Астрид Линдгрен

Собр. соч., Т. 1

Эмиль из Лённеберги

(пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

Эмиль из Лённеберги. Так звали мальчика, который жил близ Лённеберги. Эмиль был маленький сорванец и упрямец, вовсе не такой славный, как ты. Хотя на вид неплохой парнишка — что правда, то правда. И то пока не начнет кричать. Глаза у него были круглые и голубые. Лицо тоже круглое и розовое, волосы светлые и вьющиеся. Посмотришь на него — ну просто ангелочек. Только не умиляйся раньше времени. Эмилю было пять лет от роду, но силой он не уступал молодому бычку. Жил он на хуторе Каттхульт, близ селения Лённеберга, в провинции Смоланд. И разговаривал этот плутишка на смоландском наречии. Но тут уж ничего не поделаешь! В Смоланде все так говорят. Если ему хотелось надеть свою шапку, он не говорил, как ты: «Хочу шапку!», а кричал: «Хочу шапейку!» Его шапка была всего-навсего обыкновенной, довольно неказистой кепчонкой с черным козырьком и синим верхом. Ее однажды купил ему отец, когда ездил в город. Эмиль обрадовался обновке и вечером, ложась спать, сказал: «Хочу шапейку!» Его маме не понравилось, что Эмиль собрался спать в кепке, и она хотела положить ее на полку в сенях. Но Эмиль завопил так, что стало слышно во всей Лённеберге: «Хочу шапейку!»

И целых три недели Эмиль спал в кепке каждую ночь. Что ни говори, своего он добился, хотя для этого и пришлось ему поскандалить. Уж он-то умел настоять на своем. Во всяком случае, не делал того, чего хотела его мама. Однажды под Новый год она попыталась уговорить его поесть тушеных бобов: ведь овощи так полезны детям. Но Эмиль наотрез отказался:

— Не буду!

— Ты что ж, совсем не будешь есть овощи и зелень? — спросила мама.

— Буду! — ответил Эмиль. — Только взаправдашнюю зелень.

И, притаившись за новогодней елкой, Эмиль принялся грызть зеленые веточки.

Но скоро ему надоело это занятие, уж больно колючи елочные иголки.

И упрямый же был этот Эмиль! Он хотел командовать и мамой, и папой, и всем Каттхультом, и даже всей Лённебергой. Но лённебержцы не желали ему подчиняться.

Жаль этих Свенссонов из Каттхульта! — говаривали они. — Ну и балованный же у них мальчишка! Ничего путного из него не выйдет, это уж как пить дать!

Да, вот что думали о нем лённебержцы. Знай они наперед, кем станет Эмиль, они бы так не говорили. Если бы они только знали, что он будет председателем муниципалитета, когда вырастет! Ты, верно, не знаешь, кто такой председатель муниципалитета?[1] Это очень-очень важный человек, можешь мне поверить. Так вот, Эмиль и стал председателем муниципалитета, только не сразу, конечно.

Но не будем забегать вперед, а расскажем по порядку о том, что случилось, когда Эмиль был маленький и жил на хуторе Каттхульт близ Лённеберги, в провинции Смоланд, со своим папой, которого звали Антоном Свенссоном, и со своей мамой, которую звали Альмой Свенссон, и своей маленькой сестренкой Идой. Был у них в Каттхульте еще работник Альфред и служанка Лина. Ведь в те времена, когда Эмиль был маленьким, и в Лённеберге, и в других местах еще не перевелись работники и служанки. Работники пахали, ходили за лошадьми и быками, скирдовали сено и сажали картошку. Служанки доили коров, мыли посуду, скребли полы и баюкали детей.

Теперь ты знаешь всех, кто жил в Каттхульте, — папу Антона, маму Альму, маленькую Иду, Альфреда и Лину. Правда, там жили еще две лошади, несколько быков, восемь коров, три поросенка, десяток овец, пятнадцать кур, петух, кошка и собака.

Да еще Эмиль.

Каттхульт был небольшим уютным хуторком. Хозяйский дом, выкрашенный в ярко-красный цвет, возвышался на холме среди яблонь и сирени, а вокруг лежали поля, луга, пастбища, озеро и огромный-преогромный лес.

Как спокойно и мирно жилось бы в Каттхульте, не будь там Эмиля!

— Ему бы только проказить, этому мальчишке, — сказала как-то Лина. — А коли и не проказит, все одно — с ним беды не оберешься. В жизни не видывала этакого постреленка.

Но мама Эмиля взяла его под защиту.

— Эмиль вовсе не плохой, — сказала она. — Вот смотри, сегодня он всего один раз ущипнул Иду да пролил сливки, когда пил кофе. Вот и все проказы… Ну, еще гонялся за кошкой вокруг курятника! Нет, что ни говори, он становится куда спокойнее и добрее.

И верно, нельзя сказать, что Эмиль был злой. Он очень любил и сестренку Иду, и кошку. Но Иду ему пришлось ущипнуть, иначе она ни за что не отдала бы ему хлеб с повидлом. А за кошкой он гонялся без всякого дурного умысла, просто хотел посмотреть, кто быстрее бегает, а кошка его не поняла.

Так было седьмого марта. В день, когда Эмиль был такой добрый, что всего один раз ущипнул Иду, да пролил сливки, когда пил кофе, и еще гонялся за кошкой.

А теперь послушай, что приключилось с Эмилем в другие, более богатые событиями дни. Неважно, просто ли он проказил, как говорила Лина, или все получалось само собой, потому что с Эмилем вечно что-нибудь приключалось. Итак, начинаем наш рассказ.

ВТОРНИК, 22 МАЯ

Как Эмиль угодил головой в супницу

В тот день на обед в Каттхульте был мясной суп. Лина перелила суп в расписанную цветочками супницу и поставила ее на кухонный стол. Все с аппетитом принялись за еду, в особенности Эмиль. Он любил суп, и это было заметно по тому, как он его хлебал.

— Что это ты так чавкаешь? — удивленно спросила мама.

— А иначе никто и не узнает, что это суп, — ответил Эмиль.

Правда, ответ его прозвучал иначе. Но что нам до этого смоландского говора! Послушай-ка, что было дальше!

Все ели вволю, и вскоре супница опустела. Лишь на донышке осталась малюсенькая-премалюсенькая капелька. И эту-то каплю захотел съесть Эмиль. Однако слизнуть ее можно было только всунув голову в супницу. Эмиль так и сделал, и все услыхали, как он причмокнул от удовольствия. Но можете себе представить, Эмиль не смог вытащить голову обратно! Супница плотно сидела на голове. Тут Эмиль перепугался и выскочил из-за стола. Он стоял посреди кухни, а на голове, словно кадушка, возвышалась супница, сползавшая ему на глаза и на уши. Эмиль силился стащить супницу с головы и вопил во весь голос. Лина всполошилась.

— Ах, наша чудесная супница! — запричитала она. — Наша чудесная супница с цветочками! Куда мы теперь станем наливать суп?

Раз голова Эмиля в супнице, понятно, туда уж супа не нальешь. Это Лина сообразила, хотя вообще-то была довольно бестолкова.

Но мама Эмиля больше думала о сыне.

— Милые вы мои, как же нам спасти ребенка? Давайте разобьем супницу кочергой!

— Ты что, с ума сошла?! — воскликнул папа. — Ведь супница стоит целых четыре кроны[2].

— Попробую-ка я, — сказал Альфред, ловкий и находчивый парень.

Ухватившись за обе ручки супницы, он с силой потянул ее вверх. Ну и что толку? Вместе с супницей Альфред приподнял и Эмиля, потому что Эмиль крепко-накрепко застрял в супнице. Он так и повис в воздухе, болтая ногами и желая как можно скорее снова очутиться на полу.

— Отстань… пусти меня… отстань, кому говорю! — кричал он.

И Альфред поставил его на пол.

Теперь все окончательно расстроились и, столпившись вокруг Эмиля, думали, что делать. И никто — ни папа Антон, ни мама Альма, ни маленькая Ида, ни Альфред и Лина, — никто не мог придумать, как высвободить Эмиля.

— Ой, Эмиль плачет, — сказала маленькая Ида.

Несколько крупных слезинок вытекло из-под супницы и покатилось по щекам Эмиля.

— Это не слезы, — возразил Эмиль. — Это мясной суп.

Он по-прежнему хорохорился, но, видно, ему было совсем несладко. Подумать только, вдруг он никогда не избавится от супницы? Бедный Эмиль, на что же он теперь напялит свою «шапейку»? Мама Эмиля очень жалела малыша. Она снова хотела схватить кочергу и разбить супницу, но папа сказал:

— Ни за что! Супница стоила четыре кроны. Лучше поедем в Марианнелунд к доктору. Уж он-то освободит Эмиля. И возьмет с нас всего три кроны, так что одну крону мы все же выгадаем.

Маме понравилась папина затея. Ведь не каждый день удается выгадать целую крону. Сколько всего можно купить на такие большие деньги! Перепадет что-нибудь и маленькой Иде, которая будет сидеть дома, пока Эмиль разъезжает по докторам.

В Каттхульте начались поспешные сборы. Надо было привести в порядок Эмиля, умыть и одеть его в праздничный костюмчик. Причесать его, разумеется, было невозможно. Правда, мама ухитрилась просунуть в супницу палец, чтобы выскрести грязь из ушей мальчика, но это кончилось плохо: палец тоже застрял в супнице.

— Тяни его, вот так тяни, — советовала маленькая Ида, а папа Антон здорово разозлился, хотя вообще-то был человек добрый.

— Ну, кто еще? Кому охота прицепиться к супнице? — закричал он. — Пожалуйста, не стесняйтесь! Я возьму большой воз для сена и заодно свезу к доктору в Марианнелунд весь Каттхульт!

Но тут мама Эмиля сильно дернула руку и вытащила палец из супницы.

— Видно, не мыть тебе сегодня ушей, — сказала она, подув на палец.

Из-под супницы мелькнула довольная улыбка, и Эмиль сказал:

— Хоть какой-то прок от этой супницы.

Тут Альфред лихо подогнал повозку к крыльцу, и Эмиль вышел из дому. Он был такой нарядный в полосатом праздничном костюмчике, в черных башмаках на пуговках и с супницей на голове. По правде говоря, супница на голове была, пожалуй, и ни к чему, но, яркая и пестрая, она, если на то пошло, напоминала какую-то необычайно модную летнюю шляпку. Плохо только, что она то и дело съезжала Эмилю на глаза.

Пора было ехать в Марианнелунд. Вскоре все были готовы, и повозка тронулась в путь.

— Присматривай без нас хорошенько за Идой! — закричала Лине мама Эмиля.

Она устроилась на переднем сиденье рядом с папой. На заднем сиденье восседал Эмиль с супницей на голове. Рядом с ним лежала его кепчонка. Не возвращаться же с непокрытой головой!

Хорошо, что он заранее подумал об этом.

— Что приготовить на ужин? — крикнула вдогонку Лина.

— Что хочешь! — ответила мама. — Не до того мне сейчас!

— Тогда сварю мясной суп! — сказала Лина. И тут же, увидев, как яркая, в цветочках, супница исчезает за поворотом, она вспомнила о случившемся и, обернувшись к Альфреду и маленькой Иде, грустно сказала:

— Вместо супа будут пальты[3] и шпик!

Эмиль уже не раз ездил в Марианнелунд. Ему нравилось сидеть высоко на облучке и смотреть, как петляет дорога. Ему нравилось разглядывать хутора, мимо которых они проезжали, живших там ребятишек, лаявших у калиток собак, лошадей и коров, которые паслись на лугах. Однако на этот раз поездка была не из веселых. На этот раз он сидел с супницей на голове. Она совсем закрыла ему глаза, и он ничего не видел, кроме носков своих собственных башмаков, которые с трудом различал из-под супницы сквозь узкую щелку. Поминутно ему приходилось спрашивать отца:

— Где мы сейчас? Уже проехали «Блины»? Скоро «Поросенок»?

Эмиль сам придумал эти названия для всех хуторов вдоль дороги. Один он назвал «Блины», потому что однажды, проезжая мимо, видел, как двое толстых мальчуганов у калитки уписывали за обе щеки блины. «Поросенком» он окрестил другой хутор в честь маленького резвого поросенка, которому иногда почесывал спинку.

Теперь Эмиль мрачно сидел сзади, уставившись на носки башмаков, и не видел ни блинов, ни резвых поросят. Неудивительно, что он все время ныл:

— Где мы сейчас? Далеко еще Марианнелунд?..

Когда Эмиль с супницей на голове вошел в приемную доктора, там было полно народа. Все, кто сидел в приемной, пожалели мальчика. И понятно: с ним стряслась беда. Только один щупленький старикашка при виде Эмиля не удержался от смеха, словно это так весело — застрять в супнице.

— Хо-хо-хо! — смеялся старикашка. — Уши у тебя, что ли, зябнут, малыш?

— Не-а, — отозвался Эмиль.

— Зачем же ты тогда нацепил этот колпак? — спросил старикашка.

— Чтоб уши не озябли, — ответил Эмиль.

Он за словом в карман не лез, даром что был мал!

Но тут Эмиля позвали к доктору. Доктор не смеялся, он только сказал:

— Здравствуй, здравствуй! Что ты там делаешь в супнице?

Эмиль не мог, конечно, видеть доктора, но поздороваться с ним было просто необходимо. Эмиль вежливо поклонился, низко склонив голову вместе с супницей. И тут раздался звон: дзинь! Супница, расколотая на две половинки, лежала на полу. Потому что Эмиль ударился головой о письменный стол доктора.

— Плакали наши четыре кроны, — тихонько сказал папа Эмиля маме.

Но доктор его услыхал.

— Нет-нет, одну крону вы все-таки выгадали, — заметил он. — Когда я вытаскиваю из супниц маленьких мальчиков, я беру за это пять крон. А на этот раз он сам себя вытащил.

Папа очень обрадовался. Он даже был благодарен Эмилю за то, что тот разбил супницу и выгадал одну крону. Проворно подняв обе половинки супницы, папа вышел из кабинета с Эмилем и его мамой. На улице мама сказала:

— Подумать только, мы опять выгадали. На что же мы потратим крону?

— Ни на что, — ответил папа. — Мы ее сбережем. А пять эре[4] Эмиль честно заработал. Пусть он их положит дома в копилку.

Вынув из кошелька монетку в пять эре, папа дал ее Эмилю. Угадай, обрадовался Эмиль или нет?

И вот они отправились в обратный путь. Довольный Эмиль, напялив на голову свою кепчонку, сидел позади, зажав в кулачке монетку. Он смотрел на всех детей и на всех собак, на всех лошадей, коров и поросят, какие только попадались ему на глаза. Будь Эмиль просто заурядным малышом, с ним бы в тот день ничего больше не случилось. Но Эмиль был не такой, как все. Вот и отгадай, что он еще натворил! Он засунул пятиэровую монетку в рот, как раз когда они проезжали мимо «Поросенка». И сразу до мамы с папой с заднего сиденья донесся странный звук — «плюк». Легонько икнув, Эмиль проглотил монетку.

— Ой! — сказал Эмиль. — Вот здорово! Как быстро я ее проглотил!

Мама Эмиля снова запричитала:

— Милые вы мои, как нам достать из ребенка монетку в пять эре? Едем обратно к доктору.

— Нечего сказать, здорово ты умеешь считать, — сказал папа. — Неужто мы будем платить доктору пять крон за монетку в пять эре? Что у тебя было в школе по арифметике?

Эмиль спокойно отнесся к происшедшему. Похлопав себя по животу, он сказал:

— Я сам буду своей копилкой: хранить монетку в животе куда надежней, чем дома в копилке. Отсюда ее никому не достать, а из копилки можно. Я уже пробовал открывать ее кухонным ножом, так что знаю…

Но мама Эмиля не сдавалась. Она во что бы то ни стало хотела показать Эмиля доктору.

— Я ведь ничего не говорила в тот раз, когда он съел все пуговицы от штанишек, — напомнила она папе. — Но переварить монетку куда труднее, как бы не было беды!

Она так напугала папу, что тот повернул лошадь и поехал назад в Марианнелунд. Потому что папа Эмиля тоже беспокоился за своего мальчика.

Запыхавшись, вбежали они в кабинет доктора.

— Вы что-нибудь забыли? — спросил доктор.

— Нет, только наш Эмиль проглотил монетку в пять эре, — сказал папа. — Не согласитесь ли вы, доктор, его немножко прооперировать… за четыре кроны и… еще монетку в пять эре в придачу?

Но тут Эмиль дернул папу за сюртук и прошептал:

— Попробуй только отдать ему монетку! Монетка — моя!

А доктор вовсе не думал отбирать у Эмиля монетку в пять эре.

— Никакой операции не надо. Через несколько дней монетка вернется к тебе сама, — сказал он Эмилю. — Съешь-ка пяток булочек, чтобы монетке не было скучно одной и чтобы она не оцарапала тебе животик.

Какой чудесный доктор! Ни эре не взял за совет. Папа Эмиля был ужасно доволен и весь сиял, когда снова вышел на улицу с Эмилем и его мамой.

Мама Эмиля тотчас собралась в булочную сестер-фрёкен[5] Андерссон, чтобы купить Эмилю пять булочек.

— Вот еще! — сказал папа. — Булочки есть у нас дома. — Эмиль задумался, хотя и ненадолго. Он кое-что соображал в счете, и, кроме того, ему хотелось есть. Похлопав себя по животу, он сказал:

— У меня тут монетка в пять эре, добраться бы только до нее, и я сам купил бы себе булочек.

Подумав еще немножко, он добавил:

— Пап, а ты не сможешь одолжить мне пять эре на несколько дней? Я верну их тебе, честное слово!

Тут папа сдался, и они пошли к сестрам-фрёкен Андерссон и купили Эмилю пять булочек. Булочки были очень аппетитные, круглые и румяные, обсыпанные сахарной пудрой. Эмиль их быстро съел.

— Самое вкусное лекарство на свете, — сказал он.

А у папы на радостях голова пошла кругом, и он решил позволить себе неслыханную роскошь.

— Мы заработали сегодня уйму денег, — весело сказал он и, махнув на все рукой, накупил на целых пять эре мятных леденцов для маленькой Иды.

Знаешь, в те времена дети были глупы и непредусмотрительны, они не задумывались над тем, потребуются ли им в жизни зубы или нет. Теперь дети в Лённеберге не едят столько конфет, зато и зубы у них целы!

Потом хуторяне покатили обратно в Каттхульт. Едва переступив порог, еще в сюртуке и в шляпе, папа принялся склеивать супницу. Это было проще простого — она ведь раскололась на две равные половинки. Лина от радости запрыгала и закричала Альфреду, который распрягал лошадь:

— У нас в Каттхульте снова будет мясной суп!

Неужто Лина и вправду на это надеялась?

Видно, она забыла про Эмиля.

В тот вечер Эмиль долго играл с маленькой Идой. На лужайке между громадными валунами он построил сестренке игрушечный шалаш. Ей было страшно весело. А щипал он ее легонько и только тогда, когда ему хотелось съесть мятный леденец.

Но тут начало смеркаться, и Эмиль с маленькой Идой стали подумывать, не пора ли спать. Они забежали на кухню посмотреть, нет ли там мамы. Ее там не было. И вообще там никого не было, была только супница — уже склеенная, она красовалась на столе. Эмиль и маленькая Ида, прильнув к столу, уставились на чудо-супницу, которая пропутешествовала целый день.

— Ишь ты, доехала до самого Марианнелунда! — с завистью сказала маленькая Ида. А потом с любопытством спросила: — Эмиль, а как тебе удалось засунуть туда голову?

— Это пара пустяков! — ответил Эмиль. — Вот так!

Тут в кухню вошла мама Эмиля. И первое, что она увидела, был Эмиль с супницей на голове. Эмиль срывал супницу с головы, а маленькая Ида визжала. Визжал и Эмиль, потому что супница снова крепко сидела у него на голове.

Тут мама схватила кочергу и так стукнула ею по супнице, что только звон пошел по всей округе. Дзинь! — и супница разлетелась на тысячу мелких черепков. Осколки дождем посыпались на Эмиля.

Папа был в овчарне, но, услышав звон, кинулся на кухню. Застыв на пороге, он молча переводил взгляд с Эмиля на черепки, с черепков на кочергу в руках у мамы. Не проронив ни слова, папа повернулся и ушел обратно в хлев.

Два дня спустя он получил от Эмиля пять эре — все же утешение, хоть и небольшое.

Вот теперь ты примерно знаешь, какой был Эмиль.

Эта история с супницей случилась во вторник, двадцать второго мая. Но, может, тебе хочется услышать и о другой проделке Эмиля?

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 10 ИЮНЯ

Как Эмиль поднял на флагшток маленькую Иду

В воскресенье, десятого июня, в Каттхульте был праздник. Ожидалось великое множество гостей из Лённеберги и из других мест. Мама Эмиля начала готовить угощение еще загодя.

— В копеечку влетит нам этот праздник, — сетовал папа. — Но пировать так пировать! Нечего скряжничать! Хотя котлеты можно было бы лепить чуть поменьше.

— Я делаю котлеты какие надо, — сказала мама. — В самый раз. В меру большие, в меру круглые, в меру поджаристые.

И она продолжала стряпать. Она готовила копченую грудинку, телячьи фрикадельки, селедочный салат и маринованную селедку, яблочный торт, запеченного угря, тушеное и жареное мясо, пудинги, две большущие сырные лепешки и особенную, необыкновенно вкусную колбасу. Отведать этой знаменитой колбасы гости охотно приезжали издалека, даже из Виммербю и Хультсфреда.

Эмиль тоже очень любил эту колбасу.

Денек для праздника выдался на славу. Сияло солнце, цвели яблони и сирень, воздух звенел от птичьего пения, и весь хутор Каттхульт, раскинувшийся на холме, был прекрасен, как сон. Всюду был наведен порядок: двор расчищен граблями до самого последнего уголка, дом прибран, угощение приготовлено. Все было готово к приезду гостей. Не хватало только одного!

— Ой, мы забыли поднять флаг, — сказала мама.

Ее слова будто подстегнули папу. Он помчался к флагштоку, а следом за ним мчались Эмиль и маленькая Ида. Им хотелось посмотреть, как на верхушке флагштока взовьется флаг.

— Сдается мне, праздник нынче будет на славу! — сказала мама Эмиля Лине, когда они остались на кухне вдвоем.

— Только перво-наперво надо запереть Эмиля — так будет вернее, а то как бы чего не случилось, — заметила Лина.

Мама Эмиля укоризненно на нее посмотрела, но ничего не сказала.

Мотнув головой, Лина пробормотала:

— Мне-то что! Поживем — увидим!

— Эмиль — чудесный малыш! — твердо сказала мама.

В окошко было видно, как «чудесный малыш» носится словно угорелый по лужайке, играя с сестренкой. «До чего оба хороши! — подумала мама. — Ну просто ангелочки». Эмиль был в своем полосатом праздничном костюмчике и в кепке на кудрявой головке, а пухленькая Ида — в новом красном платьице с белым пояском.

Мама заулыбалась. Но, взглянув беспокойно на дорогу, сказала:

— Гости будут с минуты на минуту, только бы Антон успел поднять флаг.

Дело с флагом как будто шло на лад. Но вот досада! Не успел папа Эмиля развернуть флаг, как со скотного двора прибежал Альфред и закричал:

— Корова телится! Корова телится!

Понятно, то была Брука — ну и вредная же корова! Приспичило ей телиться, когда дел по горло и еще не поднят флаг. Папа кинул флаг и помчался на скотный двор. У флагштока остались Эмиль с Идой.

Закинув голову, Ида любовалась позолоченным шпилем на верхушке флагштока.

— Как высоко! — сказала она. — Оттуда сверху небось все видать до самого Марианнелунда?

Эмиль призадумался. Но ненадолго.

— А мы сейчас проверим, — сказал он. — Хочешь, я тебя туда подниму?

Маленькая Ида засмеялась от радости. Какой Эмиль добрый! И чего только не придумает!

— Еще бы не хотеть! Хочу увидеть Марианнелунд! — сказала Ида.

— Сейчас увидишь, — ласково и предупредительно пообещал Эмиль.

Он взял крюк, к которому прикрепляли флаг, и, крепко зацепив его за поясок Иды, обеими руками потянул за веревку.

— Ну, поехали! — сказал Эмиль.

— Хи-хи-хи! — засмеялась маленькая Ида.

И поехала вверх. На самую верхушку флагштока. Затем Эмиль ловко закрепил веревку внизу, точь-в-точь как делал папа. Ему вовсе не хотелось, чтобы Ида свалилась вниз и разбилась. И вот она уже висит наверху так же надежно и красиво, как, бывало, раньше висел флаг.

— Видишь Марианнелунд? — закричал Эмиль.

— Не-а, — откликнулась маленькая Ида, — только Лённебергу.

— Эка невидаль, Лённеберга… Тогда, может, спустить тебя вниз? — спросил Эмиль.

— He-а, пока нет! — закричала Ида. — Смотреть на Лённебергу тоже интересно… Ой, гости едут!

И верно, в Каттхульт прикатили гости. Лужайка перед скотным двором была уже вся забита повозками и лошадьми. Но вот гости хлынули во двор и чинно зашагали к дому. Впереди всех шествовала сама фру[6] Петрель. Она приехала на дрожках из Виммербю только затем, чтобы отведать колбасы мамы Эмиля.

Да, фру Петрель была шикарная дама в шляпе со страусовыми перьями и вуалью.

Фру Петрель с удовольствием огляделась. Каттхульт всегда был на редкость красив, а сейчас, залитый солнечным светом, в яблоневом и сиреневом цвету, он казался особенно праздничным. И даже флаг был поднят… Да, поднят. Фру Петрель увидела его, хотя и была чуть близорука.

Флаг?! Внезапно фру Петрель остановилась в замешательстве. И чего только не взбредет в голову этим Свенссонам из Каттхульта, просто диву даешься!

Папа Эмиля как раз выходил со скотного двора, и фру Петрель крикнула ему:

— Любезный Антон, что это значит? Почему вы подняли Даннеброг?

Эмиль стоял рядом с фру Петрель. Он не знал, что за штука такая — Даннеброг. Он понятия не имел, что так называется красно-белый флаг Дании, страны, где живут датчане. Но он отлично знал, что красно-белое на верхушке флагштока никакой не Даннеброг.

— Хи-хи-хи! — засмеялся Эмиль. — Это ведь всего-навсего маленькая Ида.

И маленькая Ида на верхушке флагштока тоже засмеялась.

— Хи-хи-хи! Это же всего-навсего я! — закричала она. — Я вижу всю Лённебергу!

Но папа не смеялся. Он поспешно спустил маленькую Иду на землю.

— Хи-хи-хи! — сказала она. — Ой, до чего было весело, прямо как тогда, когда Эмиль окунул меня в брусничное варенье!

Она вспомнила тот случай, когда они с Эмилем играли в индейцев и Эмиль пихнул ее в большой медный таз с брусничным вареньем, чтобы она стала краснокожей, как настоящая индианка.

Что правда, то правда, Эмиль всегда заботился о том, чтобы Ида не скучала. Но никто ему не говорил спасибо за это. Наоборот!

Схватив Эмиля, папа хорошенько его встряхнул.

— Ну, что я говорила, — торжествующе сказала Лина, увидев, как папа Эмиля тащит мальчика в столярную, куда его обычно сажали за всякие проказы.

Эмиль сопротивлялся и, всхлипывая, кричал:

— Она ведь сама хотела посмотреть Ма… ри… анне… лу… унд!

Ну разве это честно со стороны папы? Ведь никто никогда не говорил Эмилю, что маленькой Иде нельзя показывать Марианнелунд. Разве он виноват, что она ничего, кроме Лённеберги, не увидела?

Эмиль ревел во все горло. Но только до тех пор, пока папа не запер дверь и не ушел. Тогда рев тотчас смолк. Вообще-то в столярной было очень уютно. Там валялось сколько хочешь разных палок, и чурок, и досок, из которых можно было вырезать разные замечательные вещи. Всякий раз, когда Эмиль после очередной шалости сидел в сарае, он вырезал маленького смешного деревянного старичка. Старичков набралось уже пятьдесят четыре, и похоже, что со временем их могло стать еще больше.

— Чихал я на их дурацкую пирушку, — сказал Эмиль. — Пусть папа сам теперь вешает флаг, без меня! А я выстругаю новенького деревянного старичка и буду всегда злой и страшный, и все станут меня бояться.

Эмиль, конечно, знал, что его скоро выпустят. Долго его никогда в столярной не держали.

«Будешь сидеть до тех пор, пока хорошенько не раскаешься в своей проделке, — обычно говорил папа. — И не вздумай приниматься за старое».

Но Эмиль был благоразумным и редко повторял одну и ту же проделку дважды, он всегда придумывал новую.

Он стругал своего деревянного старичка и думал о том, как он поднял Иду на флагшток вместо флага. Он это сделал быстро, раз-два — и готово! Что тут голову-то ломать! Да и стругал он тоже быстро и умело.

Потом Эмилю захотелось выйти на волю. Однако родители и гости на своем пиру о нем, видимо, совсем забыли. Он ждал-ждал, но никто не приходил. Тогда Эмиль начал размышлять, как бы ему самому выбраться отсюда.

«Может, через окошко? Наверное, это пара пустяков», — подумал Эмиль. Окошко было высоко, под самой крышей, но Эмиль без труда добрался до него по доскам, наваленным у самой стены.

Отворив окошко, мальчик собрался было спрыгнуть, но увидел, что земля внизу сплошь заросла этой подлой крапивой. А прыгнуть в заросли крапивы — приятного мало! Однажды Эмиль уже проделал это — только чтобы попробовать, как она жжется. Теперь он знал — как, и повторять свой опыт ему не хотелось.

— Я еще в своем уме, — сказал Эмиль. — Нет уж, придумаю что-нибудь получше.

Если тебе случалось бывать на таком хуторе, как Каттхульт, ты сам знаешь, сколько там нагорожено всяких строений и пристроек. Стоит попасть на хутор — и сразу захочется играть в прятки. В Каттхульте были не только конюшня, скотный двор, свинарник, курятник и овчарня, но и множество разных пристроек и сараев. Была там и коптильня, где мама Эмиля коптила свою знаменитую колбасу, и прачечная, где Лина стирала грязную одежду, и еще два сарая, стоявших рядом друг с другом. В одном держали дрова и разный столярный инструмент, а в другом — скалку для белья, валёк и разную вкусную снедь.

Эмиль и маленькая Ида любили по вечерам играть в прятки, бегая между всеми этими постройками. Конечно, там, где не было крапивы.

Но сейчас Эмиль не мог ни во что играть. Он сидел взаперти, и выпрыгнуть из окошка тоже было нельзя, потому что маленькая площадка между столярной и кладовой густо заросла крапивой.

Вдруг Эмиль увидел, что окошко кладовой открыто, и ему пришла в голову необыкновенно удачная мысль. Ерундовое дело! Он положит доску между окошками столярной и кладовой и перелезет по ней. Ему порядком надоела эта столярная, да к тому же он проголодался.

Эмиль никогда долго не раздумывал, когда ему в голову приходили необыкновенно удачные мысли. Он мигом перекинул доску из одного окошка в другое и пополз по ней! Это было небезопасно, потому что доска была тонкая, а Эмиль тяжелый.

«Если все обойдется, отдам Иде моего петрушку», — мысленно пообещал Эмиль. Доска под ним предательски потрескивала, и, взглянув случайно вниз на крапиву, он испугался и потерял равновесие.

— Помогите! — завопил Эмиль, повиснув на руках. Он чуть не свалился прямо в крапиву, но в последнюю секунду ему удалось зацепиться ногами за доску и снова вскарабкаться наверх. Не прошло и минуты, как он оказался в кладовой.

— Ерундовое дело и есть, — сказал Эмиль. — Но петрушку все равно отдам Иде… может… только, я думаю… в другой раз… а может, он к тому же сломался. Ну да я еще погляжу…

Он пнул доску ногой, и она скатилась обратно в столярную. Эмиль любил во всем порядок.

Спрыгнув на пол, он подбежал к двери и подергал ее за ручку. Дверь была заперта.

— Так я и знал, — сказал Эмиль. — Но скоро они придут за колбасой, и тогда… угадайте: кто тогда выскочит отсюда?

Эмиль потянул носом воздух. В кладовой пахло чем-то вкусным. Значит, найдется, чем полакомиться. Эмиль внимательно огляделся. И в самом деле, в кладовой было полно еды! Наверху, под потолком, нанизанные на жердь, висели копченые окорока и пальты. Их было немало, потому что папа Эмиля обожал пальты со шпиком и белым соусом. В углу стоял ларь с караваями чудесного душистого пшеничного хлеба, а рядом с ним складной стол — на нем лежали желтые головки сыра и красовались глиняные горшки со свежесбитым маслом. Сзади, за столом, примостилась деревянная кадушка с соленым шпиком, рядом, в большом шкафу, мама Эмиля держала малиновый сок, маринованные огурцы, чернослив и свое лучшее клубничное варенье. А на средней полке она хранила свою знаменитую колбасу.

Эмиль просто обожал эту колбасу.

Праздник в Каттхульте был в полном разгаре. Гости уже выпили кофе со сдобными булочками и теперь сидели и ждали, когда у них снова разыграется аппетит, чтобы начать все сначала и отведать копченой грудинки, селедочного салата, колбасы и еще всякой всячины.

Но тут мама воскликнула:

— Ой, мы совсем забыли про Эмиля! Бедняжка, засиделся он в этой столярке!

Папа тотчас помчался в столярную, а маленькая Ида следом за ним.

— Ну, Эмиль, выходи! — крикнул папа, отворяя дверь настежь.

Угадай — удивился папа или нет? Эмиля там не было.

— Он сбежал через окошко, плутишка этакий! — сказал папа.

Но, выглянув в окошко, он увидел, что густая крапива под окном по-прежнему стоит высокая и пышная и нисколько не примятая. Тут папа перепугался.

«Что-то неладно, — подумал он. — Крапива не помята, по ней никто не ходил».

Маленькая Ида разревелась. Куда девался Эмиль? Лина часто пела грустную песенку о девочке, которая обернулась белой голубкой и улетела, чтобы не сидеть взаперти. Эмиля тоже заперли, и кто знает, не обернулся ли он голубем и не улетел ли от них? Маленькая Ида оглянулась — не видать ли где голубя. Но возле сарая разгуливала, выклевывая червей, лишь одна-единственная жирная белая курица.

Маленькая Ида еще пуще разревелась и, указав на курицу, спросила:

— Может, это Эмиль?

Папа так не думал. Но на всякий случай побежал к маме спросить, не замечала ли она, что Эмиль умеет летать.

Нет, мама ничего такого не замечала. В Каттхульте поднялся страшный переполох. Какой уж тут праздник. Все бросились на поиски Эмиля.

— Ясное дело, где же ему быть, как не в столярке, — сказала мама папе.

И все кинулись туда и стали обыскивать все углы.

Но Эмиля в столярной не было. Там было всего-навсего пятьдесят пять деревянных старичков, выстроившихся рядами на полке. Фру Петрель никогда не видела столько деревянных старичков зараз и удивилась, кто бы это мог их выстругать.

— Кто, как не наш Эмиль! — сказала мама и заплакала. — Он был такой чудесный малыш!

— Еще бы! — поддакнула, дернув головой, Лина. А потом добавила на чистейшем смоландском наречии: — Поглядим-ка лучше в кладовке!

Для Лины это было совсем не глупо. Все ринулись в кладовую. Но и там Эмиля не было!

Маленькая Ида горько и безутешно заплакала, потом подошла к белой курице и прошептала:

— Не улетай, миленький Эмиль! Я буду кормить тебя куриной едой, буду таскать тебе полные ведерки воды, только оставайся в Каттхульте!

Но курица ничего определенного не пообещала. Она только закудахтала и удалилась.

Да, досталось бедным обитателям Каттхульта! Где они только не искали! В дровяном сарае и в гладильне — но и там Эмиля не было! В конюшне, на скотном дворе и в свинарнике — но и там его не было! В овчарне и в курятнике, в коптильне и в прачечной — мальчика не было! Тогда они заглянули в колодец — но даже там Эмиля не было. Вообще-то ничего худого пока не случилось, но хозяева и гости ревели все хором. Лённебержцы, приглашенные на праздник, перешептывались:

— Верно, чудесный был малыш этот Эмиль! И не такой уж сорванец! Я-то никогда его так не называл!..

— А может быть, он в ручей плюхнулся? — предположила Лина.

Ручей в Каттхульте был бурный, быстрый и опасный — маленьким детям недолго и потонуть.

— Ты ведь знаешь, Эмилю туда ходить не разрешалось, — строго сказала мама.

— Хе, именно потому он и отправился туда, — мотнув головой, дерзко ответила Лина.

Тогда все помчались к ручью. Хотя даже там Эмиля, к счастью, не нашли, слезы у всех потекли в три ручья. А каково было маме Эмиля! Она так надеялась, что праздник удастся на славу!

Больше искать было негде.

— Что будем делать? — спросила мама.

— Пожалуй, немного подкрепимся, — ответил папа.

Лучше и не скажешь, потому что, покуда горевали и искали Эмиля, все снова успели проголодаться.

Мама сразу же принялась накрывать на стол. Ее слезы капали в селедочный салат, когда она ставила его на стол вместе с телячьими фрикадельками, копченой грудинкой, сырными лепешками и прочими лакомствами. Фру Петрель облизнулась. Все было так аппетитно. Хотя колбасы что-то не было видно, и это немного беспокоило ее.

Тут мама Эмиля и сама спохватилась:

— Лина, а колбасу-то мы забыли! Неси ее скорее!

Лина побежала в кладовую. Все терпеливо ждали, а фру Петрель сказала, кивнув головой:

— Наконец-то принесут колбасу! Уж теперь мы полакомимся, несмотря на наше горе.

Тут вернулась Лина, но без колбасы.

— Идемте! — таинственно сказала она. — Я вам кое-что покажу.

Вид у нее был немножко чудной, но она ведь всегда-то была чудная, так что никто не обратил на это внимания.

— Что еще за глупости ты выдумала? — строго спросила мама Эмиля.

Лицо у Лины сделалось еще более странным, и она тихонько и чудно рассмеялась.

— Идемте! — повторила она.

И все, кто был на празднике в Каттхульте, пошли с нею.

Лина шла впереди, а остальные, недоумевая, сзади. Слышно было, как она тихонько и чудно хихикает. Отворив тяжелую дверь, Лина переступила высокий порог, и все устремились за ней в кладовую. Лина подвела гостей к большому шкафу и, распахнув с грохотом дверцы, указала на среднюю полку, где мама Эмиля обычно хранила свою знаменитую колбасу.

Теперь там никакой колбасы не было. Зато там был Эмиль. Он спал. Приютившись на полке посреди колбасной кожуры, он спал, этот чудесный, этот золотой мальчик. А его мама так обрадовалась, словно нечаянно-негаданно обнаружила в шкафу слиток золота. Эка важность, что Эмиль слопал всю колбасу! В тысячу раз лучше найти на полке Эмиля, чем даже несколько килограммов колбасы. И папа думал то же самое.

— Хи-хи-хи! — засмеялась маленькая Ида. — Вот и Эмиль. Он вовсе не превратился в голубя. Пока это не очень заметно.

Подумать только, один-единственный мальчишка, объевшийся колбасой, может осчастливить столько людей сразу! В конце концов пир в Каттхульте удался на славу. Мама отыскала случайно уцелевший кусок колбасы, который Эмиль не в силах был доесть, и он достался фру Петрель, к ее величайшей радости. Но и другие гости, которым колбасы не перепало, тоже не ушли домой голодными. Ведь на празднике угощали еще копченой грудинкой и телячьими фрикадельками, маринованной сельдью, селедочным салатом, и тушеным мясом, и пудингом, и запеченным угрем. А под конец гостям подали отличнейшую сырную лепешку с клубничным вареньем и взбитыми сливками.

— Вкуснее сырной лепешки ничего на свете нет, — сказал Эмиль на чистейшем смоландском наречии.

И если тебе довелось когда-нибудь отведать такой сырной лепешки, как в Каттхульте, то ты знаешь: Эмиль сказал правду!

Наступил вечер, и над Каттхультом, над всей Лённебергой и над всем Смоландом сгустились сумерки. Папа Эмиля опустил флаг. Эмиль и маленькая Ида стояли рядом и внимательно наблюдали за ним.

Так закончился праздник в Каттхульте. Все стали собираться по домам. Повозки одна за другой выезжали на дорогу. Последней укатила на своих дрожках знатная фру Петрель. Эмиль и маленькая Ида слушали, как за холмами замирает цокот лошадиных копыт.

— Только бы она не обидела моего крысенка, — озабоченно сказал Эмиль.

— Какого крысенка? — удивилась Ида.

— Которого я запихнул ей в сумку, — невозмутимо сказал Эмиль.

— А зачем? — спросила маленькая Ида.

— Мне стало жалко крысенка, — ответил Эмиль. — Он еще ничего не видел в своей жизни, кроме шкафа с колбасой. Вот я и подумал: пусть посмотрит хотя бы Виммербю.

— Только бы Петрелиха его не обидела, — добавила Ида.

— Как же, не обидит, жди! — сказал Эмиль.

Это случилось десятого июня, когда Эмиль поднял на флагшток сестренку Иду и съел всю колбасу. Может, послушаешь и о другой его проделке?

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 8 ИЮЛЯ

Как Эмиль вволю повеселился на Хультсфредской равнине

Альфред, тот самый, что служил в Каттхульте, очень любил детей. Особенно Эмиля. Эмиль без конца проказничал и был настоящий сорванец, но Альфред не обращал на это внимания. Он все равно любил Эмиля и даже вырезал ему из дерева прекрасное деревянное ружье. С виду оно было как настоящее, хотя, ясное дело, не стреляло. Но Эмиль орал «пиф-паф!» и все равно стрелял, так что каттхультовские воробьи от страха подолгу не показывались на дворе хутора. Эмиль обожал свое ружье и не желал расставаться с ним даже ночью.

— Хочу ружейку! — вопил он на чистейшем смоландском наречии и совсем не радовался, когда мама, ослышавшись, приносила его кепчонку.

— Не хочу шапейку! — орал Эмиль. — Хочу ружейку!

И мама приносила ружье.

Да, Эмиль обожал свое ружье, а еще больше — Альфреда, который смастерил ему ружье. И неудивительно, что Эмиль расплакался, когда Альфреду пришлось ехать на Хультсфредскую равнину отбывать воинскую службу. Ты, верно, не знаешь, что значит «отбывать воинскую службу»? Видишь ли, так в прежние времена назывались военные сборы, на которых учили солдатскому делу. Все работники из Лённеберги, да и из других селений, должны были отбывать военную службу и учиться воевать.

— Подумать только! И надо же такому случиться, как раз когда приспело время сено возить, — сказал папа Эмиля.

Ему вовсе не улыбалось потерять Альфреда в разгар сенокоса, в самую горячую пору. Но ведь работниками из Лённеберги командовал не папа Эмиля, а король со своими генералами. Они-то и решали, когда этим парням ехать в Хультсфред учиться быть солдатами. Правда, Альфред должен был снова вернуться домой, когда его хорошенько обучат солдатскому ремеслу. А на это много времени не потребуется. Так что Эмилю незачем было реветь. Но он все равно ревел, а заодно с ним ревела и Лина. Потому что не только Эмиль любил Альфреда.

Альфред не плакал. Он сказал, что в Хультсфреде можно вволю повеселиться. А когда повозка с Альфредом покатила со двора и опечаленные домочадцы замахали ему на прощание, Альфред ухмыльнулся и запел, чтобы никто больше не горевал. Вот какой куплет он спел:

В городе Экшё на Реннской долине

Шведскую польку пляшут шутя,

И с хуторов на Хультсфредской равнине

Девицы в танцах кружат до утра.

Халли-дайен, халли-далли-да,

Балли-дайен, балли-далли-да…

Больше из песенки Альфреда они ничего не расслышали, потому что вовсю заголосила Лина, а вскоре повозка с Альфредом скрылась за поворотом.

Мама Эмиля пыталась утешить Лину.

— Не горюй, Лина, — уговаривала она. — Успокойся хотя бы до восьмого июля. Тогда в Хультсфреде будет праздник, и мы съездим туда и навестим Альфреда.

— Я тоже поеду в Хультсфред. Я тоже хочу вволю повеселиться и навестить Альфреда, — заявил Эмиль.

— И я, — сказала маленькая Ида.

Но мама покачала головой:

— На этих праздниках ничего веселого для детей нет. Вы только потеряетесь в такой давке.

— Потеряться в давке тоже весело, — убежденно сказал Эмиль, но это ему все равно не помогло.

Утром восьмого июля папа, мама и Лина поехали на праздник в Хультсфред, оставив Эмиля и маленькую Иду дома с Крёсой-Майей, которой велели присмотреть за детьми. Крёса-Майя была маленькая тщедушная старушка; иногда она приходила в Каттхульт помочь по хозяйству.

Маленькая Ида была доброй и послушной девочкой. Она тотчас забралась к Крёсе-Майе на колени и потребовала страшных-престрашных сказок о привидениях. Сказки отвлекли и развеселили Иду.

Другое дело Эмиль. Он просто кипел от злости. С ружьем в руках он взбежал на пригорок к конюшне, приговаривая:

— Дудки, так я их и послушаюсь! Я тоже поеду в Хультсфред и вволю повеселюсь. Чем я хуже других! Решено. Поняла, Юллан?

Последние слова были обращены к старой кобыле, которая паслась на лужайке за конюшней. Был в Каттхульте и молодой жеребец, его звали Маркус. Но в эту минуту Маркус бежал по дороге в Хультсфред, увозя маму, папу и Лину. Да, некоторым так можно уезжать из дома и веселиться!

— Ничего! Кое-кто поскачет за ними следом, да так быстро, что только ветер в ушах засвистит! — сердито пробурчал Эмиль. — Едем, Юллан!

Сказано — сделано! Эмиль накинул на кобылу узду и повел ее с лужайки.

— Не бойся, — сказал он лошади. — Альфред обрадуется, когда я приеду, а ты наверняка найдешь себе под пару какую-нибудь подружку, старую добрую кобылку. Будете вместе ржать, раз уж ты не сможешь, как я, вволю повеселиться.

Он подвел Юллан к калитке, ему ведь нужно было на что-нибудь влезть, чтобы вскарабкаться ей на спину. Ух и хитер был этот мальчишка!

— Гоп-ля! — сказал Эмиль. — Халли-дайен, халли-далли-да! Да, а попрощаться с Крёсой-Майей? Ладно, попрощаемся, когда вернемся назад.

Юллан затрусила вниз с холма. На спине у нее гордо восседал Эмиль, держа ружье наперевес. Ружье он, конечно, прихватил с собой в Хультсфред! Раз Альфред солдат, Эмиль тоже надумал пойти в солдаты; у Альфреда — винтовка, у Эмиля — ружье. Это все едино, теперь они оба солдаты. Иначе и быть не может, решил Эмиль.

Юллан была совсем старой. Она не спеша трусила по холмам, а чтобы лошадь не утратила интереса к путешествию, Эмиль напевал ей песенку на чистейшем смоландском наречии:

Кобылка чуть трусит рысцой,

Совсем плоха, совсем стара.

Ну не беда! Ну не беда!

Пусть только довезет меня!

Дорога ровная легла!

И хотя Юллан на ходу дремала, едва переставляя копыта и спотыкаясь на каждом шагу, все-таки в конце концов они прибыли в Хультсфред.

— Эй! — закричал Эмиль. — Теперь мы вволю повеселимся!

Но он тут же замолчал, широко раскрыв глаза от удивления. Он слыхал, конечно, что людей на свете тьма-тьмущая, но не знал, что все они соберутся именно здесь, в Хультсфреде. Никогда не доводилось ему видеть столько народу. Тысячи людей окружили огромную равнину со всех сторон, а посредине, на площадке, шли военные учения. Солдаты вскидывали ружье на плечо, равнялись напра-а-во и нале-е-во и вообще делали все то, что обычно делают солдаты. Какой-то толстый старикашка разъезжал верхом на коне; он фыркал, кричал на солдат и приказывал им, а они слушались его не возражая и делали все, что он велел. Эмиля это удивило.

— Кто же тут командует? Разве не Альфред? — спросил он стоявших поблизости крестьянских мальчишек.

Но они только смотрели во все глаза на солдат и ничего не ответили.

Сначала Эмиля тоже забавляло, как солдаты вскидывают ружья. Но вскоре ему это надоело, и он захотел разыскать Альфреда. Ради чего же он приехал сюда? Но все солдаты были в одинаковых синих мундирах и похожи друг на друга. Найти здесь Альфреда было делом нелегким.

— Ну и что ж, пусть Альфред сам меня увидит! — сказал Эмиль своей лошади. — Он засмеется, подбежит ко мне, и пусть тогда этот злющий старикашка сам вскидывает ружье на плечо сколько ему вздумается.

Чтобы Альфред поскорее заметил его, Эмиль выехал вперед из толпы и, остановившись перед строем солдат, завопил что есть мочи:

— Альфред, где ты? Выходи, давай повеселимся хорошенько! Разве ты не видишь, что я здесь?

Конечно, Альфред увидел Эмиля — Эмиля в его кепчонке и с ружьем, Эмиля верхом на старой кобыле. Но Альфред стоял в строю вместе с другими солдатами и не смел подойти к Эмилю, опасаясь толстого злого старикашки, который фыркал, орал и командовал без конца.

Вместо Альфреда к Эмилю подъехал сам толстый злой старикашка и очень добрым голосом спросил:

— Что случилось, мальчик? Ты потерялся? Где твои мама с папой?

Таких дурацких вопросов Эмиль давным-давно не слыхал.

— Это я-то потерялся? — спросил Эмиль. — Я-то здесь! А если кто и потерялся, так это мама с папой.

Эмиль был совершенно прав. Его мама сказала, что на Хультсфредской равнине маленькие дети могут потеряться. Но теперь она сама вместе с папой и Линой попала в страшную давку, и все они чувствовали себя потерянными, потому что никто из них не мог даже пошевелиться.

Правда, они видели Эмиля! Да, они видели,  как он появился в своей «шапейке», со своей «ружейкой» верхом на старой кобыле, и папа Эмиля сумрачно сказал:

— Ну, чует мое сердце, придется Эмилю стругать еще одного старичка!

— Похоже на то! — подтвердила мама. — Но как бы нам добраться до Эмиля?

В этом-то все и дело! Если тебе доводилось бывать на празднике, подобном хультсфредскому, ты поймешь, что там творилось. Как только солдаты кончили маршировать и ушли, огромная толпа, окружавшая равнину, хлынула туда со всех сторон. Началась страшная давка, и о том, чтобы найти Эмиля, нечего было и думать, самому бы не потеряться. Эмиля искали не только мама с папой, но и Альфред, который получил увольнительную. Он хотел повеселиться вместе с Эмилем. В страшной толчее на Хультсфредской равнине было, однако, совсем не просто кого-нибудь найти. Почти все, кто там был, кого-то искали. Альфред искал Эмиля, Эмиль — Альфреда, мама Эмиля — сына, Лина — Альфреда, а папа Эмиля искал маму. Вот она-то потерялась по-настоящему, и папе пришлось искать ее битых два часа, пока он наконец не увидел ее, совершенно отчаявшуюся, зажатую в толпе толстых горожан из Виммербю.

Но Эмиль не нашел никого, и никто не нашел Эмиля. Тогда он понял, что пора хорошенько повеселиться одному, иначе он все упустит.

Но прежде чем начать развлекаться, ему надо было пристроить Юллан к какой-нибудь подружке, старой доброй кобылке, чтобы они ржали за компанию, ведь он почти обещал ей это.

Никакой старой кобылки для Юллан Эмиль не нашел. Но зато он нашел Маркуса, а это было куда лучше. На опушке леса, крепко привязанный к дереву, Маркус жевал сено. А рядом стояла их собственная старая повозка из Каттхульта, которую Эмиль тотчас признал. Встретив Маркуса, Юллан заметно обрадовалась. Эмиль привязал ее к тому же дереву и бросил ей охапку сена из повозки — сено в эту пору всегда возили с собой, — и Юллан тоже принялась жевать. Тут и Эмиль почувствовал, что от голода у него сосет под ложечкой.

— Но сена мне, однако, не хочется, — сказал он.

Да и зачем ему сено? Ведь вокруг столько палаток, где продают сколько угодно бутербродов с колбасой, булочек и пряников. Конечно, тем, у кого в кармане водятся денежки.

И было на ярмарке полным-полно всяких развлечений для тех, кто хотел вволю повеселиться. Цирк и танцевальная площадка, увеселительные аттракционы, ресторанчики, карусель и другие развлечения. Подумать только! Там был и шпагоглотатель, который умел глотать шпаги, и огнеглотатель, который умел глотать огонь, и одна очень внушительного вида дама с окладистой бородой, которая ничего не умела глотать, кроме разве кофе с булочками, и то не чаще одного раза в час. От этого, конечно, не разбогатеешь, но ей повезло: у нее была борода. Она показывала свою бороду за деньги и неплохо на этом зарабатывала.

На Хультсфредской равнине за все надо было платить, а денег у Эмиля не было.

Зато, как вы уже знаете, он был хитрый мальчишка, и ему хотелось увидеть как можно больше. Он начал с цирка, потому что это оказалось проще всего. Надо было только взобраться на ящик по другую сторону балагана и заглянуть в дырочку в парусине. Эмиль так смеялся над потешавшим всех клоуном, что в конце концов с грохотом свалился с ящика и ударился головой о камень. Тогда он махнул рукой на цирк. К тому же он сильно проголодался.

— Какое уж тут веселье натощак, — сказал Эмиль, — а без денег еду не получишь. Надо что-то придумать.

Он видел, что здесь, на Хультсфредской равнине, много разных способов заработать деньги, так что и ему какой-нибудь мог пригодиться. Огонь и шпаги он глотать не умел, бороды у него не было, что же ему оставалось делать?

Эмиль стоял в нерешительности и размышлял. Вдруг он увидел, что посреди толпы сидит на ящике бедный слепой старик и распевает песни. Песни были грустные и жалостные, но за них ему подавали деньги. На земле рядом с нищим лежала шапка, и добрые люди все время бросали в нее мелкие монетки.

«Так и я могу, — подумал Эмиль. — Здорово мне повезло, шапейка как раз при мне».

Положив кепку на землю, он встал в позу и принялся горланить песню «Кобылка чуть трусит рысцой…» для всех, кому не лень было его слушать.

Вокруг сразу же столпился народ.

— Какой славный мальчуган, — говорили люди. — Наверное, он очень бедный, раз поет здесь за деньги.

В те времена было много бедных детей, которым нечего было есть. И вот одна добрая женщина подошла к Эмилю и спросила:

— Скажи, дружок, тебя чем-нибудь кормили сегодня?

— Да ничем, кроме сена! — ответил Эмиль.

Тут все стали его жалеть. А у доброго крестьянина-коротышки из селения Вена даже слезы выступили на глазах. Он плакал от жалости к этому несчастному ребенку, бедному сироте с такой красивой кудрявой головкой.

В кепку Эмиля полетели монетки в два, пять и десять эре. И добрый крестьянин-коротышка из селения Вена выудил из карманов штанов монетку в два эре, но тут же пожалел об этом и сунул ее обратно в карман, шепнув Эмилю:

— Если подойдешь к моей повозке, я накормлю тебя сеном вволю.

Но теперь у Эмиля было полным-полно денег. Он подошел к палатке и накупил целую гору бутербродов, булочек, пряников и много-много сока.

Проглотив мигом всю эту еду, он за четыре кроны и двадцать эре сорок два раза прокатился на карусели. Никогда раньше Эмилю не приходилось кататься на карусели, он и не знал, что на свете бывают такие веселые развлечения.

«Ну уж теперь-то я веселюсь от души, — думал он, крутясь на карусели так быстро, что его кудрявые волосы развевались по сторонам. — Много интересного было в моей жизни, но такого — никогда».

Потом он вволю насмотрелся на шпагоглотателя, на огнеглотателя и на бородатую даму. После всех этих удовольствий у него осталось всего-навсего два эре.

«Спеть, что ли, еще и снова набрать денег? — подумал Эмиль. — Здесь все такие добрые!»

Но тут он почувствовал, что устал. Петь ему больше не хотелось, и не до заработка было… последнюю монетку в два эре он отдал слепому старику.

Потом он еще немного послонялся в толпе, пытаясь найти Альфреда, но безуспешно.

Эмиль был не прав, думая, что все люди добрые. Попадались и злые; кое-кто из них приехал в тот день на Хультсфред скую равнину. В те времена в округе бесчинствовал дерзкий вор по прозвищу Воробей. Его боялся весь Смоланд, а об отчаянных выходках Воробья немало писали в газетах — и в «Смоландском вестнике», и в «Хультсфредской почте». На всех праздниках и ярмарках, везде, где бывали люди и водились деньги, откуда ни возьмись появлялся Воробей и тащил все, что попадалось под руку. Чтобы никто не мог его узнать, он всякий раз нацеплял на себя новую бороду и усы. В тот самый день он приехал на Хультсфредскую равнину с черными усами и в надвинутой на глаза черной широкополой шляпе и так и шнырял повсюду в поисках добычи. Но никто не знал, что на равнине рыщет Воробей, иначе бы все перепугались до смерти.

Будь Воробей поумнее, он не явился бы на Хультсфредскую равнину в тот самый день, когда туда прискакал со своим ружьем Эмиль из Лённеберги. Угадай, что же там произошло.

Эмиль не спеша бродил в поисках Альфреда и случайно вновь оказался у балагана бородатой дамы. Занавеска, прикрывавшая дверной проем, была приподнята, и он увидел, что она считает деньги, проверяет, сколько заработала в этот праздничный день на Хультсфредской равнине.

Выручка была, как видно, немалая, потому что она довольно ухмыльнулась и погладила свою бороду. Вдруг она увидела Эмиля.

— Заходи, малыш! — крикнула она. — Можешь смотреть на мою бороду совсем бесплатно. Ты такой славный!

Эмиль уже видел эту бороду, но ему неудобно было сказать «нет», раз его так любезно пригласили. И к тому же совсем бесплатно. Он вошел в балаган со своей «шапейкой» и своей «ружейкой» и уставился на бородатую даму. Он насмотрелся на ее бороду не меньше чем на двадцать пять эре.

— Откуда у вас такая красивая борода? — вежливо спросил он.

Но бородатая дама не успела ему ответить. В ту же минуту чей-то нагоняющий ужас голос прошептал:

— Выкладывай деньги, а не то бороду оторву!

Это был Воробей, который незаметно прокрался в балаган.

Бородатая дама побледнела. Бедняжка, она немедленно отдала бы все деньги Воробью, не будь с ней Эмиля. Он шепнул:

— Возьми скорей мою ружейку!

И бородатая дама схватила его ружье, которое Эмиль так предусмотрительно ткнул ей в руки. В полутьме балагана бородатая дама подумала, что ружье настоящее и из него можно стрелять. Но самое интересное… так думал и Воробей!

— Руки вверх! Стрелять буду! — завопила бородатая дама.

Воробей побледнел и поднял руки. Он весь дрожал от страха, пока бородатая дама зычным голосом, гремевшим над всей Хультсфредской равниной, звала на помощь полицейских.

Явились полицейские, и с тех пор никто и никогда больше не видел Воробья ни в Хультсфреде, ни в каком-либо другом месте. И тогда настал конец воровству в Смоланде. Право слово, я не вру, вот как бывает на свете!

Бородатую даму очень хвалили и в «Смоландском вестнике», и в «Хультсфредской почте» за то, что она поймала Воробья. Но никто ни словом не обмолвился об Эмиле и о его «ружейке». Так что, по-моему, настало время рассказать правду о том, как все было на самом деле.

— Повезло, что я захватил в Хультсфред и шапейку, и ружейку, — сказал Эмиль, когда полицейские увели Воробья в кутузку.

— Да, да, ты замечательный мальчуган, — сказала бородатая дама. — Можешь смотреть на мою бороду сколько хочешь совсем бесплатно.

Но Эмиль устал. Ему не хотелось смотреть ни на какую бороду. Ему даже не хотелось вволю повеселиться, и вообще ничего не хотелось. Только бы поспать. Потому что над Хультсфредской равниной уже спустился вечер. Подумать только, прошел целый долгий день, а Эмиль так и не нашел Альфреда!

Папа и мама Эмиля, да и Лина, тоже устали. Они без конца искали Эмиля, Лина же не переставая искала Альфреда, и больше искать у них не было сил.

— Ой, мои ноги! — простонала мама Эмиля, а папа угрюмо покачал головой.

— Веселенький праздник, нечего сказать, — проворчал он. — Поехали домой в Каттхульт, больше нам здесь делать нечего.

И они потащились к лесной опушке, чтобы запрячь коня и тронуться в путь. И тут они увидели, что к дереву рядом с Маркусом привязана и Юллан и что они вместе жуют сено.

Мама зарыдала.

— Где мой маленький Эмиль? — причитала она.

Лина, дернув головой, в сердцах сказала:

— Вечно он со своими проделками, этот мальчишка! Вот уж настоящий сорвиголова!

И тут вдруг папа, мама и Лина услыхали, что кто-то несется к ним во всю прыть. Это был вконец запыхавшийся Альфред.

— Где Эмиль? — спросил он. — Я искал его целый день.

— А мне-то что до него, — зло сказала Лина и уселась в повозку, чтобы ехать домой.

Подумать только! Она тут же наткнулась на Эмиля!

В повозке оставалось еще немного сена, и на этом-то сене и спал Эмиль. Понятно, он проснулся, когда Лина взгромоздилась на него. И сразу же разглядел того, кто прибежал сюда запыхавшись и стоял рядом с ним.

Эмиль обхватил шею Альфреда, одетого в синий солдатский мундир.

— Это ты, Альфред?! — спросил он.

И тут же снова заснул.

Потом хуторяне поехали домой в Каттхульт. Маркус тянул повозку, а привязанная к повозке Юллан трусила сзади. Время от времени Эмиль просыпался и видел темный лес и светлое летнее небо; он чувствовал свежесть ночи, вдыхал запах сена и лошадей, слышал, как стучат их копыта и поскрипывают колеса повозки. Но все-таки большую часть пути он спал, и ему снилось, что Альфред скоро вернется домой, в Каттхульт, к нему — Эмилю. Альфред непременно должен вернуться.

Это было восьмого июля, когда Эмиль повеселился от души на празднике в Хультсфреде. Угадай, кто еще искал Эмиля в тот день. Спроси Крёсу-Майю. Нет, лучше не надо, а то она очень расстроится и на руках у нее выступят красные пятнышки, которые очень чешутся и потом долго-долго не сходят.

Теперь ты слышал, что натворил Эмиль и седьмого марта, и двадцать второго мая, и десятого июня, и восьмого июля, но в календаре найдется еще сколько угодно свободных дней для того, кто хочет проказничать. А Эмиль хотел. Он проказничал почти каждый день, весь год напролет, и в особенности девятнадцатого августа, одиннадцатого октября и третьего ноября. Ха-ха-ха! Я просто умираю от смеха, как вспомню, что он натворил третьего ноября! Но я обещала маме Эмиля никому никогда про это не рассказывать! Хотя именно в тот день лённебержцы пустили по всей округе подписной лист. Жалея своих соседей Свенссонов из Каттхульта, тех самых, у которых не ребенок, а настоящий сорвиголова, они сложились по пятьдесят эре каждый, завязали собранные деньги в узелок и пришли к маме Эмиля.

— Хватит этих денег, чтобы отправить Эмиля в Америку? — спросили они.

Нечего сказать, здорово придумали! Отправить Эмиля в Америку!.. Еще неизвестно, кто тогда достался бы им в председатели муниципалитета! Ну, когда настал бы срок. К счастью, мама Эмиля не согласилась на это дурацкое предложение. В сердцах она швырнула узелок с такой силой, что деньги разлетелись по всей Лённеберге.

— Эмиль — чудесный малыш, — сказала мама, — и мы любим его таким, какой он есть!

Хотя мама и защищала всегда своего Эмиля, сама она немного беспокоилась за него. Мамы всегда беспокоятся, когда люди приходят жаловаться на их детей. И вот как-то вечером, когда Эмиль лежал в кровати со своей «шапейкой» и своей «ружейкой», она подошла и села рядом.

— Эмиль, — сказала она, — ты скоро подрастешь и пойдешь в школу. Как же ты будешь вести себя в школе, раз ты такой сорванец и проказам твоим нет конца?

Эмиль лежал в постели — ну просто ангелочек: светлый, кудрявый, голубоглазый.

— Халли-дайен, халли-далли-да, — запел он, так как и слушать не желал такую болтовню.

— Эмиль, — строго повторила мама, — как ты будешь вести себя в школе?

— Хорошо, — пообещал Эмиль. — Может, я перестану проказничать… когда пойду в школу.

Мама Эмиля вздохнула.

— Ну что же, будем надеяться, — сказала она и пошла к двери.

Тогда Эмиль, приподняв голову и улыбнувшись, лукаво добавил:

— Но я не ручаюсь…

Новые проделки Эмиля из Лённеберги

(пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

Неужто ты никогда не слыхал об Эмиле из Лённеберги? Ну, о том самом Эмиле, что жил на хуторе Каттхульт близ Лённеберги, в провинции Смоланд? Вот как, не слыхал? Удивительное дело! Поверь мне, во всей Лённеберге не найдется ни одного человека, который не знал бы ужасного маленького сорванца из Каттхульта, этого самого Эмиля. Проделок за ним водилось больше, чем дней в году; однажды он так напугал лённебержцев, что они решили отправить его в Америку. Да, да, в самом деле, я не вру! Лённебержцы завязали собранные деньги в узелок, пришли к маме Эмиля и спросили:

— Хватит этих денег, чтобы отправить Эмиля в Америку?

Они думали, что стоит избавиться от Эмиля, как в Лённеберге станет много спокойнее, и они были правы. Но мама Эмиля страшно рассердилась и в сердцах швырнула деньги с такой силой, что они разлетелись по всей Лённеберге.

— Наш Эмиль — чудесный малыш, — сказала она, — и мы любим его таким, какой он есть.

А Лина, хуторская служанка, испуганно добавила:

— Надо ведь хоть капельку подумать и об американцах. Они-то нам ничего плохого не сделали, за что же мы им спихнем Эмиля?

Мама пристально посмотрела на Лину, и та сообразила, что сказала глупость. Ей захотелось исправить оплошность, и она промямлила:

— Видишь ли, хозяйка, в газете «Виммербю» писали, что у них в Америке было жуткое землетрясение… Не слишком ли много — такая напасть, да еще и Эмиль в придачу…

— Замолчи, Лина. Это не твоего ума дело, — сказала мама. — Иди на скотный двор, тебе пора доить коров.

Схватив подойник, Лина побежала на скотный двор и принялась доить коров… Когда она хоть чуточку злилась, работа у нее спорилась. На этот раз Лина доила еще быстрее, чем обычно, и брызги летели во все стороны. При этом она все время бормотала себе под нос:

— Должна же быть на свете хоть какая ни на есть справедливость! Нельзя же, чтобы все беды сыпались на головы американцев. Но я бы с ними поменялась. Может, написать им: «Вот вам Эмиль, подавайте сюда землетрясение!..»

По правде говоря, Лина просто хвасталась! Где уж ей было писать в Америку! В Смоланде и то не разобрали бы ее каракулей, не то что в Америке. Нет, уж если кто мог бы написать туда, так это мама Эмиля. Вот уж кто был мастер писать! Она писала обо всех проделках сына в синюю тетрадь, которую хранила в комоде.

— Пустое дело, — говорил папа, — писать обо всех шалостях этого мальчишки. Никаких карандашей не напасешься. Ты об этом подумала?

Мама Эмиля пропускала его слова мимо ушей. Она добросовестно вела учет проделкам Эмиля. Когда мальчик подрастет, пусть узнает, что вытворял в детстве. Да, тогда он поймет, почему поседела его мать, и, может, будет больше любить ее: ведь волосы Альмы побелели только из-за него.

Но ты, пожалуйста, не думай, что Эмиль был злой, вовсе нет. Он был добрый. Его мама была права, когда говорила, что вообще-то он чудесный малыш. Да он и в самом деле был похож на ангелочка со своими светлыми кудрявыми волосами и кроткими голубыми глазенками. Конечно, Эмиль был добрый, и его мама совершенно правильно записала двадцать седьмого июля в синей тетради:

«Вчира Эмиль был хароший — целый день не праказил. Эта патаму, что у ниво была высокая тимпиратура и он ничиво не мок».

Но уже двадцать восьмого июля температура у Эмиля упала, и описание его шалостей заняло в синей тетради сразу несколько страниц. Этот мальчонка был силен, как молодой бычок, и стоило ему поправиться, как он проказничал без удержу.

— В жизни не видала такого мальчишки, — говорила Лина.

Ты, видно, уже смекнул, что Лина не очень-то благоволила к Эмилю. Она больше любила Иду, его младшую сестренку, добрую и послушную. Но уж если кто любил Эмиля, так это работник Альфред, а почему — никто не знает. Эмиль тоже любил Альфреда, и, после того как Альфред управлялся со своей работой, они проводили время вдвоем. Альфред учил Эмиля всяким полезным вещам: запрягать лошадь, ловить неводом щук и жевать табак. По правде говоря, жевать табак не очень-то полезно, и Эмиль попробовал это всего один-единственный раз. Да и то лишь потому, что хотел уметь делать все, что умел Альфред. Альфред вырезал Эмилю деревянное ружье. Вот ведь добряк, правда? Ружье это было самым драгоценным сокровищем мальчика. А другим драгоценным его сокровищем была невзрачная кепчонка, которую однажды, сам не зная что творит, купил ему в городе отец.

— Люблю мою шапейку и мою ружейку! — говорил Эмиль на чистейшем смоландском наречии и каждый вечер брал с собой в кровать кепчонку и ружье.

Ты помнишь, кто жил в Каттхульте? Помнишь папу Эмиля — Антона, маму Эмиля — Альму, сестренку Эмиля — Иду, работника Альфреда, служанку Лину и самого Эмиля?

И еще Крёсу-Майю, о ней тоже не надо забывать. Крёса-Майя была сухонькая бабка-торпарка.

Знаешь, кто такие торпари? Это такие крестьяне в Швеции, у которых нет своей земли и они за деньги берут на время чужой участок. Он-то и называется торп. Вот и Крёса-Майя жила на таком торпе в лесу, но частенько приходила в Каттхульт помочь по хозяйству: погладить, нафаршировать колбасу, а заодно и нагнать страху на Эмиля и Иду своими жуткими россказнями о чертях, привидениях и призраках, об убийцах и страшных ворах и прочими приятными и интересными историями. А знала она их предостаточно.

Но теперь ты, может, хочешь послушать о новых проделках Эмиля? Ведь он проказничал все дни напролет, кроме тех дней, когда у него была высокая температура. Так что мы можем взять какой угодно день и посмотреть, чем же тогда занимался Эмиль. Ну вот, к примеру, двадцать восьмое июля.

СУББОТА, 28 ИЮЛЯ

Как Эмиль нечаянно уронил на голову отцу блюдо с тестом для пальтов и вырезал сотого деревянного старичка

На кухне в Каттхульте стоял старый деревянный диван, выкрашенный в синий цвет. На этом диване спала Лина. В те времена, о которых идет речь, все смоландские кухни были заставлены диванами с жесткими тюфяками, на которых спали служанки. А над служанками вовсю жужжали мухи. Каттхульт ничем не отличался от других хуторов. Лина сладко спала на своем диване. Ничто не могло разбудить ее раньше половины пятого утра, когда на кухне трещал будильник. Тогда она вставала и шла доить коров.

Стоило Лине уйти из кухни, как туда тихонько прокрадывался папа, чтобы спокойно выпить чашечку кофе, пока не проснулся Эмиль.

«До чего хорошо посидеть вот так одному за столом, — думал папа. — Эмиля рядом нет, на дворе поют птицы, кудахчут куры. Знай попивай кофеек да покачивайся на стуле. Прохладные половицы под ногами, которые Лина выскребла добела…» Ты понял, что выскребла Лина? Половицы, конечно, а не папины ноги, хотя, может, их тоже не мешало бы поскрести, кто знает. Папа Эмиля ходил по утрам босиком, и не только потому, что ему так нравилось.

— Не мешает поберечь обувку, — сказал он однажды маме Эмиля, которая упорно отказывалась ходить босиком. — Если все время топать в башмаках, как ты, придется без конца покупать их, без конца… каждые десять лет.

— Ну и пусть, — ответила мама Эмиля, и больше об этом разговора не было.

Как уже было сказано, никто не мог разбудить Лину, пока не затрещит будильник. Но однажды утром она проснулась по другой причине. Это случилось двадцать седьмого июля, как раз в тот день, когда у Эмиля была высокая температура. Уже в четыре часа утра Лина проснулась оттого, что огромная крыса прыгнула прямо на нее. Вот ужас-то! Лина страшно закричала, вскочила с дивана и схватилась за полено, но крыса уже исчезла в норке возле двери чулана.

Услыхав про крысу, папа вышел из себя.

— Хорошенькая история, нечего сказать, — пробурчал он. — Крысы на кухне… Они ведь могут сожрать и хлеб, и шпик!

— И меня, — сказала Лина.

— И хлеб, и шпик, — повторил папа Эмиля. — Придется на ночь пустить на кухню кошку.

Эмиль услыхал про крысу и, хотя у него еще держалась температура, тут же стал придумывать, как бы ее поймать, если не удастся пустить на кухню кошку.

В десять часов вечера двадцать седьмого июля температура у Эмиля совсем спала, и он снова был весел и бодр. В ту ночь весь Каттхульт мирно спал. Папа Эмиля, мама Эмиля и маленькая Ида спали в горнице рядом с кухней, Лина на своем диване. Альфред в людской возле столярной. Поросята спали в свинарнике, а куры в курятнике. Коровы, лошади и овцы — на зеленых выгонах. Не спалось только кошке, тосковавшей на кухне о скотном дворе, где водилась уйма крыс. Бодрствовал и Эмиль; выбравшись из постели, он, осторожно ступая, прокрался на кухню.

— Бедняжка Монсан, тебя заперли, — сказал Эмиль, увидев у кухонной двери горящие кошачьи глаза.

— Мяу, — мяукнула в ответ Монсан.

Эмиль, любивший животных, пожалел кошку и выпустил ее из кухни. Хотя он, конечно, понимал, что крысу надо изловить во что бы то ни стало. А раз кошки на кухне нет, надо придумать что-нибудь другое. Он раздобыл крысоловку, насадил на крючок кусочек вкусного шпика и поставил крысоловку возле норки у чулана. И тут же призадумался. Ведь стоит крысе высунуть из норки нос, она первым делом увидит крысоловку, заподозрит недоброе и не даст себя провести. «Пусть лучше крыса побегает спокойненько по кухне, а потом вдруг — бац, когда она меньше всего ждет, наткнется на крысоловку», — решил Эмиль. Он чуть было не пристроил крысоловку на голову Лине — ведь крысе нравилось туда прыгать, — но побоялся, что Лина проснется и все испортит. Нет, придется поставить крысоловку куда-нибудь в другое место. Может, под кухонный стол? Крыса часто возится там в поисках упавших на пол хлебных крошек. Но ставить крысоловку туда, где сидит папа, бесполезно, — возле его стула крошками не больно-то разживешься.

— Ой! Вот страх-то! — внезапно сказал Эмиль, застыв посреди кухни. — А вдруг крыса окажется как раз у папиного стула, не найдет там никаких крошек и начнет грызть вместо них папины пальцы?..

Нет уж, Эмиль позаботится о том, чтобы так не случилось. И он поставил крысоловку туда, куда обычно папа ставил ноги, а потом снова улегся спать, очень довольный самим собой.

Проснулся он, когда на дворе уже рассвело, от громкого вопля, донесшегося из кухни.

«Кричат от радости, видно, крыса попалась», — подумал Эмиль. Но в следующую секунду в горницу вбежала мама. Вытащив сынишку из кровати, она зашептала ему на ухо:

— Марш в столярку, пока папа не вытащил ногу из крысоловки. А не то тебе несдобровать!

И, схватив Эмиля за руку, мама потащила его из дома. Он был в одной рубашке, так как впопыхах не успел одеться, но беспокоило его совсем другое.

— А ружейка и шапейка! — завопил Эмиль. — Я возьму их с собой!

И, схватив ружье и кепчонку, он помчался в столярку с такой быстротой, что его рубашка заполоскалась на ветру. За все проделки Эмиля обычно сажали в столярную. Мама Эмиля заложила снаружи дверь на засов, чтобы Эмиль не мог выйти, а Эмиль закрылся на крючок изнутри, чтобы папа не мог войти, — разумно и предусмотрительно с обеих сторон. Мама Эмиля считала, что пока Эмилю не стоит встречаться с папой. Эмиль не возражал. Потому-то он так старательно запер дверь. Затем спокойно уселся на чурбан и принялся вырезать забавного деревянного старичка. Он занимался этим всякий раз, как только оказывался в столярной после очередной шалости, и успел вырезать уже девяносто семь фигурок. Старички были красиво расставлены на полке по порядку, и Эмиль радовался, глядя на них. Скоро их наверняка наберется целая сотня. Вот когда будет настоящий праздник!

«Закачу-ка я в тот день пир в столярке, но приглашу одного Альфреда», — решил про себя Эмиль, сидя на чурбане с резаком[7] в руке.

Издалека доносились крики отца, потом они постепенно стихли. И вдруг раздался чей-то пронзительный визг. Эмиль удивился и забеспокоился, не стряслось ли еще чего с мамой. Но вспомнил, что сегодня собирались заколоть свинью, видно, это она и визжала. Бедная свинья! Невеселый выдался у нее денек двадцать восьмого июля! Ну да кое-кому другому тоже не очень-то сегодня повезло!

К обеду Эмиля выпустили из столярной, и, когда он пришел на кухню, навстречу ему кинулась сияющая Ида.

— А у нас на обед будут пальты, — радостно сообщила она.

Может, ты не знаешь, что такое пальты? Это большие темные хлебцы, начиненные салом, которые по вкусу напоминают кровяную колбасу, только они еще вкуснее. И готовят пальты почти так же, как и кровяную колбасу, из крови и муки, с пряностями. Когда в Каттхульте закалывают свинью, там всегда варят пальты.

Мама месила на столе в большом глиняном блюде кровяное тесто, а на плите кипела в чугуне вода. Скоро пальты будут готовы, да такие вкусные, что пальчики оближешь!

— Я съем восемнадцать, — похвасталась Ида, хотя была совсем крошечной худышкой, ей бы и полпальта за глаза хватило.

— Так тебе папа и позволит! — заметил Эмиль. — А где же он?

— Отдыхает, — ответила Ида.

Эмиль выглянул в окошко. И правда: надвинув на лоб свою широкополую соломенную шляпу, папа Эмиля, как всегда, разлегся на траве. Обычно он отдыхал после обеда, но сегодня, как видно, изрядно устал. Да и как не устать, если чуть свет первым делом попадаешь в крысоловку.

Тут Эмиль увидел, что у папы только правая нога в башмаке. Сначала Эмиль решил, что папа не надел второго башмака из бережливости. Но потом Эмиль заметил окровавленную тряпицу, намотанную вокруг большого пальца на левой ноге, и сразу понял, в чем дело: у папы так сильно болел палец, что он не мог надеть второй башмак. Эмилю стало очень стыдно, и он раскаялся в своей глупой проделке с крысоловкой. Ему захотелось чем-нибудь порадовать папу. Он знал, что папа обожает свежие пальты. Эмиль схватил обеими руками глиняную миску с тестом и просунул ее в окно.

— Погляди-ка, папа! — восторженно крикнул он. — У нас на обед пальты!

Папа сдвинул со лба соломенную шляпу и мрачно посмотрел на Эмиля. Видно, он еще не забыл крысоловку. А Эмиль просто из кожи лез, лишь бы загладить свой проступок.

— Взгляни-ка! Ух ты, сколько кровяного теста! — не унимался Эмиль и высунул миску еще дальше из окна.

И подумать только, вот ужас — он нечаянно выронил миску из рук, и она вместе с кровяным тестом шлепнулась прямо на папу, который лежал под окном лицом кверху.

— Бу-бу-бу! — только и вымолвил папа.

Да, попробуй сказать что-нибудь еще, когда ты весь залеплен кровяным тестом! Папа медленно поднялся с травы и завопил так, что вопль его, сперва чуть приглушенный тестом, разнесся по всей Лённеберге. Глиняная миска сидела у него на голове, словно шлем викинга[8], а с подбородка медленно стекало жидкое кровяное тесто. В этот момент из прачечной вышла Крёса-Майя, которая перемывала там потроха зарезанной свиньи. Увидев залитого кровью папу Эмиля, она завизжала громче свиньи и выбежала со двора с ужасной вестью.

— Конец дорогому хозяину Каттхульта! — причитала она. — Эмиль, горюшко наше, стукнул его, кровь так и брызнула, ах, ах, ах, беда-то какая!

Когда мама Эмиля увидела, что случилось, она схватила Эмиля за руку и опрометью бросилась с ним в столярную. Эмиль все еще в одной рубашке снова уселся там на чурбан и начал вырезать своего девяносто девятого деревянного старичка. Тем временем маме пришлось изрядно потрудиться, отмывая папу.

— Соскребай поосторожней, хоть бы теста на три-четыре пальта осталось, — сказал папа Эмиля, но мама покачала головой:

— Что с воза упало, то пропало. Придется теперь готовить рагмунк.

— Хи-хи-хи, у нас не будет обеда до ужина, — захихикала маленькая Ида, но тотчас умолкла, увидев заляпанные кровяным тестом мрачные папины глаза.

Мама Эмиля усадила Лину тереть картошку для рагмунка. Может, ты не знаешь, что такое рагмунк? Это блюдо вроде оладий из тертой картошки. И уверяю тебя, оно куда вкуснее, чем может показаться с моих слов.

Вскоре Лина замесила серо-желтое картофельное тесто в глиняной миске, которую папа снял с головы. Ведь он вовсе не собирался целый день расхаживать в ней, словно викинг в шлеме. Как только папу немного отмыли, он отправился в поле косить рожь и за делом переждать, пока готовят рагмунк. Тут-то мама и выпустила Эмиля из столярной.

Эмиль слишком долго просидел взаперти не двигаясь и почувствовал, что не мешает размяться.

— Давай играть в «ветер-ветрило», — сказал он сестренке, и маленькая Ида тут же пустилась бежать.

«Ветер-ветрило» — это такая игра, которую Эмиль придумал сам. Надо со всех ног бежать по кругу и возвращаться на то же место, где началась игра: из кухни — в сени, из сеней — в горницу, из горницы — в кухню, из кухни — снова в сени, и так все снова и снова, круг за кругом, чтобы только ветер свистел в ушах. Бежать надо было в разные стороны, и всякий раз, когда брат и сестра встречались, они тыкали друг дружке пальцем в живот и кричали: «Ветер-ветрило!» Игра потому так и называлась, и оба — Эмиль и Ида — веселились до упаду.

Но когда Эмиль на восемьдесят восьмом круге вбежал как оглашенный в кухню, он налетел на Лину, которая с глиняной миской в руках как раз подходила к плите, чтобы наконец-то начать печь рагмунк. Эмилю захотелось развеселить и Лину — он ткнул ей пальцем в живот и закричал: «Ветер-ветрило!» Вот этого-то делать и не следовало! Он же знал, как Лина боится щекотки.

— И-и-и-и-и… — закатилась Лина, изогнувшись, точно дождевой червяк. И представь себе, вот ужас-то — миска выскользнула у нее из рук! Как это произошло, никто не знает. Одно известно: все картофельное тесто угодило на голову папе Эмиля — голодный как волк, злой, он как раз в этот миг переступил порог кухни.

— Бу-бу-бу! — только и вымолвил папа. Да, попробуй сказать еще что-нибудь, когда ты весь залеплен картофельным тестом!

Позднее Эмиль и Ида сложили что-то вроде маленькой присказки из этого его слова. «Бу-бу-бу-бу, наелся папа картофельного теста», — любили повторять они, хихикая. Или: «Бу-бу-бу-бу, наелся папа кровяного теста».

Но тогда Эмилю было не до смеха. Он и пикнуть не успел, как мама схватила его за руку и опрометью бросилась вместе с ним в столярную. За спиной Эмиль услышал папин крик. Сперва чуть приглушенный картофельным тестом, он разносился уже по всей Лённеберге.

Эмиль сидел на чурбане и вырезал своего сотого деревянного старичка, но настроение у него было вовсе не праздничное. Скорее, наоборот! Он был зол, как кусачий муравей! Нет, уж это слишком — сидеть в столярке по три раза в день, да к тому же ни за что ни про что.

— Виноват я, что ли? Папаша сам все время попадается под руку, — бурчал он. — Крысоловку в укромном местечке и то нельзя оставить! Бац, а он тут как тут. И зачем он все время подставляет голову то под кровяное, то под картофельное тесто?

Не подумай только, что Эмиль не любил папу или папа не любил Эмиля. Они очень любили друг друга. Но и люди, которые любят друг друга, могут иногда ссориться, когда им не везет с крысоловками, кровяным или картофельным тестом и так далее.

Суббота, двадцать восьмое июля, подходила к концу. Сидя в столярной, Эмиль злился все больше и больше. Вовсе не так представлял он себе юбилей по случаю сотого деревянного старичка. Праздник этот пришелся на субботний вечер, а как же ему пригласить в столярную Альфреда, если у того по субботним вечерам совсем другие дела? Альфред сидит в это время на крылечке людской, милуется с Линой, играет ей на гармошке, и, право слово, недосуг ему ходить в гости к Эмилю.

Эмиль отбросил в сторону резак. Он остался совсем один. Даже Альфреду теперь не до него. И чем больше он думал об этом, тем яростнее злился. Где это видано — просидеть взаперти всю бесконечную субботу, да еще в одной рубашке! Ведь у него не было времени даже одеться — его то и дело волокли в столярку. Видно, папа с мамой, да и Альфред тоже, хотят навсегда запереть его в столярке! Ну, так они еще у него узнают!

Эмиль ударил кулачком по верстаку, и тот заскрипел. Так вот вам, получайте! В этот миг Эмиль принял роковое решение. Он останется в столярке на всю жизнь. В одной рубашке и шапчонке, одинокий и всеми покинутый, он будет сидеть там до самой смерти.

«Вот они обрадуются-то, и мне не придется попусту бегать взад-вперед, — подумал он. — Но и они пусть не суются ко мне в столярку, нет уж. Понадобится папе постругать доски, а негде. Да это и к лучшему, а не то он еще оттяпает себе пальцы. Не знаю никого другого, кроме папы, кому выпадало бы столько бед в один день!»

Когда совсем стемнело, пришла мама Эмиля и отодвинула наружный засов на двери столярной. Потянув дверь на себя, она увидела, что та заперта изнутри. Мама улыбнулась и ласково позвала:

— Эмиль, миленький, не бойся, папа уже лег спать. Можешь выйти!

Но в ответ из столярной донеслось лишь жуткое:

— Ха! Ха! Ха!

— Почему ты говоришь: «Ха! Ха! Ха!»? — удивилась мама. — Отопри дверь и выходи, миленький Эмиль!

— Никогда больше я отсюда не выйду, — замогильным голосом ответил Эмиль. — Суньтесь только, стрелять буду!

Тут мама Эмиля увидела, что ее мальчуган стоит у окна столярной с ружьем в руках. Вначале она не поверила, что он грозится всерьез. А когда наконец поняла, что он не шутит, с плачем бросилась в дом и разбудила папу.

— Эмиль сидит в столярке и не хочет выходить, — всхлипывала она. — Что нам делать?

Маленькая Ида тоже проснулась и заревела. И все вместе — папа с мамой и маленькая Ида — помчались в столярную. Альфред и Лина, миловавшиеся на крылечке людской, вынуждены были, к великой досаде Лины, бежать вместе с ними. Надо было помочь уговорить Эмиля выйти из столярной.

Поначалу папа был настроен весьма решительно.

— Ничего, выйдешь сам, когда проголодаешься! — закричал он.

— Ха! Ха! Ха! — только и ответил снова Эмиль.

Папа не знал, что хранилось у Эмиля в жестяной банке за верстаком. А был там небольшой, но все же хороший запас еды! Хитрый Эмиль заранее позаботился о том, чтобы не умереть с голода. Ведь никогда не знаешь, в какой день и час снова угодишь в заточенье. Поэтому он всегда держал про запас еду в своей банке. Теперь там лежали белый хлеб и сыр, несколько ломтиков холодной свинины, горсточка сушеных вишен и довольно много сухарей. Воины в осажденных крепостях выдерживали осаду с меньшим запасом провизии.

Эмиль представил себе, что столярка — осажденная крепость, и он будет защищать ее от всех врагов. Храбрый, как настоящий полководец, он стоял у слухового оконца и целился из ружья.

— Ни с места, стрелять буду! — вопил он.

— О, Эмиль, милый мой мальчик, не говори так, а лучше выходи скорее, — всхлипывала мама.

Но и ее слова не помогли. Эмиль был неумолим, не помогло даже предложение Альфреда.

— Слышь, Эмиль, выходи, пойдем на озеро купаться вдвоем — только мы с тобой! Ты и я!

— Нет уж! — с горечью закричал Эмиль. — Сиди себе на крылечке с Линой, на здоровье! А я… я посижу здесь!

Так оно и вышло. Эмиль остался сидеть где сидел. И когда все увидели, что ни угрозы, ни просьбы не помогают, папе с мамой и маленькой Иде пришлось вернуться домой и лечь спать.

Печальный был этот субботний вечер. Мама и маленькая Ида плакали в три ручья, а папа только вздыхал, лежа в постели, — ведь и ему не хватало его мальчугана, который обычно лежал вон там в кроватке: кудрявая головка на подушке, а сбоку — кепчонка и ружье.

Понятно, Лина была не из тех, кто скучал по Эмилю, и не из тех, кому хотелось идти спать. Ей хотелось спокойно посидеть на крылечке с Альфредом, и она была даже рада, что Эмиль остался в столярной.

— Кто его знает, сколько этот проказник усидит на месте, — пробурчала она и, тихонько подойдя к двери, закрыла дверь на засов.

Альфред так рьяно играл на гармошке и пел, что не заметил коварства Лины. «Скачет с поля брани молодой гусар…» — распевал он. Эмиль слушал его, сидя на своем чурбане, и тяжко вздыхал.

Лина, обвив шею Альфреда, как всегда, нашептывала ему что-то на ухо, а Альфред отвечал, как всегда:

— Ну да ладно, женюсь на тебе, так уж и быть, коли тебе это в самом деле позарез надо, только спешить-то некуда…

— Хоть бы на будущий год, а? — упрямо твердила Лина, и тогда Альфред, вздохнув еще более тяжко, чем Эмиль, запел про «Невесту льва». Эмиль слушал эту песню, сидя в столярной, и думал о том, как было бы здорово пойти с Альфредом на озеро.

— Ясное дело, — пробурчал он себе под нос. — Я мог бы спокойненько пройтись с Альфредом и искупаться, а потом снова залезть в столярку, раз мне так теперь захотелось…

Эмиль бросился к двери и откинул крючок. Но что толку, если зловредная Лина заперла дверь на засов? Дверь не поддавалась, хотя Эмиль толкал ее изо всех сил. Тут Эмиль все понял. Он догадался, кто его запер.

— Ну, я ей покажу, — пригрозил он. — Она у меня еще узнает. Она еще увидит!

Он огляделся по сторонам. В сарае начало темнеть. Однажды, после одной из своих самых отчаянных проделок, Эмиль убежал отсюда через окошко. Но после этого случая папа приколотил снаружи поперек окна доску, чтобы Эмиль не повторил своего номера, а то еще чего доброго свалится в крапиву, которая растет под окном. Папа явно заботился о своем мальчугане и не хотел, чтобы он обжегся крапивой.

«Через окошко теперь нельзя, — размышлял Эмиль, — через дверь тоже. Звать на помощь — ни за что в жизни не стану! Как же мне отсюда выбраться?»

Он задумчиво уставился на открытый очаг. Очаг сложили в столярной, чтобы зимой там было тепло и чтобы папа мог, когда понадобится, развести огонь и растопить столярный клей.

— Придется через трубу, — решил Эмиль и тут же забрался в очаг, где было полно золы, остававшейся с прошлой зимы. Зола ласково обволокла его босые ноги и забилась между пальцами.

Эмиль заглянул в трубу и увидел кое-что интересное. В дымовом отверстии прямо над головой висел красный июльский месяц и глазел на него.

— Эй, ты, месяц! — крикнул Эмиль. — Сейчас ты увидишь, как я умею лазать!

И, упираясь в закопченные стенки трубы, он полез вверх.

Если ты когда-нибудь лез по узкой трубе, ты знаешь, как это трудно и каким чумазым выбираешься оттуда. Только не подумай, что это остановило Эмиля.

Ни о чем не подозревая, бедняжка Лина, сидя на крыльце людской, висла на шее у Альфреда. Но ведь Эмиль пообещал, что она еще кое-что увидит, и она в самом деле увидела. Подняв глаза, чтобы взглянуть на месяц, она в тот же миг закричала так, что крик ее разнесся по всей Лённеберге.

— Мюлинг! — заорала Лина. — Мюлинг на трубе!

В Смоланде мюлингами называли привидения в обличье маленьких детей, и в старые времена их все очень боялись. Лина, верно, тоже наслушалась от Крёсы-Майи жутких историй про страшных мюлингов, которые могут привидеться людям, и поэтому так испуганно закричала, увидев на трубе одного из этих маленьких страшилищ с черным-пречерным лицом.

Альфред же, взглянув на мюлинга, только рассмеялся.

— Этого маленького мюлинга я знаю, — сказал он. — Давай-ка спускайся вниз, Эмиль!

Выпрямившись во весь рост, в почерневшей от сажи рубашонке, Эмиль стоял на крыше, решительный, как полководец. Подняв к небу свой черный от сажи кулачок, он заорал так, что слова его разнеслись по всей Лённеберге:

— Сегодня вечером столярка будет разрушена, и я никогда больше не стану здесь сидеть!

Альфред подошел к стенке столярной и встал, раскинув руки, как раз под трубой, откуда вылез Эмиль.

— Прыгай, Эмиль! — пригласил он.

И Эмиль прыгнул. Прямо в объятия Альфреда. И они пошли вдвоем на озеро — купаться. Эмилю это было просто необходимо.

— В жизни не видала такого мальчишки! — сказала злющая-презлющая Лина, устраиваясь спать на своем диване.

Эмиль и Альфред купались в черной воде хуторского озера среди белых водяных лилий, а в небе висел красный, как фонарь, июльский месяц и светил им.

— Здорово, что мы вдвоем — только мы с тобой! Ты и я, Альфред, — сказал Эмиль.

— Да, только мы с тобой! Ты и я, Эмиль, — подтвердил Альфред.

Наискосок через озеро пролегла широкая лунная дорожка, а берега окутала черная мгла. Наступила ночь, и вместе с ней пришел конец и дню двадцать восьмого июля.

Но последовали новые дни, и что ни день — новые проделки Эмиля. Его мама столько писала в синюю тетрадь, что у нее даже рука заболела, и в конце концов тетрадь была исписана вдоль и поперек.

— Мне нужна новая тетрадь, — сказала мама Эмиля. — Скоро в Виммербю ярмарка, и раз я все равно поеду в город, воспользуюсь случаем и куплю тетрадь.

Так она и сделала. И очень кстати! А то как бы она описала все проделки Эмиля в день ярмарки!

«Памаги мне Бог с этим рибенком, — писала она. — Он пайдет далеко, если даживет до тех пор, когда павзраслеет.

Правда, отец его в это ни верит».

Но папа Эмиля ошибся, а мама оказалась права. Эмиль, конечно, мало-помалу повзрослел, а потом стал председателем муниципалитета и самым славным парнем во всей Лённеберге.

Но теперь расскажем по порядку о том, что случилось однажды на ярмарке в Виммербю, когда Эмиль был еще маленький.

СРЕДА, 31 ОКТЯБРЯ

Как Эмиль добыл коня и перепугал насмерть фру Петрель и всех жителей Виммербю

Каждый год в последнюю среду октября в Виммербю бывала ярмарка. И уж поверьте мне, с самого раннего утра до позднего вечера в городке не прекращалась веселая сутолока и царило праздничное оживление. Жители Лённеберги и окрестных приходов все до одного спешили на ярмарку, кто за чем: продать быков, купить свиней, выменять лошадей, встретиться со знакомыми, присмотреть жениха, полакомиться мятными леденцами, сплясать шоттис[9], ввязаться в драку и вообще развлечься каждый на свой лад.

Однажды мама Эмиля, которой хотелось узнать, сметлива ли ее служанка, спросила Лину, может ли она перечислить самые крупные праздники в году. И Лина ответила:

— Сдается мне, это — Рождество, Пасха да ярмарка в Виммербю!

Теперь ты понимаешь, почему каждый спешил в Виммербю именно тридцать первого октября. В пять утра, когда на дворе еще стояла кромешная тьма, Альфред впряг Маркуса и Юллан в большую повозку, и все обитатели Каттхульта — папа и мама Эмиля, Альфред и Лина, Эмиль и маленькая Ида — отправились в путь. Лишь Крёса-Майя осталась дома — присматривать за скотиной.

— Бедная Крёса-Майя, неужто тебе не хочется съездить на ярмарку? — спросил добряк Альфред.

Я пока что еще в своем уме, — ответила Крёса-Майя. — Это нынче-то ехать, когда прилетит большая комета? Нет уж, спасибо, я хочу помереть дома, в Лённеберге, где мне каждый камень знаком.

Дело в том, что в последнее время жители Смоланда ждали появления огромной кометы, и в городской газете оповестили, что как раз тридцать первого октября и прилетит дымящаяся комета.

Возможно, она упадет с такой силой, что наша Земля разлетится на тысячи кусочков.

Ты, верно, не знаешь, что это за штука — комета, да и я не очень-то в этом смыслю, но кажется, это отколовшаяся часть звезды, которая несется в пространстве неведомо куда. Все жители Смоланда до смерти боялись кометы, которая ни с того ни с сего могла расколоть Землю и положить конец всякому веселью.

— Чего тут гадать, эта дрянь упадет точно в день ярмарки в Виммербю! — в сердцах сказала Лина. — Ну да пускай, лишь бы не принесло ее раньше, до того, как мы успеем вернуться домой!

Она таинственно ухмыльнулась и подтолкнула локтем Альфреда, сидевшего рядом с ней на заднем сиденье. Лина многого ждала от этого дня.

Впереди разместились мама и папа Эмиля. На коленях у них пристроились маленькая Ида и Эмиль. Угадай, кто правил? Сам Эмиль. Я и забыла рассказать, каким знатным конюхом и кучером был Эмиль. Альфред обучил его всему, что только можно знать о лошадях. Вот Эмиль и поднаторел в этом деле как никто другой в Лённеберге, и обходился с лошадьми половчее самого Альфреда. Теперь он сидел на коленях у отца и правил как заправский кучер. В самом деле, этот парень умел держать вожжи в руках!

Ночью прошел дождь, а утром туманная осенняя мгла плотной пеленой окутала Лённебергу и весь Смоланд. Над верхушками деревьев еще не забрезжил рассвет, и лес вдоль дороги, по которой ехали обитатели Каттхульта, стоял мрачный, отяжелевший от дождя. Однако никто не унывал, а Маркус и Юллан бежали так резво, что только комья размокшей глины летели из-под копыт.

Юллан, пожалуй, не очень-то радовалась. Это была старая, заезженная кобыла, которая охотнее дремала бы у себя в стойле. Эмиль давно приставал к отцу, чтобы тот купил молодого жеребца в пару Маркусу. И вот теперь, думал Эмиль, настал долгожданный час, ведь они едут на ярмарку.

Но отец сказал:

— Ты, верно, думаешь, у меня денег куры не клюют. Как бы не так! Старушке Юллан еще придется побегать в одной упряжке с Маркусом не один годок. Ничего не попишешь!

И право же, Юллан не отставала. Она терпеливо трусила рысцой по холмам, и Эмиль, который любил старую добрую лошадь, пел, как всегда, когда хотел ее немножко подбодрить:

Кобылка чуть трусит рысцой.

Совсем плоха, совсем стара.

Ну не беда! Ну не беда!

Пусть только довезет меня!

Поклажа, чай, невелика!

Наконец хуторяне добрались до Виммербю. Подыскав удобное местечко для Маркуса и Юллан неподалеку от ярмарки, все отправились по своим делам. Мама Эмиля с маленькой Идой, ухватившейся за ее подол, пошла купить синюю тетрадь да продать шерсть и яйца, которые привезла на ярмарку. Лина тотчас потянула Альфреда в кондитерскую выпить кофейку; ей и в самом деле удалось утащить его с собой, хотя он отчаянно сопротивлялся, потому что ему очень хотелось пойти вместе с Эмилем и его папой на ярмарку.

Если ты когда-нибудь бывал в Виммербю в базарный день, то знаешь, что такое ярмарка. Ты знаешь, что именно там идет купля-продажа коров и лошадей. Вот и сейчас на зеленом выгоне уже вовсю шла бойкая торговля. Эмилю понадобилось туда позарез. А его папа, хоть и не собирался ничего покупать, тоже был не прочь посмотреть, как там и что.

— Не забудь, что мы приглашены на обед к фру Петрель ровно в полдень! — крикнула напоследок мама и скрылась в толпе вместе с маленькой Идой.

— Зря беспокоишься, уж о таком деле я не забуду, — ответил папа и отправился вместе с Эмилем.

Не прошло и пяти минут, как Эмиль увидел на выгоне прекрасного коня! Как раз о таком он и мечтал. Сердце его заколотилось так сильно, как никогда в жизни. Вот это конь! Красавец-трехлетка буланой масти! Конь стоял на привязи и доверчиво смотрел на Эмиля, словно надеясь, что мальчик купит его. А Эмилю только этого и хотелось. О, как ему хотелось купить этого коня! Он оглянулся и поискал глазами отца, собираясь завопить так, чтобы отец, хочет не хочет, купил бы коня. Но вот беда: отец исчез! Его угораздило затеряться в толчее среди крестьян, которые шумели, орали и смеялись, среди лошадей, которые ржали и били копытами, среди быков и коров, которые ревели и мычали на все голоса в этой сумятице.

«Вот вечно так, — с горечью думал Эмиль. — Стоит взять отца с собой, как он сразу куда-то запропастится».

А дело было спешное. Появился какой-то дюжий верзила-барышник из Молиллы и уставился на коня Эмиля.

— Сколько хочешь за него? — спросил барышник хозяина коня, щуплого бледного крестьянина с хутора Туна.

— Триста крон, — ответил крестьянин из Туны, а у Эмиля даже похолодело в животе, когда он услыхал такую цену. Он знал, что выжать триста крон из отца не легче, чем добыть их у скалистого утеса, это уж точно.

«Надо все-таки попытаться», — подумал Эмиль, потому что мальчишки упрямее его не было не только во всей Лённеберге, но и во всем Смоланде. И он ринулся в толпу — разыскивать отца. Он сновал туда-сюда, все больше распаляясь и злясь. Он хватал и тянул за полы незнакомых крестьян, которые со спины походили на его отца. Но когда они оборачивались, то оказывались совсем чужими людьми — либо из Сёдрави, либо из Локневи. Не было только Антона Свенссона с хутора Каттхульт Лённебергского прихода.

Но не подумай, что это обескуражило Эмиля! Он приметил врытый среди ярмарки невысокий флагшток, мигом вскарабкался наверх, чтобы быть на виду у всех, и закричал что было мочи:

— Эй, люди, знает кто-нибудь из вас меня?! Мой отец где-то потерялся!

Тут же он увидел, как внизу под ним толпа крестьян, коров и лошадей всколыхнулась, словно там прорубили просеку, по которой кто-то сломя голову несся прямо к флагштоку. Ясное дело, это был его отец.

Антон Свенссон стряхнул сынишку с шеста, будто спелое яблоко с дерева, и схватил за ухо.

— Ах ты, неслух! — заорал он. — Где ты пропадал? Как ни пойдешь с тобой, вечно ты потеряешься!

Эмилю некогда было препираться с отцом.

— Идем! — сказал он. — Ты должен посмотреть коня.

Отец Эмиля и впрямь увидел коня, только тот был уже продан. Вот невезенье! Эмиль с отцом подоспели как раз в ту минуту, когда барышник из Молиллы раскрыл кошелек, вытащил три сотенных и сунул их в руку крестьянину из Туны.

Эмиль разревелся.

— Конь-то смирный? — спросил барышник.

— Куда какой смирный, — ответил крестьянин из Туны. Но при этом он покосился в сторону и, казалось, думал совсем о другом.

— Я вижу, конь-то еще не подкован, — сказал барышник, — придется его подковать, прежде чем ехать…

Эмиль залился горючими слезами, и отцу стало жаль своего бедного мальчика.

— Не реви, Эмиль, — произнес он и решительно тряхнул головой. — Мы с тобой купим кулек мятных леденцов, была не была…

Он повел Эмиля на базар, где в палатках сидели торговки карамелью, и купил ему полосатых леденцов на десять эре. Потом он встретил знакомого крестьянина из Лённеберги, разговорился с ним и забыл про Эмиля. А Эмиль, набив рот леденцами, со слезами на глазах все еще думал о коне. Вдруг он увидел Альфреда. На руке у него повисла Лина. У бедного Альфреда был усталый вид, да и немудрено — ведь Лина семнадцать раз провела его мимо лавки золотых дел мастера, пытаясь затащить туда, чтобы Альфред купил ей наконец обручальное кольцо.

— И не упирайся я обеими ногами, — гордо воскликнул Альфред, — еще неизвестно, чем бы это кончилось!

Понятно, увидев Эмиля, он обрадовался. Эмиль тотчас рассказал ему про коня, и они посетовали, что у них в Каттхульте никогда не будет такого красавца. А потом Альфред купил у гончара Эмилю глиняную кукушку.

— Это тебе от меня на память о ярмарке, — сказал Альфред, и на душе у Эмиля чуть полегчало.

— Небось свистульки покупаешь, — упрекнула Лина. — Когда же наконец заявится эта комета? Сдается мне, ей давно бы пора прилететь.

Но никакой кометы не было видно. Часы на площади еще не пробили полдень, так что комете спешить было незачем.

А вот Альфреду и Лине пришло время кормить лошадей, да заодно и самим перекусить. Съестные припасы лежали в повозке. Эмиль увязался было за Альфредом и Линой, но вспомнил, что его с мамой, папой и сестренкой пригласила на обед к двенадцати часам фру Петрель, и стал глазеть по сторонам. Где же отец? Хочешь — верь, хочешь — нет, отец снова исчез! Он ухитрился затеряться среди всего этого ярмарочного люда: лоточниц, гончаров, корзинщиков, щеточников, торговцев воздушными шарами, шарманщиков и прочих завсегдатаев ярмарки.

— Видали такого непоседу, — пробормотал Эмиль. — В другой раз поеду в город — пусть остается дома, сил моих больше нет.

Однако Эмиль не очень огорчился, что его отец куда-то пропал. Эмиль уже бывал в городе и примерно знал, где живет фру Петрель. У нее был красивый белый домик с застекленной верандой в конце улицы Стургатан, и Эмиль решил, что его найти совсем не трудно.

Фру Петрель была одной из самых знатных горожанок Виммербю, и нельзя не удивиться, почему это она пригласила к себе в гости наших хуторян. Уж наверно не потому, что мама Эмиля всегда привозила ей свою знаменитую колбасу, ведь никто еще не потерял разум из-за колбасы. Нет, просто фру Петрель частенько заезжала в гости в Каттхульт. На праздник сбора вишен, на праздник ловли раков, на праздник сыра и прочие торжества. Там ее угощали колбасой и копченой грудинкой, телячьими фрикадельками и котлетами, омлетами, запеченным угрем и другими яствами. Но ведь нельзя только вечно ездить в гости, иной раз надо и к себе пригласить, считала фру Петрель.

— Должна же все-таки быть на свете справедливость, — сказала она и пригласила к себе в гости хозяев Каттхульта к двенадцати часам в тот самый день, когда они все равно приедут в город на ярмарку и можно будет их накормить подогретым рыбным пудингом и черничным киселем. Сама же фру Петрель еще в одиннадцать часов съела всего-навсего телячье филе и большой кусок марципанового торта, поскольку рыбного пудинга у нее было в обрез. В самом деле, некрасиво, если она будет сидеть и уплетать пудинг, а гости останутся голодными. Нет, этого она не может допустить!

И вот гости расселись вокруг стола на застекленной веранде — папа Эмиля, мама Эмиля и маленькая Ида.

— Что за непослушный мальчишка, легче уследить за горстью блох, чем за ним, — блохи и те не так быстро исчезают, — сказал папа Эмиля.

Речь, конечно, шла об Эмиле.

Мама хотела было побежать на поиски сынишки, но папа принялся уверять ее, что он уже искал его повсюду.

Тут вмешалась фру Петрель:

— Не сомневаюсь, что Эмиль сам отыщет сюда дорогу.

Фру Петрель была права. В эту самую минуту в воротах ее дома показался Эмиль. Но тут он увидел такое, от чего замер на месте.

По соседству с фру Петрель, в доме, выкрашенном в красный цвет и окруженном садом, жил бургомистр. А в саду, под яблонями, ковылял на высоких ходулях сын бургомистра Готфрид. Он тоже покосился на Эмиля и тотчас полетел кубарем в куст сирени. Если ты когда-нибудь ходил на ходулях, то поймешь, почему так случилось, — нелегко сохранять равновесие на длиннющих палках с прибитыми к ним лишь маленькими дощечками для ног. Готфрид мгновенно высунул нос из куста и уставился на Эмиля. Когда встречаются двое мальчишек одинакового норова, то в глазах обоих словно зажигаются огоньки. Готфрид и Эмиль осмотрели друг друга с ног до головы и молча улыбнулись.

— Мне бы такую кепчонку, как у тебя, — сказал Готфрид. — Дай поносить!

— Не-а, — сказал Эмиль, — но могу поменяться на твои ходули.

Такой обмен показался Готфриду стоящим.

— Только вряд ли у тебя получится, — сказал он.

— Посмотрим! — ответил Эмиль.

Эмиль оказался проворнее, чем предполагал Готфрид. Он мигом вскочил на ходули и быстро заковылял среди яблонь. Про обед у фру Петрель он начисто забыл.

А на застекленной веранде хуторяне угощались рыбным пудингом. Скоро с ним было покончено, и настал черед черничного киселя. Его-то было вволю: посреди стола возвышалась налитая до краев громадная фарфоровая миска.

— Ешьте, ешьте, — угощала фру Петрель, — надеюсь, аппетит у вас хороший.

У нее самой никакого аппетита не было, и она не притронулась к киселю, зато болтала без умолку. Говорила она, ясное дело, об огромной комете, потому что в тот день все в Виммербю только о ней и толковали.

— Это ужасно! — воскликнула она. — Из-за какой-то кометы все должно полететь в тартарары!

— Кто знает, может, этот кисель — последнее, что ешь в жизни, — сказала мама Эмиля, и папа Эмиля поспешно протянул тарелку фру Петрель.

— Налейте, пожалуйста, еще, — попросил он. — Не ровен час…

Но прежде чем фру Петрель успела подлить ему киселя, случилось нечто невероятное. Послышался звон разбитого стекла, раздался крик, что-то с грохотом влетело через широкое окно, и по веранде пронесся вихрь из осколков стекла и брызг черничного киселя.

— Комета! — закричала фру Петрель и без чувств рухнула на пол.

Нет, это была не комета, а всего-навсего Эмиль, который, словно пушечное ядро, влетел в окно и угодил головой в фарфоровую миску, откуда фонтаном брызнул кисель.

Что тут началось на веранде! Мама Эмиля голосила, папа орал, маленькая Ида плакала. Только фру Петрель была совершенно спокойна, так как лежала на полу в глубоком обмороке.

— Быстрее на кухню за холодной водой! — скомандовал папа Эмиля. — Надо намочить ей лоб!

Мама опрометью бросилась на кухню, а папа побежал следом — поторопить ее. Эмиль осторожно вытащил голову из миски. Лицо у него стало синим-пресиним.

— И чего ты всегда так торопишься на обед?! — упрекнула брата маленькая Ида.

Эмиль ничего не ответил.

— Готфрид прав, — вздохнул он. — На ходулях через забор не перелезть. Это уж точно.

Тут он увидел на полу несчастную фру Петрель, и ему стало жаль ее.

— Что же это они так долго не несут воду? — пробурчал он. — Надо поторопиться.

Эмиль не долго раздумывал. Он быстрехонько схватил миску с остатками черничного киселя и выплеснул их прямо в лицо фру Петрель. Хочешь — верь, хочешь — нет, это сразу помогло!

— Буль-буль… — Фру Петрель очнулась и мгновенно вскочила на ноги.

Вот как хорошо варить много черничного киселя, чтобы хватило и на случай беды!

— Я ее уже вылечил, — похвастался Эмиль, когда мама и папа примчались наконец из кухни с водой.

Но папа сумрачно посмотрел на него и сказал:

— А я знаю, кто будет лечиться в столярке, как только мы вернемся домой.

У фру Петрель все еще кружилась голова, и лицо у нее было такое же синее, как у Эмиля. Но мама Эмиля, умелая и проворная хозяйка, тотчас уложила ее на диван и схватила щетку.

— Надо навести порядок, — сказала она и принялась орудовать щеткой: сначала она отмыла фру Петрель, потом Эмиля и напоследок пол на веранде. Вскоре нигде не осталось никаких следов черничного киселя, кроме маленького синего пятнышка за ухом Эмиля. Потом мама вымела осколки стекла, а папа побежал к стекольщику за новым оконным стеклом, которое он мигом вставил вместо разбитого. Эмиль хотел было ему помочь, но отец даже близко не подпустил его к оконной раме.

— Отойди-ка отсюда! — прошипел он. — Сгинь с глаз моих и не возвращайся до самого отъезда!

Эмиль был не против того, чтобы сгинуть. Ему хотелось еще немного поболтать с Готфридом. Но от голода у него сосало под ложечкой. За весь день ему перепал лишь глоточек черничного киселя — разок он успел хлебнуть, когда нырнул в миску.

— Нет ли у тебя чего-нибудь пожевать? — спросил он Готфрида, который по-прежнему торчал в бургомистровом саду возле забора.

— Жуй сколько хочешь, — ответил Готфрид. — Моему папаше сегодня стукнуло пятьдесят, вечером у нас будет пир, и кладовки прямо ломятся от всякой всячины.

— Вот здорово! — обрадовался Эмиль. — Дай попробую, недосол у вас или пересол.

Готфрид не мешкая отправился на бургомистрову кухню и вернулся с тарелкой, полной всякой вкуснятины — сосисок, котлет, пирожков. Готфрид и Эмиль — даром что по разные стороны забора — мигом все съели. Эмиль опять был всем доволен. Но его спокойствие длилось только до тех пор, пока Готфрид не проговорился:

— А сегодня вечером у нас будет фейерверк, какого в Виммербю еще не бывало.

