Джоджия ле Карр

Иден # 2

О, матушка, я сотворил птицу, хищницей моей любви,

Когда я даю ей кусочек хлеба, она не ест,

Поэтому я кормлю ее плотью моего сердца.

Шив Кумар Баталви

1.

Лилия Харт — Стром

«Если мне суждено умереть раньше тебя,

кремируй мое тело и развей мой прах над океаном».

Из записки Льюка Строма сестре

Спустя месяц останки моего брата привезли домой в глиняной урне, мой отец и я (мать все еще была убита горем) взяли контейнер и развеяли прах над морем.

Я хорошо помню тот день.

Небо было пасмурным, но сквозь тучи шел свет с розовым оттенком. Было безветренно. На пирсе мужчина, нанятого катера, протянул свою обветренную грубую руку, чтобы помочь нам. Отец и я сидели бок о бок на пластиковых сидениях. Я засунула руки в карманы куртки, пытаясь спрятать их от ветра, отец же с любовью обнимал урну. Ни один из нас не проронил ни слова. Мотор заурчал, и мы стали разрезать носом катера воду, холодный солоноватый утренний воздух развивал наши волосы, заставляя сжиматься в своей одежде от порывов ветра.

Как только мы ушли на три морские мили от берега, лодочник выключил двигатель, и катер начал плавно дрейфовать на волнах. Несколько секунд слышались только звуки плеска воды о бок катера и скрип дерева, мой отец и я двинулись к задней части. Море было серым и пустым, тихим, словно в ожидании, как кладбище.

Я стояла рядом с ним, когда он открыл крышку урны, развязал узел на полиэтиленовом пакете внутри. Каждый из нас взял горсть бледно-серого пепла. Один последний штрих.

— Ох, Льюк, — сокрушенно прошептала я, не в силах смириться с тем, что горсть пепла осталась от такого живого парня, которого я так нежно любила. Когда мы были маленькими, мы были словно сиамские близнецы, разделяющие одно сердце. Мы были неразлучны.

Без предупреждения, начал моросить дождь. Я подняла глаза к небу от удивления. Было ли это знамение? Может последнее прощание? Льюк всегда любил дождь. Когда он был маленьким, он всегда делал колесо под дождем и при этом счастливо смеялся. Льюк. Сейчас мои руки помнили его совершенно холодное тело. Он был слишком молодым и слишком милым, чтобы умирать.

Я заплакала.

Тысячи капелек воды ударяли в меня, смешиваясь с моими молчаливыми слезами, я стояла совершенно неподвижно, сжав кулак над морем. Я увидела, как рука моего отца раскрылась, и облако пепла полетело из нее. Как будто это был какой-то магический трюк, он вытащил полиэтиленовый пакет из урны и опрокинул его содержимое в море. Я смотрела, как расцвела, окрасившись белым, вода, временно обезоружив меня нежной красотой своей новой формы, новой формой Льюка. И сейчас я поняла, почему в Индии сжигают, а потом пускают по воде белые цветы.

Отец повернулся ко мне.

Я с трудом сглотнула. Я не могла совершить этот трюк. Я просто была не в состоянии разжать свою руку.

Он мягко подтолкнул мой кулак.

— Отпусти его, Лили, — убеждал он, его голос звенел торжественно.

Я посмотрела на него непонимающе. Его светлые ресницы были влажными от капель дождя или от слез, а может от того и другого, и в приглушенном свете его глаза казались бледнее, чем я всегда видела их. Я заметила более глубокие морщины, которые веером обосновались в уголках его глаз. Бедный папа. Жизнь нанесла ему существенное поражение. Я почувствовала первые вспышки беспомощной злости.

Левой рукой он убрал влажные пряди волос с моей холодной щеки.

— Все будет хорошо, — пообещал он. Он понятия не имел, как неубедительно звучали его слова. Его глаза многозначительно посмотрели на мою руку.

Я кивнула в знак согласия. Конечно, этого хотел Льюк. И все же я не могла раскрыть свой кулак. Моросящий дождь стал превращаться в холодный усиливающийся ливень, прилизывая мои волосы, капли бежали вниз по моей шеи попадая внутрь одежды, заставляя меня дрожать. Я слышала голос отца в каком-то фоновом режиме, как далекий гул, умоляющий меня, но все равно я не могла отпустить своего брата. Не могла. Моя рука покраснела и словно заморозилась.

Наконец, отец смог разжать пальцы моего плотно сжатого кулака. Оцепенев от ужаса, я смотрела, как дождь превращает пепел в серую грязь на моей ладони и смывает Льюка навсегда.

На обратном пути тучи развеялись, показалось яркое синие небо, такое же, как были глаза у моего брата. Такое синие, что хочется плакать.

И я зарыдала.

2.

После этого я просто развалилась на части. Никто не мог понять какой болью для меня это было. Ни один. Они понятия не имели, какие острые зубы вины разрывали мои внутренности, или по поводу вездесущей скорби, которая сковала мое сердце, крепко сжав, словно мускулистая анаконда, каждый раз, когда я выдыхала.

Я не была там с ним.

Мои сны все время возвращали меня назад, к нему убитому, лежащему на том полу. В снах я стояла у окна, бледная, еле двигающаяся, мои волосы развивались словно водоросли в воде, и наблюдала, как он всаживает иглу в свою руку. Я была свидетелем. Я была там, чтобы увидеть лестницу, которую пропустила в темноте.

Я просыпалась, дрожа от ярости. Ярости на всех. Никто не был застрахован от этого. Особенно я. Я спрыгивала на пол и, как зверь в клетке, беспокойно мерила шагами спальню несколько часов подряд.

Последний запах его (его запах после того, как клетки его тела перестали воспроизводить самих себя и репродуктировать), превратившись в букет из сырого мяса, напоминавшем его неживую оболочку. Призыв. Предназначение. Опасно соблазнительное. Мое существование превратилось в ад. Я хотела сбежать. В тот день на катере я видела Льюка над океаном, сквозь дождь, ветер и голубое небо. Я хотела всего этого, и туда к Льюке тоже.

Параллельный мир... я почти ушла в него.

После одной неудачной попытки, моя мать смотрела на меня в шоке, укоризненным взглядом, мой отчаявшийся отец, который был врачом спокойно убедил меня, начать временное лечение антидепрессантами.

— Это не выйдет за пределы нашей семьи, никто не узнает, — сказал он, чувствуя ужасную вину, что не смог сберечь Льюка и пряча от меня глаза.

Я взяла ужасные таблетки, которые он мне дал. Они сделали свою работу. Они изгнали мою невыносимую скорбь, но я жила в состоянии невесомости, говорила только когда ко мне обращались, ела, когда еда была поставлена передо мной. И я думаю, что я могла бы так и влачить свое жалкое существование, вышагивая в своих мечтах и паря на облаке, отправляясь в унылый край навсегда, если бы не визит к токсикологу.

Он заставил меня почувствовать боль, и это разбудило меня.

Мистер Файфилд был маленький, трудолюбивый, приятный, хорошо ухоженный. Он открыл файл моего брата, как будто это было самая важная вещь, которая ему предстояло сделать, и в день похорон голосом великого режиссера объяснил некоторые детали, содержащиеся внутри. Я слушала его голос, раздававшийся в комнате, сложа руки, пока одно предложение не заставило мою кровь запульсировать, причем с такой скоростью, что мне показалось, что она просто врезается мне в мозг.

Ух ты! Я открыла рот и громко-при громко выдохнула.

Мои родители испуганно посмотрели на меня.

— Но Льюк умер от передозировки, — выпалила я. Мой голос был неестественным, гортанным.

Мистер Файфилд поднял на меня свой странный чистый взгляд, потом перевел его на моих родителей.

— Он умер от передозировки, потому что героин, который он употреблял, был приправлен ацетил фентанилом. Фентанил — наркотики с обезболивающими не подлежат совместному использованию и применению в медицине. Его обычно назначают онкологическим больным в качестве последнего средства. Он в пятнадцать раз сильнее, чем героин и в сто раз сильнее, чем морфин.

Я плохо в своем состоянии понимала его научные термины, но факт был неизбежным. Я уставилась на мистера Файфилда широко раскрытыми глазами и дрожа всем телом.

— Зная, что это может убить его... они все равно продали ему это, — сказала я шепотом.

Он посмотрел на меня так, словно я была глупой или безумно наивной.

— Боюсь, что так.

Мое дыхание участилось. Родители собрались вокруг меня, пытаясь успокоить. Я промямлила, что мне нужен стакан воды, который секретарь мистера Файфилда тут же принесла. Я выпила его весь, не сказав больше ни слова, но теперь я была готова начать жить снова.

В течение последующих нескольких дней я приняла решение, что вступлю в войну с наркотиками. Я пообещала это в память о Льюке. Я пообещала, что сделаю все, что в моих силах, остановить и не допустить того, что произошло с ним, хотя бы с другими. Ведь кому-то я бы смогла спасти жизнь в память о Льюке.

Я перестала принимать таблетки. Я проводила изыскания. Много. Обнаружила существующие Агентства, которые соответствовали моим целям, но поняла, что больше тяготею к работе под прикрытием. Идея использования обмана для борьбы с обманом меня извращенно радовала. Но, что было более важным, я подумала, что было бы здорово больше не быть Лили Стром, человеком, близким к сумасшествию, а иметь другое эго. Кого-то нового. Личность, которую я могла бы придумать заново, кем я хотела бы стать и создать эту личность с нуля.

Существовало лишь два направления: Офицеры Контрольной Закупки (TRO) и Полицейские Под Прикрытием (UCOs). Вообще полицейские контрольной закупки работали на низком уровне, в низах, как правило, представляя из себя проституток или же наркоманов, чтобы заманить мелких дилеров. Их задания были непопулярны, скоротечны и на задание обычно уходило лишь несколько часов.

UCOs представляли из себя совершенно другой коленкор. Они жили в другом мире, в обстановке секретности, имели разные имена, разные адреса, вели совершенно разный образ жизни иногда в течение многих лет за одно задание. Элитные и самые скрытные в этом подразделении назывались SO10 или SCD10. Они были так засекречены, что большинство полицейских даже не знало о их существовании.

Хотя проще было поступить в подразделение Офицеров контрольной закупки, но я не хотела быть TRO. Мое сердце было установлено на работу под прикрытием. Они ловили большую рыбу. «Королей». И это полностью соответствовало моей цели.

— Тебе сначала необходимо закончить свое образование, если ты хочешь быть принятой в Агентство, — сказал мне отец.

Поэтому весь свой гнев и энергию я перенесла на работу, закончила с отличием, и подала заявление в полицейское управление. Они приняли меня и отправили в полицейскую Академию в Хендон. Это было угнетающее тусклое место, выглядевшее в точности, как один из тех жилых комплексов семидесятых годов, словно бельмо на глазу, только там был большой бассейн и беговая дорожка.

Тренинг был так себе: двадцать недель без всяких усилий, нас учили, не раздумывая и беспрекословно соблюдать субординацию постоянно, чтобы не произошло. Но я почему-то странно радовалась строгим правилам, которым мы должны были соответствовать.

Я вышла из Академии полицейским офицером.

3.

Год спустя я стояла перед своим командиром.

— Я хочу быть в SO10, — сказала я.

Он поднял на меня глаза.

— Они занимаются группировками, косящими под гангстеров.

Эти и все дальнейшие аргументы были для меня совершенно не существенны. SO10, на мой взгляд, была вершина, элита этого подразделения.

На следующий день я шла в Нью Скотленд Ярд держа в руках двадцать пять страниц анкеты, которую я кропотливо заполнила и подписала. Я особенно отметила тот факт, что могу говорить на китайском, норвежском, и моя дипломная работа была на русском языке.

Поднявшись на верхний этаж по узкому безликому коридору, я нашла голландскую стильную дверь с волшебными словами «SO10», напечатанными на крошечном клочке бумаги, размером со спичечный коробок. Хриплые мужские голоса и смех доносились изнутри.

Я сделал глубокий вдох (я так усердно работала и так долго, чтобы добраться до этой двери), постучала в нее. Смех и голоса внутри не умолкали, и поэтому я была поражена, когда дверь вдруг распахнулась.

И передо мной предстал хулиганистого вида мужчина: коротко остриженными темно-каштановыми волосами, темно-синей North Face толстовке, с золотыми кольца с соверенами на каждом пальце, и невыносимо высокомерным какого-черта-ты-хочешь выражением на лице. Оно изменилось, когда он прошелся по мне глазами, совершенно не спеша и оскорбительно оценивая, как бы мысленно раздевая меня. В результате, его глаза также медленно про путешествовали назад к моим.

— Дамские туалеты не на этом этаже, лепесточек, — снисходительно ухмыляясь сообщил он мне.

— Я... ах... я принесла свою анкету, — пробормотала я. Я никогда не могла себе вообразить такого откровенного женофоба.

Красноватые брови взлетели вверх с преувеличенным удивлением.

— Да?

Я крепко сжала свою анкету и кивнула.

— Дай ее мне, — сказал он. Его выражение можно запросто описать пятью словами: его это очень сильно забавляло.

Он открыл ее, пробежавшись глазами вниз, хихикая и периодически посмеиваясь. Когда он взглянул на меня, лицо его было серьезным.

— Хорошо. Ты можешь идти теперь.

— Гхм... кто-то позвонит мне?

— Без сомнения, — сказал он тоном, который подразумевал совершенно обратное, и бесцеремонно закрыл дверь прямо перед моим носом.

Секунду я была так ошеломлена, что не могла двигаться, просто стоял у этой закрытой двери. Я слышала, как он прошел в глубь комнаты и сказал:

— Вы не поверите, какая юбка, принесла мне только что это.

Должно быть, он показал им мое фото, потому что в комнате послышались свистки и совершенно неуместные замечания. Один парень сказал: «Вызовите врача, мне кажется, я только что поймал желтую лихорадку». (это игра слов, поймать желтую лихорадку имеется ввиду исключительно предпочитать женщин азиатского типа, — прим. пер.) Группа грохнула от смеха, у меня запылало лицо.

Затем голос, более хриплый и авторитетный, чем все остальные, произнес: «Дай мне». Позже я узнала, что его зовут Миллс — детектив-сержант Миллс.

Воцарилась полная тишина, пока он изучал мою анкету, у меня перехватило дыхание.

— Ну и ну, — таинственно произнес голос Миллса. — Похоже, мы нашли мышь, чтобы поймать нашего льва.

Я развернулась и побежала вниз по лестнице, мое сердце колотилось как сумасшедшее. Тогда я поняла: я должна быть в UCO. Но в то время я никогда не думала о самой логике сумасшедшей идеи отправить мышь ловить льва. Я была просто в восторге: я буду в SO10 офицером под прикрытием.

Два дня спустя мне позвонила женщина администратор, которая сообщила:

— Вы были отобраны, чтобы присоединиться к команде SO10. Вы сможете приехать завтра?

Я сглотнула. Смогу ли я приехать завтра? Чертовый ад.

— Да, — бойко ответила я.

* * *

Вот так я снова оказалась у той голландской двери. На этот раз, правда, была одета консервативно в черные строгие брюки, белую блузку, которая была застегнута на пуговицы до самого горла и серый прилегающий пиджак. Волосы собраны на затылке в тугой хвост, макияж отсутствовал. После последнего посещения я уже могла предположить, что меня ожидает… и не ошиблась.

Этот отморозок, который смеялся над моей анкетой направился прямиком ко мне.

— Сделай нам чай, хорошо? Черный без сахара, — сказал он, проходя мимо.

Я замерла.

— А где кухня?

Он ткнул пальцем себе за плечо, показывая, что она сзади.

Я кивнула.

— Кто-нибудь еще хочет чая?

В комнате находилось еще двое других парней, оба были один в один такими же мачо.

— Мне с молоком и без сахара, — сказал один из них, откинувшись на спинку стула и потягиваясь.

— Черный. Один сахар, — сказал второй, не отрывая глаз от книги.

Я кивнула. Поскольку никто из них не носил бейджи, поэтому я понятия не имела, кто есть кто, и казалось, они не были склонны мне представляться.

Я направилась на кухню, которая была небольшой, микроволновая печь, тостер, маленький холодильник и чайник. Я нашла чай, сахар и молоко, и в самом углу шкафа поднос для чая весь в пятнах.

Как только я закончила обслуживать мужчин, вошел еще один человек.

— Очень хорошо, чай. Я выпью чашечку, дорогая. Два кусочка сахара и много молока.

Я пошла на кухню медленно закипая, но выражение моего лица оставалось совершенно спокойным, как огурец.

Я сотворила чай и поставила его перед мужчиной.

Он махнул неопределенно в сторону шкафов.

— Как насчет навести порядок в этом бардаке, а?

— Хорошо, — сказала я и направилась к шкафам. Он был прав, в этих шкафах был полный чертовый бардак. Я решила вытащить все файлы и начать устанавливать их по новой.

— Пошли, — большой, бритоголовый порядочного вида мужчина сказал, проходя мимо меня. Я узнала его голос — это мужчина пользовался авторитетом. Я быстро вскочила и последовала за ним в небольшой кабинет.

— Закрой дверь, — сказал он, опустившись в свое кресло.

Я повиновалась. Взглянув на него, можно было сказать, что у него вспыльчивый характер, и одного взгляда хватало на его напряженные плечи. Фактически, он мне напомнил обычного жестокого гангстера.

— Садись.

Я села.

— Как дела?

— Отлично, — ответила я.

Что-то очень быстро промелькнуло у него в глазах.

— Прекрасно. Тогда марш отсюда.

Крайне разочарованная, я встала, поблагодарила его и вышла из офиса, как только я закрыла дверь, еще один крутой парень вошел в комнату.

— Я выпью чай и съем тост, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

В то утро я сделала двадцать вариантов различного чай, в свободное время разгребая бардак в шкафах, вернее занимаясь административной работой, пока они сидели и забавляли друг друга рассказами о своей храбрости тех времен, когда им удалось героически избежать смерти, исключительно полагаясь на свою сообразительность. После этого дня, для меня стало совершенно очевидным, что самый быстрый способ завоевать их уважение, это показать своего рода насилие или хулиганство.

На следующий день все было так же: чай после чая, опять чай и тост, и приходилось еще слушать женоненавистников и ехидные комментарии. Но моя бабушка научила меня — если ты живешь в озере с крокодилами, то не стоит с ними ссориться.

Я была полна решимости остаться жить в озере, кишащем крокодилами. Они не могли меня сломить. Я находилась там не просто так, и все их тонко завуалированные попытки как-то спровоцировать меня, меня совершенно не волновали. Хотя атмосфера была чисто мужской и пугающей, откровенно презирающей все остальное полицейское управление, эти мужчины считали себя настоящей элитой: я же пока ничего не добилась, кроме того, что подавала бесконечные чашки чая. Я знала, что они хотели получить от меня нечто важное. Я была мышкой, в которой они очень нуждались, чтобы поймать льва. Поэтому пусть развлекаются пока.

* * *

На пятый день Робин, один из в большей степени приятных парней, по сравнению с остальными, остановился у моего стола, за которым я сидела по колено в их устаревшей системе регистрации документов, забитой старыми бумажными квитанциями.

— Хочешь пойти с нами завтра? — спросил он.

Проводя время с бесспорно самой невежественной кучей мужчин, с которыми я имела несчастье встретиться, это было не самое привлекательное предложение, которое я могла себе вообразить, тем более, что существовала вероятность, что они собирались унизить меня публично, но...

— Конечно, — тихо ответила я. — А куда вы идете?

— В наркопритон.

Я улыбнулась впервые с тех пор, как пришла в SO10.

— Да, я пойду. Я определенно пойду.

— Отлично. Инструктаж в одиннадцать. Ты пойдешь, как дешевая шлюха, поэтому не мой голову и принеси распутную одежду, безнравственную обувь с собой.

Я радостно кивнула.

Наконец-то!

4.

— Просто расслабься. Если все пойдет наперекосяк, то вломятся большие парни в бронежилетах, — сказал Робин, пока Федерика, тоже агент под прикрытием, умело наносила мне грим, в котором я была бы похожа на наркоманку.

Я кивнула не в силах перестать пялиться на него, потому что из очень опытного бывшего TRO он преобразился в реального грустного наркомана с одутловатым лицом, мешками под глазами, сальными свисающими волосами, поддельным пирсингом в ухе и носу, с грязными ногтями и замызганной одеждой и обувью.

Глядя в маленькое ручное зеркальце, я видела, как Федерика зачернила мои передние зубы и нарисовала отвратительную язву с одной стороны рта. Как только она закончила, я встала одетая по-прежнему в искусственную кожаную мини-юбку, лиловый топ из лайкры и дешевые туфли на шпильке, каблуки, которых я специально поцарапала, Джейсон прикреплял мне «технику» (для ношения на теле записывающего оборудования): iPod, оснащенный крошечной камерой, позволяющий не только наблюдать, но и слышать то, что будет говориться.

— Вот, — сказал Робин, протягивая мне мятую пачку сигарет. Я засунула ее в свою сумочку.

— Прополощите рот вот этим, — сказала Федерика, протягивая бутылку красного вина. Я сделал большой глоток и проглотила. Чистый уксус. Робин забрал у меня бутылку и стал пить прямо из горла, как будто это была просто вода.

— Готова? — спросил он.

— Готова, — ответила я, пожимая плечами замызганной куртки с меховым. Мы сели в потрепанный коричневый «Рено» и Джейсон повез нас в наркопритон. Я сидела на заднем сиденье и мысленно подготавливала себя к предстоящему. Я собиралась зайти в закрытые двери настоящего убежища наркоторговцев, и увидеть потерянные души внутри.

Было два часа дня, но улица словно вымерла, хотя мы ехали по довольно хорошему району. Мне даже стало интересно, неужели соседи даже не задумываются о наличии наркопритона прямо у них под носом.

Робин повернулся, взглянув на меня.

— Помни задняя дверь заварена наглухо, так что не следует в нее ломиться в экстренной ситуации.

— Я запомню, — нервно ответила я.

Он стукнул несколько раз в дверь, и черный крепкого телосложения, двадцати с лишним лет мужчина с подозрительно бегающими глазками, открыл ее. У него в руке был огромный молоток. Робин уже бывал здесь и парень (его звали Самсон) коснулись кулаками друг друга, открывая для нас дверь шире. Я одарила Самсона быстрой улыбкой, но он никак не отреагировал, и полностью чувствуя себя не в своей тарелке, последовала за Робином и Федерикой в полутемный холл.

— Когда он придет, бро? — спросил Робин. (bro – жарг., братан, браток, друг)

— Скоро, бро, — сказал Самсон с ямайским акцентом. — В ближайшее время.

Позади себя я услышала, как дверь также закрылась на три тяжелых замка.

Лучше это или хуже, но мы оказались заперты с человек по имени Самсон, который был вооружен огромным молотком. Самсон сказал Робину, что дилер пока не пришел и его нужно еще подождать. Он провел нас в комнату, ужасное помещение, где не было ни мебели, ни штор, окна были закрыты одеялами, проеденными молью.

Втиснутые в тусклое задымленное пространство десяток наркоманов, прислонившихся к стенам, или сидящие плечом к плечу, тихо разговаривали. Изредка вспыхивал огонек сигареты, потрескивала чья-то трубка, но я видела безучастное отчаяние на всех их лицах. Люди любой расы и возраста, превратились в существа, вызывавшие только жалость.

Их деградация и разрушение были просто невероятными. Они напоминали живые трупы. Смрад, исходящий от них невозможно было описать, тот кто не видел этого не поверит, запах гнилья, перемешанный со слезами, кровью, потом, маслом, мочей и слоями грязи, находящейся под слоями такой же зловонной грязи.

Это было невыносимо.

Вся эта масса беспокойно колыхалась, объединенная каждым в отдельности, и имеющая одну единственную всепоглощающую цель — получить дозу. Все находящиеся здесь хотели получить героин или кокаин.

