яблоко под бахрому абажура и внимательно осмотрел.

— Извини, милый, — нежно проворковала хозяйка, — кажется я, по рассеянности, надкусила яблоко, и, забывшись, положила в вазу. Прости великодушно. Возьми другое. И Геру угости.

Генералов тяжело вздохнул и протянул яблоко своей суженой.

— Будь добра, надкуси один раз с другой стороны.

Теперь пришла очередь возмущаться будущей кинозвезде.

— Не буду участвовать в этом позорном следственном эксперименте и играть сомнительную роль, — залилась слезами Грета Гарбо и, выбежав из комнаты, покинула сцену. Генералов принялся измерять шагами комнату по диагонали.

— Какая муха тебя укусила? В чем дело? — Недоумевающе спросил Герман.

— Никто меня не кусал, — проворчал Генералов. — Здесь что-то не так. Яблоко надкусил какой-то мужик. Посмотри сам. Прикус, как у неандертальца. Смею предположить, что у нее до нас было застолье с кем-то, кто ей близок. После его ухода она убралась со стола и объедки выбросила. Но, это яблоко пожалела. Ведь, оно почти целое. Гость надкусил и, почему-то, оставил в покое. Может, чем-то другим увлекся? Или другой? Я давно подозревал. Оставить такое яблоко можно только после очень близкого человека.

— Тебе надо было на контрразведчика учиться, а не на математика, — удивленно пожал плечами Герман.

— Может ты и прав, — неохотно согласился Виктор, — но я, кажется, за счет математика вычислил любителя яблок из чужого сада.

— Наверно, ты хотел сказать за счет математики? То есть, математическим способом? — поправил собеседника Герман.

— Правильным является первый вариант. Я вычислил старого шелудивого козла логическим путем, за счет математика. И было совсем не сложно. Ведь это же уравнение с одним неизвестным.

— Поясни, пожалуйста, более популярно, — попросил Герман.

Генералов подошел к окну и стал пристально всматриваться в темноту, как будь-то там, во мраке скрывался тот, о ком он говорил. И он хотел получше запомнить его лицо. Что бы не спутать при встрече.

— Все проще пареной репы, — ответил он Герману. — Знаешь, почему нет Нобелевской премии по математике?

— К своему стыду, вынужден признаться в своем невежестве, — улыбнулся Герман. — Но, какая здесь взаимосвязь?

— Дело в том, что когда Нобель, незадолго до смерти, составлял устав премии своего имени, он, всеми силами души, ненавидел и презирал своего соперника, который увел у него любимую женщину. Соперником был выдающийся математик того времени. И первая премия за открытия в математике, наверняка, досталась бы ему.

— Пока что, для меня это уравнение с многими неизвестными. — признался Герман.

— В течение последнего полугодия, я дважды выигрывал городскую олимпиаду по высшей и прикладной математике, — продолжил Виктор. — Но, ни разу не получил заслуженной награды. Все победители, до и после меня, получали. А я нет.

— Напрашивается вопрос. Почему? — Спросил Герман.

Виктор отошел от окна и внимательно посмотрел на собеседника.

— Вся беда в том, что председателем квалификационной комиссии оба раза был некто Неженцев, заместитель председателя горисполкома. Он, когда встретил нас с Гретой в парке Горького, позеленел от злости. Но подойти на людях не захотел. А она меня сразу же из парка утащила.

Продолжить разговор не удалось. На пороге появилась виновница «торжества». И была настолько очаровательна, что яблоко раздора было, на время, забыто и все закружилось вокруг маленькой, нарядной елки.

Бутылки шампанского оказалось мало. Герман сходил к вахтеру и за тройную цену выкупил свою бутылку портвейна.

Ушла в небытие и начатая бутылка дорогого ликера, спрятанного Гретой про запас. После боя курантов, за спиртным пошел Виктор, но назад не вернулся.

У подъезда послышался вой милицейской сирены. Глядя в окно, Герман и Грета, наблюдали, как в полосатый милицейский автомобиль, два дюжих дружинника, сажают Виктора Генералова.

Позже выяснилось, что кто-то, в не трезвом состоянии, хотел пройти в общежитие, но не поладил с комендантом и устроил дебош. Вахтер вызвал подмогу и незваного гостя отправили в отделение. Прихватив, за одно, и Генералова, приняв его за участника скандала.