За всю свою разнесчастную жизнь Эмиль не видел ни одного фейерверка, — жители Лённеберги не позволяли себе таких безумств. И теперь он очень огорчился: ведь ему не придется увидеть великолепный фейерверк, потому что надо засветло отправляться обратно в Каттхульт.

Эмиль вздохнул. Если пораскинуть мозгами, какой все-таки неудачный этот ярмарочный день! Ни коня, ни фейерверка — одни беды да напасти, к тому же дома его ожидает столярка.

Эмиль мрачно попрощался с Готфридом и пошел разыскивать Альфреда, своего друга и утешителя во всех бедах.

Только где теперь найдешь Альфреда на улицах, запруженных толпами крестьян, приехавших на ярмарку, да еще вперемешку с горожанами из Виммербю? Отыскать Альфреда в этой толчее оказалось делом нелегким. Эмиль затратил на поиски своего друга несколько часов и за это время успел немало напроказить. Но эти проделки не попали в синюю тетрадь, так как о них никто никогда не узнал… Альфреда он так и не нашел.

В октябре темнеет рано. Скоро начнет смеркаться, скоро кончится, навсегда канет в вечность этот ярмарочный день. Крестьяне уже собрались разъезжаться, да и горожанам из Виммербю, пожалуй, пора было по домам. Но напоследок всем хотелось еще посмеяться, поболтать, покричать, пошуметь, и на улицах царило веселое оживление. Еще бы, ведь день-то необычный! И ярмарка, и день рождения бургомистра, и кто знает, может, последний день жизни на Земле, если и в самом деле прилетит эта дымящаяся комета. Понятно, что все чувствовали себя не в своей тарелке, толпясь на улицах и не зная, чего ждать — радости или беды. Когда люди одновременно и боятся и радуются, то они утрачивают чувство меры. Поэтому сутолока на улицах не уменьшалась и веселье не стихало, а в домах царили тишина и покой: в них остались лишь кошки да дряхлые старушки, нянчившие внучат.

Если тебе случалось бродить по маленькому городку вроде Виммербю, а может, и в день ярмарки, и в сумерки, ты знаешь, как весело шагать по улочкам, мощенным булыжником, и разглядывать в окнах домиков бабушек, их внучат и кошек. А как бьется сердце, когда крадешься темным переулком, заходишь в чужие ворота, на темный двор, забитый крестьянскими телегами, между которыми толкутся крестьяне и пьют пиво, перед тем как запрячь лошадей и отправиться восвояси по хуторам.

Для Эмиля прогулка была тоже веселой и увлекательной. Скоро он позабыл о своих недавних горестях и уже не сомневался, что рано или поздно найдет Альфреда. Так оно и вышло, только сперва он нашел нечто совсем другое.

Шагая по узенькой окраинной улочке, он неожиданно услыхал невообразимый шум, доносившийся со двора. Кричали и ругались крестьяне, отчаянно ржала лошадь. Эмиль тотчас шмыгнул в ворота, желая узнать, что там происходит. Его глазам представилось зрелище, заставившее его вздрогнуть. Во дворе была старая кузница, и в отблесках пылающего горна, в толпе злющих-презлющих крестьян Эмиль узнал своего буланого конька. Крестьяне, все как один, были вне себя от злости. Угадай, почему они злились? Да потому, что молодой буланый конь ни за что не давал себя подковать. Как только коваль пытался поднять его ногу, конь вставал на дыбы, бешено бил копытами и лягался так, что крестьяне рассыпались в разные стороны. Коваль просто не знал, что делать.

— Много лошадей довелось мне подковать на своем веку, но такого коня я еще не встречал.

Ты, может, не знаешь, кто такой коваль? Это кузнец, который обувает лошадей. Да, да, потому что коню, так же как и тебе, нужна обувка, а не то он в кровь сотрет копыта и будет спотыкаться и скользить по обледенелой дороге. Обувь эта не обычная — это железные скобы, которые накрепко прибивают гвоздями к копытам. И называют их подковами; тебе, может, случалось их видеть.

Однако молодой буланый конь, верно, решил, что обувка ему ни к чему. Он стоял смирно и кротко до тех пор, пока не дотрагивались до его задних ног. Но стоило кузнецу приблизиться к коню и чуть коснуться его ноги, как снова начинался настоящий цирк — конь лягался и отпрыгивал в сторону, хотя полдюжины крестьян висели на нем, пытаясь удержать на месте. Барышник из Молиллы, купивший коня, постепенно приходил в ярость.

— Дай-ка я сам, — сказал он и злобно схватил заднюю ногу жеребца.

Но конь так лягнул его, что барышник шлепнулся прямо в лужу.

— Эхе-хе, хе-хе, вот так-то, — сказал старый крестьянин, долго наблюдавший за происходящим. — Нет уж, поверьте мне, этого коня не подковать! Ведь дома в Туне его пытались подковать раз двадцать, не меньше.

Тут барышник смекнул, что с конем его надули, и еще пуще рассвирепел.

— Бери, кто хочет, этого подлого конягу! — завопил он. — Пусть убирается с глаз долой!

И кто, вы думаете, вышел из толпы? Конечно, Эмиль.

— Давай возьму! — сказал он.

Барышник расхохотался:

— Тоже мне выискался, клоп эдакий!

Всерьез он и не думал отдавать коня, но раз уж столько людей слышали его слова, ему надо было как-то вывернуться. И он сказал:

— Ладно, так и быть, получишь коня, если удержишь его, пока подкуют.

При этих словах все, кто там стоял, рассмеялись, потому что, сколько они ни пытались удержать жеребца, этого никому не удалось.

Не подумай, что Эмиль был простачком. Он разбирался в лошадях лучше всех в Лённеберге и даже во всем Смоланде. Когда буланый конек взвился на дыбы, захрапел и начал лягаться, Эмиль подумал: «Ну точь-в-точь как Лина, когда ее щекочут!»

Так оно и было на самом деле, и, кроме Эмиля, никто об этом не догадался. Конек просто-напросто боялся щекотки. Поэтому он фыркал и брыкался — совсем как Лина, когда, бывало, к ней чуть прикоснешься, а она так и закатывается от смеха. Да ты ведь и сам знаешь, что бывает, когда щекочут.

Эмиль подошел к коню и сжал его морду своими крепкими кулачками.

— Эй, ты, послушай! — сказал он. — Сейчас я тебя подкую, а ты не брыкайся, я обещаю тебя не щекотать.

Угадай, что потом сделал Эмиль? Подойдя к коню сзади, он неожиданно схватил его прямо за заднее копыто и поднял ногу. Конь повернул голову и добродушно покосился на Эмиля, словно желая понять, что он там делает. Видишь ли, копыта у лошадей так же нечувствительны, как твои ногти, и если лошадь взять за копыто, ей нисколько не щекотно.

— Пожалуйста, — сказал Эмиль кузнецу, — давай подковывай, я подержу!

Гул пронесся в толпе и не смолкал, пока Эмиль помогал кузнецу подковать коня на все четыре ноги.

Когда дело было сделано, барышник стал изворачиваться. Он хорошо помнил, что обещал, но не хотелось ему отдавать коня. Вытащив из кошелька пять крон, он протянул их Эмилю.

— С тебя хватит, — сказал он.

Крестьяне, стоявшие в кузнице, разозлились не на шутку. Они знали цену слову и умели его держать.

— Ты это брось! — сказали они. — Теперь конь — мальчишкин!

И вышло так, как они сказали. Барышник был богат, все это знали, и, чтобы избежать позора, пришлось ему сдержать слово.

— Ладно, триста крон — еще не все золото на свете, — сказал он. — Забирай своего подлого конягу и дуй отсюда!

Угадай, обрадовался ли Эмиль? Он вскочил на своего только что подкованного коня и выехал из ворот, будто важный какой генерал.

Крестьяне прокричали «ура», а кузнец сказал:

— И каких только чудес не бывает на ярмарке в Виммербю!

Сияя от счастья, радостный и гордый, скакал Эмиль напрямик через ярмарочную толпу, а навстречу ему по улице Стургатан в страшной давке пробирался не кто иной, как Альфред.

Увидев Эмиля, он остановился как вкопанный и широко раскрыл глаза.

— Что за наваждение! — воскликнул он. — Чей это у тебя конь?

— Мой! — крикнул Эмиль. — Его зовут Лукас, и, подумать только, он боится щекотки, точь-в-точь как Лина.

Тут как раз подоспела Лина и дернула Альфреда за рукав.

— Пора ехать домой, понял? — сказала она. — Хозяин уже запрягает лошадей.

Вот и настал конец веселью, пора было хуторянам возвращаться домой в Лённебергу. Но Эмилю обязательно хотелось показать коня Готфриду.

— Скажи папе, что через пять минут я вернусь, — крикнул Эмиль и так понесся к усадьбе бургомистра, что только искры посыпались из-под копыт.

Осенние сумерки опустились над садом бургомистра, но в доме празднично светились окна, и оттуда доносились смех и говор. Пир был в самом разгаре.

А в саду разгуливал Готфрид, который терпеть не мог званых обедов, пирушек и охотнее ковылял на своих ходулях. Увидя Эмиля, гарцующего на коне, он снова кубарем полетел в куст сирени.

— Чей конь? — крикнул он, как только ему удалось высунуть нос из куста.

— Мой, чей же еще? — ответил Эмиль. — Конь мой.

Сперва Готфрид никак не хотел этому поверить, но когда наконец понял, что Эмиль не шутит, пришел в ярость. Сколько он клянчил у отца коня, клянчил с утра до вечера, и что же ему отвечал всякий раз отец? «Ты еще маленький. Ни у одного мальчика в твоем возрасте нет коня!»

И как это взрослым не надоест вечно врать! Вот вам, пожалуйста, Эмиль! Пусть папаша полюбуется собственными глазами, если они у него есть и если он только пожелает выйти и посмотреть! Но он сейчас сидит с гостями за столом и пирует, объяснил Готфрид Эмилю. Он долго будет сидеть с этими дурошлепами, которые только и знают, что есть, пить и без конца произносить какие-то речи.

— Эх, выудить бы его оттуда, — мрачно сказал Готфрид, и на глаза у него навернулись слезы.

Эмиль пожалел Готфрида и не долго думая нашел выход. Если бургомистр не может выйти к коню, то конь может войти к бургомистру — это же проще простого. Надо только въехать вверх по лестнице в прихожую, а оттуда прямехонько в столовую. Единственное, что требуется от Готфрида, — открывать двери.

Если тебе случалось когда-либо бывать на пиру, где неожиданно появляется конь, то ты знаешь, что гости так таращат на него глаза и подскакивают на месте, будто видят коня впервые в жизни. Именно так было и на пиру бургомистра. Сам бургомистр первый тому пример. Он подскочил на стуле и так поперхнулся тортом, что не мог вымолвить ни слова в свое оправдание, когда Готфрид крикнул ему:

— Ну, а теперь что ты скажешь? Вот видишь, он — мальчик, как и я, а у него уже есть конь!

В конце концов все гости обрадовались, что к ним пожаловал конь. Ведь конь — чудесное животное. Всем, всем без исключения захотелось потрепать Лукаса по холке. Эмиль сидел верхом и сиял. Так и быть, пусть гладят его коня.

Среди гостей был и старый майор. Ему не терпелось показать, как он здорово разбирается в лошадях. Майор решил пощупать заднюю ногу Лукаса — ой-ой-ой, он ведь не знал, что Лукас боится щекотки!

Бургомистр, выплюнув кусочек торта, уже успел прийти в себя и собрался было отчитать Готфрида, но как раз в этот миг майор притронулся к задней ноге Лукаса. В ту же секунду в воздухе сверкнули лошадиные копыта, задев стоявший поблизости сервировочный столик, и торт со взбитыми сливками, описав в воздухе дугу, со звучным шлепком угодил в физиономию бургомистра.

— Буль-буль, — только и произнес он.

Гости, как ни странно, загоготали, словно вовсе лишились рассудка. Одна жена бургомистра не осмелилась хохотать. Она испуганно засеменила к мужу с лопаточкой для торта. Необходимо было срочно начать раскопки на его лице и проделать хотя бы щелочки для глаз. Иначе бургомистр не увидит, как веселятся гости у него на дне рождения.

Тут Эмиль вдруг вспомнил, что ему пора возвращаться домой в Лённебергу, и поспешно выехал из дверей зала. Готфрид бросился вслед за ним. Какой толк разговаривать сейчас с папашей, если он по уши залеплен сливками? Кроме того, Готфрид был не в силах расстаться с Лукасом.

Возле калитки Готфрида ждал Эмиль, чтобы попрощаться.

— Везет же тебе! — вздохнул Готфрид и в последний раз потрепал Лукаса по холке.

— Ясное дело! — подтвердил Эмиль.

Готфрид снова вздохнул.

— Зато у нас будет фейерверк, — сказал он, словно утешая самого себя. — Смотри!

Он показал Эмилю петарды, лежавшие наготове на столе в беседке, окруженной кустами сирени. У Эмиля екнуло сердце. Понятно, он торопился, но ведь за всю свою разнесчастную жизнь ему ни разу так и не довелось увидеть фейерверка.

— Дай одну! — попросил он. — Только посмотреть, заряжена она или нет.

Готфрид не долго думая вытащил из груды одну хлопушку.

— На вот эту, маленькую, — сказал он.

Эмиль кивнул головой и спрыгнул с коня.

— Ладно, сойдет и эта малявка. Дай спички!

И он поднес спичку… Пиф-паф! — маленькая светящаяся хлопушка взмыла ввысь. О чем говорить, она была заряжена. Петарда метнулась туда-сюда и под конец шлепнулась назад на стол в общую кучу. Верно, ей было скучно летать одной. Ни Эмиль, ни Готфрид не обратили на это внимания, так как у них за спиной неожиданно раздался громкий вопль. Это бургомистр выскочил на крыльцо, желая хорошенько проучить их. На лице его уже почти совсем не было торта, и лишь усы с остатками сливок белели в октябрьском полумраке.

А на улицах Виммербю народа еще было полным-полно. Жители города смеялись, болтали, кричали и не знали, чего им ждать — радости или беды.

Вот тут-то и началось! Тут-то и грянула та самая беда, которую они в глубине души ждали с затаенным ужасом. Внезапно небосвод над садом бургомистра озарился пламенем: шипя, завертелись извергающие огонь змеи, замелькали сверкающие шары, взмыли вверх огненные фонтаны — и все это трещало, громыхало, стреляло, ухало, шипело и наводило такой ужас, что бедные жители Виммербю побледнели от страха.

— Комета! — закричали они. — На помощь! Погибаем!

В городе поднялся неслыханный крик и плач. Ведь горожане думали, что настал их последний час. Бедные люди, они с перепугу громко орали, метались и косяками падали в обморок прямо на улице. Одна лишь фру Петрель сохраняла спокойствие. С невозмутимым видом сидела она у себя на веранде и смотрела, как огненные шары колесили по небу.

— Не верю я больше в кометы, — сказала она кошке. — Спорю на что угодно, здесь опять не обошлось без Эмиля.

Фру Петрель сказала сущую правду. Ведь это Эмиль своей маленькой хлопушкой поджег всю ГРУДУ заготовленных для фейерверка петард, и они разом взлетели в воздух.

А как повезло бургомистру, что он вовремя выскочил на улицу! Иначе не видать бы ему ни единой искорки своего чудесного фейерверка! Теперь же он оказался как раз в том месте, где больше всего трещало и сверкало, а он только и делал, что прыгал то туда, то сюда, когда огненные шары один за другим проносились мимо его ушей. Эмилю и Готфриду казалось, что это зрелище страшно забавляет бургомистра, так как при каждом новом прыжке он громко взвизгивал. Но когда шипящая ракета угодила ему в штанину, он, как ни странно, разозлился. А иначе с чего бы он так дико завопил и понесся с неистовым ревом по саду к бочке с водой, стоявшей возле дома, и как сумасшедший сунул туда ногу? Ведь так нельзя обращаться с ракетами. От воды они сразу гаснут — уж это-то он мог бы сообразить!

— Наконец-то я увидел фейерверк, — удовлетворенно сказал Эмиль, лежа на земле рядом с Готфридом за дровяным сараем бургомистра, куда они спрятались.

— Да, теперь ты и в самом деле увидел настоящий фейерверк, — подтвердил Готфрид.

Потом они помолчали в ожидании, когда бургомистр перестанет наконец носиться по саду, словно огромный разозленный шмель.

А когда немного погодя повозка хуторян из Каттхульта покатила домой в Лённебергу, от искрящихся хлопушек и огненных шаров на небе не осталось и следа. Над макушками елей высоко в небе сияли звезды. В лесу было темно, впереди стелилась темная дорога, а на душе у Эмиля было светло и радостно, и он пел в темноте, гарцуя на своем коне:

Погляди-ка, отец,

Что за конь у меня,

Что за ноги у коня,

Это мой жеребец!

А его отец правил лошадью, очень довольный своим Эмилем. Правда, мальчик чуть не до смерти напугал фру Петрель и переполошил весь Виммербю своими проказами и фейерверком, но разве он не добыл даром коня? Это с лихвой искупало все его грехи. «Нет, такого мальчугана не сыщешь во всей Лённеберге. Не сидеть ему на сей раз в столярке, уж точно!» — думал отец.

Впрочем, хозяин Каттхульта был в превосходнейшем расположении духа, может быть, еще и потому, что как раз перед самым отъездом повстречал своего старого знакомого, который угостил его бутылочкой-другой доброго пива «Виммербю». Папа Эмиля не любил пиво, но уж тут никак нельзя было отказаться: пивом-то угощали даром!

Папа Эмиля молодецки щелкал кнутом, погоняя лошадей, и без устали твердил:

— Едет по дороге сам хозяин Каттхульта… сте-е-пенный че-еловек!

— Охо-хо-хо-хо, — вздохнула мама Эмиля. — Ладно еще, что ярмарка бывает не каждый день. Как все же хорошо вернуться домой!

У нее на коленях спала маленькая Ида, крепко зажав в кулачке подарок с ярмарки — фарфоровую корзиночку, полную алых фарфоровых розочек, с надписью: «На память о Виммербю».

На заднем сиденье, положив голову на руку Альфреда, спала Лина. Рука Альфреда совсем онемела, потому что голова Лины навалилась на нее всей тяжестью. Но все же, как и его хозяин, Альфред был бодр и в самом лучшем расположении духа. Обратившись к Эмилю, гарцевавшему рядом, он сказал:

— Завтра весь день буду возить навоз. Вот будет здорово!

— Завтра буду скакать на коне весь день! — сказал Эмиль. — Вот будет здорово![10]

Когда они проехали самый последний поворот дороги, то заметили свет. Это горел огонь на кухне дома в Каттхульте — Крёса-Майя поджидала их с ужином.

Может, ты думаешь, что Эмиль, добыв коня, перестал проказничать? Как бы не так! Два дня скакал он на Лукасе, но уже на третий день, стало быть третьего ноября, принялся за старое. Угадай, что он натворил… Ха-ха-ха, не могу не смеяться, вспоминая об этом. Так вот, Эмиль в тот день… нет, стоп! Молчок! Я обещала его маме никогда не рассказывать, что он натворил третьего ноября. Ведь, по правде говоря, как раз после этой проделки жители Лённеберги собрали деньги, чтобы отправить Эмиля в Америку. Понятно, маме Эмиля вовсе не хотелось вспоминать о том, что тогда произошло. Она даже ничего не написала об этой проделке в своей синей тетради, так что с какой стати мне рассказывать об этом! Нет, не буду, но зато ты услышишь, что выкинул Эмиль на второй день Рождества[11].

ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ДЕКАБРЯ

Как Эмиль опустошил кладовую в Каттхульте и поймал Командоршу в волчью яму

До Рождества нужно было пережить еще туманную, дождливую и темную осень. Осень — довольно грустная пора где бы то ни было, а в Каттхульте и подавно. Под мелким сеющим дождем Альфред шагал вслед за быками, вспахивая лоскутки каменистой пашни, а за ним по между-сапогах, облепленных комьями грязи, чем выводили из себя Лину, которая тряслась над своими выскобленными добела полами.

— Она страсть какая чистюля, — сказал Альфред. — Женись на ней, и ни минуты покоя всю жизнь не узнаешь.

— Так ты сам, видно, и женишься, — заметил Эмиль.

Альфред помолчал, задумавшись.

— Нет, не бывать этому, — вымолвил он наконец. — Вряд ли я решусь. Но мне никак не сказать ей про это.

— Давай я скажу за тебя, — предложил Эмиль, который был куда храбрее и решительнее. Но Альфред не захотел.

— Нет, тут надо половчее, чтобы не обидеть ее, — пояснил он.

Альфред долго ломал себе голову, как бы половчее сказать Лине, что он не собирается жениться на ней, но нужных слов так и не нашел.

Беспросветная осенняя мгла окутала хутор Каттхульт. Уже в три часа пополудни на кухне зажигали керосиновую лампу, и все рассаживались там, занимаясь каждый своим делом. Мама Эмиля сидела за прялкой и сучила чудесную белую пряжу на чулки Эмилю и Иде.

Лина чесала шерсть, а когда на хутор приходила Крёса-Майя, то и она помогала ей. Папа Эмиля чинил башмаки и тем самым сберегал деньги, которые иначе достались бы городскому сапожнику. Альфред не уступал хозяину в прилежании и сам штопал свои носки. На них вечно зияли большущие дыры — и на пальцах, и на пятках, но Альфред быстренько затягивал их нитками. Ясно, Лина охотно помогла бы ему, но Альфред не позволял.

— Нет, видишь ли, тогда я вовсе попадусь на крючок, — объяснил он Эмилю. — Потом уж никакие слова не помогут.

Эмиль и Ида чаще всего сидели под столом и играли с кошкой. Как-то раз Эмиль попробовал внушить Иде, что эта кошка на самом деле не кошка, а волк. Но она не хотела ему верить, и тогда он протяжно завыл по-волчьи, да так, что все на кухне подскочили. Мама Эмиля спросила, что означает этот вой, и Эмиль ответил:

— А то, что у нас под столом волк.

Крёса-Майя немедля принялась рассказывать про волков, а обрадованные Эмиль и Ида вылезли из-под стола, чтобы ее послушать. Ну, теперь страху не оберешься, это уж точно; про какие только ужасы не рассказывала Крёса-Майя! Если не об убийцах и ворах, привидениях и призраках, то уж непременно о жестоких казнях, страшных пожарах, жутких бедствиях, смертельных хворях или о лютых зверях вроде волков.

— Когда я была маленькой, — вздохнула Крёса-Майя, — у нас в Смоланде от волков просто спасу не было.

— А потом небось пришел Карл Двенадцатый и пострелял всех до одного, чтоб им пусто было, — встряла Лина.

Крёса-Майя обозлилась: хотя она и была стара, но все же не такая древняя старуха, какой хотела изобразить ее Лина.

— Болтаешь, будто что понимаешь, — огрызнулась Крёса-Майя и замолчала.

Но Эмиль стал к ней подлизываться, и она снова принялась рассказывать про злых волков и о том, как рыли волчьи ямы и ловили в них волков в те времена, когда она была совсем маленькая.

— Стало быть, Карлу Двенадцатому незачем было приходить… — начала Лина и тут же осеклась.

Но было уже поздно. Крёса-Майя опять обозлилась, да и неудивительно. Король Карл Двенадцатый, скажу тебе, жил лет двести назад, и Крёса-Майя уж никак не могла быть такой древней старухой.

Но Эмиль снова стал ластиться к ней. И тогда она рассказала про чудищ еще пострашнее волков, которые выползали из логова лишь лунными ночами и неслышно крались по лесу. Чудища эти умели говорить, сообщила Крёса-Майя, ведь они были не просто волками, а оборотнями — полулюдьми-полуволками, и опаснее их никого на свете не было. Встретится, бывало, этакое чудище при лунном свете — пиши пропало, ведь страшнее зверя не придумаешь. Поэтому по ночам, когда светит луна, людям из дома не надо и носа высовывать, сказала Крёса-Майя и осуждающе посмотрела на Лину.

— Хотя Карл Двенадцатый… — снова начала Лина.

Крёса-Майя в сердцах отшвырнула карды[12], которыми чесала шерсть, и сказала, что ей пора домой, мол, стара она и сильно притомилась.

Вечером, когда Эмиль и Ида лежали в кроватках в горнице, они снова заговорили о волках.

— Хорошо, что теперь они здесь не водятся, — сказала Ида.

— Не водятся? — переспросил Эмиль. — Откуда ты это знаешь, раз у тебя нет волчьей ямы, чтоб их ловить?

Еще долго Эмиль лежал с открытыми глазами и думал о волках, и чем больше он думал, тем больше убеждался, что, будь у них яма, в нее обязательно попался бы волк. Задумано — сделано, уже на следующее утро Эмиль принялся копать яму между столярной и кладовой. Летом здесь буйно росла крапива, а теперь она лежала на земле, черная и увядшая.

Волчью яму надо рыть долго, чтобы она была глубокой и волк не мог бы выбраться из нее, если уж туда угодит. Альфред помогал Эмилю и время от времени брался за лопату, но все же яма так и осталась невырытой почти до самого Нового года.

— Не беда, — говорил Альфред, — волки все равно не выйдут из леса до зимы, пока не похолодает и у них от холода животы не подведет.

Маленькая Ида задрожала от страха, представив себе изголодавшихся волков, которые студеной зимней ночью выйдут тайком из леса, подкрадутся к дому и завоют под окнами.

Но Эмиль ни капельки не испугался. Его глаза горели. Он с восторгом глядел на Альфреда, представляя себе, как волк свалится в его яму.

— Теперь я прикрою яму ветками и еловыми лапами, чтобы волк ее не заметил, — сказал он, довольный, и Альфред с ним согласился.

— Это уж верно! «Без хитрости не проживешь», говорит Дурень-Юкке, схватив вошь пальцами ног, — добавил Альфред.

Эти слова как присказку частенько вспоминали в Лённеберге, но Альфреду не следовало бы ее повторять, поскольку Дурень-Юкке как-никак приходился ему родным дедушкой и жил на старости лет в Лённебергской богадельне, приюте для бедняков. А над своим дедушкой нехорошо смеяться, хотя Альфред вовсе не имел в виду ничего дурного, а лишь повторял то, что говорили другие.

Теперь оставалось ждать, когда настанут лютые холода, а они были не за горами. В самом деле, они скоро и нагрянули.

Перед самым Рождеством разъяснилось, ударил морозец и, как всегда бывает, повалил снег. То-то было радости! Снег кружил и кружил над хутором Каттхульт, над Лённебергой и над всем Смоландом, пока вся округа не превратилась в один сплошной снежный сугроб. Из снега чуть торчали лишь колья изгородей, и по ним можно было догадаться, где проходит дорога. И ни один даже самый острый глаз не мог бы разглядеть волчью яму. Яму, словно ковром, накрыло пушистым снегом, и Эмиль каждый вечер беспокоился только о том, как бы ветки и еловые лапы не провалились под тяжестью снега до той поры, когда явится волк и рухнет в яму.

В Каттхульте настала горячая пора — к Рождеству здесь готовились основательно! Сперва устраивали большую стирку. Лина и Крёса-Майя, стоя на коленях на обледенелых мостках хуторского ручья, полоскали белье. Лина дула на потрескавшиеся от мороза пальцы и плакала.

Потом закололи большого откормленного поросенка, и тогда уж людям, по словам Лины, не осталось места на кухне. Там рядом с блюдами свиного студня, ветчины, копченой грудинки и другой вкусной еды громоздились горы пальтов, кровяной колбасы, свиной колбасы, жареной колбасы, зельца и, наконец, колбас, начиненных кашей и картошкой. А какое Рождество без можжевелового кваса! Он долго бродил в большой деревянной кадушке, в пивоварне. Пекли столько всего, что просто диву даешься: белый хлеб и сладкие хлебцы на патоке, хлеб ржаной и шафранные булочки с изюмом, простые пшеничные булки, пряники, особые маленькие крендельки, меренги — воздушные пирожные из белка — и пирожные с кремом. А еще готовили клецки. Всего не перечтешь. И понятно, в праздник нужны свечи. Лина и мама Эмиля почти целую ночь отливали из воска свечи — большие, маленькие и даже рогатые. Рождество уже стояло на пороге. Альфред и Эмиль запрягли Лукаса в сани-розвальни и поехали в лес за елкой, а папа Эмиля пошел на гумно и принес несколько снопов овса, которые приберег для воробьев.

— Одно разорение, — сокрушался он, — но ведь и воробьи хотят в праздник попировать.

А сколько еще было таких, кто хотел бы попировать в праздник! Например, нищие из богадельни. Ты, верно, не знаешь, кто такие нищие и что такое богадельня? Вот и радуйся этому! Если б я стала рассказывать подробнее о богадельнях, получилась бы история почище того, что рассказывала Крёса-Майя об убийцах, привидениях и лютых зверях. Представь себе маленькую убогую лачугу с несколькими каморками, в которых в тесноте ютятся бедные изможденные старики и старухи. Они не живут, а мучаются от грязи и вшей, голодные и несчастные. Теперь ты знаешь, что такое богадельня. Лённебергская богадельня была, пожалуй, ничуть не хуже других, хотя не приведи Бог никому туда попасть, когда наступит старость и не будет сил заработать на кусок хлеба.

— Бедный дедушка, — часто говаривал Альфред, — невеселая у него жизнь. Еще бы куда ни шло, если бы Командорша не была такой ведьмой.

Командоршей называли старостиху, которая верховодила в богадельне. Понятно, она тоже была нищенкой, но посильнее и покрепче других, да еще злющая-презлющая. Поэтому ее и назначили командовать в богадельне, чего никогда бы не случилось, если бы Эмиль успел к тому времени подрасти и стать председателем муниципалитета. Но пока, к сожалению, он был лишь маленьким мальчиком и ничего не мог поделать со старостихой. Дедушка Альфреда боялся ее, и все другие бедняки тоже.

— Вишь, она аки лев рыкающий средь овечьего стада, — любил повторять Дурень-Юкке.

Чудаковат был этот Юкке и говорил так, будто Библию читал, но добряк, и Альфред очень любил своего старого деда.

Те, кто жил в богадельне, никогда не ели досыта.

— Такая уж у них горькая доля, — сетовала мама Эмиля. — Горемыки, ведь им тоже надо чем-нибудь полакомиться в праздник.

Вот почему за несколько дней до Рождества можно было видеть, как Эмиль вместе с Идой пробираются по заснеженной дорожке к богадельне, волоча огромную корзину. Мама Эмиля положила в нее всякой всячины: разные колбасы, свиной студень, ветчину, пальты, а также булки, шафранные булочки с изюмом, пряники и еще свечи, и даже маленькую берестяную табакерку с нюхательным табаком для Дурня-Юкке.

Лишь тот, кто сам долго голодал, может понять, как обрадовались бедняки, когда Эмиль и Ида ввалились со своей корзиной в богадельню. Они тотчас захотели полакомиться — Дурень-Юкке, Калле-Лопата, Юхан-Грош, Придурок-Никлас, Пройдоха-Фия, Кубышка, Виберша, Блаженная Амалия и все остальные. Но Командорша сказала:

— Не раньше праздника, зарубите себе на носу!

И никто не посмел возразить ей.

Эмиль и Ида вернулись домой. Тут подоспел и сочельник. В Каттхульте в канун праздника было очень весело, и на другой день тоже. Когда они поехали к заутрене в Лённебергскую церковь, Эмиль просто сиял от радости, сидя в санях, потому что Лукас и Маркус летели так, что снег бил из-под копыт и они обгоняли все другие сани. Во время службы Эмиль вел себя очень хорошо, и мама его записала в синей тетради:

«Етот мальчик ваабще-то благочестиви ни проказничает па крайней мере в церкви».

Весь первый день праздника Эмиль был также на редкость послушным. Они с Идой мирно занялись новыми игрушками, и на хуторе воцарилась благодатная тишина.

Но вот наступил второй день праздника. Родители Эмиля должны были ехать в гости на хутор Скорпхульт, что в другом конце прихода. Все в Лённеберге хорошо знали Эмиля, и поэтому хозяева пригласили папу и маму без детей.

— Мне-то что! — сказал Эмиль. — Им же хуже. Так этим хозяевам Скорпхульта и не удастся со мной познакомиться.

— И со мной тоже, — добавила Ида.

Все, конечно, думали, что Лина в тот день останется дома и присмотрит за детьми, но она с утра ударилась в рев. Ей во что бы то ни стало захотелось проведать мать, которая жила на торпе неподалеку от Скорпхульта. Лина, верно, смекнула, что неплохо было бы прокатиться в санях, раз хозяевам все равно ехать в ту сторону.

— Так и быть, — сказал Альфред, — я могу присмотреть за детьми. Еда в доме есть, а я пригляжу, чтобы они не трогали спички и не набедокурили.

— Смотри только, как бы Эмиль чего не натворил, — сказал папа Эмиля и сумрачно посмотрел себе под ноги. Но тут вступилась мама:

— Эмиль — чудесный малыш, и он не всегда проказничает, по крайней мере не в праздники. Не реви, Лина, поедешь с нами!

И они укатили.

Альфред, Эмиль и Ида стояли у окна и глядели вслед саням до тех пор, пока они не скрылись за холмами. Потом Эмиль радостно запрыгал, словно козлик.

— Эх, и заживем мы теперь! — воскликнул он.

Но тут Ида показала своим тонким пальчиком на дорогу.

— Гляньте-ка, Дурень-Юкке идет, — сказала она.

— И верно, — подтвердил Альфред. — Что там еще стряслось?

Все знали, что Юкке запрещено отлучаться из богадельни. У него было неладно с головой, и он не запоминал дороги. Так, во всяком случае, утверждала Командорша.

— Он, того и гляди, заблудится, потом ищи-свищи, — говорила она. — А у меня нет времени бегать и искать его.

Но до Каттхульта Юкке добирался благополучно. Вот и теперь он ковылял по дороге, весь высохший и сморщенный, с седыми космами, свисавшими на уши. Вскоре он уже стоял на пороге кухни и всхлипывал.

— Нам не дали ни одного пальта, — прошамкал он. — И ни кусочка колбасы. Старостиха все забрала себе.

Больше он не мог вымолвить ни слова и только плакал.

Тут Эмиль разозлился. Он так сильно разозлился, что Альфред и Ида едва осмеливались взглянуть на него. Дико сверкнув глазами, он схватил со стола фарфоровую миску.

— Подать сюда старостиху! — закричал он и швырнул миску о стену с такой силой, что только черепки закружились по кухне. — Где мое ружье?

Альфред не на шутку испугался.

— Уймись, пожалуйста, — попросил он. — Тебе вредно так злиться!

Потом Альфред стал гладить и утешать своего несчастного дедушку и расспрашивать, почему Командорша так плохо с ними обошлась. Но Юкке знай себе твердил:

— Нам она не дала ни единого пальта и ни кусочка колбасы. А мне и та-ба-бака моего не дала, — плакал он.

Тут Ида снова показала на дорогу.

— Гляньте-ка, Кубышка идет, — сказала она.

— Это за мной… — сказал Юкке и весь затрясся.

Кубышка была маленькая шустрая старушка из богадельни. Стоило Юкке исчезнуть, как старостиха посылала ее в Каттхульт. Ведь чаще всего он ходил туда к Альфреду, да и мама Эмиля всегда была добра к беднякам.

От Кубышки они и узнали, как все произошло. Командорша спрятала угощение в шкаф на чердаке, где в ту пору было довольно холодно. А когда она в праздник пришла за едой, то там будто бы не хватало одной самой маленькой колбаски, и тут старостиха словно белены объелась.

— Аки лев рыкающий средь овечьего стада, — сказал Дурень-Юкке, и Кубышка поддакнула ему.

Что тут было! Из-за несчастной колбаски Командорша всем учинила допрос и готова была прямо на месте разделаться с бедным грешником, стянувшим колбаску. «Я вам такой праздник устрою, что ангелы Божьи восплачут на небесах!» — пригрозила она.

— Так оно и вышло, — сказала Кубышка.

Как ни кричала, как ни буйствовала старостиха, никто не захотел признаться, что украл колбаску. А некоторые даже подумали, что старостиха все выдумала, лишь бы заграбастать себе гостинцы. И правда, Рождество у них вышло такое, что ангелы плакали на небесах, рассказывала Кубышка. А Командорша целый день восседала в своей чердачной каморке за праздничным столом с зажженными свечами и уплетала за обе щеки колбасу, пальты, ветчину и шафранные булочки с изюмом до тех пор, пока чуть не лопнула, этакая прорва толстая. А внизу вдоль голых стен сидели бедняки и лили слезы: им досталось на праздник всего-навсего несколько ржавых селедок.

То же самое повторилось и на другой день. Старостиха снова поклялась, что никто даже полпальта не получит, пока вор не приползет к ней на коленях и не признает свою вину. Затем в ожидании повинной она опять уселась наверху и ела — ела без конца, не желая ни с кем разговаривать. Кубышка сама много раз подсматривала в замочную скважину и видела, как лакомые гостинцы, посланные мамой Эмиля, один за другим исчезали в широкой пасти старостихи. Но теперь она, видно, испугалась, что Юкке пошел в Каттхульт ябедничать, и наказала Кубышке живым или мертвым немедленно доставить его обратно.

— Так что лучше всего пойти сразу, Юкке, — сказала Кубышка.

— Эх, дед, ну и дела, — вздохнул Альфред. — Нет счастья тому, кто ходит с сумой!

Эмиль не сказал ничего. Он сидел на лавке и только скрежетал зубами. Еще долго после того, как Юкке и Кубышка ушли из дому, он не вставал с места и, видно, что-то обдумывал. Наконец он хватанул кулаком по лавке и воскликнул:

— А я знаю, кто закатит пир на весь мир!

— Кто? — спросила Ида.

Эмиль снова ударил кулаком.

— Я! — ответил он.

И Эмиль рассказал им о том, что придумал. Он устроит такой пир, что о нем долго будут вспоминать в округе! Пусть все бедняки из Лённебергской богадельни приходят к ним в гости, и точка!

— Эмиль, Эмиль, — боязливо спросила Ида, — а это не новая проделка?

Альфред тоже побаивался, как бы это не оказалось новой шалостью. Но Эмиль уверял, что никакая это не проделка, а, наоборот, доброе дело. И ангелы на небесах захлопают в ладоши так же громко, как прежде плакали.

— Да и мама обрадуется, — добавил Эмиль.

— Ну а что скажет папа? — спросила Ида.

— Гм, — хмыкнул Эмиль. — Хотя все равно никакая это не проделка.

Потом он умолк и снова задумался.

— Труднее всего будет вытащить их из этой львиной пещеры, — сказал он. — Пошли, может, там что придумаем!

Между тем Командорша уплела все подчистую: колбасу и пальты, ветчину и студень, все шафранные булочки с изюмом и пряники; она вынюхала до последней крошки табак Дурня-Юкке. Теперь она сидела на чердаке мрачнее тучи. Так бывает со всяким, кто совершил подлость и к тому же объелся пальтами. Вниз к беднякам ей спускаться не хотелось, потому что они только вздыхали и осуждающе смотрели на нее, не говоря ни слова.

Так вот и сидела она насупившись на чердаке, как вдруг кто-то постучал в дверь, и она быстро спустилась вниз по лестнице — посмотреть, кто пришел.

На крыльце стоял Эмиль, Эмиль из Каттхульта. Командорша перепугалась не на шутку. Видать, Юкке или Кубышка наябедничали, а то зачем бы ему было приходить?

Маленький Эмиль поклонился и вежливо спросил:

— Не оставил ли я свой складной ножик, когда был здесь в последний раз?

Надо же, какой хитрец был этот Эмиль! Ножик преспокойно лежал у него в кармане брюк, это уж точно, но ему как-то надо было объяснить, зачем он сюда пришел.

Командорша заверила его, что никто никакого ножа не видал. И тогда Эмиль спросил:

— Ну как, понравилась вам колбаса? А свиной студень и другие гостинцы?

Командорша опустила глаза и уставилась на свои здоровенные ножищи.

— Как же, как же, — поспешно забормотала она, — ведь дорогая хозяйка из Каттхульта знает, чем порадовать бедняков. Передай ей низкий поклон!

И тогда Эмиль сказал то, ради чего он пришел сюда, но упомянул об этом вскользь, будто невзначай, а вовсе не как о важном деле:

— Мама и папа в гостях в Скорпхульте.

Командорша оживилась:

— Неужто в Скорпхульте нынче пируют? А я и не знала!

«Это уж точно, иначе ты давно уж была бы там», — подумал Эмиль.

Как и все в Лённеберге, он хорошо знал, что случись где-нибудь в округе праздник, так на кухне без Командорши не обойтись. Она точна как часы. И не отвяжется, пока не отведает хотя бы сырной лепешки. Ради лепешки она готова была пойти хоть на край света. Если ты бывал когда-нибудь на празднике в Лённеберге, то знаешь не хуже Командорши, что на стол там обычно выставляют длинные ряды сверкающих медных мисок с громадными сырными лепешками, которые гости привозят в подарок хозяевам. В Лённеберге их называют гостинцами.

— На столе там семнадцать сырных лепешек, — сказал Эмиль. — Вот здорово, верно?!

Разумеется, Эмиль не мог точно знать, было ли там семнадцать лепешек, но он и не настаивал, врать он не хотел. Он лишь намекнул:

— …семнадцать сырных лепешек. Вот здорово, верно?!

— Ну и ну! — обрадовалась Командорша.

С тем Эмиль и ушел. Он добился чего хотел и не сомневался, что через полчаса Командорша будет шагать по дороге в Скорпхульт.

Ясное дело, он не ошибся. Эмиль, Альфред и маленькая Ида притаились за поленницей и вскоре увидели, как из дома вышла Командорша, закутанная в свою самую толстую шерстяную шаль, с нищенской сумой под мышкой, и направилась в Скорпхульт. Но вот ужас-то: она заперла за собой дверь на ключ и бросила ключ в свою суму. Нечего сказать, хорошенькое дельце! Теперь все они, эти несчастные бедняки, оказались взаперти, как в тюрьме. Старостиха, видно, считала, что так оно и должно быть. Пусть только Дурень-Юкке попробует выбраться из дома, он увидит, кто здесь командует и с кем шутки плохи.

И она резво засеменила толстыми ногами по дороге в Скорпхульт.

Эмиль подошел к двери и дернул ее. Он сразу понял, что она заперта крепко-накрепко. Потом Альфред и маленькая Ида тоже попытались ее открыть. Да, дверь, без сомнения, была заперта на ключ.

Тем временем к окну прильнули бедняки и испуганно уставились на троицу, которая пыталась проникнуть к ним в дом. Эмиль закричал:

— Гулять вам на пиру в Каттхульте, если мы вызволим вас отсюда!

И в лачуге зажужжали, словно растревоженные пчелы в улье. Вот радость-то нежданная-негаданная! И беда — непоправимая! Ведь все равно они заперты, и, как ни ломай голову, им отсюда не выбраться.

Ты, может быть, спросишь, почему они не открыли окно и не вылезли во двор? Ведь это не так уж и трудно? Сразу видно, что ты никогда не слыхал о внутренних рамах. В зимнюю пору невозможно было открыть окна в богадельне именно из-за этих внутренних рам. Они были плотно вставлены и заклеены бумажными полосками, чтобы ветер не проникал в щели.

«Ну а как же тогда проветривали комнаты?» — вероятно, удивишься ты. Дорогое дитя, ну как можно задавать такие глупые вопросы! Кто тебе сказал, что в богадельне проветривали каморки? Кто станет заниматься такой ерундой! Ну кому это нужно, если свежий воздух и так проникал в дом через печную трубу и щели в полу и стенах?

Нет, куда там, через окно этим несчастным старикам не выбраться!

Правда, в доме одно маленькое оконце все же открывалось и зимой, но оно было высоко над землей в чердачной каморке Командорши, и ни один бедняк, как бы он ни был голоден, не решился бы прыгнуть с такой высоты, чтобы отправиться в гости. Потому что это уж точно был бы прыжок прямо на тот свет.

Но Эмиль не отступил перед таким пустячным препятствием. Он тотчас отыскал лестницу, запрятанную под дровяным сараем, и приставил ее к чердачному оконцу, которое радостно распахнула Кубышка. Альфред забрался наверх. Он был рослый и сильный, и ему ничего не стоило осторожно спустить по лестнице маленьких тощих старичков и старушек. Понятно, они охали и причитали, но все, как один, благополучно вылезли из окна и оказались внизу на земле. Все, кроме Блаженной Амалии. Она боялась высоты и ни за что не хотела вылезать в окно. Виберша пообещала принести ей всего, что только сможет захватить с собой, и Амалия успокоилась.

Случись кому-нибудь ехать по дороге в Каттхульт в конце этого праздничного дня, когда уже стало смеркаться, он, наверно, подумал бы, что повстречал вереницу серых призраков, которые, хромая, пыхтя и отдуваясь, карабкались по склону на вершину холма, где стоял хутор. И в самом деле, они были похожи на привидения в своих рубищах, эти жалкие нищие, зато они щебетали, будто жаворонки, и резвились, словно дети. Ох-хо-хо, ведь столько лет минуло с тех пор, как они были на праздничном пиру. Они радовались, представляя себе, как перепугается Командорша, когда вскоре вернется домой и найдет лачугу пустой, если не считать одной бедной старушки.

— Хи-хи-хи, так Командорше и надо, — сказал Юхан-Грош. — Хи-хи-хи, одна без бедняков, то-то ей будет сладко!

Довольные, они все вместе смеялись над старостихой. Потом они вошли в празднично убранную кухню Каттхульта и оторопели. А когда Эмиль зажег пять больших свечей в подсвечнике и их пламя отразилось в начищенных до блеска медных тазах, а посуда засверкала и засияла на свету, все затихли, а Дурень-Юкке даже подумал, уж не угодил ли он прямо на небеса.

— Гляньте-ка, здесь свечи и вечное блаженство, — сказал он и заплакал, потому что плакал теперь Юкке и в радости, и в горе.

Но Эмиль сказал:

— Будем пировать!

И праздник начался. Эмиль, Альфред и маленькая Ида принялись таскать из кладовой все, что только могли унести. И я хочу рассказать тебе, что они поставили на стол.

Блюдо с пальтами.

Блюдо со свиной колбасой.

Блюдо со свиным студнем.

Блюдо с печеночным паштетом.

Блюдо с жареной колбасой.

Блюдо с котлетами.

Блюдо с телячьими фрикадельками.

Блюдо с копченой грудинкой.

Блюдо с крупяной колбасой.

Блюдо с картофельной колбасой.

Блюдо с селедочным салатом.

Блюдо с солониной.

Блюдо с присоленным говяжьим языком. Блюдо с большим рождественским окороком. Блюдо с головкой рождественского сыра.

Блюдо с белым хлебом.

Блюдо со сладкими хлебцами на патоке.

Блюдо с ржаным хлебом.

Кувшин можжевелового кваса.

Кувшин с молоком.

Миску рисовой каши.

Поднос с сырными лепешками.

Вазу с черносливом.

Блюдо с яблочным пирогом.

Вазу со взбитыми сливками.

Вазу с клубничным вареньем.

Вазу с имбирными грушами.

Запеченного целиком молочного поросенка, украшенного сахарной глазурью.

Вот, кажется, и все. Я могла забыть три, ну от силы четыре, самое большее пять блюд, но остальное я все перечислила.

Они сидели за столом, эти старички и старушки из богадельни, и терпеливо ждали, пока всё принесут. При виде каждого нового блюда их глаза разгорались все сильнее.

Наконец Эмиль пригласил их:

— Пожалуйста, налетайте!

И они принялись уплетать угощение так, что только за ушами трещало.

Альфред, Эмиль и маленькая Ида тоже сидели за столом. Но Ида съела всего несколько фрикаделек. Она все думала, уж не новая ли это проделка Эмиля, на самом деле. Она вдруг вспомнила: ой, и верно, ведь завтра утром к ним в Каттхульт на третий день праздника приедут в гости родственники из Ингаторпа! А тут вся праздничная еда исчезала прямо на глазах! Она слышала, как за столом хрустели, грызли, причмокивали и глотали. Казалось, стая хищных зверей набросилась на миски, блюда и подносы. Маленькая Ида понимала, что так жадно едят лишь изголодавшиеся люди, но это все равно было ужасно. Она дернула Эмиля за рукав и зашептала ему на ухо, чтобы никто не услышал:

— Ты уверен, что опять не напроказничал? Вспомни-ка, ведь завтра к нам приедут гости из Ингаторпа!

— Они и так толстые, хватит с них! — спокойно ответил Эмиль. — Куда лучше, если еда достанется тому, кому она и вправду нужна.

Но все же он немного испугался, так как, судя по всему, к концу пиршества не останется и полпальта. То, чего гости не могли съесть, они распихивали по карманам и сумам, блюда и миски опустошались в мгновение ока.

— Ну вот, я слопал грудинку, — вымолвил Калле-Лопата, дожевывая последний кусочек.

— А я слопала селедочный салат, — сказала Пройдоха-Фия.

Они говорили «слопал», «слопала», и это значило, что они съели все до крошки и что на блюде было пусто.

— Теперь мы слопали все дочиста, — сказал в конце концов Придурок-Никлас, и правдивее этих слов он никогда в жизни не произносил.

Вот почему это пиршество прославилось на долгие времена как «великое опустошение Каттхульта», и о нем, к твоему сведению, долго не прекращались толки как в Лённеберге, так и в других приходах.

Лишь одно блюдо оставалось нетронутым — целиком запеченный молочный поросенок. Он лежал на столе и печально глядел своими сахарными квадратиками вместо глаз.

— Чур меня, нечистая сила, упаси и помилуй! Поросенок похож на крошечное привидение, — сказала Пройдоха-Фия. — Я и прикоснуться к нему боюсь.

Ни разу в жизни не пришлось ей видеть запеченного целиком молочного поросенка, да и другим беднякам тоже не выпадало такого случая. Поэтому-то и оробели они перед ним и даже не дотронулись до него.

— У вас случайно не осталось больше колбасы? — спросил Калле-Лопата, когда все блюда были уже пусты.

И тогда Эмиль ответил, что на всем хуторе уцелела лишь одна колбаска, да и та насажена на колышек, который торчит из его волчьей ямы. Там она и останется как приманка для волка, которого он с нетерпением ждет, поэтому ни Калле и никто другой ее не получит.

Но тут Виберша всполошилась.

— Блаженная Амалия! — запричитала она. — Про нее-то мы совсем забыли!

Она растерянно поглядела по сторонам, и взгляд ее остановился на поросенке.

— Пусть уж он достанется Амалии, а? Хоть он и похож на привидение! Как скажешь, Эмиль?

— Ладно, пусть ей будет поросенок, — со вздохом согласился Эмиль.

Тут бедняков так разморило от еды, что они не могли шевельнуться, а дотащиться до своей лачуги у них просто не хватило бы сил.

— А что, если взять дровни? — предложил Эмиль.

Сказано — сделано. На хуторе были дровни — длинные и вместительные сани. На них можно было увезти сколько угодно стариков и старушек, даже отяжелевших после такого угощения.

Наступил вечер, зажглись звезды. В небе светила луна, а вокруг лежал пушистый, только что выпавший снег. Стояла мягкая зимняя погода — чудесная пора для катания на санках.

Эмиль и Альфред заботливо рассадили гостей на дровнях. Спереди восседала Виберша с поросенком, затем по порядку все остальные, а сзади — Ида, Эмиль и Альфред.

— Эй, поехали! — скомандовал Эмиль.

Сани быстро заскользили по склону холма. Ветер свистел в ушах, и старички и старушки кричали от восторга — уже так давно они не катались на санках! Ой как они кричали! Лишь один поросенок молча несся, как привидение, в лунной ночи на руках у старой бабки и таращил немигающие глаза.

Ну а старостиха, что делала она? Об этом ты сейчас узнаешь. Я хотела бы, чтобы ты ее увидел, когда она возвращалась домой после прогулки за сырными лепешками в Скорпхульт! Вот она в серой шерстяной шали, толстая и довольная, подходит к дому, достает ключ, вставляет его в замочную скважину и посмеивается при мысли, что сейчас увидит своих покорных и запуганных бедняков. В самом-то деле, должны же они наконец уразуметь, что хозяйка здесь она — одна над всеми!

Она поворачивает ключ, переступает порог и входит в сени… но почему такая тишина? Спят они, что ли, или сидят и смотрят хмуро исподлобья? Луна заглядывает в окно и освещает все углы дома, но почему же ни одной живой души не видно? Потому что в доме никого нет! Так-то, Командорша, нет там ни одной живой души!

Тут ее пробирает дрожь, она вся дрожит как осиновый лист: еще никогда в жизни ей не было так страшно. Как же они могли выбраться сквозь запертые двери? Никто, кроме ангелов Божьих… да, так оно и есть. Несчастная, обманом отняла она у них колбасу, пальты, табак, и теперь ангелы Божьи унесли их туда, где живется лучше, чем в богадельне. Только ее бросили одну в нищете и горе, ох-ох-ох! И Командорша завыла как собака.

Но вдруг слышится слабый голос. Он доносится из постели, где под одеялом лежит жалкая маленькая старушка.

— Чего это ты воешь? — спрашивает Блаженная Амалия.

Тут Командорша мгновенно преображается! Мигом выпытывает она у Амалии всю правду! На это она горазда!

И потом вприпрыжку несется в Каттхульт. Она снова загонит домой своих стариков, чтоб все было шито-крыто и никто в Лённеберге не болтал бы лишнего.

При свете луны Каттхульт так красив! Она видит, как сверкают в кухне огоньки, будто там зажжено множество свечей. И вдруг ей становится стыдно, и она не решается войти в дом. Сперва она хочет заглянуть в окно и удостовериться, вправду ли там пируют ее бедняки. Но для этого нужен ящик или другая подставка, чтобы забраться повыше. Старостиха идет к столярной в надежде увидеть что-нибудь подходящее. И в самом деле, она видит… Но не ящик, а колбасу. Вот так находка! На чистом снегу, освещенный луной, стоит колышек, а на нем небольшая колбаска, начиненная картошкой. Правда, сейчас старостиха так сыта, что чуть не лопается. Она вволю наелась сырных лепешек. Но вскоре ей снова захочется подкрепиться, и надо быть последней дурехой, чтобы колбаска зря пропала на морозе, думает она.

И, сделав шаг вперед, летит вниз.

Вот так ловили волков в Смоланде в стародавние времена.

В тот самый миг, в ту самую минуту, когда Командорша провалилась в волчью яму, праздник в Каттхульте закончился. Старички и старушки высыпали на двор и уселись в сани, чтобы ехать домой. Из волчьей ямы не доносилось ни звука. Поначалу старостиха не хотела звать на помощь. Она, видимо, надеялась, что как-нибудь выкарабкается сама.

А бедняки вихрем скатились с холма, и когда они подъехали к своей лачуге, то дверь — вот чудо — оказалась открытой. Они тотчас, шатаясь, вошли в дом и сразу повалились на постели, разморенные едой и катанием на санях, счастливые впервые за долгие-долгие годы.

Обратно в Каттхульт Эмиль, Альфред и маленькая Ида возвращались при свете луны. В небе мерцали звезды, Эмиль и Альфред тащили дровни, а Иде позволили сесть в них и ехать в гору по отлогому склону, ведь Ида была совсем маленькой.

Если тебе случалось лунной ночью ехать на санях по такой вот зимней дороге в Лённебергской округе, ты знаешь, какая там стоит дивная тишина — будто вся земля заснула и спит беспробудным сном. Представляешь, как жутко средь полного безмолвия и тишины услышать кошмарнейший вой. Так вот, Эмиль, Альфред и Ида, ничего не подозревая, взбирались со своими санями на последний холм, как вдруг из волчьей ямы донеслось завывание, от которого у кого угодно застыла бы кровь в жилах. Маленькая Ида побледнела и сразу захотела к маме. Другое дело Эмиль! От радости он запрыгал, как дикий козел!

— В яму попал волк! — закричал он. — Вот это да! Где моя ружейка?

Чем ближе они подходили к дому, тем отчаяннее становился вой. Эхо разносило его по всему хутору, и казалось, что лес вокруг полон волков и что они отзываются на жалобный вопль плененного собрата.

Но Альфред сказал:

— Чудно воет этот волк! Послушай-ка!

Они замерли на месте, освещенные лунным светом, и прислушались.

— На помощь! На помощь! На помощь! — вопил волк.

Тут у Эмиля радостно сверкнули глаза.

— Оборотень! — закричал он. — Правда, я не очень верю, что это оборотень!

Прыжок, другой, и он первым добрался до ямы. И тут Эмиль увидел, что за волка он поймал. И не оборотня вовсе, а злосчастную Командоршу!

Эмиль рассвирепел. Что ей надо в его яме?! Ведь он-то хотел поймать настоящего волка! Потом он задумался. Может, не так уж плохо, что старостиха угодила в яму? Не мешает проучить ее как следует, чтобы она подобрела и чтобы злости в ней поубавилось. А может, и совесть в ней проснется! И Эмиль закричал Альфреду и Иде:

— Сюда! Сюда! Посмотрите на эту страшную лохматую зверюгу!

Втроем они стояли на краю ямы и смотрели вниз на старостиху, которая в своей серой шерстяной шали и впрямь походила на волчицу.

— Ты точно знаешь, что это оборотень? — дрожащим голосом спросила маленькая Ида.

— Еще бы не оборотень! — ответил Эмиль. — Злобная старая волчица, получеловек-полуволчица — вот кто это, и опаснее ее на свете зверя нет!

— Ага! Оборотни еще страсть как прожорливы! — подхватил Альфред.

— Поглядите на нее, — сказал Эмиль. — Она, верно, немало сожрала на своем веку. Зато теперь ей конец. Альфред, дай-ка мою ружейку!

— Не стреляй, Эмиль, миленький, неужто ты не узнаешь меня?! — завопила Командорша, до смерти испугавшись, как только Эмиль заговорил про ружье. Она ведь не знала, что у Эмиля было только игрушечное ружье, которое ему смастерил Альфред.

— Слыхал, Альфред, что прорычала волчица? — спросил Эмиль. — Я что-то не разобрал.

Альфред покачал головой:

— И я ничего не понял.

— А мне и дела нет до ее слов, — сказал Эмиль. — Дай-ка мою ружейку, Альфред.

Тогда старостиха заорала:

— Вы что, ослепли, что ли, это же я свалилась в яму!

— Что она говорит? — спросил Эмиль. — Хочет знать, видели ли мы ее тетку?

— Мы ее не видали, — поддержал мальчика Альфред.

— Нет, куда там, да и, к счастью, тетку ее тетки тоже, — выпалил Эмиль. — Иначе яма была бы битком набита старыми волчицами-оборотнями. Дай мою ружейку, Альфред!

Тут уж Командорша заголосила что было мочи, а потом, всхлипывая, забормотала:

— Вот злодеи, вот уж злодеи-то!

— Она говорит, что любит пальты? — удивленно спросил Эмиль.

— Да, ясное дело, любит, — ответил Альфред, — только у нас ни одного пальта нет.

— He-а, во всем Смоланде не осталось больше ни единого пальта, — подтвердил Эмиль. — Все слопала Командорша.

Старостиха завыла пуще прежнего. Она поняла, что Эмиль узнал, как подло она обошлась с Дурнем-Юкке и другими бедняками. Она так убивалась, что Эмилю стало жаль ее, потому что сердце у этого мальчика было золотое. Но если хочешь, чтобы жизнь в богадельне стала лучше, так просто отпустить старостиху нельзя.

— Послушай-ка, Альфред, — сказал он, — приглядись получше к волчице, по-моему, она чем-то похожа на Командоршу из богадельни, а?

— Ой, чур меня, упаси и помилуй! — воскликнул Альфред. — Да Командорша будет почище всех смоландских оборотней, вместе взятых.

— Это уж точно, — согласился Эмиль. — Ясное дело, волчицы-оборотни просто добрые по сравнению с ней. Она-то никому добра не сделает! Все-таки интересно, кто в самом деле стащил ту колбаску из шкафа на чердаке?

— Я! — жалобно закричала Командорша. — Я! Сознаюсь во всем, только вытащите меня отсюда!

Эмиль и Альфред с улыбкой переглянулись.

— Альфред, — сказал Эмиль. — Ты что, ослеп? Неужто не видишь, что это Командорша, а никакой не оборотень!

— Что за наваждение! — воскликнул Альфред. — И как это мы могли так обознаться?

— Сам не понимаю, — ответил Эмиль. — Она похожа на волчицу-оборотня, только у той не может быть такой шали.

— Нет, шали у оборотней нет. Но вот усы тоже есть, верно?

— Ну и дела. Теперь, Альфред, надо помочь Командорше, тащи лестницу!

Наконец в волчью яму спустили лестницу. Старостиха с громким плачем выбралась наверх и бросилась наутек, только пятки засверкали. Никогда в жизни ноги ее больше не будет в Каттхульте! Но прежде чем старостиха скрылась за холмом, она обернулась и крикнула:

— Колбаску взяла я! Прости меня, Господи, но под Рождество я совсем запамятовала про это! Клянусь, что запамятовала!

— Хорошо, что ей пришлось посидеть здесь часок и вспомнить про свои подлости, — сказал Эмиль. — Видать, не такая уж глупая выдумка эти волчьи ямы.

Командорша неслась вниз с холма во весь дух и порядком запыхалась, когда наконец добежала до богадельни. Все ее старички и старушки спали в своих завшивленных постелях, и Командорша ни за что на свете не рискнула бы теперь потревожить их сон. Она кралась по дому неслышно, словно призрак, чего никогда раньше не делала. Они все до одного были целы и невредимы. Она пересчитала их, как овец: Дурень-Юкке, Калле-Лопата, Юхан-Грош, Придурок-Никлас, Пройдоха-Фия, Кубышка, Виберша и Блаженная Амалия — все были здесь, она всех их видела. Но вдруг она увидела еще кое-что. На столике возле постели Блаженной Амалии маячило… о ужас! там маячило привидение! Конечно, привидение, хотя оно и было похоже на поросенка. А может, это оборотень стоял и глазел на нее своими жуткими белесыми глазами?

Слишком много страхов выпало на долю Командорши за один день, и сердце ее не выдержало. Она со стоном рухнула на пол. Так она и лежала, словно убитая, пока солнце не заглянуло в окна богадельни.

Как раз в этот день родственники из Ингаторпа должны были приехать в гости в Каттхульт. Но вот беда, чем же их потчевать? Разве что свеже-просоленным шпиком, сохранившимся в бочонке в кладовой, да жареной свининой с картошкой и луковым соусом — свининой, которую не стыдно подать на стол самому королю, случись ему заехать на хутор!

Но когда вечером мама Эмиля записывала в синюю тетрадь историю того дня, надо признаться, она была очень огорчена, и листки бумаги по сей день хранят расплывшиеся кляксы, словно над листками этими кто-то плакал.

«ДЕНЬ МОЕЙ БИДЫ, — вывела она заголовок. И потом: — Сиводня он целый день просидел в столярке, бедный рибенок. Конечно, он мальчик благачистивый, но порой, сдается мне, он малость не в себе».

А жизнь в Каттхульте шла своим чередом. Минула зима, и наступила весна. Эмиль частенько сидел в столярной, а все остальное время играл с маленькой Идой, ездил верхом на Лукасе, возил в город молоко, дразнил Лину, болтал с Альфредом и выдумывал все новые и новые проказы, которые делали его жизнь богатой событиями и разнообразной. Так что к началу мая он уже вырезал не менее ста двадцати пяти деревянных старичков, красовавшихся на полке в столярке! Что за мастер был этот ребенок!

Альфред не проказничал, но и у него были свои огорчения, вот так-то. Ведь он до сих пор не отважился сказать Лине, что не хочет на ней жениться.

— Давай уж лучше я скажу, — предлагал Эмиль, но Альфред и слышать об этом не хотел.

— Я же тебе говорил, надо половчее, чтобы не обидеть ее.

Альфред, право же, был добрый малый, и он никак не находил нужных слов, чтобы сказать о своем решении Лине. Но как-то субботним вечером в начале мая, когда Лина сидела на крыльце людской и упорно ждала, когда он подсядет к ней, Альфред решил: будь что будет! Свесившись из окна людской, он закричал ей:

— Слышь, Лина! У меня к тебе дельце. Я давно хотел тебе сказать…

Лина фыркнула. «Наконец-то дождалась чего хотела», — подумала она.

— Чего же, милый Альфред, — отозвалась она, — говори, что там у тебя?

— Да все, вишь, о женитьбе, ну, о чем мы раньше толковали… слышь, наплюем на эту женитьбу, ладно?

Да, так он и сказал, бедняга Альфред! То есть употребил еще более крепкое словцо. Ужасно, что все это, приходится пересказывать. Может, и не следовало бы этого делать, так как я не хочу учить тебя скверным словам, наверное, ты уже немало знаешь их сам. Но ты должен помнить, что Альфред был всего-навсего простой работник из Лённеберги, куда ему до тебя! И он не сумел получше выразить свои мысли, хотя ломал себе голову много-много дней, бедняга Альфред!

Кстати, Лина не обиделась.

— Ты так думаешь? — спросила она. — Ну-ну, поживем — увидим!

И Альфред понял тогда, что, видно, ему никогда не избавиться от Лины. Но в тот вечер ему все же хотелось быть счастливым и свободным, и потому он вместе с Эмилем пошел на хуторское озеро удить окуней.

Вечер был такой прекрасный, какие бывают, наверное, только весной в Смоланде. Вся черемуха в Каттхульте стояла в цвету, пели дрозды, жужжала мошкара, и бойко клевали окуни. Эмиль с Альфредом сидели, глядя, как на зеркальной водной глади покачиваются поплавки. Говорили они мало, но им было хорошо. Так до самого захода солнца просидели они на берегу, а потом отправились домой. Альфред нес на рогульке окуней, а Эмиль дул в дудку, которую Альфред вырезал ему из вербы. Они шли извилистой дорожкой по пастбищу, и над их головами шумели по-весеннему нежно-зеленые березовые листочки.

Эмиль так здорово дудел, что даже дрозды притихли от удивления. Внезапно Эмиль смолк, вынул дудку изо рта и спросил:

— Знаешь, что я сделаю завтра?

— Не-а, — ответил Альфред. — Небось опять напроказничаешь?

Эмиль снова сунул дудку в рот и стал наигрывать. Он шел, дудел и думал.

— Сам пока не знаю, — под конец сказал он. — Я никогда не знаю наперед, что еще натворю.

Жив еще Эмиль из Лённеберге!

(пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

Во всей Лённеберге, во всем Смоланде, во всей Швеции и, кто знает, может, на всем свете никогда не было большего проказника, чем Эмиль, который в прежние времена жил на хуторе Каттхульт близ Лённеберги, в провинции Смоланд. И подумать только! Ведь именно он, когда вырос, стал председателем муниципалитета. Да-да, он стал председателем и лучшим парнем во всей Лённеберге. Видишь ли, даже самые отчаянные проказники вырастают и со временем могут стать полезными людьми. Верно, это хорошо? Ты не согласен со мной? Да ты, конечно, и сам немало проказничал, а? Ах нет? Неужели я ошибаюсь?

Мама Эмиля, Альма Свенссон из Каттхульта, писала о всех его проделках в синих школьных тетрадях, которые прятала в ящике комода. В конце концов их там столько набилось, что ящик едва выдвигался, так как то одна, то другая тетрадка загибалась и вставала торчком. Эти синие тетради и по сей день хранятся в том же старом комоде, все, кроме трех, которые Эмиль однажды, когда ему понадобились деньги, пытался продать учительнице воскресной школы. Когда же она не захотела их купить, он взял да и смастерил из них бумажные кораблики и пустил плавать в хуторской ручей, так что их больше никто не видел.

Учительница воскресной школы никак не могла понять, зачем ей покупать какие-то тетради у Эмиля.

— На что они мне? — удивленно спросила она.

— Чтобы читать детям и учить детей не быть такими плохими, как я, — сказал Эмиль.

Уж кто-кто, а Эмиль знал, каким он был озорником, но если когда и забывал об этом, то рядом всегда была Лина, служанка из Каттхульта, которая тут же напоминала ему, какой он сорванец.

— Что за прок держать тебя в воскресной школе, — твердила она. — С тебя все как с гуся вода. Нет, не бывать тебе в раю! Разве что там потребовалась бы гроза, понятно?

Лина хотела сказать, что, где бы ни появлялся Эмиль, там тотчас поднималась суматоха, гремел гром и сверкали молнии.

— Сроду не видывала этакого пострела! — вздыхала Лина и брала с собой на пастбище маленькую Иду, сестренку Эмиля, которая собирала землянику, пока Лина доила хуторских коров. Ида нанизывала ягоды на соломинку и приносила домой по пять соломинок, густо усаженных земляникой. А Эмиль выклянчивал у нее всего лишь две соломинки — вот какой он был великодушный!

Только не думай, что Эмилю хотелось тащиться вместе с Линой и Идой на пастбище. Как бы не так! Ему по душе было занятие повеселее! Он хватал свои «шапейку» и «ружейку» и несся с ними прямиком на лужайку, где паслись лошади. Там он вскакивал на Лукаса и мчался во весь опор сквозь заросли орешника, только земля из-под копыт летела в разные стороны. «Гусары Смоланда идут в атаку…» — вот как называлась эта игра. Гусаров он видел на снимке в газете и знал, как они скачут верхом.

«Шапейка», «ружейка» и Лукас были, пожалуй, самыми дорогими сокровищами Эмиля. Лукаса Эмиль сам раздобыл на ярмарке в Виммербю после одного из своих лихих приключений. Потрепанную синюю кепчонку купил ему как-то папа. Ружье было игрушечное — его вырезал из дерева работник из Каттхульта, Альфред, потому что он очень любил Эмиля. Вообще-то Эмиль и сам запросто мог бы выстругать себе ружье. Уж если и был на свете мастак резать по дереву, так это Эмиль. Да и упражнялся он в этом деле прилежно. И вот почему. После каждой проделки Эмиля запирали в столярную, и там он обычно стругал из дерева маленького забавного старичка. Под конец у него набралось триста шестьдесят девять деревянных старичков. Они целы и по сей день — все, кроме одного, которого мама Эмиля закопала в землю за кустами смородины: уж больно он был похож на пастора! «Нельзя выставлять пастора в таком виде», — говорила мама.

Ну вот, теперь ты примерно знаешь, каким был Эмиль. Ты знаешь, что он проказничал круглый год — зимой и летом. А я как-то прочитала все эти синие тетради, и потому мне досконально известны все его приключения. Эмиль совершил немало и добрых дел. Справедливости ради надо вспомнить всё, а не только его ужасные проказы. Впрочем, не все они были ужасны, многие и совсем безобидны. Собственно, только третьего ноября случилось нечто умопомрачительное… Нет, ни за что, и не проси, все равно не расскажу, что он натворил третьего ноября. Я этого никогда не сделаю, раз я обещала его маме. Лучше для примера возьмем день, когда Эмиль вел себя вполне прилично, хотя его папа наверняка думал иначе.

А именно…

СУББОТА, 12 ИЮНЯ

Как Эмиль заключил несколько сногсшибательных, но удачных сделок на аукционе в Бакхорве

В одну из июньских суббот в Бакхорве проходил аукцион. Все хотели там побывать, так как во всей Лённеберге и во всем Смоланде не было зрелища более увлекательного. Папа Эмиля, Антон Свенссон, разумеется, тоже отправился туда, за ним увязались работник Альфред со служанкой Линой, и, уж конечно, дело не обошлось без Эмиля.

Если тебе когда-нибудь доводилось бывать на аукционе, ты знаешь, чем там занимаются. Ты знаешь, что когда люди хотят продать свои вещи, они устраивают аукцион, чтобы другие могли поехать и купить то, что им приглянется. Хуторяне из Бакхорвы хотели распродать все до нитки, потому что собирались уезжать в Америку, как многие в те времена. Не тащить же им, в самом деле, с собой из Бакхорвы деревянные кухонные диваны и сковородки, коров, поросят и кур. Вот почему в тот год, в самом начале лета, там должен был состояться аукцион.

Папа Эмиля надеялся подешевле купить корову, а если повезет, и поросую свинью, а может, и парочку кур. Вот почему он хотел побывать в Бакхорве, и вот почему Альфреду с Линой разрешено было сопровождать его. Ведь кто-то должен помочь ему пригнать домой скотину и птицу, которых он задумал купить!

— А вот зачем ехать с нами Эмилю, этого я никак в толк не возьму, — сказал папа.

— Там, поди, и без него шуму и грому хватает, нечего еще тащить с собой Эмиля, — поддакнула Лина.

Лина знала, как много свар и драк случается обычно на таких аукционах в Лённеберге и во всем Смоланде, так что по-своему она была права. Но мама Эмиля с укором взглянула на Лину и сказала:

— Если Эмиль хочет поехать со всеми на аукцион, то пусть едет, не твоего ума это дело. Подумай-ка лучше, как ты сама будешь вести себя. Не кривляйся и не гогочи, — ты ведь всегда это делаешь на людях.

Тут Лина смолкла.

Эмиль напялил свою кепчонку и собрался в дорогу.

— И мне что-нибудь купите, — попросила маленькая Ида, умильно склонив головку.

Она попросила, ни к кому, собственно, не обращаясь, просто так, но папа нахмурил брови:

— Купи да купи! Только и слышу. Разве я не купил тебе недавно мятных леденцов на целых десять эре? В день твоего рождения, в январе, неужто забыла?

Эмиль как раз подумывал попросить у папы монетку — не ехать же на аукцион без единого эре в кармане, — но теперь это само собой отпало. Время было самое неподходящее. Это он понимал. Во всяком случае, если просить, то не теперь, когда все спешили и папа, готовый тронуться в путь, уже сидел в большой тележке, на которой возили молоко. «Но чего нельзя получить так, можно раздобыть иначе», — подумал Эмиль. С минуточку он напряженно размышлял, а потом сказал:

— Езжайте вперед, а я прискачу следом на Лукасе!

Папа Эмиля сразу заподозрил неладное, но ему хотелось уехать поскорее, и он сказал:

— Давай, давай, а то и вовсе оставайся дома! Спокойней будет!

Он щелкнул кнутом, и лошади понеслись. Альфред помахал Эмилю, Лина — маленькой Иде, а мама закричала папе:

— Глядите, не поломайте там руки-ноги, возвращайтесь домой целехоньки!

Мама сказала это, потому что она тоже знала, какие безобразия творятся порой на аукционах.

Пока молочная повозка не скрылась за поворотом, Эмиль стоял в дорожной пыли и глядел ей вслед. Но потом он заторопился, так как надо было срочно раздобыть денег. Как ты думаешь, что он для этого сделал?

Если бы ты жил в Смоланде и был ровесником Эмиля, ты бы знал, сколько ворот стояло, к счастью, в те времена на дорогах. Их ставили для того, чтобы быки, коровы и овцы каждого смоландского крестьянина паслись только на пастбищах своих хозяев. А может, и для того, чтобы смоландские малыши могли хоть изредка заработать монетку в два эре, открывая ворота какому-нибудь ленивому крестьянину, которому надо было проехать дальше, но не хотелось слезать с повозки и самому отворять ворота.

Были ворота и в Каттхульте, но, по правде говоря, Эмиль не очень-то разжился на них, так как хутор стоял на отшибе и туда редко кто наведывался из прихода. Лишь один хутор лежал еще дальше Каттхульта — Бакхорва, где как раз и должен был состояться аукцион.

«Значит, тому, кто туда поедет, не миновать наших ворот», — решил Эмиль, этакий плутишка.

Битый час простоял он сторожем у ворот и заработал — подумать только — целых пять крон и семьдесят четыре эре. Повозки с лошадьми тянулись одна за другой, и только он закрывал ворота, как тотчас надо было снова их отворять.

Все крестьяне, спешившие в Бакхорву, были в хорошем настроении, потому что ехали на аукцион, и охотно швыряли монетки в два и пять эре в кепчонку Эмиля. Некоторые богатые крестьяне даже раскошеливались на десять эре, хотя, понятно, мигом в этом раскаивались.

А торпарь из Кроки разозлился, когда Эмиль захлопнул ворота перед самой мордой его сивой кобылки.

— Чего затворяешь ворота! — закричал он.

— Надо же мне сначала их закрыть, чтобы потом открыть.

— Чего ж ты в такой день не оставишь ворота открытыми? — зло спросил хуторянин из Кроки.

— Что я, рехнулся! — ответил Эмиль. — Это нынче-то, когда мне впервые есть хоть какая-то польза от этих старых ворот?

Но торпарь из Кроки огрел Эмиля кнутом и не дал ему ни пол-эре.

Когда все, кто собирался побывать на аукционе, проехали через Каттхульт и стоять у ворот стало незачем, Эмиль вскочил на Лукаса и понесся вскачь так резво, что в кармане его брючек забренчали монетки.

Аукцион в Бакхорве был уже в полном разгаре. Люди толпились вокруг вещей, расставленных рядами во дворе. При ярком солнечном свете они казались совсем неприглядными. Посреди толпы на бочку взобрался аукционщик. Ему давали хорошую цену за сковородки и кофейные чашки, за старые деревянные стулья и еще за многое другое. Понимаешь, так вот и бывает на аукционе: кто-нибудь выкрикивает, объявляя аукционщику, сколько он хочет заплатить за какую-нибудь вещь, ну а если найдется такой, кто хочет заплатить больше, то ему и достается кухонный диван или что-либо другое.

Когда на двор прискакал Эмиль верхом на Лукасе, народ всколыхнуло словно ветром. В толпе зашушукались:

— Раз явился этот мальчишка из Каттхульта, лучше, пожалуй, ехать домой!

Эмиль же был настроен на крупные сделки, ему не терпелось начать торговаться, да и деньжата у него завелись, так что было от чего голове пойти кругом. Не успев спешиться, он уже предложил три кроны за старую железную кровать, которая была ему нужна как телеге пятое колесо. К счастью, одна крестьянка предложила за кровать четыре кроны, и Эмиль избавился от ненужной покупки. Но он азартно продолжал набивать цену почти на всё без исключения и не успел опомниться, как — бах — стал хозяином трех вещей. Первой была выцветшая бархатная шкатулочка с мелкими голубыми ракушками на крышке — ну она-то еще пригодится маленькой Иде. Второй была лопата с длинной ручкой — сажать хлебы в печь. А третьей — старая ржавая пожарная помпа[13], за которую во всей Лённеберге никто не дал бы и десяти эре. А Эмиль выложил двадцать пять и тотчас получил ее.

«Вот беда, зачем она мне?» — подумал Эмиль. Но ничего не поделаешь — хотел он этого или нет, помпой теперь владел он.

Пришел Альфред, взглянул на покупки Эмиля и рассмеялся.

— Владелец помпы Эмиль Свенссон, — сказал он. — На что тебе, собственно говоря, эта штуковина?

— А если грянет гром и вспыхнет пожар? — ответил Эмиль.

И в тот же миг грянул гром — так, во всяком случае, вначале подумал Эмиль. Но это был всего-навсего папа Эмиля, который схватил сына за шиворот и тряхнул так, что кудри мальчика растрепались.

— Ах ты неслух! — крикнул папа Эмиля. — Что ты еще надумал?

А дело было так. Антон Свенссон спокойно прогуливался возле хлева и присматривал себе корову, когда примчалась запыхавшаяся Лина.

— Хозяин, хозяин, Эмиль тут — вовсю скупает помпы и еще всякую всячину. Разве ему позволено?

Папа не знал, что у Эмиля были свои собственные деньги, и подумал, что ему самому придется расплачиваться за покупки Эмиля. Поэтому неудивительно, что папа побледнел и затрясся, услыхав о насосе.

— Пусти меня! Я все купил на свои деньги!.. — кричал Эмиль.

Ему все же удалось растолковать отцу, как он добыл свое великое богатство — всего-навсего открывая ворота в Каттхульте. Папе Эмиля, конечно, понравилось, что Эмиль такой дельный и толковый. Но ему не понравилось, что Эмиль так не по-деловому и бестолково сорит деньгами.

— Ни о каких дурацких сделках я и знать не хочу, — строго сказал папа.

Он потребовал показать ему все, что приобрел Эмиль. И очень расстроился, увидев покупки сына: старую бархатную, ни на что не годную шкатулочку и лопату для хлеба — к чему она, когда дома в Каттхульте у них своя, хорошая. Дурацкие покупки! Хотя никудышнее всего, конечно, помпа.

— Заруби себе на носу! Покупать надо только самое необходимое, — изрек папа Эмиля.

Может, он и прав, кто спорит, но как знать, что необходимо? Лимонад, например, необходим? Эмиль, во всяком случае, был убежден, что необходим. Огорченный отцовской взбучкой, он слонялся без дела, пока не обнаружил беседку среди кустов сирени, где продавали пиво и лимонад. Ох уж эти хуторяне из Бакхорвы, вечно что-нибудь придумают! Из пивоварни в Виммербю они привезли на аукцион несколько ящиков с пивом и лимонадом, чтобы напоить жаждущих.

Эмиль как-то раз в жизни уже пил лимонад. И он очень обрадовался, когда увидел, что здесь его тоже продают. А у него ведь карман набит деньгами. Подумать только, как все сошлось, какая везуха!

Эмиль попросил три кружки лимонада и выпил их разом. Но тут снова грянул гром. Неожиданно откуда-то опять вынырнул отец. Схватив сына за шиворот, он так тряхнул его, что лимонадный газ, шипя, ударил Эмилю в нос.

— Экий неслух! Стоишь тут и прохлаждаешься, лимонад пьешь! В кои-то веки удалось заработать немного деньжат…

Но тут Эмиль разошелся не на шутку.

— Ты что это, в самом деле! — сердито заорал он, не скрывая своего возмущения. — По-твоему, нет у меня денег — я не могу пить лимонад! А есть у меня деньги — мне нельзя пить лимонад! Когда же мне, черт возьми, пить лимонад?

Папа Эмиля строго посмотрел на него:

— Вот запру тебя в столярке, когда вернемся домой!

И, не говоря больше ни слова, исчез на задворках. А Эмиль остался на месте. Он горько каялся, понимая, как плохо вел себя. Мало того, что нагрубил отцу, так еще — хуже некуда — помянул черта. Это ведь почти ругательство, а ругательства в Каттхульте строго-настрого запрещены. Ведь папа Эмиля был церковным старостой!.. Эмиль раскаивался несколько минут, а потом купил еще кружку лимонада и угостил Альфреда. Они сели у дровяного сарая и болтали, пока Альфред не выпил свой лимонад.

— Ничего вкуснее я за всю свою жизнь не пробовал, — сказал он.

— Ты не видел Лину? — спросил Эмиль.

Тут Альфред показал большим пальцем туда, где, прислонившись к изгороди, на траве сидела Лина. Возле нее пристроился торпарь из Кроки, тот самый, который огрел Эмиля кнутом. Сразу было видно, что Лина забыла наказ хозяйки, — она кривлялась и гоготала, как всегда, когда бывала на людях. Видно было также, что торпарю нравилось ее кривлянье, и, увидев это, Эмиль повеселел.

— Знаешь, Альфред, женить бы нам Лину на торпаре из Кроки, — мечтательно сказал он. — Тогда бы ты, может, и вовсе от нее избавился.

Дело в том, что Лина определила Альфреда себе в женихи и собиралась выйти за него замуж, хотя Альфред противился этому изо всех сил. Альфред с Эмилем уже давно ломали голову, как им спасти Альфреда от Лины. А тут оба они воспрянули духом.

Подумать только, заполучить этого торпаря из Кроки в женихи Лине! Никто не спорит, он стар, ему под пятьдесят, и он совсем лысый, но все же у него есть свой хуторок, хоть и арендованный, и Лине наверняка придется по душе там хозяйничать.

— Мы уж позаботимся о том, чтобы никто не подошел и не помешал им, — сказал Эмиль.

Он знал, что Лине придется немало покривляться и поломаться, пока торпарь из Кроки совсем потеряет голову и в самом деле попадется на крючок.

Тем временем на задворках возле хлева начали продавать скот, и Альфред с Эмилем пошли туда поглазеть.

Папа Эмиля очень удачно выторговал свинью, которая вот-вот должна была опороситься. Но из-за коров начался спор. Один крестьянин из Бастефаля хотел заграбастать всех семерых коров, и папе Эмиля пришлось предложить восемьдесят крон за ту корову, которую он себе присмотрел. Он тихо постанывал, выкладывая этакую неслыханную сумму, и у него уже не оставалось денег даже на покупку кур. Их купил тот же крестьянин из Бастефаля. Только одну он не захотел взять.

— На что мне хромая курица, — сказал он. — Сверните ей шею, и делу конец.

У хохлатки, которой крестьянин из Бастефаля советовал свернуть шею, была сломана ножка, кость срослась неправильно, и злосчастная курица отчаянно хромала. На пригорке возле хлева рядом с Эмилем стоял один из хозяйских мальчишек, вот он и буркнул Эмилю:

— Ну и глупый же дед, не хочет брать Лотту-Хромоножку. А она несется лучше всех кур, ей-ей!

Тогда Эмиль громко крикнул:

— Двадцать пять эре за Лотту-Хромоножку!

Все рассмеялись. Разумеется, все, кроме папы Эмиля. Он подскочил к Эмилю и схватил его за шиворот:

— Ах ты неслух! Сколько еще глупостей ты собираешься натворить за один день? Погоди, насидишься у меня в столярке!

Но сказано — сделано. Эмиль предложил двадцать пять эре, и отступать было поздно. Лотта-Хромоножка стала его собственностью, нравилось это папе или нет.

— Во всяком случае, теперь у меня две собственные животинки, — сказал он Альфреду. — Один конь и одна курица.

— Да, верно, конь и хромая курица, — добродушно поддакнул Альфред и, как всегда, рассмеялся.

Эмиль посадил Лотту-Хромоножку в ящик и поставил его у дровяного сарая среди прочих своих сокровищ. Там у него были: помпа, лопата, бархатная шкатулочка и стреноженный Лукас. Эмиль оглядел свое имущество и остался очень доволен.

Ну, а как там дела у Лины с торпарем из Кроки? Эмилю и Альфреду пришлось прогуляться туда-сюда, прежде чем удалось выяснить обстановку, и они порадовались, что Лина их не подвела: торпарь из Кроки обнимал ее за талию, а Лина кривлялась и гоготала больше, чем обычно. Время от времени она так толкала локтем своего кавалера, что он отлетал к изгороди.

— Видать, это ему по вкусу, — сказал Эмиль. — Только бы она не зашибла его до смерти.

Эмиль и Альфред от души радовались тому, как вела себя Лина. Но кое-кому кривлянье Лины не понравилось. И это был Бультен из Бу.

Он был самый отчаянный драчун и самый горький пьяница во всей Лённеберге, и если на аукционах случались свалки, то главным образом по вине Бультена: ведь чаще всего затевал их он. Ты должен знать, что в те времена работник трудился не разгибая спины от зари до зари, не зная никаких развлечений, весь год напролет. Поэтому такой вот аукцион был для него настоящим праздником, и больше всего ему хотелось на празднике подраться. Иначе он не знал, как совладать с той неведомой темной силой, которая вдруг вскипала в нем, когда он появлялся на людях и пропускал несколько стаканчиков крепкого вина. К сожалению, не все на аукционе пили только лимонад. По крайней мере, Бультен из Бу лимонада не пил.

Он проходил мимо и, увидев, как Лина кривлялась перед торпарем из Кроки, сказал:

— И не стыдно тебе, Лина! На что тебе сдался этот облезлый старый кролик? Уж больно стар он для тебя, неужто ты сама не видишь?

Вот так и начинаются драки.

Эмиль с Альфредом увидели, как разозленный торпарь из Кроки отпрянул от Лины. Хорошенькое дело, только этого недоставало! Неужто Бультен из Бу разрушит все, что задумали Эмиль с Альфредом?

— Сиди, сиди, пожалуйста! — испуганно закричал Эмиль торпарю из Кроки. — С Бультеном я разделаюсь сам!

Подняв свою лопату, он легонько саданул Бультена по спине. Этого-то и не следовало делать. Бультен обернулся и схватил Эмиля. От злости лицо его перекосилось. Эмиль повис в огромных ручищах Бультена, думая, что настал его последний час.

— Отпусти мальчонку, — закричал Альфред, — а не то костей не соберешь, не будь я Альфред!

Альфред был тоже не робкого десятка, да и руки у него чесались подраться. Не прошло и двух секунд, как он схватился с Бультеном так, что кости затрещали. Все этого только и ждали.

«Не пора ли и нам подраться?» — думали работники. Теперь они бежали со всех сторон, чтобы успеть принять участие в драке.

— Это они из-за меня дерутся! — заголосила Лина. — Вот драма-то какая! Вот беда-то!

— Большой беды не случится, ведь у меня в руках лопата, — утешил ее Эмиль.

Бросившиеся в драку молодцы сбились в огромную кучу и, сцепившись, шевелились в ней, точно раки: они толкались и вырывались, кусались, били и молотили друг друга, ругались и орали. Из-под этой кучи силились выбраться Альфред вместе с Бультеном и торпарем из Кроки и еще кое-кто.

Эмиль испугался, что они раздавят его дорогого Альфреда, и сунул лопату в кучу, стараясь помочь другу. Но из этого ровно ничего не вышло: куда бы ни бросался Эмиль, отовсюду высовывалась чья-нибудь грозная пятерня, которая пыталась сбить его с ног и втянуть в драку.

Эмилю этого вовсе не хотелось. Поэтому он вскочил на Лукаса и давай скакать вокруг дерущихся! Гарцуя на коне с развевающимися волосами и с лопатой в правой руке, он немного смахивал на рыцаря, который с поднятым копьем бросается в самую гущу сражения.

На скаку Эмиль расталкивал своей лопатой драчунов. Верхом на лошади сподручнее управляться с лопатой, и Эмилю в самом деле удалось разогнать тех, кто был на самом верху. Но то и дело набегали новые молодцы и очертя голову бросались в драку. И как бы ловко ни орудовал Эмиль лопатой, высвободить Альфреда он не мог.

Женщины и дети плакали и кричали от испуга, а папа Эмиля и другие рассудительные хуторяне держались в стороне и тщетно взывали:

— Ну, парни, пора кончать! Поди, много будет еще аукционов. Поберегите кровушку и для другого раза!

Но парни вошли в раж и ничего не слышали. Они хотели только драться, драться и драться.

Эмиль отшвырнул лопату в сторону.

— Ну-ка, Лина, помоги мне, — сказал он. — Нечего нюни распускать. Видишь, жених твой в самом низу!

Я уже говорила, что Эмиль был мальчонка сметливый. Отгадай, что он сделал? У него была помпа, а в колодце была вода. Он велел Лине качать воду, а сам взялся за шланг, и вода хлынула так весело, что любо-дорого смотреть.

Вся эта куча мала дрогнула, когда в нее что есть силы ударила струя холодной воды. И хочешь — верь, хочешь — нет, Эмиль поработал шлангом всего лишь несколько минут — драка стала стихать и сама по себе прекратилась. Одно за другим высовывались из кучи распухшие удивленные лица, и все драчуны постепенно поднимались на ноги.

Запомни: коли попадешь в драку и захочешь положить ей конец — холодная вода куда лучше лопаты. Не забывай об этом!

И работники вовсе не думали сердиться на Эмиля. Теперь, поразмявшись и избавившись от бродившей в них дикой силы, они были даже довольны, что драка кончилась.

— К тому же через неделю будет аукцион в Кнасхульте, — сказал Бультен из Бу и сунул клочок мха в нос, чтобы остановить кровь.

Эмиль тут же подскочил к хозяину Кнасхульта, который тоже был там и видел драку, и продал ему помпу за пятьдесят эре.

— На этом деле я заработал двадцать пять эре, сказал Эмиль Альфреду, и примерно тогда уже Альфред понял, что из Эмиля, когда он подрастет, выйдет крупный делец.

Аукцион кончился, и все, собрав купленные в Бакхорве вещи, скотину и птицу, заторопились домой. Папа Эмиля тоже отправился домой со своей коровой и свиньей.

Свинью погрузили на повозку, и Лотту-Хромоножку — тоже, хотя папа Эмиля недовольно косился на ящик с курицей. Все думали, что купленная папой корова Рёлла побредет следом за повозкой, но никто не спросил у нее, что она сама думает об этом.

О бешеных быках тебе, наверно, доводилось слышать. А знаешь ли ты что-нибудь о бешеных коровах? Могу тебе сказать, что когда корова разозлится по-настоящему, то даже у самых бешеных быков поджилки трясутся и они в страхе убегают и прячутся.

Эта Рёлла всю жизнь была самой добродушной и кроткой скотиной, какую только можно вообразить. Но когда Альфред с Линой пришли, чтобы вывести ее из хлева на большак и погнать домой в Каттхульт, она с силой вырвалась и заревела так бешено, что все, кто был на аукционе, в ужасе подскочили. Может, она видела, как дрались работники, и подумала: «На войне как на войне» или «Аукцион так аукцион». Во всяком случае, она словно взбесилась, и подойти к ней было просто опасно. Первую попытку сделал Альфред, а за ним — папа Эмиля. Но Рёлла, опустив рога, с безумными глазами и яростным ревом бросилась на них. Оба — и Альфред, и папа Эмиля — пустились наутек словно зайцы, спасая свою жизнь. На помощь прибежали другие крестьяне, но Рёлла никого не подпускала к хлеву и быстро всех разогнала.

— Драма-то какая! Вот беда-то! — сказала Лина, увидев, как хозяин Бакхорвы, торпарь из Кроки, другие хуторяне, а также Бультен из Бу бегут сломя голову, а Рёлла гонится за ними по пятам.

Под конец папа Эмиля совсем потерял голову и заорал:

— Я отдал за это чучело коровы восемьдесят крон! С меня хватит! Где ружье? Ее надо пристрелить!

Выговорив эти слова, он дрогнул. Но какой прок от бешеной коровы? Это он и сам понимал, да и другие тоже. Хозяин Бакхорвы принес заряженное ружье и сунул в руки папе Эмиля:

— Лучше уж ты сам!

Но тут Эмиль как закричит:

— Стойте, погодите!

Я уже говорила, что Эмиль был сметливый мальчонка. Он подошел к отцу и попросил:

— Раз ты все равно хочешь убить Рёллу, лучше отдай ее мне.

— А тебе-то на что бешеная корова? — спросил папа. — Охотиться на львов? — Но папа-то знал, что Эмиль умеет обращаться со скотиной, и потому сказал: — Сумеешь довести Рёллу до Каттхульта, она будет на веки вечные твоей собственной, какой бы бешеной она ни была.

Тогда Эмиль пошел к крестьянину из Бастефаля, тому самому, что купил шесть коров, и спросил его:

— Сколько ты мне заплатишь, если я погоню твоих коров до самого Каттхульта?

Хутор Бастефаль был далеко, на другом конце прихода, и гнать туда перед собой шесть коров не очень-то весело, это хозяин Бастефаля хорошо знал. Поэтому он тотчас вытащил из кармана брюк двадцать пять эре.

— Ступай! — согласился он. — Вот тебе монета.

Угадай, что потом сделал Эмиль? Он шмыгнул мимо Рёллы в хлев и отвязал коров, которые там стояли. Едва он выгнал их во двор, как Рёлла сразу перестала реветь и опустила глаза, словно ей стало стыдно. Но что было делать несчастной корове, когда ее выгоняли из родного хлева, где оставались другие ее товарки, с которыми она привыкла всегда быть вместе? Она разозлилась и обиделась, но догадался об этом лишь один Эмиль.

А теперь Рёлла послушно затрусила по дороге вместе с другими коровами, и все, кто был на аукционе, рассмеялись и решили:

— Нет, этот мальчонка из Каттхульта не так уж и прост!

И Альфред тоже смеялся.

— Эмиль Свенссон — скотовладелец, — сказал он. — Теперь у тебя есть конь, хромая курица и бешеная корова, чего бы тебе еще хотелось?

— Ладно, придет время, и у меня наверняка всего станет больше, — спокойно ответил Эмиль.

Мама Эмиля стояла у кухонного окна в Каттхульте, поджидая с аукциона мужа и сына. Когда она увидела на дороге величественный караван, глаза у нее полезли на лоб. Впереди — повозка с папой Эмиля и Альфредом, Линой, поросой свиньей и Лоттой-Хромоножкой, которая громко кудахтала, радуясь только что снесенному яйцу. За повозкой одна за другой семь коров и, наконец, гарцующий на Лукасе Эмиль, который деревянной лопатой поддерживал порядок, следя за тем, чтобы ни одна корова не отбилась от стада.

Мама Эмиля кинулась во двор, за ней выскочила маленькая Ида.

— Семь коров! — закричала мама папе Эмиля. — Кто из нас спятил — ты или я?

— Не мы, а корова, — буркнул папа.

Но ему еще долго пришлось бурчать, прежде чем мама поняла, в чем дело.

— Спасибо тебе, Эмиль! Но как ты все-таки мог узнать, что моя лопата на днях треснула надвое, когда я сажала хлебцы в печь?

Потом она ахнула, увидев нос Альфреда, ставший вдвое толще прежнего.

— Где это тебя угораздило? — спросила мама Эмиля.

— На аукционе в Бакхорве, — ответил Альфред. — А в следующую субботу надо ехать в Кнасхульт с такой вот дулей.

Лина, мрачная и раздосадованная, слезла с повозки. Теперь она не кривлялась и не гоготала.

— Что это у тебя такой кислый вид? — спросила мама Эмиля. — Что стряслось?

— Зуб болит, — отрезала Лина.

Торпарь из Кроки то и дело угощал ее леденцами, и от них у нее так разболелся коренной зуб с дуплом, что голова прямо-таки раскалывалась.

Но болит зуб или не болит, надо немедля отправляться на выпас доить хуторских коров, потому что время дойки уже миновало.

Время доить Рёллу и других коров с аукциона тоже давно прошло, и они напоминали об этом громким мычанием.

— Я не виноват, что хозяина Бастефаля здесь нет и он не может подоить своих дохлых коров, — сказал Эмиль и уселся доить сам — сперва Рёллу, а потом и остальных коров.

И он надоил тридцать литров молока, которое мама поставила в погреб, а потом сварила из этого молока сыр. К радости Эмиля, ему досталась громадная головка вкусного сыра, и он долго им лакомился.

А яйцо, которое Лотта-Хромоножка снесла по дороге домой, Эмиль сразу же сварил и положил на кухонный стол, за которым его папа, насупив брови, ждал ужина.

— Это от Лотты-Хромоножки, — сказал Эмиль.

Потом он налил папе стакан парного молока.

— А это от Рёллы, — угощал он.

Папа молча ел и пил, пока мама Эмиля сажала в печь караваи хлеба. Лина положила горячую картофелину на больной зуб, и зуб заныл в семь раз сильнее прежнего — все было точь-в-точь как она и ждала.

— Эй, знаю я тебя, — сказала Лина зубу. — Коли ты глуп, то я и подавно могу быть глупой.

Альфред рассмеялся.

— Торпарь из Кроки сумел-таки подъехать к тебе с леденцами, — сказал он. — Вот теперь и иди за него замуж!

Лина фыркнула:

— Больно надо за этакого-то сморчка! Ему уже пятьдесят лет, а мне только двадцать пять. По-твоему, мне нужен муж в два раза старше меня?

Ну и что! — сказал Эмиль. — Какая разница?

— Ишь какой, — ответила Лина. — Теперь еще куда ни шло, но поразмысли: когда мне пятьдесят стукнет, а ему сто — вот тогда будет мороки с ним, упаси меня Бог!

— По уму твоему, Лина, ты и счет ведешь, — сказала мама, затворяя печь заслонкой. — Ну что за чудесная лопата! — похвалила она.

Когда папа съел яйцо и выпил молоко, Эмиль сказал:

— Ну а теперь пойду-ка я в столярку!

Папа буркнул, что, мол, на этот раз Эмилю вовсе не обязательно там сидеть, раз все обошлось.

— Нет уж, слово есть слово! — заявил мальчик.

Он молча и чинно отправился в столярную стругать сто двадцать девятого деревянного старичка.

А Лотта-Хромоножка уже сидела на своем насесте в курятнике; Рёлла же, вполне довольная, бродила на выпасе вместе с другими хуторскими коровами. Тем временем за своими шестью коровами пришел крестьянин из Бастефаля. Они с папой долго болтали об аукционе и обо всем, что там случилось, и прошло немало времени, прежде чем папа смог пойти за Эмилем, чтобы выпустить его. Но только хозяин Бастефаля отправился в путь, как папа поспешно направился к сыну.

Подойдя к столярной, он увидел маленькую Иду — девочка пристроилась на корточках на скамейке под оконцем. В руках она держала бархатную шкатулочку, украшенную ракушками. Она держала ее так, словно у нее в жизни ничего дороже не было. Собственно, так оно и было. И папа Эмиля буркнул:

— Дурацкая покупка! Старая бархатная шкатулка!

Маленькая Ида не заметила, как подошел папа; доверчиво и послушно повторяла она за Эмилем те слова, которые он ей шептал из темной столярной. Папа побледнел, услышав их, ведь грубее этих слов в Каттхульте никогда не произносили. И они звучали ничуть не лучше оттого, что Ида произносила их нежным, ласковым голоском.

— Замолчи, Ида! — рявкнул папа.

Просунув пятерню в оконце, он схватил Эмиля за шиворот:

— Ах ты неслух! Сидишь тут и учишь сестренку ругаться!

— Вовсе нет, — ответил Эмиль. — Я ей только сказал, чтоб она не смела говорить «черт возьми», и заставил выучить еще и другие слова, которых надо бояться как огня.

Вот теперь ты знаешь, чем занимался Эмиль двенадцатого июня, и если даже не все обошлось гладко, надо все же признать, что в тот день он совершил удачные сделки. Подумать только! Раздобыл за один раз добрую молочную корову, отличную куру-несушку, чудесную хлебную лопату да еще молоко, которого хватило на громадную головку вкусного-превкусного сыра.

Единственное, что огорчало папу, была старая бархатная шкатулочка, ни на что не годная, но она очень полюбилась маленькой Иде. Девочка сложила в нее свой наперсток, ножницы, красивое голубое стеклышко и красную ленту для волос. А из шкатулки выбросила на пол связку старых писем. Выйдя из столярной в субботу вечером, Эмиль явился на кухню и сразу увидел в углу эти письма. Он их тут же и подобрал. Альфред расхаживал по кухне с хлопушкой и усердно бил мух, чтобы Лина в воскресенье могла спокойно отдохнуть. Эмиль и показал Альфреду связку писем.

— Все может сгодиться, — сказал Эмиль. — Коли мне когда-нибудь понадобится послать письмо, у меня будет целая груда уже написанных.

Первым в связке лежало письмо из Америки, и Эмиль даже присвистнул, увидев его.

— Чудеса в решете, Альфред, глянь-ка, тут письмо от Адриана!

Адриан был старший сын хозяев Бакхорвы, который давным-давно уехал в Америку и за все время только разок написал домой. Об этом знала вся Лённеберга, и все были сердиты на Адриана и жалели его бедных родителей. Но что написал Адриан в этом письме, которое наконец пришло в Бакхорву, никто не знал. В Бакхорве об этом помалкивали.

— Небось теперь все можно узнать, — сказал Эмиль. Он сам научился читать как по-печатному, так и по-письменному. Мальчик-то он был толковый!

Эмиль открыл конверт, вынул письмо и прочел его вслух Альфреду. На это не ушло много времени, так как письмо было коротким. Вот что в нем было написано:

«Я видил Мидведя. Шлю вам адрэсс. Гудбай покедова».

— От этого письма вряд ли мне будет какой прок, — молвил Эмиль.

Ну да это еще как сказать!

Наступил вечер. Суббота, двенадцатое июня, подходила к концу, ночь спустилась над Каттхультом, даруя покой и тишину всем, кто там жил, и людям, и животным. Всем, кроме Лины, у которой болел зуб. Она лежала без сна на своем деревянном диване, не в силах уснуть, стонала и причитала, а тем временем короткая июньская ночь пролетела, и настал новый день.

Еще один новый день в жизни Эмиля!

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13 ИЮНЯ

Как Эмиль трижды храбро пытался вырвать у Лины коренной зуб, а потом выкрасил маленькую Иду в фиолетовый цвет

Коров все равно надо доить, будь то воскресенье или будний день. В пять утра на кухне затрещал будильник, и Лина, сама не своя от зубной боли, пошатываясь, встала с постели. Взглянув на себя в зеркало над комодом, она пронзительно вскрикнула:

— Ну и видик у меня!

Правая щека ее распухла и стала похожа на пшеничную булку, испеченную на свежих дрожжах. Вот ужас-то! Лина разревелась.

Теперь ее и в самом деле было жаль. Именно сегодня в Каттхульт на чашку кофе должны были съехаться после обедни гости со всей округи.

— И показаться на людях не смогу, этакая я разнощекая, — всхлипнула Лина и побрела доить коров.

Но долго горевать о своих разных щеках ей не пришлось. Не успела она опуститься на скамеечку перед коровой, как прилетела оса и ужалила Лину в левую щеку. Казалось бы, теперь она могла успокоиться, потому что левая щека мгновенно вспухла и стала так же похожа на булку, как и правая. Лина получила то, чего желала, — стала равнощекой. Однако она заревела пуще прежнего.

Когда Лина вернулась на кухню, все сидели за столом и завтракали. И, можно сказать, вылупили глаза, увидев это заплаканное, красноглазое, булкообразное существо, которое вдруг явилось в дверях и напоминало Лину. Бедняжка, при виде ее немудрено было расплакаться. И поэтому со стороны Эмиля было не очень-то хорошо засмеяться. В ту минуту, когда вошла Лина, Эмиль как раз поднес стакан молока ко рту, и, едва взглянув на нее поверх стакана, он фыркнул. Молоко брызнуло через стол прямо на папин праздничный жилет. Даже Альфред не удержался и хихикнул. Мама Эмиля строго посмотрела на сына, потом на Альфреда и сказала, что смеяться не над чем. Но, вытирая папин жилет, искоса сама взглянула на Лину и поняла, почему Эмиль фыркнул. Но ей, конечно, было жаль Лину.

— Бедняжка, — сказала мама. — До чего у тебя глупый вид — нельзя показываться на людях. Эмиль, сбегай-ка к Крёсе-Майе и попроси ее помочь нам приготовить кофе.

Пить кофе после воскресной обедни в Лённеберге любили, и в окрестных хуторах наверняка обрадовались, когда получили письмо от мамы Эмиля:

«Дарагие Дамы и Гаспада, не пажелаете ли преехать к нам на чашку кофе нынче вваскресенье.

Миластиво просим Альма и Антон Свенссоны.

Каттхульт, Лённеберга».

Настало время ехать в церковь. И мама с папой укатили, — ведь им, прежде чем пить кофе, надо было побывать в церкви.

А Эмиль послушно отправился с маминым поручением к Крёсе-Майе. Утро выдалось чудесное, и Эмиль, весело насвистывая, шагал по тропинке к домику Крёсы-Майи. Она жила на старом торпе в лесу.

Если тебе доводилось бывать в смоландском лесу в июне ранним воскресным утром, ты сразу вспомнишь, каков этот лес. Услышишь и как кукует кукушка, и как дрозды выводят трели, словно играют на флейте. Почувствуешь, как мягко стелется под босыми ногами хвойная тропинка и как ласково пригревает солнце затылок. Ты идешь и вдыхаешь смолистый запах елей и сосен, любуешься белыми цветами земляники на полянках. Вот таким лесом и шел Эмиль. Поэтому он не спеша дошел до лачуги Крёсы-Майи. Серенькая маленькая скособоченная лачуга едва виднелась среди старых елей.

Крёса-Майя сидела и читала газету «Смоландский вестник», в одно и то же время ужасаясь и радуясь тому, что там писали.

— В Йёнчёпинг пришел тиф, — сказала она, не успев даже поздороваться с Эмилем, и сунула ему газету под нос, чтобы он сам убедился в этом. И верно, в газете сообщалось, что два жителя Йёнчёпинга тяжело заболели тифом. Крёса-Майя, довольная, покачала головой.

— Тиф — страшная болезнь! — сказала она. — Скоро тиф и до Лённеберги доберется, помяни мое слово!

— Это почему? Как он может сюда попасть? — удивился Эмиль.

— Покуда ты тут стоишь, он летит над всем Смоландом, словно пух одуванчика, — молвила Крёса-Майя. — Целые килограммы семян тифа! Да поможет Господь тому, в ком они пустят корни.

— А какой он, этот тиф? Похож на чуму, что ли? — спросил Эмиль.

О чуме Крёса-Майя уже как-то рассказывала. Она знала о всех болезнях и напастях, но чума, как она уверяла, была самая страшная болезнь. Просто жуть! В былые времена, давным-давно, она унесла в могилу чуть ли не всех жителей Смоланда, и подумать только, вдруг и тиф окажется таким же ужасным!

Крёса-Майя призадумалась.

— Да, тиф почти что чума, — сказала она, довольная. — Точно я не знаю, но помнится, будто сперва от тифа люди с лица синеют, а после помирают. Да, тиф — ужасная болезнь, ох-хо-хо!..

Услыхав о больном зубе Лины и ее распухших щеках, Крёса-Майя пообещала прийти в Каттхульт как можно быстрее и помочь сварить кофе.

Эмиль отправился домой и застал Лину на ступеньках крыльца. Она сидела и рыдала от зубной боли, а рядом в полной растерянности стояли Альфред и маленькая Ида.

— Знаешь, тебе все же лучше пойти к Ковалю-Пелле, — предложил Альфред.

Коваль-Пелле был кузнецом в Лённеберге; это он вырывал лённебержцам больные зубы своими огромными страшенными клещами.

— А сколько он берет за то, чтобы выдрать зуб? — выдавила, всхлипывая, Лина.

— Пятьдесят эре в час, — ответил Альфред, и Лина содрогнулась, услыхав, как дорого и долго рвать зуб.

Эмиль глубоко задумался, а потом сказал:

— Я, верно, смогу дешевле и быстрее вырвать зуб, я знаю средство!

И он объяснил Лине, Альфреду и маленькой Иде, какое у него средство.

— Для этого нужны всего две вещи — Лукас и длинная крепкая медвежья жила. Медвежьей жилой я обмотаю твой зуб, Лина, потом накрепко привяжу жилу к своему ремню на спине и во всю прыть поскачу на Лукасе. Бац — зуб и выскочит!

— Бац! Нет уж, спасибо, — возмутилась Лина. — Скачите во всю прыть без меня!

Но тут зуб так заныл, боль стала такой нестерпимой, что мысли Лины сразу приняли другой оборот. Она тяжко вздохнула.

— Так и быть, попробуем. Несчастная я, спаси меня Господь, — сказала она и пошла за медвежьей жилой.

Эмиль сделал как обещал. У него ведь всегда: сказано — сделано, слово с делом не расходится. Он подвел Лукаса к крыльцу кухни, привязал к своему ремню медвежью жилу и вскочил на коня. Стоя у хвоста Лукаса с медвежьей жилой, опутавшей ее зуб, бедная Лина стонала и охала. Маленькая Ида дрожала от страха, а Альфред радостно сказал:

— Ну, теперь только остается услышать бац.

Тут Эмиль пустил коня вскачь.

— Ой, теперь уже скоро! — воскликнула Ида.

Но ничего не случилось. Потому что Лина тоже пустилась вскачь. Она так отчаянно боялась этого бац, что едва медвежья жила натянулась, как Лина в смертельном страхе понеслась вслед за Лукасом. Напрасно Эмиль кричал, чтобы она остановилась. Лина бежала, медвежья жила свободно болталась, и никакого бац так и не получилось.

Но коли Эмиль взялся избавить Лину от зуба, так уж взялся всерьез. Он галопом поскакал к ближайшей изгороди, и Лукас разом перемахнул через нее. А следом неслась Лина, совсем обезумев от страха, и, хочешь — верь, хочешь — нет, она тоже перемахнула через изгородь. Маленькой Иде, не спускавшей с них глаз, никогда не забыть этого зрелища. Всю свою жизнь она будет помнить, как Лина с распухшими щеками и вытаращенными, как у морского чудища, глазами, со свисающей изо рта медвежьей жилой перемахнула через изгородь с криком:

— Стой! Стой! Никакого бац не будет!

Потом Лина раскаивалась, что сама все испортила, но уже ничего нельзя было исправить. Она опять сидела на крыльце кухни со своим больным зубом и горевала. Однако Эмиль решил не отступать.

— Я, пожалуй, придумаю новое средство, — пообещал он.

— Но чтоб не так быстро, — попросила Лина. — Какая нужда рвать этот паршивый зуб сразу, одним бац, когда можно просто вытянуть его.

Пораскинув мозгами, Эмиль сообразил, как это сделать.

Лине пришлось сесть на землю под большим грушевым деревом. Эмиль привязал ее толстой веревкой к стволу. Альфред и маленькая Ида разинули рты от любопытства.

— Теперь далеко не убежишь, — сказал Эмиль и, взяв медвежью жилу, которая все еще свисала изо рта Лины, потянул ее к точильному кругу, на котором Альфред обычно точил свою косу, а папа Эмиля — топоры и ножи. Эмиль привязал жилу к рукоятке точильного круга — оставалось лишь повернуть рукоятку.

— Больше бац не будет, будет только др-др-р-р-р-р — медленно, со скрипом, как ты и хотела, — объяснил Эмиль.

Маленькая Ида задрожала. Лина заохала и запричитала, а Эмиль начал вращать рукоятку. Медвежья жила, сперва свободно лежавшая на земле, подобралась и туго натянулась, и чем туже она натягивалась, тем больше холодела от страха Лина, но убежать уже не могла.

— Скоро будет др-р-р-р-р, — сказала маленькая Ида.

Но тут Лина закричала:

— Стой! Не хочу!

В мгновение ока она выхватила маленькие ножницы, которые всегда носила в кармане передника, и перерезала медвежью жилу.

Потом она сразу раскаялась и пожалела, — ведь она хотела избавиться от зуба. Вот, в самом деле, незадача! Эмиль, Альфред и маленькая Ида не на шутку рассердились.

— Ну и сиди со своим дохлым зубом, — сказал Эмиль. — Я сделал все, что мог!

Тогда Лина сказала, что если Эмиль попробует еще разок, то она клянется своей жизнью не делать больше глупостей.

— Околеть мне, а зуб я нынче вырву, — пообещала Лина. — Давай сюда жилу!

Эмиль согласился попытаться снова, и Альфред с маленькой Идой прямо-таки просияли от радости, услыхав об этом.

— По мне, так быстрый способ — самый лучший, — заявил Эмиль. — Но нужно устроить так, чтобы ты не смогла испортить дело, даже если и испугаешься.

Находчивый, как всегда, Эмиль сразу придумал, как это сделать.

— Мы поставим тебя на крышу хлева, и ты прыгнешь в копну соломы. А уже на полпути — бац — зуб и выскочит!

— Бац! — сказала маленькая Ида и содрогнулась.

Но, несмотря на все свои обещания, Лина заупрямилась и не хотела лезть на крышу.

— Этакую страсть неслыханную только ты, Эмиль, можешь выдумать, — сказала она, упорно продолжая сидеть на крыльце.

Но зуб болел отчаянно, и наконец с тяжким вздохом она поднялась.

— Пожалуй, попробуем, что ли… хотя, ясное дело, тут мне и крышка!