Внезапно меня охватил страх, что не только я могу чувствовать их запах, они смогут также учуять мой. У меня расширились глаза, как от паранойи. Федерика сжала мою руку, и я поняла, что это означает — Успокойся.

Я пожала ей руку в ответ — Я поняла тебя.

Федерика привела меня в угол, и мы сели на голый, грязный пол. Я была рада присесть, потому что у меня дрожали колени. Я не могла видеть полное крушение человеческих жизней вокруг себя. На секунду я вспомнила Льюка, ложка на его журнальном столике, резиновые жгуты, упавшие на пол, и моя печаль, как старое дерево сбросило опять несколько листьев, но я смогла оттолкнуть от себя эти мысли.

Не сейчас, Лили Стром. Не сейчас.

Через несколько минут я пришла к выводу, что здесь не ведется никаких разговоров о семье, хобби или работе. Ничего. Только о наркотиках. Единственной темой разговоров была наркота, о которой они говорили не переставая. Это единственное, ради чего они жили. И их главной заботой сейчас было узнать, когда же прибудет дилер. Каждый раз буквально через несколько минут кто-нибудь спрашивал: «Когда же он придет?» и ответ был всегда один и тот же: «Скоро, бро, скоро». Я чувствовала внутри себя невероятную жалость за их загубленные жизни. Я подумала об их родителях, сестрах и братьях и, может быть, даже детях.

Наркоманы все прибывали и прибывали, фактически через каждые несколько минут кто-нибудь заходил в эту дверь, помещение все боле становилось упакованным людьми.

Сухопарый мужчина и его друг повернулись ко мне.

— Откуда ты, девочка? — спросил он.

Это был именно тот непринужденный разговор, который вели наркоманы. Откуда мы? Как услышали об этом месте? Именно об этом проинструктировал меня Робин и что мне следовало отвечать, и я могла бы ответить, но была в ужасе и немного боялась, что мой акцент будет звучать, словно притянутый за уши, поддельным. Поэтому я начала притворяться, что у меня ломка, подергиваясь, делая какие-то рывки руками и ногами, и странно оглядываясь вокруг, словно мне совсем плохо, прикусив яростно даже свои ногти.

Федерика мастерски стала отвечать на вопросы и задавать свои.

Слово «скоро» растянулось на часы. Я была уже совсем истощена от своей игры, чем дольше я оставалась в этой комнате, тем на самом деле я становилась все более и более беспокойной. Наконец, Самсон объявил, что дилер находится в пяти минутах отсюда. По комнате прокатилась волна заряжающегося восторга, массы стали готовиться получить свой «декатес».

Затем, как лесной пожар, молниеносно распространяясь послышался шепот: «Он здесь. Он здесь». И все повскакали со своих мест… в ожидании.

Мы услышали, как лязгнули три замка, и дверь открылась.

Дилер, крепкий уроженец Ист-Энда в тренировочном костюме Nike прибыл с двумя приспешниками. Они сразу же начали вытаскивать наркоту, наркоманы, которые были в состоянии, выстроились в очередь, словно это была очередь в супермаркете. Но некоторые из них были в таком отчаянном положении, настолько одурманенные наркотой, что шатались или же просто прислонялись к стене моментально вводя себе в вену препарат. Стоя в очереди, я наблюдала за парнем, высоким, забалдевшим, согнувшимся пополам и покачивающимся, как растение на ветру. Робин, Федерика и я достали наши скомканный банкноты и наши маленьких трубочки для кокаина.

Когда подошла моя очередь приспешник посмотрел мне прямо в глаза и мое горло сжалось. Ему было около девятнадцати лет, мальчик с европейской внешностью. Я протянула ему две купюры.

— Каждого, пожалуйста.

Я заметила, как у меня дрожали руки, но он выхватил деньги, и протянул крошечный белый (кокаин), завернутые в белый пакетик и маленький голубой (героин). Я схватила их, сжав ладонь... вдруг словно весь ад вырвался на свободу.

Большие парни ворвались во внутрь. Двери разлетелись от взрыва, в это же время окна разлетелись в пух и прах. Сквозь трест разбитого стекла слышались крики: «Полиция, полиция», приказывающая всем: «Покажите ваши руки».

У меня было такое чувство, словно я попала в эпицентр торнадо. Я никогда не видела ничего подобного раньше. В касках, масках и бронежилетах, некоторые были одеты в специальные костюмы, сделанные из специального материала, чтобы защитить их от осколков стекла. Они косили тощих наркоманов, крича: «Лечь всем бл*дь на пол. Сейчас», и избивали их дубинками. Бедные наркоманы! Война с наркотиками была полным дерьмом! Политической ловкостью рук.

Оба наркоторговца и я застыли от ужаса. Он смотрел на меня широко распахнутыми от страха глазами. В эту секунду я поняла, что он не крутой наркоторговец, а испуганный маленький мальчик, который оказался такой же жертвой гангстера, которому служил. Мелкие наркоторговцы были настолько же уязвимы и нуждались в такой же реальной помощи, как и наркоманы. Он, я, Льюк — мы все были жертвами. В эту минуту: он узнал? Кто я?

Затем он побежал, чтобы избавиться от товара. Он не знал, что Федерика уже заблокировала туалет. Он нос к носу столкнулся с огромной фигурой в камуфляже. Секунду спустя его толкнули лицом об стену. Меня тоже подмяли, огромный офицер нажал мне на затылок прижимая к полу, и я почувствовала, как грязный пол царапает мне кожу. Два пакетика выпало у меня из рук.

В эту секунду на мне были наручники.

— Ты попалась. Хранение наркотиков класса А, — злорадно провозгласил офицер.

— Просто делай так, как мы говорили, — пробормотала Федерика себе под нос рядом со мной.

Мое тело обмякло.

Затем так же внезапно, как все началось, и остановилось, они установили полный контроль. Было все полностью перевернуто вверх дном, и все присутствующие были в наручниках. Невероятно, но это всего лишь заняло несколько секунд.

Я видела, как Робин лицедействовал, обзывая полицию «шлюхами», а Федерика материлась на итальянском, но я также заметила, что адреналин бурлил у них в крови от успешно проведенной операции, скорее всего от осознания, что им удалось закрыть еще один гадкий наркопритон. Я понимала, что, наверное, почувствовала бы то же самое, если бы не находилась в таком шоке. Я не могла забыть глаза этого мальчика наркоторговца. Ни одному из арестованных не будет предоставлена помощь, в которой они отчаянно нуждались, они настолько больны, что не в состоянии получить ее сами. Они просто будут задержаны на какие-то временя, затем их отпустят, и весь цикл повторится сначала. Это война, при которой нет победителей, только «хорошие» показатели ликвидации преступности, похвала от начальства и еще больше финансирования, причем что полиции, что наркоторговцев.

Сквозь разбитую дверь, просачивался яркий дневной свет. Я заплакала от облегчения, вздохнув глубокий глоток свежего воздуха и повернула лицо вверх, словно в молитве. За эти несколько секунд моя душа расцвела, а затем была грубо вырвана с корнем, как будто я была одуванчиком, который никому не нужен и меня толкнули в ожидающую патрульную машину. Я выглянула в окно и увидела собравшихся соседей из этого дома и близлежащих, которые наблюдали за таким захватывающим действием. Один из них встретился со мной глазами, в них не было жалости или сочувствия, только осуждение и отвращение на лице. Я была всего лишь еще одной наркоманкой для него.

Я повернулась к арестовавшего меня офицеру.

— Я полицейская, из UCO, — он пробежался по мне глазами, его взгляд был совершенно пустым.

И ответил с сарказмом:

— Без сомнений.

Я больше ничего не сказала, пока Робин не пришел за мной в местный полицейский участок, куда нас привезли.

— Мы схватили их, — сказал он, все еще под впечатлением.

— И ты была великолепна, — добавила Федерика, явно находясь в приподнятом настроении.

Я была слишком шокирована и потрясена, чтобы ответить. Я чувствовал, как у меня дрожат губы и слезы наворачиваются в глазах, но я стиснула зубы, проглотила свои эмоции и попыталась успокоиться. Я поняла, что они оба знали, что это не будет простой контрольной закупкой. Это был полноценный захват, но они не проинформировали меня об этом, потому что это была своего рода проверка.

И я не собиралась сейчас проваливаться или разваливается у них на глазах.

Я хотела, чтобы в своем рапорте они написали, что я выдержала и была сильной… что я была той мышкой, которая поймала Льва.

5.

На следующее утро я стояла в спартанском кабинете детектива-сержанта Дики Миллса. Он пользовался этим кабинетом, как UCO в течение многих лет. Теперь он имел высокий военный чин и руководил спецоперациями вместе с пятью другими офицерами под прикрытием. Он ездил на BMW 7-й модели и был беззастенчиво, беспардонно упрямый, но на него можно было положиться.

На нем был одето серое поло от Армани, кремовые брюки с отутюженными стрелками, словно острие ножа, и лоферы от Прада. Он уперся ладонями о край письменного стола, и показался его золотой Ролекс.

— Есть курс в течение двух дней для офицеров под прикрытием. Я хочу, чтобы ты пошла на него.

— Да, сэр.

— Получишь детали у Робина.

— Да, сэр, — уверенно ответила я.

— На этом все.

— Благодарю вас, сэр.

— Придешь ко мне после... если пройдешь.

* * *

Курс для офицеров под прикрытием проходил в учебном центре в Хендоне, оказалось, что он был рассчитан на две недели, а не на два дня и был чертовски тяжелым — курс обучения включал в себя допросы, ролевые игры, воплощение в определенную роль в режиме реального времени, психометрические и психологические тесты, оценка личности и заключительное собеседование с хладнокровными офицерами этого курса.

Нас поступило двенадцать на этот курс. Я думала, что моя Полицейская Академия своего рода средство высасывания из призывников индивидуальности и промывания мозгов, подразумевая беспрекословное подчинение иерархии власти во все времена, но этот курс для офицеров под прикрытием разрушал и жестко перемалывал рекрутов, накачивая своего рода «стероидами».

В течение двух недель мы подвергались жутким стрессам, усталости и дезориентации, при этом имея невероятно интенсивный график и недостаток сна. Однажды я легла спать в 5.30 утра и должна была уже вернуться в аудиторию в 8.00, наши преподаватели часто злоупотребляли своими обязанностями, унижая нас и совершенно не стеснялись этого. Один даже назвал меня сучкой. Троих просто выгнали, и мы больше никогда их не видели. Двое разрыдались и ушли сами.

Как-то нас фактически вынудили пить до раннего утра с персоналом, участвующих в ролевых играх на протяжении всей ночи, чтобы посмотреть сможем ли мы сохранить созданные нами образы, когда будем пьяны. Даже выходные не приносили нам передышки — поступали новые задания, при которые требовалось облазить весь Лондон, и заканчивали мы только в полночь.

Мой первый допрос превратился в полный бардак. Я должна была взять на себя роль сбежавшей стриптизерши, которая баловалась наркотиками и искала работу в стриптиз клубе. Напряженно, я взяла стул и взгромоздилась на кончик сиденья. Они начали заваливать меня своими вопросами.

Сначала они притупляли нашу бдительность, создавая в нас самих чувство ложной уверенности, что все О’кэй, задавая самые простые вопросы. В моем случае это были наркотики, которые я принимала.

Все шло гладко, и я расслабилась.

Затем они спросили у меня о ценах на эти препараты.

Я ответила.

Затем они спросили о последнем хостеле, который я посещала.

Я была подготовлена, и рассказала.

— На какой улице?

Я сглотнула. Я знала на какой улице, потому что выучила, но моя голова была совершенно пуста.

— Тот, что стоит рядом с супермаркетом «Аldi»? — спросил один из них, сверкая глазами и чувствуя мою слабость.

Я все еще барахталась, потому что не имела ни малейшего представления, есть ли там этот супермаркет.

— Я не уверена, в последнее время я не часто хожу туда, — уклонилась я от прямого ответа. Черные мысли стали кружиться у меня в голове. После всего что я здесь пережила, я не собиралась так просто сдаться. Но я чувствовала себя очень плохо, слезы щипали уголки моих глаз, но я поняла, что если только позволю себе заплакать, то получу от них очередную порцию издевок, и они меня уж точно не пощадят. Я видела, как они не один раз выплескивали это дерьмо на других. Я прикусила губу и с тяжестью на сердце посмотрела им в глаза.

— Так ты была в этом хостеле год назад?

Блин.

— Я... Я не помню, — пробормотала я.

— Это чушь собачья, — взревел один.

— Полная херь, — согласился другой дознаватель, фиксируя на мне взгляд.

Я распадалась внутри, но удерживала невозмутимое выражение на лице.

— Послушайте, я не хотела говорить этого раньше, но, когда была в том хостеле последний раз, то была совершенно не в адеквате. Я принимала столько наркоты, что даже не могу вспомнить, была ли я там уже или не была, — сказала я, немного прикрыв глаза, и тоном человека, как будто он пришел на исповедь.

После этого я отбила еще больше вопросов. К тому времени, когда я присоединилась к своим товарищам, меня трясло от нервного возбуждения, но они не сломили меня.

По окончании курса я была морально настолько истощена, что потеряла свой вес почти в половину. Нас всего осталось пятеро. Нам не дали никаких наград или медалей, не было никакой торжественной церемонии, на которой сказали бы какие-то напутственные слова, ничего. Мы просто собрались в ресторане на ланч, вот и все.

Двое из нас отправились в иностранный легион, еще двое стали работать, как бы офицерами под прикрытием, но «неполный рабочий день», это означало, что они будут работать ими заочно, поскольку будут выполнять свою обычную дневную работу в любом отделе полиции, в который они распределены. И я, единственная, была принята как часть полноценной команды UCO.

Я прошла!

6.

Детектив-сержант Миллс, ерзал в своем большом черном кресле и созерцал мрачное серое небо за окном, пока я с удивлением пялилась на точеное, варварски красивое лицо Джека Идена, имеющего прозвище «Кристальный Джейк», крупного авторитета и наркоторговца. Я с трудом верила в происходящее. Задание — внедриться в один из его семейных клубов «Эдем» и выяснить все подоплеку их скрытой и огромной наркоимперии.

С того момента, когда я только пришла в полицию, единственное, о чем я могла мечтать, получить именно такую возможность. Я собиралась отправиться к «большому парню», чувствуете разницу. Воображая, что такое задание по счастливой случайности, вот так вдруг свалилось в мои руки, я была в восторге и мне хотелось выбросить кулак в воздух и крикнуть.

Я аккуратно положила фотографию обратно в тонкий файл, здесь же были фотографии его братьев: Шейна и Доминика Идена. Оба чрезвычайно хороши собой, но в них не было того опасного качества, как у их брата, что-то от пантеры.

— Мы давно хотели внедрить агента в его организацию, но необходимо, чтобы это был правильный человек.

Я посмотрела на детектива-сержанта Миллс, его лицо ничего не выражало.

— Что заставляет вас думать, что я именно тот человек?

— Этот мужчина, стоящий у руля дьявольской банды настолько мистический и таинственный, что почти мифический. Он никому не доверяет. Внедрение мужчины офицера при таких обстоятельствах, вероятно, не даст результатов, даже может стать опасным для него. Цыгане применяют свои собственные средства борьбы со стукачами.

— А я — паук, который заманит его в наши сети?

— Что-то вроде того, — с нетерпением согласился он, явно недовольный сравнением. — Мы надеемся, что ты, работая в одном из его клубов, обязательно встретишь его или одного из его братьев и попытаешься соблазнить одного из них своим прекрасным очарованием. Эти семьи лудильщиков очень сплоченные и дружные, между ними нет никаких секретов. Один потянет за собой другого и поставит Кристального Джека на колени.

Я нахмурилась, потому что мне послышались нотки горечи и зависти в голосе детектива-сержанта Миллса. У меня мелькнула мысль, что это похоже на личную вендетту.

— Это первое задание такого уровня — высокий риск и длительный срок. Нужен кто-то более интеллигентный с необычной интуицией, способный реагировать быстро и соответствующим образом в существующей ситуации. Ты будешь жить под чужим именем в течение нескольких месяцев и общаться с людьми, но ты никогда не должна забывать, что они враги, что ты выполняешь работу, чтобы вывести преступника на чистую воду. Они хитрые, безжалостные криминалы, которые будут готовы пойти на убийство, чтобы защитить то, что принадлежит им, — Миллс сверлил меня своими маленькими острыми глазками, пытаясь отыскать мои страхи или предательские признаки слабости. Если бы я хотела отказаться, то это было бы самое идеальное время.

Но я сохраняла свое выражение лица бесстрастным и спокойным, словно поверхность озера. Он даже не понял, какие беспорядочные чувства кипели у меня внутри.

— Этому, как раз меня и учили, сэр, — заметила я, мой голос дрожал.

Глаза Миллса неустанно искали какую-нибудь щель в моей броне, хотя бы маленький промах с моей стороны, но очевидно он так ничего и не обнаружил. Он вдруг нахмурился, смотря на меня с каким-то беспокойством. Может он все-таки что-то смог разглядеть под спокойной поверхностью озера? Но даже, если и смог, то решил проигнорировать это. Люди для детектива-сержанта Миллса были всего лишь расходным материалом, его волновало только лишь одно — хорошо проделанная работа, и получение еще больше благодарностей за это.

— Хорошо, — отрывисто сказал он. — Но будь осторожна, не стоит недооценивать Идена, он — грозный мужчина и имеет подход к дамам. И никогда не доверяй ему, несмотря насколько близкими будут ваши отношения. Твоя жизнь может зависеть от этого...

Резкость тона Миллса была пугающей, и неожиданное незнакомое чувство шевельнулось у меня внутри, заставив встать дыбом даже крошечные волоски на руках, и я уже не знала то ли находилась в ужасе, то в восторге от предстоящей встречи с Джеком Иденом. Но я была уверена в одном, что как только я приступлю к заданию мое сердце станет, как камень — сильным и непоколебимым.

— Робин еще раз пройдется с тобой по твоей легенде под прикрытием, — подобие улыбки пробежало у него по губам, он явно закончил свою речь.

— Сэр, могу я спросить, почему я?

Он опустился глаза на руки, секунду, наверное, колебался, понимая, что я имела право задать такой вопрос.

Улыбнулся, со стороны его улыбка выглядела довольно неприятной.

— Думаю, из-за твоей внешности.

— Моей внешности, сэр? — у меня начало пылать лицо, оказывается мое назначение не имело ничего общего со знанием нескольких языков, моими профессиональными навыками или же другими достижениями, которые я отобразила в резюме.

Вот почему Миллс стал одним из лучших в Британии офицеров под прикрытием, проявив всю свою дипломатию и навыки переговоров.

— Жесткий опытный сотрудник не будет так хорош, как ты, потому что ты обладаешь определенной невинностью и тайной. Думаю, что ты сможешь стать Ахиллесовой пятой Кристального Джека.

Мои брови поднялись от шока, потому что я на такое не подписывалась.

— Вы хотите, чтобы я переспала с ним?

— Наоборот. Это стало бы неправильным и незаконным. Это может быть грубым нарушением твоей деятельности и той роли, которую ты должна сыграть, а также вульгарным злоупотреблением, как офицера. Если он переспит с тобой, считай, что ты провалилась. Он выбросит тебя, как старую рубашку. Я хочу, чтобы ты флиртовала с ним, дразнила его. Соблазняла его, старым обычным способом.

Я кивнула, находясь по-прежнему в замешательстве. Мне казалось это невыполнимой задачей. Во-первых, такой мужчина, как Джек Иден, не может заинтересоваться мной, и второе, смогу ли я сохранить и удержать его на такой тонкой грани. Более вероятны были сексуальные отношения между офицерами под прикрытием и теми, кто их нанял, чтобы офицер мог подобраться к цели, не привлекая к себе особого внимания, но я была в состоянии прочитать между строк. Он сказала, что Кристальный Джек потеряет ко мне всяческий интерес, как только он затащит меня в кровать! И именно поэтому я не должна спать с ним.

— Если ты не можешь добраться до Кристального Джека то, тебе стоит соблазнить одного из братьев. Ты уверена, что справишься с этой задачей, Стром? На это потребуется время, не будет так уж быстро и легко, и тебе придется все держать под контролем.

— Я никогда не была так уверена ни в чем, сэр, — ответила я твердо.

— Кстати... — его глаза уставились на мои ногти, обкусанные чуть ли не до мяса. — Тебе необходимо сделать накладные ногти или маникюр.

— Да, сэр.

Когда я вышла из офиса Миллса увидела всех остальных офицеров, собравшихся вокруг стола Марка. Марк был именно тем мужчиной, который в тот первый день забрал мою анкету.

— Черт возьми, — говорил он, положив ноги на стол.

Отлично, все как всегда — позерство больших тестостеронов, рассказывающих истории своих заданий, хвастаясь, кто из них и как проник в крупнейший тайник с оружием или наркотиками: обычная история помериться друг перед другом своими членами. Я обратила внимание, что Робина не было поблизости.

— Кто хочет чаю и печенье? — громко спросила я.

— Конечно. Обслужи нас всех, — кто-то крикнул, остальные засмеялись. Настроение у всех было веселым, таким же, как и всегда.

Я приветливо улыбнулась и пошла на кухню, делать всем чай. Появилась с подносом и передала каждому его кружку.

— Один сахар, два кусочка сахара, с молоком и черный.

Затем я направилась к своему столу, обратив внимание, что с тех пор, как я бросила разбирать файлы к ним прибавилась еще куча, сваленная у меня на столе. Я собрала все не классифицированные файлы в одну кучу посреди стола, и услышала первый яростный возглас. Я спокойно подняла глаза, на лице Марка застыло убийственное выражение. Он выплюнул чай на стол и разлил его на свои драгоценные брюки от Ральфа Лорена. Двое других мачо выглядели так же, видно, что они тоже попробовали свой чай. Остальные осторожно поставили его на стол.

Я бросила кучу файлов в шкаф и улыбнулась. Удивлены? Для людей, которые всегда так легко могли подтрунивать над другими, они оказались довольно-таки легкой добычей.

Вместо сахара я положила соль.

7.

Робин ухмыльнулся.

— Если ты хочешь поймать тигра, тебе необходимо совершенно другое оснащение. Тебе понадобиться абсоютный новый комплект одежды, банковский счет и работа. Нам необходимо будет создать полностью твою жизнь, ту жизнь.

— Всегда готова, — ответила я с яростным трепетом волнения.

— Во-первых, нам понадобиться съемная квартира, где ты как бы живешь.

И так я получила съемную квартиру в южном Лондоне от другого офицера под прикрытием, которая уже давно не была в ней, поскольку жила своей «другой» жизнью. Затем в течение четырех месяцев я вместе с Робином кропотливо создавали мою легенду другой личности.

— Обычно мы используем наши настоящие имена, данные при рождении, — сказал Робин. — Это на тот случай, если кто-то из школы узнает тебя, находясь на другой стороне улицы и окликнет.

Я кивнула, но я порвала со всеми своими друзьями после смерти Льюка.

— У тебя есть имя, которое ты бы хотела взять себе?

— Харт, — сразу же ответила я. — Лили Харт.

— Отлично, мы подадим документы на паспорт и водительские права, твоя легенда будет трехлетней давности.

— Почему с такого срока?

— Потому что твоя личность танцевала в Амстердаме три года.

Документы прибыли меньше чем через неделю — поддельный паспорт и водительские права, естественно созданные соответствующим правительственным департаментом и были хороши для любого передвижения, меня бы не смогла остановить полиция. Используя эти документы, я открыла банковский счет и получила кредитные карты.

Робин стал водить меня в стриптиз клубы, где я наблюдала за девушками, как они себя вели, как взаимодействовали с клиентами. Я видела их обнаженные тела и как они скользили и терлись о мужчин, и от этого внутренне вся съеживалась, Робин, должно быть, чувствовал мой дискомфорт.

— Самое главное, чему я научился, в первую очередь, — сказал он тихо, — чтобы я не делал — всегда помню, что я офицер полиции.

Я повернулась к нему, он смотрел на меня совершенно серьезно.