Машина уехала, а патрульный наряд, подкрепленный народными дружинниками, по просьбе коменданта, стал делать поквартирный обход. С целью наведения порядка.

Когда дело дошло до третьего этажа, на котором проживала Грета Гарбо, и шум проверки приближался к концу коридора, она спрятала Германа в платяном шкафу и заперла на ключ.

Он просидел в душном и пыльном шкафу не меньше получаса. Когда все улеглось, Грета выпустила узника на волю и он оказался в кровати.

К утру ваза с красными яблоками была пуста.

На следующий день Виктор Генералов домой не вернулся, хотя из отделения его выпустили в восемь утра.

Третьего января все узнали о трагической смерти зампреда Неженцева.

Его нашли второго числа под утро, рядом с личным гаражом. Пропал бумажник с документами и швейцарские золотые часы «Лонжин». Причиной смерти была узкая колотая рана левой груди. Предположительное орудие убийства, тонкий острый стилет с кровостеками.

Генералова задержали на вокзале, когда он покупал билет на поезд до города, откуда приехал на учебу. После продолжительного допроса, без санкции прокурора на арест, отправили в следственный изолятор. Такое «громкое» убийство с ограблением сразу же взяло под контроль руководство и следственным органам, для отчета нужен был, хотя бы и промежуточный, но результат на сегодняшний день.

Вскоре в милицию вызвали Грету Гарбо. Под вечер отпустили. Взяв устное обещание город не покидать. Затем, настал черед Германа.

Следователю по особо важным делам, Герман все подробно рассказал о событиях Новогодней ночи. Кроме досадного недоразумения с яблоком. Еще, умолчал о том, что касалось только его одного. Его и Греты. Об этом не должен был знать никто. Кроме хрустального паяца, который висел на елке. Бесстыдный шут все видел и нагло смеялся.

В общежитии все перевернули вверх дном, но ничего стоящего не нашли.

В секции по фехтованию изъяли все шпаги и рапиры, но они были с тупыми концами и на них не было следов крови.

Свою причастность к смерти чиновника Генералов отрицал категорически и, вскоре, был отпущен на свободу под подписку о не выезде. И под личное поручительство деда-генерала.

Через пол года все обвинения сняли. Невозможно было допустить, что лучший студент факультета, староста группы, передовик, общественник и спортсмен мог совершить такое преступление.

Вскоре, кто-то из подозреваемых признался в убийстве Неженцева, с целью ограбления и завладения его личным автомобилем и золотыми часами. Он дважды привлекался к уголовной ответственности, Первый раз был судим за вооруженный грабеж. Находясь в местах заключения, на промзоне, заколол, враждовавшего с ним заключенного, заточенным сварочным электродом. Почерк совпадал.

Через год его судили и приговорили к исключительной мере наказания. От расстрела убийцу спас мораторий на смертную казнь и смертный приговор был заменен на пожизненное заключение.

После окончания следствия, Грета Гарбо добилась перевода в столицу. Ее свадьба с Генераловым не состоялась. Больше Герман ее никогда не встречал.

Со всей этой суматохой Виктор Генералов отстал в учебе. Когда женитьба расстроилась, он на год взял академотпуск и уехал жить в свой город.

С Германом они встретились вплотную только в стройотряде, во время летних каникул. До этого времени они почему-то избегали друг друга. Даже места в общежитии разменяли.

Как-то после рабочего дня в стройотряде, Генралов отозвал Германа в сторону и попросил решить геометрическую задачу. Герман согласился попробовать. Виктор достал чистый лист бумаги и вручил собеседнику.

— Условия задачи следующие. Я буду говорить, а ты чертить. Идет? — спросил Германа.

Тот согласно кивнул головой. Виктор продолжил.

— Поставь произвольно, то есть, наугад, четыре точки.

На белом листе бумаги Герман сделал четыре произвольные отметки.

Виктор посмотрел на них и попросил:

— Соедини их последовательно прямыми линиями.

— Получился неправильный четырехугольник, — ответил Герман, выполнив задание.