Альфред тотчас приставил лестницу к стенке хлева, а Эмиль полез наверх. Крепко зажав медвежью жилу в руке, он тащил за собой Лину, словно на поводке, и она послушно взбиралась за ним, не переставая причитать. Эмиль захватил с собой также молоток и большой шестидюймовый гвоздь. Гвоздь он вбил в брус на крыше хлева и привязал к нему медвежью жилу. Теперь все было готово.

— Ну, прыгай! — скомандовал Эмиль.

Бедная Лина, сидя верхом на брусе, посмотрела вниз перед собой и заголосила до того душераздирающе, что сердце сжалось. Внизу стояли Альфред и маленькая Ида. Задрав головы, они смотрели на нее, ждали, когда она, словно комета, упадет с неба и приземлится в копну соломы…

— Боюсь, убей меня гром, боюсь, — все громче причитала Лина.

— Хочешь остаться со своим больным зубом, пожалуйста, мне-то что, — сказал Эмиль.

Тут Лина взвыла так, что стало слышно по всей Лённеберге. Она поднялась во весь рост на самом краю крыши, раскачиваясь на дрожащих ногах взад и вперед, словно сосна на ветру. Маленькая Ида закрыла глаза руками, не смея взглянуть на Лину.

— Ох, горе мне! — всхлипывала Лина. — Ох, горе!

Просто так прыгать с крыши хлева, даже если все зубы во рту здоровые, и то жутко, а когда знаешь, что на лету с тобой случится бац, так это и вовсе выше всяких человеческих сил.

— Лина, прыгай! — закричал Альфред. — Да прыгай же!

Лина причитала и закатывала глаза.

— Ну, я помогу тебе, — сказал добрый, как всегда, Эмиль.

И всего-то было дела — дотронуться пальцем до ее спины. Он лишь чуть коснулся ее, как Лина с пронзительным криком рухнула с крыши вниз.

И тут, разумеется, послышался негромкий бац, потому что из бруса крыши выскочил шестидюймовый гвоздь.

Лина лежала в копне соломы со своим зубом — целым и невредимым, а на другом конце медвежьей жилы болтался огромный гвоздь.

Тут она обрушилась на Эмиля!

— Проказничать да озорничать — на это ты горазд, а зуб вытащить — так не можешь.

Однако даже хорошо, что Лина разозлилась. В гневе она прямиком отправилась к Ковалю-Пелле.

Он зажал ее зуб своими страшенными клещами и — бац — вырвал его. Лина в ярости выбросила зуб на помойку и пошла домой.

Только не надо думать, что Эмиль все это время прозябал в бездействии. Альфред улегся спать в траве под грушевым деревом, и от него не было проку. Эмиль отправился в горницу вместе с маленькой Идой. Он хотел немного поиграть с ней до возвращения мамы и папы с гостями, которые приедут к ним пить кофе.

— Давай играть. Я буду доктором из Марианнелунда, а ты маленьким больным ребенком, которого я буду лечить! — предложил Эмиль.

Ида сразу согласилась. Она разделась и легла в постель, а Эмиль осмотрел ей горло, выслушал ее, словом, вел себя как заправский доктор из Марианнелунда.

— А чем я больна? — спросила Ида.

Эмиль задумался. И вдруг его осенило.

— У тебя тиф, — сказал он, — страшная болезнь.

Тут он вспомнил: Крёса-Майя говорила, что у больного тифом синеет лицо. И дотошный, как всегда, Эмиль огляделся в поисках краски, которая придала бы лицу сестренки тифозный вид. На комоде стояла мамина чернильница, та самая, которой она пользовалась, когда запечатлевала проделки Эмиля в своих синих школьных тетрадях и когда писала приглашения на чашку кофе. Впрочем, там лежал и черновик приглашения. Прочитав в нем «Миластиво просим», Эмиль почувствовал гордость за свою маму — мастерицу писать, да еще так красиво. Не то что этот Адриан из Бакхорвы, который только и смог нацарапать: «Видил Мидведя».

Маме черновик был больше не нужен. Эмиль скомкал листок в маленький шарик и сунул его в чернильницу. Когда бумага впитала в себя чернила, он кончиками пальцев выудил шарик и подошел к Иде.

— Теперь, Ида, ты увидишь, какой этот тиф, — сказал он, и Ида весело хихикнула.

— Зажмурь глаза, чтобы в них не попали чернила, — велел Эмиль и быстро выкрасил лицо сестренки в фиолетовый цвет. Но, осторожный и предусмотрительный, как всегда, он не стал красить возле глаз, и там сохранилась белизна кожи — два больших белых круга. От этих белых кругов фиолетовое лицо Иды приобрело такой жутко болезненный вид, что Эмиль сам испугался. Маленькая Ида стала похожа на страшную, как призрак, обезьянку, фотографию которой мальчик видел в книжке «Жизнь животных»[14].

— Уф! — вымолвил Эмиль. — Крёса-Майя права: тиф — страшная болезнь!

Как раз в это время Крёса-Майя добрела из лесу до Каттхульта и у калитки встретила Лину, которая возвращалась домой от Коваля-Пелле.

— Ну как? — полюбопытствовала Крёса-Майя. — Все еще болит зуб?

— Откуда мне знать? — ответила Лина.

— Как откуда? Что ты говоришь?

— Ничего про него не знаю. Он валяется на помойке Коваля-Пелле, пакость этакая. Надеюсь, он лежит там и болит так, что только стон стоит.

Лина была довольна и совсем уже не походила на булку. Она пошла показывать дырку от зуба Альфреду, лежавшему под грушевым деревом, а Крёса-Майя отправилась в кухню варить кофе. Услышав, что дети в горнице, она захотела поздороваться со своей любимицей, маленькой Идой.

Но когда Крёса-Майя увидела, что ее любимица с иссиня-фиолетовым личиком лежит в постели на белой подушке, она громко вскрикнула:

— Свят-свят, в наши-то дни…

— Это тиф, — ухмыльнулся Эмиль.

В эту минуту с дороги донесся грохот колес. Из церкви прикатили папа и мама Эмиля и гости во главе с самим пастором. Когда распрягли лошадей у конюшни, гости в предвкушении кофе и угощения гурьбой устремились к дому. Но на крыльце возникла Крёса-Майя и закричала исступленно:

— Уезжайте отсюда! Уезжайте отсюда! У нас в доме тиф!

Все замерли в смущении и испуге.

Мама Эмиля спросила:

— Что ты там мелешь? У кого это тиф?

И тут в дверях за спиной Крёсы-Майи появилась маленькая Ида с фиолетовым личиком, с белыми кругами вокруг глаз и в одной ночной рубашке.

— У меня, — сказала маленькая Ида и восторженно прыснула со смеху.

Все рассмеялись. Все, кроме папы. Он лишь выразительно спросил:

— Где Эмиль?

А Эмиля и след простыл. И пока все пили кофе, Эмиль тоже не показывался.

Выйдя из-за стола, пастор пошел на кухню утешать Крёсу-Майю. Она сидела там злющая-презлющая, потому что тиф оказался ненастоящим. Но тут случилось вот что: когда пастор утешал Крёсу-Майю, он случайно взглянул на связку писем, которую Эмиль забыл на стуле.

— Нет, просто невероятно! — Пастор ахнул и схватил письмо Адриана из Америки. — Неужто у вас та самая марка, которую я ищу столько лет!

Пастор собирал марки и знал цену редкостям. Без лишних разговоров он предложил за марку, наклеенную на письме Адриана, сорок крон.

Папа Эмиля чуть не задохнулся, услыхав о такой баснословной цене. Подумать только, платить сорок крон за какой-то жалкий клочок бумаги! Он и сердился, и в недоумении качал головой… Надо же! Этому Эмилю опять повезло! Покупка старой бархатной шкатулки оказалась тоже удачной, самой удачной сделкой из всех, какие Эмиль заключил на аукционе!

— Ведь за сорок крон можно купить полкоровы, — сказал папа с легким упреком.

Тут уж Эмиль не мог промолчать. Он приподнял крышку дровяного ларя, где прятался все это время, и высунул свою любознательную голову.

— Когда будешь покупать полкоровы, — спросил Эмиль, — ты возьмешь переднюю часть, что мычит, или заднюю, что бьет хвостом?

— Марш в столярку! — взорвался папа.

И Эмиль отправился в сарай. Но сперва он получил от пастора четыре красивые бумажки по десять крон каждая. А на следующий день он поскакал в Бакхорву. Он вернул хозяевам письма и отдал половину вырученных денег, а потом поскакал домой, напутствуемый добрыми пожеланиями и готовый к новым проделкам.

— Думаю еще поездить по аукционам, — сказал Эмиль, когда вернулся. — Ты как, папа, не против?

Папа что-то пробормотал в ответ, хотя что именно — никто не расслышал.

После того как гости разошлись, Эмиль просидел весь воскресный вечер, как я сказала, в столярной, строгая своего сто тридцатого старичка. И лишь тогда вдруг вспомнил, что день был воскресным и, значит, ножом строгать нельзя, потому что это считается страшным грехом. Нельзя, верно, было и зуб рвать, и тем более разукрашивать кого бы то ни было в фиолетовый цвет. Эмиль поставил деревянного человечка на полку рядом с другими. За окном сгущались сумерки. Он сидел на чурбане и раздумывал о своих проделках. Наконец он сложил ладошки и взмолился:

— Дорогой Боженька, сделай так, чтоб я покончил со своими проказами. Тебя милостиво просит Эмиль Свенссон из Каттхульта, что в Лённеберге.

И тут же принялся за новые проказы.

ВТОРНИК, 10 АВГУСТА

Как Эмиль посадил лягушку в корзинку с кофе и едой, а потом попал в такую жуткую историю, о которой лучше и не вспоминать

В общем-то папе Эмиля можно было и посочувствовать. Если его сынишка заключил несколько сногсшибательных сделок на аукционе, одну лучше другой, то сам папа вернулся с одной лишь свиньей. И представляешь, как-то ночью, когда никто не ждал, это животное принесло одиннадцать маленьких поросят и тотчас сожрало десять из них — так иногда поступают свиньи. Одиннадцатый поросенок тоже не остался бы в живых, не спаси его Эмиль. Он проснулся ночью от боли в животе и вышел во двор. Проходя мимо свинарника, он услышал, что молочный поросенок визжит, будто его режут. Эмиль рванул дверь. В самую последнюю минуту он выхватил маленького поросеночка у его свирепой матери. Да, это в самом деле была злая свинья. Но вскоре она заболела какой-то странной болезнью и на третий день сама сдохла. Бедный папа Эмиля остался лишь с одним-единственным крошечным заморенным поросенком. Вот и все, чем он разжился на аукционе в Бакхорве. Неудивительно, что папа был мрачный!

— От этой Бакхорвы один убыток да беды, — сказал он маме Эмиля однажды вечером, когда все укладывались спать. — Какое-то проклятие лежит на всей их скотине, это ясно.

Эмиль лежал в кровати, когда услышал разговор родителей, и тотчас высунул свой нос.

— Отдай мне поросеночка, — попросил он. — Мне все нипочем, пусть он даже проклятый.

Но такое предложение пришлось папе не по душе.

— Тебе все дай да подай! — сказал он с горечью. — А мне? Мне, выходит, ничего не надо?

Эмиль прикусил язык и некоторое время не вспоминал о поросенке. Кстати, это был совсем тощий, крохотный поросенок, кожа да кости, и синий, будто от холода.

«Видно, проклятие высосало из него все соки», — подумал Эмиль.

Ему казалось ужасным, что такое могло случиться с маленьким поросенком, который никому ничего плохого не сделал.

Так же думала и мама Эмиля.

— Бедный маленький заморыш, — сказала она.

Так говорили в Смоланде, когда хотели пожалеть какого-нибудь малыша.

Лина тоже любила животных и особенно жалела этого поросенка.

— Бедный маленький поросенок, — говорила она. — Он, поди, скоро сдохнет.

И он подох бы непременно, если бы Эмиль не взял его в кухню, не устроил бы ему в корзине постельку с маленьким мягким одеяльцем, не напоил бы молоком из бутылочки и вообще не стал бы ему вместо родной матери.

Подошел Альфред и, увидев, как Эмиль старается изо всех сил накормить бедняжку, спросил:

— Что это с поросенком?

— Он проклятый и не хочет есть, — пояснил Эмиль.

— Ишь ты, а на что же он серчает? — спросил Альфред.

Но Эмиль объяснил ему, что поросенок не серчает, а просто он слабенький и несчастный, ведь на нем лежит проклятие.

— Но я во что бы то ни стало это проклятие сниму, — заверил Эмиль. — Поросеночка я выхожу, это уж точно.

И что правда, то правда, он своего добился! Прошло немного времени, и поросеночек стал шустрый, словно ящеренок — детеныш ящерицы, — розовенький, гладенький и кругленький, словом, такой, какими и должны быть маленькие поросята.

— Глупый маленький заморыш, он, видать, отъелся, — сказала тогда Лина. — Глупый маленький заморыш, — повторила она.

И с этим именем поросенок прожил всю свою жизнь.

— И верно, он отъелся, — сказал папа Эмиля. — Молодчина Эмиль!

Эмиль обрадовался похвале папы и тотчас предусмотрительно спросил:

— Сколько раз мне нужно спасти его, чтобы он стал моим?

В ответ папа только хмыкнул и недовольно взглянул на сына. Эмиль опять прикусил язык и некоторое время не вспоминал о поросенке.

Заморышу снова пришлось перебираться в свинарник, а этого ему не очень-то хотелось. Больше всего на свете ему хотелось, как собачонке, ходить по пятам за Эмилем, и Эмиль позволял ему разгуливать на свободе целые дни.

— Он, наверное, думает, что ты его мама, — сказала маленькая Ида.

Может, Заморыш в самом деле так думал. Едва завидев Эмиля, он мчался к нему со всех ног, пронзительно визжа и радостно хрюкая. Ему хотелось быть рядом с Эмилем, но еще больше хотелось, чтобы Эмиль чесал ему спинку, и мальчик никогда не отказывал ему в этом.

— Чесать поросятам спинку я навострился, — говорил Эмиль; он садился на качели под вишней и долго старательно чесал Заморыша, а тот стоял, закрыв глаза, и негромко похрюкивал, всем своим видом выражая блаженство.

Летние дни приходили, летние дни уходили, и вишня, под которой любил стоять Заморыш, когда ему чесали спинку, постепенно покрывалась ягодами. Время от времени Эмиль срывал горсть вишен и угощал поросенка. Заморыш очень любил вишни, и Эмиля он тоже любил. С каждым днем ему становилось все яснее, что поросячья жизнь может быть прекрасна, если поселиться там, где живет такой вот Эмиль.

Эмиль также с каждым днем все сильней любил Заморыша, и однажды, сидя на качелях и почесывая поросенка, он подумал о том, как он его любит и кого на свете он вообще любит.

«Во-первых, Альфреда, — решил он. — Потом Лукаса, а потом уже Иду и Заморыша… считай, обоих одинаково… ой, я ведь забыл маму, ясное дело, маму… а потом Альфреда, Лукаса, Иду и Заморыша».

Он нахмурил брови и продолжал размышлять: «А папу с Линой? По правде сказать, иной раз я люблю папу, а иной раз — нет. А про Лину я и сам не знаю, то ли люблю ее, то ли нет… Она вроде кошки, бродит тут повсюду».

Конечно, Эмиль не переставал проказничать и почти каждый день исправно сидел в столярной, о чем свидетельствуют записи в синих школьных тетрадях тех времен. Но летом, в самую страду, маме было все время некогда, и поэтому иногда в тетрадях лишь значилось, что «Эмиль в столярке» — без всяких объяснений, за что и почему.

А между тем теперь, когда Эмиля отправляли в заточение, он брал с собой и Заморыша. Ведь в обществе маленького забавного поросенка время пролетало быстрее, да и не мог же Эмиль, в самом деле, только и делать, что вырезать деревянных старичков. Для разнообразия он взялся обучать Заморыша всяким трюкам. Пожалуй, ни одному человеку во всей Лённеберге никогда не снилось, что обыкновенный смоландский поросенок может обучиться таким штукам. Эмиль учил его в строжайшей тайне, и Заморыш оказался необыкновенно понятливым. Поросенок был всем очень доволен: ведь когда он учился чему-нибудь новенькому, он получал от Эмиля разные лакомства. А в потайном ящике за столярным верстаком у мальчика был целый склад сухарей, печенья, сушеных вишен и прочих припасов. И понятно — ведь Эмиль не мог знать заранее, когда угодит в столярную, а сидеть там да голодать ему не хотелось.

— Тут нужна хитрость, — объяснил Эмиль Альфреду и Иде. — Дашь поросенку горсточку сушеных вишен — и обучай его чему угодно.

И вот однажды субботним вечером в беседке, окруженной кустами сирени, Эмиль продемонстрировал им трюки Заморыша, которым он его тайно обучил. Их еще до сих пор никто не видел. Для Эмиля и Заморыша поистине настал миг торжества. Альфред с Идой сидели на скамейке и удивленно таращили глаза: поразительно ловким оказался этот Заморыш! Другого такого поросенка они в жизни не видели. Он красиво садился, словно собачонка, когда Эмиль говорил «Сидеть!», и лежал как мертвый, когда Эмиль говорил «Замри!». Протягивал правое копытце и кланялся, когда получал сушеные вишни.

Ида от восторга хлопала в ладоши.

— А что он еще может? — нетерпеливо спросила она.

Тут Эмиль крикнул: «Галопом!», и раз — Заморыш припустил вскачь вокруг беседки. Через равные промежутки времени Эмиль кричал: «Гоп!» — и Заморыш чуть подпрыгивал, а потом снова несся во весь опор, как видно, очень довольный собой.

— Ой, какой он миленький! — сказала маленькая Ида, и действительно, Заморыш очень мило прыгал в беседке.

— Хотя для поросенка это не совсем нормально, — заметил Альфред.

Но Эмиль был горд и счастлив — другого такого Заморыша было не сыскать во всей Лённеберге и во всем Смоланде. Это уж точно…

Мало-помалу Эмиль научил Заморыша скакать и через веревочку. Ты когда-нибудь видел, чтобы поросенок прыгал через скакалку? Нет, не видел, и папа Эмиля тоже не видел. Но однажды, когда папа спускался с пригорка, где стоял хлев, он увидел, что Эмиль с Идой крутят старую воловью вожжу, а Заморыш прыгает через нее, да так шибко, что земля летит из-под копыт.

— Ему весело, — поспешила обрадовать папу маленькая Ида.

Но ее слова не растрогали папу.

— Поросятам нечего забавляться, — сказал он. — Они нужны на окорок к Рождеству. А от прыганья поросенок станет тощим, как гончий пес!

У Эмиля екнуло сердце. Рождественский окорок из Заморыша — об этом он как-то не думал. Он был ошеломлен. Уж верно, в этот день он не очень-то любил своего папу!

Да, во вторник, десятого августа, Эмиль не очень-то любил своего папу. Солнечным, теплым летним утром Заморыш скакал через веревочку на пригорке, где стоял хлев, а папа Эмиля упомянул о рождественском окороке. Потом папа ушел, потому что как раз в тот день в Каттхульте начали косить рожь, и папе нужно было оставаться в поле до самого вечера.

— Тебе, Заморыш, чтобы спастись, надо отощать, как гончему псу, — сказал Эмиль, когда папа ушел, — а не то… ты не знаешь моего папашу!

Целый день Эмиль ходил сам не свой и переживал за поросенка. В тот день проказы мальчика были такими пустяковыми, что на них едва ли кто обратил внимание. Он посадил Иду в старое деревянное корыто, из которого поили коров и лошадей, и играл в пароход на море. А потом он накачал полное корыто воды и тоже играл в пароход на море — в пароход, который захлестывает водой; поэтому маленькая Ида вымокла до нитки и очень развеселилась. Потом Эмиль стрелял из рогатки в цель — в миску с киселем из ревеня, который мама выставила остудить на окошко кладовой. Эмиль только хотел посмотреть, попадет ли он в цель, и не думал, что может разбить миску, хотя так оно и вышло. И тут-то Эмиль обрадовался, что папа далеко, на ржаном поле. Мама продержала Эмиля в столярной совсем недолго — отчасти потому, что жалела его, отчасти потому, что надо было отнести косарям еду и кофе. Они привыкли пить кофе в поле — так уж было заведено в Лённеберге и во всем Смоланде, и хуторяне всегда отправляли в поле детей.

Что за славные посыльные были эти смоландские ребятишки! Они шагали по извилистым тропинкам, держа в руках корзинки с едой и кофе. Тропинки петляли по лугам, по пастбищам и обычно заканчивались на скудном лоскутке пашни, усеянном валунами. Камней было так много, хоть плачь. Но смоландские ребятишки, понятно, не плакали, потому что среди камней росла земляника, а землянику они очень любили.

И вот Эмиля с Идой также послали отнести в поле еду и кофе. Они отправились в путь рано и шли быстро, крепко держа корзинку за обе ручки.

Но Эмиль никогда и никуда не ходил прямой дорогой. Ему нравилось колесить, идти кружными путями — туда-сюда, благо везде было на что посмотреть. А куда бы ни шел Эмиль, за ним следовала Ида. На этот раз Эмиль сделал крюк и заглянул на болотце, где обычно водилось много лягушек, и без труда поймал одну. Ему хотелось разглядеть ее поближе, да и лягушке не помешало бы некоторое разнообразие: не торчать же ей день-деньской в болотце. Поэтому Эмиль посадил лягушку в корзинку с кофе и едой и захлопнул крышку. Теперь-то она была надежно спрятана.

— А куда же мне ее девать? — удивился Эмиль, когда Ида усомнилась, хорошо ли держать лягушку вместе с кофе и едой. — Сама подумай, ведь в кармане у меня дыры. Пусть посидит немного, потом я пущу ее обратно в болотце, — сказал этот сообразительный мальчик.

Далеко в поле косили рожь папа Эмиля и Альфред. За ними шли Лина с Крёсой-Майей и ловко подбирали ее граблями, а затем связывали в снопы. Именно так убирали рожь в старые времена.

Когда Эмиль с Идой объявились наконец-то со своей корзинкой, папа не встретил их как долгожданных гостей, а, наоборот, отругал за то, что они опоздали. Те, кто работал в поле, строго следили, чтобы кофе им приносили в самый полдень, минута в минуту.

— Зато теперь неплохо хлебнуть глоточек, — примирительно сказал Альфред, желая направить мысли папы в другую сторону.

Если тебе когда-нибудь доводилось полдничать вместе с косарями прямо в поле теплым августовским днем в окрестностях Лённеберги, ты знаешь, как приятно отдыхать вместе с ними у нагретых солнцем валунов, болтать, попивать кофе и есть бутерброды. Но папа Эмиля все еще злился и не стал добрее. Потому что когда сердито рванул к себе корзинку и открыл крышку, лягушка прыгнула прямо на него и исчезла за расстегнутым из-за жары воротом рубашки. У лягушки были такие холодные противные лапки! От неожиданности и отвращения папа взмахнул рукой, и кофейник перевернулся. Эмиль стремглав подхватил его, так что кофе пролился самую малость. Но лягушка не показывалась. От испуга она юркнула в папины брюки, и папа вовсе рассвирепел. Он задрыгал ногами, чтобы вытряхнуть лягушку из штанины, и опять пнул несчастный кофейник, который, на беду, снова попался папе под ноги. Кофейник непременно бы перевернулся и все остались бы без кофе, не подхвати его Эмиль.

Лягушка, понятно, не собиралась долго задерживаться там, куда попала. В конце концов она выскочила из штанины, и Эмиль подобрал ее. А папа все еще бушевал. Он считал, что история с лягушкой — очередная проказа Эмиля, хотя это было совсем не так. Эмиль думал, что корзинку откроет Лина и, может, от души обрадуется, увидев маленькую славную лягушку. Для чего я все это рассказываю? Для того, чтобы ты понял: и Эмилю порой приходилось туго. Особенно когда его обвиняли в проказах, которые вовсе не были проказами. Ну, например, просто непонятно: где он мог держать лягушку? Ведь карманы-то его штанов были дырявые!

А Лина знай твердила свое:

— Сроду не видывала этакого пострела. Коли он сам не напроказит, то все равно попадет в какую-нибудь историю!

Попасть в историю — это уж Лина правду сказала! То, что случилось немного позднее тем же днем, подтверждает ее слова. Эмиль попал в такую историю, о которой вряд ли следует рассказывать! Вся Лённеберга потом еще долго охала и причитала над ним. А все случилось оттого, что его мама была удивительно расторопная хозяйка, и еще оттого, что в тот год в Каттхульте на редкость уродилась вишня. Но все это вовсе не зависело от Эмиля, нет, он просто попал в историю!

Во всей Лённеберге не было хозяйки, равной маме Эмиля в умении варить варенье, выжимать сок, готовить и находить применение всему тому, что росло в лесу и созревало дома, в саду. Она без устали собирала бруснику, чернику, малину, делала повидло из яблок и слив, желе из смородины, варила варенье из крыжовника и готовила вишневый сироп. А сушеных фруктов для вкусных компотов у нее хватало на всю зиму. Яблоки, груши и вишни она сушила в огромной печи на кухне и складывала в белые холщовые мешочки, которые потом развешивала под потолком в кладовой. Да, эта кладовая радовала глаз!

В самый разгар сбора вишни в Каттхульт приехала погостить расфуфыренная фру Петрель из Виммербю. И тут мама Эмиля возьми да пожалуйся, что уж слишком много уродилось этой благословенной вишни, которую просто некуда девать.

— Я думаю, Альма, тебе надо поставить вишневую наливку, — сразу нашлась фру Петрель.

— Боже упаси! — воскликнула мама.

О вишневой наливке она и слышать не хотела. В Каттхульте жили одни трезвенники. Папа Эмиля в рот не брал спиртного, он даже пиво не пил, разумеется, кроме тех случаев, когда его угощали на ярмарках. Тогда уж нельзя было отказываться! Что еще делать, если уговаривают выпить бутылку-другую пива! Он тотчас подсчитывал в уме, что две бутылки стоят тридцать эре, а тридцать эре на земле не валяются! Оставалось лишь взять да выпить, хочешь ты того или нет. Но пить вишневую наливку — нет, на это его не подбить. Мама Эмиля так и сказала фру Петрель. Но фру Петрель возразила, что ежели в Каттхульте не желают пить наливку, то в других местах все же найдутся такие, которые не прочь пропустить рюмочку. Например, ей самой хотелось бы иметь несколько бутылок вишневой наливки, и почему бы маме Эмиля тайком от домашних не поставить бродить вишни куда-нибудь в темный угол погреба, где кувшин с вишнями никто не увидит. А когда наливка будет готова, фру Петрель приедет в Каттхульт и хорошо заплатит за нее.

Маме Эмиля всегда было трудно отказать, когда ее о чем-нибудь просили. К тому же она была расторопной хозяйкой, у которой ничего не пропадало даром, а для себя она уже насушила вишни предостаточно. И неожиданно, сама не понимая, как это сорвалось у нее с языка, она пообещала фру Петрель приготовить для нее вишневку.

Но мама была не из тех, кто делал что-нибудь тайком от других. Все как есть она рассказала папе Эмиля. Он долго ворчал, но под конец сказал:

— Делай как знаешь! Кстати, сколько она обещала заплатить?

Но об этом фру Петрель ничего толком не сказала.

Несколько недель вишни бродили в большом кувшине, поставленном в погреб, и как-то в августе, в тот самый день, мама решила, что вино уже готово и пришел срок разлить его по бутылкам. Она выбрала подходящее время, когда папа был на ржаном поле. Он не увидит вина в своем доме и не почувствует за собой греха.

Вскоре мама Эмиля расставила в ряд на кухонном столе десять бутылок красной наливки. Теперь их надо было убрать в корзину и задвинуть в угол погреба, чтобы они никому не мозолили глаза. Пусть теперь фру Петрель приезжает, когда ей вздумается, и забирает свое вино.

Вернувшись домой с пустой корзинкой для провизии, Эмиль и Ида увидели у кухонной двери ведро с вишнями, из которых готовилась наливка.

— Эмиль, возьми-ка ведро, — сказала мама, — и пойди зарой эти вишни в мусорной куче.

И Эмиль пошел, послушный, как всегда. Но мусорная куча была сразу за свинарником, а в свинарнике слонялся словно неприкаянный Заморыш. Увидев Эмиля, он громко захрюкал, давая понять, что хочет выйти и погулять с ним.

— Это я тебе сейчас устрою, — сказал Эмиль и поставил ведро на землю.

Он отворил дверцу свинарника, и оттуда с радостным хрюканьем выскочил Заморыш. Он тотчас сунул пятачок в ведро, полагая, что Эмиль принес ему поесть. И тут Эмиль впервые задумался над словами мамы: «…зарой эти вишни в мусорной куче». Как-то чудно, в самом деле: в Каттхульте не привыкли зарывать в землю то, что съедобно. А эти ягоды, очевидно, хороши, Заморыш ел их, не отрываясь от ведра. «Может быть, — подумал Эмиль, — мама хотела зарыть ягоды в мусорной куче, чтобы они ни в коем случае не попались на глаза папе, который с минуты на минуту должен был вернуться домой с ржаного поля?»

«Пусть уж лучше Заморыш сожрет их, — решил Эмиль. — Ведь он ест так, будто без этих вишен просто жить не может!»

По всему было видно, что Заморышу эти вишни особенно понравились. Он хрюкал от удовольствия и так усердствовал, что весь перемазался — рыльце его стало совсем красным. Чтобы ему было удобнее есть, Эмиль высыпал вишни на землю. Тут явился петух и тоже захотел разделить с поросенком пиршество. Заморыш лишь покосился на петуха, но не прогнал его, и петух стал клевать ягоды одну за другой. Следом подошли куры во главе с Лоттой-Хромоножкой, желая посмотреть, что там за лакомство отыскал петух. Но Заморыш и петух безжалостно прогнали кур прочь, едва только они сунулись к ягодам. Видимо, эти вкусные ягоды Заморыш с петухом решили приберечь для себя. Рядом на перевернутом ведре сидел Эмиль. Он дудел в дудочку — травянистый стебелек — и ни о чем не думал. Вдруг, к своему изумлению, он увидел, что петух шлепнулся на землю. Несколько раз петух пытался подняться, но ничего у него не получилось. Едва он приподнимался, как снова падал головой вниз и лежал как мертвый. Куры сбились поодаль в тесную стайку и озабоченно кудахтали, глядя, как чудно вел себя их петух. А петух валялся на земле и зло таращил на них глаза. Разве он не имеет права лежать и барахтаться там, где ему заблагорассудится?

Эмиль не понимал, что стряслось с петухом, но ему было жаль его. Он подошел, поднял петуха и поставил его на ноги. Петух постоял немного, покачиваясь взад-вперед, словно пробуя, держат ли его ноги. И тут вдруг его словно бешеная муха укусила — закукарекал, горделиво захлопал крыльями и с истошным «ку-ка-ре-ку!» кинулся на стайку кур. Куры испуганно бросились наутек, видно, решили, что петух спятил. То же подумал и Эмиль. Он растерянно смотрел на бесновавшегося петуха и совсем забыл про Заморыша. Но если уж говорить о том, что кто-то спятил, так это как раз Заморыш. Поросенку тоже захотелось погоняться за курами, и он с пронзительным хрюканьем бросился вслед за петухом. Эмиль все больше и больше удивлялся. Он никак не мог взять в толк, что приключилось. Заморыш носился кругами, громко и дико хрюкая. Казалось, ему было весело, но вот с его ногами, насколько мог видеть Эмиль, творилось что-то неладное. Копытца то и дело разъезжались в разные стороны, будто не слушались его, и Заморыш тоже шлепался бы на землю, если бы каждый раз, когда его заносило, он не подпрыгивал вверх, чему его обучил Эмиль. Это помогало ему сохранять равновесие.

На кур было жалко глядеть. Никогда в жизни они не видели, чтобы поросенок гонялся за ними и подпрыгивал вверх. Вот они и удирали со всех ног. Бедные куры! В их безумном кудахтанье слышался вопль: это уж слишком! Мало того, что спятил петух, так за ними еще носится громадными скачками взбесившийся поросенок с дико вытаращенными глазами!

Да, в самом деле, это было уж слишком! Ведь Эмиль знал, что с перепугу можно даже умереть, а тут он вдруг увидел это собственными глазами: куры одна за другой повалились на землю и остались лежать неподвижно, без признаков жизни. Да, так оно и было: повсюду в траве валялись мертвые куры. Белоснежные и бездыханные. Это было страшное зрелище. Эмиль отчаянно зарыдал. Что скажет мама, если придет и увидит своих кур? И Лотта-Хромоножка, его собственная курица, тоже лежала белым неподвижным комочком.

Эмиль, плача, подобрал её. Ну да, конечно, умерла. Никаких признаков жизни! Бедная Лотта-Хромоножка, вот и пришел конец ей и ее бессчетным вкусным яйцам. Единственное, что теперь Эмиль мог для нее сделать, так это как можно скорее похоронить со всеми почестями. Он вообразил надгробный камень, где будет написано:

«Здесь покоится Лотта-Хромоножка, до смерти напуганная петухом и Заморышем».

Эмиль всерьез рассердился на Заморыша. Этого выродка он снова запрет в свинарнике и никогда больше не выпустит! А Лотта-Хромоножка пусть пока полежит в дровяном сарае. Эмиль бережно отнес ее туда и положил на деревянную колоду. Пусть отдохнет в ожидании своих похорон, бедная Лотта!

Когда Эмиль вышел из сарая, он увидел, что петух и Заморыш снова вернулись к вишням. Нечего сказать, хороши голубчики! Сперва до смерти напугали кур, а потом преспокойно продолжают пиршество, будто ничего не случилось! Уж петуху-то не мешало бы иметь хоть каплю совести и немножко погоревать. Ведь с помощью Заморыша он разом разделался со всеми своими женами. Но, по-видимому, петух отнесся к этому равнодушно.

Правда, теперь он и поросенок пожирали вишни не так жадно. Вдруг петух снова шлепнулся на землю, а за ним и Заморыш. Эмиль был так сердит на них обоих, что даже не поинтересовался, живы они или сдохли. Впрочем, он видел, что они не мертвы, не то что куры. Петух слабо кукарекал и чуть дергал ногами, а Заморыш, вероятно, дремал, пытаясь время от времени приоткрыть глаза, и в горле у него что-то булькало.

В траве валялось еще довольно много вишен, и Эмиль взял попробовать одну. На вкус она была не совсем такой, как обычная вишня, но действительно довольно вкусной! И как это маме могло прийти в голову закопать такие хорошие ягоды в куче мусора?

Да, мама! Ведь надо пойти и рассказать о беде с курами. Но идти ему не очень хотелось. Во всяком случае, не обязательно идти сразу. Он в раздумье съел несколько вишен… потом еще несколько… нет, ему что-то совсем не хотелось идти к маме сейчас!

Тем временем на кухне мама готовила ужин косарям. И вот они все вместе явились домой: папа Эмиля и Альфред, Лина и Крёса-Майя. Усталые и голодные после долгого рабочего дня, расселись они вокруг кухонного стола. Но место Эмиля пустовало, и мама вспомнила, что уже довольно давно не видела своего мальчика.

— Лина, сходи-ка взгляни, нет ли Эмиля у Заморыша, — приказала мама.

Лина ушла и долго не возвращалась. Наконец она появилась на пороге и стала ждать, пока все обратят на нее внимание. Она хотела, чтобы все одновременно услышали поразительную новость, которую она собиралась им преподнести.

— Что с тобой? Почему ты стоишь как столб? Что-нибудь стряслось? — спросила мама Эмиля.

Лина таинственно улыбнулась.

— Стряслось ли что… да, право, не знаю, что и сказать… Но куры-то, это уж точно, сдохли. А петух — пьяный! И Заморыш — пьяный! А Эмиль… Эмиль… — сказала Лина и перевела дух. — Эмиль — тоже пьяный…

Что творилось в тот вечер в Каттхульте! Просто трудно описать!

Папа Эмиля шумел и кричал, мама плакала, маленькая Ида плакала, Лина тоже плакала, правда, так — за компанию. Крёса-Майя охала и вздыхала. Ей было уже не до ужина. Она должна была немедленно бежать и раззвонить новость всем и каждому в округе:

— Ох-ох-ох! Бедняги эти Свенссоны из Каттхульта! Эмиль, горюшко наше, напился пьяным и перебил всех кур! Ох-ох-ох!

Один только Альфред не потерял голову. Когда Лина явилась с ужасными новостями, он вместе со всеми ринулся из дома и сразу нашел Эмиля.

Мальчик лежал в траве рядом с Заморышем и петухом. Да, Лина была права: Эмиль в самом деле был мертвецки пьян. Он лежал закатив глаза и привалившись к Заморышу. Было видно, что ему совсем худо. Мама Эмиля залилась горькими слезами, увидев своего мальчика таким бедным и несчастным, и хотела тотчас же отнести его в горницу. Но Альфред, знавший толк в подобных делах, сказал:

— Ему лучше остаться на свежем воздухе!

Весь вечер просидел Альфред на крыльце людской, держа на коленях Эмиля. Он помогал мальчику, когда его рвало, и утешал, когда он плакал. Да, да, время от времени Эмиль приходил в себя и плакал. Он ведь слышал: все говорили, что он пьян, хотя и не мог понять, как это произошло. Эмиль не знал, что, когда из вишен делают настойку и дают им хорошенько перебродить, ягоды становятся пьяными и от них пьянеют. Потому-то мама Эмиля и велела ему зарыть ягоды в куче мусора, а он вместо этого съел их вместе с петухом и Заморышем. Вот он и лежал теперь как бревно у Альфреда на коленях. Настал вечер, взошла луна, а Альфред все еще сидел, держа на коленях Эмиля.

— Ну как ты, Эмиль? — спросил Альфред, увидев, что Эмиль чуть приоткрыл глаза.

— Ничего, жив еще! — устало ответил Эмиль, а потом добавил шепотом: — Но если я умру, тебе, Альфред, достанется Лукас.

— Не умрешь, — уверенно пообещал ему Альфред.

Нет, Эмиль не умер, не умер и Заморыш, не умер и петух.

Но самое удивительное — даже куры остались живы. Случилось так, что в своем безутешном горе мама все-таки послала маленькую Иду в сарай, наказав ей принести корзину дров. По пути Ида плакала — такой уж, в самом деле, выдался грустный вечер. Но, войдя в сарай, она заплакала еще сильнее: ведь на дровяной колоде лежала мертвая Лотта-Хромоножка.

— Бедная Лотта! — Ида пожалела курицу и, протянув свою тоненькую ручку, погладила Лотту.

И можете себе представить — Лотта ожила! Она открыла глаза, с сердитым кудахтаньем соскочила с колоды и в гневе заковыляла к двери. Ида застыла в изумлении, не зная, что и думать. Надо же! Может, у нее волшебные руки, которые умеют творить чудеса и оживлять мертвых?

Оплакивая Эмиля, никто не позаботился о курах, и они по-прежнему валялись на траве. Но вот пришла Ида и погладила всех по очереди — куры ожили и вскочили одна за другой на ноги. Да, да, потому что ведь они вовсе не сдохли, а просто упали в обморок от испуга, когда поросенок припустил за ними, — такое иногда бывает с курами.

А Ида гордо вошла в кухню, где плакали и горевали ее родители, — теперь, по крайней мере, и у нее было что порассказать.

— Ну вот, хоть кур-то я воскресила из мертвых, — удовлетворенно сказала она.

На другое утро и петух, и Заморыш, и Эмиль немного пришли в себя, хотя петух не мог петь целых три дня. Правда, он пытался время от времени петь, но никакого «ку-ка-ре-ку» у него не выходило, а лишь какое-то отвратительное «ку-ке-ли-ку», которого он очень стеснялся. Всякий раз при этом куры смотрели на него с таким упреком, что петух стыдливо прятался в кусты.

А Заморыш ничуть не стыдился. Что касается Эмиля, то у него весь день был сконфуженный вид.

— Валяться пьяным вместе с поросенком! Хорош, нечего сказать! — поддразнивала Лина. — Два пьяных поросенка — ты и Заморыш! Теперь я так и буду вас звать.

— Прикуси-ка язык, — сказал Альфред, зло взглянув на Лину, и она тут же примолкла.

Но история с пьяными вишнями на этом не кончилась. В полдень через ворота, ведущие в Каттхульт, прошествовали трое степенных мужей, членов правления лённебергского Общества трезвости. Да, ты ведь, верно, не знаешь, что это за штука — Общество трезвости. Но должна тебе сказать: в старые времена это было нечто такое, в чем крайне нуждались и в Лённеберге, и во всем Смоланде. Члены Общества трезвости трудились в поте лица, чтобы покончить со страшным пьянством, приносившим несчастье стольким людям в прежние времена, да и ныне тоже.

Болтунья Крёса-Майя, оплакивавшая пьянчужку Эмиля, взволновала все Общество трезвости. И вот троица из этого общества явилась в Каттхульт, желая побеседовать с родителями Эмиля!

— Хорошо бы, — сказали они, — если бы ваш Эмиль смог прийти на вечернее собрание в Дом Общества трезвости. Там бы его обратили на путь истинный и заставили вести более трезвый образ жизни.

Мама Эмиля жутко разозлилась и рассказала, что случилось с Эмилем и вишнями. Но у гостей по-прежнему были скорбные физиономии, и один из них сказал:

— Все-таки нехорошее дело вышло с Эмилем. Не мешало бы дать ему взбучку на нашем вечернем собрании.

И папа Эмиля согласился. Нельзя сказать, чтобы он радовался этому собранию: не очень-то приятно, когда тебя позорят перед всеми, но, может, необходимо пойти к этим людям, чтобы направить Эмиля на праведный путь трезвости.

— Я схожу туда с ним, — мрачно пробормотал папа.

— Нет уж, раз ему нужно быть на этом собрании, с ним пойду я! — заявила мама. — Ведь эту злосчастную наливку ставила я, и тебе, Антон, нечего страдать по моей вине. Если кому и нужно выслушать проповедь о вреде пьянства, так это мне, но, пожалуйста, я могу взять с собой и Эмиля, раз это нужно.

Когда настал вечер, Эмиля одели в праздничный костюмчик, и он сам натянул свою «шапейку». Он не имел ничего против того, чтобы его обратили на праведный путь трезвости. Да и просто приятно побыть немного на людях.

Заморыш, видимо, думал так же. Когда Эмиль с мамой отправились в дорогу, Заморыш припустил за ними, желая их сопровождать. Но Эмиль крикнул ему:

— Замри!

И поросенок послушно улегся на дорогу и замер, но глаза его еще долго следили за Эмилем.

Должна сказать, что в тот вечер Дом Общества трезвости был битком набит! Все жители Лённеберги желали участвовать в обращении Эмиля на путь праведный. На сцене уже давно выстроился хор трезвенников, и, как только Эмиль показался в дверях, хор грянул:

Юный муж, что вкушает бокал Ядовитого зелья…

— Никакой не бокал, — сердито сказала мама, но слова ее услышал только Эмиль.

Когда пение подошло к концу, на сцену вышел какой-то человек — он долго и серьезно разглагольствовал об Эмиле, а под конец спросил его, не хочет ли он дать клятву трезвости, которой должен оставаться верен всю свою жизнь.

— Могу, — с готовностью ответил Эмиль.

В ту же минуту у дверей раздалось легкое похрюкивание, и на собрание вбежал Заморыш. Оказывается, он тихонько трусил вслед за Эмилем, и вот он тут как тут! Увидев Эмиля на скамейке первого ряда, поросенок страшно обрадовался и тотчас устремился к нему. В зале поднялся страшный шум. Никогда прежде не бывало, чтобы в Доме Общества трезвости появлялся поросенок. И трезвенникам он был сейчас совершенно ни к чему. «Поросята не соответствуют торжественности момента» — так полагали они. Но Эмиль сказал:

— Ему тоже не вредно дать клятву трезвости. Потому что он съел куда больше вишен, чем я.

Заморыш и сейчас был крайне возбужден, и, чтобы он не произвел невыгодного впечатления, Эмиль сказал ему:

— Служи!

И тогда Заморыш, к великому удивлению всех жителей Лённеберги, встал на задние ножки, точь-в-точь как собака. И вид у него при этом был очень кроткий и смиренный. Эмиль вытащил из кармана горстку сушеных вишен и дал поросенку. Лённебержцы не поверили своим глазам: поросенок протянул мальчику правое копытце и поблагодарил за угощение.

Все так увлеклись Заморышем, что чуть не позабыли про клятву трезвости. Эмиль сам напомнил об этом:

— Ну как, нужно мне обещать что-нибудь или нет?

И тут же Эмиль дал клятвенное обещание впредь «всю свою жизнь воздерживаться от употребления крепких напитков, а также всячески способствовать распространению трезвости среди своих сограждан». Эти прекрасные слова означали, что Эмиль никогда в жизни не возьмет в рот спиртного и что он будет содействовать распространению трезвости среди других людей.

— Эй, Заморыш, это касается и тебя, — сказал Эмиль, принеся клятву.

И все жители Лённеберги сказали, что никто, кроме Эмиля, никогда не давал клятвы трезвости вместе с поросенком.

— Он такой чудной, этот мальчишка из Каттхульта, — сказали они в один голос.

Когда Эмиль, вернувшись домой, вошел в кухню в сопровождении Заморыша, он застал там отца, сидевшего в полном одиночестве. При свете керосиновой лампы Эмиль увидел, что глаза у него заплаканы. Никогда прежде Эмилю не приходилось видеть отца плачущим, и ему это не понравилось. Но тут он сказал Эмилю нечто такое, что ему понравилось.

— Послушай-ка, Эмиль! — произнес он и, крепко взяв сына за руки, пристально посмотрел ему в глаза. — Если ты дашь мне клятву — всю свою жизнь не брать в рот спиртного, я подарю тебе поросенка… Вряд ли, правда, в этом паршивце осталась хоть капля сала после всех его прыжков и пьяных выходок.

Эмиль даже подпрыгнул от радости. И снова поклялся до конца дней своих не брать в рот спиртного. Эту клятву он сдержал. Такого трезвого председателя муниципалитета, каким впоследствии стал Эмиль, ни в Лённеберге, ни во всем Смоланде никогда не видывали. И потому-то, может, не так уж плохо, что однажды летом, еще будучи ребенком, он наелся перебродивших вишен.

В тот вечер Эмиль, лежа в кровати, долго толковал с маленькой Идой.

— Теперь у меня есть лошадь и корова, поросенок и курица, — сказал он.

— А твою курицу воскресила из мертвых я, — напомнила маленькая Ида, и Эмиль поблагодарил ее за это. На следующее утро он проснулся рано и услыхал, как Альфред с Линой, распивая кофе, болтают на кухне. Эмиль тотчас выскочил из кровати: ведь нужно было рассказать Альфреду о том, что отец подарил ему Заморыша.

— Скотовладелец Эмиль Свенссон, — сказал Альфред, выслушав его рассказ, и усмехнулся. А Лина мотнула головой и запела песню, которую придумала совсем недавно, пока доила коров. Вот что она пела:

Матушка повела его в Дом Общества трезвости,

И там все пришли от поросенка-пьяницы в восторг.

Он обещал не брать в рот ни капельки спиртного.

И теперь у него есть поросенок, которым раньше был он сам.

Глупее песни не придумаешь. «И теперь у него есть поросенок, которым раньше был он сам» — это ведь глупо, но складнее Лине не сочинить.

Альфреду с Линой пора было снова отправляться на ржаное поле вместе с папой Эмиля и Крёсой-Майей.

Мама Эмиля осталась дома одна с детьми. Это ее устраивало, потому что сегодня должна была приехать фру Петрель за своими бутылками с вишневой наливкой и мама не хотела, чтобы папа был в это время дома.

«Хорошо бы поскорее убрать эти бутылки», — думала мама, хлопоча на кухне. Фру Петрель должна была вот-вот подъехать, и мама ожидала с минуты на минуту услышать стук колес на проселочной дороге. Но, как ни странно, она услыхала совсем другой звук — звон разбиваемого стекла, доносившийся со стороны погреба, где хранили картошку.

Выглянув из окна, мама увидела Эмиля. Он сидел на корточках и внимательно, сосредоточенно бил кочергой расставленные в ряд бутылки — во все стороны летели осколки, а вино лилось на землю.

Распахнув окно, мама закричала:

— Ради всего святого, что ты там делаешь, Эмиль?

Эмиль оторвался от своего занятия и ответил:

— Выполняю клятву — распространяю трезвость. Решил начать с фру Петрель.

МАЛОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ДНИ ИЗ ЖИЗНИ ЭМИЛЯ,

когда он совершал не только разные мелкие проделки, но и кое-какие добрые дела

Долго еще вспоминали в Лённеберге эту злополучную вишневку! Хотя маме Эмиля хотелось забыть о ней как можно скорее. Ни словом не обмолвилась она в своей синей тетради о том, что произошло с Эмилем в злосчастный день десятого августа. История вышла просто ужасная, и мама не могла заставить себя ее записать. Но одиннадцатого августа она сделала в тетради небольшую запись, и если ее прочтешь без предварительной подготовки, то невольно вздрогнешь:

«Боже, памаги мне с этим мальчеком, но сиводня он, по крайней мере, трезвый».

Так там и написано. И больше ни единого слова.

Что тут скажешь? Судя по этим словам, можно подумать даже, что Эмиль редко бывал трезв. Мне кажется, что маме Эмиля следовало бы рассказать, как все произошло на самом деле. Но, как уже говорилось выше, она, вероятно, не могла заставить себя это сделать.

В синей тетради есть и заметка от пятнадцатого августа. Тогда мама записала следующее:

«Сиводня ночью Эмиль с Альфредом хадили за раками, они налавили тысячу двести штук. Но потом, ясное дело, ох, сердешные вы мои…»

Тысячу двести штук! Ты когда-либо слыхал такое? Это уйма раков, посчитай сам — и ты увидишь! Должна сказать, что Эмиль провел веселую ночь. И если тебе приходилось ловить раков в каком-нибудь смоландском озерце темной августовской ночью, тогда ты знаешь, как весело промокнуть до нитки и каким необыкновенным кажется все вокруг. Ух, темно, хоть глаз выколи, черный лес окаймляет озеро, тишину нарушает лишь плеск воды под ногами, когда бредешь вдоль берега. А если посветишь факелом, как это делали Эмиль с Альфредом, то увидишь, что по каменистому дну повсюду ползают большие черные раки. И остается только брать их рукой за спинку и одного за другим класть в мешок.

Когда Эмиль с Альфредом собрались на рассвете домой, у них оказалось раков гораздо больше, чем они могли унести. Эмиль шел, насвистывая и распевая на ходу.

«Вот папа удивится», — думал он. Как бы то ни было, Эмилю всегда хотелось отличиться перед папой, хотя частенько это ему не удавалось. Эмилю хотелось, чтобы отец, проснувшись, увидел гору раков, которых они наловили. Сложив их в большой медный котел, в котором они с Идой купались по субботам, Эмиль поставил его в спальне рядом с папиной кроватью.

«Ну и крику будет, когда все проснутся и увидят моих раков», — подумал Эмиль; радостный и усталый, он залез в свою кровать и уснул.

В горнице было тихо-тихо. Слышался только храп папы да легкий шорох. Такой, какой обычно бывает, когда ползают раки.

Как всегда, папа Эмиля встал в тот день очень рано. Лишь только стенные часы в горнице пробили пять, он сбросил одеяло, спустил ноги с кровати и посидел некоторое время, чтобы стряхнуть с себя сон. Он потянулся, зевнул, пригладил волосы и слегка пошевелил пальцами левой ноги. Однажды большой палец его левой ноги побывал в крысоловке, которую поставил Эмиль, и с тех пор палец по утрам словно окостеневал и его надо было растирать. И вот, растирая палец, папа внезапно так завопил, что мама и маленькая Ида вскочили вне себя от страха. Они подумали, что папу, по крайней мере, режут. А на самом деле в его палец, тот самый, что побывал в крысоловке, всего-навсего вцепился рак. Если когда-нибудь твой большой палец побывал в клешнях рака, ты знаешь, что это так же приятно, как попасть в крысоловку, — есть от чего завопить! Раки — упрямые плуты, они вцепляются в тебя мертвой хваткой и щиплют все больше и больше — ничего удивительного, что папа Эмиля закричал!

Закричали и мама с маленькой Идой, потому что увидели раков, сотни раков, кишмя кишевших на полу. Какой же тут поднялся крик!

— Эмиль! — вопил папа.

Он был очень зол, а кроме того, ему нужны были клещи, чтобы освободиться от рака, и он хотел, чтобы Эмиль принес их ему. Но Эмиль спал, и его было не добудиться никаким криком. Папе самому пришлось прыгать на одной ноге за клещами, которые лежали в ящике с инструментами в кухонном шкафу.

И когда маленькая Ида увидела, как папа скачет на одной ноге, а на большом пальце другой ноги у него болтается рак, у нее даже сердце защемило при мысли о том, какое зрелище проспит Эмиль.

— Проснись, Эмиль! — весело закричала она. — Проснись! Погляди-ка!

Но она тут же смолкла, потому что папа бросил на нее негодующий взгляд — он явно не понимал, что ее так позабавило.

Между тем мама Эмиля ползала по полу, собирая раков. Через два часа ей удалось собрать их всех, и когда Эмиль наконец к обеду проснулся, он почувствовал божественный запах свежесваренных раков, доносившийся из кухни, и радостно вскочил с постели.

Три дня в Каттхульте шел пир, так что все отвели душу. Там ели раков. Кроме того, Эмиль засолил уйму раковых хвостиков и продал их в пасторскую усадьбу по двадцать пять эре за литр. Заработок он честно поделил с Альфредом, у которого как раз было туго с деньгами. Альфред считал, что Эмиль — ну просто до удивления — горазд на выдумки.

— Да, умеешь ты зарабатывать деньги! — сказал ему Альфред.

И это была правда. У Эмиля в копилке набралось уже пятьдесят крон, заработанных разными путями. Однажды он даже задумал настоящую крупную аферу, решив продать всех своих деревянных старичков фру Петрель, поскольку она была от них без ума, но, к счастью, ничего из этого не вышло. Деревянные старички остались по-прежнему стоять на полке и стоят там до сих пор. Фру Петрель хотела, правда, купить еще деревянное ружье и отдать его одному знакомому противному мальчишке, но из этого тоже ничего не вышло. Эмиль, конечно, понимал, что сам он уже слишком большой, чтобы играть с этим ружьем, но и продавать его не хотел. Он повесил ружье на стене в столярной и написал на нем красным карандашом: «НА ПАМЯТЬ ОБ АЛЬФРЕДЕ».

Увидев эту надпись, Альфред рассмеялся, но было заметно, что он польщен.

Без кепчонки Эмиль тоже жить не мог; надел он ее и тогда, когда впервые пошел в школу, и вся Лённеберга затаила дыхание.

Лина не ждала ничего хорошего от того, что Эмиль ринулся в науку.

— Он небось перевернет всю школу вверх дном и подожжет учительницу, — предсказала она.

Но мама строго взглянула на нее.

— Эмиль — чудесный мальчик, — сказала она. — А что на днях его угораздило поджечь пасторшу, так за это он уже отсидел в столярке, и нечего тебе упрекать его.

Из-за пасторши Эмиль просидел в столярной семнадцатого августа. Как раз в тот день пасторша явилась в Каттхульт к маме Эмиля, чтобы снять узоры для тканья. Сначала ее пригласили на чашку кофе в беседку, заросшую сиренью, а потом она захотела рассмотреть узоры. Она плохо видела и достала из сумки увеличительное стекло. Такого Эмиль никогда раньше не видел и очень им заинтересовался.

— Можешь взять стекло и посмотреть, если хочешь, — простодушно разрешила пасторша.

Она, вероятно, не знала, что Эмиль способен использовать для своих проказ любые предметы, и увеличительное стекло не было исключением. Эмиль быстренько понял, что его можно использовать как зажигательное стекло, если держать так, чтобы солнечные лучи собирались в одной точке. И он стал оглядываться в поисках чего-нибудь легко воспламеняющегося, чего-нибудь, что можно было бы поджечь. Пасторша, горделиво и безмятежно подняв голову и ни о чем не подозревая, спокойно болтала с его мамой. Пышные страусовые перья на ее изящной шляпке, пожалуй, сразу вспыхнут… И Эмиль попробовал их поджечь — вовсе не потому, что надеялся на удачу, а потому, что просто решил попытаться. Иначе ничего на свете не узнаешь.

Результат его опытов описан в синей тетради:

«Вдруг запахло паленым, и перья пастарши задымились. Понятно, что загареться они не могут, а только пахнут паленым. А я-то думала, что типерь, когда Эмиль стал членом Общества трезвости, он исправится. Как бы ни так! Этот гаспадин, член Общества трезвости, как миленький прасидел остаток дня в столярке. Вот как было дело».

А двадцать пятого августа Эмиль пошел в школу. Если жители Лённеберги думали, что он там опозорится, то они просчитались. Учительница, вероятно, была первой, кто начал подозревать, что на ближайшей к окну скамейке сидит будущий председатель муниципалитета. Потому что… слушай и удивляйся: Эмиль стал лучшим учеником в классе! Он уже умел читать и даже немножко писать, а считать он выучился быстрее всех. Без небольших проделок тут, конечно, тоже не обошлось, но они были такие, что учительница могла их вынести… Да, правда, однажды он умудрился поцеловать учительницу прямо в губы. И об этом долго судачили в Лённеберге.

Дело было так. Эмиль стоял у черной классной доски и решал очень трудную задачу: «7 + 7 =?», а когда он с ней справился и сказал «Четырнадцать», учительница похвалила его:

— Молодец, Эмиль, можешь сесть на место. Так он и сделал, но мимоходом подошел к учительнице, восседавшей на кафедре, и крепко поцеловал ее. Ничего подобного с ней никогда прежде не случалось. Покраснев, она заикаясь спросила:

— Почему… почему ты это сделал, Эмиль?

— Наверное, я это сделал по доброте душевной.

И слова эти стали в Лённеберге поговоркой. «„Наверное, я это сделал по доброте душевной“, — сказал мальчишка из Каттхульта, поцеловав учительницу», — говорили лённебержцы, а может, и сейчас еще так говорят. Кто знает!

На переменке к Эмилю подошел один из мальчиков постарше и хотел было подразнить его.

— Это ты поцеловал учительницу? — спросил он, презрительно усмехнувшись.

— Да, — подтвердил Эмиль. — Думаешь, мне слабо еще раз?

Но он этого не сделал. Такое случилось только один раз и никогда больше не повторялось. И нельзя сказать, чтобы учительница сердилась на Эмиля за этот поцелуй, скорее наоборот.

Эмиль вообще многое делал по доброте душевной. Во время перерыва на завтрак он обычно бегал в богадельню и читал «Смоландский вестник» дедушке Альфреда — Дурню-Юкке — и другим беднякам. Так что не думай, в Эмиле было немало и хорошего!

«Лучшая минута за весь день — это когда приходит Эмиль» — так думали все в богадельне: и Юкке, и Кубышка, и Калле-Лопата, и все другие несчастные бедняки. Юкке, может, и не очень все понимал, потому что, когда Эмиль читал ему, что в будущую субботу в городском отеле в Экешё состоится большой бал, Юкке молитвенно складывал руки и говорил:

— Аминь, аминь, да свершится воля твоя!

Но главное — это то, что Юкке и все другие любили слушать, как Эмиль читает. Не любила его чтения только Командорша. Когда приходил Эмиль, она запиралась в своей каморке на чердаке. И все потому, что однажды ей довелось сидеть в волчьей яме, которую вырыл Эмиль, и этого она не могла забыть.

Но ты, быть может, немножко беспокоишься, что с тех пор, как Эмиль пошел в школу, у него не оставалось времени на его проделки. Можешь быть совершенно спокоен! Видишь ли, когда Эмиль был маленький, занятия в школе бывали лишь через день. Вот счастливчик-то!

— Ну, чем ты теперь занимаешься? — спросил однажды дед Альфреда, старый Юкке, Эмиля, когда тот пришел читать ему газету.

Эмиль, немножко подумав, откровенно признался:

— Один день я озорничаю, а другой хожу в школу.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 НОЯБРЯ

Как в Каттхульте проходил домашний экзамен, а Эмиль запер отца в Триссевой будке

Быстро приближалась осень, все более пасмурными и мрачными становились дни в Каттхульте, во всей Лённеберге и во всем Смоланде.

— Ух, ну и стужа! — говорила Лина, когда в пять утра ей приходилось вставать и в темноте брести на скотный двор. У нее, конечно, был фонарь, чтобы освещать дорогу, но свет его казался таким одиноким и жалким среди всей этой серости.

До чего же было пасмурно — вся осень казалась сплошными серыми буднями. Как слабый огонек во мгле, освещали их лишь праздники на том или ином хуторе либо домашние экзамены.

Ты, я думаю, не подозреваешь, что такое домашние экзамены? Так вот, в те времена люди обязаны были хотя бы приблизительно знать, что написано в Библии и в катехизисе[15]. А потому пастору приходилось время от времени устраивать экзамен и выяснять, что прихожане знают и чего не знают, притом не только дети, которых принято было мучить экзаменами, но все в округе — и стар и млад. Такие вот домашние экзамены устраивались по очереди на всех хуторах в Лённеберге, и если экзамены сами по себе бывали не очень веселыми, то сопровождавшие их пиры — куда лучше. Приглашали всех без исключения, даже бедняков из богадельни. Приходил каждый, кто мог дотащиться до хутора: ведь после экзамена можно было наесться до отвала. И многих это особенно привлекало.

Однажды в ноябре домашний экзамен должен был состояться в Каттхульте, и от этого все повеселели, особенно Лина, которая любила, когда на их хуторе бывал экзамен.

— Если бы не все эти вопросы… — говорила она. — Иногда я просто не знаю, что отвечать.

И в самом деле, Лина была не очень-то сведуща в библейских легендах. Пастор это знал и задавал ей самые легкие вопросы, потому что он был человек добрый. В прошлый раз он занятно и долго распространялся об Адаме и Еве, которые жили под кущами[16] райских садов и были самыми первыми людьми на земле. Пастор, ясное дело, думал, что все, и даже Лина, хорошенько выучили эту историю. И вот, когда настал черед Лины экзаменоваться, пастор весьма дружелюбно спросил:

— Ну, Лина, как звали наших первых предков?

— Тор и Фрейя, — и глазом не моргнув ответила Лина.

Мама Эмиля покраснела от досады, услышав глупый ответ Лины. Потому что Тор и Фрейя[17] — это ведь древние скандинавские боги, в которых жители Смоланда верили еще в языческие времена, несколько тысячелетий тому назад, задолго до того, как им довелось услышать о библейских преданиях.

— Ты как была, так и осталась язычницей, — сказала потом мама Эмиля Лине, но та стала защищаться:

— А их так много, этих богов, что у меня все они в голове перемешались! И почему именно я должна их всех помнить?

Правда, пастор был очень добр и на этом экзамене — он ни словом не обмолвился о том, что Лина ответила невпопад, и стал тут же рассказывать, как Бог создал землю и людей, которые на ней живут, и сколь удивительны все его творения.

— Даже ты, Лина, настоящее чудо, — заверил служанку пастор.

Он стал ее расспрашивать, осознала ли она это и не думает ли она о том, как удивительно, что Бог создал именно ее.

— Да, думаю, — ответила Лина. И, поразмыслив еще немного, продолжила: — Да, понятное дело: в том, что именно меня он создал, ничего мудреного нет. Ну а вот загогулины, что у меня в ушах, вот те, сдается мне, трудновато было соорудить!

Тут мама Эмиля снова покраснела. Ей казалось, что, когда Лина городит глупости, она позорит весь Каттхульт. А тут еще из угла, где сидел Эмиль, донесся звонкий, переливчатый смех. Бедная мама! На домашнем экзамене смеяться не полагается. Ей было очень стыдно, и она успокоилась лишь тогда, когда экзамен кончился и можно было перейти к пиршеству.

Мама Эмиля приготовила столько же вкусной еды, сколько обычно готовила для своих пиров, хотя папа и пытался отговорить ее от этого.

— Самое важное все-таки библейские предания и катехизис, а ты больше налегаешь на котлеты и сырные лепешки!

— Всему свое время, — разумно ответила мама. — Катехизису свое время, а сырным лепешкам — свое.

Да, в самом деле, настало время и для сырных лепешек, и все, кто был на домашнем экзамене в Каттхульте, ели и блаженствовали. Эмиль тоже съел целый воз сырных лепешек с вареньем и сливками. Но как только он досыта наелся, подошла мама и сказала:

— Эмиль, будь добр, пойди и запри кур!

Обычно куры целыми днями свободно разгуливали по двору. Но когда наступал вечер, их надо было запирать, потому что в сумерках к ним из-за угла подкрадывалась лиса.

Уже почти стемнело, и шел дождь, но Эмиль подумал, что все-таки хорошо избавиться хоть на минутку от жары в горнице, от болтовни и сырных лепешек. Почти все куры уже сидели на насестах, только Лотта-Хромоножка и еще несколько других чудаковатых кур рылись в земле под дождем. Эмиль загнал их в курятник и хорошенько запер дверь на защелку. Пусть теперь лиса приходит, если хочет.

Рядом с курятником находился свинарник. Эмиль мимоходом заглянул к Заморышу и пообещал принести ему вечером остатки от пиршества.

— На тарелках всегда что-нибудь остается, когда все эти обжоры наедятся, — сказал Эмиль, и Заморыш захрюкал в предвкушении лакомых кусочков.

— Я вернусь попозднее, — сказал Эмиль и как следует запер дверь свинарника на защелку.

За свинарником находилось отхожее место — да, так оно в те времена называлось. Тебе, может, кажется, что это не очень красивое слово, но если бы ты слышал то, которое употребляет Альфред! Он, честно говоря, называет его… Ну ладно, мне не следует учить тебя этому слову! Но у отхожего места в Каттхульте было и другое, более красивое название. Оно называлось Триссева будка — в честь работника по имени Триссе, который давным-давно, во времена прадедушки Эмиля, построил этот крайне необходимый домик.

Эмиль запер курятник, запер свинарник и заодно, не подумав, запер и Триссеву будку. Ему бы надо сообразить, что кто-нибудь может там сидеть, поскольку дверь снаружи была не заперта, но в том-то и дело, что Эмиль не удосужился подумать. Он мигом запер дверь и помчался домой, напевая на ходу:

Закрыл на защелку, закрыл на защелку, закрыл почти каждую дверь!

Папа Эмиля, находившийся как раз в Триссевой будке, услыхал его веселую песенку и испугался. Он рванулся вперед и попытался открыть дверь. Но она и в самом деле была закрыта, и папа завопил:

— Эмиль!

Но Эмиль уже успел далеко убежать, и к тому же он так самозабвенно распевал свою песенку «Закрыл на защелку…», что ничего не слышал.

Бедный папа! Он так рассердился, что в нем все заклокотало. Ну слыханное ли дело! Да и как он вообще выберется отсюда? Он дико забарабанил в дверь, он бил и колотил кулаками, но что толку? Тогда он начал пинать дверь ногами. Он так барабанил по двери, что у него свело пальцы. Но этот Триссе знал свое дело — добротно сделанная дверь ничуть не подалась. Папа Эмиля свирепел все больше и больше. В поисках складного ножа он начал выворачивать карманы. «Хоть бы удалось сделать щелку в дверях, — подумал он, — такую, чтобы просунуть в нее кончик ножа и отодвинуть задвижку». Но складной нож лежал в кармане его рабочих брюк, а сегодня на нем ведь был праздничный костюм. Папа долго стоял, шипя от злости. Нет, ругаться он не ругался, ведь он был церковный староста — человек почтенный. Но он прошипел множество нелестных слов об Эмиле и об этом самом Триссе, который не вырубил даже настоящего окна в будке, а лишь небольшое узкое оконце высоко над дверью. Папа Эмиля злобно поглядел на крошечное оконце, потом еще несколько раз сильно пнул дверь ногой и уселся в ожидании.

В Триссевой будке было целых три сиденья, и на одно из них он и опустился. Папа сидел, скрежеща зубами от бешенства, и нетерпеливо ждал того, у кого появится нужда в Триссевой будке.

«Но мне его жаль, потому что первого, кто войдет сюда, я убью», — кровожадно подумал он. И это в самом деле было несправедливо и не очень хорошо со стороны папы. Но ведь надо учесть, что он был очень зол.

Над Триссевой будкой сгустилась тьма; папа Эмиля все сидел и ждал, но никто не приходил. Он слышал, как по крыше забарабанил дождь, и в будке стало еще мрачнее.

Папа Эмиля злился все больше и больше. Нет, в самом деле, почему он должен сидеть здесь в темноте и одиночестве, пока все остальные наслаждаются светом, веселятся и пируют за его счет! Этому надо положить конец, он должен выбраться отсюда. Выбраться! Пусть даже через оконце над дверью!

— Потому что я уже по-настоящему разозлился, — громко сказал папа и поднялся.

В Триссевой будке стоял ящик со старыми газетами. Папа Эмиля прислонил его к двери, затем забрался на него. «Да, здесь не очень высоко», — подумал он. Маленькую раму папа снял без труда, а потом, высунув голову через оконце, стал смотреть, не идет ли кто-нибудь, чтобы позвать на помощь.

Никого не было видно, но зато ему на затылок со страшной силой обрушился проливной дождь. Вода просочилась за воротник рубашки, и это было не очень-то приятно. Но ничто не могло остановить папу — даже всемирный потоп, он должен был выбраться отсюда.

С большим трудом протиснул он сквозь оконце руки и плечи, а потом стал потихоньку продвигаться вперед.

«Если разозлиться как следует, дело пойдет», — подумал он. Но тут как раз и застопорило. Вконец застопорило. Папа Эмиля так застрял в тесном оконце, что лицо его посинело, он размахивал руками и ногами, но ему удалось лишь опрокинуть ящик. И теперь он висел безо всякой опоры и не мог продвинуться ни назад, ни вперед. Бедняга! Что может сделать церковный староста, когда одна часть его туловища мокнет под проливным дождем, а другая висит в отхожем месте? Звать на помощь? Нет, он этого не сделает! Не сделает, потому что знает лённебержцев: если эта история станет известна в приходе, поднимется такой хохот, который не смолкнет до тех пор, пока во всей Лённеберге и даже во всем Смоланде останется хоть одна живая душа. Нет, звать на помощь он не будет!

Между тем Эмиль, вернувшись домой радостный и довольный, делал все, что в его силах, чтобы развлечь маленькую Иду. Ей было до смерти скучно на домашнем экзамене, поэтому он вышел вместе с ней в сени и они стали помогать друг другу примерять галоши. В сенях стояли длинные ряды галош, больших и маленьких. Ида хихикала от восторга, когда Эмиль важно расхаживал в галошах пастора и бормотал «таким образом» и «помимо того», точь-в-точь как пастор. Под конец все галоши оказались разбросанными, и Эмиль, аккуратный, как всегда, собрал их в кучу на полу, так что в сенях выросла целая гора галош.

Потом Эмиль вдруг вспомнил про Заморыша, которому дал обещание принести чего-нибудь на ужин. Завернув на кухню, он наскреб немного объедков и с банкой в одной руке и с фонарем в другой вышел в дождь и темноту, чтобы подкормить немного поросенка.

И тут, ой, я содрогаюсь, когда думаю об этом! И тут он увидел своего отца! А отец увидел его. Ой-ой-ой, вот как иногда бывает!

— Веги… за… Альфредом! — прошипел папа. — И скажи ему — пусть захватит с собой килограмм динамита, и пусть эта проклятая Триссева будка сровняется с землей!

Эмиль сбегал за Альфредом, и тот явился, но не с динамитом — этого, вероятно, папа всерьез и не думал, — а с пилой. Да, папу Эмиля необходимо было выпилить, иначе освободить его было невозможно.

Пока Альфред пилил, Эмиль, взобравшись на маленькую лесенку, в страхе и тоске держал зонтик над своим бедным папой, чтобы его не мочил дождь. Ты, конечно, понимаешь, что Эмилю было не очень весело на этой лесенке: ведь папа непрерывно шипел под зонтиком и говорил о том, что он сделает с Эмилем, как только освободится. Он даже ни капельки не был благодарен Эмилю за его заботу о нем. Что пользы от этого зонтика, раз он все равно промок и теперь простудится и схватит воспаление легких. «Это уж точно», — подумал Эмиль, но сказал другое:

— Не-ет, ты не простудишься, ведь главное, чтобы ноги были сухие.

Альфред поддержал мальчика:

— Верно, главное, чтобы ноги были сухие!

А ноги у папы и в самом деле были сухие — этого отрицать нельзя. Но все равно он был вне себя, и Эмиль страшился той минуты, когда папа освободится.

Альфред пилил так ретиво, что только опилки летели, а Эмиль был все время настороже. В тот миг, когда Альфред кончил пилить, а папа Эмиля тяжело бухнулся на пол, в тот самый миг Эмиль отшвырнул зонтик и кинулся во всю прыть в столярную. Он ворвался туда и успел накинуть крючок прежде, чем подоспел папа. А папа его, наверное, устал стучаться в запертые двери. Прошипев лишь несколько бранных слов в адрес Эмиля, он исчез. Ведь ему обязательно нужно было показаться на пиру. Но сначала — незаметно прошмыгнуть в горницу и надеть сухую рубашку и жилет.

— Где ты был так долго? — рассерженно спросила мужа мама Эмиля.

— Об этом поговорим после, — глухо ответил папа.

Так кончился домашний экзамен в Каттхульте. Пастор затянул, как всегда, псалом, а лённебержцы добросовестно вторили ему на разные голоса.

От нас уходит светлый день,

К нам не вернется он… —

пели они.

Всем пора было собираться домой. Но когда гости вышли в сени, чтобы одеться, первое, что они увидели при слабом свете керосиновой лампы, — гору галош на полу.

— Какое злодейское озорство — это мог сделать только Эмиль, — сказали лённебержцы.

И все они, включая пастора с пасторшей, битых два часа сидели на полу и примеряли галоши. Потом, довольно кисло поблагодарив хозяев и попрощавшись с ними, они исчезли в темноте под дождем.

С Эмилем они попрощаться не могли: ведь он сидел в столярной и вырезал своего сто восемьдесят четвертого деревянного старичка.

СУББОТА, 18 ДЕКАБРЯ

Как Эмиль совершил великий подвиг и все его проделки были прощены и забыты, а вся Лённеберга ликовала

Приближалось Рождество. Однажды вечером все жители Каттхульта сидели на кухне и занимались каждый своим делом. Мама Эмиля пряла, папа сапожничал, Лина чесала шерсть на кардах, Альфред с Эмилем строгали зубья для граблей, а маленькая Ида упрямо пыталась вовлечь Лину в веселую игру и щекотала ее, мешая работать.

— Играть-то в эту игру надо с тем, кто боится щекотки, — говорила Ида. И она была права, так как Лина в самом деле боялась щекотки.

Ида тихонько подбиралась к Лине, читая стишок, под который шла игра:

Дорогие мама с папой,

Дайте мне муки и соли,

Заколю я поросенка,

Он визжать начнет от боли.

При слове «визжать» Ида указательным пальчиком тыкала Лину, а Лина, к превеликому удовольствию девочки, всякий раз взвизгивала и хохотала.

Слова «заколю я поросенка», вероятно, навели папу Эмиля на ужасную мысль, и он внезапно изрек:

— Да, теперь уж и Рождество близко, пора, Эмиль, заколоть твоего поросенка.

Эмиль выронил ножик и во все глаза уставился на отца.

— Заколоть Заморыша! Не бывать этому! — сказал он. — Ведь Заморыш мой поросенок, мой поросенок, который дал обет трезвости! Ты что, забыл?

Конечно, папа ничего не забыл. Но он сказал, что никто во всем Смоланде никогда не слыхивал про поросенка, который служил бы для забавы. А Эмиль хоть и маленький, но уже настоящий крестьянин и знает, что как только поросенок подрастает, его закалывают, для того поросят и держат!

— Разве ты этого не знаешь? — спросил папа.

Конечно, Эмиль это знал и сперва не нашелся, что ответить, но потом ему в голову пришла прекрасная мысль:

— А некоторых боровов оставляют в живых на развод. Заморыша я и определил в такие боровы.

Эмиль знал то, чего, может быть, не знаешь ты. А именно: боров-производитель — это такой поросенок, который станет, когда вырастет, папой целой уймы маленьких поросят. «Такое занятие будет спасением для Заморыша», — подумал Эмиль. Ведь этот мальчик был совсем не глуп!

— Уж я наверняка смогу раздобыть какую-нибудь маленькую свинушку для Заморыша, — объяснил Эмиль отцу. — И тогда вокруг Заморыша и этой свинушки будут кишмя кишеть поросятки — так я считаю.

— Да, это хорошо, — сказал папа. — Но тогда предстоящее Рождество в Каттхульте будет постное. Ни окорока, ни пальтов, ничегошеньки!

— Дайте соль мне и муку,

Пальт я быстренько сварю, —

сказала маленькая Ида.

— Заткнись с твоими пальтами! — рявкнул Эмиль, потому что он знал: для пальтов нужны не только мука с солью, но и поросячья кровь.

Только не кровь Заморыша! Пока Эмиль жив, этому не бывать!

Некоторое время в кухне стояла тишина, зловещая тишина. Но внезапно Альфред помянул черта. Он обрезал большой палец острым ножом, и из пальца потекла кровь.

— Оттого, что ты ругаешься, легче не станет, — строго сказал папа. — И я не хочу слышать ругательства в своем доме.

Мама Эмиля достала чистую полотняную тряпицу и перевязала Альфреду палец. И он снова стал строгать зубья для граблей. Это было славное зимнее занятие: все грабли проверяли и сломанные зубья заменяли новыми. Так что, когда наступала весна, все грабли были в порядке.

— Так… значит, нынче в Каттхульте будет постное Рождество, — повторил папа Эмиля, сумрачно глядя перед собой.

Эмиль долго не спал в тот вечер, а наутро разбил копилку и взял из своих денег тридцать пять крон. Потом он запряг Лукаса в старые розвальни и поехал в Бастефаль, где в изобилии водились свиньи. Домой он вернулся с великолепным поросенком, которого стащил в свинарник к Заморышу. Потом он пошел к отцу.

— Теперь в свинарнике два поросенка, — сказал он. — Можешь заколоть одного, но смотри не ошибись!

Грудь Эмиля распирала ярость, которая иногда находила на него, и он даже забыл о том, что говорит с отцом. Ведь ужасно было купить жизнь Заморышу, убив другого несчастного поросенка. Но лучшего выхода Эмиль не видел. Иначе отец, который не признавал, что поросенок может быть для забавы, не оставит Заморыша в покое.

Два дня Эмиль не заглядывал в свинарник, предоставив Лине носить корм обоим поросятам. На третий день он проснулся в кромешной тьме, услыхав страшный поросячий визг. Поросенок визжал громко и пронзительно, будто под ножом, потом внезапно наступила тишина.

Эмиль подышал на заиндевевшее стекло, так что образовался глазок, и стал смотреть во двор. Он увидел, что возле свинарника горит фонарь и движутся тени. Он понял, что поросенок уже мертв, а Лина собирает кровь. Потом Альфред с папой ошпарят поросенка кипятком и, сбрив щетину, разделают тушу. Затем явится Крёса-Майя, и вместе с Линой они будут мыть и полоскать в прачечной поросячьи кишки. Конец бастефальскому поросенку, которого купил Эмиль!

— Вот тебе и «заколю я поросенка, он визжать начнет от боли…», — пробормотал Эмиль. Он снова забрался в кровать и долго плакал.

Но так уж устроен человек, что он забывает свои огорчения, — таков был и Эмиль. Сидя в полдень в свинарнике и почесывая Заморыша, Эмиль задумчиво сказал:

— Ты жив, Заморыш! Вот как устроено на свете. Ну, да ты жив!

Эмиль хотел забыть бастефальского поросенка. И когда на другой день Крёса-Майя с Линой сидели на кухне и без устали резали сало для засола, мама Эмиля размешивала колбасный фарш, варила пальты, хлопотала над рождественским окороком и укладывала его в особый рассол, Лина пела «Веет хладом, хладом веет с моря…», а Крёса-Майя рассказывала о том, что на пасторском чердаке водятся привидения без головы, Эмиль уже блаженствовал. Он больше не думал о бастефальском поросенке, а только о том, что скоро Рождество, и о том, как хорошо, что наконец-то выпал снег.

— Вьется, сыплет белый снег, все дорожки заметая, — сказала маленькая Ида, потому что так говорят в Смоланде, когда разыгрывается пурга.

А снег в самом деле шел. День клонился к вечеру, снегопад усиливался, потом задул ветер, и поднялась такая метель, что, выглянув за дверь, с трудом можно было разглядеть скотный двор.

— Похоже, быть буре, — сказала Крёса-Майя, — как я домой-то попаду?

— Останешься ночевать, — успокоила ее мама Эмиля. — Можешь спать вместе с Линой в кухне на диване.

— Да, но будь добра, лежи тихонько, как дохлый поросенок, потому что я боюсь щекотки, попросила Лина старушку.

За ужином Альфред пожаловался на свой палец.

— Болит! — сказал он.

Мама Эмиля размотала тряпицу, желая посмотреть, что с пальцем и почему он не зажил.

Зрелище, которое представилось ее глазам, было не из отрадных: рана не затянулась, палец покраснел, нагноился и распух. А от пальца к запястью шли короткие красные полоски.

У Крёсы-Майи загорелись глаза.

— Заражение крови, — сказала она. — Опасное дело.

Мама Эмиля наложила на руку Альфреда повязку, смоченную раствором сулемы.

— Если до утра не станет легче, лучше тебе съездить к доктору в Марианнелунд, — сказала она.

Никто не припомнит такого снегопада и такой бури, какая бушевала в ту ночь над Смоландом. И когда наутро обитатели Каттхульта проснулись, весь хутор, казалось, утопал в огромном мягком белом сугробе. А буря не утихала. Шел снег и дул ветер, так что на двор носа было не высунуть; в трубе завывала вьюга: «У-у, у-у!» Никто никогда ничего подобного не видывал и не слыхивал!

— Придется Альфреду целый день разгребать снег, — сказала Лина. — А может, и не надо этого делать — все равно зря.

Но Альфред не убирал снег в тот день. Его место за столом пустовало, и о нем не было ни слуху ни духу. Эмиль забеспокоился. Надев кепчонку и теплое сермяжное пальтишко, он собрался выйти. Мальчик разгреб снег у кухонных дверей и быстро проложил себе дорогу к людской, которая находилась бок о бок со столярной.

Лина увидела Эмиля через кухонное окно и приветливо кивнула головой.

— Хорошо, Эмиль, ты сделал, что расчистил дорожку, — сказала она. — Теперь можешь быстро добежать до столярки. Ведь никто не знает, когда тебе снова придется там сидеть.

Глупая Лина, она не понимала, что Эмиль пробирался к Альфреду!

В людской было холодно, когда туда вошел Эмиль: Альфред не затопил печь. Он лежал на своем деревянном диване и не хотел вставать. Есть он тоже не хотел. Он сказал, что вроде не голоден. Тут Эмиль еще больше забеспокоился. Уж если Альфред не хочет есть, значит, стряслось что-то серьезное.

Эмиль принес дрова и затопил печь, а потом побежал за мамой. Она тут же пришла; собственно говоря, пришли все — и папа, и Лина, и Крёса-Майя, и маленькая Ида, потому что теперь все всполошились.

Бедный Альфред, он лежал и моргал глазами. Он был горячий, как печка, и все равно его знобило. Красные полосы на руке продвинулись далеко, почти к плечу, — страшно было смотреть.

Крёса-Майя озабоченно покачала головой:

— Как дойдут они до сердца, эти полоски, тогда конец, тогда он помрет.

— Тише, — приказала мама Эмиля, но не так-то легко было утихомирить Крёсу-Майю. Она знала по меньшей мере полдюжины людей в одном только Лённебергском приходе, которые умерли от заражения крови, и добросовестно их перечислила.

— Но это вовсе не значит, что мы должны сидеть сложа руки, — добавила она.

Она думала, что Альфреду полегчает, если взять клок его волос и лоскут рубашки и зарыть их в полночь к северу от дома, а потом прочитать какое-нибудь хорошее заклинание. Она знала только одно:

— Тьфу и еще раз тьфу, пришло от сатаны — к сатане и уйди, да будет так, тьфу и еще раз тьфу!

Но папа Эмиля сказал, что вполне достаточно того заклинания, вернее, ругательства, которое произнес Альфред, когда порезал большой палец. И если Крёсе-Майе нужно что-нибудь зарыть к северу от дома в такую погоду, среди ночи, то пусть она делает это сама.

Крёса-Майя зловеще покачала головой:

— Да уж будь что будет, ох-ох-ох!

Эмиль пришел в бешенство:

— Что это за бабье хныканье! Альфред скоро поправится, понятно тебе?

Тут Крёса-Майя пошла на попятный:

— Ну да, миленький Эмиль, он поправится, конечно, поправится! — И она похлопала Альфреда по плечу, громогласно подтвердив: — Конечно, ты поправишься, Альфред, уж я-то знаю! — Но тут же, взглянув на дверь людской, она пробормотала про себя: — Хотя непонятно, как они смогут протащить гроб через такую узкую дверь!

Услыхав это, Эмиль заплакал. В страхе он схватил отца за рукав пальто:

— Мы должны отвезти Альфреда к доктору в Марианнелунд, как сказала мама.

Тут мама и папа Эмиля как-то странно поглядели друг на друга. Они знали, что в такой день ни за что на свете нельзя было попасть в Марианнелунд. Они были совершенно беспомощны, но признаться в этом Эмилю, да еще когда он стоял рядом с ними такой убитый, было тяжело. Ведь и папе с мамой очень хотелось помочь Альфреду, да только они не знали как. И что ответить Эмилю, они тоже не знали. Папа, не вымолвив ни слова, вышел из людской. Но Эмиль не сдавался. Куда бы ни шел отец, он следовал за ним по пятам: плакал, просил, кричал, грозил, а потом принялся дерзить. Он просто ума лишился! И подумать только, отец не сердился, а лишь тихо говорил:

— Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь, что ничего не выйдет!

Лина ревела на кухне во весь голос, причитая:

— А я-то думала, что к весне мы поженимся, а теперь прости-прощай свадьба, помрет теперь мой Альфред! И останусь я век вековать с четырьмя простынями и целой дюжиной полотенец, да, хорошенькое дело!

Эмиль наконец понял, что помощи ждать неоткуда. Тогда он пошел назад в людскую. Он просидел с Альфредом целый день — это был самый длинный день в жизни Эмиля. Альфред лежал в забытьи. Только иногда он поднимал веки и говорил:

— А ты тут, Эмиль!

Эмиль смотрел, как за окошком бушует метель, и ненавидел ее так горячо, что его ненависть могла бы растопить снега во всей Лённеберге и во всем Смоланде. «Видно, засыплет снегом весь белый свет», — думал Эмиль, поскольку снег все падал и падал.

Зимние дни коротки, хотя тому, кто так ждет, как ждал Эмиль, они кажутся длинными. Незаметно начало смеркаться, а потом и совсем стемнело.

— А ты тут, Эмиль! — снова сказал Альфред, но ему все труднее было говорить.

Мама Эмиля принесла мясной суп и заставила Эмиля поесть. Она пыталась накормить и Альфреда, но он не хотел есть. Вздохнув, мама ушла.

Поздним вечером пришла Лина с наказом от мамы: Эмилю пора ложиться спать. И как только такое могло прийти людям в голову!

— Я буду спать на полу рядом с Альфредом, — заявил Эмиль.

Так он и сделал.

Он приволок себе старый матрас и лошадиную попону — больше ему ничего было не нужно. Он вообще не мог спать. Он лежал без сна и смотрел, как угли опадают в печи, слушал, как тикает будильник и как порывисто дышит, а порой и стонет Альфред. Видимо, время от времени Эмиль впадал в дремоту, но всякий раз, вздрогнув, просыпался. Горе жгло его душу. Проходила ночь, и он все острее чувствовал, как все скверно, а скоро будет уже слишком поздно, на веки вечные поздно — изменить что-либо будет уже нельзя.

И вот, когда часы показывали четыре утра, Эмиль понял, что ему надо делать. Он отвезет Альфреда к доктору в Марианнелунд, или пусть и он сам, и Альфред погибнут в дороге.

«Нечего тебе лежать тут в постели и умирать, Альфред, нечего!»

Он не произнес эти слова вслух, он только подумал. Но как он это подумал! И тут же принялся за дело. Главное — уехать прежде, чем кто-нибудь проснется и помешает ему. В запасе у него был час времени до того, как Лина поднимется доить коров. За этот час все и надо провернуть!

Никто не знает, как тяжело было Эмилю в тот час и как он надрывался. Надо было выкатить из сарая сани, вывести из конюшни и запрячь Лукаса. Альфреда надо было вытащить из кровати и отвести к саням. Последнее было самым трудным. Бедный Альфред ковылял, тяжело навалившись на Эмиля. А когда ему наконец удалось добрести до саней, он упал как подкошенный на разостланные овчины и лежал, не подавая никаких признаков жизни.

Эмиль укутал Альфреда так, что торчал только кончик его носа, сам уселся на козлы, натянул вожжи и стал понукать Лукаса: пора было трогаться в путь. Но Лукас повернул голову и недоверчиво взглянул на Эмиля. Ведь это же неслыханно глупая выдумка — пуститься в путь в такую метель, неужто Эмиль этого не понимает?

— Теперь решаю я, — сказал Эмиль, — а потом все будет зависеть от тебя, Лукас!

В кухне зажегся свет — значит, Лина уже встала. Еще минута — и будет поздно. Но Эмиль с лошадью и санями все же незаметно миновал хуторские ворота и сквозь снег и ветер выехал на проселочную дорогу.

Ой, как бушевала буря! Снег облеплял уши и забивал глаза, так что Эмиль ничего не видел, а ему хотелось по крайней мере различать дорогу. Он вытирал лицо рукавицей, но по-прежнему не видел дороги, хотя к саням были прикреплены два фонаря. Дороги вообще не было, был только снег. Но Лукас много раз бывал в Марианнелунде. И может, в глубине своей лошадиной памяти он примерно знал, куда ехать.

Лукас был жилист и вынослив — с таким конем в самом деле можно было пускаться в путь и в метель. Шаг за шагом тащил он сани через сугробы. Ехали они медленно, иногда чуть не опрокидывались, когда сани натыкались на какую-нибудь преграду, но все же мало-помалу продвигались все ближе и ближе к Марианнелунду. Частенько Эмилю приходилось соскакивать на дорогу и разгребать снег. Эмиль был сильный, словно маленький бычок, и в ту ночь он убирал снег с таким рвением, что никогда этого не забудет.

Становишься сильным, если это необходимо, — объяснял он Лукасу.

И в самом деле Эмиль стал сильнее, и первые полмили[18] дело спорилось, но потом стало трудно, да, потом стало ужасно трудно. Эмиль устал, лопата казалась страшно тяжелой, и он не мог больше как следует разгребать снег. Он закоченел, в сапоги его набился снег, пальцы ныли от холода, да и уши тоже, несмотря на шерстяную шаль, которую он повязал поверх кепчонки, чтобы не отморозить уши. Все это было в самом деле невыносимо, и постепенно мужество стало ему изменять. Подумать только, а что, если папа был прав, когда сказал: «Ничего не выйдет, Эмиль, ты же знаешь, что ничего не выйдет!»

Лукас тоже утратил силы и весь свой пыл. Все труднее и труднее становилось ему вытаскивать сани, когда они застревали. А под конец случилось то, чего все время боялся Эмиль. Сани внезапно рухнули вниз, и Эмиль понял, что они очутились в канаве.

Они и в самом деле очутились в канаве. Да там и застряли. И как Лукас ни надрывался, как ни тянул сани и как ни тянул и ни толкал их Эмиль — у него даже кровь пошла из носа, — ничего не помогло: сани как стали, так и остались стоять.

Тут Эмилем овладела такая ярость, он так разозлился и на снег, и на сани, и на канаву, и на все, вместе взятое, будто лишился рассудка. Он поднял вой, похожий, должно быть, на вой первобытного человека. Лукас испугался, Альфред, быть может, тоже, но в нем не было заметно никаких признаков жизни. Внезапно Эмилю стало страшно.

— Ты жив еще, Альфред? — боязливо спросил он.

— Не-ет, я, верно, уже умер, — хриплым, странным и каким-то страшным, не своим голосом ответил Альфред.

Тут вся злость в Эмиле прошла, и осталось только горе. Он почувствовал себя таким одиноким!

Хотя там, в санях, и лежал Альфред, мальчик был совсем один, и некому было ему помочь. Эмиль не знал, что ему теперь делать. Охотнее всего он лег бы в снег и заснул, чтобы ничего больше не видеть.

Неподалеку у дороги стояла усадьба, которую Эмиль называл «Блины». И вдруг он увидел, что на скотном дворе светится огонек. В душе у него затеплилась маленькая надежда.

— Я схожу за помощью, Альфред, — сказал он.

Альфред не ответил, и Эмиль пошел. Он пробивался сквозь глубокие сугробы, и когда ввалился на скотный двор, то походил на снежную бабу.

На скотном дворе был сам хозяин «Блинов». И он очень удивился, увидев в дверях мальчишку из Каттхульта, засыпанного снегом, залитого кровью, капавшей из носа, и слезами. Да, Эмиль плакал, он не мог удержаться, он знал, какого труда ему будет стоить заставить хозяина «Блинов» выйти в метель на дорогу. Он был строптив, этот «блинопек», но все-таки понял: помочь Эмилю необходимо — и отправился с лошадью, веревкой, разными инструментами и вытащил сани из канавы, хотя все время что-то злобно бормотал про себя.

Будь у хозяина «Блинов» хоть капля совести, он, наверно, помог бы Эмилю добраться до Марианнелунда, но он этого не сделал. Эмилю с Лукасом пришлось одним продолжать свой тяжкий путь сквозь сугробы. Оба устали и двигались все медленнее и медленнее. И вот настал миг, когда Эмилю пришлось сдаться. Силы оставили его. Он не мог даже приподнять лопату.

— Не могу больше, Альфред, — сказал он и заплакал.

До Марианнелунда оставалось лишь несколько километров, и глупо было сдаваться, когда они уже почти достигли цели.

Альфред не издал ни звука. «Наверное, умер», — подумал Эмиль. Лукас стоял склонив голову — казалось, будто ему стало стыдно. Даже и он ничего больше не мог сделать.

Эмиль сел на облучок, да так и остался сидеть. Он тихо плакал, его засыпало снегом, а он не шевелился. Конец всему, и пусть метет сколько угодно, ему теперь все равно.

Он дремал, ему хотелось спать. Сидя на облучке и не обращая внимания на покрывавшую его пелену снега, он погружался в сладкий сон.

…Кругом уже не было никакого снега и никакой зимы. Стояло лето. Они с Альфредом спустились вниз к хуторскому озеру — купаться. Альфред хотел научить Эмиля плавать. Смешной Альфред, разве он не знает, что Эмиль уже умеет плавать? Ведь Альфред сам научил его много-много лет тому назад, неужели он забыл? И Эмиль показал ему, как хорошо он умеет плавать! А потом они вместе плавали, плавали без конца и заплывали все дальше в глубь озера. В воде было так чудесно, и Эмиль сказал: «Мы — вдвоем, только мы с тобой! Ты и я, Альфред!» И он ждал, что Альфред, как обычно, ответит ему: «Да, мы — вдвоем, только мы с тобой! Ты и я, Эмиль!» Но вместо этого послышался звон колокольчиков. Нет, он явно ослышался. Какой может быть звон колокольчиков, когда купаешься!

С трудом разомкнув глаза, Эмиль вырвался из своего сна. И тут он увидел снегоочиститель! Сквозь пургу шел снегоочиститель, да, конечно, из Марианнелунда шел снегоочиститель! А тот, кто вел машину, во все глаза смотрел на Эмиля, словно увидел привидение, а не засыпанного с ног до головы снегом мальчишку из Каттхульта, что в Лённеберге.

— А что, дорога расчищена до самого Марианнелунда? — живо спросил Эмиль.

— Да, — ответил тот, кто вел машину. — Успеешь, если поторопишься. Через полчаса будет та же беда!

Но и полчаса было Эмилю достаточно.

Приемная доктора была битком набита людьми, когда туда ворвался Эмиль. Доктор как раз высунул голову из кабинета, чтобы вызвать на прием очередного больного. Но тут Эмиль заорал так, что все подскочили:

— В санях во дворе Альфред! Он помирает!

Доктор не заставил себя ждать. Он позвал двоих стариков, из тех, кто сидел в приемной, — они внесли Альфреда в дом и положили на операционный стол.

Бросив быстрый взгляд на Альфреда, доктор закричал больным:

— Ступайте все по домам! Тут дело серьезное!

Эмиль рассчитывал, что Альфред поправится почти в ту же самую секунду, когда явится к доктору, но, увидев, что доктор покачал головой примерно так же, как Крёса-Майя, он испугался. Подумать только, а что, если уже поздно, что, если нет средства вылечить Альфреда? Стоило Эмилю подумать об этом, как ему стало невыносимо больно, и, сдерживая рыдания, он пообещал доктору:

— Я отдам тебе свою лошадь, если вылечишь его… и поросенка, только вылечи! Как думаешь, что-нибудь получится?

Доктор долго смотрел на Эмиля.

— Сделаю что смогу, но я ничего не обещаю!

Альфред лежал на столе, не подавая никаких признаков жизни. Но внезапно он открыл глаза и смущенно взглянул на Эмиля.

— А ты тут, Эмиль! — сказал он.

— Да, Эмиль тут, — подтвердил доктор, — но теперь лучше ему ненадолго выйти, потому что сейчас я буду тебя оперировать, Альфред!

По глазам Альфреда было видно, что он испугался, — он не привык ни к докторам, ни к операциям.

— Я думаю, ему страшновато, — сказал Эмиль. — Может, лучше мне остаться с ним?

Доктор кивнул головой:

— Да, раз уж ты сумел доставить его сюда, то, верно, справишься и с этим.

И Эмиль, взяв здоровую руку Альфреда в свою, все время держал ее, пока доктор оперировал другую руку. Альфред не издал ни звука. Он не кричал и не плакал; плакал только Эмиль, да и то так тихо, что никто этого не услышал.

Эмиль смог вернуться домой с Альфредом только накануне Рождества. Уже вся Лённеберга знала тогда о его великом подвиге, и все ликовали.

— Этот мальчишка из Каттхульта всегда был нам по душе, — твердили лённебержцы в один голос. — И отчего некоторые бранят его! Все мальчишки — озорники…

Эмиль привез маме с папой письмо от доктора, и там, среди всего прочего, были и такие слова:

«Вы можете гордиться своим мальчиком».

И мама Эмиля записала в синей тетради:

«Боже мой, как это утешело мое бедное матиринское серце, каторое так часто сакрушалось об Эмиле. И уж я позабочусь о том, штоб все в Лённеберге узнали про это».

Но какие же беспокойные дни пришлось им пережить в Каттхульте! В то ужасное утро, когда обнаружилось, что Эмиль с Альфредом исчезли, папа Эмиля так расстроился, что у него заболел живот и ему пришлось лечь в постель. Он не верил, что когда-нибудь увидит Эмиля в живых. Но потом из Марианнелунда пришли вести, которые успокоили его. Однако боли в животе не затихали, пока Эмиль не вернулся домой и не ворвался в горницу к отцу. Пусть папа увидит, что он снова дома.

Папа взглянул на сына, и глаза его заблестели.

— Ты — хороший мальчик, Эмиль, — сказал он.

А Эмиль так обрадовался, что у него забилось сердце. Право же, это был один из тех дней, когда он любил своего отца.

А мама стояла рядом и расцветала от гордости.

— Да, он молодчина, наш Эмиль! — сказала мама, потрепав кудрявые волосы сына.

Папа лежал, прижав к животу горячую крышку от кастрюли. Это смягчало боль. Но теперь крышка остыла, и ее нужно было снова подогреть.

— Дай-ка я подогрею, — живо вскочил Эмиль, — я привык ухаживать за больными!

Папа одобрительно кивнул головой.

— А ты можешь дать мне стакан сока, — сказал он маме Эмиля.

Да, теперь ему было хорошо, теперь ему оставалось только лежать, и пусть все ухаживают за ним.

Но у мамы были другие дела, и прошло целых полчаса, прежде чем она вспомнила про сок. Она только стала его наливать, как услыхала из горницы дикий вопль. Кричал папа Эмиля. Ни секунды не мешкая, мама вбежала в горницу, и в тот самый миг крышка от кастрюли покатилась прямо ей навстречу. Она едва успела отскочить в сторону, но от испуга выплеснула сок, брызнув на крышку. Крышка зашипела.

— Горе мое луковое, сколько времени ты грел крышку?! — спросила она Эмиля, который стоял перед ней в полной растерянности.

— Я думал, что она должна нагреться почти как утюг, — объяснил Эмиль.

Выяснилось, что, пока Эмиль был в кухне и грел на плите крышку, папа задремал. А когда Эмиль вернулся и обнаружил, как мирно спит его папа, он, конечно, не захотел будить его, а осторожно сунул крышку под одеяло и положил ее отцу на живот. Да, неудачно вышло: крышка нагрелась слишком сильно.

Мама Эмиля постаралась как могла успокоить мужа.

— Ничего-ничего, сейчас принесу мазь от ожогов, — пообещала она.

Но папа Эмиля встал с постели. Он сказал, что боится лежать теперь, когда сын вернулся домой. Да и вообще, мол, пора встать и пойти поздороваться с Альфредом.

Что касается Альфреда, то он сидел на кухне, очень бледный, с рукой на перевязи, но радостный и довольный, а вокруг него в полном восторге хлопотала Лина.

Вместе с Крёсой-Майей они начищали медную посуду: все горшки, и миски, и сковородки должны были блестеть и сверкать к Рождеству. Но Лина уже не могла заниматься своим делом. Она суетилась вокруг Альфреда с тряпкой для чистки посуды в одной руке и с миской, где лежала сырная лепешка, в другой. Она вела себя так, словно нежданно-негаданно обнаружила в своей кухне золотой слиток. Маленькая Ида не сводила с Альфреда глаз. Она так пристально смотрела на него, будто не знала, в самом ли деле человек, который вернулся домой, их прежний Альфред.

Крёса-Майя переживала одну из самых великих минут своей жизни. Не закрывая рта, болтала она о заражении крови. Альфред может радоваться, что дело кончилось так, как оно кончилось.

— Но ты не очень-то задирай нос, потому что заражение крови порой бывает длительным и тяжелым. Глядишь, и снова расхвораешься, когда уже думаешь, что здоров. Уж поверь мне, что это так и есть.

В тот вечер в Каттхульте было очень уютно. Мама Эмиля достала из кладовой свежую колбасу, начиненную кашей, и начался настоящий пир.

Все вместе — Эмиль, и его мама, и папа, и маленькая Ида, и Альфред, и Лина, и Крёса-Майя — сидели в красиво убранной кухне, радостные и веселые. Да, то был настоящий праздничный вечер со свечами на столе. А колбаса была отменная — коричневатая, поджаристая. Они ели ее со свежей брусникой. Усерднее всех налегал на колбасу Альфред, хотя ему нелегко было управляться только правой рукой. Лина с любовью смотрела на него, и вдруг ей в голову пришла замечательная мысль.

— Послушай-ка, Альфред, раз у тебя нет никакого заражения крови, мы можем пожениться к весне, верно?

Альфред испугался так, что даже подскочил и просыпал бруснику на брюки.

— Этого я не обещаю, — сказал он. — У меня ведь есть еще один большой палец, так что неизвестно, может, и в нем будет заражение крови.

— Ну уж нет, — возразил Эмиль, — тогда я закопаю тебя к северу от дома, это я обязательно сделаю, потому что везти тебя в Марианнелунд еще раз я не смогу.

Крёса-Майя сердито поглядела на Эмиля.

— С тебя станется, ничего святого для тебя нет, только бы позубоскалить. Уж я-то знаю, — обиженно сказала она.

И вот теперь, когда они сидели при свете рождественских свечей и было так хорошо и даже немного торжественно, мама Эмиля вытащила из кармана передника письмо и прочитала всем то, что доктор написал об Эмиле. «Им не помешает послушать такое письмо», — думала она.

После того как письмо было прочитано, все замолчали. Стало тихо, потому что они услышали торжественные и красивые слова. Наконец маленькая Ида произнесла:

— Это о тебе, Эмиль!

Но Эмиль сидел смущенный, не зная, куда деваться. Все смотрели на него, а он этого терпеть не мог, поэтому упрямо глядел в окошко. Но и то, что он там увидел, не способствовало бодрости его духа. Он увидел, что снова идет снег, и понял, кому завтра надо рано вставать и убирать его.

Он снова принялся за колбасу, начиненную кашей, но ел опустив глаза и иногда лишь быстро поднимал их, чтобы посмотреть, не глядят ли еще на него.

На него смотрела только мама. Она не могла оторвать взгляда от своего любимого мальчика. Он был такой славный — розовощекий, кудрявый, с кроткими голубыми глазами. «Да, он точь-в-точь рождественский ангел», — думала она. А тут еще доктор сказал, что она имеет право гордиться им.

— Чудно, — сказала мама Эмиля. — Порой, когда я смотрю на Эмиля, мне кажется, что когда-нибудь он будет великим человеком!

Папа Эмиля явно сомневался в этом.

— Каким еще великим? — удивился он.

— Да откуда мне знать? Может… председателем муниципалитета или еще кем-нибудь.

Лина разразилась непристойным хохотом.

— Быть того не может, чтобы председателем муниципалитета стал эдакий озорник!

Мама Эмиля строго посмотрела на нее, но, так ничего и не сказав, еще раз сердито обнесла всех по кругу колбасой, начиненной кашей.

Эмиль положил себе на тарелку еще кусочек и, медленно посыпая брусникой колбасу, начал размышлять над тем, что сказала мама. А вдруг он в самом деле станет председателем муниципалитета, когда вырастет? Может, это не так уж и глупо? Ведь кому-нибудь же надо быть председателем!

Затем он стал думать о словах Лины. Если он станет председателем, который озорничает… какие бы тогда придумать проделки?

Налив в стакан молока, он продолжал размышлять… Проделки председателя муниципалитета должны быть почище обычных мальчишеских. Их вот так мигом, с ходу, не придумать. Он поднес стакан к губам, чтобы сделать глоток. И в эту самую минуту ему пришла в голову еще одна, по-настоящему забавная мысль… И тогда он фыркнул, а молоко разбрызгалось, и, как обычно, досталось папиному жилету. Однако папа Эмиля не очень рассердился: нельзя ведь ругать того, кого так расхвалил доктор и кто совершил удивительный подвиг. Папа Эмиля ограничился лишь тем, что стряхнул с жилета молоко и чуть сурово сказал:

— Да, сразу видно, кто вернулся домой!

— Не надо так говорить, — попросила мама.

Папа замолчал и погрузился в размышления о своем сыне и его будущем.

— Сомневаюсь, чтоб Эмиль стал председателем муниципалитета, — сказал он под конец. — Но все же из него может получиться дельный парень. Если, конечно, ему суждено остаться живым и здоровым.

Мама удовлетворенно кивнула головой:

— Да, да! Из него-то непременно получится!

— Если этого захочет сам Эмиль! — сказала маленькая Ида.

Эмиль плутовски улыбнулся.

— Поживем — увидим, — сказал он. — Поживем — увидим!

И настал вечер, и настала ночь, и все тихо и мирно уснули. А снег сыпал и сыпал на Каттхульт, на всю Лённебергу, на весь Смоланд.

Да нет же, нет, доктор не взял у Эмиля ни Лукаса, ни Заморыша. Не бойся!

Ида и Эмиль из Лённеберги

(пер. Л. Брауде)

КАК МАЛЕНЬКОЙ ИДЕ ПРИШЛОСЬ СТАТЬ ПРОКАЗНИЦЕЙ

Так вот, на хуторе Каттхульт близ Лённеберги, в Смоланде, жили Эмиль и его маленькая сестренка Ида. Слыхал ты о них когда-нибудь? Если слыхал, то знаешь, что Эмиль проказничал почти каждый день и за свои проделки ему приходилось почти каждый день сидеть в столярной. Его папа считал, что благодаря такому наказанию Эмиль отучится проказничать. Хотя бы ради того, чтобы не сидеть в столярной. Но он ошибся. Эмиль считал, что в столярной очень уютно. Он спокойно сидел там и, до тех пор пока его не выпускали на волю, вырезал деревянных старичков. Когда он уже отсиживал там положенный срок, дверь ему открывала иногда маленькая Ида. Маленькая Ида тоже считала, что в столярной уютно. Ей тоже хотелось когда-нибудь посидеть там взаперти. Но для этого надо было сперва что-то натворить, а она, бедняжка, не умела.

— Все равно я придумаю какую-нибудь проделку! — сказала она Эмилю.

— Озорные проделки не придумывают, они получаются сами собой. А получилась проделка или нет, узнаешь только потом.

— Ага, если папа кричит: «Э-э-э-миль!» — значит, это проделка, — сказала Ида.

— Во-во! — подтвердил Эмиль. — И тогда я сразу же бегу в столярку.

Маленькая Ида не понимала, почему на ее долю никогда не выпадает хоть какая-нибудь проделка, в то время как на Эмиля они так и сыплются. Вот она и пошла к Лине — каттхультовской служанке.

Ну и расхохоталась же Лина!

— Это ты-то хочешь проказничать, ты, такая добрая малышка?! Где уж тебе озорничать! На это только злодеи горазды. Такие, как Эмиль!

Ида говорила об этом и с Альфредом — каттхультовским работником.

— Я тоже хочу сидеть в столярке! — заявила Ида. — Да, и я тоже!

Альфред почесал в затылке. Он охотно помог бы Иде, если бы только мог. Но ему это было не под силу.

— А Эмиль разве не может придумать для тебя хоть какую-нибудь ерундовую проделку? — спросил он.

— Озорные проделки не придумывают, — ответила Ида. — Они сами собой получаются. Да только не у меня…

А Эмиль тем временем изобретал все новые проделки, одну за другой. Однажды утром, когда старушка Крёса-Майя пришла в Каттхульт, чтобы помочь Лине стирать белье, оказалось, что Эмиль выпустил из овечьего загона злющего каттхультовского барана, которого звали Шут Гороховый. Крёса-Майя мигом вскарабкалась на каменную ограду, чтобы этот негодник не забодал ее, да так и осталась стоять там, бедняжка, меж тем как Шут бегал внизу и караулил ее. Крёса-Майя стала кричать что есть сил и звать на помощь. Но никто ее не услышал. Никто, кроме Эмиля, который в это время собирал за оградой овечьего пастбища лесную землянику. Легкомысленный, как всегда, он не запер за собой калитку. Теперь же он так поспешно рванулся к ограде, что ягоды разлетелись из корзинки мелкими брызгами во все стороны. Увидев открытую калитку, и Крёсу-Майю на каменной ограде, и Шута, караулившего ее внизу, Эмиль сказал самому себе:

— Вот это да! Теперь у меня на счету новая проделка!

— Так это ты выпустил из загона Шута, злодей ты этакий? — спросила Крёса-Майя.

— Да, — ответил Эмиль. — Хотя я этого вовсе не хотел. Но не бойся, сейчас я займусь бараном, так что ты сможешь спуститься вниз.

Он стал прыгать и орать во все горло и так раздразнил барана, что тот и думать забыл про Крёсу-Майю. Теперь он решил наброситься вместо старушки на Эмиля. Но Эмиль был мальчишка шустрый. Он бросился бежать, а за ним во всю прыть несся Шут. Они промчались через калитку на пастбище. Эмиль впереди, а баран — сзади. Они бежали все дальше и дальше по пастбищу, так что добежали даже до Аттилантен, глубокой ямы, наполненной водой, где обычно Эмиль и Ида пускали свои лодочки из коры. Они называли эту яму «поместье Аттилантен» и всегда играли там очень весело.

И вот теперь Эмиль совершил гигантский прыжок — наискосок через яму Аттилантен. Шут ринулся за ним! Подумать только! И он тоже почти перелетел через яму! Но барану не так повезло, как Эмилю. Со страшным шумом Шут плюхнулся прямо в яму Аттилантен и погрузился в воду по самую бороду. Он заблеял, призывая на помощь еще отчаяннее, чем Крёса-Майя, но Эмиль сказал ему:

— Сам виноват! Я вовсе не собираюсь вытаскивать тебя из лужи, да и вообще мне это не под силу.

Хотя он отлично понимал, что Шута надо вытащить из ямы во что бы то ни стало, пока папа не узнал, что произошло.

«Если б только привести сюда Альфреда, — подумал он, — никто бы ничего не узнал об этом».

Он побежал за Альфредом, но на этот раз был достаточно предусмотрителен и, покидая овечье пастбище, закрыл за собой калитку. Но не успел он накинуть крючок, как увидел Крёсу-Майю. Она по-прежнему стояла на ограде и так злилась, что только пух и перья летели. Когда за тобой гонится злющий баран, на ограду вскарабкаешься мигом. Но спуститься вниз для старушки Крёсы-Майи было куда труднее. Она пыталась, да ничего у нее не получалось.

— По-твоему, я буду торчать тут, пока солнце не зайдет? — кричала она. — Ступай сейчас же за Альфредом, злодей чертов!

— Да, но спрыгнуть-то ты, верно, сможешь и сама? — спросил Эмиль. — А я тебя подхвачу.

— Спасибо тебе! — бушевала Крёса-Майя. — Лучше уж я буду стоять здесь до тех пор, пока не рухну! Сейчас же ступай за Альфредом, кому сказала!

Эмиль так и сделал. Но хуже не бывает: когда он встретил Альфреда, тот был не один. Альфред вместе с папой Эмиля косил траву на Северном лугу. И когда примчался запыхавшийся Эмиль, папа спросил:

— Ну что там еще стряслось? Пожар, что ли, где-нибудь?

— He-а, хотя Крёса-Майя… — начал было Эмиль, но тут же смолк.

И все-таки папа Эмиля очень быстро вытянул из него всю правду и о Крёсе-Майе, очутившейся на ограде овечьего пастбища, и о Шуте, рухнувшем в яму Аттилантен. Что тут началось!

— Наш драгоценный баран, который стоил двадцать крон! — вопил папа Эмиля. — О, Боже, помоги нам спасти его и… да, Крёсу-Майю, само собой, тоже, но это потом.

И они пустились бежать, все трое: папа Эмиля, и Эмиль, и Альфред. И пока они мчались на выгон, папа хвалил Эмиля за то, что он так быстро прибежал за помощью. Но тогда еще папа не знал, кто так бездумно оставил калитку открытой.

Уже издалека они услыхали, как Крёса-Майя и Шут орут благим матом, перекрикивая друг друга. Нет, такую беду никак не сохранить в тайне, напрасно Эмиль считал, что это возможно. Сама Крёса-Майя была не из тех, кто может хранить какие-нибудь тайны.

Чтобы вызволить Шута из ямы Аттилантен, потребовалось время. И когда наконец настал черед Крёсы-Майи спускаться вниз с ограды, она была уже совершенно измучена. Но ей страшно хотелось поскорее рассказать папе Эмиля о том, кто оставил калитку на овечьем пастбище открытой, несмотря на строжайший запрет. Ведь еще в колыбели Эмилю внушали, что все калитки нужно запирать. Совершенно безмозглый мальчишка!