— Не позволяй себе попадать в психологическую зависимость. Всегда следи за тем, что ты делаешь, и кто ты есть на самом деле. В конце операции ты будешь вынуждена уничтожить все атрибуты твоей подставной личности — волосы, одежду, больше никогда не встречаться с людьми, с которыми ты подружишься, чтобы вернуться к своей нормальной жизни.

— А так можно? — удивленно спросила я.

Он посмотрел мне в глаза.

— Так нужно. Если ты не будешь поддерживать грань между работой и тем, кем являешься на самом деле, ты развалишься на части. Например, если ты окажетесь в положении, когда тебе придется принять наркоту, то ты должна как можно скорее сообщить своему куратору, в твоем случае это детектив-сержант Миллс, прежде чем раскроешь свою настоящую личность. При необходимости тебе возможно придется проконсультироваться с ним.

— А мне придется принимать наркотики? — спросила я.

— Нет, мы поместили их в твою легенду, что у тебя был очень неудачный опыт, и ты чуть не умерла и так далее, и поэтому больше не прикасаешься к ним.

— Когда и как мне начать поставлять вам информацию?

— Твоя работа будет не такой быстрой, а скорее очень медленной, — ответил Робин. — Это длительная командировка, обман будет длиться долго. Мы не хотим, чтобы ты быстро попала под подозрение. Он очень умен, осторожен, и на редкость замкнут. Он не стремится афишировать себя. На самом деле, не выведывай никакую информацию. Пусть все идет само собой, может ты услышишь что-то, не проявляй любопытства. Усыпи его бдительность, добейся полного его доверия, прежде чем сможешь посадить его на крючок.

Затем он предупредил меня, что постоянный страх разоблачения и разочарование, являющееся неотъемлемой частью секретной работы, может проявляться как сексуальное возбуждение.

— Следи за этим и будь готова.

В ту ночь он познакомил меня с Анной.

В течение двух месяцев она преподавала мне уроки стриптиза на шесте и научила некоторым действительно интересным движениям, которые выглядели очень красиво и профессионально, но не подходили для выполнения гимнасткам.

За неделю, до начала моей новой жизни в личности Лили Харт, мне сделали маникюр и добавили моим волосам гламурную прекрасную изюминку. Я посмотрела в зеркало — на меня смотрела другая личность.

Накануне я должна была познакомиться с Патриком, который должен был отвезти меня на кастинг в «Эдем», а также я съездила навестить родителей. Мы пообедали вместе в ресторане, и я поняла, как мне не хватает Льюка, еще больше, нежели обычно. Отец сказал, что очень гордится мной.

— Когда ты приедешь навестить нас снова? — спросила мама и тихо заплакала.

— Я не знаю, но обещаю звонить, — я на самом деле хотела начать новую жизнь. Я хотела перестать быть Лили Стром и начать свое новое существование, как Лили Харт.

В то утро я стояла совсем близко к Робину, и он обнял меня, прежде чем я ушла, чтобы начать выполнять свое задание. Его прощальными словами были: «Никогда не теряй осторожности, помни, одно неверное движение может разрушить все».

Но слова, застрявшие у меня в голове и преследующие меня постоянно, которые он сказал, когда мы обедали в китайском ресторане, не давали мне покоя — самое одинокое место в мире, именно то, в котором приходится жить офицерам под прикрытием, изображая из себя другую вымышленную личность.

Забери меня

В город-рай,

Где трава зелёная

И девушки красивы.

О, пожалуйста, забери меня домой!

Guns ’N’ Roses, Paradise City (Город-рай)

8.

Лили Харт

Вы когда-нибудь вынуждены были сделать шаг, который заранее знали, что он будет ошибкой, но не могли остановить себя?

Возвращение домой из «Tate Modern» было, как в тумане. Я слепо шла по улицам Лондона, повторяя себе снова и снова, что я длаю это ради Льюка. Я стараюсь вспомнить его образ, но он ускользает от меня. Я вижу Джека без рубашки на лошади, Джека, пристально смотрящего на меня. Джека в забрызганном кровью костюме в квартире Мелани. Джека со слезами на глазах. Джека обнимающего меня. Джека целующего меня. Джека улыбающегося. Джека смеющегося. Джека. Джека. Джека.

Я останавливаюсь и гордо поднимаю голову, у меня такое чувство, что моя голова сейчас лопнет.

— Вы в порядке? — спрашивает меня кто-то.

Я поднимаю глаза, мужчина смотрит на меня. Он, кажется, обеспокоенным.

— Да, — автоматически говорю я. Это даже близко не похоже на истину.

— Хорошо, — говорит он и идет дальше.

Слова Робина проносятся у меня в голове:

«В конце операции ты будешь вынуждена уничтожить все атрибуты твоей подставной личности — волосы, одежду, больше никогда не встречаться с людьми, с которыми ты подружишься, чтобы вернуться к своей нормальной жизни».

Маленький, неуверенный голос в моей голове спрашивает: «А как насчет людей, которых ты полюбила?» Я отстукиваю воинствующее сообщение для промывания мозгов. «В первую очередь я офицер полиции».

Я должна делать правильные вещи.

Я иду до тех пор, пока не начинают болеть ноги, потом останавливаюсь и беру первое попавшееся такси. Внутри машины я смотрю в окно, но при этом ничего не вижу. Такси высаживает меня возле дома. Я смотрю ему вслед, стоя внизу коротких ступенек для пожилых людей. Мои ноги налиты свинцом. В конце концов, мое сердце начинает плакать, я поднимаюсь вверх по лестнице.

Открыв входную дверь, я сразу же понимаю: он дома. Прохожу по коридору и открываю дверь в гостиную.

Один взгляд на него напоминает, словно я прыгнула в ледяную реку — огромное чувство вины. Господи, такое чувство вины. Я знаю: я нырнула слишком глубоко. Я нарушила самое главное правило — я не смогла разделить, свою подставную личность, и кто я есть на самом деле. Я позволила себе не разумно перепутать психологические портреты.

Он сидит на белом кожаном диване, но, наверное, до этого, пока не услышал, как я открываю входную дверь, ходил кругами по комнате, потому что в нем чувствуется беспокойство. Стакан с виски стоит на столике. Он выглядит бледным, несмотря на свой загар, и его зеленые глаза лихорадочно ярко горят на лице.

Я улыбаюсь, хотя и разбита вдребезги внутри, горькие слезы не польются у меня из глаз.

Он не улыбается мне в ответ, и кажется, что постепенно успокаивается. Его глаза прикованы ко мне с такой силой, что мне становится почти больно.

— Привет, — говорю я.

— Где ты была? — я вижу, как крепко сжимаются его кулаки, и он пытается себя контролировать.

— Я ходила за покупками.

Его грудь вздымается, и он бросает взгляд на сумку у меня в руке.

— Почему ты не отвечала на звонки?

— Я отключила телефон.

Он осторожно кивает, но, кажется, что все равно переживает, я просто чувствую это, словно все его переживания проходят лично со мной.

— Прости, я и не думала, что ты так беспокоишься, — бормочу я.

Он глубоко вздыхает, и опять я наблюдаю, как он прикладывает титанические усилия, чтобы как-то контролировать себя.

— Меньше, чем неделю назад на тебя напали, Лили.

— Мне очень жаль, — снова говорю я.

— Ты выглядишь усталой, — отмечает он.

— Да, — я пытаюсь ему улыбнуться.

— Иди сюда.

Я подхожу и опускаюсь к нему на колени. Он обнимает меня за талию, ладони такие горячие. Я утыкаюсь носом, как кошка, ему в шею и глажу его густые волосы, пытаясь их выпрямить, но они еще больше приходят в беспорядок. Он проходится руками по своим волосам, потом снимает с меня туфли, и они с глухим стуком падают на пол, вздох удовольствия вырывается у меня из груди, когда его большие руки начинают массировать мне ноги.

— Я не знал, где ты была. И думал, ты просто убежала, поскольку очень мало о тебе знаю, — его голос глубокий, как мед и мелодичный. Я могла бы слушать его всю жизнь. Но я не буду этого делать, как делала раньше, потому что была глупой.

— Я не убежала. Я же здесь.

Его твердость между ногами толкается мне в бедро. Я смотрю ему в глаза, только одним словом можно выразить то, что я в них вижу: голод. Я никогда не видела такого экстремального желания, такого алчущего аппетита, даже воздух вибрирует от него вокруг. Голос кричит у меня в голове: «Что ты делаешь? Что ты должна делать?», но я игнорирую его. Мое тело не чувствует уже усталости, а отвечает на его жажду — губы сами раскрываются, соски набухают и становятся жесткими, моя промежность расцветает, словно ночной цветок.

— Будет действительно ужасно, если мы прямо сейчас займемся сексом? — шепотом спрашиваю я.

— Да, это будет совершенно, однозначно ужасно.

Он несет меня в спальню, открывая дверь ногой, не зажигая большой люстры, свет идет только от узких бронзовых светильников, висящих над картинами на стенах, создавая собственный индивидуальный желтый полумрак, от чего мазки краски выглядят толстыми и выпуклыми. Я кошусь на кровать, и мой рот открывается от шока, перевожу обратно на него взгляд.

— Что за…?

— Не отказывай мне, — лениво говорит он, и бросает меня на кровать, полностью покрытую деньгами.

— Ой, — вскрикиваю я.

— Раздевайся, — приказывает он.

Посмеиваясь, я снимаю верх через голову, и расстегиваю бюстгальтер, стягивая с себя, приподнимаю бедра над кроватью и стаскиваю юбку, оставляя только трусики.

— Помоги мне, — говорю я.

Он наклоняется и скользит руками по моим голым бедрам, стягивая трусики вниз по ногам, и швыряет их себе за плечо.

С жадностью осматривает мое обнаженное тело, лежащее на кровати, покрытую деньгами. Я смотрю на него снизу-вверх и медленно прикусываю нижнюю губу, беру две горсти денег и бросаю их в воздух. Они падают на меня.

— Привет, — говорю я, облепленная его грязными деньгами.

Он медленно кивает, для проформы, словно одобряет мои действия. Мы продолжаем пялиться друг на друга. Я могла бы так лежать и вечно смотреть на него. На самом деле у меня голова идет кругом от желания. Он так прекрасен, что мне хочется протянуть руку и коснуться его кожи, чтобы быть уверенной, что он на самом деле реален.

— Сделай так опять.

Я поднимаю горсть денег, и они опускаются вниз на мое тело. Одинокая банкнота приземляется мне на губы, я сдуваю ее. Я коп, работающая под прикрытием, купаюсь в деньгах чертового гангстера, не желая больше быть нигде в мире, как только здесь.

Он опускается на корточки и своими большими руками сжимает, пощипывая мои ягодицы, приподняв бедра и раздвигая их, приближая свое лицо к моей открытой киски и глубоко вдыхая мой женский аромат. Я весь день проходила по улице, и представляю насколько он будет безобразно терпким и мускусным. Но я почему-то не испытываю смущения, знаю — он любит грязный секс. Он именно тот мужчина, который считает, что еще теплый сырой морской еж обладает хорошим вкусом.

Его язык устраивает просто водоворот между моими розовыми складками. Его бархатистые касания по набухшей киски приносит с собой шепот ощущений. Глубоко внутри и все мое тело начинает неудержимо дрожать, я инстинктивно выгибаюсь, вжимая бедра в его рот, что чувствую его зубы, но я прошу большего. Он проскальзывает в меня пальцами. Я хватаю его за голову и притягиваю еще ближе к себе. Он работает пальцами внутри меня так же, как его язык работает вокруг моего клитора.

— Обопрись на локти и позволь мне видеть тебя.

Я подчиняюсь его приказу и не отвожу от него взгляд, он выглядит сногсшибательно. Он смотрит в мои остекленевшие глаза. Внезапно, я не могу больше выносить его взгляда, потому что я предательница, которая обманывает его. Я закрываю глаза.

— Открой глаза и смотри, что я делаю с тобой.

Я открываю глаза, не в силах встретиться с ним взглядом, поэтому наблюдаю, как он сосет мою киску, словно голодный малыш грудь матери. Мое тело не ощущает никакой вины. Он доводит меня до оргазма, и я с глухим криком кончаю ему прямо в рот, его пальцы по-прежнему глубоко во мне, глаза не оставляют меня ни на минуту, наблюдая, как далеко назад запрокидывается моя голова, что касается даже лопаток.

Я медленно поднимаю голову.

Он смотрит мне в глаза, его губы блестят от моих соков.

— Мне нравится наблюдать, как ты теряешь контроль.

Я падаю обратно на кровать, переворачиваюсь, к моей влажной коже прилипли деньги, упираюсь на локти и на колени, открыто предлагая ему мою пульсирующую жаждущую секса киску.

— Положи лицо на кровать, — рычит он, какой-то глухой клокот слышится из глубины его груди.

Я слышу, как его брюки падают на пол, прижимаюсь щекой к деньгам, запах от которых бьет мне непосредственно в нос — грязной краски, слегка неприятный. Он хватает меня за бедра, и с рыком жаждущего и оголодавшего, погружается в меня. Мне кажется, что на этот раз его член более большой, чем обычно, более набухший. Я поражаюсь тем ощущениям, которые испытываю, пока мои мышцы напрягаются вокруг него, пропуская его глубже. Покрытый горячими скользкими соками, он начинает толкаться сильнее, я приподнимаю бедра, чтобы он входил еще глубже.

— Кому же принадлежит эта киска, Лили?

— Тебе, — восклицаю я, потому что его следующий толчок настолько сильный, что прилипшие деньги ссыпаются с меня дождем.

Он делает еще толчок.

— Скажи еще раз.

— Тебе, — хриплю я.

— И кому принадлежишь ты?

— Тебе. Я принадлежу тебе.

И от моих слов он взрывается внутри меня, дикая горячая сперма выстреливает внутрь.

Я слышу, как он тяжело дышит, резко вдалбливаясь в меня последний раз, и наклоняется вперед, едва касаясь своим телом моей спины, целует в основание шеи, где пульсирует жилка, это заставляет меня вздрогнуть, он шепчет на ухо, обдавая меня горячим и влажным дыханием:

— Ты можешь взять все деньги, которые сможешь унести в руках.

Придя в замешательство от колючего покалывания в позвоночнике, я оглядываюсь через плечо, чтобы взглянуть на него. Он...?

Но его лицо невинно, как у младенца.

Он отстраняется и выходит из меня, мое тело сразу же начинает скучать по нему. Я смотрю в его наевшиеся и налитые кровью глаза, покрасневшую плоть между своих ног и сочащуюся из меня сперму.

Я могу прочитать его мысли. Если я останусь в таком положении хоть на одну минуту дольше, он проскользнет своими пальцами в меня опять. Я отползаю вперед и сажусь, скрестив ноги, прямо на деньгах, одна банкнота прилипла к моей голени. Я начинаю рыться в них, собирая купюры, вспоминая Мелани, которая как-то сказала мне: «Я заберу свои деньги и потрачу их так, как хочу, и это будет моя месть».

Пылинки кружатся волшебными блестками в последних лучах вечернего солнца, светящего в окно.

Я окидываю взглядом лежащие передо мной банкноты, в основном десятки и двадцатки. Должно быть я сижу по крайней мере на пятидесяти тысячах фунтов. Я могла бы поинтересоваться, откуда у него эти деньги, но вспоминаю слова Робина: «На самом деле, не выведывай никакую информацию. Пусть все идет само собой, может ты услышишь что-то, не проявляй любопытства. Усыпи его бдительность, добейся полного его доверия, прежде чем сможешь посадить его на крючок». Итак, он хочет поиграть в игры гангстеров самого низкого уровня, устраивая такое шоу своим женщинам? Когда наши глаза снова встречаются, мое лицо совершенно спокойно, все мои мысли спрятаны.

— У меня есть лимит времени? — спрашиваю я.

— Неа.

— Хорошо, — я начинаю тщательно собирать деньги в пачки. Я не смотрю на него, но чувствую, что он внимательно наблюдает за мной, сдвигаю пачки вместе. Шесть пачек. Я ставлю их друг на друга так, чтобы если я растопырю пальцы они уместились бы на ладони. Я ставлю их все вместе, и замечаю банкноту, лежащую на полу, поднимаю глаза на Джека, возвышающегося надо мной, скрестив руки на груди.

Я выгибаю бровь.

— Не возражаешь?

Он молча наклоняется, поднимает ее и протягивает мне. Я беру банкноту, кладу сверху моей груды пачек, скольжу под ними ладонью и второй рукой, растопырив пальцы, удерживаю сверху. Они все поместились у меня в руках.

Я смотрю на него снизу-вверх, итак, я стала богаче на пятьдесят тысяч фунтов.

Он хватает меня за руку (пачки падая на кровать, рассыпаются) и тянет меня к своему обнаженному телу.

— Знаешь, о чем я думаю? — бормочет он.

Мое сердце делает кульбит. Я прикусываю его нижнюю губу зубами и оттягиваю ее, причем намного, как могу, начиная расстегивать верхнюю пуговицу у него на рубашке. Он выдергивает свою губу, я думаю, испытывая адскую боль, хватает меня за горло и приподнимает мой подбородок, опускаясь на мои губы. Его язык тут же проникает внутрь, призывая мой, словно ребенок, к которому пришел друг, интересуясь может ли он выйти и поиграть с ним.

— Кто-то должен тебя схватить, — мягко говорит он, намного, намного позже.

9.

Джек

Меня будет щебетание птиц. Дерьмо. Чертова птица не появилась у меня на самом деле в спальне. Я сразу становлюсь напряженным, потому что это означает только плохие новости. Я слышу, как Лили двигается на свой стороны кровати в кромешной темноте, включая лампу, стоящую на прикроватной тумбочке. Она моргает и щурится в тусклом свете. Я кладу руку ей на плечо.

— Спи, — тихо говорю я и быстро выхожу из комнаты, смотрю на экран телефона — мигает 3.50 часа утра!

— Что, Дом? — спрашиваю я еще сонным голосом. Пока сбегаю вниз по лестнице, то слышу резкие звуки, достаточно беспокойные и раздражающие в трубке.

— Они только ушли и подожгли «Эдем», понимаешь ли? — говорит он так, словно пьян.

Мой желудок сжимается, первая мысль, которая возникает:

— Где Шейн?

— С ним все в порядке, — мгновенно отвечает мой брат.

Я чувствую почти тошноту от облегчения.

Не переводя дыхания, Дом выдает свои умозаключения:

— Это сделали Пилкингтоны. Я, бл*дь знаю, что это тот большой ублюдок. Никто другой не посмел бы.

Я влетаю в гостиную и направляюсь к окну.

— Успокойся, Дом.

— Успокойся? Успокоиться? — рявкает он. — Я убью его. Я убью этого долбанного мудака. Эти ублюдки должны понимать, с кем они решили поссориться. Я возьму несколько наших парней в «Red Ice» завтра и устрою им хороший костер.

Это не хорошо. Дом в данный момент в состоянии бушующего вулкана. Я даже запросто могу сейчас представить, как его худое, подтянутое, сухопарое тело крушит все, в той комнате, в которой он находится, как у него на шее вздулись фиолетовые вены, а перед глазами стоит красная пелена. Мне необходимо его как-то успокоить. Ситуация достаточно плохая и без его костра, хотя со стороны вроде бы все прекрасно.

— Успокойся, Дом.

— Ты издеваешься надо мной? Этот босяк-мразь пытается влезть на нашу территорию, а ты просишь меня успокоиться? Он умрет, превратившись в обычный кусок мяса, прежде чем я объявлю вражду между Иденами и Пилкингтонами, — кричит он мне в ухо.

— Заткнись. Ты совсем *бнулся на голову, — яростно рычу я.

Видно эти слова до него доходят, и он замолкает.

Я глубоко вздыхаю.

— Дай мне подумать. Мы должны оставаться спокойными и сосредоточенными, — серьезно говорю я.

— И что тогда? — выплевывает он, все еще кипя бешенством, но кажется катастрофы удалось избежать пока, по крайней мере.

В висках начинает пульсировать, из-за этой глупой вражды между поколениями семей. Я когда-нибудь освобожусь от нее? Но сейчас я совершенно не в настроении вступать в спор.

— Я решу, что тогда. Я глава нашей семьи и никогда об этом не забывай.

Дом сдувается, как суфле, которое слишком рано вынесли на свет.

— Хорошо, я понял тебя. Прости. Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джек?

— Возьми своих ребят и пошастайте везде, и утром доложишь мне какие ходят слухи.

— Ладно, я сделаю, как ты просишь, но стоит быстро что-то решить. Я не позволю, чтобы какой-то самоуверенный мудак взял верх над нами…

Я прекращаю разговор и бросаю мобильник на диван. Черт, бл*дь, полное дерьмо. Самое последнее что мне нужно в данный момент, чтобы Доминик устроил бойню, порушив и так хрупкое перемирие между Пилкингтонами и Иденами. Уже никто даже не помнит, почему враждуют наши две семьи, но мы… Мы решили оставить друг друга в покое, заключив перемирие. С какой стати Пилкингтоны сейчас вдруг решили разжечь вражду? Нет никаких причин для этого. Никто из нас не хочет тотальной войны. Я звоню Шейну.

Он отвечает после первого гудка.

— Дом звонил тебе? — первым делом спрашивает он.

— Да. Где ты сейчас?

— В клубе.

— Пожар потушили?

— Похоже, что да.

— И насколько все плохо?

— Они подожгли с помощью бутылок с зажигательной смесью с фасада и задней стенки и разбрызгали воспламеняющуюся жидкость, кухня выглядит совсем плохо.

— Ты думаешь, мне стоит приехать?

— На хрен. Я держу все под контролем. Полиция здесь сейчас.

— Хорошо, тогда увидимся утром.

Я включаю освещение, иду к бару, достаю бутылку скотча, наливаю в стакан и оборачиваюсь, Лили стоит в дверях. Я делаю глоток, сильно прижимая пальцы к холодному стеклу.

— Ты хочешь выпить, малышка?

Даже прежде чем она отвечает, я беру второй стакан и наливаю в него спиртное, подхожу и передаю ей в руки, чокаюсь своим бокалом с ее. Я залпом заглатываю скотч, она даже не делает вид, что собирается пить.

— Что происходит, Джек?

— Кто-то поджег «Эдем».

— Что? — у нее расширяются глаза от шока. — Почему?

Я пожимаю плечами.

— Возможно просто дети.

— Ты должен поехать сейчас туда?

— Нет, Шейн там.

— Я могу что-то сделать?

Я отрицательно качаю головой и целую ее в макушку.

— Возвращайся в постель. Мне нужно сделать несколько звонков. Я скоро приду.

— Хорошо, — она разворачивается и идет по направлению к спальне.

— Ох, Лил, ты не хотела бы поехать кое-куда завтра?

Она медленно поворачивается ко мне.

— Одной?

— Конечно, нет. Со мной, естественно.

Она улыбается мне.

— Конечно.

Я чувствую настоящее головокружение. Это невероятно, насколько я становлюсь сумасшедшим от нее. Она ждет, чтобы я объяснил. Скажи ей, куда и зачем, но я продолжаю молчать, и она уходит. Улыбаясь, но растерянно.

Лили

Я не закрываю дверь в гостиную и не иду спать. Вместо этого я стою на верхней ступеньке и прислушиваюсь, но ничего не слышу, потому что Джек заходит в столовую и закрывает за собой дверь. Я иду обратно в спальню и ложусь в кровать.

Итак, Пилкингтоны кинули бутылки с зажигательной смесью в «Эдем». Я хмурюсь. Информация, которая была в секретном файле Миллса, четко сообщала, что обе криминальные семьи поддерживают давние, теплые отношения и подели свои территории. Если это сделали Пилкингтоны то, нет никаких сомнений, что это своего рода объявление войны. Но почему? Нет смысла семьям заниматься тотальной войной за сферы влияния.