Виктор глянул на примитивный чертеж и предложил:

— Раздели каждую сторону неправильной фигуры пополам, поставь точки и обозначь их буквами А,В,С, Д. Так же последовательно соедини их отрезками прямой линии.

Герман разделил стороны неправильного четырехугольника пополам, поставил четыре точки, и обозначив их буквами, соединил прямыми линиями. В первом большом и неправильном четырехугольнике оказался параллелограмм. То есть, абсолютно правильная геометрическая фигура.

— Теперь тебе задание до конца лета. — усмехнулся Виктор Генералов. — Почему в четырехугольнике неправильной формы получился параллелограмм, фигура правильная.

Если упрощенно, то почему, в исключительном случае, неправильное может вместить в себя правильное? Найди объяснение. Или доказательство. Помни, ключевое слово здесь это четырехугольник. А, я ни в чем не виноват.

Последняя встреча, которая запомнилась Герману, произошла в начале следующего лета. Он защитил диплом и собирался уезжать. Генералову оставалось учиться еще один год. Виктор снял однокомнатную квартиру и Герман помог перевезти вещи.

Аккуратно расставив и разложив свои пожитки, Виктор с удовольствием потер руки.

— Наскоро приму душ и пойдем отмечать твою защиту. Я богат как Крез. Дед перевод прислал.

Генералов достал тонкую пачку новеньких, хрустящих сторублевок, внимательно пересчитал, выдвинув средний ящик бельевого комода, положил деньги сверху белья и задвинул ящик на место.

Когда гладко выбритый и пахнувший дорогим одеколоном Генералов. собираясь уходить, открыл ящик комода, денег в не оказалось. Виктор, на глазах у Германа, несколько раз пересмотрел и перетрусил полотенца, наволочки и простыни, но ничего не обнаружил. Подергал входную дверь и проверил замок. Дверь была заперта изнутри.

— Вот так задачка с многими неизвестными, — протяжно проговорил Генералов, глядя поверх головы гостя. — Фантасмагория какая-то. Мы в закрытой квартире одни и пропадают деньги. Я взять не мог, потому что был в ванной. Дальше продолжать не могу, и не хочу.

Тебя ни в не обвиняю, но с этой минуты мы незнакомы.

Виктор Генералов повернул ключ в замке и настежь распахнул входную дверь.

Все произошло так неожиданно и стремительно, что у Германа разболелась голова. Не сказав ни слова в оправдание, он вышел из квартиры.

С той поры они не встречались.

Дорога оказалась на редкость утомительной и беспокойной. Герман жалел, что ввязался в эту, вовсе и не обязательную, и ни кем неоплачиваемую, авантюру. Но, ему тоже хотелось расставить точки над i. Не смог усидеть на месте.

Последний отрезок пути, от Вийлюйска до таежного поселка Горячие Ключи, он добирался на автодрезине, курсирующей «челноком» по одноколейной тупиковой ветке. В конце многокилометровой лесопросеки, до войны, был леспромхоз. Тогда жизнь била ключом. С годами, лесохозяйство зачахло и поселок опустел. Время здесь остановилось и все поросло зеленым мхом и покрылось многовековой плесенью.

Дрезина в Горячие Ключи ходила через день, по четным и нечетным числам, в разные концы. И то только благодаря небольшой пушной ферме и горячим термоисточникам, где местное население лечилось от радикулита.

— Дернуло его законопатиться в эту тьмутаракань, — пробормотал Герман, кутаясь в брезентовый плащ с капюшоном.

На пологом подъеме дрезина заглохла и Герман решился пойти пешком.

— Сколько километров до избы путевого обходчика? — спросил, ковыряющегося в мотоотсеке, машиниста.

— Километра три, не более. Засветло доберешься. Иди прямиком по шпалам и с насыпи не сворачивай. Кругом болота. Дорога эта на деревянных сваях стоит. Тоже, на ладан дышит. Путевая сторожка первой тебе попадется на пути. По левую руку. Не проминешь. Скажи обходному, что бы прислал моториста на подмогу. Не то заночую. Мошка заест до смерти. Ты-то сам кем Виктору-путеобходчику приходишься? Сват, али брат?

— Братом ему прихожусь. Но, троюродным. — усмехнулся Герман.