Выслушав обвинения старушки, Эмиль взял свою корзинку с земляникой и тихонько отправился домой, представляя, что сейчас начнется.

И в самом деле! Он не ошибся.

— Э-э-э-миль! — закричал его папа.

Тут Эмиля словно подстегнули. Когда он рванул с места в карьер, земляника снова так и брызнула из корзинки. И весь остаток дня он просидел в столярной, вырезая себе нового деревянного старичка.

— А я? Мне так никогда и не попасть в столярку! — печально сказала маленькая Ида.

В Каттхульте было множество самых разных животных. И не только овцы и злющий баран; там были поросята и коровы, а также несколько лошадей и великое множество кур. У Эмиля к тому же была собственная курица, которую звали Лотта-Хромоножка. И она неслась лучше, чем все остальные куры, хотя однажды в молодости сломала одну ножку и с тех пор так и осталась хромой.

Однажды утром, когда все, кто жил в Каттхульте, сидели на кухне и завтракали, мама Эмиля сказала:

— Теперь я просто уверена: Лотта-Хромоножка несется где-то в совершенно другом месте, а не в курятнике.

— Ишь какая! — воскликнул Эмиль. — Ну да ладно. Мы скоро найдем ее тайник. Пошли, Ида!

— Если найдете яйца Лотты-Хромоножки, получите на ужин блины, — пообещала мама Эмиля.

Эмиль и Ида очень любили блины и тут же помчались к курятнику.

— Мне нужно сказать Лотте пару теплых слов! — строго заявил Эмиль.

Куры в Каттхульте свободно разгуливали где им вздумается целые дни напролет. И только когда наступал вечер, Лина запирала курятник, чтобы их не украла лиса.

И вот сейчас все куры сидели в своих гнездах и собирались класть яйца. Некоторые из них уже справились с этим и громко кудахтали, желая возвестить миру о таком великом событии.

И только одна Лотта-Хромоножка бродила по холму, роясь в земле хромой лапкой. Понятно, она вовсе и не собиралась садиться в какое-то там гнездо.

— Ах ты, негодная девчонка! — обругал курицу Эмиль. — Где ты кладешь свои яйца?

Но Лотта-Хромоножка разгуливала по холму, искала червей и вела себя как-то странно. Казалось, будто она даже никогда и не слышала, что куры должны нести яйца. Время от времени она склоняла головку набок и хитро поглядывала на Эмиля и Иду. Нечего и гадать: совершенно ясно, что, пока они не уйдут, курица даже не подумает сесть ни в какое гнездо.

— Ну и вредная же ты хитрюга! — сказал Эмиль. — Да и мы тоже не лыком шиты. Пойдем, Ида, спрячемся за углом курятника.

И вот они притаились там, хитрые-прехитрые, хитрее даже, чем могла бы ожидать Лотта-Хромоножка.

И лишь иногда Эмиль высовывался из-за угла и тайком подглядывал за курицей. Но она его не замечала, уверенная, что вот теперь-то она наконец одна.

И вдруг Лотта пустилась наутек — прямо в кусты крыжовника. А кусты были такие высокие, густые, обильно усыпанные ягодами, которые вот-вот уже созреют. Лотта-Хромоножка остановилась и опасливо огляделась по сторонам, потом нырнула под кусты.

Но следом за ней шли Эмиль с Идой. И только Лотта собралась было положить яйцо в прекрасное гнездо, которое она вырыла себе в кустах, как Эмиль схватил ее. Не помогло ей и то, что она била ногами и кудахтала в знак протеста…

— Ах ты, негодная девчонка! Сейчас мы посмотрим, сколько яиц ты снесла! — сказал Эмиль. — Считай, Ида!

И Ида стала считать. В ямке лежало девятнадцать яиц. Какое счастье, что не больше, ведь Ида умела считать только до двадцати.

— Ты что, не понимаешь? Какая ты глупыха! — сказал Эмиль Лотте. — Ведь яйца здесь, на жаре, могут протухнуть!

Лотта не спускала глаз с Эмиля. Какие чудесные деньки выпали ей на долю в этой ямке! Но она понимала, что теперь им пришел конец. И Лотта-Хромоножка успокоилась. Курица-то она была неглупая!

— А вдруг все яйца протухли? Подумать только! Тогда я не хотела бы съесть их вместе с блинами! — сказала маленькая Ида.

— Разбей одно яйцо и проверь, — посоветовал Эмиль.

Он охотно сделал бы это сам, но ведь ему надо было держать Лотту, чтобы она не вырвалась.

А Ида взяла яйцо и разбила его о грушевое дерево, росшее совсем рядом. Белок с желтком потекли по стволу, и Ида понюхала их.

— Нет, это яйцо не было испорчено! Хотя теперь про него так не скажешь…

Лотта-Хромоножка раскудахталась и подняла страшный шум, ведь ей пора было нестись.

И Эмиль догадался об этом.

— Ладно, ладно! — успокоил он ее. — А теперь я покажу тебе, где надо класть яйца. Подожди меня здесь, Ида, я скоро вернусь!

И Эмиль помчался к курятнику, чтобы скорее посадить Лотту в ее гнездо.

Маленькая Ида осталась одна. Яиц было теперь только восемнадцать.

— Вот это вроде протухло, — сказала самой себе Ида, выбирая одно из яиц. Затем, подойдя к грушевому дереву, она и его разбила о ствол.

— Ой, фу, как пахнет! — сказала девочка. — Так я и думала! Если бы это яйцо попало в блины — вот был бы ужас! Я бы этого не вынесла! — сказала Ида, выбрав новое яйцо из оставшихся семнадцати.

Это яйцо пахло неплохо, и оно вполне годилось для блинного теста.

— Но теперь уже поздно, — вздохнула Ида. — Зато ни одно тухлое яйцо не попадет в блины — вот что главное!

И она выбрала еще одно яйцо из оставшихся шестнадцати…

Когда Эмиль вернулся, Ида уже вытирала свои липкие пальчики о передник.

— Отгадай, сколько было тухлых? — спросила она. — Всего два!

И, немного подумав, чуть мрачно добавила:

— Но семнадцать, ясное дело, можно было бы положить в блины.

— Что ты натворила?! — спросил Эмиль, увидев яичницу под грушевым деревом.

Личико Иды так и просияло.

— Сдается мне, что я напроказничала! — сказала она. — Ведь это и есть проделка, правда?

— Да, наверное, так оно и есть, — согласился Эмиль.

— А я этого и не знала! — сказала Ида. — Твоя правда, Эмиль, озорные проделки получаются сами собой.

И тут как раз появился папа Эмиля. Ему нужно было наведаться в свинарник, и он пошел кратчайшим путем, мимо кустов крыжовника. Но при виде грушевого дерева он внезапно остановился как вкопанный и заорал:

— Что это? Во имя всех святых — что я вижу?!

— Яичницу! — ответил Эмиль.

— Э-э-э-миль! — завопил папа.

И тут Эмиль кинулся бежать во всю прыть — прямо в столярную. А папа отправился следом за ним, чтобы заложить дверь на засов.

А маленькая Ида, оставшись одна возле яичной лужи, горько заплакала.

— Никогда не попасть мне в столярку! — всхлипывала она.

Однако в тот вечер в Каттхульте блины все-таки напекли. Потому что у мамы Эмиля хранилось в кладовке много яиц.

— Почему ты не сказал, что все это натворила я? — спросила маленькая Ида, когда пришла отпереть дверь Эмилю.

— Вот еще! А зачем? Ведь никто не спрашивал, чья это работа. А мне ведь проделкой больше, проделкой меньше — все едино!

Но когда они все вместе сидели вокруг кухонного стола и ели дивные блины, маленькая Ида сказала:

— Папа, а это вовсе не Эмиль разбил яйца. Это сделала я!

Папа тут же уронил ломтик блина, который как раз собирался отправить в рот.

— Ты, Ида?! — удивленно воскликнул он и расхохотался. — Как, и ты, малышка, принялась проказничать? Ну-ка ешь свой блин, и забудем об этом!

— Нет, мне это не по душе! — строго сказала мама Эмиля. — Надо разобраться!

Тут папа Эмиля чуточку смутился.

— Надо, ясное дело, надо! Для начала я должен попросить у тебя прощения, Эмиль, — сказал он.

Потому что не такой он был плохой человек, чтобы не признаться, если совершал ошибку.

— Ведь ты простишь меня, Эмиль? Ну что тебе — жалко?

— Ладно! — отозвался Эмиль.

— Но послушай-ка! Почему ты ничего не сказал? — спросил Эмиля его папа.

— Вот еще! А зачем? Нечего по пустякам шум подымать!

— И мне тоже это не по душе, — вмешался Альфред и подмигнул Эмилю.

— И вообще, ведь ты скоро снова напроказничаешь, — решила Лина. — Так что в столярке ты отсидел не зря…

— Не встревай в эти дела, Лина! — оборвала ее мама Эмиля.

— Завтра, — заявила вдруг маленькая Ида, — тебе, Эмиль, незачем озорничать снова. Потому что завтра в столярке буду сидеть я!

ПРОДЕЛКА ЭМИЛЯ № 325

Каттхульт близ Лённеберги, где жил тот самый Эмиль, был просто чудесной маленькой усадьбой. Всем жилось там привольно: и Эмилю, и его маленькой сестренке Иде, и его маме, и его папе. Да, там хорошо было даже Альфреду и Лине, каттхультовским работнику и служанке.

— Хотя и у нас случаются беды, ясное дело, — сказала однажды Лина. — Этот вечный снег зимой, и эти вечные мухи летом! Да еще Эмиль, который проказничает и летом и зимой. Да, ясное дело, бед здесь хватает!

Но тут мама Эмиля строго взглянула на Лину. О проделках Эмиля она и слушать не желала. Право, Эмиль и без того огорчал ее, а тут еще Лина надоедает. Но что правда, то правда — мух в усадьбе хватало. И до чего ж они были любопытные! Особенно когда в Каттхульте наступало время еды и все собирались вокруг обеденного стола, чтобы съесть свою тарелку доброго мясного супа или что-нибудь еще. Миг — и мухи уже тут как тут! Расселись по столу и тоже желают обедать вместе со всеми.

Только к вечеру устраиваются они на ночлег на потолке кухни. И набиваются, как сельди в бочку, в потолочные щели. О, как мама Эмиля ненавидела мух!

— Несчастные вы черти летучие, в гроб вы меня вгоните! — сказала она. — Надо бы мне купить клейкую бумагу-мухоловку.

Папа Эмиля так испугался ее слов, что даже подпрыгнул. Клейкая бумага-липучка стоила 10 эре один листок. Подумать только! Неужто мама Эмиля на самом деле вбила себе в голову, что ей нужны такие листки?

— Ну уж нет, спасибочки! — съязвил он. — Обойдемся нашей мухоловкой-сачком.

Папа был в таком ужасе от грозящей траты денег, что в этот вечер сам стал выгонять из кухни мух; обычно это делала Лина. В одной рубашке, держа в руках мухоловку, развевающуюся над его головой, он бегал по кухне, пугая несчастных мух, которые расселись на потолке и как раз собрались спать. На дровяном же ларе сидели страшно довольные Эмиль с Идой и смотрели во все глаза на папу. Ну и веселое представление он устроил! Мама тоже смотрела на папу, но вид у нее был невеселый. Почему ей нельзя купить липучки? Ведь все женщины в Лённеберге уже обзавелись ими, купили себе сколько надо!

Папа Эмиля, увидев ее угрюмое лицо, приостановил на миг свои прыжки.

— До чего ж ты все-таки чудная, Альма! — сказал он. — Вынь да положь тебе сейчас же все самое дорогое да модное! Счастье, что в этом доме есть хоть один человек, у которого хватает смекалки беречь денежки!

А потом добавил как бы в шутку:

— Более ловкого и более дешевого ловца мух, нежели нижеподписавшийся Антон Свенссон, тебе никогда не найти! Ты посмотри, как замечательно я это делаю!

Он помчался по кухне, размахивая мухоловкой, так что испуганные насмерть мухи, жужжа, разлетелись во все стороны. Ясное дело, несколько мух попалось в мухоловку, но не очень много. Мама Эмиля, презрительно фыркнув, вышла из кухни и уселась на крыльцо сеней, чтобы остыть. Такой спектакль она больше смотреть не желала!

Папа между тем носился по кухне со своей мухоловкой и не сдавался до тех пор, пока не ударился большим пальцем о дровяной ларь. Тогда-то ему и расхотелось ловить мух.

— Гм, а кстати, пора нам ложиться спать! — сказал он. — Самое время!

Мухи думали абсолютно то же самое и спокойно расселись снова по своим местам в щелях потолка.

И все-таки папа твердо решил: липучек в его доме не будет! Мама Эмиля каждый день ахала да охала из-за мух, но не думайте, что это его трогало.

— Ну тебя с твоими липучками! — говорил он маме. — Начни только швыряться деньгами и покупать что попало, — этак мы по миру пойдем! И кончится все для нас нищенским посохом!

Нищенским посохом! Ничего ужасней этого Эмиль в жизни своей не слыхал! Нищенский посох — это, наверно, палка, на которую опирались обнищавшие люди в прежние времена, когда они таскались по всей округе и попрошайничали. Подумать только, а что, если в один прекрасный день он увидит, как его мама и папа с посохом в руках бродят по усадьбам в Лённеберге, выпрашивая кусок хлеба? Да, в таком случае ему и маленькой Иде тоже придется, конечно, нищенствовать вместе с ними! А все из-за того, что мама растратила их деньги на липучки!

Эмиль стал подготавливать маленькую Иду к тому, что их ожидает.

— Но я смогу вырезать тебе маленький нищенский посох! — сказал он ей в утешение.

Ида громко заревела. Ясно, что она не хотела никаких нищенских посохов, и Эмилю стало ее жалко.

— Не плачь, — сказал он. — Я уж как-нибудь все улажу!

Эмиль долго не спал в тот вечер и без конца раздумывал.

— Уж кто горазд на выдумки, так это Эмиль! Такого головастого и хитрющего парня во всем мире не найдешь! — говаривал обычно Альфред, и это была истинная правда.

И вот теперь Эмиль лежал в своей кроватке и думал изо всех сил — так, что у него раскалывалась голова.

«Во-первых, жалко маму, ведь ей так и не видать этих липучек. Во-вторых, она все равно их купит рано или поздно, уж я-то знаю. И тогда будет жалко папу, которому придется побираться с нищенским посохом в руках. Но, — подумал он, — если все равно придется побираться, то ведь мне лучше было б, к примеру, взяться за нищенский посох уже теперь и выклянчить денег, чтобы купить липучки до того, как мы обнищаем. Да, смотри-ка, стоит только пораскинуть мозгами, как все устраивается. Так я и знал!»

На другой день Эмиль забрался в заросли орешника на коровьем выгоне и принес оттуда подходящую ветку. Из нее он вырезал себе в столярной один из самых красивых на свете нищенских посохов. Вообще-то Эмиль умел обращаться с поделочным ножом так, что любо-дорого смотреть! Да, потому что после каждой озорной проделки он вырезал одного деревянного человечка за другим. У него на полке в столярной скопилось их уже 324. Вот и нищенский посох был сработан рукой мастера — сразу видно. Эмиль украсил весь посох разными вензелями и тонкими завитушками, а как раз посреди завитушек он вырезал так красиво: «НИЩЕНСКИЙ ПОСОХ ЭМИЛЯ СВЕНССОНА». Попрошайничать с таким посохом — одно удовольствие.

Но, конечно, все в Лённеберге знали Эмиля как облупленного — все его выходки и проделки. Поэтому он понимал, что ни один человек во всем приходе ему и гроша ломаного не даст.

«Но вот если они не узнают меня, тогда, может… — думал он. — Мне надо чуточку измениться!..»

На другой день было воскресенье, и Эмиль решил, что вот сегодня все и произойдет. Его мама, и папа, и маленькая Ида поехали в церковь, Альфред спал в людской, а Лина сидела на крыльце и настырно распевала во все горло, чтобы заставить его проснуться:

Зачем завлек мое младое сердце,

Зачем меня заставил полюбить?

Зачем меня ты разлюбил так быстро,

Зачем, зачем покинул ты меня?

А Эмиль тем временем оставался один в горнице. Он сразу же начал переодеваться, чтобы превратиться в нищего ребенка. Это ему прекрасно удалось. Он сам чуть не заплакал, когда увидел себя в зеркале в отцовской шляпе с широкими, опущенными вниз полями, прикрывавшими ему глаза, и в старом отцовском пиджаке, волочившемся чуть ли не по полу. Из-под пиджака высовывались голые грязные мальчишеские ноги. И таким же черным от сажи было его лицо, словно у него в разнесчастной его бедности не хватало средств даже на то, чтобы купить мыло и умыться. Такого душераздирающе нищего ребенка в Лённеберге никогда прежде не видывали, уж это точно, и Эмиль сказал осуждающе:

— Тот, кто не подаст мне такую милостыню, чтоб ее хватило хотя бы на одну липучку, тот — просто скотина, да еще к тому же и бессердечная!

Но разве можно надеяться на этих скупердяев из Лённеберги? И Эмиль надумал начать с пасторской усадьбы. Он точно знал, что жена пастора дома. Пастор был в это время в церкви и читал проповедь, а его домочадцы тоже должны были отправиться туда, хотят они того или нет. Но все в приходе, и Эмиль в том числе, знали, что жена пастора с места двинуться не может, так как у нее болит нога.

«Она добрая и к тому же еще плоховато видит, — подумал Эмиль. — Никакого риска, что она меня узнает».

В это прекрасное воскресное утро жена пастора сидела под высокой рябиной на пасторском дворе и скучала. Ее больная нога лежала на скамеечке, а рядом, на маленьком столике, стояли сок и булочки. Она страшно устала сидеть без дела. И поэтому очень оживилась, увидев маленького мальчика, который как раз входил в калитку с нищенским посохом в руках. Ах, как ужасно живется этим несчастным нищим детям! И как они одеты! К этому ребенку надо быть подобрее!

Эмиль остановился на почтительном расстоянии от пасторши и запел:

Я нищ и гол, я бос и наг,

Но весел я всегда…

Это была прекрасная и благочестивая песня, которую Эмиль выучил в воскресной школе. И когда он спел ее целиком, у жены пастора в глазах стояли слезы.

— Подойди ко мне, дружок, — сказала она. — Тебе в самом деле живется так трудно?

— Да, могу поклясться! — ответил Эмиль.

— Дома у вас, верно, нищета? Есть ли у вас какая-нибудь еда?

Эмиль покачал головой.

— He-а… большей частью мухи!

— Вы едите мух?! — в ужасе вскричала пасторша.

— He-а… пока еще нет, — чистосердечно признался Эмиль. — Но, может, и придется еще их есть!

Раньше ему это и в голову не приходило, но Эмиль с необычайной легкостью мог внушить себе любую дурость. И в самом деле, кто знает, что приходится есть несчастному нищему ребенку?! Теперь и у Эмиля на глазах выступили слезы.

«Этот мальчишка битком набит всякими выдумками и дурацкими проделками!» — не раз говаривала Лина. И она была права. Потому что в эту минуту, стоя на пасторском дворе, Эмиль совершенно явственно ощущал себя несчастным нищим ребенком, которому вскоре придется есть мух. И от одной мысли об этом он громко заревел.

— Милое, дорогое дитя! — сказала пасторша, и не успел Эмиль досыта нареветься, как она сунула ему в кулачок двухкроновую монету.

Две кроны! Это же целых двадцать липучек! Теперь-то он мог выбросить нищенский посох! И он тут же отшвырнул его прочь.

По доброте сердечной пасторша также предложила Эмилю сок и булочки — на дорожку, как говорят.

— Вкусно? — спросила она.

— Куда лучше, чем мухи, это уж точно! — ответил Эмиль.

Назавтра он отправился в лённебергскую лавку и накупил целых двадцать липучек. На обратном пути он от радости весело подпрыгивал на бегу. Какая гигантская неожиданность для мамы с папой, и уж ничуть не меньше для мух!

Везло ему, этому Эмилю! Как раз в тот самый день родители его были приглашены на пир в другом конце прихода и должны были вернуться домой только поздно вечером.

«Ну, теперь-то я успею! — подумал Эмиль. — Только сперва надо, чтобы все эти типы заснули. Ну, Лина, да Ида, да еще целый рой мух!»

К счастью, все они были уже по-вечернему сонными. Вскоре на своем кухонном диване уснула Лина, в своей кроватке в детской — маленькая Ида, а в своих щелях на потолке — мухи.

Тут Эмиль принялся за работу. В кухне была тьма кромешная, но он зажег керосиновую лампу над столом. Лина храпела во сне и ничего не замечала. Так что Эмиль мог спокойно заниматься чем ему вздумается.

Сначала он натянул целую сеть веревок по всей кухне на достаточной высоте, а потом растеребил свой богатейший запас липучек.

«Что и говорить, клейкая работенка да липкая, — подумал он, доставая липучки из тесных коробочек и развешивая их на веревках. — А вообще — это пустяки, лишь бы все получилось так, как я задумал».

Так все и получилось на самом деле. Когда Эмиль управился со своей работой, вся кухня напоминала колонный зал, где колоннами были свившиеся липучки. Да, да, здесь стало куда лучше, чем в любой другой кухне в Лённеберге, где висела всего-навсего одна жалкая липучка, которой ловили мух! Ну теперь-то уж каттхультовские мухи все до единой будут обмануты сразу, одним махом. Когда мухи проснутся завтра рано утром, они по простоте своей подумают, что все это бурое, клейкое, развешанное на длинных веревках по всей кухне, — гигантский завтрак, который приготовили только для них. И не успеют они сообразить, какие они дуры, как все до единой будут беспощадно пригвождены к липучкам. «Ясное дело, их даже немножко жалко, — думал Эмиль, — но ведь никто не звал их в Каттхульт, так что пусть пеняют на себя». И Эмиль ликовал, представляя, как обрадуется мама. Папа, верно, тоже будет доволен, раз у них в Каттхульте теперь столько липучек, да еще совершенно бесплатно. Ведь он не заплатил за них ни одного эре, да и по миру с нищенским посохом ему идти тоже не придется.

Эмиль погасил лампу и лег в постель, радостный, в предвкушении нового дня. Завтра, рано утром, когда его мама и папа выйдут на кухню выпить чашечку кофе, над Каттхультом разнесутся ликующие крики, уж это точно!

Да, тут на самом деле послышались крики, и это глубокой темной ночью! Но крики эти вовсе не были ликующими. Сначала раздался такой страшный вопль, что дом содрогнулся. Это произошло в тот миг, когда папа Эмиля запутался в первой же клейкой ленте, на которую наткнулся. А потом раздался еще более ужасающий вопль, когда он, пытаясь сорвать с себя первую клейкую ленту, почувствовал, как вторая, словно змея, обвила его шею. Затем послышались душераздирающие крики мамы Эмиля и Лины, когда они рванулись к папе, чтобы помочь ему, а вместо этого липучки приклеились к их волосам, залепили им глаза и заодно еще разные другие места. И тогда громко, на весь дом, перекрывая жалобные возгласы женщин, раздался дикий крик папы:

— Э-э-э-миль!

Ну, а что было с Эмилем? Он уже спал! И вообще вскоре на каттхультовской кухне воцарилась тишина. Ведь вся эта троица, которая сражалась там в темноте с клейкими лентами, теперь окончательно запуталась в них и уже больше не кричала. Папа, мама и Лина молча и ожесточенно боролись за то, чтобы высвободиться из липких пут.

— Ну кому бы пришло в голову, что они вздумают сунуться на кухню посреди ночи! — возмущался Эмиль.

Это было, когда он на другой день рассказывал обо всем Альфреду. Эмиль как раз вернулся домой из пасторской усадьбы, куда отвел его за руку отец, чтобы он вернул обратно две кроны и попросил прощения за то, что обманул пасторшу.

— Но разве вы, фру пасторша, не могли вычислить, что это непременно должен был быть только Эмиль и никто другой? — спросил папа Эмиля.

— Нет, мы поняли это лишь когда нашли нищенский посох, — ответила пасторша — эта добрая душа — и ласково улыбнулась.

— Хочешь получить свой посох обратно? — спросил Эмиля пастор.

Но мальчик покачал головой.

— Тогда мы сохраним эту безделицу на память о тебе, — сказал пастор и тоже ласково улыбнулся.

К тому времени, когда Эмиль с папой вернулись домой, мама сожгла все клейкие ленты до одной. А все каттхультовские мухи по-прежнему радостно и назойливо жужжали у нее под носом: ни одна из них ничуть не пострадала.

— Ты прав, Антон, — призналась мама Эмиля. — Не надо было нам никаких липучек. Вообще-то, если разобраться, то именно так и мучают животных. Да, уж я-то знаю, каково это, когда накрепко приклеиваешься к липучке.

Но вот в Каттхульте настало время обеда.

Все собрались вокруг стола, и мухи тоже. Эмиль с огромным аппетитом уплетал брюквенное пюре, а остаток дня просидел в столярной, вырезая своего триста двадцать пятого деревянного старичка.

Один день сменялся другим, лето кончилось, и наконец настала зима. Мухи исчезли. Но Эмиль остался и со свежими силами совершал все новые и новые проделки. Недаром говорила Лина:

— Что летом, что зимой у нашего Эмиля на уме одни проказы!

«НЕЧЕГО ЖАДНИЧАТЬ!» — ЗАЯВИЛ ЭМИЛЬ ИЗ ЛЁННЕБЕРГИ

На хуторе Каттхульт в Лённеберге, где жил тот самый Эмиль — ну да, ты знаешь его, — в воскресенье после Рождества был пир, и приглашены были все жители Лённеберги — от мала до велика. Матушка Альма, мама Эмиля, славилась своими вкусными блюдами. Даже пастор и пасторша охотно бывали на пирах в Каттхульте. Не говоря уж об учительнице, которая была просто сверхсчастлива, когда вместе со всеми пригласили и ее. Ведь это куда веселее, чем сидеть одной в школе длинным воскресным снежным днем.

Да, снега в тот день выпало много. Альфред, каттхультовский работник, все утро проездил на снегоочистителе, а Лина, служанка в Каттхульте, тщательно вымела крыльцо сеней, чтобы в башмаки гостей не набилось слишком много снега.

Услыхав звон колокольчиков, Эмиль и его маленькая сестренка Ида бросились к окну кухни. Уже начали подъезжать на своих санях гости. Только учительница прикатила на финских санках, потому что у нее не было ни собственных саней, ни лошади. Но она все же радовалась, как жаворонок, это было видно издалека.

— Сдается мне, будет весело, — сказала маленькая Ида.

Ее папа, который как раз выходил навстречу гостям, проходя мимо, погладил ее по головке.

— Да, будем надеяться, — сказал он. — Еще бы не весело, ведь все эти пиры влетают нам в копеечку!

— В копеечку! Ничего не поделаешь, — сказала мама Эмиля. — Нас ведь всюду приглашают, так что теперь — наш черед.

И в самом деле, это был веселый, хотя и не совсем обычный пир. И во многом — благодаря учительнице. Она была молодая, жизнерадостная и страх до чего находчивая. И когда все выпили по чашечке кофе, с которого начинался пир, и не знали, чем можно бы еще заняться в ожидании, пока подадут еду, учительница сказала:

— Пойдемте на двор, поиграем немного в снежки.

Такой дурости, да еще на пиру, в Лённеберге никогда и не слыхивали. Все удивленно посмотрели друг на друга, а папа Эмиля сказал:

— Поиграть в снежки? Это что еще за дурацкая затея?

Но Эмиль тут же выбежал из дому и ринулся прямо в снег. Вот это жизнь так жизнь, эх! За ним длинной вереницей выбежали все дети, которые были на пиру, — тоже очень оживившиеся. А учительница, в плаще и галошах, отважная и дерзкая, как полководец, уже стояла в дверях, готовая выйти во двор.

— А что, никто из родителей не желает пойти с нами? — поинтересовалась она.

— Мы, верно, еще не совсем чокнутые, — ответил папа Эмиля.

Но Лина была достаточно чокнутая и готова на все. Она тайком выбралась из дома, когда никто не видел, и с сияющими глазами кинулась играть в снежки. И как раз тогда, когда всего нужнее была на кухне.

Матушка Альма за голову схватилась, увидев, как Лина, утопая в снегу, надрываясь от хохота, в каком-то дичайшем угаре расшвыривает во все стороны снежки. Никогда еще ни одна служанка не вела себя так на пиру в Лённеберге.

— Антон, — сказала мама Эмиля мужу. — Сейчас же пойди и приведи Лину. Ей надо нарезать хлеб, а не играть в снежки.

Папа Эмиля, ворча, натянул сапоги. Разве можно допустить такое безобразие, когда сам Антон Свенссон, церковный служка, устраивает пир!

И он тоже вышел на заснеженный двор. Уже начало смеркаться, а легкий снежок все продолжать падать. Никто не обратил на папу Эмиля ни малейшего внимания. Все только горланили и смеялись. А хуже всех вела себя Лина. Ну и, понятно, Эмиль. Он швырялся снегом во все стороны, так что казалось, будто вьюга метет. Внезапно он так сильно и метко запустил снежком в окошко овчарни, что раздался страшный звон: стекло разлетелось на мелкие осколки.

— Э-э-э-миль! — закричал тут же его папа.

Но Эмиль ничего не видел и не слышал.

И тут вдруг папа тоже получил сильный и меткий удар. Это невозможно себе даже представить: снежок попал прямо в разинутый рот папы Эмиля. А Эмиль этого даже не заметил.

До чего же жалко было церковного служку из Каттхульта! Он не мог больше кричать на Эмиля и не мог призвать к ответу Лину, хотя и то, и другое было крайне необходимо. Единственное, что мог выдавить из себя папа, было:

— Эх-эх-эх!

Что ему, бедняге, делать? Учительница заметила его, когда он промчался мимо нее, и радостно закричала:

— Ой, как хорошо! Батюшка Антон тоже хочет поиграть с нами в снежки?!

Тогда совершенно обезумевший папа Эмиля быстро юркнул в столярную и там попытался вытащить снежок изо рта. Но ничего не получилось! Снежок застрял во рту, как пушечное ядро. Снежки-то Эмиль лепил крепкие!

«Ладно, буду стоять здесь как чучело, пока он не растает», — подумал папа Эмиля, кипя от злости.

Но в это время мимо пробегал в снежной круговерти Эмиль, и он заметил вдруг отца.

— А, папа! Почему ты тут стоишь? — спросил Эмиль.

— Эх-эх-эх, — прокряхтел его папа.

— Что с тобой? — удивился Эмиль. — Ты никак заболел?

Тут папа Эмиля, схватив сынишку за воротник, швырнул его в столярную. И, издав последний кровожадный вопль: «Эх-эх-эх!» — он заложил дверь на засов, оставив Эмиля один на один с самим собой — осознавать, что натворил он на этот раз.

Папа же Эмиля, окончательно измученный залетевшим ему в рот снежком и нуждаясь хоть в какой-нибудь помощи и утешении, пробрался окольным путем на кухню.

Мама Эмиля стояла у плиты среди котелков и сковородок и готовила соус для телячьего жаркого. А услыхав, что дверь за ее спиной отворилась, она, конечно же, решила, что явилась Лина. Она повернула голову, чтобы сказать служанке пару теплых слов. Но на пороге стояла вовсе не Лина.

Угадай, закричала ли мама Эмиля от ужаса, увидев в дверях привидение? Да, ясное дело, это было привидение, с вытаращенными глазами и разинутой пастью, в которой светилось что-то страшно белое! О, как безумно стонало это привидение:

— Эх-эх-эх!

Мама Эмиля испугалась так, что вся тоже побелела. Но потом-то она увидела, кто это! Это был ее Антон, и никто иной!

Он беспомощно тыкал пальцем в то, что торчало у него во рту. И когда мама Эмиля поняла, что это — снежок, она разразилась диким хохотом.

— Старый ты дурень! Играть в снежки, как мальчишка! Совсем, что ли, рехнулся?

Но в ответ раздалось лишь «Эх-эх-эх!», звучавшее с такой угрозой, что она не решилась больше вымолвить ни слова.

Между тем Эмиль сидел в столярной. Там было уже довольно темно, и он не мог вырезать деревянного старичка, как он обычно делал после очередной проделки.

«Ничего, я вырежу его завтра!» — подумал он.

Эмиль оглядел всех своих старичков, которые теснились на полке. Их было теперь уже несколько сотен, а новые появлялись один за другим по мере того, как Эмиль совершал свои новые проделки.

Были такие люди, которые охотно купили бы некоторых его старичков. Например, пастор. А одна богатая дама из Виммербю пыталась выторговать всю его коллекцию. Но Эмиль не желал ничего продавать. К тому же Альфред советовал ему сохранить своих старичков, пока Эмиль не станет взрослым.

— Подаришь их своим детям, если у тебя будут хоть какие ни на есть, — посоветовал Альфред.

— Ясное дело, будут, это точно, — заверил его Эмиль.

Теперь, сидя в столярной, он страшно радовался своим старичкам. Но вдруг неожиданно явилась маленькая Ида и выпустила его на свободу.

— Пора обедать, — сказала маленькая Ида.

Да, и вправду, пора обедать! Пора наесться до посинения. Сначала гостей ожидал огромный шведский стол со множеством сортов селедки и колбас, солений и варений, и омлетов, и прочих лакомых блюд. Затем телячье жаркое с картофелем и сливочным соусом, а под конец сырная лепешка с вишневым вареньем и взбитыми сливками.

Первой на всех пирах накладывала себе еду жена пастора. Так поступила она и на этот раз. А затем уже другие лённебержцы налетели на стол, как стая голодных ворон.

Все ели и ели без конца, ели так, что можно было задохнуться или лопнуть. А потом они просто сидели за столом, отяжелевшие и неподвижные, почти не в состоянии разговаривать друг с другом.

Однако учительнице это было не по душе. Теперь ей захотелось, чтобы все играли в разные игры.

— И никому не удастся улизнуть! — заявила она. — Все должны участвовать в игре!

Потому что это хорошо, когда родители играют со своими детьми. Да, это, по правде говоря, просто необходимо, уверяла она.

И она в самом деле заставила всех плясать вокруг елки. Даже солидные старики-крестьяне и толстые матушки-крестьянки бегали, согнувшись, вокруг елки и пели так, что просто гром гремел:

Виппен-типпен пек лепешки,

Пек лепешки я,

Собралась у нас в пекарне

Целая семья.

Мама Эмиля также отплясывала живо и в свое удовольствие. Потому что раз уж так необходимо играть со своими детьми, она хотела, в самом деле, сделать все, что в ее силах. Папа Эмиля не плясал. Но он стоял там и смотрел на пляшущих, и вид у него был очень довольный. Частично оттого, что он с помощью мамы Эмиля и небольшого количества теплой воды освободился от злосчастного снежка. А частично оттого, что гости его так радовались и были так оживлены.

Но настоящее веселье было еще впереди. Потому что, когда все наплясались вволю, учительница решила, что теперь, пока они отдыхают, им надо играть сидя. Она знает одну такую игру — очень веселую, сказала учительница. Игра называлась: «Поеду в город и раздобуду себе женишка!» А теперь все должны научиться, как играть в эту игру.

— Сядь сюда, Лина! — пригласила служанку учительница, показав на стул, поставленный ею посреди горницы.

Лина не знала, что из этого получится, но уселась, хихикая, на стул, как ей и велели.

И тогда учительница сказала:

— Теперь говори: «Поеду в город и раздобуду себе женишка!»

Лина еще громче захихикала, но послушно повторила эти слова. И посмотрела на Альфреда, сидевшего в углу.

Тут Альфред поднялся.

— Пожалуй, надо мне сходить на скотный двор, посмотреть, что там и как, — произнес он.

И мигом, не успели оглянуться, как он уже скрылся за дверью, да, да! Он боялся, что попадется! И все-таки он и не подозревал, какая это коварная игра.

Учительница достала откуда-то старую меховую шапку и нахлобучила ее Лине на глаза. Для того, чтобы Лина вообще ничего не видела.

— Итак, — сказала учительница, — ты была в городе и раздобыла себе женишка!

И она показала пальцем на пастора. Подумать только, как она посмела!

— Это он? — спросила учительница.

— Откуда мне знать? — отчаянно прыснула со смеху Лина прямо в шапку.

— Ты должна сказать «да» или «нет», — рассердилась учительница. — Я буду тыкать пальцем во всех этих господ подряд, и одному из них ты должна сказать «да»!

Тут она показала пальцем на торпаря из Кроки.

— Это он? — спросила учительница.

И Лина тотчас же попалась на удочку и в неразумии своем сказала «да».

Тогда учительница стащила с нее шапку и сказала, что теперь Лина должна подойти и поцеловать торпаря из Кроки.

— Никогда в жизни! — заявила Лина.

— Тогда тебе придется заплатить штраф в десять эре, чтобы откупиться, — возразила учительница. — Такая уж это игра!

Но папе Эмиля игра пришлась не по вкусу:

— Никогда ничего подобного не слышал! — возмутился он. — И это таким вот дурацким фокусам обучают у вас в школе?!

Но все, кто был на пиру, сочли игру очень веселой. Теперь абсолютно все до единого желали видеть, как Лина целует торпаря из Кроки. Да, да, ведь у нее не было десятиэровой монетки, чтобы откупиться.

— Была не была, — решилась Лина и отпустила поцелуй с такой быстротой, что он никому не доставил радости, и меньше всех — торпарю из Кроки.

Но в дальнейшем дело пошло куда лучше. Потому что началось то, что в дальнейшем во все времена стало называться в округе «великий поцелуйный пир в Каттхульте».

— Все должны участвовать в игре! — снова заявила учительница, и все целовались и были счастливы. Но когда подошла очередь пастора, папа Эмиля аж весь затрясся, не слишком ли далеко зашла вся эта игра? А вообще-то пастору выпало на долю поцеловать маму Эмиля.

Но он всего-навсего взял ее руку и поцеловал так учтиво и благородно, что мама Эмиля почувствовала себя чуть ли не королевой.

А потом меховую шапку нахлобучили на глаза торпарю из Кроки.

— Я поехал в город раздобыть себе невесту, — с глубокой надеждой и ожиданием сказал он.

Но, стянув с себя шапку и увидев, что ему надо поцеловать пасторшу, он решительно заявил:

— Ну уж нет, плачу сколько угодно, только чтоб откупиться!

Какие злые слова! Потому что даже самые-пресамые уродливые и чрезмерно толстые пасторши расстраиваются, если кто-нибудь так говорит.

Учительница, конечно, тоже расстроилась, когда торпарь из Кроки так опозорил жену пастора. Но она попыталась сделать вид, что его попытка откупиться пришлась весьма кстати.

— Понятно, милый батюшка из Кроки думает о бедняках из богадельни! — нашлась учительница. — Надеюсь, что многие здесь заплатят штраф, и тогда у нас будет немного денег на табачок и кофе для бедняков.

Больно дошлая была эта учительница!

Но игра продолжалась, и все, особенно молодые парни и девушки, были страшно довольны ею.

Под конец настала очередь Эмиля нахлобучить на глаза шапку.

— Я поехал в город раздобыть себе невесту! — задорно сказал он.

Но когда учительница указала ему на нескольких девочек, а Эмиль только и повторял все время «нет», она взяла да и указала ему на пасторшу.

— Это она? — спросила учительница.

— Да, вот эта как раз по мне! — ответил Эмиль.

Тут все начали громко хохотать, а когда Эмиль сорвал с себя шапку, он понял — почему. Наверно, они думали: «Это ж надо рехнуться, ему в невесты — пасторшу, нет, это слишком!» А вообще-то, может, они думали, что пасторша вообще уже никому в невесты не годится. Наверное, она и сама так думала, поскольку лицо у нее было багрово-красное, а вид такой, будто ей стыдно.

— Вон оно как… — протянул Эмиль.

Он медленно подошел к пасторше и стал прямо перед ней; видно было, что он чуть колеблется. А гости так и покатывались с хохоту, им было жутко смешно. Но никто бы не сказал, что пасторше это пришлось по душе, да и пастору тоже.

— Бедный Эмиль! — пожалела мальчика жена пастора. — Разве у тебя нет десяти эре, чтобы откупиться от меня?

— Ясное дело, есть! — заявил Эмиль. — Но я и не подумаю откупаться!

И мигом вскарабкался на колени к пасторше.

Тут все даже икнули от удивления: что это с мальчишкой, никак чокнулся?

Но Эмиль сидел как ни в чем не бывало. Он ласково посмотрел пасторше в глаза, а потом вдруг обнял ее за шею и крепко поцеловал восемь раз подряд.

Тут снова раздался взрыв хохота — еще громче, чем прежде. Но Эмиль спокойно сполз с колен пасторши — он нацеловался всласть.

— Нечего жадничать! — заявил он. — Раз у меня теперь есть невеста, значит, есть! Никуда не денется!

— Хи-хи-хи! — надрывался торпарь из Кроки, хлопая себя по коленям. Да и все гости до единого хохотали просто неудержимо. Ну уж этот Эмиль, подумать только, устроить представление с самой пасторшей! Хотя, конечно, получилось страшно весело! Так думали абсолютно все.

Но папа Эмиля очень разозлился: ведь никому не дозволено так вести себя у него на пиру!

— А ну замолчите! — приказал он. — Нечего смеяться!

И положил свою грубую ручищу на головку Эмиля:

— А это ты вроде по любви сделал, Эмиль! Ты — хороший мальчик… иногда.

— Конечно, он хороший! — поддержала папу Эмиля пасторша. — Самый лучший во всей Лённеберге!

Лицо Эмиля озарила улыбка. Он так радовался, что готов был подпрыгнуть до потолка. И вовсе не потому, что его похвалила пасторша. А потому, что так сказал о нем его папа. Подумать только, его папа считает, что он — Эмиль — хороший! Подумать только, он считает так, — пусть хоть один раз в жизни!

Но настал вечер, было уже поздно. Пир подошел к концу, а пастор затянул обычный свой псалом, тот, который всегда пели в Лённеберге, когда пора было разъезжаться по домам.

От нас уходит светлый день,

К нам не вернется он… —

благоговейно запели гости; теперь все они наигрались до изнеможения.

И еще на этом самом пиру они придумали пословицу, которая потом долгое время повторялась в Лённеберге:

«„Нечего жадничать!“ — заявил Эмиль, когда целовал пасторшу».

Пурга кончилась. И когда сани одни за другими, звеня колокольчиками, спускались вниз с каттхультовских горок, стоял ясный, красивый зимний вечер, а дорога была хорошая и накатанная. Альфред с Эмилем, стоя на конюшенной горке, смотрели, как все гости отправляются в путь, а последними — пастор с пасторшей.

— Как-то немного непривычно мне целовать пасторш, — задумчиво произнес Эмиль. — Но раз дело сделано — значит, сделано!

— Целых восемь раз! — восхитился Альфред. — Разве нужно было столько?

Эмиль в раздумье глянул вверх, на звезды. Нынешним вечером они так ярко сияли над Каттхультом!

— Кто знает, — сказал он под конец, — может, мне больше никогда в жизни не придется целовать ни одну пасторшу! А надо попробовать все, что только есть на свете!

— Да, может статься, так оно и будет, — согласился Альфред.

На другое утро Эмиль отправился в столярную, чтобы вырезать деревянного старичка, которого не успел сделать вчера вечером. Теперь он принялся за работу. И ему показалось, что старичок получился очень хороший. Ну просто вылитая пасторша!

Эмиль оглядел своих деревянных старичков. Ведь он так радовался им! И он вспомнил, что сказал ему однажды Альфред. О детях, которые, может, у него когда-нибудь будут. Поэтому он взял обрезок доски среднего размера и гладко-гладко обстругал ее. Затем он крепко прибил ее к стенке над полкой с деревянными старичками.

«Она будет висеть тут до скончания мира», — подумал он.

И столярным карандашом начертал на доске свою волю:

МОИ ДОРОГИЕ ДЕТИ!

ЭТИХ СТАРИЧКОВ ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ СЕБЕ НА ПАМЯТЬ О ВАШЕМ ОТЦЕ ЭМИЛЕ СВЕНССОНЕ.

КАТТХУЛЬТ,

ЛЁННЕБЕРГА.

Пиппи Длинныйчулок

(пер. Л. Брауде)

Дорогие ребята!

Трудно представить себе, что есть дети, которые выросли, стали взрослыми, так и не подозревая о существовании Пиппи Длинныйчулок!

Позвольте, спросите вы, почему Пиппи? Ведь эта девочка — Пеппи!

В самом деле, уже не менее двух поколений детей и взрослых нашей страны привыкли называть удивительную веселую рыжеволосую девочку в разных чулках, героиню повести Астрид Линдгрен, именно так — «Пеппи». Однако писательница называет ее «Пиппи», да-да, потому что это имя придумала маленькая дочь Астрид Линдгрен — Карин, попросив рассказать ей про Пиппи Длинныйчулок. Астрид так и сделала, а в 1945 году выпустила первую часть трилогии «Пиппи Длинныйчулок», за которой последовали «Пиппи Длинныйчулок садится на корабль» (1946), «Пиппи Длинныйчулок на острове куррекурредутов» (1948).

Итак, Пиппи Длинныйчулок в 1995 году исполнилось 50 лет, и юбилей ее широко отмечали в разных странах, особенно в Швеции. Но Пиппи так и не стала взрослой, не захотела перейти в мир мелких и скучных забот.

Дорогие дети, вас вновь ожидает встреча с героиней замечательной книжки Астрид Линдгрен! Только эту героиню с 1993 года, когда книжка о ней в новом переводе появилась в издательстве «Карелия», зовут Пиппи. Зовут так, как назвала ее сама писательница и как называют ее шведские дети. Так будете называть ее и вы.

Только не забудьте поставить ударение на первом слоге: «Пиппи». Вот так!

Счастливого тебе пути к детям, дорогая Пиппи!

Людмила Брауде

ПИППИ ПОСЕЛЯЕТСЯ НА ВИЛЛЕ ВВЕРХТОРМАШКАМИ

На окраине маленького-премаленького городка был старый запущенный сад. В саду стоял старый дом, а в доме жила Пиппи Длинныйчулок. Ей было девять лет, и жила она там совершенно одна. У нее не было ни мамы, ни папы; и, собственно говоря, это было не так уж и плохо. Некому было говорить ей, что пора ложиться спать, как раз тогда, когда ей было всего веселей. И никто не заставлял ее пить рыбий жир, когда ей гораздо больше хотелось карамелек.

Когда-то у Пиппи был папа, которого она очень любила. Да, по правде говоря, у нее была и мама, но так давно, что она ее и не припомнит. Мама умерла, когда Пиппи была всего-навсего крошечной малышкой, которая лежала в колыбели и так ужасно орала, что никто просто не мог находиться поблизости. Теперь Пиппи думала, что ее мама сидит наверху, на небе, и смотрит сквозь маленькую дырочку вниз на свою дочку. И Пиппи частенько махала ей рукой и говорила:

— Не бойся! Я не пропаду!

Папу Пиппи помнила. Он был капитаном и плавал по морям-океанам, а Пиппи плавала вместе с ним на его корабле до тех пор, пока папу однажды во время шторма не сдуло ветром прямо в море и он не исчез. Но Пиппи была совершенно уверена в том, что в один прекрасный день он вернется назад. Она никак не могла поверить, что он утонул. Она верила в то, что он выплыл на берег, на остров, где полным-полно негров, и стал королем всех этих негров, и все дни напролет расхаживает по острову с золотой короной на голове.

— Моя мама — ангел, а папа — негритянский король. Не у всякого ребенка такие знатные родители, — частенько говаривала довольная собой Пиппи. — И как только папа построит себе новый корабль, он приплывет за мной, и я стану негритянской принцессой. Тра-ля-ля! Вот будет здорово-то!

Старый дом, который стоял в саду, ее папа купил много лет тому назад. Он думал, что будет жить там с Пиппи, когда состарится и не сможет больше плавать по морям. Но вот тут-то как раз и случилась эта досадная неприятность: его сдуло ветром в море. Пиппи знала, что он непременно вернется обратно, и она прямиком отправилась домой, чтобы ждать его там. Дом назывался Вилла «Виллекулла», что значит «Вилла Вверхтормашками», или «Дом Вверхдном». Он стоял в саду, готовый к ее приезду, и ждал. В один прекрасный летний вечер она распрощалась со всеми матросами на папином корабле. Они очень любили Пиппи, а Пиппи очень любила их…

— Прощайте, мальчики, — сказала Пиппи, перецеловав их всех по очереди в лоб. — Не бойтесь за меня, я не пропаду!

Она захватила с собой с корабля маленькую обезьянку по имени господин Нильссон — ее она получила в подарок от папы — и большой чемодан, битком набитый золотыми монетами. Матросы стояли у перил и смотрели вслед Пиппи, пока она не скрылась из виду. Она шла, крепко держась на ногах и не оборачиваясь. В руке у нее был чемодан, а господин Нильссон устроился у нее на плече.

— Удивительный ребенок! — сказал один из матросов, когда Пиппи исчезла вдали, и вытер слезу.

Он был прав. Пиппи была в самом деле удивительным ребенком. А самым удивительным в ней была ее огромная сила. Она была так сильна, что во всем мире не нашлось бы полицейского, который мог бы помериться с ней силой. Она могла бы поднять даже лошадь, если бы хотела. И она этого хотела. У нее была собственная лошадь, она купила ее, уплатив одну монету из кучи своих золотых в тот самый день, когда вернулась домой на Виллу Вверхтормашками. Она всегда мечтала о собственной лошади. И теперь ее лошадь жила на веранде. Но когда Пиппи хотелось выпить там чашечку кофе после обеда, она, без лишних слов подняв лошадь на руки, выносила ее в сад.

По соседству с Виллой Вверхтормашками был другой сад и другой дом. В этом доме жили папа и мама со своими двумя милыми детишками — мальчиком и девочкой. Мальчика звали Томми, а девочку — Анника. Это были двое исключительно добрых, хорошо воспитанных и послушных детей. Томми никогда не грыз ногти и всегда делал то, о чем просила его мама. Анника никогда не скандалила, если не выполняли ее желания. И всегда выглядела очень нарядно в своих коротеньких наглаженных ситцевых платьицах, которые очень боялась запачкать. Томми и Анника так хорошо играли вдвоем в своем саду! Но им часто хотелось, чтобы еще какой-нибудь ребенок играл вместе с ними. А в те времена, когда Пиппи по-прежнему плавала по морям со своим папой, они, повиснув иногда на заборе, говорили друг другу:

— Надо же, какая глупость! Почему никто не переезжает в этот дом?! Кто-то же должен жить здесь! Кто-то, у кого есть дети!

В тот самый прекрасный вечер, когда Пиппи впервые переступила порог Виллы Вверхтормашками, Томми и Анники не было дома. Они уехали на неделю повидаться с бабушкой. И потому понятия не имели о том, что кто-то поселился в соседнем доме. А когда, стоя у калитки в первый же день после возвращения домой, они выглядывали на улицу, то по-прежнему не знали, что рядом с ними живет ребенок, с которым можно вместе играть. Как раз в ту самую минуту, когда они, стоя у калитки, думали, чем им заняться, или о том, что в этот день может случиться какая-то радость, или же о том, что этот день, наоборот, будет скучным и они ничего не смогут придумать… как раз в ту самую минуту калитка Виллы Вверхтормашками отворилась и оттуда вышла маленькая девочка. Это была самая удивительная девочка, какую когда-либо доводилось видеть Томми и Аннике. И этой девочкой была Пиппи Длинныйчулок, которая отправлялась на утреннюю прогулку. И вот как она выглядела.

Ее волосы, точь-в-точь такого же цвета, как морковка, были заплетены в две тугие косички, торчавшие в разные стороны. Нос у нее был точь-в-точь как маленькая картофелинка и весь пестрел веснушками, рот до ушей — широкий-преширокий, а зубы белые. Ее платье было тоже удивительным. Пиппи сама сшила его. Предполагалось, что оно будет голубым, но голубой ткани не хватило, и Пиппи пришлось вшить то тут, то там несколько обрезков красной. На ее длинные тоненькие ножки были надеты длинные же чулки — один коричневый, другой черный. А еще на ней были черные туфли, размером вдвое больше ее ног. Эти туфли папа купил ей на вырост в Южной Америке, и Пиппи ни за что не желала надевать другие.

Но что особенно поразило Томми и Аннику и заставило их вытаращить глаза — так это обезьянка, сидевшая на плече незнакомой девочки. Это была маленькая мартышка, одетая в синие брючки, желтую курточку и белую соломенную шляпку.

Пиппи шла по улице. Он шла, ступая одной ногой по тротуару, а другой — по мостовой. Томми и Анника смотрели ей вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду. Через некоторое время она вернулась назад. Теперь она шла задом наперед. Для того чтобы не поворачиваться, когда придется идти обратно домой. Дойдя до калитки Томми и Анники, Пиппи остановилась. Дети молча смотрели друг на друга. Наконец Томми спросил:

— Почему ты идешь задом наперед?

— Почему я иду задом наперед? А разве мы живем не в свободной стране? Разве здесь нельзя ходить как пожелаешь? А вообще-то, если хочешь знать, в Египте все так ходят и это никому не кажется странным.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Томми. — Ты ведь не была в Египте.

— Я не была в Египте! Можешь зарубить себе на носу, что я там была. Я была везде, на всем земном шаре, и навидалась вещей куда более удивительных, чем люди, которые ходят задом наперед. Интересно, что бы ты сказал, если б я ходила на руках? Так, как ходят люди в Дальней Индии?

— Ты все врешь, — сказал Томми.

Пиппи немножко подумала.

— Да, ты прав. Я вру, — печально сказала она.

— Врать — нехорошо, — заявила Анника, осмелившаяся наконец-то открыть рот.

— Ага, врать нехорошо, — еще печальнее сказала Пиппи. — Но я иногда забываю об этом, понятно? Да и как вообще можно требовать, чтобы девочка, у которой мама — ангел, а папа — негритянский король и которая сама всю свою жизнь плавала по морям, всегда говорила бы правду? А кроме того, — добавила Пиппи, и все ее веснушчатое личико засияло, — скажу вам, что в Конго не найдется ни единого человека, который говорил бы правду. Они врут там целыми днями. Начинают с семи утра и врут, пока солнце не зайдет. Так что если меня угораздит когда-нибудь соврать, вам надо попытаться простить меня и вспомнить, что все это оттого, что я слишком долго жила в Конго. Мы ведь все-таки можем подружиться? Правда?

— Мы бы с радостью! — сказал Томми и внезапно почувствовал, что этот день наверняка будет нескучным.

— А вообще-то почему бы вам не позавтракать со мной? — спросила Пиппи.

— Да, почему бы нам этого не сделать? Пойдем, Анника?

— Да, — согласилась Анника, — пойдем сейчас же.

— Но сначала я должна представить вас господину Нильссону, — сказала Пиппи.

И тогда обезьянка, сняв шляпу, вежливо поздоровалась.

И вот они, открыв ветхую калитку Виллы Вверхтормашками, по усыпанной гравием дорожке, окаймленной старыми, поросшими мхом деревьями (до чего же хорошо на них взбираться!), прошли прямо к дому и поднялись на веранду. Там стояла лошадь и жевала овес прямо из супницы.

— А почему это у тебя на веранде лошадь? — спросил Томми.

Все лошади, которых он знал, жили в конюшнях.

— Хм, — задумчиво произнесла Пиппи. — На кухне она бы только болталась под ногами. А в гостиной ей не нравится.

Томми и Анника погладили лошадь, а потом прошли дальше в дом. Там были кухня, гостиная и спальня. Но похоже, на этой неделе Пиппи забыла, что по пятницам нужно делать уборку. Томми и Анника осторожно огляделись по сторонам — а вдруг в каком-нибудь углу сидит этот негритянский король. За всю свою жизнь они никогда не видали ни одного негритянского короля. Но в доме и следа никакого папы не было, и никакой мамы тоже, и Анника робко спросила:

— Ты живешь здесь совсем одна?

— Ясное дело, нет. Ведь со мной живут господин Нильссон и лошадь.

— Да, но я спрашиваю, есть ли у тебя тут мама и папа?

— Нет никогошеньки, — радостно ответила Пиппи.

— Но кто же говорит тебе по вечерам, когда тебе нужно ложиться спать или что-нибудь в этом роде? — спросила Анника.

— Это делаю я сама, — сказала Пиппи. — Сначала я говорю это один раз ласково, и если не слушаюсь, то говорю это еще раз уже строго, а если я все-таки не желаю слушаться, то задаю сама себе взбучку. Понятно?

Томми и Анника так и не поняли все до конца, но подумали, что, быть может, так жить вовсе не плохо. Тем временем они вышли на кухню, и Пиппи заорала:

— Здесь будут печь блины! Здесь будут жарить блины! Здесь будут кормить вкусными блинами!

И, схватив три яйца, она подбросила их высоко в воздух. Одно яйцо свалилось ей прямо на голову и разбилось, а желток потек прямо на глаза. Два же других яйца она ловко поймала в кастрюльку, где они и разбились.

— Я всегда слышала, что желтком хорошо мыть волосы, — сказала Пиппи и вытерла глаза. — Вот увидите, они сейчас начнут расти так, что только треск пойдет! Вообще-то в Бразилии все люди расхаживают с желтком в волосах. Потому-то и лысых там вовсе нет. Только однажды нашелся там старикашка, такой чокнутый. Он съел все желтки, вместо того чтобы смазать ими волосы. Вот он-то и облысел по-настоящему, и когда он показывался на улице, начиналась такая свалка, что приходилось вызывать на помощь полицию по радио.

Рассказывая все это, Пиппи умело выгребала пальцем яичную скорлупу из кастрюльки. Потом, взяв банную щетку, висевшую на стене, она стала взбивать ею жидкое тесто, да так, что только брызги по стенам полетели. Затем она вылила все, что осталось в кастрюльке, на сковородку, стоявшую на плите. Когда блин подрумянился с одной стороны, она подбросила его на сковородке чуть ли не до самого потолка, при этом блин перевернулся в воздухе. Но Пиппи тут же снова поймала его сковородкой. И когда блин был готов, она швырнула его наискосок через всю кухню, прямо на тарелку, стоявшую на столе.

— Ешьте, — закричала она, — ешьте, пока он не остыл!

Томми с Анникой стали есть, и блин показался им очень вкусным. Пиппи пригласила их подняться в гостиную. Из мебели там было лишь огромное-преогромное бюро с откидной крышкой и со множеством мелких-премелких ящичков. Открыв ящички, Пиппи показала Томми и Аннике все сокровища, которые она там хранила. Там были диковинные птичьи яйца и удивительные раковины и камешки, маленькие изящные шкатулочки, красивые зеркальца в серебряной оправе, жемчужные ожерелья и другие диковинки, что Пиппи и ее папа покупали во время своих кругосветных путешествий. Пиппи вручила каждому из своих новых друзей подарок на память. Томми получил кинжал с блестящей перламутровой ручкой, Аннике же досталась маленькая шкатулочка, крышка которой была покрыта хрупкими ракушками. В шкатулочке лежало колечко с зеленым камешком.

— А теперь берите свои подарки и идите домой, — сказала Пиппи, — чтобы вернуться завтра утром обратно. Потому что если вы не пойдете домой сейчас, вы не сможете вернуться снова. А это было бы жалко.

Томми и Анника думали так же. И они пошли домой. Мимо лошади, которая съела уже весь овес, и через калитку, ведущую к Вилле Вверхтормашками.

ПИППИ ИЩЕТ РАЗНЫЕ ВЕЩИ И ВВЯЗЫВАЕТСЯ В ДРАКУ

Наутро Анника проснулась рано. Быстро выскочив из кровати, она чуть слышно подкралась к Томми.

— Проснись, Томми, — сказала она, дернув брата за руку. — Просыпайся, пойдем к этой смешной девочке в больших туфлях!

Томми тут же проснулся.

— Я даже во сне знал: сегодня случится что-то веселое, хотя и не мог вспомнить, что именно, — сказал он, срывая с себя пижамную курточку.

Затем брат с сестрой понеслись в ванную. Они умылись и почистили зубы быстрее, чем всегда, а оделись быстро и весело. И на целый час раньше, чем ожидала мама, съехали вниз по перилам с верхнего этажа и приземлились точно у стола, накрытого к завтраку. Усевшись за стол, они закричали, что сию же минуту желают получить свой горячий шоколад.

— А что вы будете делать? — спросила мама. — Куда вы так спешите?

— Мы пойдем к новенькой девочке в соседний дом, — сказал Томми.

— Может, мы останемся там на целый день, — добавила Анника.

В то утро Пиппи как раз пекла пряники.

Она замесила целую гору теста и вывалила его на пол кухни.

— Потому что, — сказала Пиппи своей маленькой обезьянке, — разве управишься на одной доске для теста, если нужно выпечь самое меньшее пятьсот пряников?

И вот она, лежа на полу, старательно вырезала пряники в форме сердечка.

— Перестань влезать в тесто, господин Нильссон, — раздраженно сказала она в ту самую минуту, когда в дверь позвонили.

Вскочив с пола, Пиппи открыла дверь. Девочка была с ног до головы обсыпана мукой и походила на мельника. И когда она стала сердечно трясти руки Томми и Аннике, их всех окутало мучное облако.

— Молодцы, что заглянули ко мне, — сказала она и отряхнула передник, так что новое облако муки осыпалось на детей и попало им в горло. Томми и Аннике досталось столько муки, что они закашлялись.

— Что ты делаешь? — спросил Томми.

— Ха, если я скажу, что очищаю трубу от сажи, ты мне все равно не поверишь, — ответила Пиппи. — Не такой уж ты простак! Ясное дело, что я пеку пряники. Но скоро я кончу. Посидите пока на дровяном ларе.

О, Пиппи умела работать быстро! Томми и Анника сидели на дровяном ларе и смотрели, как она раскатывает тесто, и как кидает пряники на противни, и как швыряет противни в духовку. Им казалось, что они сидят почти что в кино.

— Готово! — наконец сказала Пиппи и снова с шумом захлопнула дверцу духовки за последними противнями.

— Что мы теперь будем делать? — поинтересовался Томми.

— Не знаю, что вы собираетесь делать, — сказала Пиппи. — Я-то не собираюсь бить баклуши. Я — искальщица вещей, а у них и минутки свободной не бывает.

— Ты сказала, что ты… Кто, кто ты?

— Искалыцица вещей.

— А что это такое? — спросил Томми.

— Ну, та, что разыскивает разные вещи! Кем же еще она может быть! — ответила Пиппи, сметая в небольшую кучку всю муку, рассыпанную по полу. — Весь мир битком набит разными вещами, и просто необходимо, чтобы кто-нибудь их искал. Именно этим искальщики вещей и занимаются.

— А что это за вещи? — поинтересовалась Анника.

— О, всякие разные, — сказала Пиппи. — Слитки золота, и страусовые перья, и дохлые крысы, и маленькие-премаленькие гайки, и многое другое в том же роде.

Такое занятие показалось Томми и Аннике крайне интересным, и им тоже захотелось стать искальщиками вещей. Правда, Томми сказал, что надеется найти слиток золота, а не маленькую-премаленькую гайку.

— Посмотрим, что нам попадется, — сказала Пиппи. — Всегда ведь что-нибудь да найдешь. Но надо торопиться, пока не явятся какие-нибудь другие искальщики вещей и не расхватают все золотые слитки, какие только есть в здешних местах.

Трое искальщиков вещей тут же двинулись в путь. Они решили, что лучше всего начать поиски вокруг окрестных домов. Ведь Пиппи сказала: можно, ясное дело, найти малюсенькую гайку и далеко-далеко в лесной чаще. Но уж лучшие-то вещи, во всяком случае, валяются почти всегда поблизости от тех мест, где живут люди.

— Хотя, — добавила она, — бывает и наоборот. Помню, как однажды я искала вещи в джунглях на острове Борнео. И вот как раз в самой глухой чаще первобытного леса, куда ни разу не ступала нога человека, — как вы думаете, что я нашла? Настоящую аккуратненькую деревянную ногу. Я отдала ее после одному одноногому старичку. И он сказал, что такую ногу ни за какие деньги не купишь.

Томми и Анника не спускали глаз с Пиппи, чтобы хорошенько присмотреться к тому, как должен вести себя настоящий искальщик вещей. А Пиппи меж тем бегала от одной обочины дороги к другой и, прикрывая рукой глаза, все искала и искала. Иногда она ползала на коленях и, сунув руки между рейками забора, разочарованно говорила:

— Ну и ну! Мне казалось, я точно видела золотой слиток.

— А правда, можно брать все, что найдешь? — полюбопытствовала Анника.

— Да. Все, что валяется на земле.

Чуть поодаль перед своим домом в зеленой траве лежал и спал какой-то пожилой господин.

— Вот, к примеру, он как раз и лежит на земле, давайте-ка найдем его да и заберем с собой! — заявила Пиппи.

Томми и Анника страшно перепугались.

— Нет, нет, Пиппи, мы не можем забрать дяденьку, так дело не пойдет, — сказал Томми. — Да и зачем он нам вообще?

— Зачем он нам? Он бы нам здорово пригодился! Мы могли бы посадить его в маленькую клетку вместо кролика и кормить листьями одуванчиков. Но если не хотите, не надо. Хотя меня бесит, что вдруг явится какой-нибудь другой искальщик вещей и стащит его.

Они пошли дальше. Внезапно Пиппи издала дикий вопль.

— Ничего подобного я в жизни своей не видела! — орала она, вытаскивая из травы старую заржавленную жестянку. — Вот везуха так везуха! Жестянок никогда не бывает слишком много!

Томми, чуть недоверчиво поглядев на жестянку, сказал:

— А на что она нужна?

— Да на многое. Во-первых, в нее можно сложить пряники. И тогда она станет такой уютной Жестянкой С Пряниками. Во-вторых, можно не складывать в нее пряники. Тогда она станет Жестянкой Без Пряников. И, ясное дело, хотя она уже не будет такой уютной, но она тоже пригодится…

Она оглядела со всех сторон жестянку, которая и впрямь была вся заржавелая, да к тому же в донышке у нее виднелась дырка.

— Похоже, при ближайшем рассмотрении, что это Жестянка Без Пряников, — задумчиво сказала она. — Зато ее можно нахлобучить на голову и представить себе, что вокруг тебя — темная ночь.

Пиппи так и сделала. С банкой на голове, словно маленькая жестяная башня, прошествовала она, не останавливаясь, по всему кварталу, пока не наткнулась животом на ограду из стальной проволоки и не повисла на ней. Раздался страшный шум, когда жестянка ударилась о землю.

— Вот видите, — сказала Пиппи, снимая жестянку с головы. — Не будь на мне этой банки, я бы упала лицом вниз и разбилась вдребезги.

— Да, но без этой жестянки ты бы никогда не наткнулась на стальную проволоку, — сказала Анника.

Однако не успела она договорить до конца, как снова раздался дикий вопль. Это Пиппи, ликуя, подняла с земли катушку из-под проволоки.

— Вот везуха! Похоже, у меня сегодня счастливый день, — сказала она. — Из такой маленькой, хорошенькой катушки от проволоки можно выдувать мыльные пузыри или повесить ее на шнурке на шею, вот будет роскошное ожерелье! Пойду домой и сейчас же все это сделаю!

Но в тот же миг поблизости отворилась калитка виллы и оттуда выбежал мальчик. Вид у него был страшно испуганный, да и не удивительно. Ведь за ним буквально по пятам мчались пятеро ребятишек. Вскоре они догнали его, прижали к штакетнику и тут все вместе обрушились на беднягу. Всей оравой стали они лупить его, пытаясь нокаутировать. Он плакал и закрывал лицо руками, стараясь защититься.

— Бей его, ребята! — кричал самый большой и самый сильный из мальчишек. — Не будет больше таскаться на нашу улицу!

— Ой! — воскликнула Анника. — Ведь они Вилле лупят! Вот негодяи!

— Это все противный Бенгт виноват! Ему бы только драться, — сказал Томми. — Да еще пятеро против одного! Вот трусы!

Подойдя к мальчикам, Пиппи постучала указательным пальцем в спину Бенгта.

— Эй, ты, привет! — поздоровалась она. — Уж не собираетесь ли вы немедленно сделать пюре из малыша Вилле, набросившись на него впятером?

Обернувшись, Бенгт увидел девочку, которую никогда раньше не встречал. Совершенно незнакомую девчонку, осмелившуюся тыкать в него пальцем. Сначала он от удивления разинул рот, но тут же лицо его расплылось в широкую ухмылку.

— Ребята, — сказал он, — а, ребята! Бросьте Вилле и гляньте лучше на эту девчонку. Вот так девчонка! Девчонка всех времен и народов!

Он ударил себя по коленям и расхохотался. В один миг все мальчишки сгрудились вокруг Пиппи, все, кроме Вилле, который, вытерев слезы, осторожно отошел от забора и встал рядом с Томми.

— Видали, какие у нее волосы? Ну чистый огонь! А какие туфли! — продолжал Бенгт. — Нельзя ли мне одолжить одну? Хочу выйти в море, поплавать на лодке, да лодки-то у меня и нету.

Затем он вцепился в одну из косичек Пиппи, но тут же заявил:

— Ой, я обжегся!

И все пятеро мальчишек, окружив Пиппи, стали прыгать и кричать:

— Рыжий, красный, черт опасный! Рыжий, красный, черт опасный!

Пиппи стояла в середине кружка и, как всегда, ласково улыбалась. А Бенгт-то надеялся, что она разозлится или заплачет, по крайней мере выкажет страх. Когда же ничего из этого не вышло, он толкнул ее.

— Сдается мне, ты не очень-то обходителен с дамами, — сказала Пиппи.

И она подняла его высоко-высоко своими сильными руками, и понесла прямо к растущей поблизости березе, и подвесила его на ветке поперек туловища. Затем, схватив следующего мальчишку, она подвесила его на другой ветке. Еще одного она посадила на столбик калитки перед домом, а четвертого перебросила через забор, так что он плюхнулся на клумбу с цветами. Последнего же из драчунов она усадила в маленькую игрушечную тележку, стоявшую на дороге. Затем Пиппи с Томми и Анникой поглядели немного на мальчишек, которые совершенно онемели от изумления. И Пиппи сказала:

— Эх вы, слабаки! Впятером набрасываетесь на одного мальчика. Это все от трусости. А потом еще толкаете маленькую беззащитную девочку. Фу, какие вы паршивцы! А теперь пошли домой, — сказала она Томми и Аннике.

Обратившись же к Вилле, пообещала:

— Пусть только попробуют поколотить тебя еще хоть раз! Можешь сказать мне.

А Бенгту, сидевшему на верхушке дерева и не смевшему шевельнуться, она сказала:

— Если ты хочешь еще что-нибудь добавить о моих волосах или о моих туфлях, давай сейчас же, пользуйся случаем, пока я не ушла домой.

Но Бенгту было больше нечего сказать о башмаках Пиппи и даже о ее волосах. Пиппи, взяв жестянку в одну руку, а катушку от проволоки в другую, пошла домой в сопровождении Томми и Анники.

Когда они пришли в сад, она сказала:

— Милые вы мои, вот досада! Я нашла две такие шикарные вещи, а вам ничего не досталось.

Придется вам еще немного поискать. Томми, почему бы тебе не заглянуть в дупло этого старого дерева? Ведь старые деревья — одно из самых лучших мест для искальщика вещей.

Томми объяснил, что ему не кажется, будто он и Анника вообще когда-нибудь что-либо найдут, но в угоду Пиппи сунул руку в дупло древесного ствола.

— Надо же! — удивленно произнес он и вытащил руку из дупла. В ладони у него была зажата чудесная записная книжечка в кожаном переплете. В специальном футлярчике виднелась маленькая серебряная ручка.

— Ну и ну! — сказал Томми.

— Видишь, — заметила Пиппи. — На свете нет ничего лучше, чем быть искальщиком вещей. И просто удивительно, что не так уж много людей занимается поисками вещей. Столярами, сапожниками и трубочистами они могут стать запросто, это пожалуйста, сколько угодно, а вот искальщиками вещей — это нет, это, видите ли, им не подходит!

И, обратившись к Аннике, добавила:

— Почему бы тебе не пошарить в этом старом пне? Практически всегда в старых пнях находишь какие-то вещи.

Анника сунула руку в дупло старого пня и почти в ту же самую минуту нашла яркое коралловое ожерелье. Она и Томми были страшно ошарашены и долго стояли разинув рот. А потом решили, что теперь-то уж они каждый день будут искать всякие вещи.

Пиппи, которая накануне встала посреди ночи и играла в мяч, внезапно почувствовала, что хочет спать.

— Кажется, мне надо пойти и немного прикорнуть. Не можете ли вы проводить меня и подоткнуть мне одеяло?

Сидя на краю кровати и снимая туфли, она задумчиво посмотрела на них и сказала:

— Ему, видите ли, хочется выйти в море и поплавать в лодке! Ну, этому Бенгту. Хм! — Она презрительно фыркнула. — Я научу его ходить на веслах, да, я! В следующий раз!

— Скажи, Пиппи, — почтительно произнес Томми, — почему у тебя такие огромные туфли?

— Чтоб я могла вертеть пальцами! Ну что, съел? — ответила она и улеглась в кровать.

Она всегда спала положив ноги на подушку и сунув голову под одеяло.

— Так спят в Гватемале, — заверила она. — И это единственный, самый правильный способ спанья. Когда так лежишь, можно двигать пальцами даже во сне.

— А вы можете уснуть без колыбельной песенки? — продолжала она. — Я так должна всегда попеть себе немного перед сном, а не то я глаз не сомкну.

И Томми с Анникой тут же услыхали, как она что-то бормочет под одеялом. Это Пиппи пела, навевая себе сон. Тихо и осторожно вышли они, крадучись, из комнаты, чтобы не помешать Пиппи. Остановившись в дверях, они обернулись и бросили последний взгляд на кровать. Но увидели лишь ноги Пиппи, покоившиеся на подушке.

Она лежала в кровати и старательно вертела пальцами.

А Томми с Анникой вприпрыжку побежали домой. Анника крепко сжимала в руке коралловое ожерелье.

— Все-таки странно! — сказала она. — Томми, ты, верно, не… ты не думаешь, что Пиппи заранее подложила эти вещички в дупло дерева и старого пня?

— Откуда мне знать? — ответил Томми. — Ведь никогда ничего не известно, когда имеешь дело с Пиппи.

ПИППИ ИГРАЕТ В ПЯТНАШКИ С ПОЛИЦЕЙСКИМИ

В маленьком городке вскоре всем стало известно, что девочка девяти лет совершенно одна живет на Вилле Вверхтормашками. Городские тети и дяди считали это совершенно немыслимым. Ведь у всех детей должен быть кто-то, кто бы за них отвечал, и все дети должны ходить в школу и учить таблицу умножения. И потому-то все тети и дяди постановили, что маленькая девочка с Виллы Вверхтормашками должна быть немедленно определена в детский дом.

В один прекрасный день Пиппи пригласила к себе после обеда Томми и Аннику на чашечку кофе с пряниками. Она поставила чашечки с кофе прямо на крыльцо веранды. Было так солнечно и красиво, а все цветы в саду у Пиппи благоухали. Господин Нильссон карабкался вверх-вниз по перилам веранды. А лошадь время от времени высовывала с веранды морду, чтобы и ее пригласили отведать пряников.

— До чего же все-таки чудесно жить на свете, — сказала Пиппи, вытягивая во всю длину ноги.

Как раз в эту минуту в калитку вошли двое полицейских в форме.

— Ой! — воскликнула Пиппи. — Выходит, у меня сегодня снова счастливый день. Полицейские — самое лучшее на свете из всего, что я знаю. Кроме киселя из ревеня.

И она пошла навстречу полицейским. Лицо ее сияло от восторга.

— Так это ты — та самая девочка, которая поселилась на Вилле Вверхтормашками? — спросил один из полицейских.

— Вовсе нет, — ответила Пиппи. — Я — маленькая-премаленькая тетушка, которая живет на третьем этаже совсем на другом конце города.

Она ответила так только потому, что хотела немножко пошутить с полицейскими. Но им ее слова вовсе не показались забавными. Они сказали, что нечего, мол, острить. И тут же сообщили, что добрые люди в этом городе устроили так, чтобы она получила место в детском доме.

— А у меня уже есть место в детском доме, — заявила Пиппи.

— Что ты говоришь, разве тебя уже пристроили? — спросил один из полицейских. — Где находится этот детский дом?

— Здесь, — гордо ответила Пиппи. — Я — ребенок, а это мой дом, значит, это и есть ребячий, то есть детский дом. И места у меня здесь хватает.

— Дорогой ребенок, — сказал полицейский улыбаясь, — ты не поняла. Тебе надо пойти в настоящий детский дом, где кто-то будет за тобой присматривать.

— А можно брать с собой лошадей в ваш детский дом? — поинтересовалась Пиппи.

— Нет, конечно, нельзя, — ответил полицейский.

— Верно, так я и думала, — мрачно изрекла Пиппи. — Ну, а обезьянок?

— Конечно нет, сама понимаешь.

— Ага, — сказала Пиппи. — Тогда поищите детей для вашего детского дома где-нибудь в другом месте. Я переселяться туда не собираюсь.

— Да, но разве ты не понимаешь, что тебе надо ходить в школу?

— А зачем мне ходить в школу?

— Чтобы научиться разным разностям.

— Каким еще разностям? — удивилась Пиппи.

— Всяким разным, — сказал полицейский, — целой куче полезных вещей, например таблице умножения.

— Я девять лет прекрасно обходилась без всякой долбицы помножения, — заявила Пиппи. — Обойдусь, верно, и дальше.

— Да, но подумай, как грустно оставаться такой невеждой. Представь себе: когда-нибудь ты вырастешь и, быть может, кто-нибудь спросит тебя, как называется столица Португалии, а ты не сможешь ответить.

— Конечно, смогу, — возразила Пиппи. — Только я отвечу так: «Если тебе до смерти охота узнать, как называется столица Португалии, то, пожалуйста, напиши прямо в Португалию и спроси!»

— Но не кажется ли тебе, что это грустно — не знать самой?

— Возможно, — ответила Пиппи. — Я, верно, не смогу заснуть по вечерам и буду все время думать: как все-таки называется столица Португалии? Но ведь нельзя же вечно веселиться, — добавила Пиппи и прошлась разок на руках. — Вообще-то я была в Лиссабоне с папой, — продолжала она, то выпрямляясь, то стоя вниз головой, потому что могла болтать и в этой позе.

Но тут один из полицейских сказал: пусть, мол, Пиппи не думает, будто ей позволят делать то, чего она сама желает. Ей велено идти с ними в детский дом, и все тут.

Подойдя к Пиппи, он схватил ее за руку. Но Пиппи мгновенно вырвалась, легонько хлопнула его по спине и крикнула: «Ты пятна!» И не успел он глазом моргнуть, как она одним прыжком очутилась на перилах веранды. Подтянувшись несколько раз на руках, она оказалась наверху, на балконе, расположенном над верандой. Полицейским не хотелось карабкаться следом за ней тем же путем. Поэтому они ворвались в дом и помчались вверх по лестнице на последний этаж. Но когда они выскочили на балкон, Пиппи была уже на полпути к крыше. Она карабкалась по черепице так, словно сама была обезьянкой. Миг — и она уже стоит на коньке крыши, а оттуда ловко прыгает вверх на дымовую трубу. Внизу на балконе полицейские рвут на себе волосы, а на лужайке Томми и Анника, задрав головы вверх, смотрят на Пиппи.

— До чего же весело играть в пятнашки! — кричала Пиппи. — И какие вы добрые, что пришли сюда! Сразу видно, что сегодня у меня счастливый день!

Поразмыслив немного, полицейские пошли за лестницей, которую прислонили к стене дома. Потом они полезли наверх, один — впереди, другой — позади, чтобы поймать и спустить вниз Пиппи. Но вид у них был чуть испуганный, когда они взобрались к Пиппи.

— Не бойтесь! — орала Пиппи. — Это ничуть не опасно! А только страшно весело!

Когда полицейские были уже на расстоянии двух шагов от Пиппи, она быстро спрыгнула вниз с дымовой трубы и, хохоча, побежала вдоль конька крыши к другой стене. Там на расстоянии нескольких метров от стены стояло дерево.

— Теперь я ныряю вниз! — закричала Пиппи и прыгнула прямо в зеленеющую крону дерева. Повиснув на ветке, она некоторое время раскачивалась взад-вперед, а потом рухнула на землю. Ринувшись стрелой к противоположной стене, она убрала лестницу.

Полицейские были неприятно удивлены, когда Пиппи спрыгнула вниз. Но еще более неприятно они были удивлены, когда сами собрались спуститься вниз по лестнице. Сначала они страшно рассердились и закричали, чтобы Пиппи, которая, стоя внизу, смотрела на них, приставила к крыше лестницу, иначе они ей покажут, где раки зимуют.

— Почему вы такие сердитые! — упрекнула полицейских Пиппи. — Мы ведь только играем в пятнашки, значит, мы друзья!

Полицейские немного подумали, а под конец один из них смущенно сказал:

— Эй, послушай, не будешь ли ты так добра приставить к крыше лестницу, чтобы мы могли спуститься вниз?

— Ясное дело, буду, — ответила Пиппи и мгновенно приставила лестницу к крыше. — А теперь мы можем выпить по чашечке кофе и приятно провести время вместе?

Но до чего же, право, коварны эти полицейские! Лишь только они спустились на землю, как тут же кинулись на Пиппи с криком:

— Сейчас ты у нас получишь, противная девчонка!

Но тут Пиппи сказала:

— Нет у меня больше времени с вами играть. Хотя, признаюсь, это было весело.

И, крепко схватив за пояса обоих полицейских, понесла их по садовой дорожке и вынесла через калитку на дорогу. Там она посадила их на землю, и прошло довольно много времени, прежде чем они пришли в себя и смогли пошевелиться.

— Подождите минутку! — закричала Пиппи и помчалась на кухню.

Выйдя из сада с несколькими пряниками в форме сердечек в руках, она дружелюбно сказала:

— Хотите попробовать? Наверное, ничего, что они немножко подгорели.

Потом она вернулась к Томми и Аннике, которые так и стояли, вытаращив глаза и не переставая удивляться. А полицейские поспешили обратно в город и доложили там всем тетям и дядям, что Пиппи, по всей вероятности, не совсем подходящий экземпляр для детского дома. Они ни словом не обмолвились о том, что побывали у нее на крыше. А тетям и дядям показалось, что, пожалуй, лучше всего оставить Пиппи в покое, пусть живет на Вилле Вверхтормашками. Ну а уж если ей захочется пойти в школу, то пусть сама и улаживает это дело.

Пиппи с Томми и Анникой отлично провели послеобеденное время. Они продолжили прерванный пир. Они пили кофе, и Пиппи одна съела четырнадцать пряников, а потом сказала:

— По мне, эти полицейские вовсе не экстракласс! Нет уж! Слишком много они болтали о детском доме, и о помножении, и о Лиссабоне.

После этих слов она на руках вынесла из дома лошадь, и дети, все трое, стали ездить на ней верхом. Анника сначала боялась и не хотела, но, увидев, как веселятся Пиппи и Томми, позволила Пиппи и себя посадить на спину лошади. И лошадь бегала трусцой вокруг дома, по всему саду, и Томми пел: «Вот шведы шагают и трубы гремят!..»

Когда вечером Томми с Анникой залезли в свои кроватки, Томми сказал:

— Анника, верно, здорово, что Пиппи поселилась рядом с нами?

— Ясное дело, здорово, — ответила Анника.

— Я даже не могу вспомнить, во что мы играли до того, как она переехала сюда. А ты помнишь?

— Помнится, мы играли в крокет и всякие другие игры в этом же роде, — сказала она. — Но мне кажется, что с Пиппи куда веселее. Да еще с лошадьми и мартышками!

ПИППИ ИДЕТ В ШКОЛУ

Томми и Анника, разумеется, ходили в школу. Каждый день в восемь часов утра они, взявшись за руки, пускались в путь с учебниками под мышкой.

В это время Пиппи большей частью чистила свою лошадь или надевала на господина Нильссона его маленький костюмчик. Или же занималась утренней гимнастикой, которая заключалась в том, что она, вытянувшись в струнку, вставала на пол и прыгала ровно 43 раза на одном месте. После этого она обычно садилась на кухонный стол и в тишине и покое выпивала большую чашку кофе и съедала бутерброд с сыром.

А Томми с Анникой по пути в школу с тоской смотрели на Виллу Вверхтормашками. Гораздо охотней они шли бы туда играть с Пиппи. Но если бы Пиппи, по крайней мере, ходила в школу, все было бы, наверно, несколько иначе.

— Подумать только, как нам было бы весело, если бы мы все вместе возвращались из школы, — сказал Томми.

— Да, но для этого надо было бы и ходить туда вместе, — поправила брата Анника.

Чем больше они об этом думали, тем печальней им становилось оттого, что Пиппи не ходит в школу. В конце концов они решили попытаться уговорить Пиппи пойти в школу.

— Ты даже представить себе не можешь, какая добрая наша фрёкен! — схитрил однажды Томми, когда, хорошенько выучив уроки, он и Анника пришли после полудня на Виллу Вверхтормашками.

— Если бы ты знала, как весело в школе! — уверяла подругу Анника. — Я бы просто рехнулась, если бы мне не позволили туда ходить.

Сидя на скамеечке, Пиппи мыла ноги в лоханке. Ничего не ответив, она только повертела немного пальцами ног, так что вода брызнула во все стороны.

— И там вовсе не надо быть очень долго, — продолжал Томми. — Только до двух часов.

— Ага, зато потом у тебя и рождественские, и пасхальные, и летние каникулы, — добавила Анника.

Пиппи задумчиво кусала большой палец ноги, по-прежнему не говоря ни слова. Внезапно она решительно выплеснула всю воду из лоханки на пол кухни так, что у господина Нильссона, сидевшего немного поодаль и игравшего с зеркальцем, совершенно промокли брючки.

— Это — несправедливо! — заявила Пиппи, совершенно не обращая внимания на господина Нильссона, впавшего в страшное отчаяние из-за промокших насквозь брючек. — Это — абсолютно несправедливо! Я этого не потерплю!

— Чего не потерпишь? — поинтересовался Томми.

— Через четыре месяца Рождество и у вас будут каникулы. А что будет у меня?

Голос Пиппи звучал печально.

— Никаких рождественских каникул, никаких даже самых коротких рождественских каникул, — жалобно сказала она. — С этим надо кончать. С завтрашнего дня я начинаю ходить в школу.

Томми и Анника захлопали от восторга:

— Ура! Тогда мы ждем тебя у наших ворот в восемь часов утра.

— Ну уж нет! — возразила Пиппи. — Идти в школу так рано я не могу. И вообще я, пожалуй, поеду в школу верхом.

Сказано — сделано. Ровно в десять часов утра на другой день Пиппи спустила свою лошадь вниз с веранды, а через час все жители маленького городка бросились к окнам, чтобы взглянуть на лошадь, которая скакала бешеным галопом. Мало сказать, скакала. На самом деле лошадь неслась во весь опор. Хотя лошадь была тут совершенно ни при чем. Дело в том, что Пиппи просто-напросто спешила в школу. Ужасающим, бешеным галопом ворвалась она на школьный двор, на всем скаку соскочила с лошади и привязала ее к дереву. Затем, войдя в школу, она с таким страшным грохотом отворила дверь в класс, что Томми и Анника, а также их славные школьные товарищи буквально подскочили с испугу на скамейках.

— Привет, приветик! — заорала Пиппи, махая своей огромной шляпой. — Успела я к помножению?

Томми и Анника рассказали своей фрёкен, что в класс придет новая девочка, которую зовут Пиппи Длинныйчулок. А фрёкен тоже слыхала разговоры о Пиппи в маленьком городке. И поскольку это была очень добрая и очень славная фрёкен, она решила сделать все, чтобы Пиппи понравилось в школе.

Пиппи, не дожидаясь, пока ее пригласят, бросилась на свободную скамейку. Но фрёкен не обратила внимания на бесцеремонность новенькой и только очень ласково сказала:

— Добро пожаловать в школу, маленькая Пиппи! Надеюсь, тебе здесь понравится и ты многому научишься.

— Ага, а я надеюсь, что у меня будут рождественские каникулы, — заявила Пиппи. — Поэтому я и пришла сюда. Справедливость прежде всего!

— Если ты сначала скажешь мне твое полное имя, — попросила фрёкен, — я запишу тебя в школу.

— Меня зовут Пиппилотта Виктуалия Рульгардина Крусмюнта Эфраимсдоттер Длинныйчулок. Я дочь капитана Эфраима Длинныйчулок, который раньше был грозой морей, а теперь — негритянский король. Собственно говоря, Пиппи — это мое уменьшительное имя, так как папа считал, что имя Пиппилотта произносить очень долго.

— Вот как, — сказала фрёкен, — ну тогда мы тоже будем называть тебя Пиппи. Ну а что, если мы сейчас чуточку проверим твои знания? — продолжала она. — Ты ведь большая девочка и кое-что уже, верно, знаешь. Может, мы начнем с арифметики? Ну, Пиппи, ты можешь мне сказать, сколько будет 7 плюс 5?

Пиппи удивленно и недовольно взглянула на нее, а потом сказала:

— Нет уж, если ты сама этого не знаешь, не думай, что я собираюсь тебе подсказывать!

Все дети в ужасе смотрели на Пиппи. А фрёкен объяснила ей, что так отвечать в школе — нельзя. Нельзя говорить фрёкен «ты», надо обращаться к ней: «фрёкен».

— Простите, пожалуйста, — с раскаянием сказала Пиппи. — Я этого не знала. Больше я не буду так говорить.

— Хочу надеяться, что нет, — согласилась фрёкен. — Тогда я тебе подскажу, что 7 плюс 5 будет 12.

— Надо же, — удивилась Пиппи. — Ведь ты сама это знаешь, чего ж ты меня тогда спрашиваешь? Ой, какая же я дуреха, ведь я снова сказала тебе «ты». Простите, — извинилась она и сильно дернула себя саму за ухо.

Фрёкен решила сделать вид, будто ничего не случилось. Она продолжала:

— Ну, Пиппи, как по-твоему, сколько будет 8 плюс 4?

— Примерно 67, — решила Пиппи.

— Конечно, нет, — сказала фрёкен, — 8 плюс 4 будет 12.

— Э, нет, моя милая старушенция, так дело не пойдет, — сказала Пиппи. — Ты сама совсем недавно сказала, что 7 плюс 5 будет 12. Какой ни на есть, а порядок должен же быть даже в школе. И вообще, если ты в таком телячьем восторге от всех этих глупостей, почему не засадишь саму себя в угол и не посчитаешь? Почему ты не оставишь нас в покое, чтобы мы могли поиграть в пятнашки? Нет, ну надо же, теперь я снова говорю «ты»! Но не можете ли вы простить меня только в этот последний раз? А я уж попытаюсь получше удержать это в памяти.

Фрёкен сказала, что она так и сделает. Но она решила, что нет смысла даже пытаться просить Пиппи еще что-нибудь сосчитать. Вместо нее она стала спрашивать других детей.

— Томми, — сказала она. — Ты можешь ответить мне на такой вопрос: если у Лизы 7 яблок, а у Акселя — 9, сколько яблок у них вместе?

— Да, да, скажи ты, Томми, — вмешалась Пиппи. — И заодно можешь ответить мне на такой вопрос: если у Лизы заболел живот, а у Акселя еще сильнее заболел живот, кто в этом виноват и где они свистнули яблоки?

Фрёкен попыталась сделать вид, будто она ничего не слышала, и обратилась к Аннике:

— Ну, Анника, вот тебе пример: Густав был на экскурсии со своими школьными товарищами. У него была 1 крона, а когда он вернулся домой, у него осталось 7 эре. Сколько денег он истратил?

— Это еще зачем? — воскликнула Пиппи. — А я вот хочу знать, почему он так транжирил деньги, и купил ли он на них лимонаду, и вымыл ли он хорошенько уши, перед тем как уйти из дому?

Фрёкен решила прекратить занятия арифметикой. Она подумала, что, быть может, Пиппи больше понравится чтение. Поэтому она вытащила маленькую красивую картинку, на которой был нарисован ёж. Перед мордочкой ежа была написана буква «ё».

— Ну, Пиппи, сейчас ты увидишь что-то забавное, — быстро сказала она, — ты видишь здесь ё-ё-ё-ё-ё-ё-ёжика. А эта буковка перед ё-ё-ё-ё-ё-ё-жиком читается «ё».

— Вот уж никогда бы не подумала, — заявила Пиппи. — Мне кажется, что буква «ё» — какая-то закорючка с запятой внизу и с двумя капельками мушиного дерьма наверху. Но мне хотелось бы знать, что общего может быть у ежа с мушиным дерьмом?

Фрёкен достала следующую картинку, на которой была изображена змея, и объяснила Пиппи, что буква перед ней называется «з».

— Кстати, о змеях, — сказала Пиппи, — я никогда не забуду гигантского змея, с которым однажды билась в Индии. Верьте не верьте, это был такой кошмарный змей! Четырнадцать метров длиной и злющий, как шмель. И каждый день он сжирал пять штук индийцев, а на десерт двух маленьких детей. А один раз он приполз ко мне и хотел съесть на десерт меня, уже обвился вокруг меня — крах-х-х… Но «смеется тот, кто смеется последним», — сказала я и как дам ему по башке — бум, — и тут он как зашипит — уйуйуйуйуйч… И тут я как дам ему еще раз — бум… И он тут же и сдох. Вот как, стало быть, это буква «з», ну просто удивительно!

Пиппи необходимо было немного перевести дух. А учительница, которая уже подумывала, что Пиппи — скандальный и трудный ребенок, предложила, чтобы весь класс вместо чтения занялся рисованием.

«Наверняка Пиппи тоже будет спокойно сидеть и рисовать», — подумала фрёкен. И, вынув бумагу и карандаши, она раздала их детям.

— Рисуйте что хотите, — сказала она и, сев возле кафедры, начала проверять тетради. Через некоторое время она подняла глаза, чтобы посмотреть, как дети рисуют. Но все сидели за партами и смотрели на Пиппи, лежавшую на полу и рисовавшую в свое удовольствие.

— Но, Пиппи, — нетерпеливо спросила учительница, — почему ты не рисуешь на бумаге?

— А я ее изрисовала уже всю давным-давно, да и лошади моей никак не поместиться на этой маленькой бумажонке, — ответила Пиппи. — Сейчас как раз я рисую переднюю ногу лошади, но когда доберусь до хвоста, мне, верно, придется выйти в коридор.

Некоторое время фрёкен напряженно размышляла.

— А что, если нам вместо рисования спеть небольшую песенку! — предложила она.

Все дети поднялись и встали за партами, все, кроме Пиппи, по-прежнему лежавшей на полу.

— Пойте вы, а я немножко отдохну. Слишком много учености — вредно. Самый здоровенный громила от этого заболеет.

Но тут терпение фрёкен окончательно лопнуло. Она велела детям выйти на школьный двор, потому что она хочет поговорить с Пиппи наедине.

Когда фрёкен и Пиппи остались одни, Пиппи поднялась с пола, подошла к кафедре и сказала:

— Знаешь, что я думаю, фрёкен, чертовски весело было прийти сюда и посмотреть, как тут у вас. Но не думаю, чтоб я очень рвалась снова ходить в эту школу. А с рождественскими каникулами я как-нибудь разберусь. Слишком уж много тут всяких яблок, и ежей, и змеев, и всякой всячины! У меня просто голова пошла кругом. Надеюсь, фрёкен, ты не очень из-за этого огорчишься?

Но тут фрёкен сказала: она, конечно, огорчилась, а больше всего из-за того, что Пиппи не хочет даже попытаться вести себя как следует. И что ни одной девочке, которая ведет себя так, как Пиппи, не разрешают ходить в школу, даже если она очень этого захочет.

— Разве я плохо себя вела? — страшно удивилась Пиппи. — Вот тебе и раз, я и сама этого не знала! — с горестным видом сказала она.

Ни у кого на свете не бывает такого горестного вида, как у Пиппи, когда она огорчена. Она молча постояла, а спустя некоторое время дрожащим голосом сказала:

— Понимаешь, фрёкен, когда у тебя мама — ангел, а папа — негритянский король, а ты плавала по морям всю свою жизнь, то откуда же тебе знать, как вести себя в школе среди всех этих яблок и ежей?

Тогда фрёкен сказала, что она это понимает и больше не огорчается из-за Пиппи. И что Пиппи, пожалуй, сможет вернуться обратно в школу, когда станет немного старше. И тогда Пиппи, вся сияя от радости, сказала:

— Мне кажется, ты чертовски добрая, фрёкен. А это тебе в подарок от меня!

Пиппи вытащила из кармана маленький изящный золотой колокольчик и поставила его на кафедру. Фрёкен сказала, что не может принять от Пиппи такую дорогую вещь. Но Пиппи возразила:

— Ты должна его принять! А не то я снова приду сюда завтра. Веселенький будет спектакль!

Затем Пиппи вылетела на школьный двор и прыгнула на лошадь. Все дети столпились вокруг нее, чтобы погладить лошадь и увидеть, как Пиппи отправляется в путь.

— К счастью, я знаю, какие бывают школы в Аргентине, — с чувством собственного превосходства сказала Пиппи и посмотрела на детей сверху вниз. — Вот бы вам туда! Пасхальные каникулы начинаются там через три дня после окончания рождественских, а когда кончаются пасхальные, остается всего три дня до летних. Летние каникулы кончаются первого ноября, а потом, ясное дело, остается всего ничего до одиннадцатого ноября, когда снова начинаются рождественские каникулы. Но приходится с этим мириться, потому что, во всяком случае, никаких уроков все равно не задают. В Аргентине вообще строжайше запрещено учить уроки. Иногда случается, что какой-нибудь аргентинский ребенок прокрадывается тайком в шкаф и, сидя там, учит уроки. Но горе ему, если мама ребенка его там засечет. Арифметики у них в школах вообще нет. А если найдется какой-нибудь ребенок, который знает, сколько будет 7 плюс 5, то ему приходится целый день с позором стоять в углу, если он такой дурак, что проговорится об этом фрёкен. Чтение у них в школе только по пятницам, да и то лишь если найдутся какие-нибудь книги, которые можно читать. Но таких никогда не бывает.

— Да, но чем же они тогда занимаются в школе? — удивился какой-то малыш.

— Едят карамельки, — авторитетно заявила Пиппи. — От ближайшей карамельной фабрики проходит труба прямо в школьный двор, и оттуда целые дни так и выскакивают целые водопады карамелек, так что дети с трудом успевают их съесть.

— Да, но что же тогда делает учительница? — поинтересовалась одна из девочек.

— Дурочка ты, она снимает детям фантики с карамелек, — сказала Пиппи. — Уж не думаешь ли ты, что они сами это делают? Очень редко! А сами они не ходят в школу больше одного раза. Они посылают вместо себя своего брата.

Пиппи взмахнула своей огромной шляпой.

— Привет, детеныши! — радостно воскликнула она. — Больше вы меня не увидите! Но не забывайте никогда, сколько яблок у Акселя, а не то с вами случится беда. Привет! Ха-ха-ха!

Звонко смеясь, Пиппи выехала из ворот так быстро, что мелкие камешки полетели у лошади из-под копыт, а стекла в окнах школы задребезжали.

ПИППИ СИДИТ НА СТОЛБИКЕ КАЛИТКИ И КАРАБКАЕТСЯ НА ДЕРЕВО

Пиппи, Томми и Анника сидели перед Виллой Вверхтормашками. Пиппи взобралась на один из столбиков калитки, Анника на другой, а Томми — на саму калитку.

Был конец августа, и день стоял теплый и ясный. Грушевое дерево, которое росло у самой калитки, опустило свои ветки так низко, что дети могли без труда срывать чудеснейшие маленькие золотисто-красные августовские груши. Они жевали один плод за другим и выплевывали грушевую кожуру и зернышки прямо на дорогу.

Вилла Вверхтормашками стояла как раз на том самом месте, где кончался городок и начинался пригород, а улица переходила в проселочную дорогу. Жители маленького городка очень любили прогуливаться в сторону Виллы Вверхтормашками, потому что там-то и находились прекраснейшие окрестности городка.

И вот в то время, когда дети сидели на калитке и ели груши, на дороге, ведущей из города, показалась девочка. Увидев детей, она остановилась и спросила:

— Вы не видели моего папу, он не проходил мимо?

— Гм, — произнесла Пиппи. — А какого вида твой папа? Глаза у него голубые?

— Да, — ответила девочка.

— Он среднего роста, не длинный, но и не коротышка?

— Да, — ответила девочка.

— У него черная шляпа и черные башмаки?

— Да, все правильно, — живо ответила девочка.

— Нет, такого не видели, — решительно заявила Пиппи.

Ошеломленная девочка пошла прочь, не произнеся ни слова.

— Подожди немного, — закричала ей вслед Пиппи. — Он был плешивый?

— Нет, ясное дело, нет, — рассердилась девочка.

— Повезло ему, — сказала Пиппи и выплюнула грушевую кожуру и зернышки.

Девочка торопливо зашагала по дороге, но тут Пиппи закричала:

— У него ужасно длинные уши, до самых плеч?

— Нет, — ответила девочка и удивленно обернулась. — Уж не хочешь ли ты сказать, что видела, как мимо проходил человек с такими длинными ушами?

— Я никогда не видала никого, кто ходит ушами. Все, кого я знаю, ходят ногами.

— Фу, какая ты глупая, я спрашиваю, неужто ты и вправду видела человека с такими длинными ушами?

— Нет, — ответила Пиппи. — Человека с такими длинными ушами на свете нет. Это было бы совсем глупо. Как бы это выглядело? Нельзя иметь такие уши. По крайней мере, не в этой стране, — добавила она после многозначительной паузы. — Вот в Китае — можно, там это немножко иначе. Однажды я видела в Шанхае одного китайца. У него были такие огромные, длинные уши, что он мог пользоваться ими как накидкой. Когда шел дождь, он просто заползал под собственные уши, и ему было так тепло и хорошо, что лучше не бывает, хотя ушам, само собой, было уютно лишь отчасти. Если погода была особенно плохая, он приглашал своих друзей и знакомых разбить лагерь под защитой его ушей. Там они сидели и распевали свои грустные песни, пока сверху моросил дождь. Он очень нравился им своими ушами. Звали китайца Хай Шанг. Вы бы видели, как Хай Шанг бежал по утрам к себе на работу! Он всегда припускал в последнюю минуту, потому что ему очень нравилось долго спать по утрам. И когда он мчался вперед изо всех сил, с ушами, похожими на два больших желтых паруса за спиной, это выглядело очень здорово, поверьте мне!

Девочка застыла на месте и, разинув рот, слушала Пиппи. А Томми и Анника уже не в состоянии были есть груши. Они были целиком захвачены рассказом Пиппи.

— Детей у него было гораздо больше, чем он мог сосчитать, а младшего звали Петтер, — заливала Пиппи.

— Да, но у китайского ребенка не может быть имя Петтер, — сказал Томми.

— То же самое говорила ему и его жена: «Не может у китайского ребенка быть имя Петтер». Но Хай Шанг был страшно упрямый и заявлял, что мальчишка будет зваться Петтер или вообще никак. И вот он, страшно разозлившись, уселся в угол и натянул уши на голову. И тогда его бедной жене пришлось, ясное дело, сдаться, и мальчишку назвали Петтером.

— Вот как, — тихонько сказала Анника.

— Это был самый избалованный мальчишка во всем Шанхае. Капризный в еде, так что его мама была просто несчастная. Вы, верно, знаете, что там, в Китае, едят ласточкины гнезда? И вот его мама сидела там с полной тарелкой ласточкиных гнезд и пыталась его накормить. «Так, миленький Петтер, — говорила она, — сейчас мы съедим ласточкино гнездо за папу». Но Петтер только крепко сжимал ротик и мотал головкой. В конце концов Хай Шанг так рассвирепел, что запретил готовить Петтеру другую еду, до тех пор пока он не съест ласточкино гнездо «за папино здоровье». А уж если Хай Шанг что-нибудь говорил, то это — железно. Одно и то же ласточкино гнездо путешествовало туда и обратно, из кухни в столовую и обратно с мая по октябрь. Четырнадцатого июля мама Петтера стала молить Хай Шанга разрешить ей накормить мальчика мясными фрикадельками, но Хай Шанг сказал «нет».

— Ерунда! — изрекла девочка, стоявшая на дороге.

— Да, то же самое говорил и Хай Шанг, — продолжала Пиппи. — «Ерунда, — сказал он. — Ясное дело, мальчишка может съесть ласточкино гнездо, если только перестанет упрямиться». Но Петтер все время — с мая по октябрь — только и делал, что крепко сжимал ротик.

— Да, но как же он мог тогда жить? — удивленно спросил Томми.

— А он и не мог жить, — спокойно ответила Пиппи, — он умер. Из чисто бычьего упрямства. Восемнадцатого октября. А хоронили его девятнадцатого. Двадцатого же влетела ласточка и снесла яйцо в ласточкино гнездо, которое по-прежнему стояло на столе. Так что гнездо уж во всяком случае пригодилось. И никто не пострадал, — радостно заявила Пиппи.

Потом она в раздумье посмотрела на девочку, стоявшую с ошалелым видом на дороге.

— До чего ж ты чудная, — сказала Пиппи. — В чем дело? Уж не думаешь ли ты, что я сижу тут и вру? Что? Попробуй только скажи, что я вру, — угрожающе заявила, засучивая рукава, Пиппи.

— Да нет, вовсе нет, — испуганно сказала девочка. — Не то чтобы я хотела сказать, будто ты врешь, но…

— Не надо, — прервала ее Пиппи. — Именно этим я и занимаюсь. Ты что, не слышишь? Я вру так, что у меня от вранья язык чернеет. Ты и вправду думаешь, что ребенок может прожить без еды с мая по октябрь? Ну уж это чушь, хотя я знаю, что дети могут прекрасно обойтись без еды примерно месяца три-четыре. Но чтобы с мая по октябрь — это чушь собачья. Ты, верно, и сама понимаешь, что это враки. Не позволяй людям вешать тебе лапшу на уши.

Тут девочка пошла прочь, ни разу не обернувшись.

— До чего ж доверчивые люди! — сказала Пиппи Томми и Аннике. — С мая до октября — это же такая жуткая муть! — И она закричала вслед девочке: — He-а, твоего папу мы не видали! Сегодня мы ни разу не видали ни одного плешивого! А вот вчера их проходило мимо целых семнадцать штук. Взявшись за руки!

Сад у Пиппи был просто замечательный. Он был не очень ухоженный, нет, но там зеленели чудесные лужайки, где трава никогда не подстригалась, там были старые кусты роз, усеянные и белыми, и розовыми, и желтыми цветами, разумеется, не очень изысканными. Но они так сладко благоухали! Там росло также довольно много фруктовых деревьев, но лучше всех были вековые дубы и вязы, на которые так удобно карабкаться.

В саду же у Томми и Анники деревьев, на которые можно карабкаться, было не слишком много. Да и мама их вечно боялась, что дети свалятся и разобьются. Именно поэтому они в своей жизни не очень-то много взбирались на деревья. Но тут Пиппи сказала:

— А что, если нам влезть вон на тот дуб?

Томми — в восторге от этого предложения — тут же соскочил с калитки. Анника была более осторожной и осмотрительной; но, увидев, что на стволе дерева виднелись наросты, на которые можно было ставить ноги, она тоже подумала, что здорово будет хотя бы попробовать вскарабкаться наверх.

На расстоянии нескольких метров над землей дуб разделялся на два ствола, и в том месте, где он раздваивался, образовалась словно бы небольшая комнатка. Миг — и уже все трое сидят там. Над их головами зеленой крышей распростер свою крону старый дуб.

— Здесь мы могли бы пить кофе, — сказала Пиппи. — Слетаю-ка я домой и сварю пару глотков.

Томми и Аника захлопали в ладоши и закричали «браво!».

Довольно скоро кофе у Пиппи сварился. А булочки она испекла еще накануне. Встав под дубом, она стала подкидывать вверх кофейные чашки. Томми и Анника их ловили. А иногда их пытался поймать старый дуб, и две кофейные чашки разбились. Однако Пиппи тут же сбегала за новыми. Затем настала очередь кидать вверх булочки, и довольно долго они так и мелькали в воздухе. Но булочки, по крайней мере, не разбились. Под конец Пиппи тоже вскарабкалась наверх; в одной руке у нее был кофейник, в другой — бутылка со сливками и сахар в маленькой коробочке.

Томми и Анника подумали, что никогда прежде они не пили такого вкусного кофе. Им доводилось пить кофе не каждый день, а только тогда, когда их приглашали в гости. Но ведь сейчас их как раз и пригласили. Анника пролила немного кофе на колени. Сначала ей стало тепло и мокро, а потом холодно и мокро. Но Анника сказала, что это ерунда.

Когда они напились, Пиппи сбросила кофейные чашки на лужайку.

— Хочу посмотреть, прочный ли нынче фарфор, — сказала она.

Одна чашка и три блюдца на удивление выдержали испытание. А у кофейника отбился только носик.

Вдруг Пиппи ни с того ни с сего стала карабкаться еще выше на дерево.

— Нет, вы видали что-нибудь подобное! — внезапно вскричала она. — Дерево-то с дуплом!

Прямо в стволе зияла огромная дыра, скрытая листвой от взглядов детей.

— Ой, нельзя ли мне тоже влезть наверх и посмотреть? — попросил Томми. Но ответа не последовало. — Пиппи, где ты? — обеспокоенно закричал он.

И тут они услыхали голос Пиппи, но не сверху, а откуда-то снизу. Казалось, словно голос ее доносился из преисподней.

— Я — внутри дерева. В нем дупло до самой земли. Если смотреть в узенькую щелочку, можно увидеть в траве кофейник.

— Ой, как же ты поднимешься наверх?! — закричала Анника.

— Я никогда не поднимусь наверх, — сказала Пиппи. — Я останусь здесь до тех пор, пока не выйду на пенсию. А вы будете бросать мне сверху через дупло еду. Пять-шесть раз в день.

Анника заплакала.

— Зачем печаль, зачем страданья! — сказала Пиппи. — Спускайтесь лучше вниз, и мы сможем поиграть в узников, которые томятся в темнице.

— Ни за что в жизни, — заявила Анника.

На всякий случай она совсем спустилась вниз с дерева.

— Анника, я вижу тебя в щелочку! — закричала Пиппи. — Не наткнись случайно на кофейник! Это — старый почтенный кофейник, который никогда не делал никому зла! Он ведь не отвечает за то, что у него нет больше носика!

Анника подошла к древесному стволу и через маленькую щелочку увидела самый-самый кончик указательного пальца Пиппи. Это ее немного утешило, но она по-прежнему беспокоилась.

— Пиппи, ты в самом деле не можешь подняться наверх? — спросила она.

Указательный палец Пиппи исчез, и не прошло и минуты, как ее личико высунулось из дупла на верхушке дерева.

— Может, и поднимусь, если хорошенько попытаюсь, — сказала она, разводя руками листву.

— Раз так легко подняться наверх, — сказал Томми, все еще сидевший на верхушке дерева, — я тоже хочу спуститься вниз в дупло и чуточку потомиться в темнице.

— Ну, ладно! — сказала Пиппи. — Я думаю, мы принесем лестницу.

Выбравшись из дупла, она быстро и ловко съехала вниз на землю. Потом побежала за лестницей, с трудом втащила ее на дерево и сунула в дупло.

Томми ужасно хотелось оказаться в дупле. Спуститься туда было чрезвычайно трудно, но Томми был храбрый мальчик. Он не боялся забраться в темный древесный ствол. Анника увидела, как он исчез, и испугалась: а вдруг она его больше не увидит? Она попыталась заглянуть в щелочку.

— Анника! — услышала она голос Томми. — Ты не поверишь, до чего же здесь здорово! Ты должна тоже спуститься сюда. Здесь ни капельки не опасно, раз можно спуститься вниз по лестнице. Если хоть раз спустишься сюда, тебе больше никогда ничего другого не захочется.

— Правда? — спросила Анника.

— Честное слово, — заверил ее Томми.

Тогда Анника, дрожа от страха, снова влезла на дерево, а Пиппи помогла ей преодолеть последний трудный подъем. Однако, увидев, как темно в дупле, Анника отпрянула назад. Но Пиппи держала ее за руку и все время подбадривала.

— Не бойся, Анника, — услышала она снизу голос Томми. — Теперь я вижу уже твои ноги, и, если свалишься вниз, я тебя подхвачу.

Но Анника не свалилась, а благополучно спустилась вниз к Томми. А мгновение спустя следом за ней спустилась Пиппи.

— Ну что? Верно, здесь здорово? — произнес Томми.

И Аннике пришлось признать, что в самом деле в дупле было здорово и вовсе не так темно, как она думала, потому что в щелочку проникал луч света. Анника подошла к щелочке и проверила, виден ли кофейник на траве. Оказалось, что виден.

— Это будет наше тайное убежище, — объявил Томми. — Никто не должен знать о нем. А если кто-нибудь станет нас искать, мы сможем увидеть этих людей в щелочку. То-то мы над ними посмеемся.

— Мы можем найти маленькую щепку, высунуть ее в щелочку и пощекотать их, — сказала Пиппи. — Тогда они решат, что здесь водится привидение.

От одной мысли об этом дети так развеселились, что стали обниматься. И тут вдруг они услыхали звуки гонга — гонг-гонг, — которые звали домой к обеду Томми с Анникой.

— Вот обида! — сказал Томми. — Нам пора идти домой. Но мы придем сюда завтра, как только вернемся из школы.

— Приходите, пожалуйста! — сказала Пиппи.

И они поднялись по лесенке, сначала Пиппи, затем Анника, а последним Томми. Потом они спустились вниз с дерева, сначала Пиппи, потом Анника, а последним Томми…

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ПИКНИК

— Сегодня, Пиппи, мы не пойдем в школу, — сказал Томми, — у нас санитарный день.

— Ха! — воскликнула Пиппи. — Опять несправедливость! У меня-то точно никакого санитарного дня нет, хотя он мне нужен до зарезу. Поглядите хотя бы на кухонный пол! Но вообще-то, — добавила она, — если хорошенько подумать, я могу драить пол даже и без санитарного дня. И я думаю сделать это сегодня — есть у меня санитарный день или нет. Хотела бы я видеть того, кто мне помешает этим заняться! Садитесь на кухонный стол, чтобы не болтаться у меня под ногами.

Томми и Анника послушно залезли на стол, и туда прыгнул также господин Нильссон, который улегся спать на колени к Аннике.

Пиппи нагрела большой котел воды, который затем без малейших колебаний вылила на пол кухни, не пользуясь никакими кувшинами или кружками. Потом сняла свои огромные туфли и аккуратно положила их в хлебницу. Потом крепко привязала две щетки для мытья полов к своим босым ногам и покатила словно на коньках по всему полу, да так, что он заходил ходуном, когда она разгоняла воду.

— Вот бы мне стать принцессой конькобежного спорта, — сказала Пиппи, задрав одну ногу вверх так, что щетка для мытья пола на ее левой ноге отбила кусочек абажура лампы, висевшей на потолке.