Несколько часов спустя, когда небольшая полоска рассвета начинает просачиваться через занавески, Джек возвращается в постель. Я притворяюсь спящей. Он молча стоит и смотрит на меня, как я сплю. Я дышу ровно и глубоко. В конце концов, он направляется на свою сторону кровати. Я слышу, как он раздевается, стягивая с себя одежду, потом матрас прогибается под тяжестью его тела.

Я издаю небольшой звук, словно только что проснулась, поворачиваюсь к нему что-то бессвязно бормоча. Он сидит ко мне спиной, но смотрит на меня через плечо. Я щурюсь и смотрю на него снизу-вверх. В холодном сиянии утренней зари по его спине ползут интригующие тени, бросаю отблеск на играющие мышцы, но его глаза при этом совсем черные.

Единственное, что мне хочется сделать, это схватить за шелковистые волосы и притянуть его губы к своим. Это именно тот момент беззащитности, которого я так ждала, и мне следует им воспользоваться. Я тянусь рукой, и меня словно бьет током, как только наша кожа соприкасается.

— Это не дети, правда?

— Наверное, нет, — очень тихо признается он.

— Ты знаешь, кто это, не так ли?

Он сохраняет голос спокойным.

— Возможно.

— Зачем они это сделали?

Он вздыхает.

— Я пока не знаю, но намерен выяснить.

— Почему мы уезжаем завтра?

— Потому что мне надо подумать.

— Куда мы едем?

— В Ибицу.

Мне удалось продвинуться намного дальше, но вдруг я начинаю чувствовать, что меня переполняет странное и удивительное чувство — не вытаскивать у него информацию и ничего не разрушать, которое сменяется острым сожалением, что я не могу смаковать это чувство, как изысканное вино. Если бы только я была его настоящей девушкой. Если бы только он мог на само деле довериться мне. Если бы только я могла помочь ему, вместо того, чтобы искать способ заманить его в ловушку.

Мысли слишком тяжелые для меня. Умышленно сломать то, во что я так долго верила, потому что эти мысли предают обещание, которое я дала Льюке. И я должна быть предана, предана несмотря ни на что, и моя преданность должна быть к Льюке всегда.

Он ложится рядом со мной, и мы молчим, слышен только звук нашего дыхания.

— Я здесь с тобой, — шепчу я. И, странное дело, я на самом деле так думаю.

Он поворачивает ко мне голову. Наши взгляды встречаются и какое-то время мы внимательно смотрим друг на друга. Выражение его глаз настолько завораживающее, что я не в состоянии отвести взгляд.

— Благодарю тебя, — говорит он, и его голос звучит как-то странно с придыханием.

10.

Лили

Дом Джека на Ибице — это триумф кубизма модернистской архитектуры, стоящий чуть ли не внутри утеса и имеющий внушительный каркас в виде опоры, сделанный из бетона, со стальными колоннами и балками. Потайной гараж открывается дистанционно с пульта.

— Вау, — восклицаю я.

— Именно это я и сказал, когда увидел результат творчества дизайна.

У входа подвешенный на стальном каркасе парит в воздухе куб перед свободными раздвижными дверями, приглашая нас в потрясающе минималистический холл. Он как бы расширяет все пространство за счет плавающей крыши, через которую попадает естественное освещение. Раздвижные двери и стеклянный фасад имеют открытую планировку стирая границу между внутренней и внешней частью дома.

Джек раздвигает стеклянные двери, и мы выходим к бассейну. Вдали виднеется сине-зеленое море. Оно такое красивое, что захватывает дыхание. Теперь я понимаю, почему он хотел приехать именно сюда, чтобы подумать. Это место кажется современным, но при этом сохраняет свою природную первобытность и естественность. Мне потребовалось время, чтобы я смогла намного лучше его понимать. Он – эмоциональный мужчина, которому просто необходимо буйство природы, поскольку она является частью его. Именно поэтому он ездит на лошади без седла.

Некоторое время мы оба молча стоим, вдыхая соленый морской бриз. Затем он смотрит на меня сверху-вниз, все равно еще с взъерошенными волосами, но уже немного посвежевший.

— Пойдем, я покажу тебе остальную часть дома.

Естественное освещение доходит до самих отдаленных уголков помещения и все время присутствует ощущение простора, появляющееся из-за огромных окон. Дом состоит из двух гостиных, трех спален с видом на море, кухни, столовой и подвала, в который мы не спускаемся.

Он открывает холодильник и достает пакет.

— Я иду плавать в море, — говорит он. — Желаешь?

— А как ты доберешься до моря? Мы находимся довольно-таки высоко.

— Я покажу тебе, — говорит он, и увлекает меня в глубину сада, где есть крутая лестница, которые ведет вниз к небольшому частному пляжу, до которого по-видимому добраться по-другому невозможно.

— А что в пакете? — спрашиваю я, стараясь аккуратно следовать за ним.

— Хлебные мякиши для рыб.

— Мы собираемся кормить рыб?

— Да.

Он ведет меня к концу лестницы, мы стоим на полоске желтого песка, которая полностью окружена скалистыми утесами и морем.

Он притягивает меня к себе, прижимает и приподнимает мой подбородок.

— Я собираюсь долго плавать. Ты сможешь развлечь себя, пока я не вернусь?

— Почему я не могу плавать с тобой?

Он хмурится, волнуясь.

— Я поплыву очень далеко.

— Ладно, я поплаваю немного, а потом лягу на пляж и буду ждать тебя.

Он наклоняет голову и слегка прижимается своими губами к моим.

— Никуда не уходи.

Я качаю головой.

— Кто сможет покинуть этот рай?

Он передает мне пакет с хлебными мякишами.

— Что мне делать с этим?

— Ты должна встать по пояс в воду и бросить горсть.

— Хорошо.

Он улыбается и начинает стаскивать одежду, причем делает с такой скоростью, создается впечатление, что он не может дождаться, чтобы попасть по скорее в воду. Он раздевается донага, и полностью обнаженный широкими шагами направляется к волнам, я наблюдаю за ним — загорелый, сильный и такой превосходно прекрасный. Когда вода начинает доходить ему до уровня бедер, он поднимает руку и погружается в волны.

Я тоже делаю шаг в море. Оно такое прозрачное, что практически заставляет погрузиться в него. Я захожу на глубину, и когда вода достигает моей талии, начинаю бросать пригоршни хлебных мякишей. Честно говоря, я испытываю настоящий шок, потому что вокруг меня начинается такая внезапная активность морской фауны. Все мякиши исчезают просто за считанные секунды. Зачарованно я бросаю еще одну горсть и на этот раз погружаю голову в воду, чтобы взглянуть на то, что происходит под водой. Это совершенно маленькие серебряные рыбки с черными узорами, очень красивые. Опять все мякиши исчезли, я немного поплавала и ложусь на песок, наблюдая, как Джек все еще плывет вперед.

Я закрываю глаза и позволяю солнцу подсушить кожу. Но я понимаю, что не могу расслабиться до конца. Сажусь и смотрю в сторону море, но я его больше не вижу. В панике бегу к кромке воды, потому что это все на что я способна. Мои глаза прикованы к его мощным рукам, которые идут брасом, и он все дальше и дальше уплывает. Когда он становится всего лишь маленькой точкой на горизонте, у меня сжимается горло от страха. А что, если по-настоящему сильное течение поглотит его?

Джек

С каждым ударом рук о воду мое сознание становится яснее и яснее, пока не становится таким же чистым, как кристалл. У меня в голове прокручиваются совершенные разные мысли. Я сижу в кузове белого микроавтобуса, вытирая кровь с бейсбольной биты. Я сижу в темноте в чьей-то квартире, и как появляется сам хозяин, включая свет, едва ли не получив сердечный приступ, увидев меня. И как я улыбаюсь ему, словно он давнишний мой пропавший друг. Это именно те вещи, которым приходится учиться, если ты сборщик долгов. Люди лохи — они прибедняются, пока им не начинаешь угрожать физической расправой. Да, он заплатил.

Образ Билли Джо Пилкингтона приходит мне в голову. Его холодные, пустые глаза. Билли был легендой на своей территории, контролируемой бандой подростков. Его репутация — бесстрашная и безжалостная. Его имя, как правило, передают шепотом, когда ведут разговоры о насилии и беспределе на улицах в некоторых частях Лондона.

Его называют летучей мышью, появившейся прямиком из ада. Никто никогда не осмеливался перечить ему. Никто не посмел ослушаться его и остаться в живых, чтобы поведать свою историю. Никто, кроме меня. Но это было очень давно, когда мне нечего было терять.

Я знаю, что я никогда не вернусь к той жизни. И я совершенно отчетливо понимаю, что мне нужно сделать. Не будет никакой войны за территорию, пока я жив. Я неторопливо взвешиваю все варианты, всю ситуацию, которая может в дальнейшему сложиться по-разному. Я понимаю, что любой вопрос необходимо решить мирно. У нас слишком долго было всего лишь шаткое перемирие.

Вдалеке я вижу яхту, люди загорают на палубе, одна женщина стоит в бикини, рукой заслонив глаза от полуденного солнца.

Она начинает махать мне. Я перестаю плыть и оборачиваюсь, глядя на пляж. Я мог бы поплыть дальше, но я вижу Лили, стоящую у самой кромки воды. Я не вижу ее лица, но чувствую, что она напряжена и внимательно смотрит в мою сторону, беспокоясь обо мне. Я переворачиваюсь и начинаю плыть обратно к ней. Как только я опускаю ноги в песок, она бежит ко мне, ничего не говоря, всего лишь крепко обнимая.

— Мне так жаль. Я никогда больше не буду ставить свой телефон на беззвучный режим, — почти рыдает она.

Я поднимаю ее на руки из воды и кладу на песок. Море восстановило мои силы, но ее же сделало напряженной и испуганной. Ее глаза широко распахнуты и такие яркие. Я кладу свою ладонь между ее бедер, такие теплые и шершавые от песка. Солнце светит сверху на нас, согревая мне спину. Соленые капли падают ей на лицо, добавляя прекрасный золотой оттенок. Ее соски на вкус стали солеными, когда я ласкаю и покусываю их. Она притягивает мои бедра к себе, желая большего. Я с такой силой вхожу в нее, наше соединение бешенное, настойчивое и дикое. Это превосходное траханье, мы не обращаем внимание ни на морской бриз, ни на солнце, ни на скалы.

Мы одеваемся и направляемся вверх по лестнице, держась за руки. Я никогда не чувствовал себя так близко к другому человеку. Потом звонит Доминик, и я ловлю себя на мысли, что мне опять придется смывать кровь со своего тела.

Лили

Опускаются сумерки и из всех уголков поднимаются ночные ароматы. Все живое — трава, деревья, цветы, люди — все раскрывают свой собственный запах ночью успокаиваясь.

И эта уйма запахов окружает нас, пока мы сидим в ресторане под открытым небом, куда меня привез Джек. Я поднимаю бокал с вином и отпиваю глоток. Вино отлично охлажденное, я даже слизываю капли с запотевшего стекла, у них свой собственный вкус. Я поднимаю глаза, он пристально наблюдает за мной, и от этого я краснею.

— Расскажи мне о своем детстве, — прошу я, чтобы скрыть как-то свою бестактность.

— Пока не умер мой отец... я был счастлив, хотя у нас все время не хватало денег, потому что он был неисправимым игроком. Я помню, как моя мать бесконечно жила в долг, даже с мясником, который продавал ей самые дешевые куски мяса, но несмотря на это, мы были настоящей счастливой семьей.

Я смотрю на него с удивлением, потому что он открыто признается, что его отец был профессиональным картежником. И в его словах нет осуждения, нет злости и нет ощущения, что он чего-то был лишен, только странная и впечатляющая верность семье.

— А что насчет тебя? Каким было твое детство? — спрашивает он.

Я тщательно выучила, почти назубок, всю свою историю (отец алкоголик, забитая мать, весь рассказ, боль от которого я даже чувствую до сих пор под кончиками пальцев), но я понимаю, что не могу произнести ни слова. Я не хочу ему лгать! От неожиданности я моргаю. Какого черта? Я собираюсь испортить мое первое задание, это явно заставит его насторожиться.

— Я расскажу тебе о своей семье в другой раз, — говорю я, и желая отвлечь, протягиваю руку и касаюсь его пальцев, он тут же сжимает мою руку.

Я смотрю на наши сплетенные пальцы и во мне поднимается старая, назойливая боль, когда я был безумной, и она съедала меня до костей. Я начинаю сердиться на нее, чувствуя себя такой жалкой, сентиментальной дурочкой. Я сижу здесь, но я на самом деле не я. Этот мужчина никогда не сможет стать моим. Он никогда не разделит со мной мою настоящую боль. Я нахожусь здесь исключительно, чтобы проделать свою работу. Я здесь, чтобы уничтожить его, а не стремиться к нему, как влюбленная девица. Я здесь, чтобы спасти других людей, сыновей и братьев от смерти от таких людей, как он. Я смотрю на него снизу-вверх.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

На этот раз я не позволяю себе окончательно раствориться в собственном горе. В этот раз я наконец-то узнаю саму себя. Вот так просто и красиво. Я не растеряюсь и не сойду с пути, потому что сильная. Я смогу это сделать. Я улыбаюсь, сжимая свое сердце и говорю:

— Я в порядке. Ты хотел узнать о моей семье? Позволь я расскажу тебе о них. Мой отец был алкоголиком, не уверена, жив ли он еще. Моя мать была забитой, слабой женщиной. Она позволяла избивать ее и меня, когда мне исполнилось пятнадцать, я сбежала.

— Прости, — тихо говорит он, и начинает поглаживать внутреннюю сторону моего запястья. Движения такие нежные и ласковые, и внезапно у меня появляться желание разрыдаться.

— Прости, что спросил, — говорит он.

Я смотрю на него, у него такое заботливое выражение лица, нежное. Ох, вот вам и ирония. Он думает, что я расстроена из-за того, что вспомнила свое прошлое. Это заставляет меня почувствовать себя еще хуже. Я отрицательно качаю головой.

— Все нормально. Ты сказал, что хочешь приехать сюда, чтобы подумать. Тебе удалось?

Его глаза темнеют.

— Да, но боюсь, что мои планы перевернули с ног на голову.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой брат Доминик, ты с ним еще не знакома, так ведь?

Я отрицательно качаю головой.

— Он немного вспыльчивый. Он напился и отправился в один из клубов Пилкингтонов и вызвал Билли Джо Пилкингтона на кулачный бой.

— О, Боже! Но как он пьяный перевернул все твои планы?

— Билли Джо Пилкингтон — животное. Если он будет сражаться с моим братом, то серьезно покалечит его. Я не могу этого допустить, поскольку я глава семьи и несу за семью ответственность. Я буду драться от имени семьи Иден. Возможно, это положит конец этой глупой вражде.

Я смотрю на него в ужасе.

— Это настоящее варварство. Никто уже не сражается в кулачном бою, чтобы урегулировать спор. Сейчас двадцать первый век.

Он выглядит слегка обиженным, но его голос звучит совершенно спокойно.

— Кулачные бои — это благородное и гордое занятие. Для нас, кочевников, являются самым важным аспектом жизни. Моя мама, братья и моя жена, а также дети являются самыми важными в моей жизни. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить их.

Когда он говорит «моя жена» я замираю, мои внутренности сжимаются от ужаса. Меня так потрясают его слова о другой женщине, его жене. Я испытываю острую боль, которая становится все острее и сильнее, и я не могу ее игнорировать, понимая, что для него это все мимолетное увлечение. Какой же глупой я была. Конечно он жениться на другой женщине и будет собственнически ее обнимать. А я выброшу к тому времени, все атрибуты моего настоящего задания, и исчезну из его жизни и буду жить своей настоящей. И ко мне приходит озарение. Может, к тому времени он будет за решеткой и этому поспособствую именно я.

Благодаря мне этот замечательный мужчина будет за решеткой.

Я чувствую боль в животе, мое тело не хочет, чтобы я предавала его. «Ты офицер полиции в первую очередь», — слышу я голос Робина у себя в голове.

Я хватаю бокал и делаю большой глоток вина, которое попадает не в то горло, и я начинаю кашлять и задыхаться. Он поднимается из-за стола и опускается на корточки передо мной, с беспокойством интересуясь в порядке ли я. Я опускаю на него глаза, испытывая настоящий шок. Никто не будет делать такого, наоборот, все будут беспокоиться, что подумают о них окружающие люди, и только его одного это совершенно не волнует. Честно говоря, ему насрать, что думают о нем другие, и от этого, я сжимаю руки с яростью.

Словно преднамеренно этот мужчина был создан специально для меня, но я не смогу быть с ним.

11.

Я выхожу из ванной и останавливаюсь в дверях. Он лежит на кровати, возможно спит. Свет от ночников над изголовьем кровати создает интимную атмосферу, такое впечатление, словно он лежит не на кровати, а на сцене. Я подхожу к нему, он медленно открывает глаза и внимательно смотрит на меня, словно он только что проснулся и видел сны, но выражение его глаз все равно остается непроницаемым.

Его теплая рука скользит между моих бедер, таинственная улыбка играет на губах.

— Ммммм... — низко мурлычет он, приглашая.

Его рука движется выше.

Я резко выдыхаю, поскольку не одела трусики. Его пальцы касаются влажных складок моей плоти, и волна возбуждения разворачивается, как змея по моему позвоночнику. Он проходится пальцами по мягким, чувствительным складкам. Я непроизвольно запрокидываю голову назад, прикрыв наполовину глаза.

Выражение его глаз меняется: золото-зеленая похоть плещется в них.

Он зажимает выступающий клитор, довольно жестко. Я моментально распахиваю глаза, и тянет меня за клитор к себе, мне ничего не остается, как беспомощно последовать к нему. Он сгибает ноги в коленях и остается в полу лежачем положении. Неуклюже, с зажатой самой чувствительной частью, чувствуя себя будто в ловушке, я сажусь лицом к нему между ногами, опускаясь его промежность. Член такой жесткий, словно я села на ветку дерева. Его глаза находятся почти на одном уровне с моей открытой киской.

— Раздвинь шире, — мягко приказывает он.

Я повинуюсь.

Он отпускает клитор и кровь приливает к онемевшей плоти, которая начинает покалывать. Несколько секунд он изучает наполняющийся кровью бутон, я немного начинаю трепетать от предвкушения.

— Черт побери, начинай, — кричу я.

Он раздвигает мои складки, и мое скрытое влагалище теперь предстоит перед ним во всей красе, поблескивая своими соками. Я нетерпеливо извиваюсь, тело уже горит от желания и возбуждения. К моему полному разочарованию он отпускает пальцы и внешние губы соединяются. Он поднимает на меня глаза.

— Поиграй с собой, — говорит он бархатным голосом, наполненным желанием.

Я не думаю, что смогу, поскольку никогда не делала этого перед кем-то.

Его выражение лица загадочное.

— Я хочу понаблюдать за тобой.

Кристальный Джек хочет понаблюдать, хорошо, я глубоко вздыхаю. Конечно, ты имеешь полное право наблюдать, Джек Иден.

Я опускаю руку между ног и начинаю медленно кружить пальцами вокруг моего пощипывающего клитора. Он опускает взгляд вниз, с жадностью и алчностью наблюдая за моими действиями. Я никогда не могла предположить, что меня это может так заводить, хотя с одной стороны чувствую себя грязной, распутной шлюхой, но при этом абсолютно, бл*дь, трепещущей и возбужденной.

Мои пальцы двигаются привычными отработанными движениями. Я точно знаю, как мне нравится, чтобы кончить. Но здесь присутствует и еще кое-что — он не спускает с меня глаз. Он точно также смотрел тогда, когда я танцевала перед ним, и от этого я чувствую себя сильной. Даже больше. Желанной. Я закрываю глаза, приподнимаю бедра, напрягаю мышцы. Легкий стон удовольствия вырывается у меня из губ, с наслаждением, чувствуя, как вибрирует и еще больше напрягаются мышцы от надвигающегося оргазма. Я так близка к нему... почти уже.

— Да, да, — выдыхаю я.

Его горячая рука накрывает мою.

Я резко открываю глаза и в упор смотрю на него, разочарованная и чувствуя жуткую потребность, понимая, что он не позволит мне кончить.

— Нет, — тихо говорит он, вставляя в меня два пальца, приказывает: — Сними свою майку.

Пальцы, вонзившиеся глубоко в меня, заставляют убрать руки, и я торопливо неуклюже снимаю свой верх. Я не одела бюстгальтер и его глаза тут же цепляются за мою обнаженную грудь.

— Ближе, — говорит он глубоким, чарующим голосом, я всегда представляла, что именно таким голосом Огромный Плохой Волк разговаривал с Красной Шапочкой.

Ох, мистер Волк, как долго же я тебя ждала.

Я упираюсь руками по обе стороны от него и наклоняюсь вперед, выгибаясь, как лук, теперь грудь почти касается его губ. Он захватывает набухший сосок и начинает кружить языком вокруг него.

— Да, — стону я.

Он нежно сосет его мягкими губами, я опять стону. Чистое удовольствие ударными волнами струится по всему моему телу.

— Подставь другую, — командует он.

С поспешностью я передвигаюсь, чтобы другой сосок оказался напротив его теплого, влажного рта и такого нежного. Наверное, так ребенок, еще не имеющий зубов, сосет грудь, чтобы напитаться молоком. У меня вырывается долгий вздох удовольствия, и я начинаю двигать своей киской на его пальцах. Он отстраняется от меня, как только дрожь начинает сотрясать мое тело, понимая, что я вот-вот собираюсь взорваться. Он вытаскивает пальцы и сжимает сосок зубами. Я смотрю на него. Я почти начинаю кричать от разочарования, и от того, что этот садистский ублюдок наслаждается, мучая меня.

— Дай мне кончить, черт возьми, — стону я.

Он отпускает сосок и медленно улыбается.

— Уговори меня.

— Итак стоит…, — говорю я, приподнимая бедра от его промежности и расстегивая ширинку брюк. Его стоячий член выпирает, доходя до пояса боксеров.

— Это самый убедительный аргумент, который я услышал за весь день, — говорит он.

— Подожди, сейчас ты услышишь все мои аргументы, — я обхватываю его эрекцию, которая становится еще больше.

— Не могу дождаться, — бормочет он.

— Опусти ноги, — внезапно приказываю я.

Его глаза сверкают от моего строгого и резкого тона, но он отвечает:

— Хорошо, — опуская свои поднятые колени.

Я приподнимаюсь и на коленях ползу вдоль его тела вверх, к лицу, осторожно поворачиваюсь и опускаюсь, остановившись и поддразнивая в нескольких дюймах от его рта.

— Почувствуй мой запах, — командую я, замирая, как только он поднимает голову и нюхает. Я прекрасно знаю, что он будет делать дальше. Он проходится языком по моим складкам, я разрешаю ему один раз лизнуть, дрожь сотрясает все мое тело. Его желание возрастает и становится необъятным, но я все продолжаю еще хоть как-то контролировать себя.

— Кто тебе разрешил облизать меня? — сурово спрашиваю я, приподнимая бедра. — Ты все испортил, теперь тебе придется подождать до завтра.

Он совершает какое-то слишком молниеносное движение, я только едва лишь слышу его приглушенный смех, и оказываюсь неподвижно зажата его сильными руками, обхватившими меня за бедра, намертво.

— Ты можешь подождать до завтра, если хочешь. А я поимею тебя сейчас, — рычит он, и вдруг я оказываюсь растянутая у него на теле с раздвинутыми ногами, моя киска открыта прямо перед его ртом, куда он быстро толкается языком.

— Эй, я сейчас командую, — протестую я, пытаясь оттолкнуться от него.

— Женщина динамщица не имеет права командовать.

Он обхватывает меня за талию и наклоняет ниже, другая же рука проскальзывает ко мне между ног. Он начинает двигать пальцами вокруг моего клитора, именно так, как я ему до этого показала, доставляя сама себе удовольствие. В такой открытой и совершенно беспомощной позе, пожирая мою киску языком и стимулируя пальцами, которые творят собственно мою суть, очень быстрый и мощный оргазм накрывает меня, я впиваюсь ногтями в его бедра.