— Ну, хорошо, брат, что приехал. Не протянет он долго. Чахотка у него. Да и на ноги падает. Приехал ступни подлечить на Гарячих ключах, да застрял здесь. Восьмой год в приймах у обходчицы проживает. Ее мужик бросил и ушел в тайгу к старателям, золото мыть. Так и пропал. Наверно, косолапый задрал или в болоте утонул. Дочку его жалко. Лет четырнадцать, не более. К рисованию у не дар. Ей бы в город, на учебу.

Герман расплатился с машинистом за себя и четыре свободных места, натянул рюкзак и зашагал по одноколейке.

Путевую сторожку заметил издалека. Спутать было невозможно. Выкрашенная в тусклый желтый цвет, рубленая изба стояла почти вплотную к железнодорожной ветке, в полосе отчуждения, где других построек быть не могло.

Слегка покосившись на бок, сторожка громоздилась над высоким, покрытым мхом, кирпичным фундаментом. Не мытыми окнами, облезлой желтой охрой на ставнях, почерневшим от проливных дождей кровельным тесом и покосившимся, подгнившим крыльцом, нагоняла смертную тоску.

Только начисто вымытое угловое окно радовало глаз. На сверкающем от заходящего солнца стекле форточки расположились, нарисованные витражной краской, два сытых и довольных своей беспокойной железнодорожной жизнью, кота. Оба были полосатые, пушистые. И, жизнерадостные.

Герман постучал поверх котячих голов и замер в ожидании. Вышитая гладью занавеска качнулась в сторону, форточка открылась и детская рука указала в сторону крыльца.

— Как долго мы не виделись. И, наконец-то, встретились, — откашлявшись, хриплым, простуженным голосом тихо проговорил, отворивший входную дверь, сутулый бородатый мужик, в валенках и солдатском нижнем белье. — спасибо что не забыл и, не смотря ни на что, все таки решил приехать.

Бородач, с трудом, сделал шаг назад и в сторону, пропуская гостя в избу.

Сказать, что Герман узнал его с большим трудом было бы не верно. Он не узнал Генералова вообще. От того осталось чуть больше половины. Нельзя было и предположить, что за двадцать семь лет человек может так разительно измениться. Из высокого, статного и спортивного самца, превратиться в глубокого старика.

— Да, жизнь потрепала, — произнес Бородатый, — вижу, о чем думаешь. Но, это не твоя печаль-забота. Не затем звал. Хочу перед уходом душу открыть и попросить, чтобы зла не держал. Проходи и садись в красный угол. Дороже гостя не ждал.

Герман пришел в себя от неожиданности и, по каким-то мелким чертам, неуловимым жестам и оттенкам голоса, начал узнавать своего однокурсника Виктора Генералова.

Гость прошел в просторную комнату, главным украшением которой была потрескавшаяся русская печь. Повесил на гвоздь дождевик и стал выкладывать на стол продукты.

— Извини, Виктор, что хозяйничаю без дозволения. Сейчас в гости с пустыми руками ходить не принято.

— Спасибо за внимание. Лишним не будет. — Поблагодарил Генералов. — Мы с тобой вдвоем поужинаем. Жена уехала к родне в город, дочка с чужими общаться не охоча. Так и нам свободнее поговорить будет. Тебя завтра с ними познакомлю.

Из рассказа Виктора Генералова Герман узнал, что институт он так и не закончил. Со спортом тоже не сложилось. Проиграл два турнира, бросил тренироваться и из команды отчислили.

Домой возвращаться не захотел и завербовался на Тюменские газоразработки. Сначала работал чернорабочим, потом подучился на бурильщика и дошел до бурового мастера. Выходило не плохо, но начало подводить здоровье. Ноги опухали, как колоды. Сказались долгие морозные Сургутские зимы и дождливые Памарские осени.

Переехал в Вийлюйск и работал учителем математики в средней школе. Стал ездить на лечиться в Горячие ключи. Да так и прижился приймаком в таежном поселке.

— Не сложилась почему-то у меня в жизни, — подводя итог, заключил рассказчик. — А начиналось так неплохо. Из-за нее все и пошло на перекос. Как будто кто проклял. После того случая только и делал, что кусал надкушенное, носил ношенное, а е…ал брошенное. Странная и непонятная штуковина эта наша жизнь. Как и математика. Я еще в школе не мог понять, почему в Пифагоровой теореме сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы. Хотя, суммарно, катеты всегда длиннее. А, ты, к стати спросить, разгадал мою задачку по геометрии, которую я в стройотряде показывал.