— По крайней мере, грации и очарования мне не занимать, — продолжала она и ловко перепрыгнула через стул, стоявший у нее на дороге.

— Ну, вот так! Теперь, верно, уже чисто, — сказала она, снимая с ног щетки.

— А ты не будешь вытирать пол досуха? — удивилась Анника.

— He-а, пусть его высушит солнце, — ответила Пиппи. — Я думаю, он не простудится, теперь важно, чтобы по нему ходили.

Томми и Анника слезли со стола и как можно осторожнее прошли по полу, чтобы не замочить одежду.

В саду на ярко-голубом небе сияло солнце. Стоял такой лучезарный сентябрьский день, когда очень хочется пойти в лес. Пиппи пришла в голову новая идея.

— А что, если нам взять с собой господина Нильссона и отправиться на небольшой пикник?

— Да! Да! Давайте пойдем! — закричали Томми и Анника.

— Бегите домой и попросите разрешения у вашей мамы. А я покуда соберу нам еду.

Томми и Анника решили, что это здорово придумано. Они помчались домой и совсем скоро вернулись обратно. Пиппи уже стояла у калитки с господином Нильссоном на плече. В одной руке у нее был дорожный посох, а в другой — большая корзинка.

Дети прошли сначала немного по проселочной дороге, а затем свернули на огороженный выгон, где между березами и зарослями орешника змеилась узкая и заманчивая пешеходная тропка. Мало-помалу они добрались до калитки, а за ней раскинулось еще более живописное огороженное пастбище. Однако калитку перегородила корова, и, похоже, она вовсе не торопилась убраться. Анника стала кричать на нее, а Томми смело вышел вперед и попытался прогнать корову, но она и с места не двинулась, а только таращила на детей свои огромные коровьи глаза. Чтобы положить этому конец, Пиппи поставила корзинку на землю, подошла к калитке, подняла корову и отнесла ее в сторону. Корова тут же исчезла в зарослях орешника.

— Подумать только, какими упрямыми могут быть коровы, ну прямо как быки, — сказала Пиппи, перепрыгнув через изгородь. — А к чему это приведет? К тому, ясное дело, что быки станут коровистыми. В самом деле! Даже думать об этом жутко!

— Какое красивое, ну просто мировое пастбище! — восторженно закричала Анника, взбираясь на каждый камень, какой только попадался ей на пути.

Томми взял с собой кинжал, подарок Пиппи, и вырезал палки и себе, и Аннике. Он чуточку порезал себе большой палец, но не придал этому значения.

— Может, собрать немного грибов? — предложила Пиппи и обломала красивый красный мухомор. — Интересно, можно ли его есть? — продолжала она. — Во всяком случае, насколько мне известно, пить его нельзя, а значит, ничего не остается, как только его есть. Может, это и ничего! И сойдет!

Откусив большой кусок гриба, она проглотила его.

— Сошло! — восторженно воскликнула она. — Да, да, ну а остаток мы поджарим в другой раз, — сказала она, подбросив гриб высоко-высоко, чуть ли не до верхушек деревьев.

— Что у тебя в корзинке, Пиппи? — спросила Анника. — Какая-нибудь вкуснятина?

— Этого я и за тысячу крон не скажу, — заявила Пиппи. — Сначала надо найти подходящее местечко, где можно накрыть стол.

Дети начали усердно искать такое местечко. Анника нашла большой плоский камень, который показался ей пригодным, но по нему ползали полчища рыжих муравьев, и тогда Пиппи сказала:

— Не хочу сидеть у них в гостях за столом, потому что я с ними не знакома.

— Да, а кроме того, они кусаются, — добавил Томми.

— Неужели! — удивилась Пиппи. — Тогда ты кусай их тоже!

Тут Томми увидел небольшую прогалинку в орешнике, и ему показалось, что там можно расположиться.

— Нет уж, тут мало солнца для моих веснушек, им будет неуютно, — заявила Пиппи. — А мне кажется, веснушки — это красиво.

Чуть поодаль виднелась невысокая горка, на которую можно было легко взобраться. А на горке был маленький, залитый солнцем уступ. Ну прямо настоящий балкон! Там они и уселись.

— Можете подремать, пока я накрываю на стол, — предложила Пиппи. Томми и Анника как можно крепче зажмурили глаза и слушали, как Пиппи открывает корзинку и шелестит бумагой.

— Раз, два, тридцать три — поскорее посмотри! — наконец произнесла Пиппи.

Они посмотрели. И закричали от восторга, когда увидели все лакомства, которые Пиппи разложила на голой горной плите. Там лежало несколько вкусных бутербродов с котлетами и ветчиной, целая горка блинов, пересыпанных сахарным песком, несколько небольших коричневатых колбасок и три ананасных пудинга. Видите ли, Пиппи научилась готовить у кока на отцовском корабле.

— Ой, до чего же весело, когда санитарный день! — сказал Томми. Рот его был набит блинами. — Вот бы каждый день был санитарным!

— He-а, знаешь что, — сказала Пиппи, — не такая уж я дурочка, чтобы драить полы каждый день. Спору нет, это здорово, но не каждый же день! Еще загнешься от усталости.

Под конец дети так наелись, что едва могли двигаться. Они тихонько грелись на солнце и блаженствовали.

— Интересно, трудно ли летать? — спросила Пиппи, мечтательно глядя на край уступа.

Внизу под ними был крутой обрыв, и до земли довольно далеко.

— Летать вниз, верно, можно научиться, — продолжала она. — Летать вверх куда легче. Но ведь можно начать с более легкого. Пожалуй, я попробую!

— Нет, Пиппи! — в один голос закричали Томми и Анника. — О, Пиппи, милая, пожалуйста, не надо, не делай этого!

Но Пиппи уже стояла на краю крутого откоса.

— Злая муха, улетай, крыльями сильней махай! — сказала она. И в тот миг, когда Пиппи произнесла слово «махай», она подняла руки и буквально взлетела в воздух. Через полсекунды послышался глухой звук, какой бывает при неловком падении. Это Пиппи шлепнулась на землю. Томми и Анника, лежа на животе, испуганно смотрели на нее сверху вниз. Пиппи поднялась на ноги и отряхнула коленки.

— Я забыла помахать крыльями, — радостно сказала она. — А к тому же, должно быть, мой живот слишком набит блинами.

И тут дети обнаружили, что господин Нильссон исчез. Он явно отправился на свою абсолютно личную небольшую прогулку. Они вспомнили, что совсем недавно видели, как он сидит очень довольный и жует корзинку для провизии. Но во время летательных маневров Пиппи они забыли о нем. А теперь он исчез.

Пиппи так рассердилась, что швырнула одну туфлю в большую, глубокую лужу.

— Когда идешь куда-нибудь, никогда не надо брать с собой никаких обезьян, — заявила она. — Господину Нильссону надо было сидеть дома и ловить блох у лошади. Это было бы только справедливо. Так ему и надо! — продолжала она, залезая в лужу, чтобы вытащить оттуда туфлю. Вода доходила ей до пояса.

— Вообще-то воспользоваться бы случаем и вымыть еще и волосы, — заявила Пиппи и тут же окунула голову в воду, и держала ее там так долго, что на поверхности воды появились пузыри.

— Ладно, на этот раз можно будет обойтись без парикмахерской, — удовлетворенно продолжала Пиппи, когда голова ее снова вынырнула на свет.

Пиппи вылезла из лужи и надела на ногу туфлю. А потом все они отправились в поход — искать господина Нильссона.

— Слышите, как вокруг меня булькает вода, когда я иду? — Пиппи захохотала. — «Бульк, бульк» — булькает платье, «чмок, чмок» — чмокают туфли. Ну и умора! Тебе тоже надо попробовать влезть в лужу, — сказала она Аннике с ее светлыми шелковыми локонами и такой изысканно нарядной в розовом платьице и маленьких белых кожаных туфельках.

— В другой раз, — сказала Анника.

Они пошли дальше.

— Ну как не сердиться на господина Нильссона! — возмущалась Пиппи. — Он вечно проделывает такие штучки. Один раз в Сурабае[19] он смылся от меня и нанялся в прислуги к одной старой вдове. Но насчет прислуги — это, понятно, враки, — добавила она после небольшой паузы.

Томми предложил отправиться на поиски в разные стороны. Анника сначала немножко боялась и не хотела, но Томми сказал:

— Ты что, трусиха?

Такого подозрения Анника, само собой, ни за что бы не допустила. И тогда все трое отправились на поиски — каждый в другую сторону.

Томми выбрал тропку, ведущую через лес. Никакого господина Нильссона он не нашел, зато нашел кое-кого другого. Он нашел быка! Или, вернее, бык нашел Томми, и Томми ему не понравился. Потому что это был злой и совершенно не любивший детей бык. Он примчался, опустив голову, с жутким ревом, а Томми издал страшный вопль, который разнесся по всему лесу. Пиппи и Анника тоже услыхали его вопль и поспешно прибежали, чтобы посмотреть, почему Томми так вопит. Но бык уже успел поддеть Томми на рога и подбросил его высоко в воздух.

— Какой глупый бык, — сказала Пиппи Аннике, которая рыдала в полном отчаянии. — Разве можно так себя вести? Ведь он испачкает беленькую матроску Томми. Надо пойти и проучить этого глупого быка.

Так она и сделала. Подбежав к быку, Пиппи дернула его за хвост.

— Извините, что помешала! — сказала она.

И поскольку она больно дернула его за хвост, бык обернулся и увидел еще одного, новенького детеныша, которого ему тоже страшно захотелось поднять на рога.

— Извините еще раз, что помешала, — повторила Пиппи. — Извините, что я вынуждена лишить вас рогов, — добавила она, отломив один бычий рог. — Два рога теперь не в моде. В этом году все самые лучшие, самые модные быки носят только один рог. А некоторые не носят вовсе, — сказала она, отломив и второй рог.

Поскольку рога у быков нечувствительны к боли, бык не знал, что остался без рогов. Он все равно продолжал бодаться, и будь на месте Пиппи какая-нибудь другая малышка, от нее бы мокрого места не осталось.

— Ха-ха-ха, перестаньте меня щекотать! — орала Пиппи. — Вы даже представить себе не можете, как я боюсь щекотки. Ха-ха, кончайте это дело, кончайте, говорю, а не то я умру со смеху!

Но бык не прекращал бодаться, и в конце концов Пиппи вскочила ему на спину, чтобы хоть немного отдохнуть. Но ни о каком отдыхе не могло быть и речи: ведь быку совершенно не понравилось, что Пиппи сидит у него на спине. Он делал самые невероятные кульбиты, чтобы сбросить Пиппи на землю, но она только крепче сжимала ногами его бока. Бык бесновался, бегая взад-вперед по лугу, и ревел так, что казалось, будто из ноздрей его валит дым. Пиппи хохотала, и вопила, и махала рукой Томми и Аннике, которые стояли на почтительном расстоянии, дрожа как осиновый листок. Бык вертелся волчком, пытаясь избавиться от Пиппи.

— «Здесь танцую я с моим милым дружком…» — напевала вполголоса Пиппи, продолжая сидеть на спине быка.

В конце концов бык так устал, что улегся на землю; его одолевало безумное желание, чтобы на свете не осталось ни единого ребенка. Да и вообще он всегда считал, что малявки не так уж необходимы.

— Вы собираетесь отдохнуть после обеда? — вежливо спросила Пиппи. — Не буду мешать!

Сойдя со спины быка, она подошла к Томми и Аннике. Томми уже чуточку поплакал. Бык повредил ему руку, но Анника перевязала ее своим носовым платком, так что она больше не болела.

— О, Пиппи! — воскликнула возбужденно Анника, когда Пиппи подошла к ней и к Томми.

— Тс-с-с! — прошептала Пиппи. — Не разбуди быка! Он спит, и если мы разбудим его, он опять начнет психовать.

— Господин Нильссон, господин Нильссон, где ты? — тут же заорала она громким голосом, ничуть не заботясь о послеобеденном сне быка. — Нам пора домой!

И правда, неподалеку на сосне сидел скрючившись господин Нильссон. Он с печальным видом сосал свой хвост. Ведь такой маленькой обезьянке вовсе не весело, когда ее одну бросают в лесу. Но он тут же спрыгнул с сосны прямо на плечо Пиппи и замахал своей соломенной шляпкой, как всегда, когда у него бывало радостно на душе.

— Вот как, значит, на сей раз ты не нанялся в прислуги? — сказала Пиппи, погладив его по спинке. — Тьфу! Ведь это же враки, истинная правда, — добавила она. — Да, но ведь истинная правда не может быть враньем, — продолжала она свои рассуждения. — Вот увидите, в конце концов может статься, что господин Нильссон и в самом деле был прислугой в Сурабае! И тогда я уж точно знаю, кто потом будет жарить нам котлетки.

И они отправились домой. Платье Пиппи по-прежнему булькало «бульк, бульк», а туфля чмокала «чмок, чмок». Томми же и Анника думали, что, несмотря на встречу с быком, у них был замечательный день, и пели песню, которую выучили в школе. Собственно говоря, это была летняя песня, а ведь осень уже была на носу. Но они думали, что все-таки песня была очень к месту.

Нам летнее солнце сияет,

Леса и луга освещает,

Наш класс по дороге шагает.

Мы весело поем.

Халло! Халло! Ты молодой,

Бодрись, не ной,

Иди и с нами вместе пой,

А наша песня улетай

В зеленый, светлый Горный край.

Нам летнее солнце сияет,

Мы с песней идем.

Халло! Халло!

Пиппи тоже пела, но слова ее песни были не совсем такие, как у Томми с Анникой. А пела она вот что:

Нам летнее солнце сияет,

А я по дороге шагаю,

И делаю все, что желаю,

И туфлями стучу: стук, стук!

И не беда,

Что, как всегда,

В туфле чмокает вода.

А бык сбежал,

Какой скандал!

И мне спасибо не сказал.

Нам летнее солнце сияет.

Я шлепаю туфлей: шлеп, шлеп.[20]

ПЕППИ ПОПАДАЕТ В ЦИРК

В маленький городок приехал цирк, и все дети побежали к своим мамам и папам и стали клянчить, чтобы их сводили туда. Так же поступили и Томми с Анникой, а их добрый папа тут же вытащил несколько красивых серебряных крон и дал им. С этими деньгами, крепко зажатыми в кулачках, дети побежали к Пиппи. Она была на веранде у лошади. Она заплетала ее хвост в мелкие косички, которые украшала красными бантиками.

— Я думаю, у нее сегодня день рождения, — сказала Пиппи. — И поэтому она должна быть красивая и нарядная.

— Пиппи, — сказал, запыхавшись от быстрого бега, Томми. — Пиппи, хочешь пойти с нами в цирк?

— Я могу пойти с вами куда угодно, — сказала Пиппи, — но могу ли я пойти с вами в цирк, я не знаю. Ведь я не знаю, что за штука такая — цирк. А больно не будет?

— Ну и дурочка же ты, — сказал Томми. — Вовсе он не делает больно! Это ведь удовольствие, ясно? Там и лошади, и клоуны, и красивые дамы, которые ходят по канату!

— Но билет стоит денег, — добавила Анника, разжав свой маленький кулачок, чтобы посмотреть, по-прежнему ли там лежит блестящая двухкроновая монета и две монетки по пятьдесят эре.

— Я богата, как тролль[21], — сказала Пиппи, — так что могу всегда купить себе даже весь цирк. Хотя если у меня будет много лошадей, на моей вилле станет тесно. Клоунов и красивых дам я могу, правда, загнать в чулан, где хранится каток для белья, но с лошадьми будет труднее.

— Дурочка! — сказал Томми. — Незачем тебе покупать цирк. Деньги платят за вход туда и за то, что там увидят, понятно тебе?

— Как бы не так! — заорала Пиппи и сощурилась. — Платить за то, чтобы смотреть! А я и без того хожу здесь целыми днями и только и делаю, что глазею по сторонам. Разве сосчитаешь, на сколько денег я уже насмотрелась всякой всячины!

Мало-помалу она осторожно приоткрыла один глаз, и тут у нее голова пошла кругом.

— Сколько будет стоить, столько и будет! — сказала она. — Я должна хоть одним глазком взглянуть на этот цирк!

Однако в конце концов Томми и Аннике удалось растолковать Пиппи, что такое цирк, и тогда она взяла из своего чемодана несколько золотых монет. Затем она надела свою шляпу величиной с мельничное колесо, и они пустились бежать к цирку.

Перед палаткой цирка толпился народ, а у окошечка кассы тянулась длинная очередь. Но наконец подошла и очередь Пиппи. Она сунула голову в окошечко и, пристально взглянув на сидевшую там пожилую приветливую даму, сказала:

— Сколько будет стоить посмотреть на тебя?

Но пожилая дама приехала из-за границы и не поняла, что имела в виду Пиппи.

— Милая девошка, — ответила она, — мешт в первый ряд штоит пять крон, во второй — три кроны, а ешли штоять — одна.

— Ладно, идет, — сказала Пиппи, — но ты должна мне обещать, что пройдешься по канату.

Тут Томми вмешался и сказал, что Пиппи нужен билет во втором ряду. Пиппи протянула в окошечко золотую монету, а пожилая дама недоверчиво взглянула на нее. Она даже попробовала монету на зуб, чтобы убедиться: монета не фальшивая. В конце концов дама уверилась, что монета в самом деле золотая, и Пиппи получила свой билет. Кроме того, ей вернули сдачу: много серебряных монеток.

— Еще чего! На что мне все эти мелкие, противные белые денежки? — недовольно сказала Пиппи. — Знаешь, возьми их обратно, а я за это смогу посмотреть на тебя два раза. На штоячем мешт!

Поскольку Пиппи абсолютно не желала брать сдачу, дама обменяла ее билет на место в первом ряду и дала также Томми и Аннике места в первом ряду совершенно бесплатно. Им не пришлось платить ни единого эре. Таким образом, Пиппи, Томми и Аннике достались очень красивые, обитые красной материей кресла возле самой арены. Томми и Анника много раз оборачивались, чтобы помахать рукой своим школьным товарищам, сидевшим гораздо дальше.

— Какой смешной чум! Точь-в-точь как у лопарей! — сказала Пиппи, удивленно оглядываясь вокруг. — Но, как я вижу, они рассыпали на полу опилки. Не такая уж я чистюля, но, сдается мне, тут работали грязнули и неряхи.

Томми объяснил Пиппи, что в цирках всегда рассыпают опилки, чтобы лошадям было легче бегать.

На небольшом помосте расположился оркестр, который внезапно заиграл бравурный марш. Пиппи бешено захлопала в ладоши и запрыгала в кресле от восторга.

— А слушать тоже стоит денег или это бесплатно? — спросила она.

И тут занавес, прикрывавший дверь, откуда выходили артисты, отодвинулся и директор цирка в черном фраке с хлыстом в руке выбежал на арену, а вместе с ним десяток белых лошадей с алыми плюмажами на гривах.

Директор цирка щелкнул хлыстом, и лошади стали бегать вокруг арены. Тогда директор щелкнул хлыстом снова, и все лошади встали передними ногами на барьер, окружавший арену. Одна из лошадей очутилась прямо против кресел, где сидели дети. Аннике не понравилось, что лошадь стоит так близко от нее, и она забилась как можно глубже в кресло. А Пиппи, наоборот, наклонившись вперед, подняла переднюю ногу лошади и сказала:

— Привет, лошадка, как поживаешь? Тебе кланяется моя лошадь. У нее сегодня тоже день рождения, правда, бантики у нее не на голове, как у тебя, а на хвосте.

К счастью, Пиппи опустила ногу лошади еще до того, как директор цирка ударил хлыстом в следующий раз. Потому что все лошади спрыгнули с барьера и снова начали носиться по арене.

Когда номер подошел к концу, директор вежливо поклонился и лошади умчались. Миг — и занавес снова отодвинулся, чтобы впустить ослепительно белую лошадь, на спине которой стояла прекрасная дама в зеленом шелковом трико. В программе было написано, что ее зовут мисс Карменсита.

Лошадь трусила по опилкам, а мисс Карменсита улыбалась, спокойно стоя на ее спине. Но тут случилось нечто непредвиденное. В тот самый миг, когда лошадь гарцевала мимо кресла, где сидела Пиппи, в воздухе что-то просвистело. И это был не кто иной, как Пиппи — собственной персоной. И вот она уже стоит на спине лошади, позади мисс Карменситы. Сперва мисс Карменсита была так ошарашена, что чуть не свалилась с лошади. Но потом она разозлилась и начала размахивать за спиной руками, чтобы заставить Пиппи спрыгнуть. Но не тут-то было.

— Успокойся грамм на двести! — завопила Пиппи. — Думаешь, тебе одной хочется повеселиться? Другие тоже платили за билет!

Тогда мисс Карменсита захотела сама спрыгнуть с лошади, но опять-таки не тут-то было, потому что Пиппи цепко обхватила руками ее живот. И тогда зрители, все до одного, не могли сдержать смех. Все это казалось каким-то несусветным безумством. Прекрасная мисс Карменсита, за которую судорожно держалась какая-то рыжеволосая девчонка в огромных туфлях, стоявшая на спине лошади с таким видом, словно она никогда не занималась ничем иным, как только выступала в цирке.

Но директору цирка было не до смеха. Он дал знак своим одетым в красное униформистам, чтобы те выбежали на арену и остановили лошадь.

— Неужели номер уже окончен? — разочарованно спросила Пиппи. — Как раз когда нам так весело!

— Жамолши, девшонка! — прошипел сквозь зубы директор. — Убирайся вон!

Пиппи горестно взглянула на него.

— Что случилось? — спросила она. — Почему ты злишься? А я-то думала, тут хотят, чтобы нам было весело и приятно.

Соскочив с лошади, она пошла и уселась на свое место. Но тут появились двое здоровенных служителей, чтобы вышвырнуть ее из балагана. Схватив ее с обеих сторон, они попытались приподнять девочку.

Но это им не удалось. Пиппи как раз сидела очень спокойно, но все равно не было ни малейшей возможности сдвинуть ее с места, хотя служители старались изо всех сил. И тогда, пожав плечами, они отошли от нее. Тем временем начался следующий номер. Мисс Эльвира собиралась пройти по канату. Мелкими шажками взбежала она на канат. Она балансировала на канате и выделывала всевозможные трюки. Ее номер выглядел очень мило. Она продемонстрировала также, что может пройтись по узенькому канату задом наперед. Но когда она вернулась на небольшую площадку, где начинался канат, и обернулась, там уже стояла Пиппи.

— Ну, что ты скажешь теперь? — восторженно спросила Пиппи, увидев удивленное лицо мисс Эльвиры.

Мисс Эльвира не произнесла ни слова, а только спрыгнула вниз с каната и бросилась на шею директора цирка, который был ее папой. И директор цирка снова послал своих служителей, чтобы те вышвырнули Пиппи вон из балагана. На этот раз их было пятеро. Но тут все зрители в цирке закричали:

— Оставьте ее в покое! Хотим видеть рыжую девчонку!

И они затопали ногами и захлопали в ладоши.

Пиппи выскочила на канат. И все трюки мисс Эльвиры ничего не стоили по сравнению с тем, что умела Пиппи. Выйдя на середину каната, она задрала ногу высоко-высоко вверх, а ее огромная туфля распростерлась, словно крыша, у нее над головой. Затем Пиппи чуточку согнула ногу так, что смогла почесать у себя за ухом.

Директор цирка был не очень-то доволен тем, что Пиппи выступает в его цирке. Он хотел избавиться от нее. И поэтому он тихонько подкрался поближе к канату и выключил механизм, который держал его натянутым. Директор наверняка рассчитывал, что Пиппи тут же рухнет вниз.

Но Пиппи вовсе не рухнула. Вместо этого она стала раскачиваться на провисшем вниз канате. Пиппи раскачивалась все быстрее и быстрее то в одну, то в другую сторону. И вдруг, подпрыгнув, свалилась прямо на спину директора. Он так испугался, что бросился бежать.

— Ну и веселая лошадка! — сказала Пиппи. — Только почему у тебя в гриве нет кисточек, как у настоящих цирковых лошадок?

А потом Пиппи решила, что пора вернуться обратно к Томми и Аннике. Она сползла со спины директора цирка, пошла и села на свое место. Тут как раз должен был начаться следующий номер. Но он задержался, потому что директору цирка нужно было сначала уйти с арены, выпить стакан воды и причесать волосы. Но после этого он, выйдя на арену, поклонился публике и сказал:

— Дамы и гошпода! Шереж минуту вы увидите величайшее чудо вшех времен — шамого шильного человека в мире. Шилач Адольф, которого еще никто не шмог победить! Пожалуйшта, дамы и гошпода, шейшаш перед вами выштупит Шилач Адольф!

И вот на арену вышел гигантского роста мужчина. Он был одет в трико цвета мяса, а шкура леопарда прикрывала его бедра. С очень довольным видом он поклонился публике.

— Пошмотрите только, какие мушкулы, — сказал директор цирка и нажал на руку Силача Адольфа, где мышцы набухали как шар под кожей.

— А теперь, дамы и гошпода, я выштупаю, в шамом деле, ш прекрашным предложением! Кто иж ваш пошмеет вштупить в единоборштво ш Шилачом Адольфом? Кто попробует победить шамого шильного человека в мире? Што крон будет выплачено тому, кто шможет победить Шилача Адольфа, што крон. Подумайте хорошенько, дамы и гошпода! Пожалуйшта! Кто выштупит вперед?

Никто не выступил.

— Что он сказал? — спросила Пиппи. — И почему он говорит по-арабски?

— Он сказал, что тот, кто поколотит эту громадину, получит сто крон, — сказал Томми.

— Это могу сделать я, — заявила Пиппи. — Но я думаю, жалко колотить его. Он с виду добрый.

— Да и где тебе, — возразила Анника. — Ведь это же самый сильный парень в мире!

— Парень — да, — согласилась Пиппи, — но я — самая сильная девочка на свете, запомни это!

Тем временем Силач Адольф занимался тем, что поднимал огромные железные ядра и сгибал пополам толстые железные штанги, чтобы показать, какой он сильный.

— Ну, гошпода, — вскричал директор цирка, — неушто шреди вас не найдется никого, кто желает жаработать шотню крон? Неужто я, в шамом деле, буду вынужден шохранить ее для шамого шебя?! — сказал он, размахивая ассигнацией в сто крон.

— Нет, не думаю, чтобы мне этого в шамом деле хотелось, — сказала Пиппи и перелезла через барьер на арену.

Директор цирка совершенно обезумел, снова увидев девочку.

— Уходи, ишчезни, не желаю тебя больше видеть! — шипел он.

— Почему ты всегда такой неприветливый? — упрекнула директора Пиппи. — Я ведь только хочу подраться с Силачом Адольфом.

— Ждешь не мешто для шуток, — сказал директор. — Убирайшя, пока Шилач Адольф не ушлышал твои бешшовештные шлова!

Но Пиппи, не обращая ни на кого внимания, прошла мимо директора цирка прямо к Силачу Адольфу. Взяв его огромную руку в свою, она сердечно пожала ее.

— Ну, сейчас мы с тобой немного поборемся! — заявила она.

Силач Адольф смотрел на нее, ничего не понимая.

— Через минуту я начинаю! — заявила Пиппи.

Так она и сделала. Прежде чем кто-либо смог понять, что произошло, она крепко схватила Силача Адольфа за пояс и уложила его на обе лопатки на ковер. Силач Адольф тут же вскочил, лицо его было багрово-красным.

— Браво, Пиппи! — закричали Томми и Анника.

Услыхав эти слова, публика в цирке тут же подхватила их: «Браво, Пиппи!»

Директор цирка сидел на барьере, в отчаянии ломая руки. Он был страшно зол. Однако Силач Адольф разозлился еще сильнее. Ни разу в жизни он не попадал в такую ужасную переделку. Зато теперь он, по крайней мере, покажет этой рыжей девчонке, что за парень Силач Адольф! Кинувшись к ней, он железной хваткой схватил девочку за пояс. Но Пиппи неколебимо и твердо, как скала, стояла на ногах.

— Ты можешь лучше, — сказала она, желая подбодрить его. Но тут же вырвалась из его объятий: миг — и Силач Адольф снова оказался на ковре! Пиппи стояла рядом и ждала. Ждать ей пришлось не долго. С воплем вскочив на ноги, он снова как ураган ринулся на нее.

— Тидде-ли-пум и пидде-ли-дей! — вскричала Пиппи.

Все зрители в цирке топали ногами и, подбрасывая свои шапки к потолку, орали:

— Браво, Пиппи!

Когда Силач Адольф ринулся на нее в третий раз, Пиппи высоко подняла его вверх и понесла на вытянутых руках вокруг арены. Затем она снова уложила его на обе лопатки на ковер и крепко прижала к полу.

— Ну, милый старикашка, сдается мне, больше мы к этому возвращаться не станем, — сказала она. — Веселее этого все равно ничего больше не будет.

— Пиппи — победительница, Пиппи — победительница! — закричала публика.

Силач Адольф тут же улизнул, умчавшись во всю прыть. А директор цирка был вынужден выйти на арену и вручить Пиппи ассигнацию в сто крон. Хотя вид у него был такой, что он охотнее съел бы ее.

— Пожалуйшта, мой маленький фрёкен! — сказал он. — Пожалуйшта, што крон!

— Вот это? — презрительно сказала Пиппи. — А на что мне эта бумажка? Можешь взять ее себе и завернуть в нее селедку, если хочешь!

И она пошла назад, на свое место.

— Какой жутко скучный этот цирк! — сказала она Томми и Аннике. — Вздремнуть никогда не помешает. Но разбудите меня, если еще чем-то надо помочь!

И, откинувшись на спинку кресла, она внезапно заснула. Она лежала и храпела, пока все эти клоуны, и шпагоглотатели, и люди-змеи показывали свои трюки Томми и Аннике и всем другим зрителям в цирке.

— Но мне все-таки кажется, что Пиппи была лучше всех, — шепнул Томми Аннике.

ВОРЫ НАНОСЯТ ВИЗИТ ПИППИ

После выступления Пиппи в цирке в маленьком городке не нашлось бы человека, который не знал, какая она ужасно сильная. О ней даже напечатали в газете. Но люди, жившие в других местах, конечно же, не знали, кто такая Пиппи.

Темным осенним вечером по дороге мимо Виллы Вверхтормашками шли двое бродяг. Бродяги эти были отпетые ворюги, которые отправились по стране, чтобы посмотреть, не удастся ли что-нибудь украсть. Увидев в окнах Виллы Вверхтормашками свет, они решили войти туда и выпросить по бутерброду.

В тот самый вечер Пиппи вывалила все свои золотые монеты из чемодана на пол кухни и пересчитывала их. Считать она, конечно, хорошенько не умела, но все же иногда это делала. Порядка ради.

— …семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять, семьдесят десять, семьдесят одиннадцать, семьдесят двенадцать, семьдесят тринадцать, семьдесят семнадцать… фу, как у меня в горле засемерило-засвербило! Ну и ну! Какие еще цифры-то бывают? Эй, где вы там, цифры-мифры?! Ага, теперь я вспоминаю: сто четыре, тысяча, — это, право слово, куча денег, — сказала Пиппи.

Как раз в эту минуту в дверь постучали.

— Либо входите, либо оставайтесь там, за дверью, как вам угодно! — воскликнула Пиппи. — Я никого не неволю!

Дверь отворилась, и вошли двое бродяг. Отгадай, сделали ли они большие глаза при виде рыжеволосой девчонки, сидевшей в совершенном одиночестве на полу и считавшей деньги!

— Никак ты одна дома? — хитро спросили они.

— Ни в коем случае, — ответила Пиппи. — Господин Нильссон тоже дома.

Ведь воры при всем желании не могли знать, что господин Нильссон — маленькая обезьянка, которая как раз спала в своей выкрашенной в зеленый цвет маленькой кроватке с кукольным одеяльцем на животе. Они думали, что это хозяина дома зовут Нильссон, и понимающе подмигнули друг другу, как бы говоря: «Мы можем вернуться сюда чуть позднее».

Но, обратившись к Пиппи, они сказали:

— Мы зашли к тебе только узнать, что такое часы, вернее, который час[22].

Бродяги так взбодрились, что начисто забыли про всякие бутерброды.

— Здоровенные сильные дяденьки, а даже не знаете, что такое часы, — съехидничала Пиппи. — Ну и дрянцовское же воспитание вы получили! Часы — это такая маленькая кругленькая штучка, которая говорит «тик-так», которая идет и идет, а никогда до дверей не дойдет. Если вы знаете еще другие загадки, валяйте, выкладывайте, — ободряюще произнесла Пиппи.

Бродяги решили, что Пиппи слишком мала, чтобы разбираться в часах, поэтому они, не говоря ни слова, вышли из дома.

— Я вовсе не требую, чтобы вы сказали «так»[23], — закричала им вслед Пиппи, — но вы могли бы, по крайней мере, поднапрячься и сказать «тик». У вас даже обыкновенного ума, как у часов, не хватает! Да ну вас, убирайтесь с миром, — сказала Пиппи и вернулась к своим деньгам.

Удачно избежав неприятностей, бродяги в восторге потирали руки.

— Ты видел, сколько денег? Ну и ну! — сказал один.

— Да, везуха пошла! — сказал второй. — Единственное, что остается, — подождать, пока девчонка и этот Нильссон заснут. А потом тихонько пробраться в дом и наложить на все лапу.

Усевшись под дубом в саду, воры стали ждать. Моросил мелкий дождик, а они к тому же страшно проголодались. Нельзя сказать, что им было очень уютно, но мысль об огромных деньгах поддерживала в них бодрость духа.

Мало-помалу во всех домах погас свет, но окна Виллы Вверхтормашками светились по-прежнему. В тот вечер Пиппи как раз училась танцевать шоттис и не желала ложиться спать, пока не убедится, что она в самом деле уже выучилась танцевать этот танец. В конце концов, однако, и на Вилле Вверхтормашками погас свет.

Бродяги немножко подождали, желая удостовериться в том, что господин Нильссон заснул. Но под конец они прокрались к кухне с черного хода и приготовились открыть дверь своими отмычками. Между тем один из взломщиков — вообще-то его фамилия была Блум — совершенно случайно коснулся двери. И она оказалась незапертой.

— Что они тут, чокнулись? — прошептал он своему сообщнику. — Дверь-то не заперта! Ну и дела!

— Тем лучше для нас, — ответил его сообщник, черноволосый взломщик, которого все, кто его знал, звали Громила-Карлссон.

Громила-Карлссон зажег карманный фонарик, и они прокрались на кухню. Там никого не было. Но в комнате рядом спала Пиппи, и там же стояла маленькая кукольная кроватка господина Нильссона.

Громила-Карлссон открыл дверь и осторожно заглянул в комнату. Там было спокойно и тихо, а свет фонарика заплясал по всей комнате.

Когда лучи света коснулись кровати Пиппи, бродяги, к своему величайшему удивлению, не увидели ничего, кроме пары ног, покоившихся на подушке. Голова Пиппи, как обычно, лежала под одеялом у изножья кровати.

— Должно быть, это и есть та самая девчонка, — прошептал Громила-Карлссон Блуму. — И теперь, верно, она крепко спит. А где, как ты думаешь, где может быть этот Нильссон?

— Господин Нильссон, с вашего позволения, — послышался спокойный голос Пиппи. — Господин Нильссон лежит в маленькой выкрашенной в зеленый цвет кукольной кроватке.

Бродяги так перепугались, что их просто затрясло от страха. Но тут они осознали то, что сказала Пиппи. В кукольной кроватке спал господин Нильссон. При свете карманного фонарика они разглядели также кукольную кроватку и лежавшую в ней маленькую обезьянку. Громила-Карлссон не смог удержаться от смеха.

— Блум, — сказал он, — господин-то Нильссон — обезьяна, ха-ха-ха!

— Да, а ты думал, кто он? — раздался из-под одеяла спокойный голос Пиппи. — Машинка для стрижки газонов, что ли?

— А твои мама с папой дома? — спросил Блум.

— Нет, — ответила Пиппи. — Их нет! Они уехали! Совсем уехали!

Громила-Карлссон и Блум просто закудахтали от восторга.

— Послушай-ка, милая детка, — сказал Громила-Карлссон. — Вылезай из-под одеяла, поболтаем!

— Не, я сплю! — сказала Пиппи. — Что, опять хотите поговорить о загадках? Тогда, может, сначала отгадаете эту: что за часы, которые идут и идут, а никогда до двери не дойдут?

Но тут Блум решительно сорвал одеяло с Пиппи.

— Ты умеешь плясать шоттис? — спросила Пиппи, серьезно глядя ему в глаза. — А я умею!

— Ты задаешь слишком много вопросов, — сказал Громила-Карлссон. — Не можем ли мы немного расспросить тебя тоже? Где у тебя, например, деньги, которые только что валялись на полу?

— В чемодане на шкафу, — чистосердечно ответила Пиппи.

Громила-Карлссон и Блум ухмыльнулись.

— Надеюсь, дружок, ты ничего не имеешь против, если мы их заберем? — спросил Громила-Карлссон.

— О, пожалуйста, — сказала Пиппи. — Ясное дело, нет.

После чего Блум подошел к шкафу и снял оттуда чемодан.

— А теперь, дружок, надеюсь, ты ничего не имеешь против, если я заберу их обратно, — сказала Пиппи; она вылезла из кровати и подошла к Блуму.

Блум так хорошенько и не понял, как это произошло, но чемодан вдруг быстро и весело очутился в руках у Пиппи.

— Хватит шутить! — злобно произнес Громила-Карлссон. — Давай сюда чемодан!

Схватив Пиппи крепко за руку, он попытался рвануть к себе желанную добычу.

— Шутки в сторону! — изрекла Пиппи.

Она подняла Громилу-Карлссона и посадила на шкаф. Через минуту рядом с ним там уже сидел и Блум. Вот тут-то оба бродяги испугались. Они начали понимать, что Пиппи уж точно не какая-то там заурядная девчонка. Но чемодан влек их к себе настолько, что они забыли всякий страх.

— Вместе и сразу, Блум! — вскричал Громила-Карлссон, и они, соскочив со шкафа, накинулись на Пиппи, державшую чемодан в руках.

Но Пиппи ткнула в каждого из них указательным пальцем так, что они тут же очутились в разных углах. И не успели они подняться на ноги, как Пиппи вытащила веревку и молниеносно скрутила руки и ноги обоим ворам.

Теперь они запели другую песню.

— Милая, добрая фрёкен! — заныл Громила-Карлссон. — Прости нас, мы ведь только пошутили! Не обижай нас. Мы ведь всего лишь несчастные нищие бродяги, которые зашли в твой дом попросить немного еды.

Блум даже чуточку всплакнул.

Пиппи аккуратно поставила чемодан обратно на шкаф. А потом повернулась к своим пленникам:

— Умеет кто-нибудь из вас танцевать шоттис?

— Хы, хы! — захныкал Громила-Карлссон. — Я думаю, мы оба сумеем.

— Ой, до чего же весело! — воскликнула Пиппи, хлопая в ладоши. — А мы не можем немного потанцевать? Понимаете, я только что научилась.

— Да, пожалуйста, — немного обескураженно ответил Громила-Карлссон.

Тогда Пиппи взяла огромные ножницы и разрезала веревку, опутавшую ее гостей.

— Но у нас нет музыки, — огорченно произнесла Пиппи.

Тут у нее возникла новая идея.

— А ты не можешь поиграть на гребенке? — спросила она Блума. — Тогда бы я потанцевала с ним. — Она указала на Громилу-Карлссона.

Ну да, Блум мог, разумеется, поиграть на гребенке. И он заиграл, да так громко, на весь дом. Господин Нильссон, проснувшись, уселся в своей кроватке, словно для того, чтобы увидеть, как Пиппи кружится по всей комнате с Громилой-Карлссоном. Она была чрезвычайно серьезна и торжественна, а танцевала так старательно, словно речь шла о ее жизни.

Под конец Блуму не захотелось больше играть на гребенке; он утверждал, что от этого немилосердно щекотно его губам. А у Громилы-Карлссона, который целый день таскался по дорогам, начали уставать ноги.

— Милые вы мои, ну еще хоть немножко, — клянчила, продолжая танцевать, Пиппи.

И Блуму с Громилой-Карлссоном оставалось только продолжить игру на гребенке и танцы.

В три часа ночи Пиппи сказала:

— О, я могла бы танцевать до самого четверга! Но вы, может быть, устали и хотите есть?

Да, они устали и были голодны, хотя едва ли осмелились бы ей об этом сказать. Но Пиппи достала из кладовки и хлеб, и сыр, и масло, и ветчину, и холодное жаркое, и молоко, и все они уселись за стол. И Блум, и Громила-Карлссон, и Пиппи ели до тех пор, пока не растолстели и чуть ли не превратились в четырехугольники. Пиппи плеснула себе немного молока в ухо.

— Это полезно от глухоты.

— Бедняжка, ты что, глохнешь? — спросил Блум.

— Не-а, — ответила Пиппи, — но, может, еще буду глохнуть.

Под конец оба бродяги поднялись из-за стола, от души поблагодарили хозяйку за угощение и попросили разрешения откланяться.

— Как мило, что вы пришли ко мне! Вам в самом деле пора уже уходить? — жалобно спросила Пиппи. — Никогда не встречала я никого, кто бы так отплясывал шоттис, как ты, мой сахарный поросеночек, — сказала она Громиле-Карлссону. — Упражняйся прилежней в игре на гребенке, — сказала она Блуму, — тогда ты про щекотку и думать забудешь.

Когда бродяги уже стояли в дверях, Пиппи подбежала к ним и дала каждому из них золотую монетку.

— Вы их честно заработали! — сказала она.

ПИППИ ПРИГЛАШАЮТ НА ЧАШКУ КОФЕ

Мама Томми и Анники пригласила на чашку кофе несколько дам. И поскольку она напекла столько всякой всячины, что ее на всех бы хватило, она и подумала: пожалуй, Томми с Анникой могли бы заодно пригласить и Пиппи. По крайней мере, думала она, у нее будет меньше хлопот с собственными малышами.

Томми и Анника от всего сердца обрадовались, услыхав об этом кофепитии, и тотчас побежали к Пиппи, чтоб пригласить ее. Пиппи ходила по саду и поливала из старой заржавленной лейки чахлые цветы, которые еще оставались у нее. Поскольку именно в тот самый день с неба непрерывным потоком лил дождь, Томми сказал Пиппи, что, пожалуй, это совершенно ни к чему.

— Да, хорошо тебе говорить, — с досадой сказала Пиппи. — Я, может, всю ночь не спала и радовалась, что встану и буду поливать цветы. Так неужели я позволю, чтобы такой мелкий дождик помешал мне! Заруби себе это на носу!

Но тут Анника преподнесла восхитительную новость: Пиппи приглашена на чашку кофе.

— На чашку кофе… я? — вскричала Пиппи и на нервной почве, вместо куста роз, о котором, собственно говоря, и шла речь, стала поливать из лейки Томми.

— О, как все это будет! Ой, как я волнуюсь! Подумать только, а что, если я не смогу как следует вести себя?

— Нет, ты точно сможешь, — утешила ее Анника.

— Не будь так уверена в этом, — сказала Пиппи. — Я, конечно, попытаюсь, можешь не сомневаться, но я много раз замечала, что людям не нравится, как я себя веду. И это несмотря на то, что я стараюсь вести себя как нельзя лучше. На корабле мы никогда не придавали этому большого значения. Обещаю, что буду стараться изо всех сил и вам не придется стыдиться меня.

— Чудесно! — сказал Томми и помчался как стрела вместе с Анникой домой под дождем.

— В три часа пополудни, не забудь! — крикнула Анника, выглядывая из-под зонтика.

Ровно в три часа пополудни по лестнице дома семейства Сёттергрен поднималась весьма изысканная фрёкен. Это была Пиппи Длинныйчулок. Свои рыжие волосы она, в виде исключения, распустила, и они, словно львиная грива, падали ей на плечи и спину. Она размалевала свои губы ярко-красным фломастером, а к тому же еще намазала сажей брови. Так что вид у нее был почти грозный и внушающий страх. Красным же мелком она размалевала также ногти, а туфли украсила огромными зелеными бантами.

— Похоже, я буду самой шикарной на этом пиру, — удовлетворенно пробормотала она себе под нос, когда звонила у дверей.

В большой комнате семейства Сёттергрен сидели три важные дамы, а также Томми с Анникой и их мама. Стол был великолепно накрыт, а в камине горел огонь. Дамы спокойно и тихо беседовали между собой, а Томми и Анника, сидя на диване, рассматривали альбом. Все было так мирно!

Но внезапно мир был нарушен.

— К оружииииииию!

Пронзительный командный окрик раздался из прихожей, и в следующий миг на пороге уже стояла Пиппи Длинныйчулок. Она закричала так громко и так неожиданно, что дамы просто подскочили.

— Отряд, вперед МАРШ! — раздался следующий окрик, и Пиппи, чеканя шаг, подошла прямо к фру Сёттергрен.

— Отряд, СТОЙ!

Она остановилась.

— Руки вперед, АТЬ, ДВА! — закричала она и обхватила обеими руками руку фру Сёттергрен, которую начала сердечно трясти.

— Колени СОГНУТЬ! — снова закричала она и сделала красивый книксен.

Потом, улыбнувшись фру Сёттергрен, Пиппи приветливо сказала:

— Вообще-то я зверски стеснительная, так что если бы я не отдавала приказания самой себе, то просто осталась бы в прихожей, тряслась бы от страха и не посмела бы войти.

Затем она ринулась к другим дамам и расцеловала их в обе щеки.

— Шармонт, шармонт[24], какая честь для меня, — сказала она, потому что слышала, как один шикарный господин говорил однажды при ней эти слова одной даме.

Потом Пиппи уселась в самое лучшее кресло, какое только попалось ей на глаза. Фру Сёттергрен предполагала, что дети поднимутся наверх, в комнату Томми и Анники. Но Пиппи спокойно продолжала сидеть, потом ударила себя рукой по коленям и, бросив взгляд на накрытый кофейный стол, сказала:

— В самом деле, это выглядит ужасно аппетитно. Когда сядем к столу?

Но тут вошла служанка Элла с кофейником, и хозяйка дома пригласила гостей:

— Прошу к столу!

— Чур, я первая! Я первая! — вскричала Пиппи и в два прыжка очутилась у стола.

Она разом сгребла со стола столько пряников, сколько могло поместиться на тарелке. Она швырнула пять кусков сахара в свою кофейную чашку, вылила в ту же чашку полсливочника и двинулась со своей добычей обратно к креслу прежде, чем дамы успели даже подойти к столу.

Вытянув вперед ноги, Пиппи поставила тарелку с пряниками на пальцы ног. Затем, бодро макая пряники в кофе, принялась впихивать их себе в рот, да столько, что не могла вымолвить ни слова, как ни старалась. Одним движением руки она опустошила целую тарелку с пряниками. Затем поднялась, ударила в тарелку как в бубен и подошла к столу, чтобы посмотреть, не осталось ли там еще пряников. Дамы неодобрительно смотрели на нее, но она их просто не замечала. Весело болтая, ходила она вокруг стола и хватала пряники то тут, то там.

— Как все-таки мило с вашей стороны пригласить меня, — говорила она. — Меня ведь никогда раньше не приглашали на чашку кофе.

На столе стоял также большой торт со взбитыми сливками. Посредине торта красовался кусочек красной конфетки. Заложив руки за спину, Пиппи неотрывно смотрела на этот торт. Внезапно наклонившись вперед, она схватила губами вожделенный кусочек конфеты. Но нырнула она губами в торт слишком быстро. И когда оторвала от него губы, все лицо ее было сплошь залеплено сливками.

— Ха-ха-ха! — залилась смехом Пиппи. — Теперь мы можем поиграть в жмурки, ну, в слепого козла[25]. Потому что здесь, по крайней мере, мы получаем слепого козла даром. Я не вижу ни грамма.

Высунув язык, она слизнула со своего лица все сливки.

— Да, ужасная беда случилась с этим тортом, — сказала она. — А раз торт все равно пропал, лучше всего мне его сразу съесть.

Так она и сделала. Она пошла в наступление на торт, вооружившись специальной лопаточкой, и очень скоро он весь был съеден. Пиппи удовлетворенно похлопала себя по животу. Фру Сёттергрен тем временем отлучилась на кухню и ничего не знала о беде, постигшей торт. Но остальные дамы очень строго взирали на Пиппи. Им, верно, тоже хотелось попробовать хотя бы маленький кусочек. Пиппи заметила, что у них кислый вид, и решила приободрить их.

— Не надо расстраиваться из-за такой ерунды, — утешила их она. — Главное — здоровье. А когда приглашают на чашку кофе, нужно веселиться.

Схватив сахарницу, где были кусочки сахара, она выбросила все на пол.

— Ой! — пронзительно закричала она. — Как я могла так ошибиться! Я-то думала, что там сахарный песок. Но уж если беде суждено быть, то она тут как тут. К счастью, если тебя угораздило вывалить кусочки сахара на пол, есть только один способ помочь беде — кусать сахарный песок.

С этими словами она схватила другую сахарницу, стоявшую на столе, высыпала оттуда немного сахарного песку на язык и крепко стиснула зубы.

— Классно! — проговорила она. — Если это не поможет, то уж ничто не поможет.

Затем, снова схватив сахарницу, высыпала на пол целую кучу сахарного песку.

— Заметьте хорошенько, что это сахарный песок, — сказала она. — Так что я в своем праве. Да и вообще, хотела бы я знать, на что нужен песок, хоть и сахарный, если его нельзя рассыпать?

Но тут вошла фру Сёттергрен и, увидев разбросанный и рассыпанный по полу сахар, крепко взяла Пиппи за руку и отвела ее к дивану, на котором сидели Томми и Анника. Затем она подошла к дамам, сама села рядом с ними и предложила им еще по чашке кофе. То, что торт исчез, ее только обрадовало. Она подумала, что гостям торт так понравился, что они весь съели.

Пиппи, Томми и Анника тихонько болтали, сидя на диване. Огонь трещал в камине. Дамы пили кофе, и все было снова мирно и спокойно. И как это бывает порой за чашечкой кофе, дамы начали говорить о своих служанках. Нельзя сказать, что им достались образцовые служанки. Дамы не были ими довольны, и все они сошлись на том, что держать служанок вовсе незачем. Гораздо лучше все делать самим, потому что тогда, по крайней мере, знаешь, что все сделано как нельзя лучше.

Пиппи сидела на диване и слушала, а когда дамы ненадолго замолчали, она вмешалась в разговор:

— У моей бабушки была как-то служанка, которую звали Малин. На ногах у нее были мозоли, а в остальном с нею все было классно. Пожалуй, единственно неприятное с ней было то, что, как только в дом приходили гости, она набрасывалась на них и кусала их за ноги. И лаяла! Ой, как она лаяла! По всему кварталу было слышно! Но это только тогда, когда она бывала в игривом настроении. Хотя гости не всегда это понимали. Когда Малин только-только нанялась в служанки, пришла к бабушке одна старая пасторша, и когда Малин примчалась и вонзила зубы в ее тощую ногу, пасторша так взвыла, что напугала Малин до смерти, и та от страха еще крепче вонзила в нее зубы. А потом никак не могла их вытащить, аж до самой пятницы. Так что в тот день бабушке пришлось самой чистить картошку. Но тогда-то наконец это было сделано на совесть. Она работала так умело, что, когда почистила всю картошку до конца, осталась только кожура. Ни одной картошки не было. Но после той пятницы пасторша никогда больше к бабушке не заявлялась. Она просто шуток не понимала. Как тут не пожалеть Малин, которая так любила шутить и веселиться! Хотя, пожалуй, и она иногда обижалась, да, и она тоже, уж этого у нее не отнимешь. Однажды, когда бабушка заехала вилкой ей в ухо, она целый день дулась.

Посмотрев вокруг, Пиппи приветливо улыбнулась.

— Ага, Малин была такая, да! — сказала она, вертя большими пальцами.

Дамы сделали вид, будто они ничего не слышали. И продолжали болтать.

— Была бы моя Руса хотя бы чистоплотна, — заявила фру Берггрен, — я, пожалуй, оставила бы ее. Но она — настоящая свинюшка.

— Видели бы вы Малин, — снова встряла в разговор Пиппи. — Малин была такая грязнуля — ну второй такой не найти! «Одно удовольствие смотреть на нее», — говорила бабушка. Бабушка всегда считала Малин негритянкой, потому что она была такая темнокожая. Но все это дерьмо большей частью можно было смыть. А однажды на благотворительном базаре в городском отеле ей присудили первое место за самую лучшую траурную каемку под ногтями. О ужас, о страх, до чего эта девица была вся в дерьме! — радостно сокрушалась Пиппи.

Фру Сёттергрен бросила на нее строгий взгляд.

— Можете себе представить, — произнесла фру Гранберг. — Как-то вечером, когда моей Бритте понадобилось уйти, она безо всяких церемоний надела мое голубое шелковое платье. Разве это не предел хамства?

— Вот как, еще бы! — согласилась с ней Пиппи. — Ваша Бритта, по всему видно, во многом того же поля ягода, что и Малин. У бабушки была розовая нижняя рубашка, которую она жутко обожала. Но самое ужасное, что Малин тоже обожала эту рубашку. И каждое утро бабушка и Малин ругались, кто из них ее наденет. Под конец они сговорились, что будут носить ее через день, по очереди, ну, чтобы по справедливости! Но подумайте только, какой ведьмой могла быть Малин! Иногда она, бывало, прибежит, даже когда был бабушкин черед надевать рубашку, и скажет: «Не видать вам брюквенное пюре на сладкое, если не дадите мне надеть розовую нижнюю рубашку». Хи! И как вы думаете, что оставалось бабушке? Ведь брюквенное пюре было ее любимым блюдом. И ей приходилось отдавать Малин рубашку. А потом, стоило Малин отхватить рубашку, как она сразу становилась как шелковая, добренькая-предобренькая. Она тут же выходила на кухню и принималась взбивать брюквенное пюре, да так усердно, что только брызги по стенам летели.

На мгновение в комнате наступила тишина. Но затем фру Александерссон сказала:

— Я не до конца уверена в этом, но сильно подозреваю, что моя Хильда нечиста на руку. Я точно заметила, что некоторые вещи пропадают.

— Малин… — снова завела Пиппи, но тут фру Сёттергрен решительно сказала:

— Дети, немедленно поднимайтесь в детскую.

— Да, но я только расскажу, что Малин тоже воровала, — сказала Пиппи. — Как сорока! Открыто и бессовестно. Бывало, она встанет среди ночи и немножко поворует, иначе, говорила она, ей спокойно не заснуть. А один раз она стибрила бабушкино пианино и засунула его в верхний ящик своего бюро. Она была очень ловка, и бабушка всегда восхищалась ею.

Но тут Томми с Анникой взяли Пиппи под руки и потащили вверх по лестнице. Дамы пили уже по третьей чашке кофе, а фру Сёттергрен сказала:

— Я вовсе не собираюсь жаловаться на мою Эллу, но фарфор она бьет, это точно.

На верхней ступеньке лестницы снова показалась рыжая головка.

— Кстати о Малин, — сказала Пиппи, — может, вам интересно, била она фарфор или нет? Так вот, можно утверждать: била. Она выбрала себе специальный день на неделе, чтобы бить фарфор. Бабушка рассказывала, что это бывало по вторникам. И вот уже около пяти утра во вторник слышно было, как эта крутая девица бьет на кухне фарфор. Начинала она с кофейных чашечек и стаканов и других более мелких предметов, а затем уничтожала глубокие тарелки, потом мелкие, а под конец — блюда для жаркого и суповые миски. И до самого обеда, рассказывала бабушка, в кухне такой звон стоял, что просто сердце радовалось. А если у Малин находилось немного свободного времени и после обеда, то она шла в гостиную с крохотным молоточком и кокала им античные восточноиндийские тарелки, развешанные по стенам. А по средам бабушка покупала новый фарфор, — сказала Пиппи и исчезла с верхней ступеньки лестницы, как попрыгунчик в коробке.

Но тут терпение у фру Сёттергрен лопнуло. Она взбежала по лестнице, потом вошла в детскую и направилась прямо к Пиппи, которая только-только начала учить Томми стоять на голове.

— Ты никогда больше не придешь сюда, — заявила фру Сёттергрен, — если будешь так плохо вести себя.

Пиппи удивленно посмотрела на нее, и глаза ее медленно наполнились слезами.

— Так я и думала, что не умею вести себя! — сказала она. — Не стоило и пытаться, мне все равно никогда этому не научиться! Лучше бы мне остаться на море!

С этими словами она сделала книксен фру Сёттергрен, попрощалась с Томми и Анникой и стала медленно спускаться по лестнице.

Но и дамам тоже пора было идти домой. Пиппи уселась на ящик для галош в прихожей и стала смотреть, как дамы надевают шляпы и плащи.

— Как обидно, что вам не по душе ваши служанки, — сказала она. — Вам бы такую, как Малин. «Другой такой мировой девицы на свете нет», — всегда говорила бабушка. Подумать только, однажды на Рождество, когда Малин надо было накрыть стол и поставить туда целиком зажаренного поросенка, знаете, что она сделала? Она прочитала в поваренной книге, что уши рождественского поросенка надо украсить цветами из гофрированной бумаги и сунуть ему в рот яблоко. А бедняжка Малин не поняла, что это поросенку надо сунуть в уши бумажные цветы, а в рот яблоко. Видели бы вы ее, когда она вошла в комнату рождественским вечером, вырядившись в нарядный передник и с огромным надгробным камнем во рту. Бабушка сказала ей: «Ну и скотина же ты, Малин!» А Малин ведь ни слова не могла вымолвить в свою защиту, а только размахивала ушами, так что гофрированная бумага в ее ушах мелко тряслась. Верно, она пыталась что-то сказать, но памятник мешал, и получалось только «блюбб-блюбб-блюбб». Да и кусать за ноги людей, как она привыкла, она тоже не могла из-за надгробного камня, а как назло, именно в тот самый день понаехало столько гостей! Да, невеселый выдался рождественский вечер для бедняжки Малин, — горестно закончила Пиппи свой рассказ.

Дамы были уже одеты и попрощались с фру Сёттергрен. А Пиппи, подбежав к ней, прошептала:

— Извини, что я не сумела хорошо себя вести! Покедова!

Затем, нахлобучив на голову свою огромную шляпу, она последовала за дамами. Но за калиткой их пути разошлись. Пиппи отправилась на Виллу Вверхтормашками, а дамы в другую сторону.

Пройдя немного, они услышали пыхтенье за спиной. То была Пиппи, которая, догоняя их, мчалась изо всех сил.

— Представляете, как бабушка горевала, когда потеряла Малин? Подумать только, однажды утром, во вторник, когда Малин едва успела раскокать чуть больше дюжины чайных чашек, она сбежала из бабушкиного дома и ушла в море. Так что бабушке пришлось в тот день самой бить фарфор. А она, бедняжка, к этому не привыкла, и у нее появились даже волдыри на руках. Малин она так больше никогда и не видала. «А жаль, — говорила бабушка. — Такая экстра-классно-люксовая девица!»

С этими словами Пиппи ушла, да и дамы поспешили скорее удалиться. Но только они успели пройти несколько сотен метров, как услыхали издалека голос Пиппи, кричавшей во всю силу своих легких:

— Она никогда не подметала под кроватями! Да, она, Малин!

ПИППИ СПАСАЕТ ДЕТЕЙ

Однажды в воскресенье, после обеда, Пиппи сидела в раздумье: чем бы ей заняться? Томми и Анника вместе со своими папой и мамой были приглашены в гости на чашку чая, и дожидаться их было нечего.

Целый день Пиппи занималась приятными делами. Встала она рано и подала господину Нильссону сок и булочки прямо в кроватку. Он казался таким миленьким, когда сидел там в своей светло-голубой ночной рубашечке и держал стакан обеими руками. Затем Пиппи задала корм лошади, почистила ее скребницей и рассказала ей длинную-предлинную историю своих приключений на морях-океанах. Затем она пошла в гостиную и набросала большую картину прямо на обоях. Там была изображена толстая дама в алом платье и черной шляпе. В одной руке она держала желтый цветок, а в другой — дохлую крысу. Пиппи думала, что это очень красивый рисунок. Он украшал всю комнату. Затем она села у бюро с откидной крышкой и стала рассматривать свои коллекции птичьих яиц и раковин, а потом начала вспоминать все те удивительные места, где она и ее папа собирали их, и все те маленькие уютные лавчонки, разбросанные по всему миру, где они покупали все эти красивые редкости, хранившиеся теперь в ящиках ее бюро. Затем она попыталась научить господина Нильссона танцевать шоттис, но он не желал учиться. В какой-то момент она подумала было, не попытаться ли научить лошадь, но, как бы там ни было, она вместо этого влезла в дровяной ларь и закрыла за собой крышку. Она играла, воображая, будто она сардина в банке с сардинами. Однако игру омрачало одно печальное обстоятельство: с ней не было Томми и Анники, а ведь они тоже могли бы быть сардинами.

Но тут начало темнеть. Она прижала свой маленький носик картошкой к оконному стеклу и стала всматриваться в осенние сумерки. Ей пришла в голову мысль, что она несколько дней не ездила верхом, и Пиппи тут же решила прокатиться. Разве это не чудесное завершение приятного воскресенья?

Она надела свою большую шляпу, взяла господина Нильссона, который, сидя в углу, играл каменными шариками, оседлала лошадь и вынесла ее с веранды. И вот они пустились в путь. Господин Нильссон — верхом на Пиппи, а Пиппи — верхом на лошади.

Было по-настоящему холодно, дороги замерзли, и копыта лошади громко цокали о наледь, когда они ехали верхом. Господин Нильссон сидел на плече у Пиппи и пытался схватиться за ветки деревьев, мимо которых они проезжали. Но Пиппи скакала так быстро, что ему это никак не удавалось. И наоборот, шумевшие мимо ветви деревьев то и дело хлестали его по ушам, и обезьянке было трудно удержать свою соломенную шляпку на голове.

Пиппи проехала через весь маленький городок, и люди боязливо прижимались к стенкам домов, когда она вихрем проносилась мимо.

В этом маленьком городке была, само собой, рыночная площадь с невысокой, выкрашенной в желтый цвет ратушей и множеством красивых, старинных одноэтажных строений.

Там, под видом дома, стояло также своеобразное чудовище. Это было новое трехэтажное здание, именуемое «небоскреб», так как оно было выше всех остальных домов в городе.

Тихо и мирно выглядел маленький городок в послеобеденный воскресный час. Но внезапно крики прорезали тишину:

— Небоскреб горит! Пожар! Пожар!

Со всех сторон, вытаращив глаза, сбегались люди. Неистово гудя, промчалась по улицам пожарная машина, и маленькие городские дети, которым обычно весело и интересно смотреть на пожарные машины, заплакали от страха. Они боялись, что их дом тоже загорится. На площади перед небоскребом собрались толпы народа, которым полиция пыталась преградить путь, чтобы могла подъехать пожарная машина. Из окон небоскреба вырывались языки пламени, а клубы дыма и искры обволакивали пожарников, храбро пытавшись погасить огонь.

Пожар возник на нижнем этаже, но быстро распространился и на верхние. И тут люди, собравшиеся на площади, внезапно увидели зрелище, заставившее их содрогнуться от ужаса. На самом верху дома была чердачная мансарда, а в окне мансарды, которое в этот миг открывала слабенькая детская ручка, стояли два маленьких мальчика и звали на помощь.

— Мы не можем выйти, кто-то развел костер на лестнице! — кричал старший.

Ему было пять лет, а его брат был на год младше. Их мама ушла по делам, и теперь они были в мансарде совершенно одни. Многие люди внизу, на площади, начали плакать, а у брандмейстера на лице читалась растерянность. На пожарной машине была, ясное дело, лестница, но так высоко она не доставала. Войти в дом и забрать оттуда детей было невозможно. Страшное отчаяние овладело людьми, стоявшими на площади, когда они поняли, что детям ничем нельзя помочь. А бедные малыши стояли там, наверху, и горько плакали. Не пройдет и нескольких минут, как огонь охватит и их мансарду.

На площади посреди людской толпы сидела верхом на своей лошади Пиппи. Она с интересом разглядывала пожарную машину и размышляла, не купить ли такую же. Машина эта понравилась ей тем, что она — красная, и тем, что поднимала страшный шум, проезжая по улицам города. Затем она посмотрела на трещавшее пламя, и ей понравилось, когда на нее упало несколько искр.

Но вдруг она обратила также внимание на малышей в окне мансарды. К ее величайшему удивлению, непохоже было, что пожар доставляет им слишком большое удовольствие. Это было выше ее понимания, и наконец ей пришлось спросить тех, кто стоял вокруг нее:

— Почему дети вопят?

Сначала в ответ раздались лишь рыдания, но в конце концов какой-то толстый господин сказал:

— Ну, а сама-то ты что думаешь? Ты что — не вопила бы, если бы была там, наверху, и не могла бы спуститься вниз?

— Я никогда не ору, — заявила Пиппи. — Но если они, в конце концов, хотят спуститься вниз, почему же никто им не поможет?

— Потому, разумеется, что все равно из этого ничего не выйдет, — ответил толстый господин.

Пиппи немножко поразмышляла.

— Неужто никто не может раздобыть длинный канат? — спросила она.

— Это все равно не поможет, — сказал толстяк. — Дети слишком малы, чтобы сами могли спуститься вниз по канату. Да и вообще, как бы ты, например, могла переправить им канат?

— Как? — спокойно повторила Пиппи. — Разве я не плавала по морям? Мне нужен канат.

Ни один человек не поверил, что детям можно помочь. Но как бы там ни было, девочке принесли канат.

У фасада небоскреба росло высокое дерево. Его верхушка была примерно вровень с окошком мансарды. Однако расстояние между деревом и окошком составляло по крайней мере метра три. А ствол дерева был ровный и без единой ветки, на которую можно было бы влезть. Даже Пиппи не могла бы вскарабкаться на это дерево.

Огонь разгорался, дети в окошке мансарды кричали, а все люди на площади плакали.

Пиппи слезла с лошади и подошла к дереву. Затем взяла канат и крепко привязала его к хвосту господина Нильссона.

— Давай полезай наверх, мой добрый, послушный сынок, — сказала она обезьянке.

Затем, подсадив господина Нильссона на ствол дерева, она легонько его подтолкнула. Он прекрасно понял, что ему делать, и послушно стал карабкаться по стволу. Для маленькой обезьянки это было ведь обычным делом, не требовавшим большого искусства.

Все люди на площади затаив дыхание смотрели на господина Нильссона. Вскоре он уже достиг верхушки дерева. Там он уселся на ветку и поглядел вниз на Пиппи. Она махнула ему рукой, показав, чтобы он снова спускался вниз. Господин Нильссон так и сделал, но стал слезать вниз по другой стороне ствола. Так что, когда господин Нильссон снова очутился на земле, канат был уже перекинут через ветку и свисал теперь вниз, касаясь земли двумя концами.

— Какой же ты умница, господин Нильссон! Ты в любую минуту можешь стать профессором, — похвалила обезьянку Пиппи и распустила узел, стягивавший один конец каната и хвост господина Нильссона.

Совсем рядом ремонтировали дом. Пиппи сбегала туда и нашла длинную доску. Взяв ее под мышку, она подбежала к дереву, схватилась свободной рукой за канат и уперлась ногами в ствол дерева. Быстро и ловко она стала карабкаться вдоль ствола наверх, а у людей на площади от удивления высохли на глазах слезы. Добравшись до самой верхушки дерева, Пиппи приладила доску поперек толстой ветки и стала осторожно продвигать ее к окошку мансарды. И вот доска уже легла на подоконник, словно мост между верхушкой дерева и окошком.

В полном молчании стояли внизу на площади люди. Они были в таком волнении, что не могли вымолвить ни слова. Пиппи влезла на доску и приветливо улыбнулась обоим мальчикам в окошке мансарды.

— Какие вы печальные! — сказала она. — Никак у вас животы болят?

Она побежала по доске и прыгнула в окошко мансарды.

— А здесь тепло, — заметила она. — Сегодня здесь больше топить не надо, это я гарантирую. И, как мне кажется, завтра больше четырех щепок, чтобы протопить комнату, не понадобится.

Затем, взяв по одному мальчику в каждую руку, она снова вылезла из окошка и ступила на доску.

— А теперь вы немного позабавитесь, — сказала она. — Это все равно, что пройтись в цирке по проволоке.

И, дойдя до середины доски, Пиппи задрала одну ногу вверх, точь-в-точь как делала это в цирке. Толпа внизу на площади заволновалась. И когда Пиппи тут же уронила вниз одну из своих туфель, многие пожилые дамы попадали в обморок. Но Пиппи счастливо и благополучно добралась до верхушки дерева. И тогда все люди внизу закричали «ура!», да так, что по площади прокатился громкий гул, который перекрыл этим темным вечером шум и треск беснующегося пламени.

Затем Пиппи притянула к себе канат и надежно прикрепила один его конец к ветке. Потом она крепко привязала одного из мальчиков к другому концу каната и медленно и осторожно стала спускать его к обезумевшей от счастья маме, которая ждала своих малышей на площади. Она тотчас кинулась к сынишке и стала обнимать его со слезами на глазах. Но Пиппи закричала:

— Эй, ну-ка отпусти канат! Остался еще один малыш, а он тоже летать не умеет!

И народ кинулся помогать развязывать канат, так что мальчик наконец освободился. Уж Пиппи-то умела завязывать морские узлы! Этому она научилась, когда плавала по морям. Она снова подтянула к себе канат, и настал черед другого мальчика съехать вниз.

Теперь Пиппи осталась на дереве одна. Она выбежала на доску, а все люди стали глазеть на нее и гадать, что она собирается делать. А Пиппи танцевала взад-вперед по узкой доске. Она так красиво поднимала и опускала руки и пела хриплым голосом, еле-еле доносившимся до людей, толпившихся на площади:

Как ярко горит Веселый огонь,

Беснуется желтое пламя,

Горит для тебя,

Горит для меня,

Для всех, кто танцует с нами.

Под эту песенку она танцевала все более и более неистово, и многие люди на площади зажмурились от ужаса, потому что думали: она вот-вот рухнет вниз и разобьется насмерть. Гигантские языки пламени вырывались из окошка мансарды, и при свете огня люди ясно и отчетливо могли видеть Пиппи. Она поднимала руки вверх, к ночному небу, а когда ее осыпал дождь искр, она громко закричала:

— Какой веселый, веселый, веселый пожар!

И тут она прыгнула прямо на канат.

— Эй, вы там! — закричала она и спустилась вниз на землю с быстротой смазанной маслом «молнии».

— Четырехкратное ура в честь Пиппи Длинныйчулок! Да здравствует Пиппи Длинныйчулок! — вскричал брандмейстер.

— Ура, ура, ура, ура! — закричали все, кто был на площади.

Но среди них нашелся человек, который крикнул «ура!» пять раз. И это была сама Пиппи.

ПИППИ ПРАЗДНУЕТ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Однажды Томми и Анника обнаружили в своем почтовом ящике письмо.

«ДЛЯ ТММИ И АНИКИ» — было указано на конверте. И когда они вскрыли конверт, то нашли открытку, на которой было написано:

«ТММИ И АНИКА ПУСТЬ ПРИДУТ К ПИППИ НА ПИР В ДЕНЬ РАЖДЕНИЯ ЗАВТРЕ УТРОМ ПОСЛЯ ПАЛУДНЯ. ФОРМА АДЕЖДЫ: КАКУЮ ХОЧЕТЕ».

Томми и Анника так обрадовались, что начали прыгать и танцевать. Они прекрасно поняли, что было написано на открытке, хотя она и была довольно странно составлена. Пиппи было ужасающе трудно писать приглашение. Ведь в тот раз в школе она проучилась так недолго. Но уж немножко-то, во всяком случае, писать она умела. В те времена, когда она плавала по морям, один из матросов на корабле ее папы сидел с ней иногда на корме по вечерам и пытался научить ее читать. К сожалению, Пиппи была не очень усердной ученицей. Совершенно неожиданно она могла сказать: «Нет, Фридольф (так звали того матроса), нет, Фридольф, давай наплюем на все это, влезу-ка я лучше на верхушку мачты и погляжу, какая завтра будет погода».

И потому-то ничего удивительного, что у Пиппи было туго с правописанием. Она просидела целую ночь, кропая эту пригласительную открытку. А под утро, когда звезды начали бледнеть над крышей Виллы Вверхтормашками, еле слышно прокралась к вилле Томми и Анники и сунула конверт в их почтовый ящик.

Как только Томми с Анникой вернулись домой из школы, они начали прихорашиваться, чтобы пойти в гости. Анника попросила маму завить ей волосы. Мама завила ей локоны и завязала огромный розовый бант. Перед тем как причесаться, Томми, наоборот, намочил волосы водой, чтобы они были более гладкие. Ему не хотелось, чтобы волосы у него вились. Потом Анника захотела надеть на себя свое самое лучшее платье, но тут мама сказала, что не стоит этого делать, так как Анника редко остается чистой и нарядной, когда возвращается домой от Пиппи. Поэтому Аннике пришлось довольствоваться не самым лучшим и нарядным платьем, а платьем чуть похуже. Томми вообще не очень заботился о том, что на нем будет надето, только бы было чистое.

Они, ясное дело, купили для Пиппи подарок. Достали деньги из своих копилок, по дороге домой забежали в игрушечный магазин на Стургатан и купили очень красив… да, но что именно они купили, пока остается тайной. И вот теперь подарок этот лежал завернутый в зеленую бумагу, крепко перевязанный множеством веревочек.

Когда же Томми и Анника были готовы, Томми взял пакет, и они отправились к Пиппи, сопровождаемые назойливыми мамиными напоминаниями не пачкать одежду. Аннике тоже непременно хотелось немножко понести пакет. Ну а когда они будут вручать подарок, они станут держать его вдвоем. Так и решили.

Стоял уже ноябрь, и темнело рано. Когда Томми с Анникой проходили через калитку Виллы Вверхтормашками, то крепко держались за руки, потому что в саду у Пиппи было довольно темно, и старые деревья, которые уже роняли листья, так мрачно шумели.

— Шумят по-осеннему, — сказал Томми.

Насколько приятнее было видеть все окна Виллы Вверхтормашками ярко освещенными и знать, что идешь туда пировать и праздновать день рождения.

Обычно Томми и Анника забегали в дом с черного хода, через кухню, но сегодня они вошли с парадного. Лошади на веранде не было видно. Томми вежливо постучал в дверь. Из кухни послышался угрожающий голос:

— Кто бродит там в ночи глухой?

Чей голосок так тонок?

Ты призрак, что ли? — Нет, открой.

Я — маленький мышонок.

— Нет, Пиппи, это мы! — закричала Анника. — Открой!

И тогда Пиппи открыла дверь.

— О, Пиппи, зачем ты заговорила о призраке, я так испугалась! — сказала Анника, совершенно забыв поздравить Пиппи.

Пиппи чистосердечно рассмеялась и отворила дверь в кухню. Ой, как чудесно было очутиться в светлой и теплой кухне! Пир по случаю дня рождения Пиппи решила устроить в кухне, потому что там было уютнее всего. В нижнем этаже виллы было всего две комнаты. В гостиной стояло только одно бюро с откидной доской, а в другой помещалась спальня Пиппи. Зато кухня была большой и просторной, и Пиппи привела там все в порядок и так красиво все устроила. На пол она постелила ковры, а на столе лежала скатерть, которую Пиппи сшила сама. Правда, цветы, которые она вышила на скатерти, выглядели немножко странно, но Пиппи утверждала, что такие и растут в Дальней Индии, поэтому все здесь вышито так, как надо. Занавески были задернуты, а дрова в очаге горели так, что только треск стоял. На дровяном ларе восседал господин Нильссон и, держа в руках две крышки от кастрюль, бил их друг о друга, а в дальнем углу стояла лошадь. Само собой, она тоже была приглашена на праздник.

И тут вдруг Томми и Анника вспомнили наконец, что им надо поздравить Пиппи. Томми поклонился, Анника присела, а потом они вручили Пиппи зеленый пакет и сказали:

— Имеем честь поздравить тебя с днем рождения!

Пиппи поблагодарила и нетерпеливо разорвала пакет. Там лежала музыкальная шкатулка. Пиппи пришла в дикий восторг. Она гладила Томми, и она гладила Аннику, и она гладила музыкальную шкатулку и оберточную бумагу. Потом она начала крутить ручку, и из шкатулки, со множеством всяческих «плинг» и «плонг», полилась мелодия, которая, видимо, должна была изображать «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…».

Пиппи без конца крутила ручку шкатулки и, казалось, позабыла обо всем на свете. Но внезапно она что-то вспомнила.

— Милые вы мои, вы-то не получили ваши подарки ко дню рождения!

— Да, но ведь это не наш день рождения, — в один голос сказали Томми и Анника.

Пиппи удивленно посмотрела на них.

— Да, но у меня-то сегодня день рождения, и в таком случае я, наверно, могу тоже подарить вам подарки? А может, в ваших учебниках написано, что этого делать нельзя? Может, это долбица помножения виновата, что так не делают?

— Нет, конечно, так иногда делают! — произнес Томми. — Хотя это и не принято. Но я-то, конечно, очень хочу получить подарок.

— Я тоже, — поддержала брата Анника.

И тогда Пиппи побежала в гостиную и принесла два пакета, лежавшие на бюро.

Когда Томми развернул свой пакет, он увидел что-то похожее на маленькую флейту из слоновой кости. А в пакете Анники лежала красивая брошка в виде бабочки. Крылья бабочки были усыпаны алыми, голубыми и изумрудными камешками.

Когда все подарки были розданы, настало время идти к столу. Там было полно всяких пряников и булочек. Пряники были ужасно причудливой формы, но Пиппи уверяла, что именно такие пряники едят в Китае.

Пиппи разлила в чашки горячий шоколад со взбитыми сливками, и уже пора было садиться за стол. Но тут Томми сказал:

— Когда у мамы и папы бывает званый обед, то у всех кавалеров рядом с прибором лежит карточка, на которой написано, какую даму он поведет к столу. Я думаю, нам тоже надо так сделать.

— Поднимай паруса! — скомандовала Пиппи.

— Хотя для нас это хуже, поскольку я здесь только один кавалер, — нерешительно произнес Томми.

— Чушь! — заявила Пиппи. — Может, ты думаешь, что господин Нильссон — фрёкен?

— Нет, конечно нет, я ведь совсем забыл про господина Нильссона, — ответил Томми.

И, сев на дровяной ларь, написал на карточке:

«Господин Сёттергрен имеет удовольствие вести к столу фрёкен Пиппи Длинныйчулок».

— Господин Сёттергрен — это я, — удовлетворенно сказал он и показал Пиппи карточку.

А потом написал на новой карточке:

«Господин Нильссон имеет удовольствие вести к столу фрёкен Сёттергрен».

— Да, а ведь лошади тоже надо положить карточку, — решительно заявила Пиппи. — Хотя ей и нельзя сидеть за столом.

И тогда Томми под диктовку Пиппи написал на новой карточке:

«Лошадь имеет удовольствие стоять в углу и получит угощение — пряники и сахар».

Пиппи сунула карточку к морде лошади и сказала:

— Прочитай и скажи, что ты обо всем этом думаешь!

Поскольку никаких возражений у лошади не было, Томми подал руку Пиппи, и они пошли к столу. Господин же Нильссон не сделал ни малейшей попытки пригласить к столу Аннику, так что Анника поступила весьма решительно: подняла обезьянку и понесла ее к столу. Но господин Нильссон отказался сидеть на стуле и уселся прямо на стол. Не захотел он пить и горячий шоколад со взбитыми сливками, зато когда Пиппи налила ему в чашку воду, он схватил чашку обеими передними лапками и тут же выпил.

И Анника, и Томми, и Пиппи без конца жевали пряники, а Анника заявила, что если там, в Китае, такие пряники, то она, когда вырастет, переедет в Китай.

Выпив воду, господин Нильссон опрокинул свою чашку, а потом надел ее на голову. Увидев это, Пиппи сделала то же самое, но, поскольку она не выпила весь свой шоколад, тоненькая струйка спустилась ей на лоб и побежала по носу. Тогда Пиппи высунула язык и приостановила дальнейший бег струйки шоколада.

— Ничего не должно пропадать! — сказала она.

Томми и Анника сначала как следует вылизали свои чашки, а уж потом поставили их на голову.

Когда все были сыты и довольны, да и лошадь получила все, что ей хотелось, Пиппи быстрым движением схватила скатерть за все четыре конца и подняла ее в воздух, так что чашки и блюдо с пряниками загремели друг о друга, как в мешке, а весь узел с посудой она запихнула в дровяной ларь.

— Я люблю прибирать немного погодя, — заявила она.

А затем настал черед игр. Пиппи предложила поиграть в игру, которая называлась «Не касаться ногой пола». Игра была очень простая. Единственное, что нужно было делать, это передвигаться по всей кухне, ни разу не коснувшись ногой пола.

Пиппи прыгала кругом, по всей кухне, не касаясь пола. Да и у Томми с Анникой дела шли совсем неплохо. Начали они с мойки, а если широко расставить ноги, то можно приблизиться и к очагу, с очага перепрыгнуть на дровяной ларь, с ларя, через полку со шляпами, вниз на стол, а оттуда, через два стула, к угловому шкафчику. Между угловым шкафчиком и мойкой расстояние было несколько метров, но, к счастью, там стояла лошадь, и если вскочить на нее со стороны хвоста и съехать вниз с другого конца, с головы, а затем в нужный момент сделать резкий поворот, приземляешься прямо на мойку.

Когда они поиграли так некоторое время и платье Анники уже не было чуть похуже самого нарядного, а чуть похуже того, что было самым что ни есть ненарядным, а Томми стал черным, как трубочист, они решили придумать какую-нибудь новую игру.

— А что, если подняться на чердак и поздороваться с привидением? — предложила Пиппи.

Анника задохнулась от страха.

— У тебя во… во…водятся на чердаке привидения? — спросила она.

— Водятся ли там привидения? Целая куча! — заявила Пиппи. — Там, наверху, разные привидения и призраки так кишмя и кишат. Просто ходишь и натыкаешься на них на каждом шагу. Пойдем туда?

— О! — воскликнула Анника и с упреком посмотрела на Пиппи.

— Мама сказала, что никаких привидений и призраков на свете нет, — задорно произнес Томми.

— И я так думаю, — сказала Пиппи. — Их нет нигде, кроме как здесь, потому что все, какие только есть на свете, живут у меня на чердаке. И незачем просить их переселиться в другое место. Но они не опасны. Они только щиплют тебя за руки так, что остаются синяки, а еще — воют да играют в кегли своими головами.

— И… и… играют в кегли своими головами? — прошептала Анника.

— Именно это они и делают, — ответила Пиппи. — Пошли поднимемся наверх и поболтаем с ними. Я здорово играю в кегли.

Томми не хотел и виду подать, что боится, да и, по правде говоря, очень хотел бы увидеть призрака. Будет что порассказать мальчишкам в школе! И кроме того, он утешался тем, что призраки наверняка не посмеют напасть на Пиппи. Он твердо решил пойти вместе с ней. А бедная Анника ни за что не хотела подниматься на чердак, но потом подумала, что вдруг какой-нибудь маленький-премаленький призрак прокрадется к ней вниз, пока она сидит тут одна на кухне. И это решило дело! Лучше быть вместе с Пиппи и Томми среди тысячи призраков, чем здесь, на кухне, одной с самым маленьким-премаленьким призраком-детенышем.

Пиппи шла первой. Она отворила дверь на лестницу, ведущую на чердак. Томми крепко вцепился в Пиппи, а Анника еще крепче — в Томми. Так они стали подниматься по лестнице. От каждого их шага лестница скрипела и трещала. Томми уже начал было подумывать, не лучше ли отказаться от этой затеи, а Аннике и подумывать не надо было. Она с самого начала была в этом уверена.

Однако мало-помалу лестница кончилась, и они оказались на чердаке. Там было так темно, хоть глаз выколи, если не считать узенького луча света, падавшего наискосок на пол. А когда ветер дул в щели, во всех углах раздавались писк и вздохи.

— Привет вам всем, эй, вы, призраки! — заорала Пиппи.

Но если на чердаке и был какой ни на есть призрак, то он все равно не ответил.

— Так я и думала, — заявила Пиппи. — Они пошли на заседание правления Общества Призраков и Привидений.

У Анники вырвался вздох облегчения: она горячо желала, чтобы заседание продлилось как можно дольше. Но тут в одном из углов чердака раздался какой-то ужасающий звук.

— Клэуитт! — завыл кто-то во мраке, и мгновение спустя Томми увидел, как кто-то с шумом несется на него. Он почувствовал, как что-то пахнуло ему в лоб, и увидел, как что-то черное исчезает в маленьком слуховом оконце, которое было открыто. И он в страхе закричал:

— Призрак, призрак!

И Анника тоже закричала.

— Бедняга опаздывает на заседание! — сказала Пиппи. — Если только это призрак, а не сова. Вообще-то призраков на свете нет, — немного погодя добавила она. — Так что чем больше я об этом думаю, тем больше уверена, что это — сова. Тому, кто станет утверждать, что на свете водятся призраки, я сверну шею!

— Ага, но ты сама это говорила, — напомнила Анника.

— Вот как, неужели я это говорила? — удивилась Пиппи. — Тогда придется мне свернуть шею самой себе.

И, крепко схватив себя за собственный нос, она изо всех сил стала его вертеть.

После этого Томми и Анника почувствовали себя немного спокойнее. Они даже так расхрабрились, что осмелились подойти к окошку и взглянуть на сад. По небу проносились мимо большие темные тучи и делали все возможное, чтобы затмить луну. А деревья шумели.

Томми и Анника обернулись. Но тут — о, ужас! — они увидели белую фигуру, которая надвигалась прямо на них.

— Привидение! — дико завопил Томми.

Анника так испугалась, что не могла даже кричать. А белая фигура все приближалась, и Томми с Анникой вцепились друг в друга и крепко зажмурили глаза.

Но тут они услыхали, как привидение сказало:

— Гляньте-ка, что я нашла! Папина ночная рубашка лежала вон там, в старом матросском сундучке. Если я подошью ее со всех сторон, то смогу носить.

Пиппи подошла к ним в длиннющей ночной рубашке, волочившейся по полу.

— О, Пиппи, я чуть не умерла от страха! — сказала Анника.

— Ну да! Ночные рубашки не смертельно опасны, — заверила ее Пиппи. — Они кусаются только в целях самозащиты.

Пиппи надумала как следует обыскать матросский сундучок. Она поднесла его к окну и откинула крышку, так что скудный свет луны озарил содержимое. Там лежало довольно много старой одежды, которую она просто кинула на пол чердака. Под ней нашли бинокль, несколько старых книг, три пистолета, шпагу и мешок с золотыми монетами.

— Тидде-ли-пум и пидде-ли-дей! — сказала довольная Пиппи.

— Как интересно! — произнес Томми.

Пиппи собрала все вещи в папину ночную рубашку, и дети снова спустились вниз, на кухню. Анника была страшно рада уйти с чердака.

— Никогда не разрешайте детям брать в руки огнестрельное оружие! — сказала Пиппи, взяв в каждую руку по пистолету. — А иначе легко может случиться несчастье, — заявила она, одновременно нажав на спусковые курки у обоих пистолетов. — Здорово шарахнуло! — констатировала она, взглянув вверх, на потолок. Там, на том самом месте, куда вошли пули, виднелись две дырочки.

— Кто знает, — с надеждой сказала она, — может, пули пробили потолок и угодили какому-нибудь из призраков в ноги? В следующий раз они еще подумают, стоит ли им пугать невинных маленьких детей. Потому что если даже призраков и нет на свете, то им, верно, вовсе незачем пугать людей до смерти, чтобы они чокнулись, так я думаю. Хотите, я дам каждому из вас по пистолету? — спросила она.

Томми пришел в восторг, да и Анника тоже очень захотела иметь пистолет, только если он не заряжен.

— Теперь, если захотим, мы можем сколотить разбойничью шайку, — заявила Пиппи, приставив к глазам бинокль. — Мне кажется, с его помощью я могу почти видеть блох в Южной Америке, — продолжала она. — Если мы сколотим разбойничью шайку, бинокль тоже пригодится.

В эту минуту в дверь постучали. Это был папа Томми и Анники, который пришел за своими детьми. Он объявил, что давно уже пора ложиться спать. Томми и Анника торопливо стали благодарить, прощаться с Пиппи и собирать свои вещи — флейту, и брошку, и пистолеты.

Пиппи вышла на веранду проводить гостей и увидела вскоре, как они уходят по садовой дорожке. Обернувшись, они помахали Пиппи рукой. Свет из дома падал на нее. Пиппи стояла на веранде в ночной рубашке своего папы, такой длиннющей, что она волочилась по полу, ее тугие рыжие косички торчали торчком. В одной руке она держала пистолет, в другой шпагу. И отдавала ею честь.

Когда Томми и Анника и их папа подошли к калитке, они услыхали, как Пиппи что-то кричит им вслед. Они остановились и прислушались. Деревья шумели, так что они едва могли расслышать ее слова. Но все-таки расслышали.

— Когда я вырасту, то стану морской разбойницей! — орала она. — А вы?

Пиппи Длинныйчулок садится на корабль

(пер. Н. Беляковой)

Если бы кто-нибудь оказался в этом маленьком-премаленьком городке хотя бы проездом и вдруг заблудился на окраине, он обязательно заметил бы Виллу «Виллекулла». И вовсе не потому, что было в ней что-то особенное, — самая что ни на есть обыкновенная развалюха, окруженная заброшенным садом. Однако незнакомец, скорее всего, остановился бы и захотел узнать, кто живет в этом доме. Все жители маленького-премаленького городка, конечно, знали, кто там живет и почему на веранде этого дома стоит лошадь. Но человек, приехавший издалека, знать этого не мог. И он, ясное дело, удивился бы. В особенности если час был поздний, почти темно, а по саду бегала маленькая девочка и по всему было видно, что она вовсе не собирается ложиться спать. И тогда он непременно подумал бы: «Интересно, почему мама этой девочки не отправит ее в постель? Ведь все дети в это время уже спят».

Откуда ему знать, что мамы у этой девочки не было? И папы у нее тоже не было. Она жила на Вилле «Виллекулла», что значит «Вилла Вверхтормашками», или «Дом Вверхдном», совсем одна. Хотя и не совсем-пресовсем, если уж говорить точно. На веранде у нее жила лошадь. И потом у нее была обезьянка, которую звали господин Нильссон. Но откуда знать об этому приезжему! А если бы девочка подошла к калитке, — ей это захотелось бы сделать непременно, ведь она любила поболтать, — то незнакомец воспользовался бы случаем, чтобы хорошенько ее разглядеть. И при этом он обязательно подумал бы: «Даже у рыжих детей я никогда не видел столько веснушек!» И после мысленно добавил бы: «Собственно говоря, ужасно симпатично быть веснушчатой и рыжеволосой! Если и выглядеть к тому же отчаянно веселой, как эта малышка».

Потом его, может быть, заинтересовало бы, как зовут эту рыженькую девчушку, которая ходит одна по саду поздним вечером, и, если бы он стоял у самой садовой калитки, ему стоило лишь спросить:

— Как тебя зовут?

И тут же послышался бы звонкий и веселый ответ:

— Меня зовут Пиппилотта Виктуалия Рульгардина Крусмюнта Эфраимсдоттер Длинныйчулок, дочь капитана Эфраима Длинныйчулок, который раньше был грозой морей, а теперь — негритянский король. Но все называют меня просто Пиппи.

Вот оно что! Стало быть, эту девочку звали Пиппи Длинныйчулок. А что папа у нее негритянский король — это она сама так решила. Потому что ее папу однажды, когда он вместе с Пиппи плавал под парусом, сдуло в море, и он исчез. Но ведь папа Пиппи был довольно толстый, и она решила, что он никак не мог утонуть. Скорее всего, волны выбросили его на остров, после чего он стал королем и правил множеством негров. Пиппи была в этом уверена.

Если у незнакомца было в тот вечер свободное время, если он не спешил на поезд и мог поболтать с Пиппи подольше, он узнал бы, что она живет на Вилле Вверхтормашками совсем одна, если не считать лошадь и обезьянку. А если у незнакомца было доброе сердце, он тут же подумал бы: «Бедный ребенок, на что же она, собственно говоря, живет?»

Но об этом ему вовсе не следовало беспокоиться.

— Я богата, как тролль, — говорила сама Пиппи.

И это была чистая правда. Папа подарил ей целый чемодан золотых монет. Так что незнакомцу вовсе не нужно было беспокоиться за нее. Она отлично справлялась со всем и без мамы. Конечно, некому было говорить ей по вечерам: «Ложись спать!» Но Пиппи нашла прекрасный выход: она говорила это сама себе. Иногда она делала это не раньше десяти: Пиппи никак не могла поверить, что детям обязательно нужно ложиться в кровать в семь вечера. Ведь в это время все самое интересное только начинается! Поэтому незнакомец напрасно удивлялся бы при виде того, как Пиппи носится по саду, когда солнце уже село, спустилась прохлада, а Томми и Анника давно посапывали, лежа в своих кроватях.

А кто такие Томми и Анника? Ой, ну конечно, проезжий незнакомец о них и понятия не имел! А я знаю, что Томми и Анника — друзья Пиппи, с которыми она играла. Они жили в доме рядом с Виллой Вверхтормашками. Жаль, что этот проезжий не пришел сюда чуть пораньше. Ведь Томми и Анника торчали у Пиппи целыми днями, не считая того времени, когда бывали в школе или ели дома. Но так поздно вечером они, конечно, спали, ведь у них были папа и мама, которые считали, что детям полезнее всего ложиться спать в семь часов.

Если бы у того незнакомца была целая куча свободного времени, он, после того как Пиппи пожелала ему спокойной ночи и отошла от калитки, постоял бы еще немножко. Ну просто для того, чтобы посмотреть, в самом ли деле Пиппи, оставшись одна, сразу же отправилась спать. Он мог бы спрятаться за оградой и осторожно подглядывать за ней. Кто знает, а вдруг Пиппи вздумалось бы покататься верхом, как она любила иногда по вечерам. Кто знает, а вдруг она пошла бы на веранду, подняла на своих сильных руках лошадь и вынесла бы ее в сад! Тут уж незнакомый проезжий точно стал бы тереть глаза, проверяя, не видится ли ему все это во сне.

«Что же это в самом деле за девочка? — сказал бы он про себя, выглядывая из-за дерева. — И как это только у нее хватает сил поднять лошадь? В жизни не видел я таких странных детей!»

И в этом он был бы совершенно прав. Пиппи была самым удивительным ребенком, по крайней мере в этом городке. Может, в других местах и есть более удивительные дети, но в этом маленьком-премаленьком городке никого удивительнее Пиппи не было. И нигде-нигде, ни в этом маленьком городке и ни в каком другом месте на всем земном шаре, не было никого, кто бы мог помериться с ней силой.

ПИППИ ХОДИТ ПО МАГАЗИНАМ

В один прекрасный день, когда солнце светило, птицы щебетали, а во всех канавах журчала вода, Томми и Анника прибежали к Пиппи, подпрыгивая от радости. Томми прихватил с собой несколько кусочков сахара для лошади. Они сначала постояли на веранде и похлопали по спине лошадь, а потом уже пошли к Пиппи. Когда они вошли к ней в комнату, она еще спала. Ноги она, как всегда, положила на подушку, а голову спрятала под одеяло. Анника ущипнула ее за большой палец ноги и сказала:

— Просыпайся!

Господин Нильссон, маленькая мартышка, уже проснулся и сидел под потолком на лампе. Тут одеяло стало понемножку шевелиться, и из-под него высунулась рыжая голова. Пиппи широко раскрыла свои светлые глаза и улыбнулась.

— Ну и ну, так это вы щиплете меня за ноги! Мне приснилось, будто это мой папа — негритянский король — проверяет, нет ли у меня мозолей.

Она села на край кровати и натянула на ноги чулки — один коричневый, другой черный.

— Да, как бы не так, пока их вот носишь на ногах, никаких мозолей не натрешь, — сказала она, надевая большие черные туфли, вдвое больше ее ног.

— Пиппи, что мы сегодня будем делать? — спросил Томми. — Нас с Анникой отпустили из школы.

— Ха! Успеем придумать. Скакать вокруг рождественской елки мы не можем, это мы делали три месяца тому назад. Кататься по льду до обеда тоже не получится! Копать золото было бы здорово, но это у нас тоже не выйдет, ведь мы не знаем, где оно зарыто. Между прочим, больше всего золота находится на Аляске, там, куда ни пойдешь, наткнешься на золотоискателей. Нет, нам надо придумать что-нибудь другое.

— Да, что-нибудь поинтереснее, — сказала Анника.

Пиппи заплела свои волосы в две тугие косички, которые встали торчком, и задумалась.

— А что, если нам отправиться в город и походить по магазинам? — спросила она наконец.

— Так ведь у нас нет денег, — возразил Томми.

— А у меня есть, — ответила Пиппи.

И чтобы доказать это, она тут же открыла свой чемодан, битком набитый золотыми монетами. Пиппи зачерпнула целую пригоршню монет и высыпала их в карман своего передника.

— Вот только найду свою шляпу, и тогда порядок, можно отправляться.

Но шляпа куда-то подевалась. Пиппи заглянула в дровяной ларь, но там ее почему-то не оказалось. Заглянула в хлебницу, стоявшую в кладовке, но там лежала только подвязка для чулок, сломанный будильник и маленький сухарик. Под конец она пошарила на полке для шляп, но нашла там только сковородку, отвертку и кусочек сыра.

— Никакого порядка в этом доме, разве тут найдешь что-нибудь! — недовольно заявила Пиппи. — Правда, этот кусок сыра я давно искала, хорошо, что он нашелся. Где ты, шляпа? — закричала она. — Пойдешь ты с нами в магазин или нет? Если ты сейчас же не найдешься, будет поздно.

Но шляпа так и не нашлась.

— Ах так, сама виновата, раз ты такая глупая. Не жалуйся после, когда я приду домой, — добавила она строго.

Вскоре они уже топали по дороге в город: Томми, Анника и Пиппи с господином Нильссоном на плече. Солнце сияло так ярко, небо было такое голубое, а дети были такие довольные! В придорожной канаве бурлила вода. Канава была глубокая, до краев наполненная водой.

— Люблю канавы, — сказала Пиппи и, не раздумывая долго, прыгнула в канаву. Вода была ей выше колен, и когда Пиппи стала прыгать по ней, то забрызгала Томми и Аннику.

— Я буду понарошку кораблем, — сказала она и помчалась по воде. Но тут она споткнулась и упала в воду.

— Нет, я буду подводной лодкой, — вовсе не огорчаясь, объявила она, когда вынырнула.

— Но ведь ты, Пиппи, насквозь промокла, — испугалась Анника.

— Ну и что из того? — ответила Пиппи. — Кто сказал, что дети обязательно должны быть сухими? Я слыхала, что от холодного обливания люди здоровеют. Это только в нашей стране выдумали, будто детям нельзя ходить по канавам. В Америке в канавах полным-полно детей, даже воде тесно. Дети сидят там круглый год. Правда, зимой они примерзают, изо льда торчат одни головы. Мамы кормят их компотом и котлетами прямо в канавах, ведь обедать домой им никак не прийти. Но они здоровы, как ядрышки орехов, будьте уверены!

Освещенный весенним солнцем маленький город выглядел вполне симпатично. Узенькие, мощенные булыжником улицы вились как хотели между домами. Почти у каждого дома на клумбах в маленьких садиках пробивались подснежники и крокусы. В городке было много магазинов. В этот погожий весенний день нашлось много охотников делать покупки, люди сновали туда-сюда, и дверные колокольчики позвякивали непрерывно. Хозяйки с корзинками заходили в лавочки купить кофе и сахар, мыло и масло. Некоторые ребятишки из маленького городка тоже покупали кое-что: кто кока-колу, кто жевательные резинки. Но у большинства детей денег не было. Бедняги, стоя на улице, глазели сквозь стекла витрин на выставленные там напоказ лакомства и прочие замечательные вещи.

Как раз когда солнце светило ярче всего, на улице Стургатан показались три маленькие фигурки. Это были Томми, Анника и Пиппи, до того мокрая, что она оставляла после себя узкую мокрую дорожку.

— Здорово нам везет, — сказала Анника, — поглядите, сколько здесь магазинов, а у нас в переднике целый карман золотых монет.

Ее слова так обрадовали Томми, что он подпрыгнул высоко-высоко.

— Тогда пошли покупать! — сказала Пиппи. — Сначала я хочу купить пианино.

— Да что ты, Пиппи, ведь ты же не умеешь на нем играть, — удивился Томми.

— Откуда мне это знать, ведь я еще ни разу не пробовала, — ответила Пиппи. — У меня никогда не было пианина, как же я могла пробовать? А ведь ты знаешь, Томми, научиться играть на пианине без пианина ужас как трудно, нужно долго-долго тренироваться, пока не научишься.

Но магазина, где продают пианино, нигде не было видно. Вместо этого они подошли к парфюмерному магазину, где на витрине стояла баночка с кремом от веснушек, а рядом — картонная вывеска, на которой было написано: «Вы страдаете от веснушек?»

— Что там написано? — спросила Пиппи.

Она читала не очень-то хорошо, потому что не ходила в школу, как все дети.

— Там написано: «Вы страдаете от веснушек?» — прочитала Анника.

— Еще чего! — задумчиво сказала Пиппи. — Ну, ясно, вежливый вопрос требует вежливого ответа. Пошли!

Она толкнула дверь и вошла в магазин, а за ней по пятам — Томми и Анника. За прилавком стояла пожилая дама. Пиппи подошла прямо к ней.

— Нет! — решительно сказала она.

— Что тебе нужно? — спросила дама.

— Нет, — повторила Пиппи.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Нет, я не страдаю от веснушек, — объяснила Пиппи.

Теперь дама поняла ее. Но, бросив взгляд на Пиппи, она воскликнула:

— Но, милое дитя, у тебя все лицо в веснушках!

— Ясное дело, — согласилась Пиппи, — но я вовсе не страдаю от них. Мне они даже нравятся! До свидания!

И пошла прочь. В дверях она оглянулась и крикнула:

— А если у вас появится мазь, от которой веснушек будет еще больше, пришлите мне домой восемь банок!

Рядом с парфюмерной лавкой был магазин дамского платья.

— Мы еще до сих пор ничего не купили, — сказала Пиппи. — Пора заняться покупками всерьез.

И они потопали в магазин: впереди Пиппи, за ней Томми, а за ним Анника. Первое, что они увидели, была витринная кукла в голубом шелковом платье. Пиппи подошла к ней и ласково пожала ей руку.

— Здрасьте, здрасьте! — сказала она. — Я вижу, это вы здесь хозяйка. Очень приятно познакомиться, — добавила она и еще сильнее потрясла руку куклы-манекена.

Но тут случилось ужасное несчастье: рука куклы оторвалась, выскользнула из шелкового рукава, и Пиппи осталась стоять, держа в руках эту длинную белую руку. Томми ахнул от ужаса, а Анника начала уже плакать. Продавец подбежал к Пиппи и стал отчаянно ругать ее. Пиппи послушала его немножко, а потом сказала:

— Успокойся грамм на двести, я думала, что у вас самообслуживание, и хотела купить эту руку.

Продавец рассердился еще сильнее и заявил, что кукла не продается. Мол, во всяком случае, одну руку купить нельзя. Но Пиппи решила заплатить за всю куклу, раз она ее сломала.

— Очень странно, — сказала она. — Хорошо еще, что не все такие чокнутые в магазинах. Подумать только, значит, если я в другой раз захочу купить свиную голяшку, продавец захочет мне сбагрить целую свинью?

С этими словами она широким жестом вынула из кармана передника несколько золотых монет и швырнула их на прилавок. Продавец просто онемел от изумления.

— А что, может, эта кукла стоит дороже? — спросила Пиппи.

— Нет, нет, она стоит гораздо дешевле, — ответил продавец и вежливо поклонился.

— Оставь себе сдачу и купи чего-нибудь вкусненького домой своим ребятишкам, — сказала Пиппи и пошла к двери. Продавец, продолжая кланяться, побежал за ней и спросил, куда ему прислать витринную куклу.

— Да мне нужна только эта рука, я заберу ее с собой, — ответила Пиппи. — Остальное можешь раздать бедным. Пока!

— А на что тебе эта рука? — с удивлением спросил Томми, когда они вышли на улицу.

— Вот эта? На что мне она? Знаешь, у кого-то есть вставные зубы или фальшивые волосы, ведь правда? И даже иногда фальшивые носы. Почему же мне не купить фальшивую руку? Между прочим, если хочешь знать, три руки иметь очень полезно. Помню, когда мы с папой плавали по морю, то один раз приплыли в город, где у всех людей было по три руки. Вот здорово, правда? Подумай только, сидят они себе и держат вилку в одной руке, нож в другой, и вдруг кому-то захотелось поковырять в носу или почесать за ухом. Тут как раз и пригодится третья рука. Знаешь, сколько они так времени сэкономили?

Вдруг Пиппи слегка нахмурилась.

— Ух, вот это уже враки, — призналась она. — Сама не знаю, как это получается. Вдруг ни с того ни с сего из меня вылезает столько врак, что я просто ничего с этим не могу поделать. По правде говоря, в этом городе у людей было вовсе не по три руки, а по две.

Она помолчала с минутку, а потом сказала:

— Между прочим, у многих там было по одной руке, а у некоторых и вовсе ни одной. И когда надо было есть, они ложились на тарелку и хватали еду ртом. А почесать себя за ухом они сами вовсе не могли, им приходилось просить маму.

Пиппи огорченно покачала головой.

— Сказать по правде, я нигде не видела так мало рук, как в том городе. Но такая уж я есть. Вечно я задаюсь и выдумываю что-нибудь. Надо же было придумать, будто у людей больше рук, чем есть на самом деле!

Лихо закинув руку куклы на плечо, Пиппи отправилась дальше. У кондитерского магазина она остановилась. Возле него, уставившись на стеклянную витрину, стояла целая толпа ребятишек. А на витрине были расставлены большие банки, полные красных, голубых и зеленых карамелек, длинные ряды шоколадных плиток, целые горы жевательной резинки и — самое соблазнительное — тянучки. Неудивительно, что малыши, стоявшие там, то и дело тяжело вздыхали. Ведь у них вовсе не было денег, ни даже самой мелкой пятиэровой монетки.

— Пиппи, зайдем в этот магазин, — с жаром сказал Томми и дернул Пиппи за платье.

— В этот магазин мы точно зайдем, — заявила Пиппи. — Пошли смелее, за мной!

Так они и сделали.

— Дайте, пожалуйста, восемнадцать кило карамелек, — попросила Пиппи и помахала золотой монеткой.

Продавщица раскрыла рот от удивления. Никто и никогда не покупал в этом магазине столько карамелек зараз.

— Может, ты хочешь купить восемнадцать карамелек? — спросила она.

— Я хочу купить восемнадцать кило, — повторила Пиппи.

Она положила золотую монету на прилавок, и продавщица стала торопливо насыпать карамельки в большие мешки. Томми и Анника стояли рядом и показывали, какие сорта самые лучшие. Там были очень вкусные красные. Пососешь немного такую конфетку, и во рту вдруг получится замечательная кашка. Кисленькие зеленые леденцы были тоже неплохие, «Малиновое желе» и «Лакричные кораблики» были вообще что надо.

— Возьмем по три кило каждого сорта, — предложила Анника.

Так они и сделали.

— А теперь дайте нам шестьдесят тянучек и семьдесят два пакета кока-колы, и это будет, пожалуй, не больше, чем сто три шоколадных сигареты, которых мне хватает на день, — подсчитала Пиппи. — Это все я могла бы увезти в маленькой колясочке.

Продавщица сказала, что колясочку можно купить рядом в игрушечном отделе.

Возле кондитерского магазина собралась целая куча детей. Они смотрели в окно и чуть не попадали в обморок от волнения, глядя на то, как Пиппи делает покупки. Пиппи быстренько сбегала в отдел игрушек, купила коляску и сложила в нее все пакеты. Выйдя из магазина, она поглядела вокруг и крикнула:

— Ребята, кто из вас не ест конфет, выйдите, пожалуйста, вперед!

Но никто не вышел.

— Вот чудеса! — сказала Пиппи. — А есть из вас кто-нибудь, кто ест конфеты?

Вперед вышли двадцать три человека, и среди них, ясное дело, были Томми и Анника.

— Томми, открой мешочки! — велела Пиппи.

Томми открыл. И тут началось такое поедание конфет, какого в этом городе еще никогда не видели. Все дети набивали рот конфетами: красными с начинкой, похожей на вкусную кашицу, кисленькими зелеными леденцами, «Лакричными корабликами» и малиновым мармеладом вперемежку. А шоколадную сигарету так здорово прикусить уголком рта, чтобы вкус шоколада смешался со вкусом малинового мармелада! Отовсюду к ним стали сбегаться другие дети, и Пиппи раздавала им конфеты целыми пригоршнями.

— Я думаю, надо купить еще восемнадцать кило, — сказала она. — А не то на завтра ничего не останется.

Пиппи купила еще восемнадцать кило, но на завтра конфет осталось совсем мало.

— А теперь пошли в другой магазин, — скомандовала Пиппи и вошла в магазин игрушек.

Все ребята пошли за ней. Чего только здесь не было: поезда и заводные автомобили, маленькие хорошенькие куколки в красивых платьях, кукольные сервизы и пистолеты-хлопушки, оловянные солдатики, собачки, тряпочные слоны, книжные наклейки и куклы-марионетки.

— Что вам угодно? — спросила продавщица.

— Всякого понемногу, — ответила Пиппи и окинула полки строгим взглядом. — У нас плоховато с марионетками, — продолжала она, — и с пистолетами-хлопушками. Но я надеюсь, это можно поправить.

И Пиппи вынула целую пригоршню золотых монет. Дети стали показывать на то, что, как они считали, им было нужнее всего. Анника выбрала замечательную светловолосую кудрявую куклу в ярко-розовом платье. Она умела говорить «мама», если нажать ей на живот. Томми больше всего понравилось воздушное ружье и паровая машина. И он получил и то, и другое. Остальные дети показывали на то, что им нравилось, и когда Пиппи кончила делать покупки, в магазине почти ничего не осталось, только немного книжных наклеек и кубиков. Для себя Пиппи не купила ничего, только зеркальце для господина Нильссона.

Перед самым уходом Пиппи купила каждому из ребят по глиняной кукушке-свистульке, и, выйдя на улицу, они дружно засвистели, а Пиппи стала отбивать такт рукой витринной куклы.

Они подняли на Стургатан такой шум, что под конец явился полицейский узнать, в чем дело.

— Что здесь за шум-гам? — крикнул он.

— Это парадный марш Крунубергского полка, — ответила Пиппи. — Только, может быть, не все дети это знают. Кое-кто из них, наверное, думает, что мы играем «Грянем, братья, громче грома».

— Прекратите немедленно! — прорычал полицейский и заткнул уши.

Пиппи похлопала его по спине рукой куклы.

— Радуйся, что мы не купили тромбоны! — сказала она.

Понемногу глиняные кукушки смолкли одна за другой. Под конец только кукушка Томми продолжала попискивать. Полицейский строго-настрого сказал, что толпой на Стургатан собираться нельзя и что детям нужно расходиться по домам. И дети, собственно говоря, были совсем не против. Им хотелось поиграть с игрушечным поездом, с автомобилями и уложить спать новых кукол. И они разошлись по домам веселые и довольные. В этот день обедать им вовсе не хотелось.

Пиппи, Томми и Анника тоже отправились домой. Пиппи тянула за собой тележку. Она смотрела на все вывески, мимо которых они проходили, и старательно читала их по складам:

— Ап-те-ка. А… а… так это здесь покупают рекалства, — сказала она.

— Да, лекарства покупают здесь, — ответила Анника.

— Ой, надо поскорее зайти туда и купить чего-нибудь.

— Так ведь ты не больна, — удивился Томми.

— Не больна, но ведь могу заболеть. Каждый год целая куча людей болеет и умирает только потому, что они вовремя не купили рекалства. А вот я куплю и не заболею.

В аптеке стоял аптекарь и сортировал какие-то пилюли. Он собирался отсортировать еще всего несколько штук, потому что было уже поздно — время закрывать аптеку.

И тут у прилавка выросли Пиппи, Томми и Анника.

— Дай мне четыре литра рекалства, — попросила она.

— А какого лекарства? — нетерпеливо спросил аптекарь.

— Лучше всего такого, которое хорошо помогает от болезни.

— А от какой болезни? — спросил аптекарь еще нетерпеливее.

— Ну, которое помогает от коклюша, водяных мозолей, от боли в животе, кори, и если нечаянно далеко засунешь в нос горошину, и от других болезней. И еще хорошо бы, чтобы им можно было бы полировать мебель. Хорошего, настоящего рекалства!

Аптекарь ответил, что такого замечательного лекарства у него нет, что от каждой болезни есть свое лекарство. Но раз Пиппи назвала целый десяток болезней, он выставил на прилавок целый ряд бутылочек. На некоторых он написал «наружное», это значит, что этим лекарством можно только мазаться. Пиппи заплатила, взяла бутылочки, сказала «спасибо» и направилась к двери. Томми и Анника пошли за ней.

Аптекарь взглянул на часы и понял, что пора закрывать аптеку. Он запер за детьми дверь и подумал: как хорошо, что уже можно идти домой ужинать.

Пиппи поставила бутылочки возле дверей аптеки.

— Ой-ой-ой! Я забыла почти что самое главное! — воскликнула она.

Но дверь была заперта, и Пиппи изо всех сил нажала указательным пальцем на дверной звонок. Томми и Анника слышали, как громко он звенел в аптеке. Немного погодя приоткрылось специальное окошечко в дверях, через которое можно купить лекарство, если кто-нибудь сильно заболеет ночью. Аптекарь высунул голову в окошечко. Лицо у него слегка покраснело.

— Что тебе еще надо? — спросил он сердито.

— Извини, милый аптекарь, — сказала Пиппи, — но я вспомнила кое-что. Вот ты так хорошо знаешь все болезни, скажи, что лучше делать, когда болит живот: съесть горячий пальт или положить на весь живот мокрую тряпку?

Лицо у аптекаря покраснело еще сильнее.

— Исчезни! — закричал он. — Сию же минуту, иначе!..

Он захлопнул окошко.

— Господи, до чего же он злой! — удивилась Пиппи. — Можно подумать, будто я сделала ему что-то плохое.

Она снова позвонила, и аптекарь ну просто через несколько секунд опять показался в окошке. Теперь лицо его было ужасно красным.

— Может, горячий пальт тяжеловат для желудка? — спросила она, глядя на аптекаря добрыми глазами.

Аптекарь ничего не ответил, а просто с шумом захлопнул окошко.

— Ну ладно, — сказала Пиппи, пожав плечами, — тогда я попробую съесть горячий пальт. Если не поможет, он будет виноват.

Она уселась на ступеньки лестницы перед дверью аптеки и поставила в ряд бутылочки с лекарствами.

— Подумать только, до чего взрослые бывают неэкономными, — сказала она. — Вот здесь, дайте-ка мне сосчитать, восемь бутылочек, а ведь все эти рекалства прекрасно уместились бы в одной бутылке! Хорошо, что у меня самой есть хоть капля деревенской смекалки!