Когда все заканчивается, я лежу, прижав щеку к его животу и тяжело дыша, он продолжает мягко сосать мои набухшие складки. Это очень, очень изысканно и несказанно по-декадентски, но я приподнимаю голову и смотрю на красивый очень эрегированный пульсирующий пенис. Прозрачная жидкость стекает по головке.

На животе я ползу к нему, высунув язык, который как бы продлевает мое извивающееся ползущее тело.

— Ах, — хрипит он.

Мои губы опускаются на твердую головку, медленно, дюйм за горячим дюймом втягиваю в себя, настолько, насколько могу втянуть толстый, изгибающийся член. Я все быстрее и быстрее начинаю двигать головой, не останавливаясь, даже когда чувствую его длинный палец, погрузившийся в меня опять. У меня мелькает мысль — в каком виде я предстала перед ним своей открытой киской с зияющим входом, умоляющем войти в него. Я извиваюсь, сильнее приближаясь к его пальцам, он запускает еще один палец и начинает быстрее двигать, я стараюсь не отставать от его темпа и с какой-то яростью сосу член.

Вдруг он хватает меня за талию, отстраняя от своего члена. Мой рот безмолвно отрывается со всхлипывающим сосущим звуком. И прежде чем я успеваю сказать хоть слово, я уже стою, упираясь на колени и локти. Схватив меня за волосы, он оттягивает мою голову назад и врезается в меня.

— Аааа... – вскрикиваю я, дергая головой.

— Вот чего мне не хватало. Видеть, как мой член двигается в тебе, — говорит он, сильно толкаясь в меня, я начинаю содрогаться.

Он трахает все сильнее и сильнее, врезаясь все глубже и глубже, и я начинаю чувствовать, как на меня накатывает очередной оргазм.

— Даааааа... — у меня начинают сжиматься и пульсировать внутренние мышцы, мы поднимаемся вместе очень высоко.

* * *

Он будит меня среди ночи.

— Пошли поплаваем?

Слишком темно, и я не могу видеть выражение его лица, только часть выпирающего оголенного плеча, состоящая из одних мускул.

— Да, — шепотом отвечаю я.

Мы спускаемся вниз к бассейну. Он ныряет. Я пробую воду пальцем ноги. Вода холодная, но это нормально. Под звездным небом мы вместе плывем, словно двое беззаботных угрей, всякий раз, как только мы дотрагиваемся друг до друга, пролетают искры. Потом его тело такое теплое накрывает меня сверху.

12.

Я просыпаюсь в одиночестве, касаюсь вмятины на его подушке, переворачиваюсь на бок и зарываюсь носом в подушку, чувствуя запах от его шампуня.

— Ох, Джейк, — шепчу я.

Я встаю с кровати и направляюсь в гостиную. В доме очень тихо. В какой-то момент я предполагаю, что он вышел и даже знаю, куда, поскольку раздвижные двери открыты. Я выхожу к бассейну и встаю у края обрыва, смотрю далеко в океан, он быстро плывет, даже яростно и уплыл гораздо дальше, чем вчера. Вчера, видно, он вернулся только из-за меня.

Меня вновь начинает осаждать страх и беспокойство.

Я иду на кухню и открываю дверь холодильника. Пара лотков для льда наполнена мешками с хлебными мякишами. Я беру пакет и спускаюсь по ступенькам. Захожу в воду, чтобы покормить рыб. Наблюдаю, как они неистово набрасываются на хлебные кругляшки, рыбки очень красивые, но я чувствую себя обеспокоенной и рассеянной. Совершенно внезапно и импульсивно я решаю поплыть к нему. Я плаваю не очень хорошо для того, чтобы уходить так далеко от берега, но возможно я смогу встретить его на середине пути, когда он поплывет назад.

Я опускаюсь в воду и начинаю энергично двигать руками и ногами по направлению к нему. Должно быть, я плыву уже добрых десять минут, но мне почему-то кажется, что Джек стал еще дальше, и я ловлю себя на мысли, что очень устала. Я останавливаюсь, пытаясь удержаться на плаву, оглядываюсь на берег. Он выглядит таким скалистым и далеким. Это явно была глупая идея с моей стороны.

Я зову Джека, но мой крик уносится в противоположном направлении. У меня начинается паника. Внезапно, словно почувствовав мое бедственное положение, он останавливается и оглядывается, увидев меня, начинает быстро и мощно плыть ко мне. Я все еще пытаюсь удержаться на воде, наблюдая за ним. Он — прекрасный пловец, его движения настолько плавные и быстрые. Он ныряет и всплывает прямо передо мной, брызгая водой, стекающей с волос и лица, как тюлень, находящийся полностью в своей стихии.

Его глаза мечут гром и молнии.

— Какого хрена ты уплыла так далеко от пляжа? — с яростью требует он ответа.

Мне чувствую, как его гнев очень сильно жалит меня. Он никогда не говорил со мной подобным образом. Я смотрю на него широко раскрытыми удивленными глазами.

— Разве ты не знаешь, бл*дь, настолько это опасно? — резко огрызается он.

— Отвали, — выплевываю я, начиная плыть в сторону пляжа. Он хватает меня сзади, прижимая к телу — крепкому и скользкому.

Какое облегчение перестать барахтаться и просто хотя бы немного отдохнуть на нем.

Он прижимает лицо к моей шеи, его дыхание теплое.

— Сможешь доплыть сама обратно.

— Нет, — неохотно признаюсь я.

Он подхватывает меня под руки, и мы медленно плывем к берегу.

Мы лежим у самой кромки воды, голые. Я смотрю на удивительно голубое небо и ощущаю, как солнце начинает согревать кожу.

— Это действительно было глупо, прости.

Он поворачивает голову и наши глаза встречаются. На солнце его глаза яркие, головокружительные — насыщенного цвета весенней травы. Ресницы длинные, темные и на них еще поблескивают капельки морской воды, как у ребенка, словно он только что плакал.

— Прости, что накричал на тебя, Лил. Но ты напугала меня, — он моргает. — Если бы что-нибудь случилось, я был бы слишком далеко и не смог бы помочь тебе.

Я кладу руку себе на плоский живот. Он очерчивает пальцем контур моих губ и у него в глазах загорается желание. Он передвигается вперед, уткнувшись лбом мне в плечо, глубоко вздыхает содрогнувшись.

— Ох, Лил. Что мне с тобой делать?

Я кручусь и подлезаю под его тело, пот выступает у меня на коже.

— У меня есть идея, — говорю я, уставившись на его брутальную мужскую грудь.

Он смотрит на меня сверху-вниз. Тень, такой понятной всему человечеству многовековой похоти, пробегает у него по лицу. У меня происходит огненный взрыв в голове от его взгляда, я так пристрастилась к этому мужчине.

— Мне очень нравится ход твоих мыслей, — его довольный шепот проскальзывает в мои мысли, похожий на маленькую обещающую шалость.

Наверное, кто-то назовет это любовью, но я не могу, так сказать.

* * *

— Голоден? — спрашиваю я.

— Просто умираю от голода.

Мы подбрасываем монетку, чтобы решить, кто будет готовить завтрак. Он проигрывает и, чтобы бы как-то его поддержать, я обещаю приготовить ужин. Я стою напротив кухонной столешницы и наблюдаю, как он ставит кастрюлю на плиту.

— Кто научил тебя готовить?

Он дерзко улыбается.

— Давай проясним кое-что, Лил. Я не готовлю. Единственное, что я могу сделать это пожарить пару яиц, и только лишь потому что проиграл жребий.

Я не могу удержаться от улыбки. Вот такой он есть — чистая магия. И мерцание в его глазах согревает мне сердце, заставляя подниматься температуру моего тела на три бара, причем даже в прохладном помещении зимой, согревая своим взглядом. На самом деле от его слов, я хочу поцеловать его этот сексуальный рот.

— Ты не так часто улыбаешься, не так ли? — говорю я.

— Разве нет?

— Нет, — я наблюдаю за ним сквозь опущенные ресницы. — Что может заставить тебя улыбнуться прямо сейчас?

Непонятное выражение очень быстро мелькает у него в глазах, и также быстро исчезает. Он вдруг улыбается, лихой и неотразимой улыбкой, в которой просто невозможно не заметить сексуальный подтекст, у меня слабеют колени.

— Как тебе такая? — спрашивает он.

— Не плохо, учитывая, что у тебя почти не было практики, — поддразниваю я.

Он делает шаг ко мне, обхватив за плечи и опускает свои губы. Сила этого неожиданного поцелуя меня просто шокирует, проносясь и воспламеняя все мои чувства. В ушах шумит, губы сами собой раскрываются навстречу ему. Он притягивает меня ближе к себе, вдавливаясь своим крепким, жестким, испытывающим явную необходимость членом, у меня испаряются все вопросы. Мое тело прекрасно знает, что хочет, а я всячески отказываюсь это признавать: он просто необходим мне. Я быстро открываю глаза.

— Я сделаю тосты, — пищу еле слышно, нетвердой походкой отходя подальше, чтобы положить несколько ломтиков хлеба в тостер.

Мы завтракаем на террасе, и я с наслаждением ем. Я вытираю до чиста тарелку кусочком тоста и с ухмылкой смотрю на него.

— Было очень вкусно, спасибо.

Он откидывается на спинку стула и улыбается, его красивые глаза поблескивают.

— Итак, моя маленькая тигрица, ты хотела бы совершить экскурсию по острову?

Я внимательно хладнокровно рассматриваю его.

— Похоже, ты прекрасно знаешь все мои «кнопки».

— Да. Я пытаюсь произвести на тебя впечатление.

— Ты отлично справлялся с этим до сих пор.

Он поднимается и протягивает мне руку.

Демонстративно покачивая бедрами, я направляюсь вместе с ним через дом в гараж. Он нажимает кнопку, открывается дверь гаража и вытаскивает покрытый пластиковым кожухом совершенно потрясающий красно-черный Ducati Multistrada.

— Вау! Это своего рода байк, — восклицаю я, обходя его кругом и совершенно забыв про покачивание бедер. Он видимо совсем новый, потому что на нем нет ни единой царапины. Я поднимаю глаза на Джека, да он однозначно умеет производить впечатление, и сам сияет, как ребенок.

— Великолепный, правда?

— Восхитительный.

— Давай, — говорит он, закидывая ногу на байк.

— Что? Ты собираешься поехать вот так! — на нем одеты выцветшие джинсы и старые кроссовки и больше ничего.

— А почему нет?

— Без шлема?

— Ах, Лил. Тебе так необходима официальная власть в виде няньки, чтобы каждый чертовый раз указывала, что следует надеть?

— А что, если мы попадем в аварию?

Он вздыхает.

— Шлем в шкафу.

Он нажимает на педаль, и мотоцикл угрожающе начинает рычать, похоже, что он действительно представляет из себя хорошую ценность. Гараж заполняется запахом выхлопных газов. Он оборачивается на меня, пока я застегиваю шлем.

Джек подмигивает мне, я осторожно перебрасываю ногу через сиденье мотоцикла, и ставлю ноги на подставку для пассажира

— Держись за меня крепче, — говорит он.

Я прижимаясь к нему и обхватываю руками, чувствуя его жесткий пресс.

— Готова?

— Готова.

Он нажимает на газ и выезжает по дорожке на главную улицу, разгоняется, и я крепче обхватываю его. Он управляет мотоциклом так точно и с таким мастерством, словно единое целое с ним, наклоняясь всем корпусом вперед, ложась на руль, я прижимаюсь и следую за ним, и на поворотах, когда он наклоняется в ту или другую сторону. Мы мчимся по просторной дороге, ветер бьет в лицо, мое тело, словно приклеено к нему. Мы едем все дальше и дальше, спускаясь вниз, через лабиринт мощеных булыжной мостовой переулкам, где по краям растет такое множество сосен, миндальных деревьев и кустов можжевельника, они окружают почти всю береговую линию. На Ибице полно коз, живописных бухт, высоких скал, прекрасных пляжей и старомодных, построенных деревянных помещений, где ремонтируется корпуса судна. Вопреки тому, что я раньше думала об острове, что это площадка для знаменитостей и моделей, оказывается он совершенно утопает в первобытной зелени и фактически не развита инфраструктура. Проезжаем мимо одинокой, белой, стоящей на вершине холма, церкви, в конце которой начинается оливковая роща. Я дотрагиваюсь до плеча Джека и пытаюсь перекричать рев мотоцикла, прошу остановится. Он замедляет ход и останавливается у края дороги, выключив двигатель.

— Что? — спрашивает, оборачиваясь ко мне, его волосы развивает ветер и скулы даже чуть-чуть покраснели от быстрой езды.

Пока мы ехали, мои соски, прикрытые тонкой тканью бикини, терлись о его голую спину, и скорее всего от этого я чувствую себя невероятно возбужденной.

— Я хочу тебя, — отвечаю, снимая шлем, схожу с байка и направляюсь в рощу.

Когда он приходит ко мне, я лежу обнаженная на горячей рыжей земле, раскрыв ноги. Он тут же входит в меня своим твердым членом, его глаза насилуют меня, разграбливая мое нагое тело своими загрубевшими руками, я с шипением выпуская воздух, приходя к кульминации.

13.

Джек

Через открытую дверь я наблюдаю, как она моет овощи в раковине. Выключает кран и тянется за ножом. На лицо падают волосы, и она небрежно, махнув головой, откидывает их назад. Этот жест вынуждает меня остаться на месте и понаблюдать, словно я смотрю фильм. Она совсем другая, и я стал совсем другим. И эта картина семейного счастья настолько чужеродная для меня, но такая заманчивая, что согревает мне сердце.

Что же в ней такого, что делает ее неотразимой? Даже самые простые вещи, которые она выполняет, полны грации и красоты. Я вынужден сдерживать себя, чтобы не ринуться на кухню и не усадить ее на столешницу, с трудом сдерживаясь, чтобы не трахнуть, пока она не начнет царапать мне спину.

Она оставляет кран с водой открытым и проверяет кастрюлю с кипящей водой. Поворачивается в мою сторону, опуская на кастрюлю крышку, и на мгновение кладет ее не в ту сторону. Крышка выскальзывает у нее из рук и падает на пол, зацепив при своем падении половник, прислоненный к кастрюле, который подпрыгивает с металлическим звуком и падает в кастрюлю с кипящей водой, во все стороны летят брызги кипятка, падая ей на руку.

Я слышу, как половник упал в кастрюлю с булькающим звуком, мчусь к Лили и пытаюсь притянуть ее к крану с холодной водой, но она отрицательно упорно начинает качать головой.

— Мука, — с трудом выдыхает она. — Найди муку.

Я смотрю на нее с битый с толку, мне кажется, что я ослышался.

— Что?

— Где мука? — резко выдыхает она.

Мука! Если б я знал где, находится эта чертовая мука. Я начинаю открывать все шкафы и неуклюже рыться в них, сбрасывая все на столешницу и на пол, перемежая все это проклятьями. Я нахожу неоткрытый пакет в третьем шкафу, быстро разворачиваюсь к ней.

— Открой, — указывает она, ее лицо побелело от боли.

Я открываю пакет и передаю ей. Она зачерпывает горсть муки и, зажав в кулак, подносит к обожжённому месту, закрывая глаза. Видно ей становится легче, потому что она смотрит на меня и улыбается, говоря дрожащим голосом:

— Я знаю, что для тебя это выглядит немного странно, но это старый китайский способ, которому меня научила бабушка. Она до сих пор хранит пачку кукурузной муки в холодильнике на крайний случай, и использует ее всякий раз, когда ошпаривает себя.

Я смотрю на нее в полном шоке. Первый раз за все время, она сама рассказала мне самую малость о себе, без моего вмешательства, это действительно что-то реальное!

— Это гениально, — добавляет она. — На самом деле мука помогает быстрее залечить ожог и останавливает образование пузырей.

Я интересуюсь, как бы вскользь:

— Твоя бабушка китаянка?

Она улыбается и радость отображается у нее в глазах.

— Да.

— И ты очень ее любишь, не так ли?

— Да, да люблю.

— И она еще жива?

Внезапно выражение ее глаз меняется, становится сразу же скрытным, в них появляется даже страх. И единственное, что мне хочется сделать, схватить ее, прижать к себе, и сказать, что все это неважно. Черт возьми, для меня это совсем не имеет значения, главное, чтобы она не разваливалась на части, рассказывая мне об этом.

Лили

Я смотрю на него в ужасе. Ой! Мой! Бог! Я полностью выскользнула из своей другой личности. Моя теперешняя личность вообще не помнит свою бабушку и дедушку. Я не могу поверить, что так облажалась. А что, если он захочет узнать о ней больше? Или еще хуже, захочет встретиться с ней? У меня язык не повернется, сказать, что она мертва. Ее образ все время стоит передо мной — с за прокиданной назад головой, она хохочет. Моя бабушка очень суеверная — китайцы стараются не использовать любые упоминания о смерти, считается, что это очень плохая примета, она однозначно бы обиделась, если бы узнала, что я сказала всем, что она умерла. Мне необходимо связаться с Миллсом и агентством и придумать поддельную бабушку. Но это явно будет неловко с моей стороны. Признаю, я облажалась с этим в самом начале задания.

Я смотрю на свою руку.

— Как долго нужно держать? — спрашивает он.

Я поднимаю взгляд на него, он не отрывает глаз от муки, которой я покрыла ожог.

— Десять минут, — мука действительно помогла, но все равно болит.

Он быстро говорит, переключая мое внимание.

— Пойдем, — обхватив меня за поясницу и ведя к гостиной. — Мы закажем ужин сегодня на вечер.

К моему огромному облегчению он потерял всяческий интерес к моей бабушке и не пытается, что-нибудь еще выспросить.

* * *

Это наша последняя ночь на острове, и какая-то часть меня не хочет уезжать от сюда, потому что здесь я по-настоящему счастлива. Я была здесь самой счастливой, чем когда-либо мне доводилось быть в жизни. Мы вместе наблюдали закат над водой и ели нашу заказанную пиццу, а сейчас Джек отправился в душ.

Я остаюсь на террасе намного дольше, пытаясь впитать всю магию острова, и наблюдаю, как ящерица бежит вверх по дереву. У меня даже появляется слабая зависть к этой ящерице, потому что она может позволить себе жить в этом раю. Я наблюдаю за ней, пока она не исчезает в зарослях кустов. Со вздохом захожу в комнату и вытаскиваю книгу из сумки. Свернувшись на диване, начинаю читать, где-то через три страницы, в дверях появляется Джек.

— Эй, — говорит он.

Я поднимаю на него взгляд. Он одет в выцветшие джинсы, которые потрясающе обтягивают его крепкие бедра, и это сразу же делает мой рот сухим.

— Привет и тебе, — отвечаю я.

— Что ты читаешь?

— «Банкир миллиардер».

— Ну и как?

— Не плохо.

Он направляется прямиком ко мне, мышцы на его груди поблескивают в полумраке. Желание тут же окатывает меня, и оно настолько сильное и быстрое, что начинает пощипывать клитор.

Жестом предлагаю ему сесть рядом со мной.

Он приподнимает брови в немом вопросе.

— Мне хочется кое-что попробовать.

Его брови поднимаются еще выше.

— Что?

Я поворачиваю книгу, страницей к нему.

— Я хочу попробовать вот это.

Он забирает книгу у меня из рук и читает. Я молча наблюдаю за ним, приглушенный свет ласкает его скулы, отбрасывая тени от его длинных ресниц, и словно выточенных губ. Красивый мужчина, по-настоящему очень красивый мужчина. Он поднимает глаза на меня, они темные от желания, с поблескивающими смешинками.

— У меня имеется виски.

— А я знаю, где можно раздобыть лед, — говорю я ухмыляясь.

Когда я возвращаюсь с ведерком льда, он уже раздет догола. Его большие крепкие бедра покоятся на кровати и бархатистый мягкий член находится в состоянии эркции. Он такой горячий и такой прекрасный, что мои бедра непроизвольно начинают трепетать. Одной рукой он держит бутылку Джек Дэниелса.

Я просто таю, у меня подгибаются колени, перед его видом.

— Уже такой жесткий?

Он не отвечает, просто запускает в меня пальцы, затем разводит мне ноги и делает все то, что творил Банкир Миллиардер со своей женщиной.

14.

Первое, что я делаю, вернувшись на работу с наших маленьких каникул, захожу в Интернет и читаю все о спортивных кулачных боях, в которых противники, не имея никакой защиты, таранят друг друга кулаками, пытаясь доказать, кто из них самый выносливый, и то, что я обнаруживаю меня не на шутку пугает.

Бои предполагают раздирать, увечить, рвать без ограничений все, что не попадя, здесь нет запрещенных приемов, и они как правило проходят с большим количеством крови, можно даже откусить противнику ухо или такое же действие произвести над его пахом

Я также узнала, что воздействие голого кулака одного мужчины равно эквиваленту силы четырех фунтового молота, который движется со скоростью двадцать миль в час. Эффект может быть просто разрушительным, даже не смотря на схватку, длящуюся всего лишь несколько минут. В кулачных боях нет официальных раундов, потому что это кровавый вид спорта, бой продолжается до тех пор, пока один из соперников не в состоянии больше стоять на ногах из-за полученных травм.

Это напоминает мне китайскую поговорку, которую бабушка все время говорила нам, своим внукам — «Два тигра дерутся, один уходит, хромая и тяжело раненный, другой же мертв».

Вечером сильно встревоженная и не в состоянии ждать, я несусь к входной двери, как только слышу, что Джек открывает ее и останавливаюсь перед ним.

— Это правда, что в кулачных боях противник может укусить тебя с такой силой за пах, что может начаться кровотечение? — требую я ответа.

Он задумчиво закрывает дверь с щелчком.

— Вряд ли так будет, Лил. Пинкингтон и я слишком гордые, чтобы кусаться, как дикие звери.

Я нервно заламываю руки.

— Но ты можешь в конечном итоге оказаться с выбитым глазом или разбитыми вдрызг кулаками? — одна только мысль об этом заставляет меня дрожать.

— Маловероятно. Бой будут судить судья.

— Но, по всей вероятности, тебя могут покалечить? — настаиваю я.

— Да, могут, — признается он.

Я делаю глубокий вдох.

— И что тогда произойдет?

— Там будет присутствовать врач.

— В интернете даже говорится, что ты можешь получить сильное сотрясение мозга или еще хуже. Что может сделать врач в данной ситуации? — вскрикиваю я.

— Я могу случайно завтра умереть, переходя улицу не в том месте.

— Я не хочу, чтобы ты дрался, — не осознавая, что говорю, ляпаю я.

Он накрывает мои дрожащие руки своими, но продолжает смотреть на меня с непреклонным выражением на лице.

— Это печально, но я и Пинкингтон, оба должны пройти через эту борьбу просто для подтверждения своего статуса. Мне придется бороться с ним, Лил. Все согласовано. Дата установлена. В субботу. Пути назад нет.

Я ахаю.

— И когда ты собирался сказать мне об этом?

— В субботу.

Я раздраженно вытаскиваю руки.

— Перед или после боя?

Он ерошит свои волосы.

— До. Я пытался избежать сцен, похожих на эту.

— И где это будет? — холодно спрашиваю я.

— В каком-то ангаре.

— Я надеюсь, ты забронировал для меня место, — с сарказмом бросаю я.

— Ты не пойдешь.

Мои глаза ошеломленно расширяются.

— Почему я не могу пойти?

Он складывает руки на груди.

— Ты действительно хочешь увидеть, как двое мужчин, как дикари наносят травмы друг другу?

Я прищуриваю глаза.

— Мне показалось, что ты сказал, что вы не дикари и травм не будет?

Он хмурится.

— Хватит, Лил. Ты не пойдешь, понятно?

— Это зрелищный вид спорта для особенных, включая женщин?

— Да, — говорит он осторожно.

— И ты сказал, что это благородная традиция.

— Да.

— Хорошо, я хочу быть рядом с тобой, пока ты будешь участвовать в этой благородной традиции.