— Без особого труда, — усмехнулся Герман. — В ней доказательством служит правило средней линии треугольника. Которая всегда параллельна основанию. Дальше, применяя признаки параллелограмма, все элементарно.

— Я не в математическом смысле подразумевал, а в жизненном, — произнес Генералов.

— В жизненном не пришлось, — нехотя отмахнулся Герман.

— Может так и лучше.

Генералов сходил во двор, вернулся со свертком в руках и положил на стол перед Германом.

— Компенсация за тот случай с деньгам, когда я подумал, что ты не чист на руку. Оказалось, что ты кристальный человек. Деньги я нашел через неделю.

— Где же они были? — с интересом спросил Герман.

— Я положил их в средний ящик комода, полный белья. Положил сверху. А, когда брал бритвенный прибор из верхнего ящика, то почти до конца, сначала выдвинул этот верхний ящик, а потом задвинул до упора. Он эти ничтожные сторублевки к внутренней стенке шкафа, как бульдозер ковшом, и припечатал. Когда обнаружил, тебя искал днем и ночью, но ты, скорее всего, уже уехал. Зря тогда тебя из квартиры выставил, незаслуженно.

Генералов достал из свертка наградной фамильный кортик и вложил Герману в руку.

— Думаю, тебе еще понадобится, — прошептал Генералов, — а мне уже ни к чему.

Герман осмотрел холодное оружие и положил на лавке, рядом с собой.

— Давай сделаем так, — предложил Виктору, — завтра уезжаешь со мной на Большую землю. Я тебя лечу и привожу в порядок. Будешь со мной работать. Я же помню ту историю с яблоком. Ты в нашей работе будешь мастером.

— Никуда уже не поеду, — прошептал Генералов, — мне жить, от силы, месяц. Но, за предложение, спасибо.

На следующее утро Герман, чуть свет, двинулся в обратную дорогу. До полустанка было около километра и Генералов вызвался проводить.

— Разомнусь немного, — пояснил Герману, — и о деле щепетильном потолковать хотелось бы.

На пол пути он остановился передохнуть, достал из кармана металлическую коробку из под индийского чая и надолго замер, как будто не решаясь начать разговор.

— О чем хотел поговорить на прощанье? Говори, а то раздумаешь. Время уходит, — решил помочь Герман.

— Так и быть, — махнул рукой Генералов, — с деньгами у нас туго. Помру скоро. Расходы будут не малые. Не хочу своих обременять напоследок. Они и так со мной намаялись.

Герман не дал договорить и достал толстый бумажник.

— Ты меня не так понял, — смутился Генералов, — я просить так и не научился. Даром не возьму ни гроша. Есть у меня золотые часы. Вернее, корпус от этих часов. Дай за него сколько в скупке дадут. Но, так, что бы ты не прогадал. Мне неловко и не будет. А, здесь продать не кому.

— Часы какой марки были? — поинтересовался Герман.

— Точно не припомню уже, — ответил Генералов. — «Победа» кажется. Сам посмотри.

Он достал из банки желтый часовой корпус и протянул спутнику. Герман положил часы на ладонь и внимательно осмотрел. Задняя крышка была желтого цвета. Верный признак, что часы золотые. У анодированных эта деталь выполнена из нержавейки. Стекла и циферблата не было. Корпус смят, а механизм сильно поврежден. Визуально марку определить было почти невозможно, но при тщательном обследовании специалистом уточнить не составляло труда. У каждой модели золотых часов свой индивидуальный вес и объем корпуса. «Лонжин» был тяжелее «Победы».

Он отсчитал положенную сумму и спрятал часы в карман.

Герман проезжал на дрезине мимо домика, в котором остался Генералов со своим семейством. Никто не помахал рукой на прощанье. Только два полосатых сытых кота на на стекле открытой форточки, серый и рыжий, презрительно смотрели вслед.

От легкого порыва ветра форточка закачалась, коты повернулись в его сторону и, на добрый путь, из далека, закивали головами.