С этими словами она вынула пробки из всех бутылочек и слила все лекарства в одну. Потом она как следует встряхнула эту бутылку, поднесла ее ко рту и сделала несколько больших глотков. Анника, зная, что лекарства в некоторых бутылочках можно употреблять только как мази, немного испугалась.

— Ты что, Пиппи, откуда ты знаешь, что это лекарство не ядовитое?

— Это я узнаю, — весело ответила Пиппи. — Узнаю самое позднее завтра утром. Если я тогда останусь жива, значит, рекалство не ядовитое, значит, его можно пить даже самому маленькому ребенку.

Томми и Анника призадумались. Немного погодя Томми неуверенно и огорченно спросил:

— Ну, а если оно в самом деле ядовитое, что тогда будет?

— Тогда вы возьмете то, что осталось в бутылке, и будете этим полировать мебель в гостиной, — ответила Пиппи. — Ядовитое оно или нет, не зря же мы его покупали!

Она взяла бутылку и поставила ее в коляску. Там уже лежала куклина рука, паровая машина и воздушное ружье Томми и мешочек с красными конфетами — все, что осталось от вторых восемнадцати кило. А еще в коляске сидел господин Нильссон. Он устал и захотел, чтобы его везли.

— Между прочим, скажу я вам, что рекалство это очень хорошее. Я уже сейчас чувствую себя куда бодрее. А лучше всего чувствует себя мой хвост, — сказала Пиппи и завиляла своей маленькой попкой.

Потом она пошагала со своей тележкой на Виллу Вверхтормашками. Томми и Анника шли рядом с ней. У них чуть-чуть болели животы.

ПИППИ ПИШЕТ ПИСЬМО И ХОДИТ В ШКОЛУ, ХОТЯ И СОВСЕМ НЕДОЛГО

— Сегодня, — сказал Томми, — мы с Анникой написали письмо своей бабушке.

— Вот как, — откликнулась Пиппи, продолжая мешать в кастрюле ручкой зонтика. — Обед у меня сегодня будет — объедение! — Она сунула нос в кастрюлю — понюхать, хорошо ли пахнет. — Варить один час, сильно помешивая, подавать сразу без имбиря. Что ты сказал? Написали бабушке письмо?

— Да, — сказал Томми, он сел на дровяной ларь и стал болтать ногами. — И скоро мы обязательно получим от нее ответ.

— А мне никто никогда не пишет, — сказала Пиппи с досадой.

— Так ведь ты и сама никому не пишешь, — возразила Анника. — Нельзя получать письма, если не пишешь сама.

— И все это потому, что ты не ходишь в школу. А если не ходишь в школу, то и не научишься писать.

— А вот и нет, я умею писать. Я знаю целую кучу букв. Фридольф, матрос с папиного корабля, научил меня писать много букв. А когда не хватает букв, можно писать цифры. Честно, я умею писать! Только я не знаю про что. О чем пишут в письмах?

— Да ну, — ответил Томми. — Я всегда сначала спрашиваю бабушку, здорова ли она, и пишу, что я здоров. После пишу немножко про погоду и все там такое. Сегодня я еще написал, что убил в нашем подвале большую крысу.

Пиппи задумчиво мешала в кастрюле.

— Жаль, что мне никто не пишет. Все другие дети получают письма. Так дело не пойдет. Раз у меня нет бабушки, которая написала бы мне письмо, я могу писать сама себе. Вот возьму и начну сейчас же.

Она открыла печную заслонку и заглянула в печь.

— Если не ошибаюсь, здесь должна лежать ручка.

Ручка там лежала. И Пиппи взяла ее. Потом она разорвала пополам большой бумажный пакет и села за кухонный стол. Она сильно нахмурила лоб и выглядела очень серьезно.

— Не мешайте мне, я думаю, — сказала она.

Томми и Анника решили пока поиграть немножко с господином Нильссоном. Они по очереди снимали с него и надевали снова его маленький костюмчик. Анника попыталась уложить его в зеленую кукольную кроватку, где он обычно спал. Ей хотелось быть понарошку медсестрой. Томми будет доктор, а господин Нильссон — больной ребенок. Но господин Нильссон не слушался и вылезал из кровати, подпрыгивал до потолка и цеплялся за лампу хвостом.

Пиппи глянула на него одним глазом.

— Глупый господин Нильссон, — сказала она. — Разве больные дети цепляются хвостом за лампу? Во всяком случае, в нашей стране они этого не делают. Я слыхала, что в Южной Африке такое случается. Если у ребенка жар, его тут же подвешивают на лампу и он висит там, пока не поправится. Но ведь здесь не Южная Африка, ясно тебе?

Под конец Томми и Анника оставили господина Нильссона в покое и стали чистить лошадь скребницей. Когда они вышли на веранду, лошадь ужасно обрадовалась. Она обнюхала их руки, чтобы проверить, не принесли ли они ей сахара. Они не принесли ей ничего, но Анника тут же побежала и принесла несколько кусочков.

А Пиппи все писала и писала. Наконец письмо было готово. Конверта у нее не было, но Томми сбегал домой и принес ей конверт. Он дал ей также марку. Она старательно написала на конверте свое имя и адрес: «Фрёкен Пиппилотте Длинныйчулок, Вилла Вверхтормашками».

— А что ты написала в письме? — спросила Анника.

— Откуда мне знать? — ответила Пиппи. — Ведь я его еще не получила.

Как раз в эту минуту мимо Виллы Вверхтормашками проходил почтальон.

— Везет же мне иногда, — сказала Пиппи, — мне до зарезу нужен почтальон, а он тут как тут.

Она выбежала на дорогу.

— Будьте добры, отнесите это письмо сейчас же девочке Пиппи Длинныйчулок, — попросила она. — Это очень срочно.

Почтальон взглянул сначала на письмо, потом на Пиппи.

— А разве не ты Пиппи Длинныйчулок? — удивился почтальон.

— Конечно, я, а кто же еще? Что я, по-вашему, королева Абиссинии?

— Тогда почему ты сама не берешь это письмо? — спросил он.

— Почему я не беру это письмо? Что же, я сама должна его брать? Нет, это уж слишком! Что же, теперь люди должны сами себе носить письма? Для чего тогда почтальоны? Тогда их всех нужно отвезти на свалку. Ничего глупее я еще не слышала. Нет уж, мой мальчик, если ты будешь так работать, то никогда не станешь начальником почты, уж поверь мне!

Почтальон решил сделать как она хочет. Он опустил письмо в почтовый ящик Виллы Вверхтормашками. Не успело письмо упасть на дно ящика, как Пиппи радостно вытащила его.

— Ах, как интересно, — сказала она Томми и Аннике. — Это первое письмо в моей жизни.

Все трое уселись на лестнице веранды, и Пиппи разорвала конверт. Томми и Анника стали читать через ее плечо. И вот что в нем было написано:

«Милая Пиппи ты не бальна, эта было бы сав7 плохо. Сама я сав7 сдорова Пагода нармальная вчера Томи убил бальшую крису да это он сам зделал.

Привет от Пиппи»

— Вот здорово! — с восторгом сказала Пиппи. — Здесь написано то же самое, что ты написал своей бабушке, Томми. Значит, это настоящее письмо. Я буду беречь его всю-всю жизнь.

Она положила письмо в конверт, а конверт положила в маленький ящик бюро, стоявшего в гостиной, — для Томми и Анники было, пожалуй, самое приятное рассматривать всякие красивые вещи в бюро у Пиппи. Она то и дело давала им какой-нибудь маленький подарочек, но вещей в ящиках бюро меньше не становилось.

— И все-таки я тебе скажу, — сказал Томми, когда Пиппи спрятала письмо, — что ошибок ты наделала в письме целую кучу.

— Да, тебе нужно ходить в школу и научиться писать получше, — добавила Анника.

— Спасибо! — ответила Пиппи. — Я уже один раз училась в школе целый день и набралась такой учености, что она до сих пор бурлит у меня в голове.

— А у нас будет экскурсия за город на целый день, — сказала Анника. — Мы пойдем всем классом.

— Вот досада! — воскликнула Пиппи и закусила косичку. — Вот досада! Мне, конечно, не позволят идти с вами, потому что я не учусь в школе! Они, видно, думают, что можно поступать с человеком как угодно только потому, что он не ходит в школу и не учит помножение.

— Умножение, — громко и раздельно сказала Анника.

— Я так и говорю: «помножение».

— Мы пройдем целую милю. Далеко в лес. И там будем играть, — сообщил Томми.

— Вот досада! — еще раз повторила Пиппи.

На следующий день погода стояла теплая и солнечная, и всем школьникам в этом маленьком городке было нелегко спокойно сидеть за партами. Учительница растворила все окна и пустила солнце в класс. Возле школы росла береза, и на самой ее верхушке сидел маленький скворец. Он свистел так весело, что Томми, Аннике и всем их одноклассникам было совершенно безразлично то, что 9 х 9 = 81.

Вдруг Томми подпрыгнул от удивления.

— Посмотри, фрёкен! — крикнул он и показал пальцем на окно. — Там Пиппи!

Глаза всех детей уставились на окно. И в самом деле, за окном, на ветке березы, которая дотягивалась до самого подоконника, сидела Пиппи.

— Привет, фрёкен! — крикнула она. — Привет, ребята!

— Здравствуй, милая Пиппи, — сказала фрёкен.

Однажды Пиппи училась в школе целый день, и фрёкен хорошо знала ее. Пиппи с фрёкен договорились, что когда Пиппи немного подрастет и станет серьезнее, она может вернуться в школу.

— Что ты хочешь, девочка? — спросила фрёкен.

— Я хочу попросить тебя бросить мне в окно немножко помножения, — попросила Пиппи, — ровно столько, сколько нужно для того, чтобы вы взяли меня с собой на прогулку. А если у вас есть еще новые буквы, брось мне их заодно.

— А ты не хочешь посидеть у нас немного?

— Не очень, — честно призналась Пиппи и уселась поудобнее на ветке. — У меня от этого голова закружится. Ваша школа просто битком набита ученостью, хоть ножом ее режь. А нельзя ли, фрёкен, — с надеждой продолжала она, — сделать так, чтобы немножко учености вылетело в окно и пристало ко мне? Ровно столько, чтобы мне можно было идти с вами на прогулку?

— Пожалуй, можно! — ответила фрёкен и продолжала вести урок арифметики.

Школьники были рады, что у них за окном на дереве сидела Пиппи. Ведь она им всем раздавала конфеты и игрушки в тот день, когда ходила по магазинам. Ясное дело, Пиппи прихватила с собой господина Нильссона, который так забавно перекидывался с одной ветки на другую. Иногда он прыгал и на окно, а один раз сделал огромный прыжок, уселся Томми на голову и стал ее чесать. Но тут фрёкен велела Пиппи позвать господина Нильссона, потому что Томми как раз в эту минуту должен был сосчитать, сколько будет 315: 7, а это никак не получится, если у тебя на голове сидит обезьяна. Урок, можно сказать, был сорван. Весеннее солнце, скворец, Пиппи и господин Нильссон — это было уж слишком для ребят.

— Что на вас нашло, дети? — спросила учительница.

— Знаешь что, фрёкен? — сказала Пиппи, сидя на дереве. — Честно говоря, сегодняшний день вовсе не годится для помножения.

— Мы занимаемся делением, — поправила ее фрёкен.

— В такой день ни к чему заниматься никаким «ением», — заявила Пиппи, — разве что только веселением.

Фрёкен сдалась:

— Может, ты научишь нас веселению?

— Нет, я не очень-то успеваю по веселению, — ответила Пиппи, она уцепилась за ветку ногами и повисла вниз головой так, что ее рыжие косички чуть ли не доставали до земли. — Но я знаю одну школу, где не учат ничему, кроме веселения. «Весь день веселение» — написано в расписании уроков.

— Вот как? А где находится эта школа? — спросила фрёкен.

— В Австралии. В поселке возле станции. На юге. — Она села на ветке, и глаза ее засияли.

— И что они делают на уроке веселения? — поинтересовалась фрёкен.

— Разное. Чаще всего они начинают с прыганья гуськом из окна. А потом они с громким воем бегут назад в класс и прыгают по партам, пока не устанут.

— А что говорит их учительница? — полюбопытствовала фрёкен.

— Она… Она прыгает вместе с ними. Даже выше остальных. А после они с полчаса дерутся или еще что-нибудь делают. А фрёкен стоит рядом и кричит: «Молодцы!» А в дождливую погоду все ребята раздеваются и бегают под дождем, танцуют и прыгают. А фрёкен играет на органе, чтобы они не сбивались с такта. Некоторые ребята встают под водосточную трубу, чтобы их хорошенько окатило.

— Даже так? — удивилась фрёкен.

— Да-да-да! Это просто мировая школа! Одна из самых лучших во всей Австралии. Только она находится далеко на юге.

— Представляю себе! Но так весело, думается мне, в нашей школе не будет.

— Как жалко! — сказала Пиппи. — Если только надо прыгать по партам, то я, пожалуй, могу зайти к вам на минутку.

— Нет уж, с прыганьем ты подожди до прогулки.

— В самом деле, мне можно будет идти с вами? — закричала Пиппи и от радости сделала на ветке сальто назад. — Уж я обязательно напишу об этом в Австралию. Пускай они там занимаются веселением сколько хотят. Все равно прогулка — это гораздо лучше.

ПИППИ ИДЕТ С КЛАССОМ НА ПРОГУЛКУ

На дороге послышался топот ног, веселая болтовня и смех. Это шли Томми с рюкзаком за спиной, Анника в новеньком, с иголочки, ситцевом платье, их фрёкен и все одноклассники, кроме одного бедняги, у которого как раз в день прогулки заболело горло. А впереди всех ехала Пиппи на своей лошади. За ее спиной сидел господин Нильссон с карманным зеркальцем в лапке. Он пускал солнечных зайчиков и ужасно радовался, когда ему удавалось пустить зайчика Томми на ухо.

Анника думала, что в этот день обязательно будет дождь. Она была в этом настолько уверена, что заранее сердилась. Но подумать только, как может иногда повезти! Солнце в этот самый день прогулки светило все ярче и ярче, и сердце Анники, топавшей по дороге в новом, с иголочки, ситцевом платье, так и прыгало от радости. Между прочим, и все остальные дети выглядели веселыми и довольными. Вдоль дороги густо росли молодые ивы, а в одном месте было целое поле первоцвета. Дети решили на обратном пути нарвать пучки вербы и большой букет первоцвета.

— Какой замечательный-презамечательный день! — вздохнула Анника и посмотрела на Пиппи, которая сидела на лошади выпрямившись, ну прямо генерал!

— Так весело мне не было с тех самых пор, когда я дралась с боксерами-тяжеловесами в Сан-Франциско, — заявила Пиппи. — Хочешь прокатиться немного?

Прокатиться Аннике, ясное дело, очень хотелось. Пиппи подняла ее и посадила на лошадь впереди себя. Когда другие ребята это увидели, им тоже захотелось покататься. И они покатались. По очереди. Хотя Томми и Анника покатались немножко дольше всех. И еще одна девочка, которая натерла ногу. Пиппи посадила ее позади себя и разрешила ехать все время. Но господин Нильссон все время старался дернуть ее за косичку.

Целью их прогулки был лес, который называли Лес чудес, потому что он был чудо как красив. Когда они вошли в него, Пиппи спрыгнула с седла, похлопала свою лошадь и сказала:

— Ты везла нас очень долго и, наверно, устала. Вовсе ни к чему тебе надрываться всю дорогу.

Тут она подняла лошадь сильными руками и понесла ее, и несла до тех пор, пока они не пришли на небольшую полянку в лесу, где фрёкен велела им остановиться. Тут Пиппи поглядела по сторонам и закричала:

— А ну идите сюда разом все чудища-юдища, посмотрим, кто из нас сильнее!

Но фрёкен объяснила ей, что в этом лесу нет никаких чудищ. Пиппи была сильно разочарована.

— Лес чудес без чудес! И чего только люди не выдумают! Скоро они придумают пожар без огня и раздевание рождественской елки без рождественской елки. Это они из жадности. Но если они сделают конфетные магазины без конфет, я им скажу всю правду. Ну что же, ничего не поделаешь, придется самой стать чудищем.

Она зарычала таким страшным голосом, что фрёкен пришлось зажать уши, а многие из детей до смерти перепугались.

— Мы играем, Пиппи будет чудищем, ясно? — крикнул радостно Томми и захлопал в ладоши.

Всем детям эта затея понравилась. Чудище забралось в лощину, где у него было жилище. Ребята бегали вокруг и кричали:

— Глупое, глупое чудище, глупое, глупое чудо-юдо!

И тут разъяренное чудище выбегало, а дети с громким визгом бросались врассыпную. Тех, кого чудище успевало схватить, оно тащило в пещеру и обещало сварить себе на ужин. Но когда чудо-юдо выбегало, чтобы схватить новых детей, тем, что оставались в пещере, иногда удавалось убежать.

Хотя для этого им приходилось карабкаться по склону оврага, а это было нелегко. Там росла только одна маленькая сосенка, за которую можно было ухватиться, и потом нужно было ловко ставить ноги, поднимаясь по крутизне. Но детям это очень нравилось, они говорили, что это самая интересная игра на свете. А фрёкен лежала на траве и читала книгу, время от времени поглядывая на ребят.

— Да уж, это самое дикое чудище из всех, кого я видела, — говорила она себе.

Так оно в самом деле и было. Чудище скакало и выло, бросало разом по три или четыре мальчика на плечо и тащило их в пещеру. Иногда оно с бешеной быстротой карабкалось на дерево и прыгало, как обезьяна, с ветки на ветку или вскакивало на лошадь и гонялось за детьми, пытавшимися убежать от него, петляя между деревьями. А когда лошадь галопом настигала их, чудище наклонялось, сидя в седле, хватало детей на полном скаку и, подгоняя лошадь, мчалось в пещеру с криком:

— Теперь-то я сварю вас себе на ужин!

Это была ужасно веселая игра, и детям хотелось играть еще и еще. Но вдруг стало совсем-совсем тихо, и когда Томми и Анника прибежали, чтобы узнать, в чем дело, то увидели, что чудище сидит на камне со странным видом и держит что-то в руке.

— Он умер, поглядите, он совсем мертвый, — сказало чудище.

Это был маленький птенец. Он упал из гнезда и разбился насмерть.

— Ой, как жалко! — сказала Анника.

Чудище кивнуло.

— Ты плачешь, Пиппи! — вдруг сказал Томми.

— Я плачу? Вовсе нет.

— Да у тебя глаза совсем красные, — настаивал Томми.

— Красные? — спросила Пиппи и одолжила у господина Нильссона зеркальце, чтобы проверить.

— И по-твоему, это красные? Что бы ты сказал тогда, если бы побывал с моим папой в Батавии! Там был один старик с такими красными глазами, что полицейский запретил ему показываться на улице.

— А почему?

— Потому что люди думали, будто это красный светофор, ясно тебе? Когда он шел по улице, все движение останавливалось. А ты говоришь, у меня красные! Вот еще! Стану я плакать из-за какой-то маленькой пичужки!

— Глупое, глупое чудище! Глупое, глупое чудище!

Тут отовсюду сбежались ребята посмотреть, где прячется чудо-юдо. А чудище взяло маленькую пичужку и положило ее осторожно в кроватку из мягкого мха.

— Ах, если бы я могла оживить ее! — сказало чудище, глубоко вздыхая. Потом оно издало страшное рычание:

— Сейчас я сварю вас на ужин!

И дети с веселым воем побежали прятаться в кусты.

Одна девочка из этого класса, ее звали Улла, жила недалеко от Леса чудес. Ее мама обещала ей пригласить фрёкен, весь класс и, конечно, Пиппи на угощение в саду. И после того как дети наигрались вволю с чудищем, полазали по горам, повозились с лодочками из коры, пуская их по большой луже, и насмотрелись на смельчаков, отважившихся прыгать с высокого камня, Улла решила, что пришло время позвать детей к себе домой пить сок. И фрёкен, успевшая прочитать книгу от корки до корки, согласилась с ней. Она собрала детей в кучу, и они ушли из Леса чудес.

По дороге на телеге, груженной мешками, ехал человек. Мешков было много, и все они были тяжелые. А лошадь была старая и усталая. Вдруг одно колесо съехало с колеи и застряло в канаве. Человек, которого звали Блумстерлунд, разозлился до ужаса. Решив, что виновата лошадь, он достал кнут и стал нещадно хлестать ее по спине. Лошадь надрывалась, изо всех сил пытаясь вытянуть телегу на дорогу, но ничего не получалось. Блумстерлунд разозлился еще больше и стал еще сильней хлестать лошадь. Увидев это, фрёкен ужасно расстроилась, ей было очень жаль бедную лошадь.

— Как вы можете так жестоко обращаться с животным? — спросила она Блумстерлунда.

Блумстерлунд на минуту отложил хлыст, сплюнул и ответил:

— Не лезьте туда, где вас не спрашивают, — сказал он, — а не то может статься, что я и вас угощу кнутом.

Он сплюнул еще раз и снова взялся за кнут. Бедная скотина дрожала всем телом. И вдруг кто-то молнией пролетел сквозь толпу ребят. Это была Пиппи. Нос у нее сильно побелел. А Томми с Анникой знали, что если нос у Пиппи побелел, она точно сильно разозлилась. Она бросилась на Блумстерлунда, схватила его поперек туловища и швырнула в воздух. Когда он падал, она поймала его и снова подбросила. И так он взлетал в воздух пять или шесть раз. Блумстерлунд не мог понять, что с ним стряслось.

— Помогите! Помогите! — кричал он, ошалев от страха. Под конец он с шумом плюхнулся на дорогу. Кнут он потерял. Пиппи встала напротив него, подбоченясь.

— Ты не смеешь больше хлестать лошадь! — решительно сказала она. — Не смеешь, ясно тебе? Один раз я встретила в Капстадене человека, который тоже избивал свою лошадь. На нем была такая нарядная и красивая форма. А я сказала ему, что если он еще посмеет бить свою лошадь, то я обдеру его так, что от его парадной формы не останется ни одной ниточки! И подумать только, через неделю он опять отхлестал свою лошадь! Не правда ли, жаль его красивую форму?

Блумстерлунд продолжал сидеть на дороге, ничего не понимая.

— Куда ты везешь воз? — спросила его Пиппи.

Блумстерлунд испуганно показал на дом, стоявший неподалеку.

— Туда, домой, — сказал он.

Тогда Пиппи распрягла лошадь, все еще дрожавшую от усталости и страха.

— Не бойся, лошадка, — успокоила она ее. — Сейчас ты увидишь что-то новенькое.

Она подняла лошадь сильными руками и отнесла ее в конюшню. Лошадь была удивлена не меньше Блумстерлунда.

Дети и фрёкен стояли на дороге и ждали Пиппи. А Блумстерлунд, стоя возле своей телеги с поклажей, почесывал затылок. Он не знал, как довезти ее домой. Но тут вернулась Пиппи. Она взяла один из больших тяжелых мешков и взвалила его Блумстерлунду на спину.

— Вот так-то будет лучше, — сказала она. — Хлестать лошадь ты умеешь здорово, а теперь поглядим, умеешь ли ты таскать мешки.

Она взяла хлыст.

— Вообще-то надо бы хлестнуть тебя разок, раз ты сам так любишь хлестать. Но кнут твой, я вижу, совсем хилый, — сказала она и отломила кусок кнутовища. — Вовсе никуда не годится, вот жалость-то.

И она поломала кнутовище на маленькие кусочки.

Блумстерлунд поплелся по дороге, не говоря ни слова. Он только пыхтел. А Пиппи взялась за оглобли и потащила телегу к дому Блумстерлунда.

— Вот тебе, пожалуйста, платить не надо, — сказала она, поставив телегу возле конюшни Блумстерлунда. — Рада стараться. Полеты в воздух тоже обошлись тебе бесплатно.

И она ушла. Блумстерлунд долго стоял и смотрел ей вслед.

— Да здравствует Пиппи! — закричали дети, когда она вернулась.

Фрёкен тоже была довольна и похвалила Пиппи.

— Ты правильно поступила, — сказала она. — Нужно быть доброй к животным. И к людям, конечно, тоже.

Довольная Пиппи уселась на лошадь.

— Да уж, с Блумстерлундом я была куда как добра! Еще бы, полетать столько раз и совсем бесплатно!

— Для того мы и появились на свет, — продолжала фрёкен, — чтобы быть добрыми и приветливыми к другим людям.

Пиппи, стоя на голове на спине лошади, болтала ногами.

— Ха-ха! — воскликнула она. — А для чего тогда появились на свет другие люди?

В саду у Уллы накрыли большой стол. На нем было столько бутылочек и печенья, что у всех ребят потекли слюнки, и они поскорее расселись вокруг стола. Во главе стола уселась Пиппи. Она разом запихала в рот две булочки и стала похожа на церковного ангела с круглыми, как два шара, щеками.

— Пиппи, нужно подождать, пока не начнут угощать, — с упреком заметила фрёкен.

— Не бешпокойтесь обо мне, — промямлила Пиппи с набитым ртом, — я привыкла вешти себя прошто, беж фашонов.

И как раз в этот момент к ней подошла мама Уллы. В одной руке у нее был кувшин с соком, в другой термос с шоколадом.

— Тебе сок или шоколад? — спросила она.

— Шок и шоколад, — ответила Пиппи. — Шоком буду запивать одну булочку, а шоколадом другую.

Она безо всякого стеснения взяла у мамы Уллы кувшин с соком и термос с шоколадом и отпила несколько глотков того и другого.

— Она всю свою жизнь провела на море, — шепнула фрёкен удивленной маме Уллы.

— Понимаю, — кивнула мама Уллы. Она решила не обращать внимания на плохое поведение Пиппи.

— Хочешь печенья? — спросила она и протянула Пиппи блюдо.

— Кажется, хочу, — ответила Пиппи и весело засмеялась своей шутке. — Оно у вас получилось не очень-то красивое, но, надеюсь, все же вкусное, — сказала она и набрала целую пригоршню.

Потом она увидела на противоположном конце стола блюдо с красивым розовым печеньем. Она дернула господина Нильссона за хвост и попросила его:

— Послушай-ка, господин Нильссон, сбегай-ка да принеси мне вон тех розовых завитушек. Возьми лучше штуки три.

Господин Нильссон поскакал по столу с такой прытью, что сок в стаканах расплескался.

— Надеюсь, ты теперь сыта? — спросила мама Уллы, когда Пиппи подошла к ней, чтобы сказать «спасибо».

— Ну, наесться я не наелась, но пить хочу, — ответила Пиппи и почесала у себя за ухом.

— Да, угощения у нас было не очень много, — сказала мама Уллы.

— Даже меньше того, — любезно ответила Пиппи.

Тут фрёкен решила поговорить с Пиппи о том, как надо себя вести.

— Послушай, милая Пиппи, — ласково сказала она, — ведь ты хочешь стать настоящей дамой, когда вырастешь?

— Ты хочешь сказать, с такой вуалью на носу и тремя подбородками?

— Я хочу сказать, дамой, умеющей себя вести, всегда вежливой. Настоящей дамой. Хочешь быть такой?

— Я об этом еще успею подумать. Знаешь, фрёкен, я вообще-то собираюсь стать морской разбойницей, когда вырасту.

Она подумала немного.

— А что, фрёкен, нельзя быть и морской разбойницей и настоящей дамой вместе? А то я бы…

Фрёкен считала, что нельзя.

— Ой-ой-ой! — огорчилась Пиппи. — Что же мне тогда выбрать?

Фрёкен объяснила ей, что, какой бы путь в жизни она ни выбрала, научиться хорошо вести себя не повредит. Так, как Пиппи только что вела себя за столом, никуда не годится.

— Это так трудно знать, как надо себя вести, — вздохнула Пиппи. — Не можешь ли ты объяснить мне главные правила?

Фрёкен изо всех сил постаралась объяснить это Пиппи. Она рассказывала, а Пиппи с интересом слушала. Нельзя ничего брать со стола, пока тебе не предложат, нельзя брать больше, чем по одному печенью зараз, нельзя есть с ножа, нельзя стоять и почесываться, когда разговариваешь с людьми, нельзя делать то, нельзя делать это… Пиппи задумчиво кивнула:

— Я буду вставать каждое утро на час раньше и репетировать, чтобы научиться всем этим штучкам, если решу не быть морской разбойницей.

Чуть поодаль на траве сидела Анника. Она о чем-то задумалась и ковыряла в носу.

— Анника! — строго крикнула Пиппи. — Что это с тобой? Запомни, что настоящая воспитанная дама ковыряет в носу, когда ее никтошеньки не видит!

Но тут фрёкен сказала, что пора уходить, и велела всем идти домой строем. Дети построились по двое, и только одна Пиппи продолжала сидеть на траве. Выражение лица у нее было задумчивое, казалось, будто она к чему-то прислушивается.

— Что с тобой, Пиппи? — спросила фрёкен.

— А скажи, фрёкен, может ли у настоящей дамы урчать в животе?

Она посидела еще немножко, прислушиваясь.

— Потому что если это нельзя, то мне придется решить стать морской разбойницей.

ПИППИ ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЯРМАРКУ

В этом маленьком-премаленьком городке наступило время ярмарки. Ярмарку устраивали раз в году, и каждый раз все дети в городке были без ума от радости в ожидании чего-то необыкновенного. Городок выглядел в это время совсем не так, как всегда. Повсюду толпились люди, были подняты флаги, а на площади стояли прилавки и можно было купить уйму замечательных вещей. Словом, царило такое оживление, что удовольствием было хотя бы просто пройтись по улицам. А лучше всего было то, что возле таможни устроили большой луна-парк с каруселями, тиром, театром и всевозможными прочими развлечениями. А еще там был зверинец. Настоящий зверинец со всеми дикими зверями на свете: тиграми и удавами, обезьянами и морскими львами. Можно было постоять около зверинца, послушать удивительное рычание и рев, какого ты никогда не слышал за всю жизнь. А тот, у кого были деньги, мог, ясное дело, даже войти внутрь и поглядеть на зверей.

Неудивительно, что, когда Анника в день открытия ярмарки стояла нарядно одетая и готовая идти, бант у нее на голове дрожал, а Томми второпях разом проглотил целый бутерброд с сыром. Мама Томми и Анники спросила детей, хотят ли они пойти на ярмарку вместе с ней. Но тут Томми и Анника замялись и сказали, что, мол, если мама не возражает, они лучше пойдут с Пиппи.

— Ведь ты знаешь, — объяснил Томми Аннике, когда они проскользнули в калитку сада Виллы Вверхтормашками, — если идти с Пиппи, будет больше всяких приключений.

И Анника была с ним согласна.

Пиппи стояла в кухне наготове, поджидая их. Она нашла наконец свою шляпу, похожую на мельничное колесо. Шляпа лежала в дровяном ларе.

— Я и забыла, что недавно носила дрова, — сказала она и надвинула шляпу на глаза. — Ну, как я выгляжу, хорошо?

Томми и Анника не могли не согласиться с ней. Она накрасила брови углем, а губы и ногти — красной краской, надела длинное бальное платье. На спинке платья был большой вырез, так что виднелся красный лифчик. Из-под подола торчали большие черные туфли, к которым Пиппи привязала зеленые бантики, что делала только в торжественных случаях.

— Я считаю, что, когда идешь на ярмарку, нужно выглядеть как настоящая дама, — сказала она и засеменила по дороге настолько элегантно, насколько ей позволяли огромные туфли.

Она слегка подобрала подол платья и время от времени повторяла каким-то не своим голосом:

— Очаровательно! Очаровательно!

— А что это у тебя очаровательное? — спросила Анника.

— Я сама, — ответила Пиппи, вполне довольная собой.

Томми и Аннике в день ярмарки все казалось очаровательным. Очаровательно было проталкиваться сквозь уличную толпу, ходить по площади от прилавка к прилавку и рассматривать разложенные на продажу вещи. Пиппи сделала им ярмарочные подарки: Аннике она подарила красный шелковый платок, а Томми — шапочку с козырьком, о которой он всегда мечтал и которую мама ему не соглашалась купить.

У другого прилавка Пиппи купила для них два стеклянных колокольчика, наполненных крошечными розовыми и белыми сахарными цыплятами.

— Ах, какая ты добрая, Пиппи! — воскликнула Анника, зажав в руке свой колокольчик.

— О да, я очаровательная! — сказала Пиппи, приподняв двумя руками подол своего платья.

В сторону таможни двигался целый поток людей. Пиппи, Томми и Анника тоже направились туда.

— Вот это веселье! — в восторге крикнул Томми.

Шарманка играла, карусель кружилась, люди шумели и смеялись. Метание стрел и разбивание фарфора шло полным ходом. Возле тира толпились любители показать свое искусство стрельбы по мишеням.

— А вот на это я хочу посмотреть поближе, — сказала Пиппи и потянула за собой в тир Томми и Аннику. В тот момент народу в тире не было, и у дамы, продававшей билеты и выдававшей ружья, вид был кислый. Трое детей — какие уж это клиенты! Она не обращала на них вовсе никакого внимания. Пиппи с интересом разглядывала мишень.

Она представляла собой картонного человечка в синем пиджаке и с круглым, как шар, лицом. Посередине лица был намалеван ярко-красный нос. Как раз в него-то и нужно было попасть. Во всяком случае, попасть куда-нибудь поблизости. Если не попадешь в лицо, считай, что промазал.

Наконец даме надоело, что дети так долго не уходят. Она ждала клиентов, которые умеют стрелять и готовы за это платить.

— Долго вы еще будете здесь болтаться? — спросила она со злостью.

— Мы не болтаемся, — серьезно ответила Пиппи, — сидим на площади и щелкаем орешки.

— Ну что уставились? — спросила дама еще злее. — Ждете, чтобы кто-нибудь пришел и начал стрелять?

— Не-а, — сказала ей Пиппи в ответ, — мы ждем, когда вы начнете кувыркаться через голову.

И в эту минуту клиент все-таки вошел. Это был важный господин с золотой цепочкой на животе. Он взял ружье и взвесил его на руке.

— Сделать, что ли, пяток выстрелов? — сказал он. — Только для того, чтобы показать вам, как это делается!

Он оглянулся, чтобы убедиться, есть ли публика. Но, кроме Пиппи, Томми и Анники, в тире никого не было.

— Смотрите, дети, — сказал он, — пусть это будет ваш первый урок по искусству стрельбы. Нужно делать вот так!

Он приложил ружье к щеке. Прозвучал первый выстрел — промах, второй — тоже мимо. Третий и четвертый — мимо и мимо. Пятый задел край подбородка картонного человечка.

— Препаршивое ружье! — сказал с досадой важный господин и швырнул его на прилавок.

Пиппи взяла ружье и зарядила его.

— О, как ты здорово стреляешь, дядя! — воскликнула она. — В следующий раз я сделаю точно как ты нас научил. А не так вот!

Пиф-паф-пиф-паф-пиф! Пять выстрелов, и все пришлись картонному человечку прямо в нос.

Пиппи протянула даме из тира золотую монетку, и они ушли.

Карусель была такая прекрасная, что при виде нее у Томми и Анники дыхание перехватило от восторга.

У черных, белых и коричневых лошадей были настоящие белые гривы, и сами они выглядели почти что живыми. Седла и упряжь у них тоже были. Можно было выбирать любую лошадь. Пиппи купила билеты на целую золотую монету. Билетов ей дали столько, что они едва уместились в ее большом кошельке.

— Если бы я дала еще одну монетку, я закупила бы всю эту крутилку, — сказала Пиппи ожидавшим ее Томми и Аннике.

Томми выбрал черную лошадь, а Анника — белую. Пиппи посадила господина Нильссона на третью лошадь, которая казалась совсем необъезженной. Господин Нильссон тут же начал рыться у нее в гриве, чтобы проверить, нет ли там блох.

— А что, господин Нильссон будет тоже кататься на карусели? — удивленно спросила Анника.

— Конечно! — ответила Пиппи. — Если бы я подумала об этом раньше, я взяла бы с собой и свою лошадь. Ей ведь тоже нужно немножко повеселиться. А лошадь, которая едет на лошади, была бы для лошадей чем-то новеньким.

Сама Пиппи прыгнула в седло коричневой лошади, и секунду спустя карусель завертелась, а шарманка заиграла: «Помнишь детские года, время золотое».

До чего же здорово кататься на карусели, решили Томми и Анника. Видно было, что Пиппи это тоже понравилось. Она стояла выпрямившись на голове на лошадиной спине. Длинное бальное платье упало ей на шею. Люди, стоявшие возле карусели, видели только ее красный лифчик, зеленые штанишки и длинные тонкие ноги — одна в коричневом чулке, другая в черном, и большие черные туфли, которые весело болтались туда-сюда.

— Вот так должна вести себя настоящая дама, катаясь на карусели, — заявила Пиппи, когда закончился первый тур.

Дети катались целый час, и под конец у Пиппи стало рябить в глазах, вместо одной карусели она стала видеть целых три.

— Теперь мне даже трудно выбрать, на которой из них я хочу прокатиться, — сказала она. — Пошли лучше домой!

У нее еще осталась целая куча билетов, и она раздала их стоявшим у карусели малышам, у которых не было денег, чтобы прокатиться хоть разок.

Возле одной палатки стоял зазывала и кричал:

— Новое представление! Начало через пять минут. Пользуйтесь случаем посмотреть исключительную драму «Убийство графини Авроры, или Кто крадется в кустах?»!

— Раз кто-то крадется в кустах, нужно тут же узнать, кто это такой. Да побыстрее! — сказала Пиппи. — Пошли!

Пиппи подошла к кассе.

— Можно мне купить билет за полцены, если я буду смотреть одним глазом? — спросила она, решив вдруг быть экономной.

Но кассирша и слышать об этом не хотела.

— Я не вижу здесь никаких кустов, и никто в них не крадется, — заявила недовольная Пиппи, когда они все трое уселись в первом ряду у самого занавеса.

— Так ведь это еще не начало, — объяснил Томми.

В тот же самый момент занавес поднялся, и они увидели графиню Аврору, ходившую взад-вперед по сцене. Она заламывала руки и выглядела очень опечаленной. Пиппи следила за ней с большим интересом.

— Она точно чем-то расстроена, — обратилась Пиппи к Томми и Аннике. — А может, у нее где-то булавка расстегнулась и колет.

Но графиня Аврора в самом деле была опечалена. Она подняла глаза к потолку и жалобно сказала:

— Есть ли на свете человек столь же несчастный, как я? Моих детей у меня отобрали, муж исчез, я сама окружена бандитами и негодяями, которые хотят меня убить.

— Ой, какой ужас! — воскликнула Пиппи, и глаза у нее покраснели.

— О, лучше бы мне умереть! — продолжала графиня.

Тут Пиппи ударилась в слезы.

— Миленькая, не говори так, — всхлипнула она. — Ведь все может исправиться. Дети вернутся, мужа ты можешь найти нового. Мало ли на свете муж-чи-и-ин! — сказала она, икая между всхлипываниями.

Но тут подошел директор театра — это он стоял перед представлением у палатки и зазывал зрителей — и сказал ей, что нужно сидеть тихо или немедленно выйти из театра.

— Я попробую, — пообещала ему Пиппи и стала тереть глаза.

Спектакль был жутко интересный. Томми так переживал, что все время мял и вертел свою шапочку, а Анника сидела крепко стиснув руки.

Пиппи не сводила глаз с графини Авроры. Дела бедной графини шли все хуже и хуже. Вот она брела по саду, ни о чем не подозревая. И вдруг послышался вой. Это взвыла Пиппи. Она заметила человека, очень злого на вид, прятавшегося за деревом. Графиня Аврора явно услышала какой-то шорох, потому что спросила:

— Кто это крадется в кустах?

— Я знаю! — воскликнула Пиппи. — Это хитрый, противный дядька с черными усами. Беги скорей в сарай и запрись хорошенько!

Тут директор театра подошел к Пиппи и сказал, что она должна немедленно выйти вон.

— И оставить графиню одну с этим страшилой? Да вы просто не знаете меня!

На сцене действие развивалось дальше. Противный дядька вдруг выбежал из кустов и бросился на графиню Аврору.

— Настал твой последний час, — прошипел он сквозь зубы.

— Ну, это мы еще посмотрим! — крикнула Пиппи и в момент прыгнула на сцену. Она схватила негодяя поперек туловища и, продолжая плакать, швырнула его в зрительный зал.

— Да как ты посмел? Что тебе сделала графиня? Подумай только, у нее забрали и мужа и детей! Теперь она совсем одинока!

Она подошла к графине, которая бессильно опустилась на садовую скамью.

— Ты можешь жить у меня на Вилле Вверхтормашками, если захочешь, — пыталась она ее утешить.

С громким плачем потопала Пиппи вон из театра. За ней по пятам шли Томми и Анника. И директор театра. Он махал вслед Пиппи кулаками. Но зрители хлопали в ладоши. Представление им понравилось.

Выйдя из театра, Пиппи высморкалась в подол платья и сказала:

— Раз уж мы так расстроились, нужно постараться развеселиться.

— Пошли в зверинец! — предложил Томми. — Мы еще там не были.

И они отправились туда. Но сначала подошли к киоску с бутербродами и Пиппи каждому купила по два бутерброда и по бутылке лимонада.

— Мне всегда есть охота после того, как поплачу, — сказала она.

Да, в зверинце было на что посмотреть! Слон, два тигра в одной клетке, много морских львов, которые умели бросать друг другу мяч, целая куча обезьян, гиена и две огромные змеи. Пиппи тут же поднесла господина Нильссона к клетке с обезьянами, чтобы он мог поздороваться со своими родственниками. Там сидел печальный старый шимпанзе.

— Давай-ка, господин Нильссон, — сказала Пиппи, — поздоровайся вежливо. Я думаю, это двоюродный племянник твоего прадедушки по отцу и сынишка двоюродной тетки твоей бабушки по матери.

Господин Нильссон приподнял свою соломенную шляпу и поздоровался, стараясь изо всех сил быть вежливым. Но шимпанзе и не подумал отвечать на приветствие.

Оба удава-боа лежали в большом ящике. Через каждый час красивая укротительница змей фрейлейн Паула вынимала их из ящика и показывала на эстраде. Детям повезло: как раз в тот момент начинался показ. Анника ужасно боялась змей, она все время держала Пиппи за руку. Фрейлейн Паула подняла одну из змей, большущую противную страшилу, и надела ее себе на плечи, как настоящее боа.

— Кажется, это удав-боа, — шепнула Пиппи Аннике и Томми, — интересно, а что там за вторая змея?

Она подошла к ящику и вынула оттуда вторую змею. Эта была еще больше и противнее. Пиппи обвила ее вокруг своей шеи точь-в-точь как фрейлейн Паула. Все зрители в ужасе закричали. Фрейлейн Паула кинула свою змею в ящик и бросилась спасать Пиппи от верной смерти. Шум и суматоха разозлили змею, которая оказалась на шее у какой-то рыжей девочки, а не, как всегда, у фрейлейн Паулы. Она решила укусить на память эту рыжую бесстыдницу и сжала шею девочки с силой, которая задушила бы быка.

— Брось свои старые штучки, со мной это не пройдет! — сказала ей Пиппи. — Уж поверь мне, в Дальней Индии я видела змей побольше твоего.

Она разжала змеиное кольцо и положила удава обратно в ящик. Томми и Анника стояли белые как мел.

— Это был тоже удав, — объяснила Пиппи и застегнула расстегнувшуюся резинку чулка. — Я так и думала.

Фрейлейн Паула долго ругалась на каком-то иностранном языке. А все посетители зверинца вздохнули с облегчением. Но они вздохнули слишком рано, потому что в этот день суждено было случиться многому. Позднее никто не мог объяснить, как все это произошло.

Тиграм дали большие красные куски мяса. Служитель уверял, что запер дверцу клетки крепко-накрепко. Только чуть погодя раздался крик:

— Тигр на свободе!

Так оно и было. Этот полосатый зверь стоял возле зверинца, готовый к прыжку. Люди бросились врассыпную. Но одна маленькая девочка стояла, зажатая в углу, совсем рядом с тигром.

— Стой, не шевелись! — кричали ей люди, думая, что тогда зверь ее не тронет.

— Что делать? Что делать? — говорили люди, ломая в отчаянии руки.

— Надо бежать за полицией! — предложил один.

— Нет, лучше вызвать пожарную команду!

— Позвать Пиппи Длинныйчулок! — сказала Пиппи и вышла вперед.

Она села на корточки метрах в двух от тигра и поманила его:

— Кис! Кис! Кис!

Тигр зарычал и показал свои страшные зубы. Пиппи предупреждающе подняла указательный палец.

— Если ты укусишь меня, то я укушу тебя, будь уверен, — сказала она.

И тут тигр прыгнул прямо на нее.

— Да что ты, спятил? Шуток не понимаешь? — спросила Пиппи и отшвырнула его от себя.

Со страшным рычанием, от которого у людей мороз пошел по коже, тигр снова бросился на Пиппи. Было ясно, что он собирается вцепиться ей в горло.

— Ну, как хочешь, — сказала Пиппи. — Только помни, ты первый начал!

Одной рукой она зажала ему пасть, другой подхватила его и бережно понесла в клетку, напевая: «Посмотри на моего кисаньку-котенка!»

И тут люди второй раз вздохнули с облегчением, а маленькая девочка, стоявшая в углу, бросилась к своей маме и сказала, что она больше ни за что не пойдет в зверинец.

Тигр порвал подол платья Пиппи. Она посмотрела на лохмотья и спросила:

— Есть у кого-нибудь ножницы?

У фрейлейн Паулы были, и она больше не сердилась на Пиппи.

— Вот, возьми, храбрая малышка! — сказала она, подавая Пиппи ножницы.

И Пиппи отрезала большущий кусок, так что ее платье стало гораздо выше колен.

— Ну вот, — сказала она, довольная. — Теперь я еще наряднее. Вырез сверху и снизу. Красивее не бывает.

И она пошла прочь до того элегантно, что коленки стукались одна о другую на каждом шагу.

— Очаровательно! — сказала она на ходу.

Можно подумать, что теперь-то на ярмарке наконец станет тихо. Но на ярмарке тихо никогда не бывает, и к тому же оказалось, что люди и во второй раз вздохнули слишком рано.

В этом маленьком-премаленьком городке жил хулиган. Он был очень сильный, и все дети его боялись. Да и не только дети. Его боялись все. Когда Лабан выходил на военную тропу, полицейские старались не попадаться ему на глаза. Он бушевал так не всегда, а только после того, как напьется пива. А в ярмарочный день он, конечно, напился. Он явился на Стургатан с криком и руганью, размахивая огромными ручищами.

— С дороги, вшивота! — орал он. — Лабан идет!

Люди в страхе жались к стенкам домов, а многие дети в испуге заплакали. Полицейского нигде не было видно. Под конец он добрался до таможни. На него было страшно смотреть: длинные черные волосы, свисающие на лоб, большой красный нос и торчащий изо рта желтый зуб. Людям, собравшимся у таможни, он казался страшнее тигра. Там стоял киоск, в котором низенький старичок продавал колбаски. Лабан подошел к нему, ударил кулаком по прилавку и закричал:

— Гони колбасу! Да побыстрее!

Старичок тут же подал ему колбаску.

— С вас двадцать пять эре, — угодливо сказал он.

— Так ты еще и деньги хочешь за свою колбасу? — спросил Лабан. — И не стыдно тебе, старик! Радуйся, что у тебя берет ее такой благородный человек! Давай сюда еще одну!

Старик попросил Лабана сначала заплатить за первую. Тогда Лабан схватил старика за уши и немного его потряс.

— Давай еще колбаску, тебе говорят! Немедленно!

Пришлось старичку послушаться. Стоявшие рядом люди зашептались между собой. А один из них набрался храбрости и сказал:

— Стыдно так обращаться с бедным стариком!

Лабан обернулся и посмотрел на людей налитыми кровью глазами:

— Кто это тут гундосит?

А когда испуганные люди стали расходиться, он прорычал:

— Ни с места! Первому, кто шевельнется, я размозжу череп! Сейчас Лабан даст вам небольшое представление.

Он схватил целую пригоршню колбасок и стал жонглировать ими — подбрасывая их в воздух, ловил ртом и руками, но некоторые из них падали на землю. Бедный продавец чуть не плакал. Тут от толпы отделилась маленькая фигурка.

Перед Лабаном возникла Пиппи.

— И чей же это маленький мальчик? — ласково спросила она. — И что же скажет его мама на то, что он кидает на землю свой завтрак?

Лабан издал страшный рев.

— Кому сказано, не двигаться с места! — прорычал он.

— Ты всегда так орешь, что даже за границей слышно? — спросила Пиппи.

Лабан поднял с угрозой сжатый кулак и заорал:

— Ах ты, соплюха! Заткнись, или я тебя сейчас размажу по стенке.

Пиппи, подбоченясь, с интересом смотрела на него.

— Как это ты подбрасывал колбаски? Вот так?

Она подкинула Лабана высоко в воздух, поймала и еще подбросила несколько раз. Толпа ликовала. Продавец колбасок улыбался, всплескивая маленькими морщинистыми руками, и хлопал в ладоши.

После того как Пиппи наконец отпустила Лабана, он сел беспомощно на землю и испуганно смотрел по сторонам.

— Теперь тебе, забияка, — сказала Пиппи, — самое время идти домой.

И Лабан ничего против этого не имел.

— Только сначала давай заплати за колбаски, — напомнила Пиппи.

Лабан поднялся, заплатил за восемнадцать колбасок и ушел, не сказав ни слова. И с этого дня он сильно изменился.

— Да здравствует Пиппи! — закричали люди.

— Ура, Пиппи! — кричали Томми и Анника.

— Нам в городе просто не нужна полиция, пока здесь живет Пиппи Длинныйчулок, — сказал один человек.

— Точно, — подтвердил другой. — С ней нам не страшны ни тигры, ни хулиганы.

— Ясное дело, полиция нам нужна, — сказала Пиппи. — А то кто же станет смотреть, чтобы велосипеды стояли там, где надо!

— Ах, Пиппи! Какая ты нарядная! — сказала Анника по дороге домой.

— О да, я очаровательная! — воскликнула Пиппи, взяв двумя пальцами край своей прекоротенькой юбки. — Ну просто очаровательная!

ПИППИ ТЕРПИТ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Каждый день после уроков Томми и Анника мчались на Виллу Вверхтормашками. Они даже не хотели делать уроки дома, а брали учебники с собой.

— Вот и хорошо, — говорила Пиппи, — сидите здесь и учитесь, может, и ко мне немножко учения пристанет. Вовсе не потому, что мне уж так это нужно. Но вдруг нельзя стать настоящей дамой, если не знаешь, сколько готтентотов живет в Австралии!

Томми и Анника сидели за кухонным столом, раскрыв учебник географии. А Пиппи уселась на середину стола, по-турецки поджав под себя ноги.

— Хотя знаете что, — сказала Пиппи, глубокомысленно приложив палец к носу. — Подумать только, я выучу, сколько готтентотов живет в Австралии, а вдруг один из них заболеет воспалением легких и умрет. Тогда, значит, я считала их напрасно и настоящей дамы из меня все равно не получится?

Она призадумалась, а потом сказала:

— Кому-то нужно было бы сказать готтентотам, чтобы они вели себя правильно. Тогда в ваших учебниках не будет ошибок.

Когда Томми и Анника кончали зубрить, начиналось веселье. Если погода была хорошая, дети играли в саду, катались верхом на лошади, или влезали на крышу сарая и пили там кофе, или карабкались на верхушку старого дуба, который внутри был совсем пустой и можно было там прятаться. Пиппи сказала, что это необыкновенный дуб, что на нем растет лимонад. И это была чистая правда, потому что каждый раз, когда ребята карабкались по нему и слезали в дупло, в свой тайник, там стояли и ждали их три бутылки лимонада. Томми и Анника никак не могли понять, куда деваются потом пустые бутылки. Но Пиппи объяснила, что, как только лимонад выпьют, бутылки тут же вянут. Томми и Анника соглашались, что это в самом деле было удивительное дерево! Иногда на нем росли плитки шоколада. Пиппи сказала, что шоколад там растет только по четвергам, и Томми с Анникой не забывали залезать туда каждый четверг и срывать плитки шоколада. Пиппи рассказала, что если не лениться и почаще поливать это дерево хорошенько, то оно станет давать французские булочки и даже жареную телятину. В плохую погоду приходилось сидеть дома, но и тут они не скучали. Можно было разглядывать всякие красивые штучки в ящиках бюро Пиппи, или сидеть у плиты и смотреть, как она печет вафли или яблоки, или забираться в дровяной ларь и слушать рассказы Пиппи о ее удивительных приключениях на море.

— Ужас какой был шторм! — рассказывала она, например. — Даже рыбаки заболели морской болезнью и захотели поскорее вернуться на берег. Я сама видела, как у одной акулы лицо вовсе позеленело, а одна каракатица сидела, держась за лоб всеми своими руками. Ну и шторм был!

— А ты не боялась, Пиппи? — спросила Анника.

— Вот еще, — ответила Пиппи. — Я ведь не раз немножко терпела кораблекрушение, чего же мне было бояться! Во всяком случае, сначала я вовсе не боялась. Даже когда у нас за обедом сдуло все изюминки из компота, и даже когда ветер вырвал у кока все вставные зубы. Но когда я увидела, что от корабельного кота осталась одна шкура, а сам он совсем голый полетел по воздуху на Дальний Восток, тут мне стало как-то не по себе.

— У меня есть книга про кораблекрушение, — сказал Томми, — она называется «Робинзон Крузо».

— Ой, это такая хорошая книжка! — воскликнула Анника. — Робинзон попал на необитаемый остров.

— А ты, Пиппи, терпела когда-нибудь такое кораблекрушение? — спросил Томми и уселся поудобнее в дровяном ларе. — И попадала на необитаемый остров?

— Еще бы не терпела! — отчеканила Пиппи. — Да таких потерпевших кораблекрушение, как я, поискать надо! Куда там Робинзону Крузо! Да во всем Атлантическом и во всем Тихом океане найдется только восемь или десять островков, на которые № не высаживалась после кораблекрушения. Они теперь записаны в туристских книжках в особенном черном списке.

— Наверное, здорово побывать на необитаемом острове! — сказал Томми. — Я бы тоже хотел туда попасть.

— Это проще всего, — ответила Пиппи. — Ведь морей-то хватает на всех.

— Да, я знаю один совсем недалеко отсюда, — сказала Анника.

— А этот остров лежит на воде? — спросила Пиппи.

— Ясное дело.

— Это хорошо, — сказала Пиппи. — Если бы он лежал на суше, это не годилось бы.

Томми был просто сам не свой от восторга.

— Ура! — крикнул он. — Отправимся туда сейчас же!

Через два дня у Томми и Анники должны были начаться летние каникулы, и в то же время их папа и мама собирались уезжать. Лучшего времени для игры в Робинзона не придумать!

— Для того чтобы потерпеть кораблекрушение, нужно сначала достать корабль, — заявила Пиппи.

— А у нас его нет, — сказала Анника.

— Я видела на дне реки старую дырявую лодку, — сообщила Пиппи.

— Но ведь она уже потерпела кораблекрушение, — возразила Анника.

— Тем лучше, — ответила Пиппи. — Теперь мы будем знать, как это получается.

Для Пиппи достать затонувшую лодку было делом пустяковым. Целый день провозилась она на берегу, конопатила и смолила лодку. А в дождливое утро вытесала топором весла.

И вот у Томми и Анники начались каникулы, а их родители уехали.

— Мы вернемся домой через два дня, — сказала мама на прощание, — будьте паиньками, ведите себя хорошо и слушайтесь во всем Эллу.

Элла помогала у них по дому, а в отсутствие родителей должна была следить за детьми. Но когда они остались с Эллой одни, Томми сказал ей:

— Элла, тебе вовсе ни к чему смотреть за нами, мы все время будем у Пиппи.

— И потом, мы можем сами о себе позаботиться, — добавила Анника, — ведь за Пиппи никогда никто не смотрит. Почему же нас тогда нельзя оставить в покое хоть на два дня?

Элла была вовсе не против того, чтобы отдохнуть пару деньков. Томми с Анникой долго просили, клянчили, даже ругались. И под конец Элла сказала, мол, оставайтесь одни, а я поеду домой проведать маму. Но при условии, что вы будете есть и спать как следует, а не бегать по вечерам без теплой одежды. Томми сказал, что с радостью наденет на себя двенадцать пуловеров, лишь бы Элла уехала.

Все было в порядке. Элла исчезла, и два часа спустя Пиппи, Томми, Анника, лошадь и господин Нильссон отправились в путешествие на необитаемый остров.

Был тихий вечер начала лета. Небо хмурилось, но воздух был теплый. Идти до озера, где лежал необитаемый остров, пришлось довольно долго. Пиппи несла лодку над головой. На спину лошади она взгромоздила огромный мешок и палатку.

— А что у тебя в мешке? — спросил Томми.

— Еда, стрелковое оружие и пустая бутылка, — ответила Пиппи. — Я думаю, что нам надо устроить кораблекрушение хоть с какими-то удобствами, ведь оно у вас будет первое. А раньше, когда у меня бывали кораблекрушения, я всегда подстреливала антилопу или лань на необитаемом острове и ела сырое мясо. Но ведь на этом острове может не быть ни антилоп, ни ланей, и обидно было бы умирать с голоду из-за такой ерунды.

— А зачем тебе пустая бутылка? — спросила Анника.

— Пустая бутылка? Что за глупый вопрос. Конечно, лодка — это самое главное для кораблекрушения. А на втором месте — бутылка. Мой папа научил меня этому, когда я еще лежала в люльке. «Пиппи, — говорил он, — не беда, если ты забудешь вымыть ноги, когда тебя представляют ко двору. Но если ты забудешь прихватить пустую бутылку во время кораблекрушения, ты пропала».

— А на что она нужна? — настаивала Анника.

— Неужели ты никогда не слыхала про бутылочную почту? — спросила Пиппи. — Пишешь письмо, в котором просишь помощи, запихиваешь его в бутылку, затыкаешь бутылку пробкой и бросаешь ее в море. И бутылка плывет, пока не приплывет к кому-нибудь, кто может тебя спасти. А как, ты думала, можно спастись после кораблекрушения? Надеяться на случай? Эх ты!

— Вот оно что!

Скоро они подошли к небольшому озеру, на середине которого лежал необитаемый остров. Солнце только что пробилось сквозь тучи и приветливо освещало молодую зелень раннего лета.

— И правда, — сказала Пиппи, — это один из лучших необитаемых островов, которые я видела.

Она быстренько столкнула лодку в воду, сняла поклажу со спины лошади и погрузила все на дно лодки. Анника, Томми и господин Нильссон прыгнули туда же. Пиппи похлопала лошадь по шее.

— Да, моя милая лошадка, как бы я ни хотела, но не могу просить тебя сидеть в лодке. Надеюсь, ты умеешь плавать. Ведь это так легко. Просто делаешь вот так!

Она плюхнулась в озеро во всей одежде и проплыла чуть-чуть.

— Это очень здорово, уж поверь мне. А хочешь, чтобы было еще лучше, можешь играть в кита. Смотри, вот так!

Пиппи набрала в рот воды, легла на спину и пустила фонтан. Лошади вроде не показалось это особенно приятным, но когда Пиппи оттолкнула лодку, села на весла и стала грести, лошадь бросилась в воду и поплыла за ней. Хотя играть в кита она не стала. Когда они почти добрались до острова, Пиппи крикнула:

— Все к насосам!

А секунду спустя:

— Напрасно! Мы должны покинуть корабль! Спасайся, кто может!

Она встала на кормовую скамью и нырнула в воду, но тут же вынырнула, схватила носовой фалинь[26] и поплыла к берегу.

— Мне, во всяком случае, нужно спасти мешок с едой, а команда может оставаться на борту.

Она привязала лодку к камню и помогла Томми и Аннике сойти на берег. Господин Нильссон справился сам.

— Чудеса! — закричала Пиппи. — Мы спасены. Во всяком случае, пока что. Если, конечно, здесь нет людоедов и львов.

Теперь и лошадь успела доплыть до острова. Она поднялась на берег и стряхнула с себя воду.

— А вот и первый штурман! — обрадовалась Пиппи. — Давайте держать военный совет.

Она вынула из мешка свой пистолет, который нашла в матросском сундуке на чердаке Виллы Вверхтормашками, и с пистолетом в руке пошла на цыпочках вперед, настороженно озираясь по сторонам.

— Что там, Пиппи? — с тревогой спросила Анника.

— Мне послышалось рычание людоеда, — ответила Пиппи. — Нужно быть настороже. Стоило спасаться от гибели на воде, чтобы тебя подали с тушеными овощами на обед людоеду!

Но людоедов нигде не было видно.

— Ха! Они попрятались и следят за нами, — догадалась Пиппи. — Или сидят и читают по складам кулинарную книгу, чтобы придумать, какое блюдо из нас приготовить. И если они вздумают приготовить меня с тушеной морковкой, я никогда им этого не прощу. Терпеть не могу морковки!

— Фу, Пиппи, не надо! — сказала, вздрогнув, Анника.

— Ах так, ты тоже не любишь морковку? Ну да ладно, все равно нужно ставить палатку.

Пиппи так и сделала. Вскоре в укромном месте выросла палатка, и Томми с Анникой, ужасно довольные, забрались в нее. Неподалеку от палатки Пиппи выложила на земле круг из камней и собрала в него кучку палочек и щепок.

— Вот здорово! Разожжем костер!

— А то как же!

Пиппи взяла два кусочка дерева и начала тереть их друг о друга. Томми с интересом следил за ней.

— Вот это да, Пиппи! — обрадовался он. — Ты хочешь высечь огонь, как дикари?

— Да, но только у меня пальцы замерзли. Подожди-ка, куда я задевала спички?

Чуть погодя вспыхнул веселый огонь, и Томми сказал, что это просто мирово.

— Да, и дикие звери побоятся подойти к нам.

Анника глотнула воздух ртом.

— А какие дикие звери? — спросила она дрожащим голосом.

— Комарье, — ответила Пиппи и почесала у себя на ноге большой волдырь от комариного укуса.

Анника облегченно вздохнула.

— Понятно, и львы тоже, — продолжала Пиппи, — но питона или американских бизонов этим не отпугнешь.

Она похлопала рукой по пистолету.

— Не бойся, Анника. С этой штукой я уж как-нибудь справлюсь, даже если полевка сюда заявится.

Пиппи налила всем кофе и раздала бутерброды. Они сидели у костра, ели, пили и были ужасно довольны. Господин Нильссон сидел у Пиппи на плече и тоже ел, а лошадь то и дело совала к ней морду и получала то кусок булки, то сахар. И к тому же здесь росла отличная зеленая трава, ешь — не хочу.

Небо хмурилось, и в кустах стало быстро темнеть. Анника передвинулась поближе к Пиппи. Пламя костра бросало странные тени. Темнота, окружавшая маленькое освещенное пятно, казалась живой. Анника дрожала от страха. Подумать только, а вдруг за этим кустом можжевельника стоит людоед? А может, вон за тем камнем прячется лев?

Пиппи поставила на землю кофейную чашку.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца —

Эй, пей веселей, вот бутылка рома! —

Йо-хо-хо и бутылка рома, —

запела она хриплым голосом.

Анника задрожала еще сильнее.

— Эта песня есть у меня в книжке, — сказал Томми. — Это книжка про пиратов[27].

— Точно, — подтвердила Пиппи. — Это, наверное, Фридольф сочинил ее, ведь это он научил меня петь эту песню. Много раз сидела я на корме ясной звездной ночью, когда Южный Крест светил прямо над моей головой. А Фридольф сидел рядом и пел.

Пятнадцать матросов на гроб мертвеца —

Эй, пей веселей, есть бутылка рома! —

снова затянула Пиппи еще более хриплым голосом.

— Знаешь, Пиппи, у меня внутри что-то непонятное, когда ты так поешь. Разом и страшно, и весело, — сказал Томми.

— А у меня внутри почти что только страшно, — объяснила Анника. — Хотя тоже немножко весело.

— Когда я вырасту, то уйду в море, — решил Томми. — Буду пиратом, как и ты, Пиппи.

— Правильно, — сказала Пиппи, — нас с тобой будут называть «Гроза Карибского моря». Будем грабить золото, всякие украшения и драгоценные камни и прятать свои сокровища в тайнике — в дальней пещере на необитаемом острове в Тихом океане. Пещеру будут охранять три скелета. У нас будет флаг с черепом и двумя скрещенными костями. И мы будем петь «Пятнадцать матросов» так громко, что песня понесется от одного конца Атлантики до другого. А все, кто в море, услышат нас и захотят броситься в воду, чтобы избежать нашей страшной кровавой мести!

— А как же я тогда? — жалобно спросила Анника. — Я боюсь быть морской разбойницей. Что же мне тогда делать?

— Да ты все равно сможешь отправиться с нами, — успокоила ее Пиппи. — Будешь стирать пыль с пианино!

Постепенно костер погас.

— Время ложиться по койкам! — скомандовала Пиппи.

Она набросала еловые ветки на пол палатки, а сверху постелила толстые одеяла.

— Ты хочешь лечь валетом со мной в палатке? — спросила Пиппи у лошади. — А может, накрыть тебя попоной и ты будешь стоять под деревом? Ты говоришь, что в палатке тебе всегда нездоровится? Ну ладно, тогда делай как хочешь.

И Пиппи ласково похлопала лошадь.

Вскоре все трое ребятишек и господин Нильссон лежали, плотно укутанные в одеяла, и слушали, как о берег плещут волны.

— Слушайте прибой океана, — мечтательно сказала Пиппи.

Было темно как в мешке. Анника держала Пиппи за руку, чтобы не было так страшно. И тут полил дождь. Капли стучали по палатке, но внутри было сухо и тепло, и слушать шум дождя было даже приятно. Пиппи вышла из палатки и накрыла лошадь еще одним одеялом. Лошадь стояла под густой елью, где ей было вполне хорошо.

— Да, здорово здесь! — с восторгом вздохнул Томми, когда Пиппи вернулась.

— Еще бы! А поглядите, что я нашла под камнем! Три шоколадки!

Три минуты спустя они уже спали, Анника с набитым шоколадом ртом, а Пиппи — с шоколадкой в руке.

— Мы забыли почистить на ночь зубы, — сказал Томми и тоже заснул.

Когда Томми и Анника проснулись, Пиппи рядом уже не было. Они вылезли из палатки. Солнце сияло. Перед палаткой горел новый костер, Пиппи сидела у огня, жарила ветчину и варила кофе.

— Сердечно поздравляю вас со Светлой Пасхой! — воскликнула она при виде Томми и Анники.

— Что ты, какая же сейчас Пасха! — удивился Томми.

— В самом деле? Тогда сберегите мои поздравления до следующего года.

Аппетитный запах кофе и ветчины щекотал детям нос. Они уселись, поджав под себя ноги, вокруг огня, и Пиппи подала всем ветчину, яйца и картошку. А после они пили кофе с печеньем. Еще никогда завтрак им не казался таким вкусным.

— Мне кажется, нам здесь лучше, чем было Робинзону, — сказал Томми.

— Да уж, если нам еще удастся раздобыть на обед свежей рыбы, то Робинзон посинеет от зависти, — ответила Пиппи.

— Фу, — не согласился Томми, — не люблю рыбу.

— И я тоже не люблю, — добавила Анника.

Но Пиппи срезала длинную, тонкую ветку, привязала к одному ее концу шнурок, смастерила из булавки крючок, нацепила на него кусочек булки и уселась на большой камень у самого берега.

— Сейчас поглядим, — сказала она.

— А кого ты ловишь? — спросил Томми.

— Каракатицу, — ответила Пиппи. — Это вкуснятина, какой не сыщешь.

Она сидела целый час, но каракатица не клевала. Подплыл один окунь, понюхал булку, но Пиппи быстро отдернула крючок.

— Нет уж, спасибо, мой мальчик, — сказала она. — Раз я сказала «каракатица», значит, будет каракатица. А тебе нечего примазываться.

Немного погодя она бросила удочку в озеро.

— Вам повезло, — заявила она. — Нечего делать, видно, придется жарить оладьи на сале. Каракатица что-то сегодня кочевряжится.

Томми и Анника были очень довольны. Вода блестела, переливалась на солнце и манила их.

— Давайте купаться, — предложил Томми.

Пиппи и Анника согласились. Вода была довольно холодная. Томми опустил большой палец ноги в воду, Анника сделала то же самое. Но каждый из них быстро отдернул ногу.

— А я придумала кое-что! — воскликнула Пиппи.

У самого берега лежал крошечный скалистый островок, на котором росло дерево. Ветви дерева свисали над водой. Пиппи забралась на дерево и привязала к ветке веревку.

— Смотрите, как надо, ясно вам?

Она ухватилась за веревку, раскачалась в воздухе и плюхнулась в воду.

— Вот так можно сразу окунуться! — крикнула она, вынырнув.

Томми с Анникой сначала побаивались, но это было так соблазнительно, что они решили попробовать. А после первого раза никак не могли остановиться. Потому что это было еще приятнее, чем казалось со стороны. Господин Нильссон тоже захотел с ними играть. Он спустился вниз по веревке, но за секунду до того, как плюхнуться в воду, со страшной быстротой вскарабкался наверх. И это он повторял каждый раз, хотя дети кричали, что он трус. Потом Пиппи придумала кататься на обломке доски со скалы в воду. Это тоже было здорово, потому что, когда доска шлепалась в воду, брызги летели во все стороны.

— Что же, по-вашему, этот Робинзон тоже съезжал на доске в воду? — спросила Пиппи, стоя наверху и готовясь съехать вниз.

— Вроде нет, в книжке про это не написано.

— Так я и думала. И вообще его кораблекрушение просто ерунда какая-то. Что он там делал целыми днями? Может, вышивал крестиком? Берегись! Я покатила!

Пиппи заскользила вниз, а ее рыжие косички мотались из стороны в сторону.

Потом дети решили обследовать хорошенько необитаемый остров. Они втроем взгромоздились на лошадь, и она послушно потрусила вперед. Она скакала вверх и вниз по горушкам, через густой кустарник, сквозь частый ельник, по болоту, по маленьким лужайкам, усеянным полевыми цветами. Пиппи держала пистолет наготове и время от времени стреляла, а лошадь в испуге делала отчаянные прыжки.

— Вон там упал лев, — радостно сообщала Пиппи.

Или:

— Ну вот, этот людоед съел свою последнюю картофелину!

— По-моему, этот остров должен стать нашим навсегда, — сказал Томми, когда они возвратились в свой лагерь и Пиппи принялась жарить оладьи.

Пиппи и Анника согласились с ним.

Дымящиеся оладьи прямо с огня были просто объедение. У ребят не было ни тарелок, ни вилок, ни ножей, и Анника спросила:

— А можно нам есть руками?

— По мне, делайте как хотите, — ответила Пиппи, — но сама я по старой привычке буду есть ртом.

— Не надо, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — сказала Анника.

Она взяла маленькой ручкой оладышек и с наслаждением запихала его в рот.

И вот снова наступил вечер. Костер погас. Тесно прижавшись друг к другу, с лицами, перепачканными жиром, лежали дети, укутанные одеялами. В щель палатки светила большая звезда. Шум океана мирно усыплял их.

— Сегодня нам надо отправляться домой, — жалобно сказал Томми на следующее утро.

— До чего противно, — подхватила Анника. — Я хотела бы остаться здесь на все лето. Но сегодня мама с папой возвращаются домой.

После завтрака Томми пошел прогуляться по берегу. И вдруг он громко взвыл:

— Лодка! Она исчезла!

Анника была сама не своя от ужаса. Как же они выберутся отсюда? Ясное дело, ей хотелось бы жить на острове все лето. Но совсем другое дело, когда знаешь, что нельзя попасть домой. И как расстроится бедная мама, когда увидит, что ее дети исчезли! При мысли об этом у Анники на глазах выступили слезы.

— Что с тобой, Анника? — спросила Пиппи. — Что такое, по-твоему, кораблекрушение? Что бы, по-твоему, сказал Робинзон Крузо, если бы за ним пришел корабль всего через два дня после того, как он попал на необитаемый остров? «Пожалте, господин Крузо, на корабль, вы спасены, мойтесь, брейтесь, стригите ногти на ногах!» Нет уж, спасибочки! Господин Крузо наверняка убежал бы и спрятался за кустом. Раз уж человеку посчастливилось попасть на необитаемый остров, так ему захочется жить там по крайней мере семь лет.

— Семь лет! — Анника вздрогнула, а Томми нахмурился.

— Я не говорю, что мы останемся здесь на сто лет, — успокоила их Пиппи. — Когда придет время Томми идти на военную службу, нам придется дать о себе знать.

Анника вовсе отчаялась. Пиппи посмотрела на нее, как бы раздумывая.

— Ну ладно, раз ты начинаешь нюнить, придется отправить письмо бутылочной почтой. Другого выхода у нас нет.

Она вытащила из мешка бутылку. Бумага и ручка у нее тоже нашлись. Она положила их на камень перед Томми.

— Давай пиши, у тебя лучше получается.

— Ну а что писать-то? — спросил Томми.

— Погоди, — задумалась Пиппи. — Пиши так: «Мы погибаем, помогите! Пропадаем на этом острове без нюхательного табачка целых два дня».

— Нет, Пиппи, так нельзя писать, — возмутился Томми. — Ведь это неправда. Не можем же мы писать — «без табачка».

— Ах неправда? А у тебя есть табак?

— Нет, у нас его и правда нет, но ведь он нам не нужен.

— Так вот я и хочу, чтобы ты написал «без нюхательного табачка целых два дня», — настаивала Пиппи.

— Но если мы это напишем, люди подумают, что мы нюхаем табак, уж это точно, — упрямился Томми.

— Послушай, Томми, скажи-ка мне, кто чаще сидит без табака — тот, кто нюхает его, или кто не нюхает?

— Ясное дело, тот, кто не нюхает, — ответил Томми.

— Ну тогда о чем спорить? Пиши как я говорю.

И Томми написал: «Мы погибаем, помогите!

Пропадаем на этом острове без нюхательного табачка целых два дня».

Пиппи взяла бумажку, запихала ее в бутылку, закупорила бутылку пробкой и бросила в воду.

— Скоро сюда явятся нас спасать, — сказала она.

Бутылка проплыла немножко и застряла у корней ольхи возле самого берега.

— Надо швырнуть ее подальше, — предложил Томми.

— Чепуха! — возмутилась Пиппи. — Если бутылка уплывет далеко, наши спасители не будут знать, где мы находимся. А если она будет лежать здесь, мы сможем покричать им, когда они ее найдут. И они нас быстренько отыщут. — Пиппи уселась на берегу. — Лучше всего не сводить глаз с бутылки, — сказала она.

Томми и Анника сели рядом. Через десять минут Пиппи сказала нетерпеливо:

— Может, они думают, что нам делать нечего, кроме как сидеть и ждать, когда нас спасут? Куда они все подевались?

— Кто «они»? — спросила Анника.

— Те, кто будет нас спасать, — ответила Пиппи. — Вот халтурщики бессовестные! И как им не стыдно, ведь дело касается человеческой жизни!

Аннике стало казаться, что они в самом деле погибнут на этом острове. Но вдруг Пиппи подняла указательный палец вверх и крикнула:

— Ну и дела! До чего же я рассеянная! И как же я могла про это забыть?

— Про что ты забыла? — спросил Томми.

— Про лодку. Я же ее вытащила на берег. Вчера, когда вы храпели.

— А зачем ты это сделала? — спросил Томми с упреком.

— Я боялась, что она промокнет.

В одну минуту она притащила лодку, надежно спрятанную под елью. Пиппи столкнула ее в воду и угрюмо сказала:

— Вот им, пусть являются! Напрасно теперь они приедут спасать нас. Мы сами спасемся. Так им и надо. В другой раз будут поторапливаться.

— Хоть бы мы только успели домой раньше мамы с папой, — сказала Анника, когда они сидели в лодке и Пиппи, мощно ударяя веслами, гребла к берегу. — А то мама будет ужасно волноваться!

— Не думаю, — ответила Пиппи.

Но супруги Сёттергрен успели приехать домой на полчаса раньше детей. Ни Томми, ни Анники нигде не было видно. Но в почтовом ящике лежала бумажка, а на ней было написано: «Ни верьте пажалста што ваши дети умерли или исчезли вовси нет толька нимножка патерпели карабли-крушение и скора вирнуца дамой. В этом клинусь с приветом Пиппи.»

ПИППИ ВСТРЕЧАЕТ ДОРОГОГО ГОСТЯ

Летним вечером сидели Пиппи, Томми и Анника у Пиппи на веранде и ели землянику, которую они собрали утром. Был такой прекрасный вечер с ароматом цветов, щебетанием птиц и… да, и с земляникой. Стояла тишина. Дети ели и почти не болтали. Томми и Анника думали о том, как замечательно, что сейчас лето и в школу еще не скоро. О чем думала Пиппи, лучше не догадываться.

— Пиппи, вот ты прожила на Вилле Вверхтормашками уже целый год, — сказала Анника и обняла подругу.

— Да, время идет и становишься старой, — ответила Пиппи. — В конце осени мне стукнет десять, значит, лучшее время позади.

— А ты думаешь жить здесь всегда? — спросил Томми. — Ну, до того, когда вырастешь и станешь морской разбойницей?

— Откуда мне знать. Я думаю, не навсегда же мой папа останется на негритянском острове. Как только он построит новый корабль, обязательно приедет за мной.

Томми и Анника вздохнули.

Вдруг Пиппи, сидевшая на ступеньке веранды, резко выпрямилась.

— Глядите, да вот и он сам! — воскликнула она и показала на калитку.

Она промчалась по дорожке в три прыжка.

Томми и Анника несмело пошли за ней и увидели, как она бросилась на шею здоровенному толстяку с рыжими щетинистыми усами, на котором были синие матросские брюки.

— Папа Эфраим! — закричала Пиппи, повиснув у него на шее, и так сильно заболтала ногами, что ее большие туфли свалились на землю. — Папа Эфраим, как ты вырос!

— Пиппилотта Виктуалия Рульгардина Крусмюнта Эфраимсдоттер Длинныйчулок, мое любимое дитя! Я только что сам хотел сказать, как ты выросла.

— Я это поняла, — ответила Пиппи. — Поэтому и поторопилась сказать это первая, ха-ха!

— Малышка моя, ты такая же сильная?

— Еще сильнее. Давай поборемся?

— Так держать! — ответил папа Эфраим.

В саду стоял стол. Пиппи и ее папа сели, чтобы помериться силой, а Томми и Анника смотрели на них. Только один человек на свете был такой же сильный, как Пиппи, — ее папа. Они сели друг против друга и, сцепившись ладонями, стали давить — кто кого поборет. Под конец рука капитана Длинныйчулок все же слегка задрожала, и Пиппи сказала:

— Когда мне исполнится десять, я поборю тебя, папа.

И папа Эфраим был с ней согласен.

— Ой, надо же! Я забыла вас познакомить. Это Томми и Анника, а это мой папа — капитан Длинныйчулок. Ведь ты негритянский король, верно, папа?

— Совершенно верно, — ответил капитан Длинныйчулок, — я король куррекурредутских негров, на острове, который называется Куррекурредут. После того как меня сдуло ветром с корабля в море, я выплыл на берег этого острова. Ты ведь помнишь этот случай?

— Я так и думала, — сказала Пиппи, — я все время была уверена, что ты не утонул.

— Чтобы я да утонул? О нет, это так же невозможно, как верблюду пролезть в игольное ушко. Меня держит жир.

Томми и Анника посмотрели вопросительно на капитана.

— А почему вы, дядя, не в одежде негритянского короля? — спросил Томми.

— Она у меня в чемодане, — ответил капитан.

— Надень ее, надень ее! — закричала Пиппи. — Я хочу видеть своего папу в королевском наряде.

И они все вместе пошли в кухню. Капитан Длинныйчулок скрылся в спальне, а дети сели на дровяной ларь и стали ждать.

— Совсем как в театре! — сказала Анника, полная напряженного ожидания.

И вдруг — бум! Дверь отворилась, и на пороге показался негритянский король в набедренной повязке из полос лыка и с золотой короной на голове, на шее у него висела целая связка длинных бус. В одной руке он держал копье, в другой — щит. И больше ничего. Из-под набедренной повязки торчали толстые волосатые ноги, украшенные у щиколоток браслетами.

— Уссамукуссор туссур филибуссор! — сказал капитан и угрожающе нахмурил брови.

— Ух, он говорит на негритянском языке, — с восторгом сказал Томми. — А что это значит, дядя Эфраим?

— Это значит: «Трепещите, мои враги!»

— Скажи, папа, а куррекурредуты не удивились, когда ты приплыл к ним на остров?

— Жутко удивились. Сначала они хотели съесть меня, но когда я вырвал из земли пальму голыми руками, то придумали кое-что получше: сделали меня королем. Тогда я стал править ими по утрам, а по вечерам строил корабль. Строить пришлось долго, ведь я все делал один. Правда, это был лишь небольшой парусник. Когда он был готов, я сказал куррекурредутам, что должен ненадолго покинуть их, но скоро вернусь и привезу с собой принцессу по имени Пиппилотта. Тогда они стали бить в барабаны и кричать: «Уссумплуссур, уссумплуссур!»

— А что это значит? — спросила Анника.

— Это значит: «Браво, браво!» Целых две недели я правил изо всех сил, чтобы правления хватило на время моего отсутствия. Потом я поднял парус и ушел в море, а куррекурредуты кричали: «Уссумкура куссомкара». А это значит: «Возвращайся поскорее, толстый белый вождь!» Тут я взял курс прямо на Сурабаю. И что, вы думаете, я увидел первым делом, спрыгнув на берег? Мою старую добрую шхуну «Попрыгунью». И моего старого доброго Фридольфа. Он стоял у поручней и махал мне изо всех сил. «Фридольф, — сказал я, — теперь я буду снова командовать на борту». — «Есть, капитан!» — ответил он. Так что, Пиппи, вся старая команда на борту, а «Попрыгунья» стоит здесь, в гавани, и ты можешь повидать всех своих друзей.

И Пиппи так обрадовалась, что залезла на кухонный стол, сделала стойку на голове и задрыгала ногами. Но Томми и Анника все же немножко расстроились, оттого что у них отнимают Пиппи.

— А теперь мы устроим праздник! — закричала Пиппи, снова встав на ноги. — Такой праздник, что Вилла Вверхтормашками просто затрещит!

Она накрыла в кухне стол и устроила сытный ужин. Все сидели за столом и ели. Пиппи съела три яйца вкрутую вместе со скорлупой. Она то и дело кусала своего папу за ухо, чтобы показать, как она рада видеть его. Господин Нильссон, который лежал и спал, вдруг прискакал в кухню и, увидев капитана, стал от удивления тереть глаза.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул капитан. — Значит, господин Нильссон все еще живет у тебя!

— Ясное дело, живет, у меня есть еще домашние животные, представь себе, — сказала Пиппи и привела лошадь, которой тоже дали пожевать яйцо вкрутую.

Капитан Длинныйчулок был очень доволен, что его дочка так славно устроилась на Вилле Вверхтормашками, и радовался, что у нее был чемодан с золотыми монетами и ей не пришлось бедствовать, пока его не было здесь.

Когда все наелись, капитан достал из своего чемодана барабан колдуна, в который куррекурредуты обыкновенно отбивают такт во время танцев или жертвоприношения. Капитан Длинныйчулок сел на пол и стал бить в барабан. Звук у барабана был глухой и странный, вовсе не похожий на барабанный бой, который доводилось слышать Томми и Аннике.

— Звучит по-негритянски, — пояснил Томми Аннике.

И Пиппи, сняв туфли, стала танцевать в одних чулках тоже очень странный танец. Под конец король Эфраим исполнил дикий военный танец, которому он научился на острове Куррекурредут. Он дико размахивал копьем и щитом, а его босые ноги стучали так сильно, что Пиппи закричала:

— Смотри, чтобы пол не провалился!

— Не беда! — отвечал капитан и продолжал кружиться. — Ведь теперь ты, моя любимая доченька, станешь куррекурредутской принцессой.

Тут Пиппи вскочила и стала танцевать со своим папой. Они выплясывали друг перед другом, громко хохотали, испускали дикие крики и делали такие прыжки, что у глядевших на них Томми и Анники голова шла кругом. Ясное дело, и у господина Нильссона тоже, потому что он все время сидел закрыв глаза.

Постепенно танец перешел в раунд борьбы между Пиппи и ее папой-капитаном. Капитан Длинныйчулок сделал такой бросок, что Пиппи залетела на полку для шляп, но там она сидела недолго. Она с ревом прыгнула через всю кухню на папу Эфраима. И секунду спустя она швырнула его так, что он, пролетев по кухне метеором головой вперед, приземлился прямо в дровяной ларь, задрав ноги кверху. Самому ему было оттуда не выбраться: во-первых, потому, что он был слишком толстый, а во-вторых, потому, что сильно хохотал. Пиппи схватила его за ноги, чтобы вытащить из ларя, но тут он захохотал так, что чуть не задохнулся. Дело в том, что он ужасно боялся щекотки.

— Не ще-ще-ще-щекоти меня! — взмолился капитан. — Брось меня в море или выкинь в окошко — делай что угодно, только не щекочи мне пятки!

Он хохотал с такой силой, что Томми с Анникой боялись, как бы ларь не треснул. Под конец он ухитрился выбраться из ларя и, как только встал на ноги, бросился на Пиппи и небрежно кинул ее так, что она, перелетев через всю кухню, нырнула прямо в печь лицом, а печка была полна золы и сажи.

— Ха-ха-ха! Вот вам и куррекурредутская принцесса, — с восторгом воскликнула Пиппи, обратив черное от сажи лицо к Томми и Аннике.

Потом, снова издав победный клич, кинулась на папу. Она отволтузила его так, что лыко только трещало и разлеталось по всей кухне. Пиппи удалось положить папу на обе лопатки, она села на него верхом и спросила:

— Ну что, признаешь себя побежденным?

— Да, да, признаю, — согласился капитан.

Оба они засмеялись, Пиппи совсем тихонечко укусила папу за нос, а он сказал:

— Так весело мне не было с тех пор, как мы с тобой выставляли пьяных матросов из кабачка в Сингапуре!

Он залез под стол и достал свою корону.

— Вот бы куррекурредуты посмотрели, как их королевские регалии валяются в кухне под столом на Вилле Вверхтормашками.

Он надел корону на голову и стал расчесывать лохмы своей набедренной повязки, которая сильно поредела.

— Тебе придется отдать ее в художественную штопку, — предложила Пиппи.

— Не беда, зато мы славно повеселились.

Он сел на пол и вытер пот со лба.

— А скажи, Пиппи, дитя мое, часто ли ты врешь теперь?

— Ну да, вру, когда есть время, но не очень часто, — скромно ответила Пиппи, — ведь ты и сам-то мастер приврать.

— Да, я вру понемножку куррекурредутам вечером по субботам, если только они вели себя хорошо всю неделю. Мы устраиваем небольшие вечера вранья и песни с факельными танцами под барабанный аккомпанемент. Чем сильнее я завираю, тем громче они бьют в барабан.

— Надо же! — удивилась Пиппи. — Для меня так никто не бьет в барабан. Я хожу одна и вру сама себе до того здорово, что самой весело, но от этого никто даже на гребенке не сыграет. Недавно вечером, когда я легла спать, то наврала сама себе длинную историю про теленка, который умел плести кружева и лазить по деревьям. И подумать только, у меня это вышло до того складно, что я поверила каждому словечку! Я называю это «хорошо наврано»! Но чтобы для меня били в барабан — да ни в жизни!

— Ну тогда я сделаю это для тебя, — сказал капитан Длинныйчулок и выдал для своей дочери длинную барабанную дробь, а Пиппи сидела у него на коленях, прислонив свое перемазанное сажей лицо к его щеке, так что он стал такой же черный, как она.

Анника стояла и думала о чем-то. Она не знала, удобно ли это сказать, но не удержалась и сказала:

— А мама говорит, что врать некрасиво.

— Какая же ты глупая, Анника, — ответил ей Томми, — Пиппи врет не по-настоящему, а понарошку. Она выдумывает, ясно тебе, дуреха?

Пиппи задумчиво посмотрела на Томми.

— Иногда ты бываешь такой умный, что наверняка станешь кем-нибудь великим.

Наступил вечер. Томми и Аннике было пора домой. День был богатый приключениями, и до чего же было интересно посмотреть на живого негритянского короля! А как здорово для Пиппи, что ее папа вернулся.

И все-таки, все-таки! Когда Томми и Анника легли спать, они не разговаривали, как всегда, друг с другом. В детской было совсем тихо. Вдруг послышался вздох. Это вздыхал Томми. Немного погодя вздох послышался снова. На этот раз вздыхала Анника.

— Ты чего это вздыхаешь? — с досадой спросил Томми.

Но ответа он не услышал. Анника лежала, накрывшись одеялом, и плакала.

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ПРОЩАЛЬНЫЙ ПИР

Когда на следующее утро Томми с Анникой отворили дверь кухни Виллы Вверхтормашками, они услышали, что весь дом дрожит от страшного храпа. Пиппи занималась утренней зарядкой, и они помешали ей.

— Вот так, теперь со мной будет все в порядке, — сказала Пиппи. — Я стану куррекурредутской принцессой, а полгода буду плавать на «Попрыгунье» по всем морям. Папа считает, что если он будет хорошенько править куррекурредутами одну половину года, то вторую половину они смогут обойтись без короля. Ведь вы понимаете, что старому морскому волку нужно иногда чувствовать палубу под ногами. И ему ведь также надо заниматься моим воспитанием. Если я собираюсь стать настоящей морской разбойницей, мне не годится все время жить при дворе. Папа говорит, что это расслабляет.

— Значит, ты теперь никогда больше не будешь жить на Вилле Вверхтормашками? — робко спросил Томми.

— Буду, когда стану пенсионеркой. Лет так через пятьдесят, шестьдесят. Тогда мы будем здесь играть и веселиться, понятно?

Томми и Аннику это мало утешило!

— Подумать только: куррекурредутская принцесса! — мечтательно сказала Пиппи. — Не многие дети могут этим похвастаться. О, какая я буду знатная! Буду носить кольца во всех ушах, а в носу кольцо чуть побольше!

— А что еще ты будешь носить? — спросила Анника.

— Больше ничего. Никогда ничегошеньки больше. Но у меня будет свой куррекурредут, который будет каждое утро натирать мне все тело гуталином. Чтобы я стала такой же черной, как все куррекурредуты. Я просто буду выставлять себя каждый вечер за дверь, пусть меня почистят, вечер для чистки, как обувь.

Томми и Анника попытались представить себе, как Пиппи будет выглядеть.

— А ты думаешь, черное пойдет к твоим рыжим волосам? — с сомнением спросила Анника.

— Посмотрим. А если и не пойдет, так перекрасить волосы в зеленый цвет дело пустяковое. — Она с восторгом вздохнула. — Принцесса Пиппилотта! Вот это жизнь! Блеск! А как я буду танцевать! Принцесса Пиппилотта танцует при свете костра под барабанный бой. А как будет звенеть кольцо у меня в носу!

— И когда… когда ты уезжаешь? — спросил Томми. И голос его звучал чуточку хрипло.

— «Попрыгунья» поднимает якорь завтра утром, — ответила Пиппи.

Все трое долго стояли молча. Казалось, что сказать было больше нечего. Под конец Пиппи все же сделала сальто и сказала:

— Добро пожаловать в мое скромное жилище! — сказала она и широко раскинула руки.

Анника пристально посмотрела на нее, чтобы хорошенько запомнить, как выглядит ее подруга. Никогда, никогда не забудет она эти рыжие косички, веснушки, веселую улыбку и большущие черные туфли.

Послышались глухие удары барабана. Капитан Длинныйчулок сидел в кухне, зажав коленями барабан. На нем опять была одежда негритянского короля. Пиппи его очень просила об этом. Она знала, что все дети мечтали увидеть живого негритянского короля.

Кухня была битком набита детьми. Они стояли вокруг короля Эфраима и глазели на него. «Как хорошо, — думала Анника, — что детей не пришло еще больше, а то им не хватило бы места». И как только она подумала об этом, из сада донеслись звуки гармоники. Это шла вся команда «Попрыгуньи» с Фридольфом во главе. Пиппи в тот день побывала в порту, навестила своих друзей и пригласила их на прощальный вечер. Она выскочила в сад и обняла Фридольфа так крепко, что он посинел. Тогда она выпустила его из объятий и крикнула:

— Музыку! Музыку!

Тут Фридольф заиграл на гармонике, король Эфраим ударил в барабан, а дети засвистели в глиняные свистульки.

Крышка дровяного ларя была откинута, и на ней рядами стояли бутылки лимонада. На кухонном столе красовались пятнадцать тортов со взбитыми сливками, а на плите дымился огромный котел с колбасками.

Король Эфраим ухватил для начала восемь колбасок. Остальные последовали его примеру, и вскоре в кухне слышалось лишь чавканье и чмоканье, какое раздается, когда люди едят колбасу. Потом каждый стал брать столько кусков торта и бутылок лимонада, сколько хотел. В кухне было тесновато, и гости вышли кто на веранду, кто в сад, и вскоре в сумерках повсюду забелели куски торта со взбитыми сливками.

Когда все наелись, Томми предложил поиграть, чтобы утрясти в желудке колбасу с тортом. Например, в игру «Делай как Джон». Пиппи не знала, что это за игра, и Томми объяснил, что кто-то один должен быть Джоном, а остальные будут повторять все, что делает он.

— Идет! — согласилась Пиппи. — Это звучит не худо. Пожалуй, лучше всего мне быть Джоном.

Она начала с того, что забралась на крышу сарая. Для этого нужно было сначала влезть на садовую ограду, а потом съехать на животе на крышу. Пиппи, Томми и Анника делали это столько раз, что им это было проще простого. Но другим детям это показалось трудным. Матросы с «Попрыгуньи» привыкли лазать по мачтам, и для них это был сущий пустяк. А толстому капитану залезть было куда труднее. И к тому же он запутался в своей юбке из полос лыка и когда наконец залез на крышу, то долго не мог отдышаться.

— Эту набедренную повязку я изорвал вдрызг, — мрачно сказал он.

С крыши сарая Пиппи спрыгнула на землю. Дети помладше спрыгнуть не решались, и добрый Фридольф снял их оттуда. Потом Пиппи шесть раз перекувырнулась на траве. Все сделали то же самое, но капитан Длинныйчулок сказал:

— Кто-нибудь должен подтолкнуть меня в спину, иначе мне ни за что не кувыркнуться.

Пиппи помогла ему. Но она толкнула его так сильно, что он шаром покатился по траве и вместо шести кувырков сделал четырнадцать.

Потом Пиппи помчалась к дому, взбежала по лестнице веранды, вылезла из окна и перебралась на прислоненную к дому стремянку. Вскарабкалась по стремянке на крышу дома, побежала по коньку крыши, прыгнула на трубу, постояла на одной ноге и прокукарекала, потом прыгнула вниз головой на росшее у фасада дерево, скользнула по нему вниз, побежала к дровяному сараю, взяла там топор, вырубила из стены доску, пролезла в дырку наружу, прыгнула на садовую ограду, пробежала, балансируя, пятьдесят метров, вскарабкалась на дуб и уселась на самой верхушке отдыхать.

На дороге перед Виллой Вверхтормашками собралось поглазеть много народу. После они рассказывали, что видели негритянского короля, который стоял на трубе на одной ноге и кричал: «Кукареку!» Но никто им не поверил.

Когда капитан Длинныйчулок полез в дырку в сарае, случилось то, чего и следовало ожидать: он застрял и не мог вылезти ни туда, ни сюда. Игру пришлось прервать, и все ребята собрались посмотреть, как Фридольф выпиливает капитана из сарая.

— Ну и забавная эта подлая игра! — сказал довольный капитан Длинныйчулок, когда его освободили. — А что же мы теперь придумаем?

— Бывало, — сказал Фридольф, — вы, капитан, состязались с Пиппи, кто из вас сильнее. Занятно было смотреть.

— Неплохая идея, — согласился капитан, — но худо то, что моя дочь становится сильнее меня.

— Пиппи, — шепнул Томми, стоявший рядом с ней, — я ужас как боялся, что ты залезешь в наш тайник на дубе, когда играла в «Делай как Джон». Ведь я не хочу, чтобы кто-нибудь еще узнал про него. Даже если мы туда больше никогда не полезем.

— Нет, это только наша тайна, — ответила Пиппи.

Ее папа схватил железный лом и согнул его, как будто это был воск. Пиппи взяла другой железный лом и сделала то же самое.

— Нет уж, — сказала она, — такими пустяками я забавлялась, когда еще лежала в люльке. Просто от нечего делать.

Тогда капитан Длинныйчулок снял дверь с петель. Он велел Фридольфу и еще шести матросам встать на дверь, потом поднял ее высоко над головой и пронес вокруг лужайки десять раз.

Стало совсем темно, Пиппи зажгла факелы, которые бросали таинственный отблеск на зеленую листву.

— Ты закончил? — спросила она папу после десятого круга.

— Да, — сказал папа.

Тогда Пиппи поставила лошадь на кухонную дверь, на лошадь сели Фридольф и еще два матроса. Все четверо взяли на руки по два ребенка. Фридольф держал Томми и Аннику. Пиппи подняла дверь и пронесла ее двадцать пять раз вокруг сада. При свете факелов это было ужасно красивое зрелище.

— В самом деле, малышка, ты сильнее меня, — признался капитан Длинныйчулок.

После этого все они расселись на траве. Фридольф играл на гармошке, а моряки пели самые замечательные морские песни. Дети танцевали под музыку, Пиппи взяла в руки факелы и сплясала невиданно дикий танец.

Праздник закончился фейерверком. Пиппи запускала ракеты и шары, и все небо заискрилось и затрещало. Анника сидела на веранде и смотрела. Все это было так красиво, так замечательно. Роз она не видела, но вдыхала их аромат. Как все было бы здорово, если бы… Казалось, чья-то холодная рука сжала ее сердце. Что будет завтра? И что они теперь будут делать все каникулы? И вообще всегда? На Вилле Вверхтормашками больше не будет Пиппи. Не будет и господина Нильссона, и лошадь не будет стоять на веранде. Не будет больше ни катанья верхом, ни загородных прогулок с Пиппи, ни веселых вечеров на Вилле Вверхтормашками, ни дерева, на котором растет лимонад. Ну, дерево, конечно, останется, но Анника сильно подозревала, что, когда Пиппи уедет, лимонад перестанет расти. Что она и Томми будут делать завтра? Играть в крокет? Анника вздохнула.

Праздник окончился. Дети поблагодарили хозяев и попрощались. Капитан Длинныйчулок отправился со своими матросами на «Попрыгунью» и хотел, чтобы Пиппи пошла с ними. Но Пиппи решила еще одну ночь проспать на Вилле Вверхтормашками.

— Запомни, завтра в десять утра мы поднимаем якорь! — крикнул он, уходя.

Да, итак, остались только Томми с Анникой. Они сидели в темноте на лестнице веранды и молчали.

— Вы все равно можете приходить сюда играть, — сказала под конец Пиппи. — Я повешу ключ на гвоздик у дверей. Можете брать все, что есть в ящиках бюро. И если я прислоню к дубу стремянку, вы сможете залезать в дупло. Правда, лимонада там, наверно, будет не так много. Сейчас не время урожая.

— Нет, Пиппи, — серьезно сказал Томми, — мы сюда больше не придем.

— Нет, никогда, никогда не придем! — воскликнула Анника.

И она подумала о том, что теперь каждый раз, проходя мимо Виллы Вверхтормашками, будет закрывать глаза. Вилла Вверхтормашками без Пиппи… Холодная рука снова сжала ей сердце.

ПИППИ САДИТСЯ НА КОРАБЛЬ

Пиппи заперла хорошенько дверь Виллы Вверхтормашками. Ключ она повесила рядом на гвоздик. Потом она последний раз вынесла лошадь с веранды. Господин Нильссон уже сидел у нее на плече с серьезным видом. Он понимал, что происходит что-то важное.

— Ну вот, вроде и все, — сказала Пиппи.

Томми и Анника кивнули: «Вроде все».

— Еще рано, пойдем пешком, ни к чему торопиться, — решила Пиппи.

Томми и Анника снова кивнули, но на этот раз ничего не сказали.

— Если в моей глиняной хижине будет полно блох, — продолжала Пиппи, — я приручу их и буду держать в коробке из-под сигар. А по вечерам буду играть с ними в горелки, ну, знаете: «Последняя пара, беги!». Буду привязывать им бантики к ногам. А двух самых верных и преданных блох я назову «Анника» и «Томми». И они будут спать в моей постели.

Даже эти слова не заставили Томми и Аннику разговориться.

— Что это с вами такое сегодня? — раздраженно спросила Пиппи. — Долго ходить и молчать просто опасно, скажу я вам. Если языком не ворочать, он завянет. Я знала одного печника в Калькутте, который все время молчал. И это для него плохо кончилось. Однажды он хотел сказать: «Прощай, дорогая Пиппи, счастливого пути и спасибо тебе за все!» И вы знаете, что у него получилось? Сначала он сделал престранную гримасу, потому что шарнир, на котором сидит язык, у него заржавел и пришлось смазывать его маслом для швейной машинки. А потом послышалось: «У буй уйе муй!» Тогда я поглядела ему в рот, и, подумать только, язык у него стал похож на маленький высохший листочек. Вдруг такое случилось бы с вами? Жуть! Давайте послушаем, можете ли вы сказать лучше печника: «Счастливого пути, дорогая Пиппи, и спасибо за все!» Ну-ка, попробуйте!

— Счастливого пути, дорогая Пиппи, и спасибо за все! — послушно сказали Томми с Анникой.

— Ну и слава Богу! — воскликнула Пиппи. — А то ведь вы могли бы испугать меня. Не знаю, что бы со мной сделалось, если бы вы сказали: «У буй уйе муй!»

Вот они и пришли в порт. На причале стояла «Попрыгунья». Капитан Длинныйчулок, стоя на мостике, отдавал приказы и команды. Матросы сновали взад и вперед, готовясь к отплытию. Все жители города собрались на пристани, чтобы помахать Пиппи на прощание. И вот она появилась, а с ней Томми, Анника, лошадь и господин Нильссон.

— Вот идет Пиппи Длинныйчулок! Дорогу Пиппи! — кричали люди, расступаясь, чтобы дать ей пройти. Пиппи кивала и улыбалась всем налево и направо. Потом она подняла лошадь и понесла ее по трапу. Бедное животное испуганно таращилось по сторонам, ведь лошади не любят путешествовать по морю.

— А, вот и ты, моя любимая доченька! — воскликнул капитан и на минуту перестал командовать, чтобы обнять Пиппи. Он прижал ее к своей груди, и их объятия были до того крепки, что у них затрещали ребра.

Все утро в горле у Анники стоял ком. И когда она увидела, что Пиппи понесла лошадь на борт, этот ком сорвался. Она прижалась к одному из ящиков на пристани и начала плакать, сначала потихоньку, потом все сильнее и безудержнее.

— Не реви! — сердито сказал Томми. — Ты позоришь нас на весь город!

От таких уговоров Анника громко разревелась, пуская потоки слез. Она рыдала так, что тряслась всем телом. Томми пнул ногой камень с такой силой, что тот покатился по причалу и упал в воду. По правде говоря, ему хотелось бы швырнуть этот камень в «Попрыгунью», этот паршивый корабль, который увозит от них Пиппи! Если признаться честно, Томми тоже очень хотелось чуть-чуть всплакнуть, но только если бы никто его не видел. А здесь плакать было нельзя. Он пнул еще один камень.

Но тут Пиппи сбежала вниз по трапу и помчалась к Томми и Аннике. Она взяла их за руки и сказала:

— Есть еще целых десять минут.

Анника заплакала так, что сердце у нее чуть не разорвалось. Камня, который можно было бы пнуть, больше поблизости не было, и Томми с мрачным видом сжал зубы.

Вокруг них собрались все дети из этого маленького-премаленького городка. Они достали свои глиняные свистульки и засвистели прощальный марш. Но звучал он вовсе не весело, а ужасно-преужасно печально. Анника так рыдала, что едва могла устоять на ногах. И тут Томми вдруг вспомнил, что сочинил в честь Пиппи прощальные стихи. Он вынул из кармана бумажку и дрож…ж…жащим голосом прочитал:

Милая Пиппи, прощай,

но только не забывай,

что верные друзья ждут

тебя тут.

— Надо же, как складно получилось! — воскликнула Пиппи, очень довольная. — Я выучу этот стишок наизусть и буду читать его куррекурредутам, когда мы будем сидеть по вечерам вокруг костра.

Дети теснились со всех сторон, чтобы попрощаться с Пиппи. Она подняла руку и попросила всех помолчать.

— Ребята! — сказала она. — Скоро мне придется играть только с маленькими куррекурредутами. Как мы будем веселиться, я еще пока не знаю. Может, будем кувыркаться вместе с носорогами, укрощать змей или ездить верхом на слонах, а может, качаться на качелях, привязанных к кокосовым пальмам. Уж что-нибудь интересное обязательно придумаем.

Пиппи немного помолчала, и Томми с Анникой почувствовали, что заранее ненавидят этих куррекурредутских ребятишек, с которыми теперь Пиппи будет играть.

— Но, — продолжала Пиппи, — может, настанет такой день в сезон дождей, скучный день, когда делать нечего, ну разве что бегать раздетыми под дождем да мокнуть, хотя это и приятно.

И вот, когда мы в такой вот день намокнем хорошенько, то, может быть, соберемся в моей глиняной хижине. Если, конечно, она не раскиснет в кашу, ведь тогда нам придется всего лишь лепить из нее глиняные лепешки. И вот, если моя хижина не раскиснет, мы усядемся в ней, и, может быть, куррекурредутские ребятишки меня попросят: «Пиппи, расскажи что-нибудь!» И тогда я расскажу им о маленьком-премаленьком городке, который находится далеко-далеко в другой части света, и о белых детях, которые там живут. «Вы даже не можете себе представить, — скажу я, — какие прекрасные там дети: они белые, как ангелочки, с головы до пят, пятки-то у них, правда, не очень-то белые. Они здорово свистят в свистульки, а главное — они знают помножение». Правда, тогда черные куррекурредутики могут жутко расстроиться, оттого что они не знают никакого помножения. И что мне тогда с ними делать? Ну, на худой конец, разобью глиняную хижину, размочу куски, и будем печь из глины печенье, а потом зароемся в глину по самую шею. Неужто я не сумею придумать что-нибудь не хуже помножения! Ну а теперь спасибо вам всем и прощайте!

И тут дети засвистели в свистульки еще более печальный мотив.

— Пиппи, пора подниматься на борт! — крикнул капитан Длинныйчулок.

— Есть, капитан! — ответила Пиппи.

Она повернулась к Томми и Аннике и поглядела на них.

«Какие-то странные сейчас у Пиппи глаза, — подумал Томми, — вот так же мама смотрела на меня, когда я сильно-пресильно болел».

Анника съежилась, прижалась к ящику и плакала. Пиппи приподняла ее и обняла.

— Прощай, Анника, прощай, — прошептала она. — Не надо плакать!

Анника обхватила Пиппи за шею и издала жалобный звук.

— Прощай, Пиппи, — ответила она, всхлипывая.

Потом Пиппи крепко пожала руку Томми и бросилась к трапу. И тут у Томми по носу скатилась большая слеза. Он стиснул зубы, но это не помогло, за первой слезой покатилась вторая. Он взял Аннику за руку, и они стояли, глядя на Пиппи. Они видели, что она на палубе, но разглядеть как следует сквозь пелену слез не могли.

— Да здравствует Пиппи Длинныйчулок!

— Убрать трап! — скомандовал капитан.

Фридольф исполнил команду. «Попрыгунья» была готова отправиться к дальним берегам. Но тут…

— Нет, папа Эфраим! — вдруг воскликнула Пиппи. — Так дело не пойдет. Я не могу.

— Что ты не можешь? — удивился капитан.

— Я не могу, чтобы хоть кто-нибудь на всем свете плакал и горевал из-за меня. Тем более Томми с Анникой. Спускайте трап! Я остаюсь на Вилле Вверхтормашками.

Капитан Длинныйчулок с минуту молчал.

— Делай как хочешь, — сказал он наконец. — Ведь ты всегда так поступала.

Пиппи кивнула.

— Да, я всегда так поступала, — согласилась она.

На прощанье Пиппи и ее папа обнялись так крепко, что ребра у них снова затрещали. Они договорились, что капитан будет часто-часто навещать Пиппи.

— Скажи, папа Эфраим, — спросила дочка, — разве не лучше ребенку сидеть у себя дома, чем болтаться по морям и жить в глиняной хижине?

— Ты, как всегда, права, дочь моя, — согласился капитан. — Конечно, на Вилле Вверхтормашками ты сможешь жить спокойнее и соблюдать режим и порядок. А для детей режим и порядок — первое дело.

— Правильно, — обрадовалась Пиппи, — для детей лучше всего жить по заведенному порядку. Но только лучше, чтобы порядок завели они сами.

И вот Пиппи попрощалась с матросами и в последний раз обняла папу Эфраима. Потом она сильными руками подняла лошадь и снесла ее вниз по трапу. «Попрыгунья» подняла якорь. Но в последний момент капитан Длинныйчулок вспомнил, что забыл что-то очень важное.

— Пиппи! — закричал он. — Тебе, поди, надо оставить еще хоть немного золотых монет.

И он бросил с палубы корабля еще один чемодан с золотыми монетами. Но, к сожалению, корабль успел уже отойти довольно далеко от берега. Плюх! И чемодан упал в воду. Толпа на берегу только ахнула. Но тут снова послышалось — плюх! Это нырнула Пиппи. Мгновение спустя она вынырнула, держа чемодан в зубах. Она вскарабкалась на причал, стряхнула водоросли с уха и сказала:

— Ха! Теперь я снова богата, как тролль!

Томми и Анника еще не успели понять, что случилось. Они стояли разинув рты и таращили глаза то на Пиппи, то на лошадь и господина Нильссона и чемодан, то на «Попрыгунью», которая на всех парусах уходила в открытое море.

— А ты… ты не на корабле? — неуверенно спросил под конец Томми.

— Угадай с трех раз! — ответила Пиппи, выжимая намокшие косички.

Она посадила на лошадь Томми, Аннику и господина Нильссона, взвалила на нее чемодан и запрыгнула сама.

— Назад на Виллу Вверхтормашками! — крикнула она звонко.

Тут наконец до Томми и Анники дошло, что случилось. Томми был до того рад, что запел свою любимую песню:

Вот шведы шагают и трубы гремят…

Анника плакала так долго, что сразу ей было не остановиться. Она продолжала всхлипывать. Но теперь это были счастливые всхлипывания, которые скоро прекратились. Пиппи обхватила ее крепкими руками, и Анника чувствовала себя в полной безопасности. Ах, как все было замечательно!

— Что мы будем сегодня делать, Пиппи? — спросила Анника, когда перестала всхлипывать.

— Да что там, может, в крокет поиграем, — ответила Пиппи.

— Давайте, — согласилась Анника. Она знала, что с Пиппи даже в крокет играть не скучно.

— А может… — сказала Пиппи и помолчала.

Все дети из маленького городка побежали гурьбой за лошадью, чтобы услышать, что Пиппи скажет.

— А может, — повторила она, — может, сгоняем к речке и поучимся ходить по воде.

— Но ведь по воде ходить нельзя, — возразил Томми.

— Что значит нельзя? На Кубе я встретила одного столяра, который…

Лошадь поскакала галопом, дети отстали и так и не услышали продолжения рассказа. Но они долго стояли, глядя вслед лошади, мчавшейся во весь опор к Вилле Вверхтормашками.

Пиппи Длинныйчулок на острове куррекурредутов

(пер. Н. Беляковой, Л. Брауде)

ПИППИ ПРОДОЛЖАЕТ ЖИТЬ НА ВИЛЛЕ ВВЕРХТОРМАШКАМИ

Этот маленький-премаленький городок с улицами, мощенными булыжником, низенькими домами, окруженными садиками, выглядел очень нарядным и симпатичным. Каждому, кто приезжал сюда, наверняка приходила в голову мысль, что жить в этом тихом городе приятно и спокойно. Но достопримечательностей здесь было мало. Всего ничего. Краеведческий музей и древний курган-могильник. Вот и все. Нет, здесь была еще одна достопримечательность! Жители этого городка позаботились о приезжих и поставили дорожные указатели для желающих познакомиться с местными достопримечательностями. На одном указателе было крупными буквами написано: «К краеведческому музею», и нарисована стрелочка, а на другом: «К древнему могильному кургану». Но был здесь и еще один указатель, а на нем можно было прочитать: «К Вилле Вверхтормашками».

Третий указатель поставили совсем недавно. Дело в том, что в последнее время люди довольно часто спрашивали, как пройти к Вилле Вверхтормашками. По правде говоря, чаще, чем справлялись о дороге к музею или к кургану.

Однажды погожим летним днем в городок приехал на своей машине некий господин. Город, где он жил, был намного больше, и потому он считал себя лучше и важнее жителей этого маленького-премаленького городка. К тому же машина у него была очень дорогая, да и сам господин был шикарный, ботинки у него на ногах блестели, а на пальце он носил толстое золотое кольцо. И потому, наверное, не стоит удивляться, что он считал себя ужасно важным и знатным.

Проезжая по улицам этого городка, он громко сигналил, чтобы люди слышали, что он изволил сюда приехать.

Увидев указатели, он иронически ухмыльнулся.

«К краеведческому музею — ну нет, спасибо, — сказал он про себя. — Это развлечение не для меня. К могильному кургану, — прочитал он на другом указателе. — Чем дальше, тем интереснее», — засмеялся он.

«Но что это еще за чушь? — спросил он себя, увидев третий указатель. — К Вилле Вверхтормашками… Ну и название!»

Господин задумался. Вилла сама по себе не может быть достопримечательностью вроде краеведческого музея или могильного кургана. Стало быть, указатель поставлен неспроста, подумал он. Под конец он нашел правильное объяснение: эта вилла, конечно, продается, указатель поставлен для покупателей. Важный господин давно хотел купить дом в маленьком городке, где не так шумно, как в большом городе. Он, конечно, не собирался жить там круглый год, а просто хотел приезжать иногда на отдых. К тому же в маленьком городке он будет более заметной фигурой, все станут обращать внимание на такого важного и благоразумного господина. Он тут же решил взглянуть на Виллу Вверхтормашками.

Для этого нужно было всего лишь направиться куда указывала стрелка. Ему пришлось ехать на окраину города. И там на старой ломаной калитке было написано красным фломастером: «Вилла Вверхтормашками».

За оградой он увидел запущенный сад со старыми, покрытыми мхом деревьями, нестрижеными газонами и цветами, которые росли где попало. В глубине сада стоял дом. Ой-ой-ой! Ну и дом!

Похоже было, что он вот-вот рухнет. Нарядный господин уставился на дом и вдруг издал негромкий стон. На веранде стояла лошадь. А важный господин никогда не видел, чтобы лошади стояли на верандах. Поэтому-то он и застонал.