— Ну, я не хочу тебя там видеть.

— Почему?

— Потому что я буду все время отвлекаться, и у меня не будет возможности сосредоточиться. Я хочу быть точно уверен, что ты находишься в безопасном месте. Дома.

Какая-то часть меня с облегчением вздыхает из-за того, что я не увижу этот бой. Я уже начинаю испытывать боль, от одной мысли о боксерском поединке между совершенно незнакомыми людьми. Я даже не могу предположить, что буду делать, если увижу окровавленного Джека таким варварским способом.

— Можно ли мне по крайней мере подождать тебя в машине?

Он вздыхает.

— Хорошо, ты можешь подождать меня в машине с Шейном.

Я смотрю на него с удивлением.

— Соберется много народу?

— Новость передается из уст в уста и место, где все произойдет, было определено организаторами несколько часов назад, поэтому никто толком не знает сколько соберется народу, пока не наступит суббота.

— И будут делать ставки?

Он пожимает плечами.

— Обычно делают.

* * *

Приходит суббота. Мы молча едем, никто не разговаривает, я сижу на заднем сидении автомобиля, угрюмая, вся в своих мыслях и боюсь, Шейн везет нас к ангару, который находится непонятно где. Доминик выходит нам навстречу, чтобы встретить нас и проводить к месту боя.

Смуглый мальчик разруливает прибывающие автомобили, двигающихся к полю с ангаром. Я в шоке от увиденного, сотни и даже больше, чем сотни, машин припаркованы здесь. Шейн останавливается у ангара. Здесь же стоит фургон, продающий хот-доги и гамбургеры. Я наблюдаю за вереницей людей, тянущихся в ангар.

Доминик ожидает нас. Он направляется к машине. Доминик высокий и широкоплечий, как и его братья, но сразу бросается в глаза, что он не «мозги» этой семьи.

— Там просто гребаный зоопарк, — говорит он, наклонившись к стеклу Джека.

— Пилкингтон уже здесь? — спрашивает Джек.

— Только что прибыл. У него есть много сторонников. Его женщины просто ненормальные, но не волнуйся, у тебя не займет много времени, чтобы уложить его.

Джек выходит из машины. Я выскакиваю за ним. Доминик признательно кивает мне головой, я не отвечаю ему, поскольку именно он втянул Джека в эту затею.

Джек поворачивается ко мне и улыбается.

— Поцелуй меня на удачу?

Я кидаюсь в его объятия, беру его лицо в ладони, и с таким отчаянием целую. Его губы теплые, он обхватывает меня за талию, его язык аккуратно проходится по моим губам. Но без страсти. Я настолько четко ощущаю его холодные пальцы, двигающиеся у меня по спине. Я отрываюсь от него, и он улыбается мне снова.

Шейн подходит и встает рядом со мной, пока я смотрю на удаляющегося Джека с Домом.

Почти у входа в сам ангар, он останавливается и оборачивается на нас. Я машу ему, он просто смотрит на меня, как будто пытается запомнить, словно он последний раз меня видит. Эта мысль заставляет сжаться мое горло от страха. А вдруг с ним что-то случится? Сотрясение мозга или еще хуже. Или... смерть. Столько людей погибло за время этих боев.

Сама мысль придает мне такие силы, что я непроизвольно делаю шаг вперед, чтобы побежать к нему, но Шейн хватает меня за плечо. Я останавливаюсь и просто стою, пока Шейн по-прежнему удерживает меня, а Джек продолжает внимательно вглядываться в мое лицо.

Наконец, Джек кивает, разворачивается и заходит в ангар, больше не обернувшись. Как только он входит внутрь, я слышу рев приветствующий его толпы. Я чувствую, как меня начинает колотить дрожь. Шейн убирает руку с моего плеча, но я сама обхватываю себя руками, пытаясь не думать о том, что происходит в этом ангаре.

Я вглядываюсь в лицо Шейна. Он пристально смотрит на вход в ангар, лицо напряженное, тревожное.

— Все будет хорошо, правда ведь?

— Да, все будет хорошо, — отвечает он очень тихо, стараясь не смотреть мне в глаза.

Сейчас впервые, я осталась с ним наедине после той ночи в особняке Джека, когда он обнаружил нас.

— Прости, — говорю я.

Он резко разворачивается ко мне.

— О чем?

— О той ночи. Я не хотела тебя обидеть или создать какие-то неприятности между тобой и Джеком.

Он недоверчиво смотрит на меня.

— Ты не понимаешь, не так ли?

— Понимаю, что?

— Мой брат никогда бы так не поступил, если бы ты подходила мне.

Я смотрю на него с нескрываемым любопытством. Опять та же непоколебимая преданность по отношению друг к другу, даже за счет себя.

— Мой брат заменил мне отца, которого у меня никогда не было. Знаешь ли ты, что он мечтал стать ветеринаром? Он хотел стать самым лучшим ветеринаром в мире. Он был уверен, что может разговаривать с животными. Возможно, так оно и есть, потому что даже самые злобные и свирепые собаки начинают перед ним вилять хвостом.

Его глаза становятся холодными.

— И ради нас он лишился своей мечты. Только благодаря ему, мы являемся сегодня теми, кем являемся, потому что он принимал жесткие решения и осуществлял их, они тогда были просто необходимы для того, чтобы мы остались живы и смогли процветать. Я обязан ему жизнью. Согласен, ты мне понравилась, но, не знаю, что ты себе на придумывала, я спокойно смог отойти в сторону. И кстати горжусь, что так сделал, хотя бы что-то смог сделать для него хорошее, например, познакомить тебя с ним.

Мои щеки вспыхивают ярко-красными пятнами от чувства вины.

— Я не специально, — бормочу я.

— Ты такая умная и все же настолько слепа, — говорит он, качая головой. — Когда ты смотришь на него, что ты видишь?

Я не понимающе покачиваю головой. Мои мысли о Джеке все такие перемешанные, они сами конфликтуют друг с другом и от этого, я испытываю растерянность, поэтому даже не пытаюсь анализировать, что думаю.

— Ты видишь бросающегося в глаза своим внешнем видом гангстера, не так ли? Одевающегося, также, как они, но это маскировка, которую он использует, чтобы они не смогли разглядеть, что он не является одним из них.

Я вспоминаю Джека на лошади и его на острове. Ему нравилось ходить небритым, босиком и без рубашки.

— Ты действительно думаешь, что мой брат угождает всем подряд? Я никогда не видел ни одной женщины, которая бы так близко подобралась к нему, и о которой он так заботился. На самом деле, на моей памяти, никогда такого не было. Черт побери не заблуждайся по поводу сильных чувств, которые он имеет к тебе, ты его слабость.

15.

Джек

Ангар заполнен гулом голосов. Все вокруг меня делают ставки и кажется всюду деньги переходят из рук в руки. Доминик привлекает внимание некоторых наших парней, чтобы они прокричали мне приветствие, но их слишком мало по сравнению с людьми, которые пришли посмотреть на Летучую Мышь.

Шесть футов и два дюйма, гораздо ниже меня, весом более девятнадцати английский фунтов, и с грудью более пятидесяти пяти дюймов, он не только ветеран тридцати кулачных боев, но и чемпион. Я не рассказал Лили, Билли Джо Пилкингтон никогда не проигрывал. Его противники, и это известный факт, или медленно остывали или уползали с трудом от него в конце боя.

И естественно он думает, что никто и никогда не сможет побить его.

Глубоко вздохнув, я направляюсь на импровизированный ринг. Прошло много времени, с тех пор, как я участвовал в одном таком поединке. Ринг представляет из себя маленький шесть на шесть футов квадрат, огороженный по три тюка сена, поставленных друг на друга и доходящих до уровня бедер. Билли Джо стоит в углу, по пояс голый, выпятив грудь, покрытую татуировками, и самая выделяющаяся из всех — летучая мышь с широко открытым ртом в жутком крике, и надпись: «Страха нет», написанная старинным готическим английский шрифтом.

Его черные глаза с хладнокровной решимостью зафиксированы на мне, он потягивает Гиннес из банки. Медленно глотает, намеренно сжав банку рукой, и белая пена выплескивается прямо из банки, обливая его огромные руки. Он отшвыривает согнутый кусок металла в сторону, и с диким ревом многократно ударяет себя в грудь кулаком, показывая всем удивительное чертовое шоу.

Не отводя от меня взгляда, он ударяет кулаком (один раз он разбил костяшки пальцев в пух и прах во время очередного боя) в раскрытую ладонь другой руки. Он чувствует обожание собравшейся толпы и пытается запугать меня.

Я делаю шаг за огороженное пространство сеном, и оказываюсь на ринге с Пилкингтоном.

Я ощущаю на себе глаза каждого отдельного человека в этом переполненном ангаре. Все изучающе смотрят на меня, в надежде обнаружить какую-нибудь слабость с моей стороны — легкое подергивание, нервную улыбку, закрытые глаза, они готовы к любому самому маленькому знаку, чтобы определиться на кого из нас лучше поставить свои деньги. Но я полностью удерживаю все свое внимание на Пилкингтоне. Он гораздо стал шире, чем мне казалось, более сильный и мускулистый. У него на лице появился новый шрам, похожий на след от укуса.

В этот момент я понимаю, что мы совершенно два разных рода. Он борется за смерть, я же борюсь, чтобы жить. Это совершенно противоречит всему, что я собираюсь делать в своей жизни. Тем не менее, этот бой реален и это уже произошло. На секунду я вспоминаю Лили, которая ждет меня снаружи. Я заталкиваю эту мысль поглубже в себя. Шейн позаботиться о ней, она под хорошей защитой. Мне необходимо сделать это и выйти отсюда. Я направляю свои мысли к моему противнику.

— Чего ты ждешь, Иден? — с насмешкой спрашивает Пилкингтон.

Его голос вдохновляет толпу на всевозможные крики, которая жаждет крови. Игра должна начаться, наличие крови входит в кулачный вид спорта!

Пилкингтон делает шаг вперед, вторгаясь в мое пространство, я соответственно вторгаюсь в его. Я спокойно встречаюсь с его поблескивающим свирепым взглядом. Мы стоим настолько близко, что наши носы практически соприкасаются друг с другом, как первобытные животные, борющиеся за потомство. Двое сцепившихся рогами соперников в битве за превосходство.

Его бушующие черные глаза поблескивают, и вдруг он ударяет своей головой по моей, покачивается и с громовым криком делает выпад. Я чувствую легкий ветерок, скользящий по свой щеке и свист его железного кулака, с тошнотворным треском, впечатывающего мне в висок, кажется, что в голове все перевернулось, в ушах стоит звон. У меня подкашиваются ноги, и я чуть ли не рухаю на землю. Но я так разошелся от гонки адреналина, что не чувствую боли. Его болельщики вокруг меня просто сходят с ума.

— Сделай его. Бл*дь, сделай его, — воют они.

Это плохое начало. Я понимаю, что он уже один раз меня поимел, причем именно сейчас.

Каждый удар забирает что-то у меня. Это не похоже на шоу по ТВ. Это намного изматывающе. К несчастью для Билли Пилкингтона, мы еще и полчаса не пробыли в бою, когда я действительно ослабею. Его удар дезориентирует меня только на мгновение. Я поднимаю глаза и вижу, как он стоит ноги врозь, руки подняты вверх, как будто он гладиатор, который совершил свой последний удар и выиграл поединок. Парень, ты неправ. Я еще не закончил. По крайней мере не так быстро.

— Давай, Джейк, — откуда-то слева кричит мне Доминик.

Я качаю головой, чтобы убрать шум и заставить свои ноги двигаться. На этот раз Пилкингтон не получит превосходство в неожиданности. Я мощным апперкотом двинулся вперед. Он отскакивает назад, пытаясь уклониться, но я все равно достаю его ударом. Он начинает пошатываться, но все же остается в вертикальном положении.

Я наношу удар сбоку ему в челюсть. Он уклоняется от удара, и я наношу удар по печени. Боль заставляет со свистом выйти воздух из его легких. Он отвечает ударом по моей левой почки. Я ахаю от вспышки боли и падаю на колени. Черт побери, это очень больно. Скорее всего в течение нескольких дней я буду ссать кровью.

Я пытаюсь подняться, но он ударом сбоку ударяет меня по ноге. Я опрокидываюсь на спину. Он подкатываясь направляется ко мне, и с бешеным криком, накидывается на меня сверху. Сместить его вес, оказавшийся на мне, нереально. Мое тело дергается, пытаясь что-то предпринять. Его большие паучьи руки начинают давить мне на глаза. Я с размаха ударяю его локтем по ребрам и слышу треск костей. У него глаза расширяются от неожиданности, и он скатывается с меня.

Мы оба опять стоим на ногах.

Я даю себе волю и мощным апперкот снизу посылаю ему в середину подбородка. Бац. Он морщится и падает с глухим стуком, словно потерял сознание, на пол. В эту секунду я думаю, что все закончилось, но потом вижу, как он садится, кровь льется у него изо рта, и черт побери? Улыбается мне. Ну, бл*дь, во-первых, никто никогда не вставал без помощи врачей после моего лучшего удара, потому что этот удар способен уложить даже лошадь.

Теперь я понимаю, что одиночные удары не в состоянии пробить этот «Крепкий орешек», потому что я наблюдаю, как он поднимается на ноги и поворачивается ко мне лицом. Со стоном он делает, покачиваясь шаг вперед. Его покачивающиеся движения и стоны обезоруживают меня. Он продолжает покачиваться и сильно ударяет меня по ребрам. Жгучая вспышка боли рябью проходит у меня по позвоночнику.

Еле переведя дух, я сгибаюсь пополам и пошатываясь отпрыгиваю с трудом удерживаясь в вертикальном положении. Удар имеет эффект, у меня подкашиваются колени, голова кружится, но все равно вслепую я наношу ответный удар.

Я понимаю, что сейчас веду гребаную войну, оставив с левой стороны открытое тело и получаю пару ударов костяшками пальцев, словно они из стали. В голове у меня что-то щелкает от невероятной силы ударов, рот наполняется кровью. Я сглатываю, и защищая голову, отвечаю со всей силой, производя несколько комбинаций, которые обрушиваются на него.

Теперь его голова выглядит так, словно весит на волоске. Черт его знает, как он по-прежнему еще остается на ногах. Существует одна вещь, которую мне действительно стоит признать — он так же силен, как чертов бык. Он движется на меня и проводит ряд ударов. Один из которых тяжело приземляется мне на челюсть. Я вижу, словно сквозь пелену, как моя кровь брызгает на зрителей, от этого они начинают орать еще громче. Чем больше они видят крови, тем чувствуют себя лучше, если эта кровь не их.

Я втягиваю воздух от боли и достаю его снова, на этот раз сокрушительным ударом в солнечное сплетение, он сгибается пополам. Я вижу, как он падает на колени, на лице отражается ужасная боль, кровь тонкой струйкой льется у него изо рта и его глаза стали изумленными. Ему п*здец как херово, но мудака так просто не сломить.

Я делаю глоток воздуха, он пошатываясь движется ко мне, и я вспоминаю тот нелегкий путь, который прошел, будучи бойцом (независимо от того, насколько избит твой противник, последнее — это сила его удара), когда его кулак с хрустом заезжает мне по ребрам, а потом тут же врезается мне прямо в челюсть. Еще больше моей крови брызгает на двух парней, которые стоят ближе всех ко мне. Огненная боль в ребрах заставляет меня упасть вниз, я задыхаюсь и начинаю яростно кашлять.

— Черт, сдавайся, Иден, — сипит Пилкингтон, покачиваясь надо мной, его лицо все в крови.

Но сдаваться это не для меня. Я смогу сделать из него неходовой товар. Я поднимаюсь на ноги (меня удерживает на плаву адреналин) и начинаю танцевать знаменитые перемещения-движения Идена. Это было так давно, но мое тело помнит их все, настолько ясно и отчетливо, словно это было вчера. У Пилкингтона мои движения и перемещения вызывают головокружение и завораживание. Удары сыпятся на него со всех сторон, от чего ему становится все хуже и хуже. Они слишком быстрые, и он не в состоянии на них реагировать, поскольку один глаз полностью заплыл, он уже слишком утомлен, чтобы блокировать мои удары.

Посылая устойчивые удары ему в лицо и тело, заставляет его задыхаться. Я вижу после трех сильных ударов, что у него почти не осталось сил держаться на ногах. Толпа просто взбесилась: они знают, что я делаю. Он не вынес еще одного удара. Он рухнул на пол. Но не только он один рухнул, поскольку у меня тоже кончились силы в ногах, я рухнул рядом с ним, кровь и пот капает у меня с тела.

Мы не выиграли.

Судья должен будет решить по очкам.

Но прежде чем он собирается огласить свое решение, которое может запустить другой виток новый вражды между нашими семьями, раздается громкий крик мужского голоса: «Полиция, полиция».

Наблюдатели заметили их за милю отсюда, это дает нам несколько минут, чтобы выбраться. Двести с лишним человек впадают в панику в этом ангаре и начинают пробираться и бежать к выходу, создавая полную сумятицу.

Дом и еще один парень встают рядом со мной.

— Мы должны уходить, — говорит мне Дом.

— Подожди.

Я поворачиваю голову к главе клана Пилкингтонов, пытаюсь помочь ему подняться, хватаю его за предплечье. Боль пронзает мне ребра. Его губы разбиты, течет кровь и слюна, лицо в синяках и тоже разбито, волосы и одежда пропитались кровью и грязью. Он выглядит как дикарь. Мы оба выглядим, как дикари, словно в нас попала молния.

— Вражда между нами окончена, — я с силой сжимаю его плечо, и он смотрит мне в глаза. Его глаза больше не горят ненавистью, а наоборот в них светиться мягкость после тяжелой битвы.

— Я уважаю тебя, Джек Иден, — говорит он, брызгая кровью мне в лицо. — У тебя имеются яйца. Ты встретился со мной лицом к лицу. Твоей семье и моей не легко сейчас, но ты не будешь иметь никаких проблем от Пилкингтонами впредь.

Я поднимаю руку всю в крови, он пожимает ее, как мужчина.

— А ты крепкий черт, Билли Джо Пилкингтон, я бы не хотел участвовать с тобой в этом снова, — он взрывается болезненным смехом, от чего сам содрогается. Я чувствую взаимное уважение.

Типично для его масштаба, он говорит:

— Ты величайший боец всех времен... после меня.

Я ухмыляюсь.

Я слышу вой сирен. Его люди хватают его под подмышки и помогают двигаться к выходу.

Как в тумане, я слышу сквозь голоса женский голос, судорожно зовущий меня. Лили.

И потом я вижу ее. Бог мой! Она выглядит, как настоящий чертовый ангел.

16.

Лили

— Ах, Боже мой, Джек! Ты весь в крови, — кричу я, падая на землю рядом с ним. Я не могу поверить, что он находится в таком состоянии.

— Ты видела этого парня? — шутит он, брызгая кровью изо рта.

Я смотрю на него в ужасе.

— Пошли, — быстро кричит Дом. его Нам лучше сваливать отсюда. Через несколько минут свиньи будут рыться здесь.

— Шейн ждет перед дверью с работающим двигателем, — отвечаю я автоматически, вспомнив, что Шейн говорил мне. Звук сирен становится намного ближе. — Пошли, — говорю я высоким и пронзительным голосом. его Нам стоит поторопиться.

Мужчины семьи Пилкингтонов бросаются к нам и быстро пожимают руку каждому. Совершенно случайно мой взгляд сталкивается с одним из их помощников, который взглядом выражает признание, показывая глазами, что нужно шевелиться и быстрее уходить. Я никогда не видела его раньше. Затем они начинают двигаться к выходу, и я перевожу свое внимание на Джека, беспокоясь, как бы быстрее его доставить в машину Шейна, по крайней мере до прибытия полиции.

Дом и еще один парень поддерживают Джека под руки. Поразительно, что он еще способен двигаться в таком состоянии. Я бегу вперед открыть заднюю дверь автомобиля. Джек с трудом залезает, парень убегает, Шейн выруливает на дорогу. Оглушительные сирены сейчас, уже совсем близко, но копы как всегда опоздали. Поразительно, как быстро разъехались все машины.

Я оборачиваюсь к Джеку.

— Боже мой, Джек. Посмотри на себя, — шепчу я.

— Большая часть этой крови не моя, — врет он.

— Мы едем к врачу, правда ведь?

— Неа. Врач придет домой.

Я откидываюсь на спинку сидения и закрываю глаза, потому что испытываю шок вперемежку с потрясением.

— Эй, — говорит он.

Я поворачиваю голову.

— Вражда закончилась.

Я с грустью киваю, мне кажется, что цена слишком высока.

— Тебя мучает боль?

— Неа, у меня до сих пор зуд.

— Зуд?

— Ага. Зудит все. Это сравнимо с сексом.

Я поднимаю брови.

— Ну не совсем, — он улыбается, потом морщится от боли.

Я смотрю на него, он нежно дотрагивается до моего лица. И по какой-то причине у меня на глаза начинают наворачиваться слезы.

— Не надо, Лили. Нет. Все произошло именно так, как и должно было быть.

— Это от шока, — всхлипываю я. Даже не знаю, почему я плачу. Мне кажется это так глупо, но чувствую при этом себя невероятно подавленной и потрясенной.

Мы мчимся по улицам, Джек постоянно морщится.

* * *

Приходит врач и к моему ужасу сообщает, что у Джека перелом ребер. Он назначает курс противовоспалительных и обезболивающих препаратов. Я делаю ледяную ванну, и Джек осторожно опускается в нее. Зашкаливающий адреналин сошел на нет и сломанные ребра даже заставляют его с трудом говорить, поскольку невероятно болят. Он лежит в ледяной ванне час. Я вижу огромные фиолетовые синяки и шишки, появляющиеся у него на ногах, теле и лице.

— Как ты себя чувствуешь? его спрашиваю я, садясь на сиденье унитаза.

— Как в аду. Даже один лишь простой вздох заставляет почувствовать себя несчастным. И голова раскалывается.

Когда он наконец-то выходит из своей ледяной ванны, дрожа, я аккуратно помогаю ему пройти в постель и укрываю одеялом. Забинтовываю ему сбитые и содранные костяшки рук.

— Почему бы тебе не вздремнуть немного? его говорю я.

Он вздыхает.

— Я бы хотел заняться сексом.

Я смотрю на него с удивлением.

— Как?

— Я мог бы, если бы ты сделала всю работу.

Я качаю головой не веря. Он не может даже дышать, чтобы не испытывать боль и хочет заняться сексом. Невероятно!

— Ты согласна? его упрашивает он.

— Нет. Посмотри в каком состоянии ты находишься. Твое лицо выглядит, словно чертовый воздушный шарик. И ты даже не можешь дышать, не испытывая боль. Я не собираюсь заниматься с тобой сексом. Вдруг я причиню тебе еще больше боли?

— У нас еще никогда не было секса в течение трех дней, — хмурясь говорит он.

— И кто в этом виноват? Кому необходимо было беречь силы, чтобы подготовиться к большой битве?

— Как насчет минета?

— Ты с ума сошел.

— Я думал, тебе нравится набухший член.

Я ухмыляюсь.

— Я не буду этого делать.

— Правильно, тогда просто раздвинь ноги и позволь мне посмотреть на твою киску.

Я краснею.

— Хорошо, хотя бы просто грязные разговоры.

— Прекрати, Джек. Я не буду делать ничего подобного. Ты должен отдыхать.

— Ну, давай. Я просто хочу увидеть свой член в твоем красивом ротике.

Я поднимаю одеяло и черт возьми он жесткий, как кусок дерева. Я назад укладываю одеяло, прикрывая его тело.

— Вредина, — ворчит он.

Я ухмыляюсь.

— Кстати, нам придется через несколько дней навестить маму. Она хочет встретиться с тобой.