Иллюзия движения создавалась за счет второй такой же пары котов, нарисованных точно в створе наружной пары, на стекле внутренней форточки. Получалось, что в этой мизансцене было задействовано четыре кота. А видимыми были только два.

— Сам Куклачев на такое не способен — пробормотал Герман.

Достал из кармана золотой корпус и, размахнувшись, бросил в блеснувшую болотную полоску воду. По водной глади побежали недовольные мелкие круги. Через секунду, когда рябь улеглась, от давней истории не осталось и следа.

Кортик пролежал у Германа без дела около трех лет. Когда показал его очень известному и богатому бизнесмену, коллекционирующему старинное холодное оружие, у того загорелись глаза. Не задумываясь, он предложил купить или обменять кортик на равноценный экземпляр с непомерно крупной доплатой. Германа это насторожило и он ответил вежливым отказом.

— Я, при всем глубочайшем уважении к вам, никогда с ним не расстанусь. Подарок очень достойного и дорогого мне человека. Моего названого брата. Но, сугубо гипотетически, какова была бы ваша цена?

Коллекционер еще раз осмотрел кортик и провел пальцем по трещине на рукояти.

— Если бы не этот изъян, ему бы не было цены. В таком состоянии, единица с шестью нулями. Фунтов стерлингов. Не вздумаете реставрировать, старую рукоять сохраните. Только она есть оригинал. Я бы посоветовал оставить все, как есть.

Не смотря на совет, Герман договорился с реставратором об изготовлении копии костяной рукояти. Решил отнести ему не весь кортик, а только деталь, подлежащую замене. Разборку и сборку взял на себя.

На ночь Герман опустил рукоять в моторное масло, а утром протер и смочил растворителем ржавчины.

Когда, с усилием, провернул на сорок пять градусов, гладкую, как шар, стальную головку рукояти, раздался щелчок, ножны отделились вместе с тупым лезвием, и на свет показался очень тонкий и острый внутренний клинок-стилет, по форме напоминающий, уменьшенный русский штык. Он был чуть короче и намного тоньше ложного лезвия.

Оказалось, что внутри тупого и широкого клинка находился тонкий стилет. Первый, с дарственной надписью, клинок служил сверкающему стилету вторыми ножнами.

Герман потрогал разящую сталь стилета пальцем, собрал кортик в обратной последовательности и спрятал оружие подальше от чужих глаз.

А, реставрировать передумал.

Р. S. Через год, когда у него пошла череда финансовых неудач, он все-таки был вынужден продать старинный кортик. Его, для своей коллекции, приобрел владелец алюминиевого комбината. Выложил за покупку в два раза больше прежнего соискателя.

Герман рассчитался с кредиторами и махнул в Горячие Ключи. Генералова в живых не застал.

Он перевез его приемную дочь в областной центр и устроил в художественную Академию. И, на ее имя, открыл счет в Национальном банке в половину суммы, вырученной за кортик.

Условия долгосрочного депозита были таковы, что владелица счета могла снять основную сумму только через двадцать пять лет. До того времени получая только проценты с основного вклада.

«Так будет надежнее», — решил он.

Наследница была обескуражена этими событиями и долго отказывалась от таких шальных денег

— Не могу я принять такие огромные средства. Тут что-то не так. Не честно. За учебу спасибо, а деньги забирайте. Я по ночам спать не могу, — твердила, со слезами, приемная дочь Виктора Генералова. — Избавьте меня от этой напасти.

— Зря вы так переживаете, — успокоил ее Герман. — Все честно и справедливо. Дело в том, что ваш приемный отец был единственным в мире лауреатом Нобелевской премии по математике. Только премия, по досадной случайности, немного задержалась в пути-дороге.

Я, как адвокат, помог ее вытребовать в международном комитете. И, получил за это гонорар. Так, что живите счастливо и долго. И передавайте привет полосатым котам.

«Слава Богу, со всеми в расчете. И с живыми. И с теми, кого уже нет среди нас. Можно жить дальше», — подумал Герман и заспешил в обратную дорогу.

Content

Войнов Александр Шульга
Нобелевский лауреат по математике

Неравный брак

Древнееврейская рукопись, затерявшаяся в веках

Нобелевский лауреат по математике