На лестнице веранды, на самом солнцепеке сидели трое детишек. Посредине — девочка с лицом, усыпанным веснушками, и рыжими косичками, стоящими торчком. А рядом с ней — очень миленькая белокурая девчушка в сине-белом клетчатом платьице и аккуратно причесанный мальчик. На плече у рыжей девочки сидела мартышка.

Важный господин удивился. Неужели он ошибся? Кто же станет продавать дом, который, того и гляди, рухнет?

— Эй, ребятишки! — крикнул он. — Что, эта развалюха и есть Вилла Вверхтормашками?

Рыжая девчушка поднялась со ступеньки и подошла к калитке. Двое других ребятишек плелись за ней.

— Ты что, язык проглотила? — спросил важный господин еще до того, как рыженькая успела подойти близко. — Эта жалкая лачуга и есть Вилла Вверхтормашками?

— Дай мне подумать, — ответила рыжая девочка и сосредоточенно нахмурила лоб. — Краеведческий музей? Нет. Могильный курган? Нет! Знаю! — закричала она. — Это Вилла Вверхтормашками!

— Отвечай по-человечески, — сказал важный господин и вылез из машины.

Он решил все-таки посмотреть на этот дом поближе.

— Разумеется, можно снести эту лачугу и построить здесь новый дом, — пробормотал он себе под нос.

— Ой, давайте начнем прямо сейчас! — закричала рыжеволосая девчонка и быстренько оторвала от фасада две доски.

Важный господин не слушал ее. Между прочим, маленькие дети его вообще не интересовали.

К тому же сейчас его занимали важные мысли. Залитый солнечным светом сад, хотя и совсем заброшенный, выглядел очень заманчиво и приятно. Если построить новый дом, подстричь газоны, поправить дорожки, посадить настоящие цветы, то здесь сможет жить даже такой важный господин. И важный господин решил купить Виллу Вверхтормашками.

Он стал смотреть, что бы еще здесь можно было улучшить. Старые замшелые деревья нужно, конечно, спилить. Он посмотрел с кислой миной на толстый узловатый дуб, раскинувший могучие ветви над крышей дома.

— Его я срублю.

Маленькая хорошенькая девочка в сине-белом платье испуганно закричала:

— Ой, Пиппи, ты слышала?

Рыжая девчушка беспечно прыгала по дорожке по-сорочьи.

— Так! Значит, этот старый гнилой дуб я срублю, — повторил важный господин сам себе.

Маленькая девочка в клетчатом платье умоляюще сложила руки.

— О, нет, пожалуйста, не надо, — сказала она, — на него… так удобно залезать. И можно сидеть в дупле, ведь он внутри пустой.

— Что за глупости, — возразил важный господин. — Сама понимаешь, я по деревьям не лазаю.

К ним подошел аккуратно причесанный мальчик. У него был тоже испуганный вид.

— И потом, в этом дереве растет лимонад, — взмолился он. — И шоколад по четвергам.

— Послушайте, дети, вы, видно, перегрелись на солнце. И потому у вас, наверно, кружится голова. Но мне тут с вами разговаривать ни к чему. Я собираюсь купить этот дом. Можете вы сказать мне, где найти хозяина?

Малышка в сине-белом клетчатом платье заплакала, а аккуратно причесанный мальчик подбежал к рыженькой девочке:

— Пиппи! Ты слышишь, что он говорит? Почему ты ничего не делаешь?

— Это я-то ничего не делаю? — ответила рыженькая. — Я изо всех сил скачу по-сорочьи, а ты говоришь, ничего не делаю! Попробуй сам так поскакать.

Она перестала скакать и подошла к важному господину.

— Меня зовут Пиппи Длинныйчулок, — сказала она. — А это Томми и Анника. Что мы можем для вас сделать? Снести какой-нибудь дом или срубить дерево? Или еще что-нибудь здесь переделать? Только прикажите!

— Как вас зовут, мне знать не интересно. Единственное, что я хочу услышать от вас, — где мне найти хозяина дома, который я собираюсь купить.

Рыженькая девочка по имени Пиппи Длинныйчулок принялась снова скакать по-сорочьи.

— Хозяин сейчас как раз занят, — отвечала она, продолжая старательно прыгать. — Просто ужасно занят, — добавила она и стала прыгать вокруг важного господина. — Да вы посидите, она, наверно, придет.

— Она? — радостно сказал господин. — Так, значит, владелица этой развалюхи женщина! Тем лучше, женщины в торговых делах ничего не понимают. Буду надеяться, что мне все это достанется за бесценок.

— Будем надеяться, — согласилась Пиппи.

Поскольку сесть было не на что, важный господин осторожно уселся на лестнице веранды. Маленькая обезьянка беспокойно скакала взад и вперед по перилам лестницы. Томми и Анника, хорошенькие, аккуратно причесанные дети, стояли поодаль и с испугом смотрели на него.

— Вы здесь живете? — спросил важный господин.

— Нет, — ответил Томми, — мы живем в соседнем доме.

— Но приходим сюда играть каждый день, — робко добавила Анника.

— Ну, с этим теперь будет покончено, — сказал важный господин. — Я не хочу, чтобы по моему саду бегала мелюзга. Терпеть не могу ребятишек.

— И я тоже, — встряла Пиппи и на минуту перестала скакать. — Всех детей надо застрелить.

— Как ты можешь такое говорить, — обиделся Томми.

— Да, всех детей нужно было бы застрелить, — повторила Пиппи. — Но этого делать нельзя. Ведь тогда из них не вырастут такие хорошие дяди, как ты. А без них никак нельзя обойтись.

Важный господин взглянул на рыжие волосы Пиппи и от нечего делать решил пошутить.

— Ты знаешь, что общего между тобой и только что зажженной спичкой? — спросил он.

— Не знаю, но мне всегда хотелось узнать.

Важный господин дернул ее довольно сильно за косичку.

— Видишь ли, у вас обоих верхушка горит! Ха-ха-ха!

— И чего только не наслушаешься до тех пор, пока уши не отвалятся. И как только я раньше об этом не подумала!

Важный господин посмотрел на нее и сказал:

— Знаешь, ты, пожалуй, самая некрасивая девчонка из всех, кого я видел.

— Ага, — ответила Пиппи, — да и ты не из красавцев. При виде тебя никто не подпрыгнет от восторга.

Важный господин сердито посмотрел на нее, но промолчал. Пиппи тоже помолчала чуть-чуть и посмотрела на него, склонив голову набок.

— А знаешь, чем мы с тобой похожи? — спросила она под конец.

— Мы с тобой? Надеюсь, мы не похожи ничем.

— Нет, похожи. У нас у обоих здоровенные рожи, кроме меня.

Томми и Анника тихонько фыркнули. Важный господин покраснел, как помидор.

— Так ты к тому же еще и бесстыжая! — заорал он. — Но я это нахальство из тебя выбью!

Он протянул к ней свою толстую руку, но в тот же миг Пиппи отпрыгнула в сторону, и секунду спустя она уже взлетела на старый дуб. Важный господин даже рот открыл от удивления.

— Теперь начинаем битье? — спросила Пиппи и уселась поудобнее на ветке.

— У меня есть время подождать, — заявил важный господин.

— Вот и хорошо, — ответила Пиппи. — Ведь я-то собираюсь сидеть здесь до середины ноября.

Томми и Анника засмеялись и захлопали в ладоши. Но этого-то им делать не следовало, потому что важный господин ужасно разозлился. Пиппи ему было не достать, он схватил за шиворот Аннику и сказал:

— Тогда я отлуплю тебя вместо нее. Я вижу, ты тоже напрашиваешься на хорошую взбучку.

Аннику никто в жизни не лупил, и она от страха испустила душераздирающий вопль. И тут послышалось: «Плюх!» Это Пиппи спрыгнула с дерева. В один прыжок она очутилась рядом с важным господином.

— Ну, нет! — сказала она. — Если дело дошло до драки, дай-ка я тебя немножко проучу!

Она так и сделала. Схватив важного господина за толстую талию, она несколько раз подбросила его вверх. Потом на вытянутых руках поднесла его к автомобилю и швырнула на заднее сиденье.

— Я думаю, мы подождем сносить развалюху до другого раза, — предложила она. — Знаешь, я сношу дома раз в неделю. Но только не по пятницам. Потому что в этот день я занимаюсь недельной уборкой. В пятницу убираю пыль пылесосом, а в субботу сношу дом. Всему свое время.

Важный господин с большим трудом перебрался на переднее сиденье, схватил руль и помчался прочь на полной скорости. Он был испуган, разозлен и раздосадован оттого, что не смог поговорить с хозяйкой Виллы Вверхтормашками. Потому что ему очень хотелось купить ее и прогнать оттуда этих паршивых детей.

Вскоре ему повстречался на дороге полицейский этого маленького городка. Он остановил машину и спросил:

— Не могли бы вы помочь мне найти даму, хозяйку Виллы Вверхтормашками?

— С удовольствием, — ответил полицейский. Он запрыгнул в машину и сказал: — Поезжайте к Вилле Вверхтормашками!

— Но там ее нет, — ответил важный господин.

— Да она там, точно, — настаивал полицейский.

Присутствие полицейского придало важному господину смелости, и он покатил назад к Вилле Вверхтормашками. Потому что ему очень хотелось поговорить с ее владелицей.

— Вот эта дама — хозяйка Виллы Вверхтормашками, — сказал полицейский и показал на дом.

Знатный господин бросил взгляд в направлении, куда ему указывал полицейский. Он схватился за голову и застонал. Потому что на крыльце веранды стояла рыжеволосая девчонка, ужасная Пиппи Длинныйчулок, и держала на вытянутых руках лошадь. На плече у нее сидела обезьянка.

— Эй, Томми, Анника! — закричала она. — Давайте покатаемся немного, пока не пришел следующий скупилянт.

— Надо говорить «спекулянт», — поправила ее Анника.

— И это… это хозяйка виллы? — спросил важный господин слабым голосом. — Но ведь это всего лишь маленькая девчонка!

— Да, — ответил полицейский. — Это всего лишь маленькая девчонка. Самая сильная девочка на свете. Она живет здесь совсем одна.

Лошадь с тремя ребятишками на спине примчалась галопом к калитке. Пиппи взглянула на важного господина и сказала:

— Послушай-ка, здорово мы с тобой повеселились, загадывая загадки. Между прочим, я знаю еще одну. Можешь ты угадать, какая разница между моей лошадью и моей обезьянкой?

Важный господин был сейчас совсем не расположен разгадывать загадки, но Пиппи внушила ему такое к себе уважение, что он не посмел не ответить.

— Между твоей лошадью и обезьянкой? Гм… понятия не имею.

— Вижу, тебе этот орешек не по зубам. Ну, даю маленькую подсказку. Если ты увидишь их обеих под деревом и если кто-то из них полезет по стволу на верхушку, так это точно не лошадь.

Важный господин нажал педаль до отказа и на полном газу помчался прочь. Больше он никогда не приезжал в этот маленький городок.

ПИППИ ПОДБАДРИВАЕТ ТЕТЮ ЛАУРУ

Однажды после обеда Пиппи сидела у себя в саду и ждала Томми и Аннику, но они к ней не пришли. Тогда она решила пойти посмотреть, куда они подевались. Она нашла их в беседке их сада. Но они были не одни. Там была их мама, фру Сёттергрен. А с ней очень симпатичная старая тетя, которая пришла к ним в гости. Взрослые сидели и пили кофе, а дети — сок.

Томми и Анника поспешили навстречу Пиппи.

— К нам пришла тетя Лаура, — объяснил Томми, — и поэтому мы не смогли прийти к тебе.

— Ой, какая она симпатичная, — сказала Пиппи, глядя на гостью сквозь листву. — Я обязательно должна поболтать с ней. Обожаю старых добрых тетей.

— Ты… ты… лучше говори не очень много, — сказала слегка встревоженная Анника.

Она помнила, что однажды, когда Пиппи пригласили к ним на чай, Пиппи болтала, не давая никому слова сказать, и мама Анники была ею недовольна. А Аннике не хотелось, чтобы кто-нибудь был недоволен Пиппи, ведь она ее очень любила.

— Чтобы я да не стала говорить с этой тетей? Ну нетушки, обязательно буду. Когда приходят гости, с ними нужно быть вежливой. А если я буду сидеть и молчать как убитая, она может подумать, будто она мне не нравится.

— А ты разве знаешь, как надо разговаривать с тетями?

— Нужно их подбадривать, ясно тебе? — сказала Пиппи с нажимом. — А я это и собираюсь делать.

Она вошла в беседку. Сначала она сделала книксен фру Сёттергрен. Потом посмотрела на старую даму и с удивлением приподняла брови.

— Надо же, это вы, тетя Лаура? — сказала она. — Да вы стали еще красивее! Могу я выпить стаканчик сока, в горле у меня пересохло, а мне хочется с вами поболтать?

С последними словами она обратилась к маме Томми и Анники. Фру Сёттергрен налила ей сок, но тут же сказала:

— Детей должно быть видно, но не слышно!

— Ах, — ответила Пиппи, — я надеюсь, у людей есть и глаза, и уши! Мало того, что на меня приятно поглядеть, ушам-то ведь тоже нужна гимнастика. А то кое-кто думает, что уши только для того даны, чтобы ими хлопать.

Фру Сёттергрен, не обращая внимания на Пиппи, обратилась к старой даме:

— Как вы чувствуете себя, дорогая тетя Лаура, в последнее время?

Тетя Лаура сделала печальное лицо.

— Совсем плохо, — ответила она, — все время нервничаю и беспокоюсь по каждому поводу.

— Точь-в-точь как моя бабушка, — вмешалась Пиппи, хорошенько обмакивая сухарь в сок. — Она тоже нервничала и сердилась из-за каждого пустяка. Если ей на улице сваливалась на голову кирпичина, она поднимала страшный шум, кричала и прыгала. Можно было подумать, что с ней случилось несчастье. А один раз она была с моим папой на балу, и они танцевали хамбо[28]. Мой папа довольно сильный, он возьми да и подбрось ее, да так высоко, что она перелетела через весь зал и приземлилась прямо на контрабас. И тут опять — зашумела-закричала. Тогда папа поднял ее на вытянутых руках и высунул из окна четвертого этажа, чтобы она немножко остыла и перестала нервничать. Так нет! Она закричала: «Отпусти меня сейчас же!» И папа, конечно, так и сделал. И подумать только, это тоже не помогло! Папа сказал, что в жизни не видел, чтобы старушка так капризничала из-за пустяков. Ух, до чего же тяжело, когда у людей болят нервы! — сочувственно сказала Пиппи и обмакнула в сок еще один сухарь.

Томми и Анника беспокойно заерзали на стульях. Тетя Лаура недоуменно покачала головой, а фру Сёттергрен поспешно сказала:

— Будем надеяться, тетя Лаура, что вы скоро поправитесь.

— О, да, точно поправится, — утешила ее Пиппи. — Моя бабушка тоже поправилась. Ужасно поздоровела. Она принимала успокаивающее средство.

— И какое же это средство? — поинтересовалась тетя Лаура.

— Лисий яд, — ответила Пиппи, — полная ложка лисьего яда, с верхом. И, скажу я вам, все как рукой сняло. После этой отравы она сидела молчком пять дней. Ни словечка не сказала. Была спокойная, как простокваша! Одним словом, здоровехонька! Больше не прыгала и не скакала. Хоть вались ей кирпичины на голову подряд одна за другой. Она сидела себе и радовалась. Так и вы, тетя Лаура, можете выздороветь. Я же сказала, как моя бабушка.

Томми подкрался к тете Лауре и шепнул ей на ухо:

— Не слушайте ее, тетя Лаура. Это она все выдумывает! У нее нет никакой бабушки.

Тетя Лаура понимающе кивнула. Но у Пиппи были чуткие уши, она услышала, что шепнул Томми.

— Томми говорит чистую правду, — сказала она. — Бабушки у меня нет. То есть ее просто нет на свете. И к чему ей тогда нервничать?

Тетя Лаура повернулась к фру Сёттергрен:

— Ты знаешь, вчера со мной приключилась странная история…

— А вот со мной позавчера приключилась история еще страннее, — уверила всех Пиппи. — Я ехала в поезде, и вот, когда поезд шел на полном ходу, в раскрытое окно влетела корова с большим чемоданом, висевшим у нее на хвосте. Она села напротив меня на скамейку и стала листать расписание поездов, чтобы узнать, когда мы прибываем в Фальчёпинг. А я как раз ела бутерброд, у меня с собой была целая куча бутербродов с копченой селедкой и с колбасой. Я подумала: «А вдруг она голодная?» — и сказала: «Возьми один». Она взяла бутерброд с селедкой и начала чавкать.

Пиппи замолчала.

— В самом деле, странная история, — любезно сказала тетя Лаура.

— Да уж, другой такой странной коровы надо поискать, — согласилась Пиппи. — Подумать только, взяла бутерброд с селедкой, когда у меня было полно бутербродов с колбасой!

Фру Сёттергрен и тетя Лаура выпили еще кофе. Дети выпили еще сока.

— Я как раз хотела рассказать, когда меня прервала эта славная девочка, — сказала тетя Лаура. — Вчера у меня была странная встреча…

— Кстати, о странных встречах, — прервала ее Пиппи. — Вам, наверно, будет интересно послушать про Агатона и Теодора. Однажды, когда папин корабль пришел в Сингапур, ему потребовался один матрос в команду. И тогда к нам пришел Агатон. Ростом он был два с половиной метра и до того худой, что кости у него гремели, как хвост у злой гремучей змеи. Черные, как вороново крыло, волосы падали у него до самой талии, а во рту был один-единственный клык, но зато такой огромный, что доставал до подбородка. Сначала папа не хотел брать такого урода, но потом решил, что он может пригодиться. Если лошадь вдруг понесет, то, увидев его, от страха остановится как вкопанная. Ну вот, пришли мы в Гонконг, и там нам понадобился еще один матрос. И тогда мы наняли Теодора, который был два с половиной метра ростом, волосы у него были черные как смоль и до пояса длиной, а во рту один-единственный клык, который доставал до подбородка. По правде говоря, Агатон и Теодор были ужасно похожи друг на друга. Особенно Теодор. Ну просто как два близнеца.

— Как странно, — заметила тетя Лаура.

— Странно? — спросила Пиппи. — Чего же тут странного?

— Что они были так похожи друг на друга. Разве это не странно?

— Не-а… — ответила Пиппи. — Нисколечко не странно. Ведь они были близнецы. Оба. И даже с самого рождения. — Она посмотрела на тетю Лауру с упреком: — Не понимаю, что ты хочешь сказать, дорогая тетя Лаура? Стоит ли удивляться и спорить из-за того, что бедняги близнецы были немножко похожи? Ведь они в этом не виноваты. Не думаешь же ты, что кто-нибудь по своей воле хотел быть таким страшилой, как Агатон. Да, кстати, и как Теодор.

— Так ведь почему же тогда ты приводишь их в пример как странное совпадение? — спросила снова тетя Лаура.

— Если бы мне здесь позволили вставить хоть словечко, я бы порассказала вам о странных совпадениях, да! Так можете вы представить себе, что большие пальцы ног у Теодора и Агатона были какие-то ненормальные? Стоило им сделать шаг, как правый палец сталкивался, совпадал с левым. Разве это не странное совпадение, скажите? Во всяком случае, пальцы считали, что странное.

Пиппи взяла еще сухарик. Тетя Лаура поднялась со стула и собралась уходить.

— Но, тетя Лаура, вы хотели рассказать про странное совпадение, которое произошло вчера…

— Расскажу в другой раз, — ответила тетя Лаура. — В общем-то оно не такое уж странное, это как посмотреть.

Она попрощалась с Томми и с Анникой. Потом она потрепала Пиппи по рыжей голове.

— До свидания, дружочек. Думаю, что ты права. Мне кажется, я уже немного взбодрилась. И вовсе не нервничаю больше.

— Ах, как я этому рада, — сказала Пиппи и крепко обняла тетю Лауру. — А знаешь, дорогая тетя Лаура, папа был очень доволен, когда мы в Гонконге наняли Теодора. Потому что теперь мы могли бы привести в чувство не одну взбесившуюся лошадь, а целых две.

ПИППИ НАХОДИТ СПУНКА

Однажды утром Томми с Анникой, как всегда, прибежали вприпрыжку на кухню к Пиппи и закричали:

— Доброе утро!

Но ответа они не получили. Пиппи сидела на кухонном столе, держа в руках маленькую мартышку, и счастливо улыбалась.

— Доброе утро! — снова сказали Томми и Анника.

— Только подумать! — воскликнула Пиппи мечтательно. — Подумать только, я все-таки придумала его. Именно я, не кто-нибудь другой!

— Что ты придумала? — спросили Томми с Анникой. Их нисколько не удивило, что Пиппи что-то придумала, она это делала всегда, но им было любопытно, что же она придумала на этот раз.

— А что же ты все-таки придумала, Пиппи?

— Новое слово, — сказала Пиппи и поглядела на своих друзей так, словно видит их в первый раз, — новенькое-преновенькое, ну прямо с иголочки.

— Что за слово? — спросил Томми.

— Мировое, лучше не придумаешь.

— Ну, скажи его тогда, — попросила Анника.

— Спунк, — торжественно сказала Пиппи.

— Спунк? — удивился Томми. — А что это значит?

— Откуда мне знать. Я знаю только, что это не пылесос.

Томми и Анника подумали, потом Анника сказала:

— Ну, раз ты не знаешь, что оно значит, то какая же от него польза?

— Вот это-то меня и раздражает, — согласилась Пиппи.

— А кто это вообще придумал с самого начала, что разные слова означают?

— Поди, целая куча старых профессоров, — сказала Пиппи. — И в самом деле, до чего же люди странные! Подумать только, каких слов они не напридумывали! «Стручок», «деревянный плуг», «шнурок» и еще много таких, что люди понять не могут, откуда эти слова взялись. А «спунк» в самом деле хорошее слово, его стоило придумать. Здорово, правда, что оно пришло мне в голову! И я обязательно узнаю, что оно означает.

Она немного помолчала.

— «Спунк»! Может, это верхушка флагштока, выкрашенная голубой краской? — сказала она неуверенно.

— Голубых флагштоков не бывает, — возразила Анника.

— Да, ты права. Ну, тогда я просто не знаю. Постойте, а может, это звук, который получается, когда ступишь на жидкую глину и она просочится между пальцами? Давайте-ка послушаем!

Анника наступила на жидкую глину, но звука «спунк» не получилось. Она покачала головой:

— Нет, вовсе не похоже. Послышалось какое-то «чмок»!

Пиппи почесала голову.

— Да, вот так загадка. Но, что бы это ни было, я все равно докопаюсь. Может, это есть в каком-нибудь магазине. А ну пошли, спросим!

Томми и Анника согласились. Пиппи открыла чемодан с золотыми монетами.

— Спунк, — сказала она. — Похоже, что он стоит дорого, возьму-ка я с собой золотую монетку.

Так она и сделала. Господин Нильссон, как всегда, уселся ей на плечо. Потом Пиппи сняла лошадь с веранды.

— Надо торопиться, — сказала она Томми и Аннике, — поедем верхом. А то может случиться, что мы придем, а весь спунк уже раскупили. Я не удивлюсь, если узнаю, что бургомистр забрал последний кусочек.

Когда лошадь с Пиппи, Томми и Анникой на спине понеслась по улицам маленького городка, ее копыта стучали так звонко по камням мостовой, что вся детвора высыпала из домов и весело помчалась за ними, потому что все они любили Пиппи.

— Пиппи, ты куда? — кричали они.

— Еду покупать спунк, — отвечала Пиппи, слегка придержав лошадь.

Немного растерявшись, дети поотстали.

— А это вкусно? — спросил маленький мальчик.

— Еще бы! — ответила Пиппи и облизнулась. — Объедение. По крайней мере, звучит это вкусно.

Возле кондитерской она соскочила с лошади, потом сняла Томми и Аннику. Все трое вошли в магазин.

— Дайте мне мешочек спунка, — попросила Пиппи, — но только хрустящего.

— Спунка? — удивилась хорошенькая фрёкен. — Кажется, у нас его нет.

— Должен быть, — возразила Пиппи. — Он есть во всех фирменных магазинах.

— Ах да, как раз сегодня он кончился, — сказала фрёкен, которая про спунк никогда не слышала, просто ей не хотелось показывать, что ее магазин хуже других.

— Ах, так он был у вас вчера? — радостно спросила Пиппи. — Милая, милая фрёкен, скажи мне, как он выглядит. Я ни разу в жизни не видела спунка. Он что, в красную полоску?

Тут хорошенькая фрёкен покраснела, отчего стала еще красивее, и призналась:

— О, понятия не имею, как он выглядит! У нас его, во всяком случае, нет.

Разочарованная Пиппи пошла к двери.

— Тогда пошли охотиться дальше, — сказала она. — Без спунка я домой не вернусь.

Следующий магазин был хозяйственный. Продавец вежливо поклонился детям.

— Я хочу купить спунк, — сказала Пиппи. — Только, пожалуйста, высшего сорта, того, которым убивают львов.

Продавец хитро улыбнулся.

— Сейчас посмотрим, — сказал он и почесал себя за ухом, — сейчас посмотрим.

Он взял железные грабли и протянул их Пиппи.

— Этот годится? — спросил он.

Пиппи бросила на него сердитый взгляд.

— Профессора назвали эту штуку граблями, — сказала она. — А я, между прочим, просила дать мне спунк. Нечего обманывать бедного ребенка!

Продавец засмеялся и сказал:

— К сожалению, этой штуки у нас нет. Спроси в магазине швейных принадлежностей на углу.

— Швейных принадлежностей! — пробормотала Пиппи, когда они вышли на улицу. — Уж там-то его нет, это я точно знаю.

Она помрачнела, но чуть погодя снова просияла.

— Может, спунк — это, в конце концов, болезнь? Пошли спросим доктора! — решила она.

Анника знала, где живет доктор, там ей делали прививки.

Пиппи позвонила в дверной колокольчик. Дверь открыла медицинская сестра.

— Мне нужен доктор, — сказала Пиппи. — У меня серьезный случай. Жутко опасная болезнь.

— Пожалуйста, проходите сюда, — показала медсестра.

Когда ребята вошли в кабинет, доктор сидел за письменным столом. Пиппи подошла прямо к нему, закрыла глаза и высунула язык.

— Что тебя беспокоит? — спросил доктор.

Пиппи открыла свои ясные голубые глаза и убрала язык.

— Боюсь, что я схватила спунк, — объяснила она. — Все тело у меня чешется. А когда засыпаю, глаза у меня прямо проваливаются куда-то. Иногда я икаю. А в прошлое воскресенье мне было плохо после того, как я съела тарелку сапожного крема с молоком. Аппетит у меня хороший, но еда часто попадает не в то горло, и тогда от нее нет никакого прока. Не иначе, как во мне сидит спунк. Скажите мне только одну вещь: он заразный?

Доктор взглянул на лукавую мордочку Пиппи и сказал:

— Я думаю, ты здоровее многих. Уверен, что спунком ты не болеешь.

Пиппи умоляюще схватила его за руку:

— Но все-таки есть болезнь, которая так называется?

— Нет, — ответил доктор, — такой болезни нет. Но если бы она даже была, то к тебе, я думаю, она не пристала бы.

Пиппи помрачнела. Она и Анника сказали доктору «до свидания». Томми шаркнул ножкой. И они направились к лошади, ожидавшей их у изгороди докторского сада.

Недалеко от дома доктора стоял высокий трехэтажный дом. Одно окно на верхнем этаже было открыто. Пиппи показала на раскрытое окно и сказала:

— Не удивлюсь, если там есть спунк. Залезу наверх и погляжу.

В два счета она поднялась по водосточной трубе. Поравнявшись с окном, она прыгнула и ухватилась за подоконник, подтянулась на руках и сунула голову в комнату.

В комнате у окна сидели и болтали две дамы. Представь себе, как они удивились, увидев вдруг над подоконником рыжую голову и услышав вопрос:

— Скажите, у вас нет здесь спунка?

Дамы вскрикнули от испуга.

— Господи Боже мой! Что ты говоришь, девочка? Неужели кто-то откуда-то убежал?

— Вот это я и хотела узнать, — вежливо ответила Пиппи.

— Ах, может быть, он под кроватью, — воскликнула одна дама. — А он кусается?

— Скорее всего, кусается, — сказала Пиппи. — Послушайте, как звучит: «Спунк!» У него, должно быть, острые клыки.

Дамы побледнели и уцепились друг за дружку. Пиппи внимательно осмотрела комнату и с грустью сказала:

— Нет, здесь нет даже ни одного усика спунка. Извините за беспокойство! Я просто шла мимо и решила узнать.

Она съехала вниз по трубе.

— Жалко, — сказала она Томми и Аннике. — Во всем городе нет спунка. Едем домой!

И они поехали. У самой веранды они спрыгнули с лошади, и Томми чуть-чуть не раздавил маленького жучка, который полз по песчаной дорожке.

— Осторожно! — крикнула Пиппи. — Не наступи на жука!

Они все трое присели на корточки и стали рассматривать его. Жучок был маленький, его зеленые крылышки блестели как металлические.

— Какая красивая букашечка! — воскликнула Анника. — Интересно, как она называется.

— Это не майский жук, — сказал Томми.

— И не навозный, — добавила Анника. — И не жук-олень. В самом деле, хорошо бы узнать, что это за жук.

Лицо Пиппи расплылось в блаженной улыбке.

— Я знаю, — заявила она. — Это спунк.

— А ты уверена? — усомнился Томми.

— Думаешь, я не узнаю спунка, когда смотрю на него? — возмутилась Пиппи. — А ты видал что-нибудь больше похожее на спунка хоть раз в жизни?

Она осторожно передвинула жука в более безопасное место, где его не могли раздавить.

— Ах ты мой маленький, хорошенький спунк, — ласково сказала она. — Я знала, что в конце концов найду тебя. Но разве это не странно?

Мы целый день охотились за спунком по всему городу, а он все время сидел здесь, прямо против Виллы Вверхтормашками.

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ВИКТОРИНУ

В один прекрасный день длинным, замечательным летним каникулам пришел конец, и Томми с Анникой снова пошли в школу. Пиппи по-прежнему считала, что в школу ей ходить ни к чему, что учености ей и без того хватает. Она решила, что ноги ее не будет в школе до тех пор, пока она не убедится, что не может жить, не зная, как пишутся слова «морская болезнь».

— Но раз морской болезни у меня не бывает, то мне нечего и беспокоиться, что я не могу написать этих слов. А если мне когда-нибудь и придется заболеть морской болезнью, то и тогда вряд ли захочется писать эти слова.

— Да у тебя никогда и не будет морской болезни, — сказал Томми.

И в этом он был совершенно прав. Пиппи много плавала по морям со своим папой, пока он не стал негритянским королем, а она не поселилась на Вилле Вверхтормашками. Но морской болезнью ни разу она не страдала.

Иногда Пиппи приезжала верхом на лошади к школе и отвозила Томми и Аннику домой. Томми и Анника были рады-радешеньки, им нравилось ездить верхом, и к тому же не многие дети ездят домой из школы верхом на лошади.

— Послушай, Пиппи, приезжай сегодня обязательно за нами после уроков, — попросил как-то раз Томми, когда они с Анникой прибежали на большой перемене домой обедать.

— Да, пожалуйста, приезжай, — сказала Анника, — ведь сегодня фрёкен Русенблум будет раздавать подарки послушным и прилежным детям.

Фрёкен Русенблум — богатая старая дама — жила в этом же городке. Она была очень скупая, но все же раз в полугодие приходила в школу и раздавала подарки. Только не всем детям, далеко не всем! Подарки получали только очень послушные и прилежные ученики. А для того, чтобы фрёкен Русенблум могла узнать, кто же из детей самый послушный и прилежный, она устраивала настоящий экзамен, а потом уже раздавала подарки. И поэтому все дети в этом маленьком городке жили в постоянном страхе перед ней. Если им, перед тем как сесть дома и учить уроки, хотелось заняться чем-нибудь поинтереснее, мамы и папы тут же говорили им:

— Не забывай про фрёкен Русенблум!

Ведь в самом деле было ужасно стыдно в день раздачи подарков возвращаться домой к родителям и к младшим братишкам и сестренкам с пустыми руками, не получив ни денежки, ни мешочка с конфетами, ни даже теплой фуфайки. Да, именно фуфайки! Потому что самым бедным детям фрёкен Русенблум раздавала одежду. Но даже самый бедный ученик не получал ничего, если он не мог ответить на вопрос фрёкен Русенблум… ну, скажем, сколько сантиметров в километре. Нет, не удивительно, что дети в этом маленьком городке жили в постоянном страхе перед фрёкен Русенблум! Они боялись еще и ее знаменитого супа! Дело в том, что фрёкен Русенблум взвешивала всех детей и измеряла их рост, чтобы выявить самых худых и хилых, кого дома плохо кормят. Всех этих низкорослых и худых бедных детей она заставляла каждый день на обеденной перемене ходить к ней домой и съедать по большой тарелке супа. Это было бы еще и ничего, если бы в этом супе не было так много какой-то противной крупы, от которой во рту становилось скользко.

Но вот настал этот великий день, когда фрёкен Русенблум посещала школу. Уроки в этот день окончились раньше обычного, и все дети собрались на школьном дворе. Посреди двора поставили большой стол, а за столом восседала фрёкен Русенблум. В помощь она взяла двух секретарей, которые записывали все — сколько дети весят, как они отвечают на вопросы, нуждаются ли в одежде, какие у них оценки по поведению, есть ли у них братья и сестры, которым тоже нужна одежда. Словом, вопросам фрёкен Русенблум не было конца. На столе перед ней стояла шкатулка с деньгами, масса мешочков с конфетами и целая груда фуфаек, чулок и шерстяных штанов.

— Дети, постройтесь в ряды, — крикнула фрёкен Русенблум, — в первом ряду будут стоять те, у кого нет братьев и сестер, во втором ряду — у кого в семье не больше трех детей, в третьем — у кого больше трех.

Фрёкен Русенблум любила порядок во всем и считала справедливым, чтобы дети из больших семей получили самые большие мешочки конфет.

И вот начался опрос. Ой, ой, до чего дрожали дети! Тот, кто не мог ответить, должен был встать в позорный угол, а после идти домой к своим маленьким братьям и сестрам с пустыми руками, без единой конфетки.

Томми и Анника учились очень хорошо. И тем не менее Анника так волновалась, что бант у нее на голове трясся, а Томми бледнел тем больше, чем ближе подходил к фрёкен Русенблум. И как раз когда пришла его очередь отвечать, в ряду учеников «без братьев и сестер» вдруг поднялась какая-то суматоха. Кто-то протискивался вперед, расталкивая детей. И это, конечно, была Пиппи. Она отстранила ребят, стоявших впереди нее, и подошла прямо к фрёкен Русенблум.

— Извините, — сказала она, — я немного опоздала. В какой ряд мне становиться, если у нас в семье нет четырнадцати детей, из которых тринадцать — озорные мальчишки?

Фрёкен Русенблум строго посмотрела на нее.

— Пока стой где стоишь, — ответила она. — Однако боюсь, что скоро тебе придется перейти в позорный угол.

Секретари записали имя Пиппи, потом ее взвесили, чтобы определить, не нуждается ли она в супе. Но оказалось, что она весит на два кило больше нормы.

— Супа ты не получишь, — строго сказала фрёкен Русенблум.

— Везет же мне иногда! — воскликнула Пиппи. — Теперь бы мне только как-нибудь обойтись без лифчиков и фуфаек, тогда можно будет отдышаться.

Фрёкен Русенблум ее не слушала. Она сидела и листала учебник грамматики, чтобы выбрать вопрос потруднее.

— Скажи, девочка, — сказала она наконец, — как пишутся слова «морская болезнь»?

— Проще простого, — ответила Пиппи. — «Ма-рз-кая-ба-ле-сть».

Фрёкен Русенблум кисло улыбнулась.

— Вот как, — заметила она, — в учебнике эти слова почему-то написаны иначе.

— Вот как? Тогда тебе повезло, что ты узнала, как я пишу это слово, — не растерялась Пиппи. — Я всегда пишу «ма-рз-кая-ба-ле-сть» и потому всегда чувствую себя на море хорошо.

— Запишите ее ответ, — обратилась фрёкен Русенблум к секретарям и сердито поджала губы.

— Да, сделайте это, пожалуйста, — сказала Пиппи. — И еще исправьте сразу же ошибки в учебнике.

— Ну, моя девочка, — продолжала фрёкен Русенблум, — ответь мне на такой вопрос. Когда умер Карл XII?[29]

— Ой, неужели он уже умер? — воскликнула Пиппи. — Вот беда, как много народу нынче умирает. Но если бы он не промочил ноги, то и сейчас был бы жив, уж это точно.

— Занесите этот ответ в журнал, — сказала фрёкен.

— Да, пожалуйста, занесите, — подхватила Пиппи. — И еще запишите, что нужно класть пиявки поближе к телу, а на ночь выпить горячего керосину. Это здорово взбадривает.

Фрёкен Русенблум покачала головой:

— Почему у лошади коренные зубы прямые?

— Неужели? А ты в этом уверена? — с сомнением спросила Пиппи. — Да, между прочим, ты сама можешь у нее спросить. Она вон там стоит, — продолжала она и показала на свою лошадь, привязанную к дереву. Пиппи радостно рассмеялась: — Вот повезло, что я взяла ее с собой. А не то ты никогда бы и не узнала, почему коренные зубы у нее прямые. Я, по правде говоря, понятия об этом не имею. Да мне это и ни к чему знать.

Фрёкен Русенблум сжала губы в узенькую полоску.

— Неслыханно! — пробормотала она. — Просто неслыханно.

— Я тоже так считаю, — радостно подхватила Пиппи. — Если я и дальше буду так хорошо отвечать, то, наверно, заслужу розовые штаны.

— Запишите и это, — велела фрёкен Русенблум секретарям.

— Нет, пожалуй, не надо, — вмешалась Пиппи. — Вообще-то говоря, розовые штаны мне ни к чему. Я не то хотела сказать. Можете записать, что мне нужно дать большой мешок конфет.

— Задаю тебе последний вопрос, — сказала фрёкен Русенблум каким-то удивительно сдавленным голосом.

— Валяйте, — согласилась Пиппи. — Я люблю викторины.

— Можешь ты сказать мне, если Пер и Поль должны поделить торт и Перу досталась четверть, что получит Поль?

— Понос! — ответила Пиппи и повернулась к секретарям: — Запишите, что у Поля будет понос, — подчеркнула она.

Но фрёкен Русенблум уже получила представление о Пиппи.

— В жизни не видела такого невежественного и скверного ребенка! — воскликнула она. — Сейчас же становись в позорный угол!

Пиппи послушно поплелась к наказанным, бормоча себе под нос:

— Это несправедливо! Ведь я ответила на каждый-прекаждый вопрос.

Сделав несколько шагов, она вдруг что-то вспомнила и, растолкав локтями детей, побежала назад к фрёкен Русенблум.

— Извините, — сказала она, — но я забыла сказать вам, какой у меня объем груди и высота над уровнем моря. Запишите это, — обратилась она к секретарям. — Не потому, что я хочу вашего супа, вовсе нет, а просто для порядка в вашей книге.

— Если ты сейчас же не встанешь в позорный угол, то, боюсь, одна девочка получит сейчас хорошую взбучку.

— Бедняжка! — воскликнула Пиппи. — Где же она? Пошлите ее ко мне, уж я ее сумею защитить. Запишите это тоже!

И Пиппи пошла в угол к другим наказанным детям. Настроение у них было неважное. Одни тихо всхлипывали, другие плакали, и каждый думал о том, что скажут родители, когда он явится домой без денег и без конфет.

Пиппи поглядела на плачущих детей, сама всхлипнула несколько раз, а потом сказала:

— Мы устроим свою викторину!

Дети немножко развеселились, но не поняли толком, о чем Пиппи говорит.

— Встаньте в два ряда! — скомандовала Пиппи. — Все, кто знает, что Карл XII умер, встают в один ряд, а те, кто об этом не слыхал, — в другой.

Но ведь все дети знали, что Карл XII умер, и встали в один ряд.

— Так дело не пойдет, — возразила Пиппи. — Нужно, чтобы было не меньше двух рядов. Спросите фрёкен Русенблум.

Она задумалась.

— Придумала, — сказала она наконец. — Все отпетые хулиганы встанут в один ряд.

— А кто встанет в другой? — с испугом спросила маленькая девочка, которая не хотела признать, что она отпетая хулиганка.

— Во второй ряд встанут еще не отпетые хулиганы, — объяснила Пиппи.

Возле стола фрёкен Русенблум опрос шел полным ходом, и время от времени какой-нибудь маленький, готовый зареветь мальчик присоединялся к компании Пиппи.

— А сейчас я задам трудный вопрос, — сказала Пиппи. — Посмотрим, хорошенько ли вы читаете свои учебники.

Она обратилась к маленькому худому мальчику в голубой рубашке:

— Вот ты, назови кого-нибудь, кто умер.

Мальчик немного удивленно взглянул на нее и ответил:

— Старая фру Петерссон из 57-й квартиры.

— Годится, — подбодрила его Пиппи. — Ну, а еще кого-нибудь назови!

Больше мальчик никого назвать не мог. Тогда Пиппи сложила руки рупором и громко прошептала:

— Карл XII, ясно?

Потом Пиппи спросила по очереди всех детей, знают ли они кого-нибудь, кто умер, и все они отвечали:

— Старая фру Петерссон из 57-й квартиры и Карл XII.

— Наш опрос идет куда лучше, чем можно было ожидать, — сказала Пиппи. — А теперь вот ваша последняя задача. Если Пер и Поль должны делить торт, а Пер ни в какую не хочет торта, а уселся в углу и жует маленькую сухую четвертую часть, кому придется уступить и слопать весь торт?

— Полю! — закричали дети хором.

— Да таких способных ребят просто нигде не найти! — восхитилась Пиппи. — Придется вас наградить.

Она вынула из карманов целые пригоршни золотых монет и дала каждому по монетке. Потом она достала из своего рюкзака большие мешочки конфет и раздала их ребятам.

Можно себе представить, как обрадовались дети, которых пристыдили и поставили в позорный угол. Они окружили Пиппи тесным кольцом.

— Спасибо, спасибо, милая Пиппи! — восклицали они. — Спасибо за монетки и за конфеты.

— Не за что, не надо меня благодарить, — ответила Пиппи. — Только не забывайте, что я помогла вам избавиться от розовых штанов!

ПИППИ ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

Дни бежали, и наступила осень. Потом пришла зима, длинная и холодная, которая никак не хотела кончаться. Школьная учеба совсем замучила Томми и Аннику, с каждым днем они уставали все больше, и подниматься по утрам им было все труднее. Их бледные щеки и плохой аппетит начали всерьез беспокоить фру Сёттергрен. Вдобавок ко всему они вдруг оба заболели корью и пролежали в постели около двух недель. Это были бы очень скучные недели, если бы не Пиппи. Она приходила к ним каждый день и устраивала перед их окном целое представление. Доктор запретил ей входить к ним в комнату, чтобы и она не подхватила корь. Пиппи послушалась, хотя и сказала, что ей ничего не стоило бы за полдня раздавить ногтями один или два миллиарда бацилл кори. Но устраивать перед окном представления ей никто не запрещал.

Детская находилась на втором этаже, и Пиппи приставила к окну лестницу. Лежа в постели, Томми и Анника с нетерпением ждали ее и старались угадать, в каком виде она покажется на лестнице, потому что в одном наряде она не являлась к ним даже два дня подряд. Она наряжалась то трубочистом, то привидением в белой простыне, а иногда изображала ведьму. Иной раз она разыгрывала целые спектакли перед их окном, исполняя одна все роли. А то проделывала на лестнице акробатические трюки, да еще какие! Стоя на верхней перекладине, она раскачивала лестницу взад и вперед, и Томми с Анникой вскрикивали от ужаса, боясь, что она вот-вот рухнет на землю. Но этого не случалось. Спускалась с лестницы она каждый раз головой вниз, чтобы еще немного позабавить своих друзей.

И каждый день она ходила в город покупать апельсины и конфеты. Она складывала их в корзинку и привязывала к ней длинную веревку. Потом господин Нильссон поднимался наверх с этой веревкой, Томми открывал окно, брал конец веревки и поднимал корзину. Когда Пиппи была занята и не могла прийти, господин Нильссон приносил от нее письмо. Но это случалось не часто, ведь Пиппи торчала на лестнице целыми днями. Иногда она прижимала нос к оконному стеклу, закатывала глаза и корчила страшные рожи. При этом она обещала дать Томми и Аннике по золотой денежке, если они не будут смеяться. Но это было совершенно невозможно. Томми и Анника хохотали до того, что чуть не падали с постели.

Наконец дети выздоровели, и им разрешили встать с постели. Но какие же они были бледные и худые! В первый день Пиппи сидела у них в кухне и смотрела, как они ели кашу. То есть они должны были есть кашу, но это у них плохо получалось. Их мама совсем извелась, глядя, как они ковыряют ложками в тарелках.

— Да ешьте же вы кашу! Ведь она такая вкусная, — говорила она.

Анника помешала ложкой кашу, но чувствовала, что не в силах проглотить нисколечко.

— Почему я должна есть эту кашу? — жалобно спросила она.

— Что за глупый вопрос! — сказала Пиппи. — Ясное дело, ты должна съесть эту вкусную кашу. Будешь есть кашу — вырастешь большая и сильная. А если ты не будешь большая и сильная, то не сможешь заставить своих детей, когда они у тебя будут, есть такую же вкусную кашу. Нет, Анника, так дело не пойдет. Если все дети будут рассуждать как ты, в нашей стране будет ужасный беспорядок с поеданием каши.

Томми и Анника съели по две ложки. Пиппи смотрела на них с большим участием.

— Вам нужно было бы поплавать по морю, — сказала она, раскачиваясь на стуле. — Там бы вы скоро научились есть. Помню, как-то раз, когда я плавала на папином корабле, Фридольф, один из наших матросов, вдруг потерял аппетит и однажды утром не смог съесть больше семи тарелок каши. Папа чуть с ума не сошел, видя, как он плохо ест. «Фридольф, дружочек, — сказал он, чуть не плача, — боюсь, что тебя грызет какая-то болезнь! Лучше тебе сегодня полежать на койке и не вставать до тех пор, пока не сможешь есть как люди. Я приду, укрою тебя как следует и дам рекалства».

— Надо говорить: «лекарства».

— И Фридольф рухнул на койку. Он и сам испугался, стал ломать голову над тем, какая же болезнь на него напала, раз он смог съесть только семь тарелок каши. Он лежал и думал, доживет ли до вечера. Но тут папа принес ему рекалства. Черного, противного, но зато сильно укрепляющего. Ведь стоило только Фридольфу проглотить первую ложку, как изо рта у него вырвалось что-то, похожее на пламя. Он заорал так, что «Попрыгунью» затрясло от носа до кормы, и его крик услыхали на всех кораблях на пятьдесят морских миль в округе. Кок еще не успел убрать со стола, как Фридольф прибежал к нему на полных парах со страшным ревом. Он плюхнулся за стол и начал есть кашу. После пятнадцатой тарелки он все еще вопил от голода. А когда каша кончилась, коку ничего не оставалось, как кидать ему холодные вареные картофелины в открытую пасть. Как только он переставал кидать, Фридольф сердито рычал, и кок понял, что нужно кидать еще, чтобы он не сожрал его самого. Но, к сожалению, у кока было только сто семнадцать картофелин, и, бросив последнюю, он быстро прыгнул за дверь и запер ее. Потом он приник к иллюминатору и стал смотреть, что делает Фридольф. А тот захныкал, как голодный ребенок, и быстренько слопал сначала хлебную корзинку, потом кувшин и пятнадцать тарелок. А после он принялся за стол, отломал от него все четыре ножки и стал грызть их, да так, что только опилки летели изо рта. Правда, сказал, что для спаржи они слишком деревянные. Зато столешница ему больше понравилась, он ел ее чавкая, со смаком, будто это был вкусный бутерброд, какого он не ел с детства. Но тут папа решил, что Фридольф уже совсем поправился, вошел к нему, велел взять себя в руки и потерпеть немного. Мол, через два часа будет обед и подадут жареную свинину с брюквенным пюре. «Есть, капитан!» — сказал Фридольф и вытер рот. А после спросил: «А можно обратиться с просьбой? Пусть склянки на ужин пробьют пораньше!» И глаза у него при этом так и блестели от жадности.

Пиппи наклонила голову набок и посмотрела на Томми и Аннику, заморозивших свою кашу.

— Вот я и говорю, поплавать бы вам немножко по морю, так вы живо забыли бы про плохой аппетит.

Как раз в эту минуту мимо дома семьи Сёттергрен проходил почтальон. Увидев в окно Пиппи, он крикнул:

— Пиппи Длинныйчулок, тебе письмо!

От удивления Пиппи чуть не свалилась со стула.

— Письмо? Мне? Пистоящее насмо, то есть настоящее письмо?! Покажите мне его, а то я не верю!

Но это было настоящее письмо, с целой кучей каких-то странных марок.

— Давай читай ты, Томми, ты у нас ученый.

И Томми прочел:

— «Моя дорогая Пиппилотта! Получив это письмо, отправляйся в гавань и жди прихода „Попрыгуньи“. Я решил приехать за тобой и увезти тебя на остров Куррекурредут. Поживешь там сколько захочешь и увидишь наконец страну, где твой отец стал могущественным королем. Жизнь у нас здесь преотличная, и я думаю, тебе здесь понравится. Мои верноподданные ждут не дождутся, когда же увидят знаменитую принцессу Пиппилотту. Да что там говорить, ты приедешь, и все. Это моя королевская и отцовская воля. Твой старый отец шлет тебе звонкий поцелуй и самые горячие приветы. Король Эфраим I Длинныйчулок, Повелитель Куррекурредутии».

Когда Томми закончил читать, в кухне воцарилась мертвая тишина.

ПИППИ САДИТСЯ НА КОРАБЛЬ

В одно прекрасное утро «Попрыгунья», украшенная флагами и вымпелами от носа до кормы, вошла в гавань. Городской духовой оркестр выстроился на набережной, и музыканты изо всех сил выдували приветственный марш. Все жители маленького городка собрались поглядеть, как Пиппи встретит своего отца, короля Эфраима I. Фотограф стоял наготове, чтобы заснять первую минуту этой встречи.

Пиппи прыгала от нетерпения, и не успели еще как следует опустить трап, как капитан Длинныйчулок и Пиппи с криками ликования бросились навстречу друг другу. Капитан был так рад встрече с дочерью, что несколько раз подбросил ее высоко в воздух. Пиппи обрадовалась ничуть не меньше и подбросила своего папу в воздух еще больше раз. Не радовался только фотограф, он никак не мог сделать хороший снимок, потому что все время то Пиппи, то ее папа взлетали в воздух.

Томми и Анника тоже подошли к капитану поздороваться. Но до чего же они были бледные и тощие! Ведь им первый раз позволили выйти на улицу после болезни.

Пиппи, конечно, поднялась на борт поприветствовать Фридольфа и остальных матросов, своих старых друзей. Томми и Аннике разрешили пойти вместе с ней. До чего же интересно было подняться на корабль, бороздивший дальние моря! Томми и Анника рассматривали его, широко раскрыв глаза. Особенно любопытно было им взглянуть на Агатона и Теодора, но Пиппи сказала, что они уже давно списались на берег.

Пиппи так крепко обнимала всех матросов, что первые пять минут им трудно было отдышаться. Потом она посадила капитана себе на плечи, пронесла сначала через всю толпу, а после до самой Виллы Вверхтормашками. Томми и Анника потрусили сзади, держась за руки.

— Да здравствует король Эфраим! — кричали люди. Они считали, что этот день войдет в историю города.

Несколько часов спустя капитан Длинныйчулок уже лежал в постели на Вилле Вверхтормашками и храпел так, что весь дом дрожал. На кухне за столом с остатками роскошного ужина сидели Пиппи, Томми и Анника. Друзья Пиппи сидели молча и о чем-то думали. О чем они размышляли? Анника думала о том, что в конце концов жить вряд ли стоит! А Томми пытался вспомнить, есть ли на свете что-нибудь по-настоящему интересное и приятное, но так ничего и не мог найти. Жизнь, в общем-то, — пустыня, решил он.

А Пиппи была в отличном настроении. Она похлопала господина Нильссона, который шастал по столу взад и вперед между тарелками, похлопала Томми и Аннику, она то напевала, то насвистывала, то весело пританцовывала и, казалось, не замечала мрачного настроения Томми и Анники.

— До чего же здорово будет снова отправиться в плаванье! — воскликнула она. — Подумать только, на море такая свобода, такой простор!

Томми и Анника вздохнули.

— И по правде говоря, мне очень хочется увидеть Куррекурредутию. Вы только представьте себе: растянуться на берегу и обмакнуть большие пальцы ног в самый настоящий-пренастоящий Тихий океан. Разинешь рот — и прямо туда свалится спелый банан.

Томми и Анника вздохнули.

— Думаю, играть с маленькими черными негритятами тоже будет весело, — продолжала Пиппи.

Томми и Анника опять вздохнули.

— И что это вы все вздыхаете? — спросила Пиппи. — Может, вы не любите негритят?

— Любить-то мы любим, — ответил Томми. — Да вот только мы сидим и думаем, что ты не скоро вернешься на Виллу Вверхтормашками.

— Ясное дело, не скоро, — весело сказала Пиппи. — Но я из-за этого вовсе не расстраиваюсь. Мне думается, что на острове Куррекурредут еще веселее.

Анника повернулась к Пиппи, ее бледное лицо выражало отчаяние.

— Ах, Пиппи, как долго ты собираешься там оставаться?

— Почем я знаю? Может, до самого Рождества.

Анника тоненько застонала.

— Кто знает, — сказала Пиппи, — может, на острове Куррекурредут так весело, что мне захочется остаться там навсегда. Тра-ля-ля! — воскликнула Пиппи, продолжая танцевать. — Быть негритянской принцессой не такое уж плохое занятие для меня, ведь школьного образования у меня почти что нет.

Глаза на бледных мордочках Томми и Анники как-то подозрительно заблестели.

— Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли я останусь там навсегда, — сказала Пиппи. — Придворная жизнь мне, поди, под конец может надоесть. И в один прекрасный день я точно скажу что-нибудь вроде: «Томми, Анника, не пора ли нам сматываться домой на Виллу Вверхтормашками?»

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я хочу сказать? Вы что, шведского языка не понимаете? А может, я забыла сказать, что вы тоже поедете со мной на остров Куррекурредут? Мне казалось, что я вам об этом сказала.

Томми и Анника спрыгнули со стульев. Задыхаясь от волнения, они не могли вымолвить ни слова. Под конец Томми сказал:

— Что ты болтаешь! Папа с мамой нам этого в жизни не позволят!

— Ах-ах-ах, да неужели? Я уже обо всем договорилась с вашей мамой.

Ровно на пять секунд на Вилле Вверхтормашками воцарилась тишина. Но потом раздались два диких вопля. Это кричали от радости Томми и Анника. Господин Нильссон, который сидел на столе и пытался намазать свою шляпу маслом, удивленно поглядел на них. Еще больше он удивился, увидев, как Пиппи, Томми и Анника, взявшись за руки, пляшут вокруг стола дикий танец. Они стучали ногами и кричали так громко, что лампа сорвалась с потолка и свалилась на пол. И тут господин Нильссон швырнул нож в окно и тоже принялся плясать.

— Это в самом-самом деле правда? — спросил Томми, когда они успокоились и уселись на дровяной ларь, чтобы все хорошенько обсудить.

Пиппи кивнула в ответ. И это в самом деле была правда. Томми и Анника получили разрешение отправиться с Пиппи в Куррекурредутию. Ясное дело, почти все тети из этого маленького городка приходили к фру Сёттергрен и говорили:

— Ты ведь не собираешься в самом деле отпустить своих детей плавать по Тихому океану вместе с Пиппи Длинныйчулок? Быть того не может, что ты это серьезно решила.

А фру Сёттергрен отвечала им:

— А почему бы мне их не отпустить? Дети болели, и доктор сказал, что им нужна перемена климата. Я давно знаю Пиппи и могу сказать, что она никогда не причиняла вреда Томми и Аннике. Никто не будет о них лучше заботиться, чем она.

— Да, но доверить детей этой Пиппи Длинныйчулок! — говорили тети, брезгливо морщась.

— Да, именно Пиппи, — отвечала им фру Сёттергрен. — Может, она и не всегда умеет себя прилично вести. Но у нее доброе сердце, а это куда важнее.

И вот однажды, прохладным весенним днем, Томми и Анника впервые в жизни покинули свой маленький-премаленький городок, чтобы вместе с Пиппи отправиться в большой и удивительный мир. Они все трое стояли у поручней, а свежий вечерний ветер надувал паруса «Попрыгуньи». Нет, не все трое, вернее, все пятеро, потому что лошадь и господин Нильссон тоже отправились в плавание.

Все школьные товарищи Томми и Анники стояли на пристани и чуть не плакали оттого, что расстаются с друзьями, а также и от зависти. На следующий день им надо было, как всегда, идти в школу. По географии им задали на дом выучить острова Тихого океана. А Томми и Аннике не придется больше учить уроки чуть ли не целый год. «Здоровье важнее школьных занятий», — сказал доктор. «А острова Тихого океана они смогут выучить на месте», — добавила Пиппи.

Мама и папа Томми и Анники тоже стояли на пристани. Когда дети увидели, что родители вытирают глаза платком, сердце у них немножко защемило. И все же они были так счастливы, что дух захватывало.

«Попрыгунья» медленно заскользила от причала.

— Томми! Анника! — закричала вдогонку фру Сёттергрен. — Когда поплывете по Северному морю, наденьте по два теплых свитера и…

Остальные ее слова потонули в прощальных криках людей на пристани, в ржании лошади, веселых воплях Пиппи и трубных звуках, которые сморкаясь издавал капитан Длинныйчулок.

Путешествие началось. Над «Попрыгуньей» светили звезды, вокруг ее форштевня плясали льдины, и ветер свистел в ее парусах.

— Ах, Пиппи! — сказала Анника. — Ты знаешь, со мной творится что-то странное. Мне кажется, я тоже хочу стать морской разбойницей, когда вырасту.

ПИППИ ВЫСАЖИВАЕТСЯ НА БЕРЕГ

— Остров Куррекурредут — прямо перед нами! — воскликнула однажды сверкающим солнечным утром Пиппи, стоя на вахте; ее тело прикрывала лишь маленькая набедренная повязка.

Они плыли днем и ночью, недели и месяцы, по исхлестанным бурями морям и спокойным, приветливым водам. Они плыли при свете звезд и лунном сиянии, под темными, грозными тучами и под палящими лучами солнца. Да, они плыли так долго, что Томми и Анника почти забыли, как это бывает, когда живешь дома, в маленьком городке.

Как удивилась бы их мама, если бы увидела их сейчас! Неужели у них когда-то были бледные щеки? Свеженькие, загорелые, востроглазые, они взбирались на ванты не хуже самой Пиппи. По мере того как климат становился все теплее, они постепенно сбрасывали с себя одежду, и из тепло укутанных детей (одетых в две нижние фуфайки), которые пересекали Северное море, Томми и Анника превратились в двух маленьких, голеньких коричневых малышей, с одной лишь небольшой набедренной повязкой на теле.

— О, как здесь здорово! — повторяли каждое утро Томми и Анника, просыпаясь в каюте, которую делили с Пиппи. Однако чаще всего Пиппи была уже в это время на ногах и стояла у руля.

— Изборозди ты хоть семь морей-океанов, а лучше моей дочки моряка не найдешь! — любил повторять капитан Длинныйчулок.

И он был прав. Через самые ужасные буруны и самые опасные подводные скалы Пиппи уверенной рукой проводила «Попрыгунью»!

Но теперь уже скоро настанет конец путешествию.

— Остров Куррекурредут — прямо перед нами! — снова воскликнула Пиппи.

Да, там и в самом деле лежал этот остров под зелеными пальмами, окруженный самой синей из синих вод.

Два часа спустя «Попрыгунья» вплыла в маленький залив на западной оконечности острова. А на берегу стояли все жители острова Куррекурредут — мужчины, женщины и дети, — желавшие встретить своего короля и его рыжеволосую дочь.

Мощный гул приветствий поднялся в воздух из толпы, когда трап опустили на берег.

— Уссамкура, куссомкара! — кричали люди, и это означало: «Добро пожаловать к нам обратно, толстый белый вождь!»

Король Эфраим величественно спустился вниз по трапу, одетый в свой синий костюм, а Фридольф стоял на носовой части верхней палубы и играл на гармошке новый национальный гимн жителей острова куррекурредутов: «Вот шведы шагают и трубы гремят».

Подняв в знак приветствия руку, король Эфраим воскликнул:

— Муони манана! Готов служить вам снова!

Вслед за ним появилась Пиппи. На руках она несла лошадь. И тогда гул пронесся среди всех куррекурредутов. Конечно, до них доходили слухи о Пиппи и ее колоссальной силе, но совсем другое дело увидеть все это своими собственными глазами. Томми и Анника тоже скромненько сошли на берег, а вместе с ними и весь экипаж корабля. Но жители острова Куррекурредут ни на кого не смотрели, кроме как на Пиппи. Капитан Длинныйчулок поднял ее и поставил себе на плечи, чтобы все как следует могли разглядеть ее. И тогда в толпе снова пронесся гул. Но когда Пиппи Длинныйчулок подняла капитана Длинныйчулок и поставила его на одно плечо, а лошадь на другое, гул перешел почти в настоящий ураган.

Все население острова Куррекурредут составляло не более 126 человек.

— Как раз столько подданных и надо иметь, — говорил капитан Эфраим. — Если больше, то справляться трудновато.

Все куррекурредуты жили в маленьких уютных хижинах среди пальм. Самая большая и самая красивая хижина принадлежала капитану Эфраиму. У матросов экипажа «Попрыгуньи» тоже были свои хижины, где они и жили в те времена, когда «Попрыгунья» бросала якорь в маленьком заливе. Теперь она стояла там на якоре почти постоянно. Только иногда появлялась необходимость в экспедиции на остров в 50 милях к северу. Ведь там была лавчонка, в которой можно было купить нюхательный табак для капитана Длинныйчулок.

Очень красивая, новая маленькая хижина под кокосовой пальмой предназначалась для Пиппи. Для Томми и Анники места там тоже хватило. Но прежде чем позволить им пойти в хижину и смыть с себя дорожную пыль, капитан Длинныйчулок захотел показать им одну вещь. Взяв Пиппи за руку, он снова повел ее вниз на берег.

— Здесь, — сказал он, указав толстым указательным пальцем на берег. — Здесь я выплыл на сушу в тот раз, когда меня сдуло ветром в море.

Куррекурредуты воздвигли памятник в честь этого примечательного события. На памятнике были вырезаны по-куррекурредутски следующие слова:

«По волнам великого огромного моря явился сюда наш толстый белый вождь. Здесь — то место, где он выплыл на берег, когда цвели хлебные деревья. Да пребудет он вечно таким же толстым и величественным, как тогда, когда ступил на остров».

Капитан Длинныйчулок голосом, дрожащим от волнения, прочитал вслух надпись для Пиппи и Томми с Анникой. После чего громко высморкался.

Когда солнце начало садиться и готовилось исчезнуть в беспредельных объятиях Тихого океана, куррекурредуты барабанным боем стали призывать народ на площадь посреди селения, где проходили все праздничные и правительственные торжества. Там стоял красивый бамбуковый трон короля Эфраима, украшенный красными цветами бугенвильи. Он сидел на этом троне, когда правил. Для Пиппи куррекурредуты смастерили трон чуть поменьше и поставили рядом с троном ее папы. Еще куррекурредуты поспешно вырезали также и два бамбуковых стульчика для Томми и Анники.

Бой барабанов зазвучал еще громче, когда король Эфраим, преисполненный чувства собственного достоинства, сел на свой трон. Он снял с себя костюм и надел королевское облачение: набедренную повязку из полос лыка, на голову — корону, ожерелье из китовых зубов на шею, а на лодыжки ног — толстые браслеты. Пиппи непринужденно уселась на свой трон. На ней по-прежнему была та же самая маленькая набедренная повязка, но в волосы она воткнула несколько красных и белых цветов, чтобы стать немножко наряднее. То же сделала и Анника. Но не Томми. Ничто не могло заставить его воткнуть в волосы цветы.

Король Эфраим был ведь надолго отлучен от государственных дел и теперь принялся править изо всех сил. Между тем маленькие чернокожие куррекурредуты приблизились к трону Пиппи. По какой-то непонятной причине они внушили себе, что белая кожа гораздо изысканней черной, и поэтому они, по мере приближения к Пиппи, Томми и Аннике, испытывали все большее почтение. Кроме того, Пиппи была ведь еще и принцессой. Когда же они наконец подошли к самой Пиппи, то все разом бросились перед ней на колени.

Пиппи быстро соскочила с трона.

— Что я вижу! — сказала она. — Вы здесь тоже играете в искальщиков вещей? Подождите, я буду играть с вами. — Встав на колени, она обнюхала вокруг землю. — Уж поверьте мне, здесь даже булавки не найдешь!

Она снова уселась на трон. Стоило ей это сделать, как все дети снова упали перед ней на колени.

— Вы что-нибудь потеряли? — спросила Пиппи. — Здесь этого нет, будьте уверены, так что с таким же успехом можете встать.

К счастью, капитан Длинныйчулок уже так давно обретался на острове, что часть куррекурредутов научилась немножко его языку. Единственно, они не знали, что означают такие трудные слова, как «почтовый сбор» и «генерал-майор», но кое-что они, во всяком случае, уже усвоили. Дети знали даже такие самые обыкновенные выражения, как «отстань» и тому подобные. Маленький мальчик по имени Момо мог довольно хорошо изъясняться на языке белых людей, потому что имел обыкновение околачиваться возле матросских хижин и слушать болтовню экипажа. Маленькая, славная чернокожая девчушка по имени Моана не могла похвастаться такими успехами.

Теперь Момо попытался объяснить Пиппи, почему они стоят перед ней на коленях.

— Ты оцень класивая белая плинцесса, — сказал он.

— Никакая я не «оцень класивая белая плинцесса», — сказала Пиппи. — Я всего лишь Пиппи Длинныйчулок, а на всякие там троны и королевскую власть мне вообще наплевать.

И она соскочила с трона. Король Эфраим сделал то же самое, потому что в тот день он уже покончил с государственными делами.

Солнце, словно багровый шар, опускалось в Тихий океан, и вскоре на небе загорелись звезды. Куррекурредуты зажгли гигантский костер посреди лагеря на правительственной площади, а король Эфраим и Пиппи, и Томми с Анникой, и матросы с «Попрыгуньи» уселись в зеленую траву и стали смотреть, как куррекурредуты пляшут вокруг костра.

Глухой бой барабанов, удивительный танец, редкостные запахи миллионов цветов из глубины джунглей, усеянное искрящимися звездами небо над головами — от всего этого на душе у Томми и Анники сделалось как-то смутно.

— Я думаю, что это отличный остров! — сказал Томми, когда Пиппи, Анника и он уже залезли на койки в своей маленькой, по-домашнему уютной хижине под кокосовой пальмой.

— Я тоже так думаю, — согласилась Анника. — А ты не думаешь так, как мы, Пиппи?

Но Пиппи тихо лежала — по своей привычке — с ногами на подушке.

— Слушайте шум океана, — мечтательно сказала она.

ПИППИ ВПРАВЛЯЕТ МОЗГИ АКУЛЕ

На следующее утро очень рано Пиппи, и Томми, и Анника вылезли из хижины. Но куррекурредутские дети проснулись еще раньше. Сгорая от нетерпения, они сидели уже под кокосовой пальмой и ждали, что белые дети выйдут и начнут играть. Они с большим искусством болтали по-куррекурредутски и смеялись так, что зубы сверкали на их черных личиках.

Вся орава с Пиппи во главе отправилась вниз, к берегу. Томми и Анника высоко подпрыгнули от восторга, увидав тонкий белый песок, в который можно было зарыться, и такое манящее синее море. Коралловый риф неподалеку от острова служил волнорезом. Там расстилался тихий и блестящий, как зеркало, водный простор. Все дети, и белые, и черные, сбросили свои повязки и, крича и смеясь, ринулись в воду.

Потом они зарылись в белый песок, и Пиппи, Томми и Анника согласились, что гораздо лучше, когда у тебя черная кожа. Потому что она здорово выглядит на фоне белого песка. Но когда Пиппи зарылась в песок по самую шею, так что оттуда торчали лишь веснушчатое личико да две рыжие косички, то и это выглядело очень здорово. Все дети уселись вокруг, чтобы поболтать с нею.

— Расскажи о белых детях из страны белых детей, — обратился Момо к веснушчатому личику.

— Белые дети обожают долбицу помножения, — сказала Пиппи.

— Это называется «таблица умножения», — поправила ее Анника. — И вообще, — продолжала она обиженным голосом, — нельзя говорить, что мы это обожаем.

— Белые дети обожают помножение, — упрямо уверяла Пиппи. — Белые дети могут просто спятить, если не получат каждый день большую порцию помножения.

Она не в силах была дольше продолжать на ломаном куррекурредутском и перешла на свой родной язык.

— Если вдруг услышите, что белый ребенок плачет, то будьте уверены, что его школа сгорела, или объявили санитарный день, или фрёкен забыла задать детям задание по помножению. И лучше не говорить о том, что бывает, когда наступают летние каникулы. Плач и рев стоит такой, что жить не хочется. Когда школьные ворота закрываются на лето, у всех глаза на мокром месте. Все дети идут строем домой, распевая мрачные траурные песни. Они даже икают от плача, когда думают о том, что пройдет несколько месяцев, прежде чем они снова получат помножение. Да, это самая большая беда для них, — тяжело вздохнула Пиппи.

— Эх! — только и сказали Томми с Анникой.

Момо не совсем понял, что за штука такая — помножение, и хотел, чтобы ему разъяснили более подробно. Томми только было собрался ему разъяснить, но Пиппи опередила его.

— Да, понимаешь, — сказала она, — это значит 7x7 = 102. Здорово, верно?

— Ясное дело, не 102, — поправила ее Анника.

— Нет, потому что 7x7 = 49, — сказал Томми.

— Вспомни, что мы сейчас на острове Куррекурредут, — стала уговаривать его Пиппи. — Здесь все совершенно иначе, и климат теплее, так что 7 помножить на 7 будет здесь гораздо больше.

— Эх! — только и сказали Томми и Анника.

Урок арифметики прервал капитан Длинныйчулок, который пришел рассказать, что он, и все матросы, и все куррекурредуты думают отправиться на другой остров, поохотиться несколько дней на кабанов. Капитан Длинныйчулок почувствовал: он созрел, чтобы отведать немного свежего поросячьего жаркого. Куррекурредутские женщины также будут их сопровождать, чтобы вспугивать поросят дикими криками. Это значит, что дети останутся одни на острове Куррекурредут.

— Надеюсь, вы не очень огорчитесь? — спросил капитан Длинныйчулок.

— Успокойся грамм на двести! — ответила Пиппи. — В тот день, когда я услышу, что есть такие дети, которые огорчатся, когда надо самим заботиться о себе безо всяких взрослых, в тот день я выучу всю долбицу помножения задом наперед, клянусь!

— По рукам! — согласился капитан Длинныйчулок.

Затем он и все его подданные, вооруженные копьями и со щитами на груди, расселись в свои небольшие каноэ и поплыли прочь от острова Куррекурредут.

Пиппи, сложив руки рупором, закричала им вслед:

— Плывите с миром! Но если не вернетесь обратно к моему 50-летию, я объявлю розыск по радио!

Оставшись одни, Пиппи и Томми и все другие дети с довольным видом переглянулись. Ведь чудесный остров в Тихом океане на много дней поступил в их полное распоряжение.

— Что будем делать? — спросили Томми и Анника.

— Сначала принесем завтрак с деревьев, — сказала Пиппи.

Она сама быстро вскарабкалась наверх за кокосовыми орехами. Момо и другие куррекурредутские дети собрали плоды хлебного дерева и бананы. Пиппи разложила костер на берегу и поджарила чудесные плоды хлебного дерева. Все дети уселись кружком вокруг нее, и все получили сытный завтрак, состоявший из поджаренных плодов хлебного дерева, молока кокосовых орехов и бананов.

На острове Куррекурредут не было лошадей, и поэтому все черненькие ребятишки очень заинтересовались лошадью принцессы Пиппи. Тем, кто не боялся, разрешили прокатиться немного верхом. Моана сказала, что хотела бы когда-нибудь съездить в страну белых, где водятся такие диковинные животные.

Господина Нильссона нигде не было. Он отправился на прогулку в джунгли, где обнаружил кучу родичей.

— Что будем делать теперь? — спросили Томми и Анника, когда больше уже не хотелось ездить верхом.

— Хотят белые дети поглядеть красивые гроты, да или нет? — поинтересовался Момо.

— Белые дети, ясное дело, хотят поглядеть красивые гроты, да или точно! — ответила Пиппи.

Остров Куррекурредут был коралловый остров. На южной его стороне высокие коралловые стены крутым откосом спускались вниз, в море, и там как раз и находились самые красивые гроты, выбитые морским прибоем. Некоторые из них располагались совсем низко, на уровне моря, и были наполнены водой, а некоторые находились чуть повыше в скалистых склонах, и там-то обычно и играли куррекурредутские дети. Они устроили огромный склад кокосовых орехов и других лакомств в самом большом гроте. Добраться туда было нелегко. Нужно было с величайшей осторожностью ползти вдоль крутого горного склона и крепко держаться за выступающие камни и скалистые уступы. А иначе легко было свалиться в море. Понятно, это случалось не так уж часто.

Дело в том, что именно здесь водилось множество акул, которые очень любили поедать маленьких детей. Несмотря на это, куррекурредутские дети развлекались тем, что ныряли за жемчужными раковинами. Но при этом кто-то всегда стоял на страже и кричал: «Акула! Акула!», лишь только появлялась хотя бы тень акулы. В самом большом гроте у куррекурредутских детей был склад сверкающих жемчужин, которые они нашли в жемчужных раковинах. Они обычно играли ими в пульку, не имея ни малейшего представления о том, что эти жемчужины стоили огромнейших денег в странах белых людей. Капитан Длинныйчулок иногда брал с собой несколько жемчужин, когда собирался купить нюхательного табаку. За жемчужины он получал множество вещей, которые, как ему казалось, были необходимы его подданным. Но в целом он считал, что его верным куррекурредутам и так хорошо живется. И детям по-прежнему можно играть в пульку жемчужинами.

Анника стала отбиваться обеими руками, когда Томми сказал, что ей придется карабкаться по горному склону к большому гроту. На первом отрезке пути, не таком трудном, был довольно большой уступ, по которому можно было пройти, но он постепенно становился все уже, и последние метры, остававшиеся до грота, нужно было ползти и цепляться как придется.

— Никогда! — сказала Анника. — Никогда!

Взбираться вдоль горного склона, где едва удавалось за что-нибудь крепко уцепиться, да еще на расстоянии десяти метров под ногами видеть море, где кишмя кишат акулы, которые только и ждут, что ты свалишься вниз, — все это вовсе не располагало Аннику к настоящему веселью.

Томми страшно рассердился.

— О, никогда не надо брать с собой сестер в Тихий океан, — сказал он, цепляясь за горный склон. — Смотри на меня! Ты делай только так…

— Плюх! — послышалось снизу, когда Томми бултыхнулся в воду.

Анника громко закричала. Куррекурредутские дети также пришли в ужас.

— Акула! Акула! — орали они, показывая пальцами в море.

Оттуда высунулся огромный плавник, который быстро двигался по направлению к Томми.

— Плюх! Плюх! — снова послышалось снизу. Это прыгнула в море Пиппи. Она подоспела к Томми примерно в одно время с акулой. Томми пронзительно кричал от ужаса. Он уже чувствовал, как острые зубы акулы царапают ему ногу. Но как раз в этот миг Пиппи обеими руками схватила кровожадную тварь и подняла ее над поверхностью воды.

— Ты что, вовсе спятила? — спросила она.

Акула удивленно огляделась вокруг; ей было явно не по себе. Ведь ей не так хорошо дышалось в воздухе, как в воде.

— Обещай никогда больше так не делать, и я отпущу тебя, — серьезно сказала Пиппи.

И изо всех сил бросила акулу далеко-далеко в море. А та поспешно уплыла прочь, решив как можно быстрее убраться в Атлантический океан.

Между тем Томми вскарабкался на небольшой островок и сидел там, дрожа всем телом. Его нога кровоточила. Но тут появилась Пиппи. Она повела себя как-то странно. Сначала она подняла Томми вверх, а потом так крепко сжала его руками, что из него вышел чуть ли не весь воздух. Затем она внезапно отпустила его, уселась на скалу и закрыла лицо руками. Пиппи плакала. Томми и Анника и все куррекурредутские дети с удивлением и ужасом смотрели на нее.

— Ты плачешь из-за того, что Томми чуть не съели? — предположил Момо.

— Нет, — сердито сказала Пиппи и вытерла глаза. — Я плачу оттого, что бедная крошка акула осталась без завтрака.

ПИППИ ВПРАВЛЯЕТ МОЗГИ ДЖИМУ И БУККУ

Зубы акулы успели лишь оцарапать кожу на ноге у Томми, и когда Томми успокоился, он захотел еще раз попробовать попасть в большой грот. Тогда Пиппи скрутила веревку из луба гибискуса и крепко привязала ее к камню. Затем она легко, точно стебель, поползла наверх, к гроту, и надежно укрепила там второй конец веревки. И тогда даже Анника осмелилась вскарабкаться наверх, в грот. Когда есть крепкая веревка, за которую можно держаться, то это ведь не такое уж большое искусство.

Удивительный был этот грот! И такой большой, что для всех детей без труда нашлось там место.

— Этот грот чуть ли не лучше дуплистого дуба у нас дома, около Виллы Вверхтормашками, — сказал Томми.

— Нет, не лучше, но такой же хороший, — сказала Анника, почувствовавшая, как слегка закололо ее сердце при мысли о том дубе у них дома, и не желавшая признать, будто что-нибудь может быть лучше него.

Момо показал белым детям, сколько кокосовых орехов и плодов хлебного дерева припасено в гроте. Там можно было прожить много недель, не рискуя умереть с голоду. Потом вперед вышла Моана и показала выдолбленную бамбуковую палку, битком набитую снизу доверху редчайшими жемчужинами. Она подарила Пиппи, Томми и Аннике по целой горсти жемчужин.

— Красивыми штучками играют на здешнем острове, — сказала Пиппи.

Как здорово было сидеть в гроте и смотреть оттуда на залитое солнцем, сверкающее море! И как приятно лежать на животе и плевать вниз, в воду. Томми объявил соревнование: кто дальше плюнет. Момо был настоящим чемпионом по плевкам. Но где ему победить Пиппи! У нее был способ плеваться сквозь щербинку между передних зубов — способ, с которым никакой иной не мог сравниться.

— Если нынче в Новой Зеландии пойдут ливневые дожди, то это моя вина, — заявила Пиппи.

Зато Томми и Аннике пришлось совсем плохо.

— Белые дети не умеют плевать, — с чувством собственного превосходства сказал Момо.

Он не считал Пиппи по-настоящему белым ребенком.

— Белые дети не умеют плевать? — возмутилась Пиппи. — Да ты и сам не знаешь, что болтаешь! Плевки на большое расстояние, плевки в высоту и плевки во время прыжков! Посмотрел бы ты на фрёкен, учительницу Томми и Анники! Вот кто умеет плеваться! Она заняла первое место в соревнованиях по плевкам во время прыжков. Когда она бегает по кругу и плюется, весь город ликует!

— Эх! — только и сказали Томми с Анникой.

Прикрыв глаза рукой, Пиппи взглянула на поверхность моря.

— Там плывет корабль, — сказала она, — маленький-премаленький пароходик. Удивляюсь, и чего ему только здесь надо?

В самом деле, было чему удивляться. Кораблик на всех парах приближался к острову Куррекурредут. На борту, кроме нескольких черных матросов, находилось также двое белых мужчин. Их звали Джим и Букк. Это были черноволосые грубые парни, похожие на бандитов. Да они и были настоящими бандитами.

Однажды, когда капитан Длинныйчулок покупал нюхательный табак в той самой лавочке на острове, там одновременно оказались и Джим с Букком. Они увидали, как капитан Длинныйчулок выложил на прилавок несколько необыкновенно больших и красивых жемчужин. И они услыхали, как он говорил, что на острове Куррекурредут дети играют такими жемчужинами в пульку. С того самого дня бандиты преследовали только одну-единственную цель: отправиться в Куррекурредутию и попытаться разыскать эту кучу жемчужин. Они знали, что капитан Длинныйчулок был ужасающе силен, да и матросы экипажа с «Попрыгуньи» внушали им почтение. Поэтому они решили улучить такой миг, когда все мужчины отплывут с острова на какую-нибудь охоту. Теперь случай им благоприятствовал. Спрятавшись за островом, неподалеку от него, Джим и Букк увидели в свои бинокли, как капитан Длинныйчулок и все матросы, а также все куррекурредуты отплывают с острова. Они ждали только, пока все каноэ не скроются окончательно из виду.

— Встать на якорь! — закричал Букк, когда пароход подошел к самому острову.

Пиппи и все дети молча наблюдали за бандитами из грота. Те бросили якорь. Джим и Букк спрыгнули в ялик и поплыли к берегу. Черным матросам был отдан приказ оставаться на борту.

— Сейчас мы тайком проберемся в селение и застанем их врасплох, — сказал Джим. — Дома, верно, одни женщины да дети.

— Да, — согласился Букк. — А вообще-то в каноэ было ужасно много женщин, и я склонен думать, что на острове остались одни лишь дети. Надеюсь, что они как раз играют в пульку, ха-ха-ха.

— Почему же? — крикнула из грота Пиппи. — Вас что, особенно забавляет игра в чехарду? А я думала, что так же весело играть в козла!

Джим и Букк удивленно обернулись и увидели, как наверху из грота высовывают головы Пиппи и другие дети. Восторженная усмешка расплылась на лицах бандитов.

— Вот и детеныши, — сказал Джим.

— Отлично! — произнес Букк. — Матч с ними не составит для нас труда.

Но на всякий случай они решили пойти на хитрость. Ведь откуда им знать, где детеныши прячут свой жемчуг, и поэтому лучше заманить их дружелюбием и приветливостью. Они притворились, будто приплыли на остров куррекурредутов вовсе не для того, чтобы завладеть жемчугом, а только ради небольшой приятной экскурсии. Им было жарко, они вспотели, и Букк предложил для начала искупаться.

— Я только поплыву обратно к нашему судну и возьму плавки, — предложил он.

Так он и сделал. Между тем Джим одиноко стоял на берегу.

— Хорошее здесь место для купанья? — обратился он к детям заискивающим голосом.

— Отличное, — ответила Пиппи. — Особенно для акул. Они купаются здесь каждый день.

— Болтовня! — буркнул Джим. — Никаких акул здесь не видно.

Но, во всяком случае, он немного забеспокоился, и когда Букк вернулся обратно с плавками, он сообщил ему, что сказала Пиппи.

— Чушь! — возмутился Букк. И, обращаясь к Пиппи, закричал: — Это ты говоришь, что купаться здесь опасно?

— Нет! — ответила Пиппи. — Этого я никогда не говорила.

— Как! — сказал Джим. — Может, ты не говорила, что здесь водятся акулы?

— Да, это я говорила. Но то, что это опасно, — не-a, я не собираюсь утверждать, что это так. Мой дедушка, мамин папа, сам купался здесь в прошлом году.

— Ну, тогда ладно, — сказал Букк.

— И дедушка вернулся домой из больницы уже в нынешнюю пятницу, — продолжала Пиппи. — С самыми клевыми деревянными ногами, какие когда-нибудь выпадали на долю какому-либо старикашке.

Она задумчиво сплюнула в воду.

— Так что совершенно нельзя утверждать, что это опасно. Хотя часть рук и ног остается у акулы, если тут купаться. Но раз деревянные ноги стоят не больше одной кроны пара, то я не думаю, что вы из ничтожной жадности откажетесь от освежающего купанья.

Она еще раз сплюнула.

— Вообще-то мой дедушка как ребенок. Он говорит, что этим ногам просто цены нет, когда выходишь из дому и ввязываешься в драку.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Букк. — Я думаю, что ты врешь. Твой дедушка, должно быть, старый человек. Он, верно, не ввязывается ни в какие драки.

— Он не ввязывается?! Он самый злобный из всех, кто когда-либо тяпал своего врага по черепушке деревянной ногой. Он жить не может, если не подерется и утром и вечером. Он тогда в бешеной злобе кусает самого себя за нос.

— Болтовня! — отрезал Букк. — Никто не может кусить самого себя за нос.

— А вот и может! — заверила его Пиппи. — Тогда он залезает на стул.

Букк немного поразмыслил над этим заявлением, но потом ругнулся и сказал:

— Я не в силах дольше слушать твои глупые россказни. Идем, Джим, разденемся.

— Вообще-то, должна вам сказать, — продолжала Пиппи, — что у дедушки самый длинный нос в мире. Он держит пятерых попугаев, и все пятеро помещаются у него на носу.

Но тут Букк просто рассвирепел.

— Знаешь что, ты, рыжая бестия? Ты и вправду самая лживая девчонка в мире, какую мне только доводилось встречать! И тебе не стыдно? Неужто ты в самом деле хочешь мне внушить, что пятеро попугаев могут сидеть на носу твоего дедушки? Признавайся, что это вранье!

— Да, — горестно сказала Пиппи, — да, это вранье.

— Вот видишь, — удовлетворенно заметил Букк. — Что я говорил!

— Это — жуткое, ужасное вранье, — еще более горестно сказала Пиппи.

— Да, я это сразу понял, — произнес Букк.

— Потому что пятому попугаю, — заорала, разразившись слезами, Пиппи, — приходится стоять на одной ноге!

— Убирайся к черту! — выругался Букк.

И вместе с Джимом он зашел за куст переодеться.

— Пиппи, у тебя ведь нет никакого дедушки, — упрекнула подругу Анника.

— Не-а, — сказала Пиппи. — А разве он обязательно должен быть?

Букк первым натянул на себя плавки.

Элегантно нырнув со скалы в море, он отплыл от берега. Дети, сидевшие наверху в гроте, с напряженным интересом смотрели на него. И увидели вдруг плавник акулы, который блеснул на миг над поверхностью воды.

— Акула, акула! — закричал Момо.

Букк, который с величайшим удовольствием месил воду, повернул голову и увидел, что навстречу ему движется ужасное кровожадное чудовище.

Пожалуй, никогда на свете никто не плавал с такой быстротой, как это сделал Букк. За две минуты он достиг суши и ринулся вон из воды на берег. Он был взбешен и напуган и, казалось, думал, будто Пиппи виновата в том, что в воде водятся акулы.

— Есть у тебя совесть, девчонка! — завопил он. — Ведь море кишмя кишит акулами!

— А разве я утверждала что-нибудь другое? — спросила Пиппи, мило наклонив головку набок. — Я ведь не всегда вру, понятно?

Джим и Букк зашли за куст и снова оделись. Они решили, что теперь самое время подумать о жемчуге. Кто его знает, сколько времени собираются отсутствовать капитан Длинныйчулок и другие!

— Послушайте-ка, малыши, — сказал Букк. — Я слышал, как кто-то говорил, будто бы в здешних местах хорошо ловится жемчуг. Не знаете ли вы, это — правда?

— Правда ли это! — воскликнула Пиппи. — Куда ни пойдешь внизу по морскому дну, раковины с жемчужинами так и трещат под ногами. Спускайся вниз и посмотри. Тогда сам увидишь.

Но Букк не захотел спускаться вниз.

— В каждой раковине — большие жемчужины, — продолжала Пиппи. — Примерно такие, как эта.

Она выставила гигантскую сверкающую жемчужину.

Джим и Букк так оживились, что едва могли устоять на месте.

— И много у вас там таких? — спросил Джим. — Мы бы хотели их у вас купить.

Это было сплошное вранье! У Джима и Букка не было денег, чтобы покупать жемчужины. Они хотели раздобыть их хитростью.

— Да, пожалуй, у нас тут, в гроте, по меньшей мере пять-шесть литров жемчужин, — ответила Пиппи.

Джим и Букк не могли скрыть своего восторга.

— Отлично! — воскликнул Букк. — Идите сюда с ними, мы купим их все сразу.

— Ну уж фигушки! — возмутилась Пиппи. — А вы подумали, чем тогда бедные дети станут играть в пульку?

Понадобился целый час бесполезных разговоров, прежде чем Джим и Букк поняли, что им не удастся выманить у детей жемчужины. Но что нельзя получить хитростью, то можно взять силой.

Теперь они ведь знали, где находится жемчуг. Нужно было только вскарабкаться наверх, в грот, и взять их.

Вскарабкаться наверх, да, вот именно. Пока шли рассуждения и разговоры, Пиппи осторожно убрала лубяную веревку. Теперь она в полной сохранности лежала в гроте. Попытка вскарабкаться наверх вовсе не казалась Джиму и Букку безумно заманчивой. Но никакого другого выхода явно не было.

— Полезай ты, Джим, — сказал Букк.

— Нет, полезай ты, Букк, — сказал Джим.

— Полезай ты, Джим, — приказал Букк.

Он был сильнее Джима. Так что Джим начал карабкаться наверх. Он отчаянно хватался за все уступы, до которых мог дотянуться. Холодный пот лил у него по спине.

— Ради бога, держись крепче, чтобы не плюхнуться вниз, — ободряюще сказала Пиппи.

И тогда Джим рухнул вниз. Букк бесновался, орал и ругался на берегу. Джим тоже закричал, потому что увидел, как две акулы держат курс по направлению к нему. Когда они были уже на расстоянии не больше метра от него, Пиппи бросила вниз кокосовый орех, и он упал прямо перед ними. Это испугало акул как раз на то время, которое понадобилось Джиму, чтобы успеть доплыть до берега и влезть наверх, на невысокое плато. Вода стекала с его одежды, и вид у него был крайне жалкий.

Букк стал ругать его.

— Попробуй сам — увидишь, как это легко, — посоветовал Джим.

— Я хотя бы покажу тебе, как это нужно делать. — Букк рассердился и стал карабкаться наверх.

Все дети смотрели на него. Анника даже чуточку испугалась, когда он стал подниматься все ближе и ближе.

— Ой, ой, туда не ползи, а не то плюхнешься вниз, — предупредила Пиппи.

— Куда? — спросил Букк.

— Туда! — сказала Пиппи и показала вниз.

Букк посмотрел себе под ноги.

— Что за дела! Если так пойдет дальше, понадобится слишком много кокосовых орехов, — минуту спустя сказала Пиппи, бросая еще один кокосовый орех, чтобы помешать акулам съесть Букка, беспомощно барахтавшегося в воде.

Но тот все-таки поднялся на берег, злой, как шмель, и ничуть не испуганный. Он тотчас стал снова карабкаться вверх, так как вбил себе в голову, что ему непременно надо попасть в грот и завладеть жемчужинами.

На этот раз дело пошло лучше. Когда он уже почти совсем достиг входа в грот, он ликующе закричал:

— Ну, детеныши, сейчас вы все получите сполна за все ваши штучки!

Тогда Пиппи высунула из грота указательный палец и ткнула его в живот.

— Бульк! — послышалось с моря.

— Тебе не мешало бы самому захватить с собой кокосовые орехи, когда ты полез наверх! — закричала ему вслед Пиппи, угостив следующую акулу кокосовым орехом по морде.

Но тут приплыло множество акул, и она была вынуждена сбросить в море целую кучу кокосовых орехов. Один из них угодил Букку прямо в голову.

— О, святой крест, это — ты? — спросила Пиппи, когда Букк заорал благим матом. — А сверху… ну прямо вылитая акула! Огромная и противная.

Джим и Букк решили выждать, когда дети покинут грот.

— Когда проголодаются, им придется смотаться оттуда, — злобно сказал Букк. — И тогда они увидят кое-что другое.

И он закричал детям:

— Мне жаль вас, но вам придется сидеть в гроте, пока не сдохнете от голода!

— У тебя доброе сердце, — похвалила бандита Пиппи. — Но ближайшие две недели тебе беспокоиться нечего. А потом мы, может быть, начнем для разнообразия есть кокосовые орехи.

Разбив большой кокосовый орех, она выпила молоко и стала есть дивную сердцевину.

Джим и Букк выругались. Солнце уже садилось, и они начали устраивать себе на берегу ночлег. Они не осмелились подгрести к судну и переночевать там, потому что дети могли бы выбраться из грота и удрать со всеми жемчужинами. Бандиты улеглись на камни в своей мокрой одежде. Это было ужасно неприятно.

А наверху, в гроте, сидели дети и, поблескивая глазами, ели кокосовые орехи и пюре из плодов хлебного дерева. Это было так вкусно, да и вообще все было жутко интересно! Время от времени они высовывали головы, чтобы взглянуть на Джима и Букка. Было уже так темно, что они едва могли разглядеть их на берегу. Но зато они слышали, как ругаются бандиты.

Внезапно начался проливной дождь, как это порой случается в тропиках. Потоки воды хлынули вниз с неба. Пиппи высунула самый-самый кончик носа из грота.

— И везет же людям! — закричала она Джиму и Букку.

— Что ты имеешь в виду? — с надеждой спросил Букк. Он подумал, что дети, быть может, уже раскаялись и хотят отдать им жемчужины. — Что ты имеешь в виду, говоря, что нам везет?

— Да подумать только, вечно вам везет! Вы ведь уже были промокшие, когда начался этот ливень. А не то бы вы промокли от нового дождя, верно?

Слышно было, как кто-то выругался внизу, но невозможно было различить, кто это — Джим или Букк.

— Спокойной ночи, спокойной ночи, спите хорошенько, — пожелала им Пиппи. — И мы собираемся сделать то же самое.

Все дети улеглись на пол грота. Томми и Анника пристроились поближе к Пиппи и держали ее за руку. Им было так хорошо! В гроте было в меру тепло и уютно. За стенами грота шумел дождь.

ПИППИ НАДОЕДАЮТ ДЖИМ И БУКК

Дети проспали всю ночь напролет, чего нельзя сказать о Джиме и Букке.

Они только сыпали проклятиями, а когда дождь кончился, стали грызться друг с другом: чья, мол, вина, что они не смогли захватить жемчужины, и кому вообще пришла в голову дурацкая идея отправиться на остров Куррекурредут. Но когда солнце взошло и высушило их мокрую одежду, а свежее личико Пиппи высунулось из грота и она пожелала им доброго утра, они еще более твердо, чем когда-либо, решили завладеть жемчужинами и уплыть отсюда богачами. Однако они не могли предвидеть, чем все кончится.

Между тем лошадь Пиппи начала беспокоиться, куда девались Пиппи, Томми и Анника. Господин Нильссон, вернувшийся после встречи с родичами в джунглях, беспокоился тоже. Еще ему любопытно было узнать, что скажет Пиппи, когда увидит, что он потерял свою маленькую соломенную шляпку. Господин Нильссон подпрыгнул и уселся на хвост лошади, и тогда лошадь затрусила рысцой, чтобы отыскать Пиппи. Вскоре они оказались на южной стороне острова. И увидели там, как Пиппи высунула голову из грота. Лошадь радостно заржала.

— Смотри, Пиппи, вот идет твоя лошадь! — закричал Томми.

— А господин Нильссон сидит у нее на хвосте! — закричала Анника.

Джим и Букк услыхали эти слова. Они услыхали, что лошадь, которая шла вдоль берега, принадлежала Пиппи, этой рыжей чуме, сидевшей наверху, в гроте.

Букк вышел вперед и схватил лошадь за гриву.

— Послушай-ка, ты, троллево отродье! — заорал он, обращаясь к Пиппи. — Сейчас я убью твою лошадь!

— Ты хочешь убить мою лошадь, которую я так крепко люблю? — спросила Пиппи. — Мою милую, славную, добрую лошадку? Не может быть!

— Да, я, пожалуй, вынужден это сделать, — сказал Букк. — Раз ты не хочешь спуститься сюда и отдать нам все жемчужины. Все до единой, заруби это себе на носу! А не то я укокошу твою лошадь в одну минуту.

Пиппи серьезно посмотрела на него.

— Милый мой! — сказала она. — Я прошу тебя как могу, от всего сердца, не убивай мою лошадь и позволь детям сохранить свои жемчужины.

— Слышала, что я сказал? — прикрикнул на нее Букк. — Сию же минуту подавай сюда жемчужины, а не то…

А затем тихим голосом сказал Джиму:

— Подожди только, пусть она явится с жемчугом. Я так отколочу ее, так изукрашу синяками в благодарность за эту ночь на камнях и за этот дождь! А лошадь возьмем с собой на борт и продадим на какой-нибудь другой остров.

И, обращаясь к Пиппи, закричал:

— Ну, так как? Ты идешь или не идешь?

— Да, пожалуй, тогда я спущусь, — сказала Пиппи. — Но не забудь, ты сам просил об этом.

Она так легко прыгала по маленьким скалистым уступам, словно это была самая ровная дорожка для прогулок. И вот она соскочила вниз, к Букку, и Джиму, и лошади. Она остановилась перед Букком. Она стояла, маленькая и худенькая, с маленькой узкой повязкой на бедрах и с двумя рыжими косичками, торчащими в разные стороны. Глаза ее светились опасным блеском.

— Где у тебя жемчужины, девчонка?! — заорал Букк.

— Жемчужины мы сегодня искать не будем, — заявила Пиппи. — Поиграем лучше в чехарду.

Тут Букк взвыл так, что это заставило задрожать Аннику, сидевшую наверху, в гроте.

— Ну, теперь-то я и вправду укокошу и лошадь и тебя! — заорал Букк и ринулся на Пиппи.

— Полегче на поворотах, добрый человек, — предупредила Пиппи.

Схватив Букка за талию, она подбросила его в воздух на три метра. Падая, он довольно сильно ударился о скалу. Тут Джим разъярился. Он собрался нанести Пиппи ужасающий удар, но она с легким довольным смешком отскочила в сторону. Через секунду Джим тоже взлетел к светлому утреннему небу.

И вот они оба — Джим и Букк — сидели на скале и громко стонали. Пиппи подошла и схватила их — каждого одной рукой.

— Стыдно быть такими психами и играть до одури в чехарду, — сказала она. — Нельзя же всю дорогу развлекаться!

Она отнесла их вниз, к лодке, и швырнула туда.

— А теперь отчаливайте и попросите вашу мамочку дать вам пять эре на каменные шарики, — сказала она. — Уверяю вас, играть ими так же хорошо, как и жемчужинами.

Немного погодя кораблик унесся от острова Куррекурредут. С тех пор он никогда не показывался в здешних водах.

Пиппи погладила свою лошадь. Господин Нильссон вспрыгнул на плечо девочки. А за дальней оконечностью острова показалась длинная флотилия каноэ. Это плыли капитан Длинныйчулок и сопровождавшие его матросы и туземцы; все они возвращались домой с доброй охоты. Пиппи стала кричать и махать им рукой, а они приветствовали детей взмахами коротких широколопастных весел.

Затем Пиппи снова быстро натянула веревку, так что Томми, и Анника, и другие дети смогли, не рискуя жизнью, покинуть грот. А когда каноэ час спустя причалили в маленький залив возле «Попрыгуньи», то вся орава детей уже стояла на берегу, встречая их.

Капитан Длинныйчулок погладил Пиппи.

— Все было спокойно? — спросил он.

— Абсолютно! — ответила Пиппи.

— Но, Пиппи, пожалуй, это было вовсе не так, — поправила ее Анника. — Ведь чуть не случилась большая беда.

— Да, да-да, ясное дело, я совсем забыла, — сказала Пиппи. — Спокойно здесь, ясное дело, не было, папа Эфраим. Как только ты повернулся к нам спиной, чего тут только не случилось.

— Да, но, дитя мое, что же произошло? — обеспокоенно спросил капитан Длинныйчулок.

— Жуткое дело, — ответила Пиппи. — Господин Нильссон потерял свою соломенную шляпку.

ПИППИ ПОКИДАЕТ КУРРЕКУРРЕДУТИЮ

Прекрасные дни следовали один за другим, прекрасные дни в теплом прекрасном мире, полном солнца, сверкающей синей воды и благоухающих цветов.

Томми и Анника так загорели, что их почти невозможно было отличить от куррекурредутских детей. А личико Пиппи почти целиком покрыли веснушки.

— Это путешествие становится для меня настоящим лечебным курсом красоты, — удовлетворенно говорила она. — Лицо у меня еще более веснушчатое и красивое, чем когда-либо. Если так будет продолжаться, я стану просто неотразима.

Собственно говоря, Момо и Моана и все другие куррекурредутские дети думали, что Пиппи и без того неотразима. Им никогда не бывало так весело, как теперь, и они так же полюбили Пиппи, как Томми и Анника. Кроме того, они, само собой, любили и Томми, и Аннику, а Томми и Анника, со своей стороны, отвечали им взаимностью. Поэтому им и было так приятно всем вместе, и они без конца играли и играли целые дни напролет. Часто они сидели в гроте. Пиппи притащила туда одеяла, и они могли ночевать там, когда хотели. Она сплела также веревочную лестницу, которая доходила до самой поверхности воды под гротом. И все дети взбирались наверх и опускались вниз по веревочной лестнице, и купались и плескались вволю. Конечно же, теперь они могли там купаться. Пиппи огородила большое пространство сетью, так что акулы не могли к ним подобраться. И как весело было вплывать во все эти гроты, наполненные водой, и выплывать оттуда! И даже Томми с Анникой научились нырять за раковинами и жемчужинами. Первая жемчужина, которую нашла Анника, была большая, красивая и розовая. Она решила взять ее домой, чтобы вставить в кольцо. Это будет память о Куррекурредутии.

Иногда они играли в игру, в которой Пиппи была Букком, пытавшимся ворваться в грот, чтобы украсть жемчужины. Тогда Томми подтягивал наверх веревку, и Пиппи приходилось карабкаться по скалистым уступам как можно искуснее. Все дети кричали: «Букк идет, Букк идет!» — когда она всовывала голову в грот. И тогда им всем по очереди разрешалось тыкать ее пальцами в живот, так что она спиной падала в море. А там, внизу, плескалась так, что одни ее ноги торчали из воды. Дети же хохотали, надрывая животики, и чуть не вываливались из грота.

Когда им надоедал грот, они могли находиться в своем бамбуковом жилище. Взрослые помогали детям строить дом, но большую его часть, ясное дело, построила сама Пиппи. Дом был абсолютно квадратный, сложенный из тонких бамбуковых стволов, а по полу и по крыше можно было ползать и карабкаться как угодно. Совсем рядом с домом стояла высокая кокосовая пальма. Пиппи вырубила в пальме ступеньки, так что можно было взбираться на самую верхушку. Оттуда открывался чудесный вид. Между двумя другими пальмами Пиппи повесила качели из луба гибискуса. Это было просто замечательно. Если сильно-пресильно раскачаться и на самой большой скорости броситься вниз с качелей, то приводнишься в море. Пиппи раскачивалась так высоко и залетала так далеко в воду, что сама говорила:

— В один прекрасный день я, верно, плюхнусь вниз в Австралии, и не очень весело придется тому, кому я упаду на голову.

Дети ходили также на прогулки в джунгли. Там подымалась высокая гора и с горного склона сбегал водопад. Пиппи вбила себе в голову, что ей необходимо прокатиться по водопаду в бочонке, что она и сделала. Она притащила с собой один из бочонков с «Попрыгуньи» и влезла в него. Момо и Томми накрыли бочонок крышкой и столкнули его в водопад. Он помчался со страшной скоростью, а под конец разбился. Все дети видели, как Пиппи исчезает в водных потоках, и не надеялись увидеть ее когда-нибудь снова. Но она внезапно вынырнула из водопада, выбралась на сушу и сказала:

— Такие вот бочки для воды развивают мировую скорость!

Да, так проходили дни, один за другим. Но вскоре предстоял период дождей, когда капитан Длинныйчулок, по своему обыкновению, запирался в королевской хижине и размышлял о смысле жизни. И он боялся, что Пиппи станет неуютно на острове Куррекурредут. Томми и Анника начали все чаще и чаще задавать себе вопрос: как там дома, как там мама и папа? Им очень хотелось попасть домой к рождественскому вечеру. Поэтому они не слишком, как и следовало ожидать, огорчились, когда Пиппи однажды утром сказала:

— Как вы посмотрите на то, чтобы снова вернуться на Виллу Вверхтормашками?

Для Момо, и Моаны, и других куррекурредутских детей настал, ясное дело, самый горестный день, когда они увидели, как Пиппи, и Томми, и Анника поднимаются на борт «Попрыгуньи», чтобы отплыть домой. Но Пиппи обещала, что они часто-часто будут возвращаться на остров. Куррекурредутские дети сплели венки из белых цветов и повесили их, прощаясь, на шею Пиппи, и Томми, и Аннике. А прощальная песня маленьких куррекурредутов так жалобно летела вслед за ускользающим вдаль кораблем!

Капитан Длинныйчулок также стоял на берегу. Он был вынужден остаться и править островом. Вместо него Фридольф взялся доставить детей домой. Капитан Длинныйчулок задумчиво сморкался в большой носовой платок, которым пользовался, когда нюхал табак, и махал рукой на прощанье. Пиппи, и Томми, и Анника плакали так, что слезы брызгали у них из глаз, и махали, и махали руками капитану Длинныйчулок и маленьким чернокожим ребятишкам, пока те не скрылись из виду.

Во время обратного путешествия дул чудесный попутный ветер.

— Давайте-ка лучше одевайтесь заранее потеплее, пока мы еще не доплыли до Северного моря, — сказала Пиппи.

— Вот еще! — воскликнули Томми и Анника.

Вскоре выяснилось, что «Попрыгунья», несмотря на великолепный попутный ветер, не сможет попасть домой к Рождеству. Услыхав это, Томми и Анника страшно огорчились. Подумать только — ни рождественской елки, ни рождественских подарков!

— Пожалуй, мы с таким же успехом могли бы остаться на острове, — с досадой сказал Томми.

Анника подумала о маме и папе и решила, что все равно, в любом случае, следует вернуться домой. Но в одном Томми и Анника были едины: жалко, что они останутся без рождественского праздника.

Темным вечером в начале января Пиппи, и Томми, и Анника увидели, что навстречу им снова светят огни их маленького городка. Они были дома.

— Ничего себе вышла прогулочка в Тихий океан! — сказала Пиппи, спускаясь со своей лошадью по сходням.

Никто не встретил их на берегу, потому что никто не знал, когда они вернутся домой. Пиппи посадила на лошадь Томми, и Аннику, и господина Нильссона, и они поехали вместе с ней верхом к Вилле Вверхтормашками. Лошади пришлось основательно потрудиться, потому что улицы и дороги были занесены снегом. Томми и Анника неотрывно смотрели вперед сквозь снежную пургу. Скоро они будут дома, у мамы с папой. И внезапно они почувствовали, что соскучились по родителям.

В доме семьи Сёттергрен гостеприимно горел свет, а через окно можно было увидеть маму и папу Томми и Анники, сидевших за обеденным столом.

— Там — мама и папа! — сказал Томми, и у него был очень довольный голос, когда он произносил эти слова.

Но на Вилле Вверхтормашками, доверху засыпанной снегом, было совершенно темно.

Анника пришла в отчаяние при одной лишь мысли о том, что Пиппи войдет туда одна.

— Милая Пиппи, ты не могла бы переночевать у нас первую ночь? — спросила она.

— Не-а, — ответила Пиппи, барахтаясь в снегу перед калиткой. — Мне надо сначала навести хотя бы небольшой порядок на Вилле Вверхтормашками.

И она двинулась дальше через глубокие снежные сугробы, доходившие ей до пояса. Лошадь семенила сзади.

— Да, но ты только подумай, как тебе будет холодно в доме, — уговаривал девочку Томми. — Там ведь так давно не топили!

— Пустяки, — сказала Пиппи. — Лишь бы сердце было теплым и тикало нормально, тогда не замерзнешь.

ПИППИ ДЛИННЫЙЧУЛОК НЕ ЖЕЛАЕТ СТАТЬ ВЗРОСЛОЙ

О, как мама и папа Томми и Анники обнимали своих детей, и как целовали, а потом накрыли стол и накормили их чудесным ужином, а потом еще подоткнули им одеяла, когда дети улеглись в свои кроватки. Потом родители долго-предолго сидели на краю кроваток и слушали рассказы детей о всех чудесах, которые им довелось пережить на острове Куррекурредут. Они все так радовались! И только одно омрачало их радость — мысль о Рождестве. Томми и Анника не хотели говорить маме, как они огорчены тем, что остались без рождественской елки и без рождественских подарков; но так оно и было. Дома им все казалось таким непривычным, как это бывает всегда, когда возвращаешься из долгого путешествия. И до чего было бы здорово, если бы они вернулись домой в сочельник!

У Томми и Анники также немножко болела душа, когда они думали о Пиппи. Теперь она, ясное дело, лежит там на Вилле Вверхтормашками ногами на подушке, и никого нет рядом с ней сейчас, и никто не подтыкает ей одеяло. И они решили пойти к ней завтра с самого утра.

Но назавтра мама не захотела их отпускать, ведь она так давно их не видела! И вообще, к ним на обед должна была прийти бабушка, поздравить внуков со счастливым возвращением домой. Томми и Анника беспокоились: что там Пиппи делает целый день одна? Когда вечером начало темнеть, они наконец не выдержали.

— Милая мама, мы должны пойти поздороваться с Пиппи, — сказал Томми.

— Ну, бегите! Но не оставайтесь там слишком поздно.

Когда они подошли к садовой калитке Виллы Вверхтормашками, то остановились как вкопанные и только смотрели во все глаза. Все выглядело почти как на рождественской открытке. Вилла так мягко утопала в снегу, а окна были весело освещены! На веранде горел факел, отбрасывая свет далеко-далеко на белый снежный покров перед домом. Дорожка, ведущая к веранде, была основательно расчищена, так что Томми и Аттике не пришлось барахтаться в сугробах.

Как раз когда они отряхивали с себя снег на веранде, открылась дверь и на пороге появилась Пиппи.

— Счастливого Рождества в моей лачуге! — сказала она.

Затем провела их на кухню. А там, они не поверили своим глазам, стояла рождественская елка! Свечи были зажжены, и горело семнадцать светильников в виде домовых, да так, что только треск стоял и вокруг распространялся уютный запах. Стол был накрыт, и на нем стояли рождественская каша, и окорок, и колбаса, и другие всевозможные рождественские яства. Да, даже пряники — в виде домовых! В очаге пылал огонь, а возле дровяного ларя стояла лошадь и бодро била копытом. Господин Нильссон прыгал взад и вперед по елке между светящимися домовыми.

— Хорошо бы его нарядить рождественским ангелом, — сказала Пиппи, — да вряд ли он станет сидеть тихо и спокойно.

Томми и Анника молча стояли посреди кухни, совершенно ошеломленные.

— Ах, Пиппи, — выговорила наконец Анника, — до чего ж замечательно! Как ты успела все это сделать?

— У меня все в руках спорится, — ответила Пиппи.

Томми и Анника внезапно почувствовали, что ужасно рады и счастливы.

— До чего здорово, что мы снова дома, на Вилле Вверхтормашками, — сказал Томми.

Они уселись вокруг стола и получили огромные порции окорока, и рисовой каши, и колбасы, и пряников. Ели и думали, что это еще вкуснее бананов и плодов хлебного дерева.

— Да, но, Пиппи, сейчас вовсе не Рождество, — сказал Томми.

— Нет, Рождество! Календарь Виллы Вверхтормашками немножко запаздывает. Надо будет отнести его к календарщику и починить.

— Вот здорово! — воскликнула Анника. — Значит, у нас все-таки Рождество! Хотя и без рождественских подарков.

— Ой, хорошо, что ты произнесла это слово, — сказала Пиппи. — Я спрятала ваши подарки. Вам самим придется их искать.

Лица Томми и Анники вспыхнули от восторга, и они кинулись искать свои подарки. В дровяном ларе Томми нашел большой пакет, на котором было написано: «ТОММИ». В пакете лежал красивый ящичек с красками. Анника нашла под столом пакет, на котором было написано ее имя, а внутри был красивый красный зонтик.

— Я смогу взять его с собой на остров Куррекурредут, когда мы в следующий раз поплывем туда, — обрадовалась Анника.

На самом верху под колпаком очага висело два пакета. В одном был игрушечный джип для Томми, а во втором — кукольный сервиз для Анники. На хвосте у лошади висел маленький-премаленький пакетик, и там лежали часы, предназначенные для детской Томми и Анники.

Когда они отыскали все свои рождественские подарки, то в порыве благодарности крепко обняли Пиппи. Подойдя к кухонному окну, она посмотрела на снег, покрывавший весь сад.

— Завтра построим большой снежный дом, — сказала она. — И зажжем свечи, которые будут гореть в нем по вечерам.

— О да, давайте! — воскликнула Анника, все более и более довольная тем, что вернулась домой.

— Я думаю, нам надо соорудить лыжную горку: сверху, прямо с крыши — и вниз, в сугробы, — сказала Пиппи. — Я собираюсь научить лошадь кататься на лыжах. Только никак не могу придумать, сколько лыж ей надо — четыре или только две.

— Ох и весело будет нам завтра! — сказал Томми. — Какое счастье, что мы приехали домой прямо в разгар рождественских каникул.

— Нам всегда будет весело, — сказала Анника. — И здесь, на Вилле Вверхтормашками, и на острове Куррекурредут, всюду и везде.

Пиппи в знак согласия кивнула головой. Все втроем забрались они на кухонный стол. Внезапно лицо Томми омрачилось.

— Не хочу никогда становиться взрослым, — решительно сказал он.

— И я тоже, — заявила Анника.

— Да, ничего в этом хорошего нет, — согласилась Пиппи. — Взрослым никогда не бывает весело. У них вечно уйма скучной работы, дурацкие платья и куминальные налоги.

— Это называется «коммунальные налоги», — поправила ее Анника.

— Все равно, такая же муть, — возразила Пиппи. — И еще они напичканы предрассудками и всякой ерундой. Они думают, что стрясется ужасное несчастье, если сунуть в рот нож во время еды, и все такое прочее.

— Они не умеют даже играть, — сказала Анника. — Фу, ужасно, если придется стать взрослым!

— Кто сказал, что нужно стать взрослым? — спросила Пиппи. — Если я не ошибаюсь, у меня есть где-то несколько пилюлек.

— Каких пилюлек? — спросил Томми.

— Несколько мировых пилюлек для того, кто не желает стать взрослым, — объяснила Пиппи и соскочила со стола.

Она искала повсюду — в шкафу, в ящиках и ларях, и через некоторое время появилась, держа в руках нечто, точь-в-точь похожее на три желтых горошины.

— Горошины! — удивился Томми.

— Ты так думаешь?! — спросила Пиппи. — И вовсе это не горошины, а пилюльки. Я давным-давно получила их в Рио[30] от одного старого индейского вождя, когда случайно упомянула, что вовсе не хочу стать взрослой.

— И эти вот маленькие таблетки могут помочь? — усомнилась Анника.