* * *

— Просыпайся, Лили. Проснись, — голос Джека вырывает меня из сна. Сбитая с толку и находясь все еще в яростных воспоминаниях сна, оборачиваюсь к нему, в приглушенном свете от лампы, стоящей на прикроватной тумбочке, он лежит на кровати совершенно неподвижно. Его тело напряжено и все еще испытывает боль, чтобы двигаться, поэтому он лежит на спине и смотрит озабочено на меня.

Он протягивает руку и мягко опускает меня назад на подушку.

— Ты кричала.

Вся моя кожа влажная от пота, я глубоко вдыхаю.

— Не спишь?

— Боль не дает заснуть, — отвечает он скрипучим голосом.

Я приподнимаюсь на локте.

— Настолько сильно болит?

— Я буду жить. С тобой все в порядке, Лил?

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Ничего страшного, просто приснился кошмар.

— Про что?

Я зеваю, не прикрывая рот рукой, не могу рассказать ему о Льюке и существует только один способ, чтобы отвлечь его. Я тихо смеюсь.

— Ты все еще хочешь секса?

На долю секунды он смущается, но потом вижу знакомый отблеск сексуального возбуждения мелькает в глубине его глаз.

— Что скажешь?

Я откидываю одеяло с наших тел и опираюсь на ладони по обе стороны от него, очень осторожно опускаюсь на его эрегированный член, вздыхая от удовольствия, пока его огромная эрекция входит, растягивая и наполняя меня снова.

— Бог мой! Я так скучал по твоей тугой киске, — стонет он.

Осторожно, стараясь не касаться его своим телом, я захватываю своими тугими мышцами его член и начинаю двигаться вверх-вниз, мне кажется, он чрезвычайно толстым. Кошмарный сон распадается на осколки, опадая, словно листья осенью, и я забываю все эмоции, которые испытала в этом сне.

Я испытываю чистое удовольствие и чувствую, как он становится еще жестче и больше глубоко внутри меня. Я знаю, что скоро он зайдет за грань. Я ощущаю его пальцы, двигающиеся на моем влажном, набухшем клиторе, пульсирующим и очень напряженным.

В тот момент, как его семя устремляется вверх по члену, он крепко зажимает мой тугой бутон между пальцами. Внезапные и такие яростные эмоции, накатывают на меня, и они настолько отличаются от моих осторожных манипуляций с ним, когда он заставляет своими действиями меня кончить. Я стараюсь слишком резко не дергаться от этого, но блаженные спазмы проходят по моему оргазму с ног до головы, но его собственная кульминация инстинктивно заставляет с силой совершить последний толчок в меня, опуская мои ягодицы на его бедра.

Его стон перемешен взрывным экстазом с ужасной болью. Какое-то время я удерживаю его в ловушке внутри себя, пока не успокаиваются наши тела от вибраций. Помню, однажды я прочитала, что сердце похоже на росток с усиком, и не может процветать и расти в одиночку. Оно всегда будет тянуться к ближайшему и чему-то прекрасному, потому что не в состоянии сам себя обвить и ему необходим кто-то другой. Я пытаюсь осторожно приподняться, но у него вырывается звук протеста.

— Что? — шепчу я, замерев, боясь, что причинила ему боль.

— Я так... — он колеблется пару секунд. — Горжусь тобой.

17.

Через неделю после боя, когда синяки уже пожелтели, но ребра до сих пор так и не зажили, мы едем в дом матери Джека на обед. Она живет в коттедже, перед которым разбит очаровательный английский сад. Английские сады всегда очень красивые весной, но ее до сих пор выглядит очень красивым. У входной двери висят кашпо с фиолетовыми петуниями. Дверь открывается прежде, чем мы нажимаем на звонок, и на пороге появляется удивительно маленькая женщина, возможно, около пяти футов и трех дюймов, с необычайно яркими зелеными глазами, приветливо улыбаясь нам.

Она тепло целует сына в обе щеки и официально протягивает мне руку. Я рада этой показной формальности. Ее рука маленькая, но сильная, настоящая рука садовника. Джек знакомит нас.

— Приятно познакомиться, Лили, — говорит она, у нее мягкий голос, но ее акцент намного больше, чем у сына.

— Приятно познакомиться, Мара, — отвечаю я.

Она довольно быстро убирает свою руку и соединяет с другой, прислонив близко к груди.

— Вам лучше войти, — говорит она и проводит нас в гостиную, которая выглядит точно так, как я и ожидала. Чистая, прибранная, тюлевые шторы с двух сторон подхвачены зажимами, в изобилии семейные фотографии и изысканные фарфоровые фигурки на подоконнике.

— Садитесь, — приглашает она и оставшись у двери, как-то неуверенно интересуется, не хотим ли мы чего-нибудь выпить.

— Нет, ты садись, а я приготовлю нам всем выпить. Что ты будешь, мама?

Я сажусь на диван, она приседает на краешек бархатного кресла в стиле королевы Анны.

— Я выпью шерри, — говорит она, и я замечаю, как крепко сжаты ее руки на коленях.

— Лили? — Джек смотрит на меня, приподняв бровь.

— Я выпью тоже, что и ты.

Джейк подходит к резному бару и открывает его, на полке которого стоит внушительный выбор бутылок.

— Как же вы познакомились? — начинает спрашивать Мара.

Я перевожу на нее свой взгляд, она как бы вежливо улыбается, но глаза у нее настороженные и колючие.

— Шейн представил нас, — отвечаю я.

Она хмурится.

— Шейн?

— Да, я работала танцовщицей в «Эдеме».

— Танцовщицей?

Ах! Порок, нарушающий всяческие принципы морали. Она в последний момент остановила себя, чтобы не перекрестится.

— Она…, — легко прерывает Джек, — не танцует там больше.

Его мать переводит на него взгляд, в большей степени озадаченный, смешанный с любопытством.

— Ах!

— Теперь она работает у меня.

— Неужели? — мягко спрашивает она, взяв бокал с шерри у сына.

У меня появляется желание выпить залпом весь свой бокал, но я не делаю этого. Вместо этого я удерживаю бокал в руке и выдерживаю пятнадцать минут допроса, замаскированного под вежливое общение.

Наконец, его мать встает.

— Пожалуйста, извините меня. Думаю, что обед готов, — она исчезает на кухне, и я чувствую, как мои плечи сковало напряжение.

— Я думаю, что она полюбит тебя, — шепчет мне Джек.

— Я думаю, что нет, — шепчу я в ответ.

— Думаю, она поменяет свое мнение, — утешает он меня, целуя в нос.

По какой-то странной причине, его слова успокаивают меня. Я смотрю ему в глаза, он смотрит сверху-вниз на меня, и мы оба настолько теряемся друг в друге, что даже не слышим, как его мать возвращается в комнату.

Она кхекает, мы дергаемся, и оба поворачиваемся к ней. Ее лицо побелело, кажется будто она пребывает в шоке от того, что увидела.

Даже Джек замечает это.

— Что с тобой, мам? — спрашивает он, направляясь к ней. Он обнимает ее за плечи, и она рядом с ним, кажется еще меньше и такой хрупкой.

Она качает головой и слабо улыбается.

— От твоего взгляда мороз по коже.

Я направляюсь к ним, но при этом отдаю себе отчет, что она не хочет, чтобы я была рядом. Правда заключается в том, что она едва ли может заставить себя посмотреть в мою сторону.

— Пошли, обед готов, — бодро говорит она.

— Вам помочь? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что услышу в ответ.

— Не за чем. Все уже сделано.

Джек и я занимаем свои места за столом из темного дерева. Комната выходит на ее красивый сад, полный цветов и фруктовых деревьев. Мать выходит из комнаты и возвращается с тележкой.

— Будьте осторожны, тарелки очень горячие, — предупреждает она, поставив перед нами блюда с отбивной из молодой баранины, смесью гороха с морковью и картофелем. Она ставит корзинку с булочками и соусник в центр стола, и сама садится.

— Может это пойдет тебе на пользу, — говорит она.

— Может мы все вместе в это же время соберемся в следующем году, — отвечает Джек.

Тревога пробегает у нее по лицу.

— Приятного аппетита, — говорю я.

Джек берет нож и вилку.

Его мать поворачивается ко мне, и в ее глазах есть что-то такое. Сначала мне кажется, что это зависть, нормальная материнская зависть, которую ощущает мать за своего сына, выбравшего свою вторую половинку, а потом я понимаю, что это не так. Это страх. Она считает меня настолько страшной. Я все еще пристально смотрю на нее в полном шоке, но она отводит глаза в сторону. Она разрывает на кусочки хлеб, положив его на тарелку.

Я оборачиваюсь на Джека. Он ничего не видит, потому что занят разрезанием мяса, и только поднимает глаза, когда подносит вилку ко рту.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

Я опускаю глаза вниз на свою тарелку. Она хочет стереть меня в порошок, как стирает ластик, написанное карандашом. Она не может знать, кто я на самом деле, но какой-то инстинкт заставляет ее понять и не доверять, не позволять мне войти в ее семью.

Еда превращается в полную катастрофу. Мать и я почти ничего не едим. Как только Джек кладет нож и вилку, она обращается к нему.

— Мне нужно побольше льда. Ты не мог бы принести из морозилки, Джек?

— Конечно, — Джек встает и направляется на кухню.

— Можешь достать из большой морозильной камерой в сарае? — спрашивает она.

— Может мне стоит и возвращаться очень медленно? — с ухмылкой говорит он.

— Это было бы мило с твоей стороны, — отвечает его мать, но в ее голосе не слышится веселья, больше беспокойства.

Как только дверь закрывается, она говорит:

— Я всегда предпочитала эскизы картинам. Картины более закрытые, законченные вещи, которые скрывают под собой слои лжи. Эскизы это же всего лишь основа, костяк. Они более честные и открытые, в них нет вранья. А вы что предпочитаете?

— Если мы на самом деле говорим об эскизах и картинах, то я предпочитаю картины. Я знаю, что конечный продукт — это серия непредвиденных обстоятельств, и я ценю его, этот великий замысел жизни, позволяющий этим обстоятельствам стать красивым шедевром.

Она хмурится.

— Я хочу иметь внуков. Я хочу, чтобы они видели во мне пожилую женщину, которая носит платки и глупые шляпки и гадает на кофейной гуще. Ты та женщина, которая способна дать мне это?

Я сглатываю.

— Послушайте, Джек и я только недавно познакомились, еще слишком рано, говорить об этом. Это не карты.

— Что тебе нужно тогда от моего сына?

Я чувствую полный дискомфорт.

— Вы спрашиваете так всех женщин, которых он приводил к вам домой?

— Он никогда не приводил ни одну женщину сюда.

У меня отпадает челюсть.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Мне ничего не нужно от вашего сына. У нас есть отношения.

— Лгунья, — очень тихо говорит она.

— Как вы только что назвали меня?

— Ты слышала. Ты опасная женщина, манипулирующая женщина, мисс Харт. И я сидя здесь, хочу сообщить, что никогда не позволю тебе разрушить эту семью или моего сына, если на то пошло.

18.

Мы прилетаем в аэропорт Лас-Вегаса, я смотрю в окно на искрящийся город, раскинувшийся на мили каким-то волшебным образом в пустыне. За стенами аэропорта жуткая жара, которая ударяет по тебе словно стена жара. Мы быстро идем в сторону сверкающего пурпурного внедорожника, который ожидает нас. Внутри просто потрясающе прохладно.

— Алый? — со смехом спрашиваю я.

— Это причастность к «Hard Rock» — говорит Джек.

Мы прилетели в Лас-Вегас на уик-энд, я никогда не была здесь, и когда об этом сказала Джеку, он ответил: «Ну, считай, что ты не жила, раз не побывала в Strip». (квартал развлечений (особенно в Лос-Анджелесе, Майами, Лас-Вегасе)).

Путешествие в Strip – квартал развлечений занимает около пятнадцати минут. Я гляжу на улицы пользующиеся дурной славой широко раскрытыми глазами. Передо мной предстает чрезмерно, гламурная фантазийная площадка, напоминающая гигантскую съемочную площадку Голливуда с миниатюрой Сфинкса, пирамидами, статуей Свободы и Эйфелевой башней. Я даже сфотографировалась у магазина М & М, чтобы показать маме.

Интересно, что она сделает с этим. Однажды она рассказала мне шокирующую вещь о великолепной исполнительнице с горящими факелами Лене Хорн, которой было разрешено остаться во «Фламинго» на очень долгое время до тех пор, пока она не будет показываться в казино, ресторанах и других общественных местах. Когда она рассчиталась за номер, ее простыни и полотенца были прожженными.

Огромадная массивная золотая гитара в виде двери со словами: «Когда этот дом сотрясается, не трудитесь стучать. Заходите, пожалуйста», встречает нас. И он действительно сотрясается для Джека, потому что ему не нужно бронировать номер. Его приветствует по имени улыбчивый хозяин, и мы быстро проходим мимо потрясающего пятидесяти пяти-футового цифрового экрана, находящегося позади стойки ресепшен, прямиком в лифт и поднимаемся в «Provocateur» люкс пентхауса.

Люкс «Provocateur» не похож ни на один номер в отели, в котором я была.

Нас встречает фойе стены, которого покрыты черными обоями с выпуклым рисунком, похожем на крокодиловую кожу. В преднамеренно затемненном прихожей есть клетка, достаточно большая и достаточно крепкая, чтобы удержать взрослого мужчину, там лежат кнуты! С наручниками!

Слева появляются силуэты голых женщин, которые вызывающе покачиваются в душе, пока срабатывают датчики нашего движения. Нет никаких сомнений в том, что весь дизайн этого номера ориентирован на фетиш, я оборачиваюсь к Джеку.

За фойе стены темно-бордовые с утонченной блестящей черной мебелью и аксессуарами доминатрикс. Нам показали купель с подогревом на балконе и спальню с тремя кроватями, сдвинутыми вместе, по-видимому для оргий. Другая спальня вмещает в себя огромную кровать с балдахином и зеркальный потолок. Мужчина показывает, как работает система 3D-проектора за кроватью, отображая соответствующие тематические картинки на стенах.

Раздается щелчок кнопки, загорается свет прожектора и две женщины проецируются на кровать, безудержно извивающиеся. Это чрезмерно и ужасно жутко, поэтому я начинаю хихикать. Мой смех совершенно не сдерживает хозяина гостиницы, который ведет нас в тайное подземелье, заполненное игрушками, всевозможным оборудованием и костюмами для сексуальных игр.

Когда он уходит, я встаю у окна от потолка до потолка. Вид сказочный. Внизу, плавательный бассейн, заполненный красивыми телами в багряном цвете вечера. Я оборачиваюсь и смотрю на Джека.

— Нравится? — спрашивает он.

— Ты пытаешься мне что-то сказать про фетиш «Пятьдесят оттенков»?

Он смеется.

— Нет черт побери. Мне не нужно бить женщину, чтобы получить кайф. Я просто подумал, что тебе понравится этот номер больше, чем Венецианский, в котором присутствует стиль роскоши Либераче — клубника в шоколаде, черная икра и обслуживающий персонал в белых перчатках.

— И тебе не придется платить за все это?

Он усмехается, одновременно мальчишеской и завораживающей улыбкой.

— Неа.

— И почему они относятся к тебе так хорошо?

Он пожимает плечами.

— Моей визитной карточкой является то, что однажды я проиграл целый миллион на столе баккара, и они надеются, что я повторю эту попытку, если окончательно лишусь здравого смысла, — сухо говорит он.

Мои глаза расширяются.

— Миллион? Долларов?

— Ага. В тот момент они назвали меня Китом.

— А что такое Кит?

— Самые низшие хай-роллеры, азартные игроки, играющий с большими ставками, делают ставки, например, от тысячи до пяти тысяч долларов. Серьезный хай-роллер будет играть на повышение, где-то около от пяти штук до двадцати, двадцати пяти тысяч. Большой хай-роллер повышает между двадцать пять и пятьдесят тысяч, — Джек останавливается и улыбается мне. — И следующие идут киты. Киты начинаются от семьдесят пять тысяч долларов на кону.

— И ты был одним из них?

— Был. Но сейчас я только приезжаю два, иногда три раза в год.

— Боже! — я не могу даже себе это представить, чтобы кто-то вот так запросто продул такие деньги на какое-то кидание кубика.

— Но я по-прежнему имею восемь часов брони на любой стол, отдельную кабинку для переодевания на пляже, билеты на лучшие концерты в городе, и... любые мои просьбы, не зависимо от моих желаний выполняются безоговорочно. До сих пор управляющий отеля всегда говорит «Да» всему, что я прошу.

— Вау! Итак, что имеется в наличии?

— Обед на яхте, полет на вертолете, куда ты захочешь, и игра в гольф с Тайгером Вудом... (Э́лдрик Тонт (Тайгер) Вудс (англ. Eldrick Tont "Tiger" Woods; род. 30 декабря 1975 года, Сайпресс, Калифорния, США) — американский гольфист, 14-кратный победитель турниров «Мэйджор» (второе место в истории вслед за Джеком Никлаусом с 18 победами). Спортсмен года Laureus World Sports Awards: 2000, 2001. Всего за карьеру выиграл 77 турниров PGA Тура (второе место в истории после Сэма Снида) и 39 турниров Европейского тура (третье место в истории после Сева Бальестероса и Бернхарда Лангера).

Первый спортсмен — миллиардер, но большую часть денег (около 90 %) заработал не на гольф-поле, а на рекламе).

— И что ты запросил на этот раз?

Он медленно расплывается в улыбке.

— Белье. Я попросил самое дорогое, самое красивое нижнее белье, которое они в состоянии достать.

Я ничего не могу поделать с собой, потому что очень сильно краснею, чувствуя, как мои щеки начинают пылать.

— Ты не мог.

— Отчего же. Я именно это и сделал. Пойди и посмотри.

Несколько секунд я не двигаюсь, мы в упор смотрим друг на друга. Я поворачиваюсь и направляюсь в спальню. В дверях останавливаюсь и оглядываюсь, он по-прежнему в упор смотрит на меня своими бездонными глазами.

На кровати я вижу белую коробку с черной вязью, написанным именем дизайнера. Я открываю его, он наполнен шелестом светло-голубых кружев: полуоткрытыми чашками бюстгальтеров, стрингов, тонкими прозрачными трусиками с поясом для чулок с белыми бантиками и чулками. Здесь же лежит маленькая карточка, в которой говорится, чтобы я заглянула в шкаф. Я открываю шкаф и непроизвольно ахаю. Настоящий китайский стиль. Не дешевые вещи, купленные в Гонконге, в которых ходят официантки, имея выпиющие разрезы, открывающие весь путь до промежности, именно то, что я носила в клубе, но самая мягкая, самая красивая, пепельно-белая китайская шелковая парча. Я провожу медленно пальцами по маленьким голубым цветам. Моей бабушке бы очень понравилось. Я оборачиваюсь к Джеку, стоящему в дверях.

— Это очень, очень красиво, — шепчу я. Я так тронута его заботой, что у меня дрожит голос.

— Хорошо. Ты можешь это одеть сегодня вечером.

— Спасибо.

Его глаза темнеют.

— Поблагодаришь меня потом.

* * *

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он поздно вечером.

— Также, как и ты, — отвечаю я ему.

И он действительно выглядит потрясающе, мне хочется его просто съесть. Он одет в черный костюм идеально подогнанный, который полностью демонстрирует его физическую комплекцию, бледно-серую шелковую рубашку, почти прозрачную, и начищенные черные туфли. Я никогда не видела его в такой цветовой гамме.

Мы идем на ранний ужин в «Shanghai Lily». Еда восхитительная. В последний раз я ела такого вкусного омара, когда была в Сингапуре с бабушкой и дедушкой. Даже еду прикрывают фольгой из сусального золота, чтобы порадовать сердца Азии хай-роллеров, поскольку золото считается талисманом удачи.

В конечном итоге мы оказываемся в «Shadow», попивая коктейли. Я с полным изумлением смотрю на гигантские экраны с подсветкой, увеличивающие тень танцующей женщины. Внешне это отличается от всего, что я видела.

Я пью какой-то зеленый коктейль и наблюдаю за барменом, который показывает настоящее шоу, подбрасывая бутылки в воздух и ловя бутылки своих коллег. Зал наполнен молодежью, весельем и покачивающимися бедрами, я поворачиваю голову, улыбаясь Джеку, который не спускает с меня глаз. Улыбка угасает на моих губах, потому что его глаза — это тлеющие угли.

— Что? — спрашиваю я.

Его рука скользит в прорезь моего платья, вверх по бедрам, раздвигая их.

— Я всегда хотел, трахнуть тебя пальцами под столом в общественном месте, — один его палец слегка дотрагивается до моих стрингов, говорит он шепотом:

— Возможно из-за того, что ты не сможешь закричать, когда будешь кончать, поскольку все на тебя смотрят.

Зеленый коктейль с тоской поднимает адреналин в моих венах, а влага просачивается между ног. Клитор набухает от одних его слов, требуя его прикосновений. Я ставлю бокал, чувствуя себя внезапно смелой и раскованной.

— Ну-ну, попробуй! — с трудом выдыхаю я.

С чувственным рычанием он вставляет свой палец в меня.

Я ахаю.

Его зубы поблескивают в полумраке.

— Ты только посмотри на себя. Всегда такая мокрая и горячая, — говорит он двигая пальцем внутри меня. — Раздвинь ноги по шире, — требует он, скользя большим пальцем другой руки мне в рот. Я зажимаю его между зубами и начинаю сосать. Его палец продолжает описывать круги вокруг моего клитора, а другой свернулся у меня во рту.

— Нас могут вышвырнуть за это, — шепчет он.

Я отпускаю его палец изо рта, и воровато оглядываюсь по сторонам, вокруг настолько темно, никто не смотрит.

— Они не выбросят такого кита, — задыхаясь говорю я.

— Думаю, что нет.

— Ты получишь суровое предупреждение, — бормочу я, извиваясь и придвигаясь ближе к его руке, наслаждаясь его теплым пальцем внутри себя, пока он кружит вокруг моего клитора.

— Бл*ядь, мне нравится, что ты такая порочная и жадная до секса. Ты позволишь мне сделать что-нибудь с собой?

Он погружает свои пальцы еще глубже и начинает нажимать на клитор.

— Я не могу ждать, чтобы вернуться в наш номер, и увидеть, как мой большой член исчезает между твоих сладких губ, пока я не войду в твоей рот по самые яйца. Потом я хотел бы, своим членом, пропитанным твоей слюной, скользнуть в твою бедную маленькую киску. Я собираюсь достаточно ее растянуть и трахать, пока из нее не будет стекать сперма. И тогда я буду слизывать ее, пока она будет капать.

— Черт! Я сейчас кончу, — предупреждаю я в сдавленном хрипе.

— Повернись и посмотри на меня.

Я поворачиваюсь и смотрю на него широко раскрытыми глазами, при этом пытаясь сохранить совершенно спокойной выражения лица. Оргазм начинает колотить все мое тело, и я сжимаю крепко зубы, по-прежнему дрожа на его пальцах, пресекая попытку закричать.

Потом он кладет свои пальцы мне в рот и заставляет меня сосать их.

19.

Одиннадцать часов вечера в субботу, когда еще ярко горят огни, а по бокам стоят предметы рок-звезд, оставленные в качестве сувенира, а картежники только раскачиваются, мы проходим через казино к игровой зоне с повышенными ставками, под названием «Peacock Lounge», где когда-то Джими Хендрикс выставил на игровой стол свой расфуфыренный жилет.

Игровая зона с повышенными ставками возвышается на круглой платформе, огороженная со всех сторон и имеет свой собственный бар. Она явно заблаговременно зарезервирована, поэтому стол с рулеткой пристроен здесь специально для Джека.

Я смотрю на Джека.

— Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Никто не может выиграть в рулетку, если он тайком просто не украдет деньги со стола, пока никто не видит».

— Если посмотреть на рулетку языком физики, то это Вселенная в миниатюре, крутящаяся, сверкающая в водовороте всех существующих сил, играющих в их крошечные элегантные танцы.

— Очень поэтично.

Крупье девушка азиатка приветливо улыбается и кивает. Мужчина в костюме выносит поднос действительно классных галюциногенных цветных фишек и ставит их на стол перед Джеком.

Джек смотрит на них и улыбается с благодарностью. Он передвигает пять фишек ко мне. Фишки фиолетового, оранжевого, желтого и зеленого цвета, каждая по пять штук баксов.

— Я не могу играть на такие деньги. Я буду в полном отчаянии, если проиграю, — говорю я, отодвигая их обратно.

Он смеется и все равно придвигает их ко мне.

— Бери. Отдашь мне позже, если не используешь.

Он кладет фишку на Красное и Четное. Крупье запускает колесо, шарик вращается по наружному кольцу, потом останавливается на внешней дорожке. Ставок больше нет.

— Тридцать три черное, — объявляет крупье.

Она ставит маркер на 33 в черный квадрат и сметает его деньги. Я судорожно сглатываю. Вау! Десять тысяч долларов исчезли за считанные секунды. Я перевожу на него взгляд, его лицо бесстрастно.

На этот раз он кладет по две фишки на красное и на нечетное. Шарик останавливается на 23 Красное. Я делаю глубокий вдох. Он выиграл двадцать тысяч. Люди начинают собираться вокруг стола, наблюдая за нами.

Джек повторяет в той же последовательности и снова выигрывает.

Большой мужчина подходит к нашему столику и ненавязчиво стоит позади Джека. Он наблюдает за игрой бдительно и зорко. Сейчас еще больше людей собирается у стола. На этот раз Джек ставит пять фишек на Черное и пять на Четное. Мужчина кладет две фишки рядом с Джеком.

Колесо вертится — 8 черное.

Он выиграл сто тысяч, я дотрагиваюсь до его руки. Я знаю, как работают все казино. Умный игрок не останется играть дольше, потому что чем дольше вы остаетесь, тем более возрастает вероятность, что вы все проиграете.

— Разве ты не должен сейчас остановиться? Ты выиграл много.

Он смотрит на меня со странным выражением на лице.

— Помнишь, что я говорил тебе, Лил? Я везунчик, мне всегда везет.

Он ставит весь выигрыш, сто тысяч долларов, на 34 Красное. Толпа позади нас вздыхает. Это очень высокая ставка. Выплаты тридцать пять к одному, но шансы на победу слишком малы.

Я дотрагиваюсь до его рукава, смотрю в замешательстве. Я не совсем понимаю, что он задумал. Зачем отказываться от предыдущего выигрыша и не использовать более осторожную стратегию?

— Зачем?

— Везет в игре, но не везет в любви. Если я выиграю, то мне не везет в любви, а если я проиграю, значит мне повезло в любви. Что скажешь, Лил? Сто тысяч долларов стоит того?

Женщина раскручивает колесо. Я в недоумении смотрю, как вращается колесо, и ставлю свои фишки рядом с его.

— Ставок больше нет, — провозглашает она.

Я смотрю на него, он совершенно невозмутимо смотрит на меня. Похоже, ему совершенно не интересно узнать, чем закончиться игра. В тишине звучит общий вздох разочарования. Я слышу невнятные слова:

— Четырнадцать Красный, — все фишки сметаются с поля.

— Это ведь недаром называется место развлечений, — бормочет он, удивительно спокойно.

Он тянется в карман и выуживает небольшую бархатную коробочку, на которую я смотрю в шоке. Он открывает крышку.

Огромный, сверкающий бриллиант лежит передо мной. Я чувствую полное изумление и переполох, поднимаю голову и вижу «Blue Man Group»!(Blue Man Group — нью-йоркская перформанс-группа, выступающая в сценическом образе «синих инопланетян». В состав группы входят Мэтт Голдман, Фил Стантон и Крис Винк.) Их лысые головы покрашенные синей краской, и они стоят с расширенными глазами, показывая мне плакаты, на которых написано:

Ты

Выйдешь

За Меня

Замуж,

Лили

Харт?

У меня отпадает челюсть. Люди вокруг нас начинают вздыхать, охать и ахать. Что, черт возьми, происходит? Все это выглядит настолько нереальным, что я почти не верю своим глазам. Я кошусь на Джека, который широко улыбается мне. Группа начинает пантомиму, изображая биение сердца в своем собственном неповторимом стиле. Затем они откуда-то выуживают бутылку шампанского Kristal и с помпой открывают, наливая в два высоких бокала, которые тоже взялись из ниоткуда. Один вручается мне. Совершенно ошеломленная, я молча беру и поворачиваюсь в сторону Джека, у меня совершенно пустая голова.

— Выйдешь? — тихо спрашивает Джек.

— Это был твой запрос, как хай-роллера? — шепчу я.

— Часть, еще не все закончено.

Моя голова явно отказывается мыслить трезво, выпитые коктейли сделали меня заторможенной. И потом все произошло так быстро. Не знаю, что бы я сделала в других обстоятельствах, но в настоящий момент у меня нет времени на размышления или глубокие раздумья, так, как передо мной разыгрывается самая прекрасная вещь, которую когда-либо кто-либо делал для меня. Это самый романтичный и, безусловно, самый драматичный момент в моей жизни. И все эти собравшиеся люди ждут, когда я скажу «да».

И я ловлю себя на мысли, что непроизвольно шепчу:

— Да. Да, выйду.

С торжествующей улыбкой он надевает кольцо мне на палец, оно идеально подходит, толпа начинает аплодировать и кричать поздравления.

— Пойдем, — говорит он, и мы выходим к бассейну, который превратился в волшебный мир чудес, заполненный цветами, воздушными шарами и фонариками, и здесь же стоит алтарь и священник.

— Что за черт? — люди хлопают в ладоши, смеются и подбадривают нас.

— Готова стать моей женой сейчас?

— Сейчас? — пищу я. — Уже почти полночь.

— Ну и что, почему бы и нет? Это Лас-Вегас, место, где сбываются мечты, и брачные церемонии идут все двадцать четыре часа.

Я вдруг вспоминаю Миллса, и что он скажет на это. Дерьмо. Какого хрена я делаю? Это явно не входит в ту часть плана. Я ощущаю, как по позвоночнику проходит холодок от беспокойства. Мне хочется сказать: «Нам следует подождать, все слишком быстро», — но я не могу. Он создал вокруг такую сказку, и все на меня смотрят со смесью зависти и благоговения, поэтому поднимаю на него глаза.

Теплый порыв ветра колышет его волосы, как будто он прошелся по ним пальцами. Он смотрит сверху-вниз на меня с отчаянием и напряженьем. Я уставилась на него полностью загипнотизированная. Он настолько великолепен, словно вышел из яркого цветного сна. Я самая счастливая девчонка, находящаяся здесь.

Я открываю рот, и слова сами выходят из меня:

— Да, я выйду за тебя замуж.

* * *

С улыбкой священник объявляет:

— Вы можете поцеловать свою невесту.

Как будто во сне я смотрю, как Джек придвигается ко мне ближе, сверкая глазами и торжествуя. Подзадоривая меня? Подзадоривая меня в чем? Я чувствую, как его губы опускаются на мои, все мысли тут же исчезают. Ноги подгибаются. Я замужем. Я замужем за Джеком Иденом, и я стою здесь без своих родителей и бабушки. Острое чувство вины пронзает меня.

Какого черта я наделала?

Но все вокруг кричат от восторга, кругом шум и суета. Появляются откуда-то фотограф и видео оператор. Персонал отеля поздравляет нас, разрезая торжественно торт. Я кладу небольшой кусочек в рот, он такой мягкий, но я до конца не распробовала его, похоже сладкий.

Джек тянет меня за руку и тащит за собой в лифт. Я смотрю на него снизу-вверх, все еще слегка ошеломленная, не в силах поверить в то, что я замужем. Мы только что поженились. В лифте у меня нет сил поднять на него глаза, поэтому разглядываю свое кольцо. Вау! Я замужем. Я на самом деле, реально замужем. И росток счастья дотрагивается до моего сердца.

Целоваться мы начинаем прямо в лифте, из которого он вытаскивает меня, и мы, спотыкаясь, не отрывая губ друг от друга, двигаемся к нашей двери. Вдруг он подхватывает меня на руки.

— Что ты делаешь?

— Переношу тебя через порог.

Я смеюсь. Кто бы мог подумать, что я снова смогу стать такой беззаботной и счастливой? Он проносит меня мимо затемненного фойе и опускает на пол в гостиной с алыми стенами.

— Покажите мне, миссис Иден, что надето у тебя под платьем.

Я вдруг начинаю стесняться и закусываю губу. Он толкает меня в середину комнаты и плюхается на черный диван, откинувшись на спинку, широко расставив ноги, в совершенно расслабленной позе, желая наблюдать за шоу.

Я расстегиваю застежку на высоком вороте и тяну вниз молнию. Платье шелестит и переливается, пока падает вниз на пол, я остаюсь в нижнем белье, поясе, чулках и на высоких шпильках. Перешагиваю через платье и медленно наклоняюсь к нему, стоя перед ним с разведенными ногами. Он медленно проходится взглядом по моему телу.

— Повернись и покажи мне свою задницу, — приказывает он.

Его глаза пьяные от голода, я разворачиваюсь и вызывающе выставляю свою попу, оглядываюсь на него и замечаю, что его взгляд останавливается на моей промежности, прикрытой бледно-голубой тонкой полоской стрингов между моими половыми губами. Не отрывая от меня глаз, он снимает пиджак и вытаскивает рубашку из брюк.

Я завожу за спину руки, расстегиваю лифчик, медленно облизывая нижнюю губу. Я знаю, что это должно просто свести его с ума.

— Дальше, — бормочет он, расстегивая рубашку.

Я снимаю лифчик.

— Господи, ты настолько чертовски сексуальна, — его зрачки расширяются и становятся огромными.

— Что ты хочешь следующим? — спрашиваю я с придыханием, изображая голос бимбо.

— Эту полоску, прилипшую к твоей киски.

Я смеюсь от головокружения.

Выражение его лица не меняется. Он смотрит, словно заколдованный на меня. Я раньше задавалась вопросом на что похоже, когда ты с кем-то, кто заставляет почувствовать тебя необходимой, такой желанной, такой особенной. Теперь я знаю, но при этом совсем не знаю, что принесет мне будущее. Но я могу никогда не получить этот момент, который так далек от меня.

Я снимаю стринги, держу в руке, позорно для себя подношу их к носу.

Он с шумом выдыхает, перешагивает через брюки и боксеры, делает шаг ко мне и проводит по моим изгибам вдоль ягодиц, у меня начинает слегка гореть кожа от его прикосновений.

— Такая стройная, — бормочет он, как-то тепло и уютно. Затем нагибается и проводит своим бархатным языком, медленно и дразняще по моим складкам. — И сладкая, как грех, — шепчет он. Он поднимается, его язык проводит дорожку к моему уха, сосет мочку, легко зажимая зубами и вдруг кусает. Мой желудок сжимается в узел, и я не могу сдержать стона.

Он хватает меня за талию и крутит вокруг, и я встречаюсь с его обожающим взглядом. Я скольжу руками к нему за шею и призывно прижимаюсь телом к его выпирающей эрекции. Я испытываю полное отчаяние, желая потереться своей грудью о его горячую грудь, покрытую темными волосами, и почувствовать его влажный рот на своих сосках. Я хочу, чтобы его руки раскрыли мне бедра и его напряженный огромный член раздвинул мои опухшие складки плоти.

Но он не делает ничего похожего.

Вместо этого, он тянет меня в сторону стены, состоящей из окон от пола до потолка. Мои ладони опускаются на холодную поверхность стекла, и я вижу панораму города, сверкающую неоновыми огнями, окруженного километрами темной пустыни со всех сторон. Я чувствую, как он притягивает, наклоняя мои бедра к нему, и жестко входит в меня. И я, наблюдая за своим отражением в окне, с открытым ртом, испуганно выдыхаю.

— Тебе нравится грубо?

— Да.

Он сильно толкается опять.

— Так?

— Да, — удивляюсь сама себе.

Я чувствую, как он раздвигает мои ягодицы и впечатывается в меня так сильно и глубоко, что я непроизвольно дергаюсь, словно кукла-марионетка. Я поднимаю глаза вверх, через пелену замечаю звезды, раскинувшиеся как драгоценные камни на мягкой черноте ночного неба. И вдруг появляется совершенно отчетливая мысль: «Все, что мне необходимо — это просто быть его. Такой. Навсегда».

— Никто не имел тебе так сильно раньше, не имели же?

— Нет.

— Никто и никогда не будет иметь тебя впредь, не так ли?

— Нет, — стону я.

— Потому что это все мое. Я владею всем этим теперь, согласна?

— Да, да, да.

Его палец неумолимо кружит по моему клитору. Эти ощущения вызывает во мне прилив ноющего тепла, наводняющего тело. Он выдерживает свой жесткий такт, и я взрываюсь, разлетаясь на тысячи мелких кусочков. Я прислоняюсь, чуть ли не вжавшись, к стеклянной поверхности, чувствуя его оргазм, последовавший за моим. Он кончает яростно, жестко, анималистически.

Я упираюсь в стекло, тяжело дыша и медленно оборачиваюсь.

— Ты знаешь, — шепчет он мне на ухо, его голос ленивый, пропитанный только что испытанными эмоциями. — Ты снилась мне.

— Правда, — бормочу я, чувствуя себя насытившейся, но при этом мне хочется удержать его внутри себя навсегда.

— Разве ты не хочешь узнать, что мне снилось?

— Что тебе снилось? — мой голос звучит лениво и игриво.

— Мы вышли в город пообедать, у нас был секс... а потом ты предала меня.

Я замираю, кровь замораживается у меня в венах. Он замечает мою реакцию!

В стекле я вижу отражение его лицо тускло поблескивающее, оно такое нереальное, словно призрак. Эта минута настолько простая, но и настолько обостренная именно из-за того, что она такая простая. Жизнь редко предлагает такие минуты запутанной ясности, словно в течение многих лет я тренировалась только специально для этой минуты. Я вижу выражение его посверкивающих глаз, словно у крысы, загнанной в угол. Сможет ли она убить или будет убита сама, не решаясь до последней минуты сделать выбор.

Я разворачиваюсь к нему, широко раскрыв глаза, неуклюже стоя на дрожащих ногах.

Его лицо, словно выточено из мрамора. Стекло за моей спиной отвратительно холодное, и тишина между нами падает свинцом. Вдруг я ощущаю, насколько Ева чувствовала себя обнаженной, беззащитной и такой чертовски виноватой.

Он стоит в полуметре от меня, я могу дотронуться до него, но он просто смотрит мне в глаза, словно смотрит на произведение современного искусства, пытаясь понять, что художник хотел выразить своим бессмысленным всплеском цвета. Я пытаюсь представить, что он может увидеть.

После того как вырезать всю фигню по поводу переделывания мира, чтобы он был более безопасным местом, и моего гложущего стыда, что меня не было рядом с Льюком, когда я была ему больше всего нужна, что остается во мне? Грустная, одинокая, подлая сука, которая пыталась использовать свое тело для получения некой информации, и которая с треском провалилась.

Я открываю рот, честно говоря, не зная, что собираюсь сказать, но он останавливает меня, положив палец мне на губы.

— Не ври, детка, — мягко советует он.

Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как слезы начинают собираться в уголках глаз, несколько раз резко моргаю, причем быстро. Он убирает руку.

— Ты сказала им про шестнадцатое число?

Я от ужаса выгибаюсь, закрываю глаза и молча киваю.

Я слышу, как он тихо вздыхает.

Я открываю глаза, он смотрит на меня с выражением грусти, мне хочется прижаться к нему и удержать его, но я не могу. Я не вынесу, если он оттолкнет от себя. Господи! Минуту назад все казалось таким реальным, пока не превратилось в какой-то мираж. Я понимаю, что меня начинает колотить дрожь.

— Когда ты узнал? — тихо с трудом спрашиваю я.

— Возможно, я всегда это знал, просто не хотел в это верить.

— Как? — часть меня хочет узнать, где я облажалась.

Он приподнимает один уголок рта.

— В тебе все не соответствовало тому образу, который ты пыталась изобразить. Ты была слишком чистой, чтобы быть беглянкой. Беглянка, которая настолько выборочна с мужчинами? И есть еще одна вещь, которую тебе стоит пересмотреть, прежде чем вернуться, к своей деятельности под прикрытием. Ты разговариваешь во сне.

— Я? — хрипло спрашиваю я.

— В тот момент, когда на тебя напали, ты сказала: «Доберись до Кристального Джека». Тогда я все понял, потому что никто не называет меня так.

— Так ты признаешься, что занимаешься наркотиками?

Он хмурится.

— Ты считаешь, что я только что признался, что торгую наркотиками?

— Тебя зовут Кристальным Джеком, потому что продаешь метамфетамин.

— Это они тебе так сказали? — он тянет за свою цепь, состоящую из красных хрустальных бусинок, рывком, она разрывается и сверкающие хрусталики рассыпаются по полу, ударяясь о пол и разлетаясь по всей поверхности. Другой рукой он берет мою руку, открывает ладонь и кладет то, что осталось у него в кулаке и также закрывает мою руку. — Вот почему меня называли Кристальным Джеком. Я никогда не продавал тяжелые наркотики.

Мой взгляд перемещается от моего сжатого кулака вверх к его глазам. Я не знаю, верить ли ему, но он никогда не лгал мне, и правда заключается в том, что все это время, пока я была с ним, не видела никаких доказательств употребления наркотиков, не в «Эдеме», не им лично.

Я смотрю на него так, словно увидела впервые. Я смотрю на него, как на мужчину, в которого влюблена. Все это время я притворялась (ему и себе), что я не люблю его. Но я очень сильно люблю его. Я люблю этого мужчину, который мне кажется более честным и более искренним, нежели сам священник. Других доказательств, кроме кровати, покрытой деньгами, у меня нет против него, что он является гангстером.

Он отходит и начинает одеваться. Я стою у окна голая, замерзшая и водоворот всевозможных мыслей кружится у меня в голове. Он подходит ко мне полностью одетый и смотрит на меня, и в его глазах я вижу презрение.

— Зачем ты на мне женился, если ты все знал?

— Так никто не сможет заставить тебя свидетельствовать против меня. Если же ты все же пойдешь на это, то по собственной воле.

У меня отпадает челюсть. По какой-то причине его ответ больно шокирует меня.

— Как ты мог жениться на мне по этой причине?

— А как ты могла предоставлять мне свое обнаженное тело и при этом удерживать сердце закрытым? Скажи им, чтобы в следующий раз, если они захотят отправить еще одного шпиона, то может им следует рассмотреть идею, и не посылать такого новобранца, как ты, — он жестко и насмешливо смотрит на меня. — Наслаждайся своей брачной ночью, миссис Иден.

Всё разрушено.

Пожалуй, мне пора идти.

«Лей по мне слезы», Джастин Тимберлейк

20.

Долгое время я стою, просто уставившись на закрытую дверь. Одна часть меня наполнена ужасом, но другая находится в странном приподнятом настроении, наконец, ложь открылась, и мне не нужно больше притворяться. По-прежнему голая, я направляюсь к заполненному бару. Открываю бутылку виски и начинаю пить прямо из горла. Оно льется мне в горло, сжигая все на своем пути. Я кашляю и стучу по груди, звук слишком громко отдается в пустом люксе.

Я чувствую, как слезы появляются у меня на глазах, я одинока, беспомощна, и невероятно потеряна. Я с треском провалилась, и винить можно только себя. Я поднимаю с пола китайское платье, аккуратно вешаю его в шкаф. Это было мое свадебное платье. Пальцы непроизвольно скользят по шелку в последний раз. Его обнаружит горничная, и скорее всего будет только рада. Затем я иду в ванную и, пытаясь не смотреть на свое отражение в зеркале, одеваюсь в свою одежду.

Я опускаюсь на кровать и начинаю ждать его возвращения, почему-то мне кажется, что он должен вернуться. Он не может просто вот так уйти. Но спустя час я понимаю, что он не вернется. Реальность, как молот, ударяет меня по голове. Правда всплыла, словно кто-то включил свет. Все это время я предполагала, что привыкну к темноте. Я была уверена в успехе в этой темноте и просто пыталась отгадать названия.

Но это была сплошная ложь.

Он знал, что я коп под прикрытием, и все время только притворялся. Все, что у нас было оказалось одной ложью. Возможно, похоть была реальной, но что такое похоть без любви? Все это время он знал. Я вспоминаю всех людей и его планирование пышной свадьбы и «Blue Man Group». Он потерял все эти деньги преднамеренно, чтобы сохранить невидимый баланса бизнеса между ним и казино.

Я резко выдыхаю, теперь мне становится понятно, почему он попросил именно этот конкретный люкс — Provocateur.

Господи, уже в самом названии есть сообщение, но мне было не до того. Я была слишком горда своей собственной способностью обманывать и слишком ослеплена своими чувствами. Я чувствую, как слезы собираются у меня на глазах. Нет, я не собираюсь сейчас сдаваться. Я знаю, что происходит со мной, когда я начинаю погружаться в свое горе, и впадать в панику. Никакого больше самоанализа, мне просто не стоит здесь больше оставаться.

Мои инструкции предельно ясны — в случае, если я провалилась.

Я поднимаю телефонную трубку и заказываю авиабилеты, пакую быстро сумку. В любом случае, у меня не так много вещей, чтобы упаковывать. Открываю кошелек и вынимаю черную фишку, она не нужна больше и здесь точно не пригодится, те десять тысяч долларов, которые я заработала в «Эдеме».

Я помню ту душную ночь, как будто это случилось только вчера, и как возбуждающе и волнительно все потом было. Какой наивной я была, и как я поддалась тогда своему искушению, совершенно не думая, что могут потом остаться шрамы на всю жизнь. Я кладу фишку на подушку на его стороне кровати. Не знаю, почему я беспокоюсь об этом, особенно после того, как он так беспечно проиграл такие деньги в казино, но понимаю, что мне не следует ее держать у себя. В конце операции мне необходимо будет уничтожить все физические атрибуты моего альтер-эго — волосы, одежду, людей, с которыми подружилась, и вернуться к своей нормальной жизни.

Я выхожу из гостиной и опять сажусь и начинаю ждать. Я знаю, что полностью провалилась, но в данный момент мне как-то странно спокойно и хорошо. «Все просто», — успокаиваю я себя. — Меня разоблачили. Я не первый тайный агент, с которым такое произошло. Это происходит часто. Я просто напишу рапорт, и они назначат меня куда-нибудь еще, в другое место. Куда-нибудь, где можно зализать раны. Где не будет Джека Идена, и я не влюблюсь в него и не буду мучиться потом».

Я смотрю на часы, заказываю такси. Через тридцать минут такси приедет и отвезет меня в аэропорт. «Я буду в порядке, конечно, у меня все будет хорошо».

Тихий голосок внутри меня говорит: «Не убегай, останься в отеле. Борись за своего мужчину».

Но он не мой мужчина. Он ничей мужчина. Он притворялся все это время. Я оказалась такой дурой. Я позволила себе влюбиться. Это не так подло, по сравнению с тем, что приходилось делать другим копам, работающим в течение многих лет под прикрытием, некоторые уже женаты на своих целях и даже родили от них детей. Я не настолько уж поступила гадко.

Я поднимаюсь, потому что не в состоянии оставаться в этом номере. Я подожду такси, внизу в фойе. Я забираю сумку, кидаю последний взгляд на великолепный номер и решительно иду к двери.

Я открываю ее и замираю, как вкопанная, сумка выпадает у меня из рук.

Джек Иден сидит напротив двери, растянувшись на полу, в коридоре, упираясь спиной в стену, а рядом с ним лежит пустая бутылка из-под виски. В правой руке он держит на половину пустую такую же бутылку. Он поднимает на меня глаза, пытаясь удержать на мне взгляд.

— Так быстро уезжаешь? — невнятно спрашивает он.

И слова вышли раньше, чем вы задумались...

— Дж…

Content

Джоджия ле Карр
Иден # 2

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.