— Ну да! — заверила ее Пиппи. — Но проглотить их надо в темноте и при этом сказать вот что:

Славная милая крумеляка,

Не хочу я стать взрослякой…

— Ты, верно, имеешь в виду «взрослой», — сказал Томми.

— Сказала «взросляка», значит, то самое я и имею в виду — «взросляку». В этом-то и весь секрет. Большинство людей говорит: «взрослый», «взрослая», а опаснее этого ничего не бывает. Потому что тогда начинаешь расти шибче, чем прежде. Жил-был однажды мальчик, который ел вот такие пилюльки. И он сказал «взрослый» вместо «взросляка». Тут он как начал расти, — до смерти испугаешься. На несколько метров в день! До чего ж печально! Но, во всяком случае, пока он пасся и кормился прямо с яблоневых деревьев, примерно как жираф, это было довольно удобно. Но вскоре это перестало получаться, он был слишком длинный. Когда к нему домой приходили какие-нибудь тетеньки и здоровались с ним и им надо было сказать ему: «О, какой ты стал большой и умный!», то им приходилось кричать в мегафон, чтобы он услыхал их слова. У этого мальчика ничего нельзя было увидеть, кроме его длинных, тонких ног, исчезавших среди туч, словно флагштоки. А что было, когда он принялся лизать солнце! У него на языке появился волдырь. Тогда он так заорал, что внизу, на земле, увяли цветы. Но это было последним признаком его жизни. И никогда больше никто о нем не слышал. Хотя ноги, думается мне, по-прежнему бродят внизу там, в Рио, и мешают движению.

— Я боюсь есть какие-то пилюли, — испуганно сказала Анника. — А вдруг я ошибусь и скажу не то, что надо?

— Ты не ошибешься, — утешила ее Пиппи. — Если б я думала, что ты можешь ошибиться, я не давала бы тебе никаких пилюль. Потому что стало бы очень скучно, если бы пришлось играть только с твоими ногами. Томми, я и твои ноги! Да, веселенькая была бы компания!

— Фу, да не ошибешься ты, Анника! — сказал Томми.

Они погасили рождественские свечи. На кухне стало совершенно темно, только перед очагом, где за дверцами пылал огонь, лежал кружок света. Они молча уселись в кружок посреди комнаты. Пиппи дала Томми и Аннике по таблетке крумеляки. От любопытства у них по спине пробегал холодок. Подумать только: мгновение — и эти удивительные пилюльки будут лежать у них в животе, а потом они никогда, никогда не станут взрослыми. Это было замечательно!

— Давайте, — шепнула Пиппи.

Они проглотили по таблетке.

— Славная, милая крумеляка, не желаю стать взрослякой! — хором произнесли они все трое.

Дело было сделано. Пиппи зажгла висячую лампу.

— До чего здорово! — сказала она. — Теперь мы можем оставаться детьми. У нас никогда не будет мозолей и прочей ерунды. Хотя ведь пилюльки лежали в моем шкафу так долго, что нельзя быть железно уверенной в том, что они не утратили свою силу. Но будем надеяться на лучшее, верно?

Аннике вдруг пришла в голову одна мысль.

— Пиппи! — испуганно воскликнула она. — Ты ведь собиралась стать морской разбойницей, когда станешь взрослой.

— Тьфу, я все равно могу стать морской разбойницей, — сказала Пиппи, — такой маленькой-премаленькой вредной морской разбойницей, которая сеет смерть и разрушение, во всяком случае вокруг себя.

Она немножко подумала.

— Послушайте, — сказала она, — послушайте. Вдруг когда-нибудь, через много лет, явится какая-нибудь тетенька, будет проходить мимо и увидит, как мы играем здесь, в саду. И, может, она спросит тебя, Томми: «Сколько тебе лет, дружок?» А ты ответишь тогда: «53 года, если не ошибаюсь».

Томми радостно засмеялся.

— Тогда она, верно, подумает, что я просто коротыш, — сказал он.

— Да, ясное дело, — согласилась Пиппи. — Но тогда ты сможешь ответить, что, когда ты был меньше, ты был больше.

Тут как раз Томми и Анника вспомнили, что мама не велела им слишком долго оставаться у Пиппи.

— Нам, наверное, пора идти домой, — сказал Томми.

— Но мы снова придем завтра, — сказала Анника.

— Прекрасно! — сказала Пиппи. — Начнем строить снежный дом в восемь часов утра.

Она проводила их до калитки, и ее рыжие косички болтались во все стороны, когда она бежала обратно на Виллу Вверхтормашками.

— Подумать только, — сказал Томми чуть позднее, когда чистил зубы, — подумать только, если бы я не знал, что это пилюльки крумеляки, то мог бы поспорить, что это — обыкновенные горошины.

Анника стояла у окна детской в розовой пижамке и смотрела в сторону Виллы Вверхтормашками.

— Ура, я вижу Пиппи! — в восторге закричала она.

Томми также поспешил к окну. Да, конечно! Теперь, когда на деревьях больше не было листвы, можно было заглянуть даже на кухню к Пиппи. Пиппи сидела у стола, склонив голову на руки. С мечтательным выражением в глазах смотрела она на колеблющееся пламя стоявшей перед ней маленькой свечи.

— Она… она кажется такой одинокой, — сказала Анника, и голос ее чуть задрожал. — О, Томми, скорей бы уж было утро, чтоб нам сразу же к ней пойти.

Они молча стояли у окна, всматриваясь в зимний вечер. Над крышей Виллы Вверхтормашками светили звезды. Там, в доме, была Пиппи. Она будет там вечно. Странно было думать об этом. Пройдут годы, но Пиппи, и Томми, и Анника не станут взрослыми. Если только, понятно, пилюли крумеляки не потеряли свою силу! Настанут новые весны и лета, и новые осени и зимы, но их игры будут продолжаться. Утром они выстроят снежный дом и спустят трамплин с крыши Виллы Вверхтормашками. Когда настанет весна, они будут карабкаться на дуплистый дуб, где растет лимонад, они будут играть в искальщиков вещей и ездить верхом на лошади Пиппи, будут сидеть в дровяном ларе и рассказывать разные истории. А иногда они, быть может, будут также путешествовать на остров Куррекурредут, чтобы повидаться с Момо, Моаной и другими детьми. Но они вечно будут возвращаться на Виллу Вверхтормашками. Да, это была на редкость утешительная мысль — Пиппи вечно будет жить на Вилле Вверхтормашками.

— Вот сейчас она посмотрит в нашу сторону, и мы помашем ей рукой, — сказал Томми.

Но Пиппи смотрела прямо перед собой мечтательными глазами. А потом погасила свечу.

Людмила Брауде

Лучшая в мире Астрид!

«А вы могли бы написать книгу для взрослых?» — спрашивают иногда замечательную писательницу Астрид Линдгрен, которую называют «Андерсен наших дней» и «Волшебница из Швеции». Ту, которая создала Малыша и Карлссона, Пиппи Длинныйчулок, Мио, Эмиля из Лённеберги, Калле Блумквиста, целых трех Расмусов, Лотту с улицы Бузотеров, Ронью, дочь разбойника, Чёрвен с острова Сальткрока и многих-многих других, ставших знаменитыми литературных героев. «Нет, я не хочу писать для взрослых, — раз и навсегда ответила Линдгрен. — Я хочу писать для читателей, которые способны творить чудеса. А чудеса творят дети, когда читают книги. Они берут наши убогие мысли и слова, они вселяют в них жизнь и блеск…»

Линдгрен хочет писать только для детей еще и потому, что в ее душе до сих пор живет ребенок, живет она сама. В ее памяти живы картины, запахи, вкусы и звуки ушедшего детства. Порой все это ощущается так же остро, как в те далекие времена. «Нет! — рассуждает сама с собой писательница. — Не совсем так, как тогда! Но я еще не забыла, еще я могу вспомнить чувство блаженства, охватившего меня при виде того самого куста шиповника на бычьем выгоне, который впервые заставил меня понять, что такое красота…»

Линдгрен не может забыть своих первых впечатлений, она остается во власти детства, как героиня одной из ее книг Пиппи Длинныйчулок, которая считает, что взрослым никогда не бывает весело. И она не желает стать взрослой… Линдгрен наблюдает и хорошо знает жизнь, знает взрослых и детей… Но когда ее спрашивают, черпает ли она вдохновение в собственных детях или внуках, писательница отвечает, что только один-единственный ребенок на свете может ее вдохновить: тот, которым была когда-то она сама. Линдгрен — человек очень необычный, оригинальный. Ей есть о чем рассказать детям, и она хорошо знает, как надо рассказывать и какой должна быть настоящая детская книга.

Обращаясь к молодому автору, который хочет творить для детей, писательница советует ему писать так, чтобы весело было только детям, а не взрослым, писать так, чтобы было весело детям и взрослым, но никогда не писать так, чтобы веселились только взрослые. Она считает, что сочинять для детей необычайно весело. Надо только писать свободно и от всего сердца! «Если ты спросишь меня, — говорит Линдгрен, — какой должна быть детская книга, я после долгого раздумья отвечу: она должна быть хорошей. Уверяю тебя, я долго думала об этом, но другого ответа не нахожу. Она должна быть хорошей… Если ты захочешь, — продолжает она, — написать потрясающую книгу для детей о том, как трудно и невозможно быть в нашем мире человеком, ты должен иметь на это право. Если ты хочешь написать о расовом угнетении и классовой борьбе, ты должен иметь на это право. И если ты хочешь написать только о цветущем островке в объятиях шхер, ты фактически должен иметь право и на это…»

Сама Линдгрен пишет о многом. Ее книги могут читать люди любого возраста с той самой минуты, как только начинают любить сказки. Линдгрен всегда хочется написать такую книжку, которая понравилась бы ей самой в детстве. А Линдгрен понравилось бы, если бы с ней разговаривали искренне и серьезно. И она не скрывает от маленьких читателей, что в мире есть нищета, горе, страдания и болезни. И люди, которые с трудом сводят концы с концами в современной Швеции. И о том, что может огорчить ребенка.

В 1978 году Линдгрен получила одну из международных премий, вручаемых защитникам мира. «Мы живем в беспокойном тревожном мире, — сказала писательница, — и я, как мать, часто думаю, что ждет миллионы тех, у колыбели которых стоят сейчас их родители. Дети — наше будущее, воплощение наших надежд. И долг нас, взрослых, — защитить их будущее, обеспечить им мир, свободный от страха и ненависти».

Книги шведской писательницы оказали влияние уже на несколько поколений детей разных стран. Они учат доброте, нетерпимости к злу, честности, гуманности. Учат не только детей, но и взрослых. Взрослых — вдумчивому, серьезному отношению к ребенку, уважению к нему, умению видеть в нем хотя и маленького еще, но человека.

Линдгрен — автор свыше тридцати пяти книг. Она лауреат многих шведских национальных и международных премий. Среди них полученная у нее на родине медаль, которая носит имя одного из известнейших героев детской литературы Нильса Хольгерссона, который летал по Швеции вместе с гусиной стаей. Среди наград Линдгрен — Большая Золотая медаль Шведской Академии. А в январе 1996 года она получила медаль за свою работу в области экологии. Есть у Линдгрен и очень веселый орден — орден Улыбки, вручаемый любимому детскому писателю польскими детьми. Есть и Международная Золотая медаль Ханса Кристиана Андерсена, которая присуждается лучшим писателям и иллюстраторам детских книг всего мира. И Золотая медаль Льва Толстого, полученная в нашей стране в 1987 году.

Линдгрен, бесспорно, одна из самых популярных детских писательниц мира. Ее книги переводят во всех уголках земного шара, а герои ее произведений говорят чуть ли не на сорока пяти языках, в том числе и по-русски. После выхода в свет собраний сочинений писательницы в России в 1994 году почти все ее герои заговорили на русском языке.

О произведениях Линдгрен, о жизни ее создательницы, о ее родной Швеции и пойдет речь в нашем очерке. Читатели услышат живой голос Астрид Линдгрен, так как здесь использованы ее интервью, письма, воспоминания, материалы о ее творчестве, книги шведских исследователей.

Глубокую признательность за постоянное внимание к нам и нашей работе, за присылаемые книги, материалы и фотографии, за наши незабываемые встречи выражает дорогой АСТРИД ЛИНДГРЕН Людмила Брауде, которой сделаны большей частью и переводы иностранных текстов в этом очерке.

Если взглянуть на карту Европы, на севере можно увидеть похожий на гигантскую собаку или тигра (а может, еще на какого-то зверя) полуостров и много-много разных островов и островков. Полуостров этот самый большой в Европе, и называется он Скандинавским. Его омывают целых четыре моря — Северное и Балтийское, Норвежское и Баренцево. На Скандинавском полуострове, на островах и островках расположены три страны — Норвегия, Швеция и Дания. Тесно связаны между собой природа, история и культура этих государств. В Скандинавии много порожистых рек, высоких гор и украшенных вереском плоскогорий, дремучих лесов и болот. Западные и северные берега полуострова — крутые, высокие, изрезаны заливами-фьордами; южные и восточные — низкие, скалистые. Это и есть родина Астрид Линдгрен — Швеция, длина которой с севера на юг в четыре раза больше ее ширины. «Наша длинная страна» — так говорят шведы о своей родине. Они стараются беречь ее, содержать в чистоте. Реки и озера страны богаты рыбой, леса — птицей, а недра — рудой и полезными ископаемыми. Швеция — королевство. Но самые главные дела в стране решает правительство, а не король. И двадцать семей владеют там половиной всех самых больших фабрик, заводов и банков.

На весь мир прославили свою родину талантливейшие ученые, художники, поэты и писатели, такие, как Карл Линней, Альфред Нобель, Андерс Цорн, Эсайас Тегнер, Август Стриндберг, Сельма Лагерлёф, Артур Лундквист, режиссер и писатель Ингмар Бергман. И среди них — Астрид Линдгрен.

29 ноября 1907 года в газете провинциального шведского городка Виммербю в рубрике «Родились» среди других объявлений было опубликовано: «У арендатора Самуэля-Августа Эрикссона — дочь Астрид Анна Эмилия». Так впервые появилось в печати имя Астрид Эрикссон, будущей прославленной детской писательницы Астрид Линдгрен. Мир, в котором она жила тогда, был крохотным. Он замыкался на арендованной отцом Астрид усадьбе Нэс в суровой и бедной провинции Смоланд. Той самой провинции, которую соотечественники Линдгрен порой называли мрачным Смоландом. «Там лесисто, дико и прекрасно», — писала позднее Линдгрен. Если подняться на вершину высокой и крутой горы Таберг, можно увидеть добрую часть Смоланда. В неярком пейзаже Смоланда с его вересковыми пустошами и лесами есть свое очарование. Этот край привлекал художников и поэтов багрянцем березовых и осиновых рощ осенью, синевой озер в окружении душистых фиалок весной.

Смоланд, где издавна процветали ремесла, — родина широко известной шведской спички, край искусных умельцев-стеклодувов и столяров. Там много старинных церквей и поросших травой развалин. В этом краю жили сказки, легенды и предания. Однако каменистые, чуть прикрытые глинистой почвой земли плохо кормили крестьян.

В большинстве своем смоландцы были выносливы, проворны, сильны, трудолюбивы, находчивы и умелы. Это были люди, способные осушать болота, расчищать каменистые земли под пашни, терпеливо возделывать бесплодную почву и добывать пропитание в бедном своем краю. Такими были и предки Линдгрен, работящие и упорные крестьяне, ее дедушка и бабушка, ее отец и мать. В доме, где родилась Астрид, тщательно отреставрированном и оборудованном почти как во времена ее детства, и теперь рядом с портретами предков, смоландских крестьян и крестьянок, можно видеть на стене чистой горницы диплом, выданный отцу писательницы Самуэлю Августу Эрикссону за то, что с земель Нэса им было убрано восемьсот двадцать каменистых осыпей и десять тысяч валунов.

У Астрид Линдгрен были прекрасные родители — трудолюбивые, любящие, добрые. Они очень любили друг друга — Самуэль Август из Севедсторпа и Ханна из Хульта. И дочери их, Астрид, представлялось, что история их жизни вмещает больше любви, чем какая-нибудь иная, о которой ей приходилось читать в книгах.

Прошло немного времени, и в Нэсе, в небольшом, выкрашенном в красный цвет доме, окруженном каштанами, вязами и липами, один за другим зазвучали голоса детей Эрикссонов. Звали их Гуннар, Астрид, Стина и Ингейерд.

«Хорошо было жить в Нэсе и быть детьми Самуэля Августа и Ханны!» — рассказывала позднее Астрид. Любовь к родителям помогла ей создать книгу «Самуэль Август из Севедсторпа и Ханна из Хульта» (1975), в которой она рассказала историю их любви.

«Если тебе доводилось бывать в смоландском лесу в июне ранним воскресным утром, ты сразу вспомнишь, каков этот лес. Услышишь и как кукует кукушка, и как дрозды выводят трели, словно играют на флейте. Почувствуешь, как мягко стелется под босыми ногами хвойная тропинка и как ласково пригревает солнце затылок. Ты идешь и вдыхаешь смолистый запах елей и сосен, любуешься белыми цветами земляники на полянках» — так поэтично обращается Линдгрен к маленьким читателям в одной из своих книг. Да, Смоланд с его чудесной природой и трудной жизнью сыграл немалую роль в творчестве Линдгрен. Навсегда запомнила она луга, покрытые первоцветами, мшистые леса с нежными колокольчиками линнеи, пастбища вокруг Нэса, где детям Эрикссонов знакомы были каждая тропинка, каждый камень; озеро, затянутое белоснежными кувшинками, пригорки и деревья. Камни, цветы и деревья были близки Астрид, ее брату и сестрам, словно живые существа, все они участвовали в их играх и мечтах.

Каких только игр не изобретали дети Эрикссонов! «На земле вокруг нас разыгрывалось все, что могла создать наша фантазия, все сказки, все приключения… Мы играли, играли и играли до того, что удивительно, как это мы не заигрывались до смерти», — с улыбкой вспоминала Астрид. Воспитывала детей мать — простая женщина. Мудрое сердце и природный ум подсказывали ей, как разговаривать с малышами. Они должны были слушаться ее, но не обязательно являться в определенное время к обеду. Их не упрекали за разорванное или запачканное платье, не ругали за озорство.

Вообще-то дети из Нэса не были такими благовоспитанными, как может показаться, когда читаешь автобиографические книги Линдгрен или ее повести о ребятах из Буллербю. Они терпеть не могли воскресений, когда приходилось надевать черные шерстяные чулки и ходить в воскресную школу.

В Нэсе было много семейных праздников и летом и зимой. К детям приезжало множество двоюродных братьев и сестер, с которыми они играли и баловались. А какой радостью были поездки в гости!

Всю жизнь помнит писательница поездки домой из гостей: «Сидишь сонная в повозке, а над тобой возвышается черный лес и светлое летнее небо». Эти же чувства подарила она потом своему любимому герою Эмилю из Лённеберги. Хорошо было быть ребенком в «век лошади»! Линдгрен называет так начало XX века. А конские ярмарки в Виммербю! Животные, особенно лошади, коровы и поросята, играли в жизни Астрид, ее брата и сестер большую роль. Туда стекались жители всей округи. Каких только чудес там не бывало! Порой можно было увидеть даже огромного удава, на которого все глазели… Улицы Виммербю становились неузнаваемы: всюду торговали леденцами, все палатки и лавки были битком набиты людьми, везде царило веселье.

Но дети из Нэса не только развлекались. Уже с шести лет их приучали к работе. Они прореживали репу, помогали взрослым убирать урожай, рвали крапиву для кур, носили еду косарям в поле. Иногда дети зарабатывали два-три эре, открывая, как и их отец в детстве, ворота, через которые проезжали крестьяне с другого хутора. В обязанности старших входило нянчить младших.

Астрид хорошо помнит торпарей и статаров времен детства. Эти батраки, нанимавшиеся на год, сами не зная об этом, научили ее тому, чего не прочитаешь в книгах. Став старше, она поняла, как тяжело жить беднякам. С нежностью вспоминала Линдгрен всех тех, кто освещал, согревал любовью ее детство, кто сделал его счастливым. Больше всего дети Эрикссонов любили работника Пелле, который пришел в Нэс четырнадцатилетним сиротой и остался там навсегда.

Неподалеку от усадьбы в маленьких домишках жили «бедные из бедных», а чуть подальше в богадельне — доме для бедняков — ютились старики Йокке, Юхан, Один Грош (он никогда не брал милостыню больше одного эре) и блаженная Элин.

Частицу детства Линдгрен составляли бродяги. «Куда они девались? Может, последний из них исчез вместе с коростелем и последней парой быков?» — размышляет писательница.

Известный шведский писатель Альберт Энгстрём, также выросший в Смоланде, как-то сказал о своих земляках: «Ну как не любить такой народ!» «Да, — словно подхватывает его мысль Линдгрен. — Как не любить его! По крайней мере тех, кто окружал меня в детстве…»

* * *

«В давным-давно исчезнувшей убогой маленькой кухне статаров, казалось, свершилось чудо, и с того дня не было в мире другой кухни. Читаю ли я о чем-нибудь или пишу о чем-то, что происходит на кухне, это вечно и неизменно случается на кухне у Кристин…» — рассказывает Линдгрен. Да, это началось на кухне у Кристин, жены пастуха. Когда Астрид было примерно пять лет, она даже не подозревала, что на свете есть книги. Но вот однажды девочка пришла на кухню к Кристин и дочь ее — школьница Эдит — прочитала Астрид сказку о великане Бам-Баме и фее Вирибунде. Это было словно удар грома! Через много лет в сказке «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка…» писательница расскажет, как впервые в жизни услышала сказку сиротка Малин.

И потом еще много-много книг прочитала ей Эдит. Книги эти дочь пастуха брала в школе. В те времена ни дети крестьян, ни дети статарей своих книг не имели. По крайней мере, их не было у Астрид, ее брата и сестер. Понемногу она научилась читать сама и начала «охотиться» за книгами. Первой собственной книжкой маленькой Астрид была «Белоснежка». Потом появился сборник шведских литературных сказок «Среди домовых и троллей» с чудесными рисунками шведского же художника Йона Бауэра. Самой любимой из прочитанных народных сказок стала сказка о необыкновенной любви принца Хатта из Подземного Королевства и молоденькой принцессы. С особой любовью вспоминает она сказки крупнейших писателей Скандинавии — датчанина Ханса Кристиана Андерсена, сказочника из Финляндии Сакариаса Топелиуса, творившего на шведском языке, а также сказочную эпопею своей соотечественницы Сельмы Лагерлёф «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции». Всю жизнь помнит она, какое впечатление произвели на нее сказки Андерсена «Огниво», «Маленький Клаус и Большой Клаус». А «Гадкий утенок»! Андерсен для Линдгрен — учитель и величайший гений, самый замечательный скандинавский сказочник.

Тогда, в детстве, быть может, под влиянием прочитанного, нечто сказочное мерещилось Астрид в старушках, живших неподалеку в бедных домишках, и в бродягах на проселочной дороге. А быть может, это происходило потому, что маленькие Эрикссоны были напичканы историями о привидениях и призраках, которые слышали от бабушки Иды. Вообще в роду бабушки Иды были замечательные рассказчики, с большим чувством юмора, и этот дар перешел не только к ее сыну Самуэлю Августу и внучке Астрид, но и к другим детям Эрикссонов! Брат Гуннар стал членом риксдага — шведского парламента; он писал ироничные, остроумные политические сатиры; сестра Стина стала переводчицей, Ингейерд — журналисткой. Не случайно Самуэль Август говаривал: «Удивительные у меня дети! Все работают со словами. Как могло такое получиться в одной семье?»

Детская фантазия Астрид, ее брата и сестер окрашивала их будничную жизнь в праздничные цвета, овевала ее сказочностью. Вот пример. Однажды утром, в апреле, случилось «чудо». Астрид и Гуннар зашли в свинарник посмотреть на новорожденных поросят. Подле большой свиньи на соломе теснился десяток крошечных поросят. И вдруг детям показалось, что в углу они видят еще и новорожденного зеленого дракончика с маленькими злыми глазками. А дальше уже заработала безудержная детская фантазия.

— Что это такое? — спросил Гуннар.

Он был так удивлен, что почти не мог говорить.

— Кажется, это дракон, — ответила Астрид. — У свиньи родилось десять поросят и один дракон.

И вот началась новая игра. Каждый день Астрид с Гуннаром носили дракончику в корзинке еду — огарки свечей, шнурки, пробки и прочее, что, как им казалось, нравится драконам. Игра продолжалась до тех пор, пока не надоела детям, и тогда дракончик «исчез». Но тем не менее прощание с ним оказалось грустным. В тот вечер свинью с поросятами выпустили на пастбище. Гуннар и Астрид присматривали за ними. Было холодно, дети замерзли. Они прыгали, чтобы согреться, и вдруг к Астрид подошел дракончик. Он приложил холодную лапку к щеке девочки. Его красные глазки были полны слез. И неожиданно — вот чудо! — он полетел. Постепенно дракончик превратился в маленькую черную точку на фоне огненно-красного солнца. А дети услыхали, что он поет, поет звонким тоненьким голоском. В тот вечер Астрид не стала, как обычно, читать сказку. Она лежала под одеялом и оплакивала зеленого дракончика.

Вот какое «чудо» Астрид придумала вместе с братом и позднее описала в сказке «Дракон с красными глазками». Именно в детстве писательницы — истоки всего ее творчества! А началось все на кухне у Кристин…

7 августа 1914 года в народной школе города Виммербю записывали в подготовительные классы новых учеников. Когда называли имя ребенка, он выходил вперед и вставал возле кафедры. Среди детей была девочка — очень живая, с косичками крендельками, в клетчатом платьице. Звали девочку Астрид Эрикссон. Когда произнесли ее имя, Астрид… заплакала. Так началась школьная жизнь Астрид в Виммербю, небольшом городке, где она уже не раз бывала с родителями на ярмарках и в церкви. Они покупали ей леденцы в той самой лавке, где позднее Пиппи Длинныйчулок дважды купит по восемнадцать килограммов леденцов…

Астрид любила школу. «Ой, до чего весело ходить в школу! — воскликнет позднее в одной из своих повестей Линдгрен. — Весело, когда у тебя есть грифельная доска, и мелки, и пенал…» А потом вздохнет: «Скорее бы каникулы».

Свою первую учительницу, старомодную, строгую, добрую лишь к детям из хороших домов, Астрид невзлюбила. Мало полезного и интересного могла рассказать она. А некоторые учителя попросту пускали в ход розги. И тем не менее, хотя учителей в книгах Линдгрен мало, они почти всегда молодые, веселые, добрые и приветливые. И наверное, этим читатели больше всего обязаны любимой учительнице, которая появилась у Астрид в третьем классе. Подумать только, учительница позволяла ребятам вылезать на крышу и сидеть там! Такое никогда не забывается! А лазать на крышу и на деревья для школьницы Астрид по-прежнему было величайшим удовольствием. И в этом увлекательном занятии с ней могла соперничать разве что подруга Анне Мари, с которой Астрид встретилась в школе. Анне Мари все называли ласково и непонятно — Мадикен. Мадикен была невероятная выдумщица. Но и Астрид ничуть не уступала ей. В сказках о привидениях, которые девочка рассказывала брату и сестрам, в ее школьных сочинениях буйно расцветала фантазия будущей сказочницы. Впоследствии Линдгрен напишет книги «Мадикен» (1968) и «Мадикен и Пимс из Юнибаккена» (1976), в которых расскажет о приключениях подруги своего детства.

Литературный дар Линдгрен привлек внимание учителя шведского языка. Можно сказать, он первый обнаружил писательский талант девочки. Не случайно все ее сочинения читали в классе вслух, а одно из них — «Жизнь в нашей усадьбе», — написанное Астрид в тринадцать лет, опубликовали в городской газете «Виммербютиднинг». После такого события девочку начали дразнить Сельмой Лагерлёф городка Виммербю и так досаждали ей, что по этой или другой причине Астрид упрямо решила: уж писательницей она во всяком случае ни за что не станет.

Зато она по-прежнему была замечательной читательницей. Когда девочке исполнилось десять лет, она записалась в школьную библиотеку, где брала на дом книги. Каких только там не было! От «Одиссеи», поэмы греческого певца Гомера, до приключенческих романов Даниэля Дефо («Робинзон Крузо»), Роберта Льюиса Стивенсона («Остров сокровищ»), Фенимора Купера («Последний из могикан»), Марка Твена («Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна») и многих-многих других чудесных книг. Астрид очень нравились и научно-фантастические романы Жюля Верна, и книга Гарриэт Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Астрид не могла оторваться от книги «Остров сокровищ». И как оплакивала дядюшку Тома! Как дрожала вместе с Томом Сойером и Бекки Тэтчер в подземной пещере и как смеялась, когда пьяный отец Гека Финна полетел вверх тормашками, наткнувшись на бочонок со свининой!

Жадное любопытство девочки вызывали не только книги, но и все, что происходило в городке. В октябре 1919 года в местной газете «Виммербютиднинг» появилось объявление о том, что все желающие могут осмотреть за пять крон аэроплан и даже полетать на нем, если у них найдется сто крон. Но полетать на аэроплане смог лишь один крупный торговец, у которого оказались такие большие деньги — целых сто крон. У детей же не нашлось и пяти. Но желание осмотреть аэроплан было так велико, что школьники пошли на хитрость. Они свернули афишки красного цвета, которые разбрасывали в тот день, и по этим «билетикам», похожим на настоящие, ребят пропустили за ограждение, и они долго наблюдали за полетами. Это было потрясением.

Между тем школьная жизнь продолжалась. В реальное училище — большое красное кирпичное здание с гулкими ступенями и изречением на фасаде: «Благочестие, порядок и прилежание» — Астрид, как и другие дети Эрикссонов, пошла неохотно. Но там уже училась Анне Мари — Мадикен, — и Астрид смирилась. Училась она легко, но зубрилкой не была.

Наступило отрочество, а с ним пришла и странная грусть. Обратим внимание! Когда Астрид рассказывает о своем детстве, все ярко и празднично: игры, забавы, краски, запахи. Книги писательницы о детстве полны радости и веселья, которое ключом било в годы ее жизни в Нэсе. Совсем иное у нее — годы отрочества. Когда Астрид училась в реальном училище, она часто бывала печальна. И думала, что очень некрасива. Она даже завидовала Мадикен, которая была смертельно влюблена в красавца трубочиста, женатого и с кучей детей. Для Астрид, как и для большинства подростков, это был трудный период. Со взрослыми ей было сложно, появилось взаимное непонимание. Родителям она подчинялась с неохотой и даже начала тяготиться их опекой. Ханна и Самуэль Август были недовольны, когда в старших классах она подружилась с городскими детьми, которые, как казалось родителям, не были приучены к работе. Школьные товарищи Астрид рассказывали, что ей не разрешали уходить из дому, пока она не выполнит все свои обязанности.

В шестнадцать лет Астрид сдала экзамены с хорошими оценками. Сильнее всего она была в шведском языке. В городе знали, что старшая дочь Эрикссонов из Нэса прекрасно пишет, и через год ей предложили место корректора в газете «Виммербютиднинг». Можно представить себе, как это было скучно для живой и подвижной Астрид! Кроме того, она должна была писать небольшие репортажи о местных событиях — рождениях, свадьбах и похоронах. Работа Астрид, хотя и не всегда интересная, давала заработок. И в эти годы у нее появилась известная самостоятельность. Она не всегда считалась с мнением матери, убегала по вечерам из дому, любила народные пляски, джазовую музыку. Астрид первой в Виммербю в семнадцать лет решилась остричь волосы. Это было событием! К ней подходили и просили снять шляпу, чтобы посмотреть, как выглядит стрижка. И восхищались ее новой прической. Астрид позвонила домой и сообщила отцу, что постригла волосы. «Тогда нечего тебе возвращаться домой», — глухим голосом сказал он. Но когда она все же вернулась и села в кухне на стул, наступила мертвая тишина. Никто не произнес ни слова, все только молча ходили вокруг Астрид.

Летом 1925 года Астрид отправилась пешком с несколькими девушками в провинцию Эстерйётланд и описала это интересное путешествие в газете «Виммербютиднинг». Вместе со своими спутницами она побывала в усадьбе известной шведской романистки Эллен Кей. Приняли девушек не очень гостеприимно. Но перед ней отворилась дверь в какой-то новый мир, она увидела человека, который создает книги. И навсегда запомнилось Астрид старинное изречение на стене, в гостиной Эллен Кей: «День — равный целой жизни». Астрид запомнила эти слова, и они стали впоследствии названием одной из центральных глав ее повести «Мы — на острове Сальткрока». Путешествием в Эстерйётланд кончилось детство и отрочество Астрид, кончилась ее жизнь в Смоланде.

Тому, у кого было такое чудесное детство, как у шведской писательницы, все, что было потом, кажется зачастую бледным и не очень интересным. Быть может, там, где кончается детство, пора бы и закончить описание жизни Линдгрен? Сама она в своих воспоминаниях, письмах, интервью мало говорит о себе взрослой, хотя и в это время в ее жизни происходит много важных событий.

Когда Астрид Эрикссон исполнилось восемнадцать лет, она перебралась в поисках работы в столицу Швеции — Стокгольм. Астрид сама впоследствии считала это большим переломом в своей судьбе. И действительно это так. Однако в Стокгольме Астрид пришлось нелегко. Она была очень бедна и никого в столице не знала. Будущая писательница сняла комнату и стала изучать машинопись и стенографию. Будни проходили в работе и учебе. А в воскресные дни она особенно остро ощущала свое одиночество, и могли ей помочь только книги. Астрид отыскала городскую библиотеку и попросила там роман знаменитого норвежского писателя Кнута Гамсуна «Голод». Когда библиотекарь объяснил девушке, что на оформление читательского формуляра понадобится несколько дней, Астрид не выдержала и разрыдалась. Библиотекарь был удивлен. Откуда ему было знать, что ей виделось длинное одинокое воскресеньеі Она не голодала так жестоко, как герои Гамсуна, но в Стокгольме Астрид никогда не была сыта. И письма, которые она писала домой, полны отчаяния и мрачного юмора, серьезных размышлений и шуток. Особенно письма к близкому ей по возрасту и очень любимому брату Гуннару: «Я одинока и бедна. Одинока потому, что так оно и есть, а бедна потому, что все мое имущество состоит из одного датского эре. Я страшусь наступающей зимы». Жизнь Астрид была трудной еще и потому, что она не могла взять к себе своего маленького сына Лapca, Лассе, как она его называла. Да, к этому времени у нее уже был сын, которого пришлось отдать на воспитание в знакомую семью, жившую в Копенгагене, в Дании. Лассе было в те годы хорошо, зато ей — плохо.

Через некоторое время Астрид представилась возможность получить место в конторе, где нужна была искусная машинистка и стенографистка. Но опыт оказался неудачным, текст она напечатала плохо, и Астрид ушла, не дождавшись работодательницы. Со свойственным ей юмором она рассказывает позднее в одном из интервью: «Теперь, когда прошло столько времени, я по-настоящему огорчена тем, что не видела выражения лица той дамы, когда она пришла и увидела текст, который напечатала „искусная машинистка“». Астрид все-таки получила место секретарши в радиоотделении Шведского книготоргового центра. Никто не знал, как трудно жилось Астрид Эрикссон из Виммербю. Лишь только ей удавалось скопить деньги на билет, она ехала в Копенгаген к сыну. Ее жалованье было пятьдесят крон в месяц — не очень большие деньги. И часто ездить в Копенгаген, чего ей хотелось больше всего на свете, она не могла. А один раз, в 1928 году, Астрид не удалось получить свободный день для поездки в Копенгаген. Она отправилась к сыну, никого не спросив, и ее уволили с работы. Потом ее приняли на должность редактора туристского справочника, издаваемого Королевским обществом автомобилистов. Когда справочник был готов, Астрид помогли найти новую работу в этом Обществе. Шефом ее стал Стуре Линдгрен.

Существование конторщиц было сурово, особенно одиноких приезжих девушек. В письмах к родителям Астрид рассказывает, с каким нетерпением ждет посылки из дому. Бабушка Ида однажды прислала ей продукты и одну крону. В ответ Астрид написала ей: «Здесь, в Стокгольме, бывают минуты, когда думаешь, что крона — вершина богатства, и твоя крона, бабушка, пришла именно в такую минуту». Астрид долго колебалась, пустить ли эту крону на трамвайные билеты или постричь за пятьдесят эре волосы. Но в конце концов потратила деньги на кофе и венские булочки.

Однажды Астрид довелось посетить детский дом, где жила маленькая дочка одной из ее подруг. В детском доме, увидев незнакомую женщину, ребята сразу кинулись к ней. Леденцы, привезенные для девочки, разделили на всех. Астрид взяла малютку на руки. Та молча плакала.

Между тем женщина, воспитывавшая маленького Ларса в Копенгагене, заболела, и, как ни сложно это было, Астрид пришлось взять сына в декабре 1929 года в Стокгольм. Весной 1930 года они уехали в Нэс. Это было счастливое время для Астрид и Лассе. Наконец-то они вернулись домой, где у мальчика оказалось вдруг столько родственников. Сначала Лассе держался за мамину юбку, а потом стал свободно бегать куда ему вздумается. А сколько было в Нэсе диковинных животных и птиц! Но пришло время расставаться, и Астрид уехала, оставив малыша на попечение Гуннара, Стины, Самуэля Августа и Ханны.

Целый год прожил ребенок в Нэсе. Астрид между тем работала в конторе, где ее очень ценили, особенно шеф — Стуре Линдгрен. Весной 1931 года Астрид Эрикссон вышла за него замуж и стала Астрид Линдгрен. Пройдет время, и это имя облетит весь мир. Астрид и Стуре поселились в небольшой двухкомнатной квартире. Астрид ушла со службы и, хотя занималась домашним хозяйством и воспитывала Лассе, успевала редактировать дома книги. Через три года у супругов Линдгрен родилась дочь Карин. «И она была совсем не такая мама, которая тихонько сидела на скамейке в парке и смотрела на своих играющих детей, — рассказывал об Астрид ее сын Ларе Линдгрен. — Она хотела играть сама, и я подозреваю, что ей было так же весело, как и мне». Астрид была чудесная мать — любящая, внимательная, заботливая. Она не только играла со своими детьми, но и подробно рассказывала в письмах о том, как растет ее дочь Карин, как она спит, кричит и лепечет, сколько у нее зубов…

Но любовь к детям, заботы о семье не заслоняют от Линдгрен того, что происходит в Швеции и во всем мире. А время наступало тревожное. Над Европой сгущались тучи. 1 сентября 1939 года Астрид начинает вести дневник, названный ею «военным». Ей хотелось осмыслить и запечатлеть все происходящее в мире. «Сегодня началась война, — пишет она на первой странице дневника. — Никто не хотел верить этому… Рано утром немцы бомбили многие польские города и вторгаются в Польшу». Ее дневник пронизан ненавистью к насилию, нацизму и Гитлеру. Уже на второй день войны, 2 сентября 1939 года, Линдгрен замечает: «Суд истории над Адольфом Гитлером должен быть ужасен…» И в дальнейшем она с негодованием рассказывает о зверствах фашистов, сравнивает Гитлера с диким зверем, называет его губителем собственного народа.

Адвокат Харри Сёдерман, который осенью 1940 года пригласил Астрид работать в его конторе стенографисткой, имел доступ к секретной информации о положении в мире, и Астрид вместе с ним раньше других узнавала о событиях в Европе. Особенно волновали будущую писательницу известия об убитых детях. «Как, должно быть, страдают бедные матери на этом безумном земном шаре», — записывает она в дневнике. Линдгрен понимала, насколько лучше жилось шведам по сравнению со всеми борющимися и страдающими народами. Она понимала также, что даже сохранившая нейтралитет Швеция может разделить участь оккупированных Дании и Норвегии. Линдгрен возмущали шведы, защищавшие нацизм. А такие были, они не протестовали против уступок шведского правительства гитлеровцам. В частности, против того, что разрешены транзиты — проезд немецких войск через Швецию. Линдгрен с волнением описывает ужас, охвативший множество шведов при известии о том, что немецкие корабли прошли мимо шведского острова Готланд. В Стокгольме не хватает продуктов, но Линдгрен переживает в это время за русских и французских военнопленных в немецких портах, которые страшно голодают. Думая о том, что будет, когда кончится война, она с грустью пишет: «Мир не вернет матерям сыновей, а детям — родителей».

После войны Астрид стала вести дневник не очень регулярно. Тем не менее она записывала под Новый год или же в конце весны, лета и осени все самые важные события, которые произошли в мире и в семье Линдгрен. И это имело для нее неоценимое значение — в Астрид подспудно шло накопление творческих сил, она ощущала непреодолимую потребность писать, и дневник был своего рода подступом к литературному труду, своеобразной школой.

Все эти годы Линдгрен сочиняла коротенькие сказки, которые печатались в детских газетах и рождественских приложениях к ним. Однажды ей вернули ненапечатанными три произведения, на одном из которых была пометка: «Девочка умеет писать, двух мнений быть не может». Астрид показалось, что такая пометка на отвергнутой рукописи выглядела «чуточку» странной. Но она продолжала упорно работать и посылать рукописи в издательства.

Как-то в сентябре 1944 года известная шведская писательница Марика Шёрнстедт, библиотекарь и литератор Эльса Олениус и директор недавно открытого издательства «Рабён-Шёгрен» Ханс Рабен сидели в одной из комнат этого маленького издательства и обсуждали рукописи, присланные на конкурс. Вторую премию решено было дать книге «Бритт-Мари изливает душу», которая показалась им лучше остальных книг для девочек. Предстояло узнать, кто написал эту повесть, так как рукописи присылались анонимно, без фамилии автора. Перед тем как вскрыть конверт с фамилией автора, Рабен сказал:

— Только бы это был настоящий писатель, а не кто-нибудь из неизвестных нам начинающих!

В комнате стояла мертвая тишина. Рабен вынул записку с фамилией и, вздохнув, произнес:

— Это обычная домашняя хозяйка, вот читайте!

И Олениус прочитала:

— «Фру Астрид Линдгрен».

— Жаль, — сказал Рабен.

Его огорчение можно было понять. Детская литература считалась тогда как бы литературой второго сорта и ценилась гораздо ниже литературы для взрослых. Профессиональных писателей, создающих книги для детей и юношества, попросту не было. В издательства присылали рукописи учителя, адвокаты, инженеры, которые писали в свободное от работы время, отчасти ради дополнительного заработка. Олениус позвонила Линдгрен по телефону и предложила внести некоторые изменения в рукопись. Через неделю в детскую библиотеку, где служила Олениус, пришла Астрид. Невысокая, в коричневом пальто, с маленьким беретом на голове, она выглядела моложе своих тридцати восьми лет. Эльсе она казалась похожей на птичку. С первой же минуты между Олениус и писательницей установились добрые отношения. Вид у Астрид был не очень счастливый. В ее семье начинались болезни, невзгоды. Она рассказала Олениус, что дома в ящике бюро у нее лежит еще одна рукопись, которую отвергло другое издательство. Это была книга о Пиппи Длинныйчулок.

Через год издательство «Рабен-Шёгрен» объявило новый конкурс на лучшую детскую книгу. Линдгрен представила кроме «Пиппи Длинныйчулок» книги о детях из Буллербю. Первую премию получила «Пиппи», а книги о детях из Буллербю были куплены для издания. Книга о Пиппи, встреченная по-разному разными людьми и наделавшая много шуму, бурно раскупалась. «Пиппи Длинныйчулок» спасла издательство от финансового краха во время кризиса.

С тех пор Линдгрен написала, по ее выражению, целую «лавину» книг. И стала не просто писательницей, а знаменитой писательницей. Однажды неистощимая на шутки писательница поместила в своем дневнике фотографию платья, купленного на одну из полученных премий, и запись: «Я стала чуть-чуть довольно знаменитой».

Когда Линдгрен получила медаль Нильса Хольгерссона, эта была первая официальная премия автору книг для юношества. В постановлении жюри, наградившего Линдгрен Международной Золотой медалью Ханса Кристиана Андерсена, говорилось, что она — первый детский писатель, получивший такую высокую международную премию, там отмечался юмор писательницы, умение видеть мир глазами детей. На всю жизнь запомнила Линдгрен, какая торжественная обстановка царила в Палаццо-Векьо во Флоренции, когда ей вручали эту Золотую медаль. «Весь зал был точно сказка… герольды в средневековых одеждах трубили в фанфары. Да, это был великолепный праздник!»

Линдгрен не только замечательная писательница, она прекрасный редактор. Почти четверть века работала она в издательстве «Рабен-Шёгрен»: по утрам писала свои произведения, а днем редактировала чужие. В самом деле, многие лучшие шведские книги для детей увидели свет благодаря ее тонкому редакторскому чутью. Немало писателей нашли свой путь с помощью доброжелательных и мудрых советов Линдгрен.

В Стокгольме на тихой улице Тегнера стоит самый обыкновенный дом. Он ничем не отличается от окружающих его строений. Вместе с тем дом этот не совсем обычен. Он обладает почти сказочной притягательной силой. Особенно для детворы! Ведь именно здесь, в одном из крупнейших издательств Швеции «Рабен-Шёгрен», которое еще недавно находилось на улице Тегнера, появились на свет многие замечательные произведения Линдгрен! Еще в 1968 году, когда она работала в издательстве, там можно было увидеть ее кабинет, который казался настоящим музеем. Все было обычно и в то же время по-сказочному волшебно в этой небольшой светлой комнате. Письменный стол Линдгрен, вдоль стен — невысокие шкафы, своего рода музейные витрины. В одних, тесно прижавшись друг к другу веселыми разноцветными корешками, стояли книги знаменитой писательницы, появившиеся в Швеции. В других — многочисленные переводы произведений Линдгрен на иностранные языки, в том числе и на русский. В третьих — рецензии. Но не те, которые печатаются в газетах и журналах. «Рецензии» присылают Линдгрен ребята из Швеции и со всего мира. Это детские рисунки и всевозможные поделки из пластилина, дерева, картона — отклики ребят на прочитанное. Они изображают любимых героев — Пиппи, Малыша и Карлссона, Мио, Расмусов, Калле Блумквиста, Эмиля, малышку Чёрвен, Лотту с улицы Бузотеров, Мадикен…

Более четверти века назад Линдгрен рассталась с работой в издательстве. Отметить ее долголетнее служение детской литературе собрались коллеги, почитатели и друзья. Но всех ее читателей просто не мог бы вместить большой зал театра в Стокгольме, где состоялся вечер в ее честь… Она стала необычайно популярной. А успех ее велик и заслужен.

Да, уже в начале 1970-х годов писательница была очень знаменита, ее книги переводили на иностранные языки, экранизировали, более десяти лет она вела по радио популярную программу «Двадцать вопросов». В Виммербю, куда она часто приезжает, именем Астрид Линдгрен названа школа, а некоторые улицы и переулки также переименованы в честь писательницы и ее героев. Там встречаются улицы Астрид Линдгрен и Калле Блумквиста, переулки Эмиля из Лённеберги и его сестры, маленькой Иды. Школа имени Астрид Линдгрен есть и в Германии. По подсчетам некоторых издателей, из книг шведской писательницы можно сложить сто семьдесят пять Эйфелевых башен, поставленных друг на друга, или опоясать ее произведениями земной шар в три ряда. В США самым большим успехом пользуется «Пиппи», в нашей стране — «Малыш и Карлссон». Линдгрен же больше всего любит Эмиля из Лённеберги. В России писательница пользуется огромной известностью. «Тайна успехов Линдгрен, — писала „Литературная газета“, — в ее способности проникать в мир ребенка и понимать детскую психологию, и в любви к детям, которая пронизывает ее произведения».

После трудной жизни, пройденной Линдгрен, деньги, полученные за многочисленные издания ее книг, сделали писательницу состоятельной. Но ни слава, ни деньги не поколебали ее жизненных устоев. Ее личные потребности очень скромны. Живет Линдгрен все на той же самой улице, в том же доме, в котором ее семья обосновалась во время войны, когда Стуре Линдгрен стал директором фирмы. Летом писательница, как и много лет тому назад, перебирается в тот же самый дом в Фурусунде, среди шхер, которые так прекрасно описаны в ее книге «Мы — на острове Сальткрока».

Живет Линдгрен одна. Ее муж Стуре умер в 1952 году. Сын давно женился, вышла замуж и Карин. Но с писательницей всегда Карлссон, Пиппи, Эмиль, Калле, Мио, Чёрвен, все три Расмуса, Лотта, Ронья, братья Львиное Сердце, дети из Буллербю из Солнечной Полянки и все дети мира. Для семерых своих внуков (да, их у нее семеро, а сейчас уже подрастают и девять правнуков) и для других детей она писала свои книги…[31] Линдгрен по-прежнему любит природу. На вопрос о том, что она ценит в жизни, писательница ответила: «Я люблю одиночество и люблю книги. Я люблю свою работу. Мне нравятся театр и кино. Я люблю путешествовать и люблю возвращаться после путешествий домой… И еще я люблю детей…» Самые лучшие писатели, по мнению Линдгрен, — Лев Толстой, Достоевский, Чехов, Гёте, Андерсен, Топелиус и Лагерлёф. Русская классическая литература для нее выше всякой другой.

В библиотеке Линдгрен десятки произведений, которые она высоко ценит. Среди них трилогия Горького «Детство», «В людях», «Мои университеты»; «Голод» Гамсуна и «Фауст» Гёте. Иных шведских писателей удивляет, что Линдгрен любит таких разных, не похожих друг на друга художников. А между тем, по ее глубокому убеждению, их книги имеют между собой много общего. Это не только высочайшие литературные достоинства произведений, но и их глубокий гуманизм. «Понимаю, конечно, — говорит Линдгрен, — что речь идет о вершинах мировой литературы, достичь которых можно только в мечтах. Но ведь каждый писатель — если он действительно писатель — должен вкладывать в свои произведения частичку собственного сердца, должен стремиться передать тем, для кого он пишет, то, что дорого ему самому». Сама Линдгрен вкладывает в свои книги громадную «частичку» собственного сердца. Она верит в великую воспитательную силу слова. И поэтому, когда ее спросили, есть ли у книги будущее, она ответила не раздумывая: «С таким же успехом можно спросить: есть ли будущее у хлеба? У розы, у детской песенки, у майского дождя?.. Лучше спросить: есть ли будущее у человека? Если оно есть у человека, оно есть и у книги. Потому что если однажды мы научились черпать радость и утешение в книгах, нам без этого не обойтись… Для многих, многих книги так же нужны, как хлеб и соль. И так будет, сколько бы ни изобретали замысловатых кассет, и телевизоров, и других заменителей. В человеческом мозгу хранятся книжные сокровища, которые не умрут. Они все там — „Одиссея“ и „Божественная комедия“, „Война и мир“ и „Дэвид Копперфилд“».

Работает Линдгрен самозабвенно. И в минуту вдохновения мечтает только о том, чтобы ее оставили в покое. Но, к сожалению, писательницу часто отрывают от работы. Ведь Линдгрен — личность чрезвычайно авторитетная, и многие обращаются к ней за советом и помощью. А друзья — даже с бытовыми просьбами. Она охотно помогает, но ей бывает очень трудно. «Как раз сейчас, — как-то писала она, — я пытаюсь выкроить время для новой книги… В Стокгольме это абсолютно невозможно. Я должна уехать на дачу в Фурусунде».

Садится писательница за работу очень рано, чтобы «услышать сказку» и работать в абсолютной тишине. Но иногда бывает так, что ее герои в один миг перестают двигаться и застывают, будто экспонаты музея восковых фигур. Линдгрен удивлена, огорчена, постепенно ее охватывает раздражение. «Да делайте же что-нибудь, черт побери!» — кричит она. Иной раз герои не желают слушаться, и тогда работа прекращается. Но чаще проходит некоторое время — и вот (будто кто-то невидимый нажал некую таинственную кнопку!) сцена, стоящая перед глазами писательницы, вновь оживает: хвастунишка Карлссон взлетает над островерхими крышами, Малыш подметает в домике Карлссона ореховую скорлупу, а озорник Эмиль из Лённеберги сует голову в супницу… И тогда Линдгрен берется за перо и начинает записывать. Пишет она быстро, а затем снова и снова переписывает рукопись. Причем каждую главу Линдгрен обсуждает сама с собой, пока не почувствует, что глава совершенно готова. Тогда лишь она садится за пишущую машинку и быстро перепечатывает все начисто, ничего не меняя.

14 ноября 1982 года писательнице исполнилось семьдесят пять лет. Но Линдгрен не пожелала праздновать свой «великий», как она иронически написала, юбилей. «Потому что, — со свойственным ей юмором смеялась она, — газеты уже бредят моим невероятным возрастом». На время юбилея писательница уехала из Швеции, а когда вернулась, ее ожидали горы писем и поздравлений. Широко отмечалось во всем мире восьмидесятилетие со дня ее рождения в 1987 году, когда ее назвали «Лучшая в мире Астрид» — по аналогии с «лучшим в мире Карлссоном».

Несмотря на свой «невероятный возраст», Линдгрен много путешествует. Долгое время она мечтала приехать в Советский Союз и в интервью советскому корреспонденту как-то сказала: «По утрам я стенографирую… Пишу я долго, и не в Стокгольме, а в Фурусунде. Вдалеке плывут корабли, а я думаю: не прыгнуть ли мне на один из них и не поплыть ли в Советский Союз…» Линдгрен была счастлива, когда в марте 1965 года побывала на фестивале детских фильмов в Москве. Многие москвичи увидели тогда шведскую писательницу, ее добрые, пронзительно голубые глаза, ее прекрасную улыбку. Через несколько лет Линдгрен снова побывала в Москве. Шведской писательнице понравились любознательные русские дети. Особенное впечатление произвела на нее любовь россиян к чтению. А в октябре 1987 года Линдгрен приехала в Ленинград. Она побывала в Петродворце, в Эрмитаже, в театре на спектакле «Пиппи Длинныйчулок» и на концерте. Ее пресс-конференция в Доме Дружбы народов собрала множество людей, она не успевала давать автографы детям. А когда вечером вернулась в гостиницу «Европейская», где остановилась, Астрид сказала: «Я и не подозревала, что так популярна в вашей стране».

Мне навсегда запомнилась эта первая встреча с Астрид Линдгрен. С глубоким волнением ждала я ее в Ленинградском аэропорту, держа в вытянутой руке свою книгу о ней.

Потом были и другие встречи… Теплоход «Ильич», совершавший постоянные рейсы между Ленинградом и Стокгольмом, медленно подходил к причалу. Позади остались прекрасные Стокгольмские шхеры, каменистой нитью обвивающие берега столицы Швеции. Очень волнуюсь — встретит меня Астрид или не встретит. Наверное, не встретит. Ей уже больше 80 лет! Но тут одна из пассажирок, высадившаяся раньше на берег, бежит ко мне навстречу с криком: «Там Астрид!» И правда. Астрид стоит в зале ожидания — невысокая, стройная. Гордо посаженная голова, неповторимое, умное, чуть насмешливое лицо, молодые глаза. На ней брюки, на голове белая каскетка. С ней ее друг и секретарь Черстин Квинт — красивая современная женщина. Пассажиры — русские и иностранцы — узнают Линдгрен, аплодируют ей. Она кивает головой. Астрид обнимает меня, я висну у нее на шее, забывая от волнения не только шведские, но и русские слова. Астрид непременно хочет нести мой чемодан, но все кончается тем, что мы вместе несем за ручки большую сумку. В машине немного прихожу в себя и начинаю отвечать на ее вопросы. Меня привозят в гостиницу при Союзе шведских писателей, где при виде Линдгрен начинается легкий переполох. И мы договариваемся, что в 17 часов я приеду к ней в гости.

В 17 часов я поднялась на второй этаж ее дома против Васапарка, где она часто играла даже с незнакомыми детьми. Я увидела ее скромную красивую квартиру, все книги, опубликованные на десятках языков мира, среди них и на русском. Я беседовала с ней, она подарила мне свои новые книги — продолжение повестей об Эмиле из Лённеберги, свои фотографии. Я поняла, как трудно сейчас работать Астрид. Тем не менее она продолжает писать сценарии по своим произведениям, участвует в киносъемках, много путешествует и чрезвычайно озабочена проблемами экологии в Швеции и во всем мире. Ее очень беспокоит скверное содержание домашних животных в Швеции, которым жилось так привольно во времена ее детства. Она рассказала о своей новой книге «Надеюсь, и моей корове когда-нибудь будет весело», где собраны все ее статьи и выступления, посвященные экологическим проблемам.

Накануне отъезда я взяла у нее коротенькое интервью.

Л. Б.: Астрид, за последние два года ты трижды была в нашей стране. Изменилось ли что-нибудь, каковы твои впечатления?

A. Л.: У людей там теперь совсем другой вид, они стали свободней и уверенней.

Л. Б.: Твои книги печатают у нас огромными тиражами, и ты необычайно популярна. Как ты к этому относишься?

A. Л.: Я радуюсь тому, что меня знают, что дети читают мои книги.

Л. Б.: Каковы твои дальнейшие планы?

A. Л.: Я мало пишу. Когда издают столько книг, как у меня, становишься известным, тебя больше переводят и меньше остается времени писать. Ведь чтобы писать, надо думать, а думать нет времени. Много сил отнимает у меня борьба за экологию.

Л. Б.: Астрид, ленинградские дети избрали тебя лауреатом журнала «Искорка» за 1988 год. Обрадовало ли тебя это известие и медаль журнала, которую я тебе привезла?

A. Л.: Конечно, и медаль очень красивая. Я пошлю журналу фотографию и пожелаю читателям-детям и журналу всего самого доброго.

Я пригласила Астрид приехать в Ленинград. Она, думая о чем-то своем, ответила не очень определенно. Мы попрощались. Когда потом по телефону я благодарила Астрид за гостеприимство, голос ее снова звучал очень весело. И она, поддразнивая меня, поправляла звукосочетание «нг», которое мне не очень дается. Я обещала исправиться к следующей встрече.

Следующая наша встреча состоялась в феврале 1990 года в Стокгольме. Астрид была умудренно-спокойна, весела, как всегда, внимательна и добра к своим гостям. Как хотелось встретиться с ней снова в Санкт-Петербурге! Но к нам она больше не приезжала, и все последующие наши встречи были в Стокгольме.

Последняя наша встреча состоялась 17 июня 1996 года в Стокгольме, когда у всех на устах было чудо из чудес, связанное с именем лучшей детской писательницы страны. Астрид Линдгрен при жизни воздвигли два памятника. Вернее, три. Бронзовый бюст стоит в пяти кварталах от ее дома в парке Тегнера, где высится могучая бронзовая фигура Августа Стриндберга — гордости Швеции. Астрид, которая пришла на открытие памятника, ощупала свое лицо и сказала, что будет приходить в парк — поболтать сама с собой.

А вот памятник в парке Юргорден, где множество разных аттракционов и увеселений и где всегда толпится народ, — другой. Задумчивая, погруженная в себя Астрид, в неизменном беретике, более близка к той, которую знают теперь, сидит в кресле с раскрытой книгой в руках. Книга эта — «Братья Львиное Сердце», а на правой ее странице последние слова этой сказочной повести, слова, полные, как мне кажется, глубокого смысла для теперешней Астрид: «…я вижу свет!»

Я долго наблюдала, как дети разных возрастов, разного цвета кожи подходят и подбегают к памятнику (была людная суббота), обнимают и целуют Астрид, взбираются и заползают к ней на колени.

А теперь о третьем памятнике. В нескольких метрах от статуи Астрид в Юргордене стоит дом, на котором большими буквами написано «Yunibacken» («Июньская горка») и о котором в небольшом проспекте сказано, что это «большой интригующий дом», дом, «похожий на сказку». Это действительно так. Сначала входишь в большое помещение, там представлены имена крупнейших детских писателей Швеции, остроумно и интересно обозначенные на разных плакатах и на корешках больших книг, которые на самом деле представляют собой шкафчики, где посетители оставляют свои вещи. Потом зал, где можно послушать сказки и музыку, поиграть. И зал, где можно купить разные книги прекрасных сказочников мира и переводы книг, в основном Линдгрен, на разные языки, а также игрушки, изображающие героев книг Линдгрен, чаще всего Пиппи.

И наконец, сказочная железная дорога, придуманная молодым талантливым иллюстратором книжек-картинок писательницы — Марит Тёрнквист. Садишься на скамейку поезда на станции «Виммербю» — и вот ты уже в мире книг Астрид Линдгрен. Перед тобой возникает дом, в котором живет Мадикен, и каморка в подполье, которую Крошка Нильс Карлссон снимает у крысы. Ты поднимаешься ввысь, пролетаешь над Стокгольмом и видишь маленький домик на крыше и самого Карлссона, и даже его захламленную комнатку. Пред тобой — Лённеберга с поднятой на флагшток маленькой Идой. И сам Эмиль из Лённеберги на полке в шкафу, где валяются остатки съеденной им колбасы. Драконша Катла разевает свою страшную пасть и сражается насмерть со змеем Кармом. Молния раскалывает надвое разбойничий замок, серые карлики и ниссы-толстогузки вместе с дикими виттрами преследуют Ронью, дочь разбойника. А лес открывает свою чащу Ронье и ее другу Бирку. И все путешествие сопровождается глуховатым голосом самой Астрид, читающей отрывки из своих книг.

Когда же поезд останавливается, то на большой площадке предстает «Дом Вверхдном», или «Вилла Вверхтормашками», в которой живет Пиппи. Там можно сесть верхом на ее лошадь и поиграть с игрушечной обезьянкой, господином Нильссоном. И даже взрослому кажется, что он побывал в сказке. И это впечатление еще больше усилилось у тех, кто был на открытии двух последних памятников, потому что на открытии присутствовали король Карл XVI Густав и королева Сильвия.

В беседе с Астрид, где мы в основном оживленно обсуждали легенды, связанные с ее именем, и новое издание ее Собрания сочинений, которое выходит в Санкт-Петербурге в издательстве «Текс», я спросила Астрид, нравятся ли ей воздвигнутые в ее честь памятники. И как она ощущает себя, будучи столь знаменитой. Она не проявила особого интереса к этой теме, сказав неопределенно: ей кажется, что это — не она. Гораздо больше внимания Линдгрен со свойственной ей скромностью уделила дому «Июньская горка». И подтвердила, что дом назван так в честь ее книги «Мадикен и Пимс из Юнибакена».

А совсем недавно стало известно, что именем Астрид Линдгрен названа одна из вновь открытых звезд. И писательница обрадовалась, что наконец-то она будет летать!

* * *

Астрид Линдгрен не выронила ключ от ворот детства. Она крепко держит его в руках, и ключ этот помогает ей отпирать ворота в разные уголки жизни.

Да, какие только книги не пишет Линдгрен — и сказочные, и приключенческие! Куда только не ведет она детей! И на маленький хутор, и в селение, и в шхеры, в провинциальный городок и в большой город Стокгольм. Вот она приводит детей в селение Буллербю и Лённебергу, которые так похожи на Нэс. И потому настроение этих книг, особенно о детях из Буллербю и об Эмиле из Лённеберги, счастливое, они овеяны воспоминаниями о детстве писательницы.

Целых три книги написала Линдгрен о детях из Буллербю («Все мы из Бюллербю», 1947; «Снова о детях из Бюллербю», 1949; «Весело живется в Бюллербю», 1952): об обычнейших детях в обычнейших обстоятельствах. Каждая книга состоит из множества главок, где рассказывается о самих детях, о том, как празднуют дни их рождения, как они прореживают репу, как ходят в школу, проводят летние каникулы, встречают Новый год, едут в гости, продают вишни… И еще о многом, многом другом.

Ну что, на первый взгляд, особенного во всех этих историях и событиях? Чем объяснить, что еще в 1958 году первая книга трилогии выдержала целых десять изданий?

Необычна сама атмосфера книг о детях из Буллербю: она доброжелательна и дружественна. В Буллербю все прекрасно относятся друг к другу — взрослые к детям, дети ко взрослым. Дети же крепко дружат между собой. А лучше всего, считает Линдгрен, воспитывать детей трудом. Семилетняя Лиса сама убирает комнату, сама наводит чистоту. Вместе с подружкой Анной она, мечтая стать воспитательницей детей, ухаживает за маленькой Черстин. Все это, конечно, игра, но именно игра воспитывает в детях привычку трудиться, любовь к малышам. И уважение к старикам. Игра воспитывает и фантазию детей. Девочки играют в свою будущую жизнь и даже распределяют, кто за кого выйдет замуж. А однажды Анна и Лиса, начитавшись сказок, решили превратить лягушку в заколдованного принца, но тут же поссорились. Ведь принц-то один, а «жениться» на нем хотела каждая из девочек. Как же тут быть?.. Весело живется в Буллербю!

Линдгрен прекрасно знает мир детей, и они, ее истинные читатели, сразу понимают, что она хочет сказать в своей книге. Порою даже взрослые не в состоянии сразу оценить ее юмор. Самая живая реакция на него — у ребенка. Однажды в День книги Линдгрен пришлось выступать перед взрослыми. Она выбрала главу, в которой дети из Буллербю продают вишни у проселочной дороги. И когда она прочитала шуточную реплику о том, что вишни Лисы поедут за границу в животах у людей, купивших их, между тем как сама девочка останется в Буллербю, в зале раздался громкий детский смех. Там был всего один-единственный ребенок, который засмеялся, потому что понял шутку писательницы. И вдруг неожиданно засмеялись и все взрослые…

«Откуда берутся ее выдумки?» — спросила однажды про Линдгрен ее друг, простая женщина из Смоланда. И уже через много лет, отвечая на этот вопрос, писательница сказала: «…мои выдумки не так уж удивительны. Они есть наверняка и в твоей голове». Конечно, выдумки были и в голове этой женщины, и в голове многих других, в том числе брата и сестер Линдгрен. Но только она одна сумела в этих выдумках увидеть литературные сюжеты и с блеском воплотить их в слове.

Интересно, что огромным успехом за пределами Швеции пользуются книги о детях из Буллербю, с улицы Бузотеров и с острова Сальткрока, об Эмиле из Лённеберги, о Калле Блумквисте, о Расмусе, Понтусе и Глупыше и о Расмусе-бродяге, то есть произведения, описывающие сугубо шведскую среду, сугубо местный ландшафт. Подумать только, ребята из Танзании читают о детях из Буллербю на одном из африканских языков — суахили! А один австрийский мальчик желает узнать, существует ли на самом деле Буллербю, и если существует, то зачем же он сам живет в Вене? Однажды японские дети, приехавшие в Швецию, стали разыскивать Буллербю, да и другие ребята просили писательницу сообщить, где находится этот хутор, иначе им придется искать его по всей стране. Линдгрен и сама удивлена популярностью своих книг о детях из Буллербю. «Вероятно, — рассуждает Линдгрен, — что-то нравится ребятам других стран в Буллербю и на Сальткроке, что-то пробуждает там их фантазию».

Не менее популярна в Швеции и за рубежом дилогия Линдгрен — «Дети с улицы Бузотеров» (1958) и «Лотта с улицы Бузотеров» (1961), рисующая удивительные доверительно-трогательные отношения между детьми и взрослыми. «Книга проглатывается, как в детстве вкусный бутерброд с икрой… Очаровывает своей непосредственностью и теплотой»; «Эта книга охватывает целую жизнь ребенка, которую едва ли нарисуешь более сердечно и весело» — так писали критики о первой из этих повестей.

Родствен книгам о детях из Буллербю и сборник рассказов «Бойкая Кайса и другие дети» (1950), который в шведской прессе называют «изысканным» и «солнечным». Ряд рассказов связан и со многими другими повестями Линдгрен. Маленькая Анн из рассказа «Под вишней» богатством фантазии напоминает Пиппи и Карлссона. В рассказе «Укротитель из Смоланда» главный герой так же храбр, как Эмиль из Лённеберги. Рассказ «Спокойной ночи, господин бродяга!» перекликается с книгой «Расмус-бродяга». Есть в этом сборнике и дети-герои, помогающие взрослым, и дети, жертвующие собой ради других («Мэрит»). Эти рассказы, по словам шведского критика, «излучают тепло, сочувствие к людям и юмор, которыми так наслаждается большинство детей».

Сама Линдгрен считает, что ребята во всем мире похожи друг на друга. Очевидно, ей удалось уловить что-то важное в детской душе. Поэтому ребята узнают себя в ее произведениях. Они пишут ей: «У тебя получается». Они верят ей.

«Угадай, что натворил однажды Эмиль из Лённеберги?» — с отчаянием в голосе спросила Астрид Линдгрен плачущего внука. И мальчик тут же умолк. А не подозревавшая за минуту до этого о существовании своего будущего героя писательница начала рассказывать о проделках упрямого и строптивого мальчишки из селения Лённеберга. Так родился Эмиль из Лённеберги. И родился неожиданно, как почти все герои шведской писательницы. Постепенно мальчик этот обрел внешность, характер и стал отчаянно проказничать. О нем Линдгрен и рассказала в трилогии «Эмиль из Лённеберги» (1963), «Новые похождения Эмиля из Лённеберги» (1966), «Жив еще Эмиль из Лённеберги» (1970). А сравнительно недавно появилась еще одна книга «Ида и Эмиль из Лённеберги», состоящая из трех рассказов: «Как маленькой Иде пришлось стать проказницей» (1982), «Проделка Эмиля № 325» (1985) и «— Нечего жадничать! — заявил Эмиль из Лённеберги» (1985).

Аккуратная, домовитая мама Эмиля каждый день записывала проделки сына в синюю тетрадь. То Эмиль надевает на голову супницу, то вздергивает на флагшток сестренку Иду, то отправляется без спроса на Хультсфредскую равнину, где, заработав пением немало денег, безудержно развлекается. А вот он залепляет тортом лицо бургомистра! А «пьяные вишни», которые мама велела ему выбросить на помойку!

Когда же Эмиль пошел в школу, вся Лённеберга замерла. Однако ничего особенного не случилось. Он по-прежнему проказничал, но только через день: ведь тогда дети учились не каждый день! Эмиль не только проказничал. Недаром некоторые из глав повествуют о тех редких днях его жизни, когда он наряду с разными мелкими проделками совершал и некоторые добрые дела.

Эмиль вовсе не злой. Напротив, он пытается всем помочь, но каждый раз попадает впросак. Он веселый, живой, хотя и очень легкомысленный мальчик, который, не задумываясь, поддается зову своего проказливого, увлекающегося характера.

Не случайно одну из книг о своем любимом герое Эмиле Линдгрен назвала «Жив еще Эмиль из Лённеберги!» Да, он жив и, может быть, как мечтала его мама, стал председателем муниципалитета! И не просто председателем, а справедливым, хорошим человеком.

Шла Линдгрен к книгам об Эмиле очень давно, с тех пор как впервые услыхала рассказы отца о его собственном детстве. Многие из них писательница и воспроизвела в повести. Это ее отец Самуэль Август открывал ворота на дороге проезжим за несколько эре, это он ловил раков… Отец был живым справочником Линдгрен, когда она писала об Эмиле. Ведь он помнил все мелочи прежней жизни: как люди одевались в давние времена, что они ели. Он помнил даже, какие были тогда цены! К рассказам отца добавились воспоминания о собственном детстве.

В 1957 году вышла в свет повесть Линдгрен «Расмус-бродяга». В ней ожили, рассказывает писательница, «те самые бродяги, которые стучались в нашу дверь по ночам и спрашивали: „Можно мне переночевать в хлеву?“

Мы, дети, сидевшие на кухне, смотрели на этих людей вытаращив глаза. Многие из бродяг были дружелюбны, разговорчивы и добры — точь-в-точь как Оскар в моей книге. Им было что порассказать, и они мне очень нравились.

Когда я вспоминаю годы моего детства, мне кажется, что с тех пор минуло не менее ста лет. И мир так переменился с тех времен. Появись я на свет десятью годами позднее, мне бы никогда не написать эту книгу. Потому что тогда бы я ничего не знала о той доисторической эпохе, когда на проселочных дорогах странствовали бродяги; и люди ездили не в автомобилях, а в повозках, запряженных лошадьми… Во всяком случае, мое детство можно считать счастливым, и когда я писала свою книгу „Расмус-бродяга“, ощущение было такое, будто я вернулась в потерянный рай. Я вовсе не утверждаю, что этот мир был раем для меня. Как чудесно вернуться обратно, когда пишешь книгу, как чудесно снова стать ребенком в этом раю!» Линдгрен не раз возвращалась памятью к людям времен детства. Еще до книги «Расмус-бродяга» она опубликовала рассказ «Спокойной ночи, господин бродяга!», в котором ярко обрисовала встречу с рыцарем большой дороги — бродягой. Быть может, это был первый эскиз ее будущей большой книги о Расмусе.

…Вестерхага — приют, где живут сироты и дети бедняков, где обитает и Расмус. Сегодня им выдали чистые казенные рубашки, заставили старательно вымыть руки и уши. Но это внешнее благополучие в Вестерхаге не может обмануть посторонних. И женщина, приехавшая взять на воспитание ребенка, сразу замечает, что дети — несчастны.

Обо всем этом рассказывает нам Линдгрен в повести «Расмус-бродяга», действие которой относится к началу XX века. В те времена для детей создавали «дома трудолюбия» — приюты. Газеты широко рекламировали их как убежище для сирот и детей бедняков. На самом же деле в приютах детям жилось очень тяжело. Расмус бежит из приюта и готов бродить с Оскаром по дорогам. Как чудесно быть вольной птицей! Однако Линдгрен постепенно развенчивает представление мальчика о бродяжничестве. Расмус узнает, что бродяга — самое бесправное в мире существо. Ведь любой полицейский может заподозрить его в чем угодно, схватить и с пристрастием допросить о том, «что он делал в прошлый четверг». На Оскара падает подозрение в краже денег.

«Мир жесток» — вот к какому выводу приходит Расмус. Его мечты о счастливой, свободной жизни разлетаются в прах. В действительности жизнь бродяги оказалась «собачьей».

С первого взгляда может показаться, что Линдгрен написала детективную повесть. Не случайно после рассказа Расмуса о том, как два вора довели чуть ли не до смерти фру Хедберг, Оскар не верит мальчику, считая, что Расмус прочитал про все эти ужасы в приключенческой литературе. Действительно, в повести есть и ограбление кассы, и нападение вооруженных молодчиков на беззащитную женщину, погони, выстрелы, жулики и полицейские. Вместе с тем Линдгрен показывает весь ужас таинственных приключений, обрушившихся на маленького Расмуса. По-сказочному вознаграждая мальчика, писательница довольно неожиданно наделяет Оскара домиком и женой. Так у Расмуса появляются отец и мать — Оскар и его жена.

В книге Линдгрен, близкой по своему настроению к лучшим произведениям Диккенса и Твена, проскальзывает мысль о том, что обездоленные и бесприютные дети станут счастливыми, если жалостливые богачи возьмут их на воспитание. Но сама же Линдгрен показывает, как шатки эти мечты. Шведский критик Лорентц Ларссон справедливо написал о книге «Расмус-бродяга», что бродяге со шведской проселочной дороги, исчезнувшему ныне из благоденствующего общества Швеции, воздвигнут достойный памятник в образах Оскара и Расмуса.

Когда в детстве Линдгрен проходила мимо дома, в котором помещался полицейский участок городка Виммербю, ей наверняка и в голову не приходило, что когда-нибудь она расскажет о Виммербю (только называться он будет Лильчёпинг) и об этом доме. И позднее, стенографируя лекции адвоката Харри Сёдермана, она, вероятно, не думала, что его рассуждения об «особых приметах» преступника она вложит в уста одного из своих героев — Калле Блумквиста.

В это время произведения детективного жанра заполонили на Западе как кино, так и литературу. Увлечение детективами проникло и в Швецию. На стенах домов замелькали афиши американских фильмов вроде «Гангстер — полицейский». Витрины книжных магазинов запестрели названиями «Кровавая рука», «Убийца не ждет». На ярких обложках — револьверы, трупы, зверские физиономии… А в это время в Швеции издана трилогия «Суперсыщик Калле Блумквист» (1946), «Суперсыщик Калле Блумквист рискует жизнью» (1951) и «Калле Блумквист и Расмус» (1953), которая резко выделяется среди такого рода книг своей талантливостью и психологизмом.

Подросток из маленького провинциального городка Лильчёпинг Калле Блумквист мечтал стать суперсыщиком. Для Калле выслеживание преступника сначала лишь увлекательная игра. Точь-в-точь как другая любимая игра — в войну Алой и Белой Розы, с ее идеалами рыцарства, защиты беспомощных и слабых. Но вот в Лильчёпинге неожиданно появляется родственник Евы Лотты дядя Эйнар. Уж он-то настоящий преступник! С игрой в сыщика покончено. Преследуя преступников, дети переживают множество приключений. Преступники разоблачены, а за помощь следствию Калле даже получает вознаграждение.

Более трагично для детей кончается вторая книга трилогии «Суперсыщик Калле Блумквист рискует жизнью». В городке произошло убийство, и жертвой его стал ростовщик Грен. В конце концов дети снова помогают поймать преступника. Однако Калле сразу потерял всякое желание стать знаменитым сыщиком.

В повести «Калле Блумквист и Расмус» снова действуют уже знакомые нам герои. Да еще маленький Расмус. Только это совсем другой Расмус, а не те, о которых Линдгрен расскажет позже в книгах «Расмус, Понтус и Глупыш» и «Расмус-бродяга». Расмус — сын известного изобретателя профессора Расмуссона, приехавшего на отдых в Лильчёпинг. Ребята здесь, как и в первых двух книгах, настоящие рыцари Алой и Белой Розы. На этот раз они сталкиваются с преступниками, похитившими Расмуса и его отца. Сначала смысл происходящего не доходит до ребят. Им кажется, что они смотрят скверный фильм из американской жизни. Ребята делают все возможное, чтобы освободить Расмуса и его отца, и добиваются своего. Преступники пойманы, и раскрыт секрет этой таинственной истории.

Повести о Калле увлекательны и остроумны, как и все, что выходит из-под пера шведской писательницы. А в 1957 году Линдгрен написала также книгу «Расмус, Понтус и Глупыш». Здесь появился еще один Расмус, но ничего общего со своими тезками он не имеет. Пожалуй, действительно ничего, кроме… увлекательности образа мальчика. Героев всех этих книг связывают также необыкновенные приключения, неожиданно выпадающие на их долю: встречи с ворами и убийцами, побеги, опасности…

Приключения — это одна из сторон книги. «Расмус, Понтус и Глупыш» в значительной степени и школьная повесть, сатирически изображающая школьное преподавание и методы воспитания детей. Учителя, по мнению школьников, — тюремные надсмотрщики, которые мешают развлекаться. Эта повесть также чрезвычайно психологична, необычайно тонко описаны здесь и взаимоотношения детей и родителей. «Нет слов достаточно выразительных для того, чтобы воздать хвалу. Нужно встать и произнести речь в честь этой великолепной юношеской книги», — писала, захлебываясь от восторга, одна из шведских газет об этой повести, одной из самых юмористических у Линдгрен. Герои повести Расмус и Понтус — веселые, находчивые и необычайно остроумные мальчишки. Они очень дружны, любят людей и животных. Колоритны портреты преступников: Альфредо и Эрнста. А описание жесткошерстной таксы Глупыша, его «внутреннего мира» — одна из самых ярких удач Линдгрен.

Книга Линдгрен «Мы — на острове Сальткрока» (1964) особенно запомнилась маленьким и большим читателям благодаря ее главной героине по имени Карин Мария Элеонора Жозефина, или попросту малышка Чёрвен, что значит Колбаска. Да, ее зовут малышка Чёрвен… И ее хорошо знают дети Швеции. А в 1965 году с ней познакомились и русские ребята: на фестивале детских кинофильмов в Москве, на котором присутствовала впервые посетившая нашу страну Линдгрен, демонстрировался фильм «Малышка Чёрвен, Боцман и Мосзес». Маленьких москвичей увлек жизнерадостный фильм и озорная девочка Чёрвен. Позднее на основе сценария фильма выросла повесть «Мы — на острове Сальткрока». Вместе с этой книгой в мир детей Швеции и других стран вошел еще один уголок света — островок Сальткрока.

Казалось бы, все чудесно на таком благополучном с первого взгляда острове Сальткрока, куда приезжает стокгольмский писатель Мелькер Мелькерссон с дочерью Малин и сыновьями Никласом, Юханом и Пелле. Мелкие неурядицы (агент обманул писателя, и снятый дом оказался почти непригодным для жилья) не могут испортить светлого настроения стокгольмцев. Но неожиданно на острове разыгрываются горестные события. И только дружба детей, любовь к ним взрослых помогают их пережить.

Три мира изобразила Линдгрен в повести. Мир детей, мир подростков и мир взрослых, и все они живут собственными интересами, все в заботах и делах. Но эти миры объединяет доброта, любовь к младшим и ко всему живому, глубокое понимание друг друга. И самое прекрасное, когда все они собираются вместе. Это хорошо выразил Пелле, говоря, что счастье жизни — это когда «все вместе».

* * *

Еще в первые годы жизни в Стокгольме Линдгрен поняла, сколько на свете несчастных детей. Когда ее сын Лассе был маленьким и будущая писательница гуляла с ним в парке, она видела, как часто малышей «воспитывают» руганью и даже побоями. Еще больше возмущали Линдгрен неразумные требования некоторых педагогов в школе, где учились ее дети. Астрид сознательно встала на сторону малышей. И ее отношение к тем, кто делает детей несчастными, передалось и сыну. В тринадцать лет Лассе с помощью Линдгрен написал доклад, который был напечатан в одной из шведских газет.

«„Нелегко быть ребенком“, — прочитал я в газете, — писал Ларе Линдгрен, — и удивился: ведь не каждый день встречаешь такое, что действительно правда».

Не легко быть ребенком, нет! Это трудно, ужасно трудно… Это значит, что надо ложиться, вставать, одеваться, есть, чистить зубы, сморкаться, когда это удобно взрослым, а не тогда, когда это удобно самому ребенку. Надо есть черствый хлеб, когда хочется свежего, и не моргнув глазом мчаться в магазин как раз тогда, когда принялся за чтение интересной книги. Ларе часто думал, что было бы, если бы со взрослыми начали обращаться так же, как с детьми! Кроме того, взрослые любят постоянно приводить примеры из собственного детства! Послушать их, так во всей истории человечества не найдется такого скопища талантливых и хорошо воспитанных детей, как они. В то время, оказывается, у детей была всегда отличная дисциплина в школе и никаких замечаний. Дети сами чистили ботинки и стелили каждый день свою кровать. По утрам они мыли уши и полоскали горло холодной водой. Им нравилась свежая питательная пища, предпочтительно отварная рыба и зелень. Высшим удовольствием для них было ухаживать за младшими братьями и сестрами!

«Мои дети, — уверял Ларе, — если они у меня будут, не услышат никаких таких рассказов. Когда они придут домой на трясущихся от страха ногах со своими первыми замечаниями, я скажу им:

— Не переживайте! Самый высший рекорд в Швеции по замечаниям поставил ваш папа».

Ларе — достойный сын Линдгрен! Ей всегда хочется приободрить ребенка, если он чувствует себя одиноким, обиженным, если взрослые бывают к нему невнимательны и несправедливы. Хорошо зная мир детских увлечений, она погружается в него вместе со своими героями и безудержно фантазирует. Сказочное, волшебное рождается в книгах Линдгрен из игры, из выдумки самого ребенка. И если игрушечный аэроплан летает, а ребенок в силах поднять деревянную лошадку, значит, может летать и человечек с пропеллером, а девочка в состоянии поднять настоящую лошадь. В мире фантазии Линдгрен, который она называет самым большим из всех королевств, царят доброта и любовь, он полон чудесных, веселых приключений, игр и юмора. Там так прекрасно живется ребенку, который и сам может придумать невиданное королевство или вообразить себя героем прочитанной сказки! Одинокая Пиппи Длинныйчулок воображает себя негритянской принцессой и играет в сильную, богатую, любимую всеми детьми девочку.

Как же появилась на свет Пиппи Длинныйчулок? Маленькая дочь Астрид Линдгрен, которой было семь лет, лежала больная уже несколько месяцев и каждый вечер просила маму что-нибудь ей рассказать. Однажды Линдгрен спросила ее: «О чем тебе рассказать?» — «Расскажи про Пиппи Длинныйчулок», — ответила дочь. Это имя она придумала в ту самую минуту, и, так как оно было необычным, Астрид тоже придумала под стать имени необычную девочку. Несколько лет подряд она регулярно рассказывала Карин о Пиппи. Но вот как-то вечером, когда шел снег, а на улицах было скользко, Линдгрен упала и сломала ногу. Во время болезни она начала стенографировать свои истории о Пиппи, решив преподнести рукопись в подарок дочке ко дню рождения. А потом уже готовую рукопись отправила в издательство. Линдгрен была абсолютно уверена, что книга ее всех удивит, и закончила свое сопроводительное письмо в издательство словами: «Надеюсь, вы не поднимете тревогу в ведомстве по охране детей…» Линдгрен вернули рукопись назад. Но год спустя, как известно, ее повесть-сказка получила первую премию. «Следовательно, решающий момент для моего творчества был тот, — заметила писательница, — когда я сидела у постели Карин и она придумала имя героини. И еще когда я поскользнулась и сломала ногу. Я имею обыкновение говорить, что как писатель я — „продукт каприза погоды“. Ведь не поскользнись я тогда в гололедицу, я наверняка никогда не начала бы писать», — шутливо завершила свой рассказ об этом событии Линдгрен.

Содержание повестей-сказок «Пиппи Длинныйчулок» (1945), «Пиппи Длинныйчулок поднимается на корабль» (1946), «Пиппи Длинныйчулок на острове куррекурредутов» (1948) несложно. В самом обычном шведском городке живет рыжая веселая девочка Пиппи. Пиппи бесстрашна, наделена изумительным даром фантазии и обладает огромной физической силой!

Оказывается, Пиппи негритянская принцесса. Она уезжает с отцом и со своими друзьями на сказочные острова, где дружит также с маленькими негритянскими ребятишками. А потом снова возвращается в Швецию. Но все, что происходит с Пиппи, — ее мечта. Мечта одинокого, лишенного отца и матери ребенка. Необыкновенные рассказы Пиппи — самое обыкновенное вранье, в чем со свойственной ей чистосердечностью она тут же и признается. Пиппи Длинныйчулок умна и находчива, добра и человечна. Не обращая ни на кого внимания, живет она в мире своего детства, в особом мире справедливости и счастья. И может быть, потому, что этот мир так хорош, она не «желает стать взрослой», то есть перейти в мир скучных мелких забот.

Озорная и добрая Пиппи сродни другому выдающемуся герою детской литературы — Тому Сойеру, которого так любила в детстве Линдгрен. Тому Сойеру, о котором прекрасно сказал русский писатель Б. Васильев, сравнив этого героя Марка Твена с его братом Сидом: «…такие, как Сид Сойер, не воруют варенье, не обманывают родных. Но именно Том Сойер найдет Бекки Тэчер, и протянет руку дружбы в трудную минуту, и поддержит, и спасет». Так и Пиппи. И Линдгрен верит в это, когда рассказывает: «У меня бывали случаи, когда иные не в меру чопорные мамаши упрекали меня: вы, Астрид, дурно влияете на детей, описываете каких-то неугомонных озорников, сорванцов, чуть не анархистов! Я отвечаю в таких случаях: все нормальные дети — в той или иной мере озорники, а вы обратили бы внимание на другое: у моих озорников доброе сердце, они прямодушны и честны, они верные и надежные друзья, которые в трудную минуту не растеряются, не повесят голову». А сравнительно недавно Линдгрен шутливо заверила своих читателей, что до сих пор нигде не обнаружены следы сокрушающей деятельности Пиппи.

Книги о Пиппи Длинныйчулок имели невероятный успех и вскоре были переведены на датский, финский, норвежский, исландский, немецкий, английский, французский, голландский и многие другие языки. А озорная Пиппи часто изображается сидящей на Северном полюсе земного шара, испещренного ее именем, написанным на разных языках. С восторгом встреченная детьми, эта повесть-сказка вызвала разноречивые мнения и споры среди взрослых. Однако наиболее проницательные читатели и критики по достоинству оценили талантливое произведение. А детская писательница из Швейцарии Лиза Тетцнер даже шутливо объяснилась Пиппи в любви: «Ты сказочно очаровательна, ты — сама современная сказка, которую я долго искала. Сказка сегодняшних будней! Ни один ребенок не может и не будет тебе подражать, но он будет сравнивать себя с тобой и поверит в себя. Он воспринимает тебя как совершенно единственное в своем роде, но невероятно сказочное существо».

Через несколько лет после выхода в свет повести-сказки «Пиппи Длинныйчулок» один американский мальчик написал Астрид Линдгрен, что очень любит эту ее книгу и что весь его класс хочет узнать, напишет ли она еще какую-нибудь… Трудно судить, было ли это прямым ответом на вопрос мальчика, но в 1955 году появилась новая повесть-сказка шведской писательницы «Малыш и Карлссон, который живет на крыше». За ней последовали вторая и третья книги с теми же героями. С тех пор Карлссон с помощью своего пропеллера облетел весь мир. Но прежде чем стать Карлссоном, он был господином Лильонквастом из сказки «В Стране Между Светом и Тьмой» и Крошкой Нильсом Карлссоном из одноименной сказки.

А случилось это так. Однажды дочка Линдгрен — Карин, которая уже придумала имя Пиппи Длинныйчулок, — неожиданно попросила маму: «Расскажи про господина Лильонкваста. Только пусть он будет добрый дяденька и обязательно прилетает к детям, когда никого нет дома». И Линдгрен тут же начала рассказ про господина Лильонкваста, который прилетает к больному мальчику и уносит его в «Страну Между Светом и Тьмой». Так появился первый летающий герой Линдгрен. Одновременно она напечатала и сказку про Крошку Нильса Карлссона. Обе эти сказки, предшествовавшие созданию трех книг о Карлссоне, вместе с семью другими вошли в сборник «Крошка Нильс Карлссон» (1949). В произведения этого сборника Линдгрен широко вводит персонажи и мотивы народных сказок — домовых, эльфов, странных существ Потустороннего мира. Но домовой здесь не наделен могуществом, хотя в его силах превратить Бертиля в крошечного человечка, маленькая эльфа мечтает о любви короля, карлики Петер и Петра во всем похожи на обыкновенных детей. В Потустороннем мире ходят трамваи и автобусы, кукла Мирабель ведет себя как избалованный ребенок, а деревянная кукушка, покинув часы, летает по городу и покупает подарки, так что шведский критик Мэри Эрвиг не случайно называет многие произведения Линдгрен «полусказками». А рецензент одной из шведских газет писал: «В час, когда она создавала свои сказки, гений поэзии летал над нею, и получилась книга, исполненная поэзии и очарования, юмора и серьезности».

Затем с господином Лильонквастом и с Крошкой Нильсом Карлссоном что-то случилось. Господин Лильонкваст снова прилетел, но на спине у него был уже пропеллер, и звали его Карлссоном, который живет на крыше. В детстве Линдгрен знавала сапожника из Виммербю по прозвищу «Карлссон, который сидит на бочке». И когда писательнице надо было переименовать господина Лильонкваста, он по созвучию, по ритму имени стал Карлссоном, который живет на крыше, хотя вообще-то не имел ничего общего с честным сапожником. Линдгрен интересно рассказывает, как к ней впервые «прилетел» Карлссон: «Я увидела его, вернее, сперва услышала что-то ночью, когда мне не спалось. Не спалось, может быть, потому, что долго жужжало что-то за окном. А потом он влетел в комнату, сел на кровать и спросил, где найти Малыша. Я протерла глаза — нет, это не сон, на моей кровати в стокгольмской квартире сидел маленький толстенький человечек с пропеллером на спине и кнопкой на животе. „Кто ты? — спросила я. — Почему ты ко мне прилетел?“ — „Я — лучший в мире Карлссон, который живет на крыше, — ответил он, — а прилетел я к тебе потому, что ты написала книжку про Пиппи Длинныйчулок“. Тогда я дала ему адрес Малыша. Не назову этот адрес, потому что это тайна… Скажу только, что в том доме я жила когда-то в молодости, и Карлссон с тех пор там и поселился. Все это было именно так, и я готова в этом присягнуть — на книге о Пиппи». Тайна адреса Карлссона заставила многих задуматься, а одна из стокгольмских газет поместила даже объявление: «100 000 крон тому, кто найдет крышу, на которой находится дом Карлссона». Такая реклама возмутила писательницу, она сочла ее опасной. Сколько ребят начнут лазить по крышам! И быть может, поэтому в одном из интервью Линдгрен все же раскрывает точный адрес Карлссона: «Стокгольм, улица Вулканусгатан, дом 12». В этом доме действительно когда-то жила сама Астрид.

«Малыш и Карлссон, который живет на крыше» стал первой частью новой трилогии, созданной Линдгрен. В 1962 году появилась вторая часть: «Карлссон, который живет на крыше, опять прилетел». Читатели буквально засыпали Астрид письмами, и многие спрашивали, существует ли Карлссон на самом деле. «Ну конечно, существует, — смеясь, ответила она. — Совсем недавно я его встретила, но он сделал вид, что не узнал меня, и промчался мимо. И неудивительно: взрослых Карлссон недолюбливает, все его симпатии отданы детям. И все-таки мне стало кое-что известно о его новых проделках — об этом я написала в книжке под названием „Карлссон, который живет на крыше, возвращается тайком“» (1968).

…В одной стокгольмской семье есть мальчик, которого все называют просто Малыш. Хотя он не одинок, но предоставлен самому себе. Малыш — самый обыкновенный мальчик. И если бы он умел рассуждать, то непременно обвинил бы родителей в непоследовательности. То они называют его хорошим, то плохим. И у ребенка складывается впечатление, что в нем сидят два разных мальчика — хороший и плохой. А плохой — это другой ребенок, в которого время от времени можно поиграть. И потому Малыш иногда, а потом даже довольно часто играет в Карлссона. Линдгрен словно раздваивает своего героя, превращает его в двух мальчиков. Один — серьезный и старательный домашний ребенок, другой — маленький бесенок, который живет на крыше и шалит изо всех сил. Недаром мама и папа считают, что все свои дурные поступки Малыш приписывает выдуманному им Карлссону. Не случайно Линдгрен думает, что, может быть, дети любят Карлссона потому, что узнают в нем себя, какими им не позволено быть… а хочется.

Писательница не устает повторять, что все происходящее в ее книгах о Карлссоне вполне «обыкновенно». И все сказочное рождается в современной стокгольмской квартире. Причем Малыш глубоко убежден, что Карлссон — обыкновенный мальчик. Волшебно в книге в конце концов лишь то, что Карлссон летает. Он вроде заводной игрушки или небольшого аэропланчика. «Карлссон современен уже тем, что летает почти как маленький спутник», — замечает Астрид.

Карлссон — толстый мальчуган, хвастун, проказник, обжора и сластена. Вместе с тем он умен, сообразителен, весел и остроумен, изобретателен и по-своему добр. Он всегда «за справедливость». Но при всей своей веселости и бодрости Карлссон одинок и бесприютен. И жить ему на крыше тоже не очень сладко… Малыш — сложная детская натура. При всей своей наивности мальчик находчив и остроумен. Он — фантазер и выдумщик. Но за его, казалось бы, нелепыми фантазиями скрывается большая наблюдательность. Иногда Малыш не понимает взрослых. Да и взрослые в книге не всегда все знают. Вопросы и ответы мальчика ставят их в тупик, но важно то, что это не роняет их авторитета в глазах ребенка. Даже когда родители не понимают Малыша, он чувствует их любовь.

Книги о Малыше и Карлссоне по-хорошему воспитательны. Они поражают не только тонким знанием психологии детей и их языка, но и юмором, и меткими шутками.

Хотя родился Карлссон в Швеции, его любят и знают во всей нашей стране. Ему пишут письма, его приглашают в гости, обращаются к нему с различными просьбами. Линдгрен очень радует популярность ее книг в России. В книжном шкафу писательницы стоит необычайно ценный, по ее словам, подарок: потрепанный, зачитанный до дыр экземпляр книги «Малыш и Карлссон, который живет на крыше» с сотней фамилий школьников на библиотечном формуляре. Когда писательница приехала в Москву на кинофестиваль, она воочию убедилась, как прочно вошел в жизнь русских детей ее Карлссон: массовые тиражи книг, пластинки, игрушки; тысячи ребят носят значки с его изображением. «У вас, — говорит Линдгрен, — огромная страна, и сразу все обретает такие удивительные масштабы! Когда я гуляла по Москве, я все поглядывала на крыши, выбирала местечко поуютнее для домика Карлссона, потому что он, возможно, захочет к вам прилететь. Ваши новостройки, пожалуй, ему не подойдут: очень уж много этажей и труб нет подходящих, чтобы скрыть домик; но сохранились в московских переулках прелестные старые особняки — они ему понравятся. Во всяком случае, я передам Карлссону, что московские дети его горячо приглашают, потому что знают, кто лучший в мире проказник». А недавно Линдгрен была чрезвычайно растрогана рассказанной ей историей: один маленький русский мальчик, боясь, что книжка о Карлссоне может потеряться, тайком от родителей переписывал ее по ночам.

Астрид Линдгрен всегда сердечно и уважительно разговаривает с детьми. Как-то на встрече с писательницей одна девочка задала вопрос: «Когда вы пишете рассказ, то всегда сразу же начинаете с заглавия или оно появляется потом?» Публика разразилась благожелательным смехом. Одна Астрид Линдгрен не смеялась. Она ответила девочке очень серьезно: «Бывает, что сначала появляется рассказ, а лишь в самом конце — заглавие, иногда же в начале есть образ героя, имя или заглавие, и вокруг него начинают группироваться события». Да, книга Линдгрен рождается с образа, заглавия, имени, с какой-то картины… Когда Астрид еще работала в издательстве, по дороге туда она каждый день проходила через парк Тегнера. Однажды в сумерках писательница увидела там маленького мальчика. Одиноко и печально сидел он на садовой скамейке. Этого оказалось достаточно. Мальчик еще сидел на своей скамейке, а Линдгрен уж представила его себе заброшенным воспитанником детского приюта, а потом приёмышем в семье, где с ним плохо обращались, запрещали читать и играть. Она наделила мальчика мечтой об отце и перенесла его в мир волшебной сказки, в Страну Дальнюю. Сирота Буссе становится в мечтах счастливым и храбрым мальчиком с пламенным сердцем — принцем Мио, любимым сыном короля Страны Дальней.

Так в 1954 году родилась повесть-сказка «Мио, мой Мио!», знакомящая читателей с волшебной Страной Дальней. Однако герой повести Буссе, он же Мио, поселился в сказочной стране не только для того, чтобы радоваться жизни, а чтобы бороться со Злом, с жестоким рыцарем Като.

Линдгрен — писательница нашего времени, и сказочная борьба Добра со Злом для нее — борьба с насилием, с фашизмом, который несет горе и войны. В образе жестокого рыцаря Като, превратившего подвластные ему земли и воды в Мертвый Лес и Мертвое Озеро, угадывается Гитлер.

И маленький Мио, которому предназначено избавить мир от жестокого и страшного Като, вместе с верным другом Юм-Юмом отправляется в Страну Чужедальнюю. Мио не одинок в своей борьбе. Люди, деревья, горы, скалы и птицы — все сочувствуют и помогают Мио. Мио побеждает Като, на месте его грозного замка остается лишь груда камней.

Значительное место в повествовании отведено природе. Картины ее зачастую контрастны. Лучезарна, покрыта зелеными лугами Страна Дальняя. Темно и мрачно в царстве рыцаря Като. Когда Мио убивает Като, кончается ночь и наступает утро. Озеро, скалы — все преображается. Все озарено солнцем.

Линдгрен очень тонко дает понять читателям, что приключения мальчика Буссе — только его мечта. И что на самом деле даже в конце книги он по-прежнему будет сидеть на скамейке в парке, а не жить в счастливой Стране Дальней. Но она протестует против подобной несправедливости и как бы заклинает маленького читателя верить ей, что Буссе обрел счастье: «Потому что он в Стране Дальней. Он в Стране Дальней, говорю тебе». Читатели-дети опровергли опасения шведских педагогов и критиков, утверждавших, что детям нельзя давать страшные книги и что ни один ребенок не выдержит знаменитой сцены сражения Мио с рыцарем Като. В письме, адресованном писательнице целым классом, шведские школьники с восторгом писали, что самым захватывающим было именно это сражение. И писательница, посмеиваясь, утверждает, что детей так просто не запугаешь и что они отважно становятся на сторону Добра против Зла.

Книга понравилась и детям нашей страны. Когда в 1964 году повесть-сказка «Мио, мой Мио!» была в сокращенном виде опубликована в журнале «Костер», один мальчик попросил напечатать ее еще раз. «И пожалуйста, безо всяких сокращений». Повесть-сказка «Мио, мой Мио!» переиздана на русском языке уже несколько раз, но интерес к ней не ослабевает. Идея Мира, Добра и Счастья, пронизывающая повесть, находит неизменный отклик в сердцах детей.

Кто придумывает слова? Конечно, куча старых профессоров! Так считает Пиппи Длинныйчулок. Но слова могут придумывать и дети. Однажды внук Астрид Линдгрен, маленький Улле, произносивший всего десять слов, придумал слово «нанги», которое вызвало у него приступ бурного веселья. Слово «нанги» превратилось у Линдгрен в «Нангиялу», в страну чудес, Страну Зазвёздную, куда она и перенесла героев своей повести-сказки «Братья Львиное Сердце» (1973). Несколько моментов из жизни писательницы, так или иначе связанных между собой, способствовали появлению этой книги.

Вот Линдгрен идет по кладбищу в Виммербю и видит могилу, где похоронены вместе два брата. Вот Линдгрен пересекает в поезде шведскую провинцию Вермланд с Эльсой Олениус, и выражение лица сказочницы вдруг меняется, становится отсутствующим. Она не отвечает на обращенные к ней вопросы. «Я увидела, — вспоминает Олениус, — с ней что-то происходит, но когда я спросила, в чем дело, она не ответила…» Утро было так необыкновенно, писала позднее Линдгрен, озеро залито розовым светом… «Может быть, что-нибудь из этого получится», — подумала она тогда. При виде марева над озером почему-то пришла на память могила братьев на кладбище в Виммербю. А вот идут съемки фильма об Эмиле из Лённеберги. Маленький мальчик, игравший роль Эмиля, очень устал. Подойдя к старшему брату, присутствовавшему на съемках, он взобрался к нему на колени, и тот бережно обнял малыша. Да, подумала Линдгрен, ее новая книга будет о братской дружбе и любви, о защите старшим младшего. Когда же на съемках старший брат поцеловал маленького артиста, игравшего Эмиля, сказочница воочию увидела перед собой братьев Львиное Сердце! Позднее, когда Линдгрен уже начала писать книгу, пришли воспоминания о Смоланде. Кухня, где лежит один из героев книги, — это старая кухня Кристин из Нэса.

В процессе работы замысел книги изменился. «Действующие лица, — пишет Линдгрен, — могут иногда делать то, что им вздумается, причем я не в силах вмешаться. Так, например, я не думала, что Юнатан может погибнуть и оставить Сухарика одного в Долине Вишен. Но ничего поделать я не могла…» В лирической повести-сказке «Братья Львиное Сердце» рассказывается о двух братьях, живших в Швеции в начале века — в годы нищеты, туберкулеза и массовой эмиграции. Младший брат Карл по прозвищу Сухарик, тщедушный и кривоногий, прикован чахоткой к постели и должен скоро умереть. Утешая его, старший брат Юнатан обещает, что они после смерти встретятся в Нангияле, где-то по ту сторону звезд. Но первым погибает Юнатан, спасая Сухарика во время пожара. За мужественный поступок Юнатан и получает прозвище Львиное Сердце.

Юнатан первым попадает в Нангиялу, в Долину Вишен, а за ним через некоторое время следует туда Сухарик. Нангияла — Страна Зазвездная — это обычная, можно сказать, современная страна, где живут обычные люди, которые ведут хозяйство, заняты разными ремеслами. Они только одеты в средневековые одежды. В Нангияле два брата уже известны под благородным именем — Братья Львиное Сердце, — потому что с первых дней они включились в тайную борьбу против бездушного тирана Тенгиля. Вместе с братом и друзьями Юнатан освобождает из заключения борца за свободу Урвара, выигрывает решающую битву с Тенгилем и сбрасывает в водопад страшную драконшу Катлу. Нангияла освобождена, но сам Юнатан, опаленный огнем драконши, должен погибнуть. Сухарик готов на самоубийство, только бы не расставаться с братом. Взвалив на плечи цепенеющего Юнатана, он бросается с обрыва в горное ущелье, чтобы потом вместе с братом очутиться в новой прекрасной стране Нангилима… «Что их там ожидает?» — озабоченно спрашивает Линдгрен. На самом же деле в Нангияле произошло все то, что придумал Сухарик.

Повесть-сказка «Братья Львиное Сердце» вызвала более громкие споры, чем какое-либо из написанных шведской сказочницей произведений; «…как будто в нашей стране не о чем больше говорить, кроме как об этой книге», — иронично заметила писательница. Да, повесть-сказка Линдгрен «Братья Львиное Сердце», можно даже сказать, — страшная, и она объясняет это так: «Когда я писала „Мио, мой Мио!“, мое представление о мире было более светлым, а возможно, мы просто меньше знали о нем, ведь это было еще до эпохи телевидения. Теперь мы знаем, что зло связано не только с Гитлером и нацизмом, что на всем земном шаре есть люди, использующие во зло свою власть. Есть и палачи по профессии, которые истязают других с девяти утра до пяти вечера, а потом идут домой, обедают и играют со своими детьми, не отдавая себе отчета в том, какие черные дела они творят. А воспоминания Гесса, бывшего коменданта концентрационного лагеря в Освенциме! Это — страшная книга, которую вообще больше всего хочется забыть. И самое ужасное, что Гесс, погубивший в газовых камерах и замучивший многие сотни тысяч людей, даже не понимал, что совершает преступление… Именно обо всем этом извечном зле, которое существует и поныне, я пишу в своей книге».

Вместе с тем «Братья Львиное Сердце» — книга, повествующая и о дружбе, самопожертвовании, глубокой нежности к близким. Кое-кто из критиков считает, что в книге «Братья Львиное Сердце» есть моменты, которых не должно быть в детской книге. Но дети, как всегда, оказались на стороне сказочницы: им интересней всего любовь и дружба братьев, их борьба против Тенгиля.

В удивительном мире, который носит название «Солнечная Полянка», происходит действие сказок из одноименного сборника (1959). В них побеждает Добро, прославляется любовь к людям и самоотверженность. Действие сказки «Солнечная Полянка» происходит «давным-давно в дни бедности», и гневно звучит голос писательницы, рассказывающей о том, как беспросветно живут дети, лишенные радости, как они вынуждены тяжко трудиться, голодать и нищенствовать. «Дети должны радоваться» — одно из любимейших изречений писательницы.

Золотой путеводной нитью в неприглядном существовании маленькой Малин служит услышанная ею прекрасная сказка. Не случайно в шведской прессе, говоря о «днях бедности», когда происходит действие этих сказок, писали: «…тогда, чтобы жить, нужна была красота сказок».

«Над чем вы сейчас работаете, Астрид?» — спросили Линдгрен через несколько лет после выхода в свет книги «Братья Львиное Сердце». — «Разумеется, я думаю о новой повести, — ответила писательница. — Но это, пожалуй, и все, что я хотела бы сказать: хотя каждая будущая мать непременно видит своего еще не родившегося ребенка этаким удальцом и красавцем, никто не любит говорить об этом вслух… Да и как угадать, что выйдет из-под твоего пера? Если уподобить литератора, приступающего к работе над новым произведением, путнику, отправляющемуся по неизведанной дороге, можно сказать, что я, начиная этот путь, вижу лишь небольшую его часть: один-два поворота, пригорок, лесок, кусочек серебристого озера, — а дальше дорога исчезает за холмами, и мне совершенно неведомо, куда она меня заведет… Рассказывать об этом легко, но в действительности, поверьте, рождение каждой книги — трудный, сложный процесс».

А путь вел писательницу в то время к повести-сказке «Ронья — дочь разбойника», изданной в 1982 году. И не случайно виделись ей в то время пригорок, лесок, кусочек серебристого озера… Ведь книга о Ронье — это гимн природе — спутнице, кормилице, защитнице человека. Линдгрен любит нашу землю, о которой как-то сказала: «Земля — родина человека, и родина изумительная». Повесть-сказка «Ронья — дочь разбойника» рассказывает о прекрасной земле с ее первозданной природой. Природа чудесна. Она накормит и напоит. А как добр и в сущности своей прекрасен человек, если и к нему относиться по-доброму! Линдгрен показывает, что злоба, вражда и ненависть таких, как разбойники Маттис и Борка, разрушают, уничтожают жизнь на земле, красоту природы и любовь. Как и в других произведениях Линдгрен, героями этой книги являются дети: Ронья, дочь Маттиса, и Бирк, сын Борки.

В ту ночь, когда родилась Ронья, дочь Маттиса, молния расколола разбойничий замок ее отца надвое. Отныне замок разделяет гигантская расселина — Адский Провал. Но еще более зияющая пропасть разделяет двух предводителей разбойничьих шаек Маттиса и Борку, поделивших лес на две части: на лес Маттиса и лес Борки. И что удивительно: в ту самую ночь, когда родилась Ронья, появился на свет и сын Борки — Бирк. Ненависть Маттиса и Борки друг к другу отравляет все вокруг. Они, как и другие разбойники из их шаек, не замечают, как чудесна природа в окрестных лесах. Любит природу, неразрывно слита с ней только маленькая Ронья. Ее приучили с детства, что в лесу Маттиса бояться нечего. И она, не боясь, все же старается не встречаться с дикими сказочными существами. Страх оставил Ронью, когда она начала гулять в лесу и охотиться вместе со своим другом Бирком. Маттис и Борка, узнав о встречах детей, всячески препятствуют их дружбе. Но дети видятся тайком и помогают друг другу. «Брат», — называет мальчика Ронья. «Сестренка моя», — вторит девочке Бирк. «Сколько раз еще ты собираешься спасать мне жизнь, сестренка!» — восклицает Бирк. «Столько же, сколько ты спасаешь меня», — вторит ему Ронья.

Дружба Роньи и Бирка, их бесстрашие, самоотверженность заставляют в конце концов и родителей отказаться от взаимной вражды. Маттис и Бирка вызывают друг друга на единоборство, в котором побеждает Маттис. После этого благодаря дружбе детей два враждующих между собой предводителя разбойничьих шаек примиряются. Они даже мечтают объединить свои шайки во главе с Бирком, сыном Борки. Но дети не желают грабить и убивать. Они избирают новую жизнь и хотят стать рудокопами.

Повесть-сказка «Ронья — дочь разбойника» пользуется большим успехом. Она переведена уже на множество языков. «Новую книгу, — говорит Линдгрен, — я пока не написала. Она возникает медленно. К тому же я уже очень старый человек и еще не известно, сколько смогу работать…» В ноябре 1996 года Астрид Линдгрен, той, что была девочкой Астрид Эрикссон, исполнилось восемьдесят девять лет. И почти пятьдесят из них она в пути — она непрерывно сочиняла свои чудесные книги, а в последнее время в основном сценарии и книжки-картинки.

Какой будет новая книга писательницы и будет ли она вообще, мы не знаем. Ведь не случайно в феврале 1992 года Астрид Линдгрен отдала в печать последнее произведение. В тот самый день, 6-го февраля, ранним утром я сошла на берег в стокгольмской гавани с теплохода «Ильич», на борту которого происходил I Международный форум писателей Балтики. В 10 часов утра состоялась моя заранее оговоренная встреча с Линдгрен. Мы долго беседовали о первом собрании ее сочинений, которое готовилось в издательстве «Библиотека „Звезды“». Астрид была спокойна и, как обычно, остроумна. И ни словом не обмолвилась о событии, которое произойдет в ее жизни. И лишь назавтра на большом плакате, висящем на стене одного из домов улицы Свеавейен, я узнала, что накануне писательница отнесла в издательство «Рабен-Шёгрен» свой рассказ «Рождество в Смоланде» и оповестила прессу, что больше писать не будет. (На плакате была фотография Линдгрен, стоящей у двери издательства с рассказом в руках…)

Но я все равно надеюсь…

7 октября 1996 г.

Примечания

(Л. Брауде)

«Эмиль из Лённеберги» (Emil i Lönneberga). Повесть. Впервые на языке оригинала — Stockholm, Raben-Sjögren, 1963. Впервые на русском языке: журнал «Костер», 1969, № 11 — перевод Л. Брауде и Е. Паклиной, выполненный по первому шведскому изданию.

«Новые приключения Эмиля из Лённеберги» (Nya hyss av Emil i Lönneberga). Повесть. Впервые на языке оригинала — Stockholm. Raben-Sjögren, 1966. Впервые на русском языке: журнал «Костер», 1969, № 12 — перевод Л. Брауде и Е. Паклиной, осуществленный по первому шведскому изданию.

«Жив еще Эмиль из Лённеберги!» (Än lever Emil i Lönneberga). Повесть. Впервые на языке оригинала — Stockholm, Raben-Sjögren, 1970. Впервые на русском языке: журнал «Костер», 1972, № 10–12 — перевод Л. Брауде и Е. Паклиной, выполненный по первому шведскому изданию.

«Ида и Эмиль из Лённеберги» (Ida och Emil i Lönneberga). Повесть. На языке оригинала первоначально публиковалась в виде трех отдельных рассказов: «När lilla Ida skulle göra hyss» («Как маленькой Иде пришлось стать проказницей») — Första Läseboken, 1982; «Emils hyss № 325» («Проделка Эмиля № 325») — Andra Läseboken, 1983; «Inget knussel, sa Emil i Lönneberga» («„Нечего жадничать!“ — заявил Эмиль из Лённеберги») — Trädje Li seboken, 1985. На русском языке впервые опубликована в журнале «Искорка», 1992, № 1, 2, 3. В книжном варианте в первый раз напечатан Информационно-издательским агентством «ЛИК», 1996. Перевод осуществлен Л. Брауде по книге «Ida och Emil i Lönneberga» — Stockholm, Raben-Sjögren, 1989.

Все четыре книги об Эмиле из Лённеберги впервые опубликованы вместе как тетралогия также Информационно-издательским агентством «ЛИК», 1996.

«Пиппи Длинныйчулок» (Pippi Langstrump). Повесть-сказка. Впервые на языке оригинала — Stockholm, Raben-Sjögren, 1945. Впервые на русском языке: Линдгрен А. Пэппи Длинныйчулок. М.: Молодая гвардия, 1968 — перевод Л. Лунгиной. Новый перевод выполнен Л. Брауде по первому шведскому изданию. Впервые опубликован в издательстве «Карелия», Петрозаводск, 1993, под названием «Пиппи Длинныйчулок».

«Пиппи Длинныйчулок садится на корабль» (Pippi Langstrump gar ombord). Повесть-сказка. Первая публикация на языке оригинала — Stockholm, Raben-Sjögren, 1946. Впервые на русском языке в книге: Линдгрен А. Пэппи Длиныйчулок. М.: Молодая гвардия, 1968 — перевод Л. Лунгиной. Новый перевод Н. Беляковой осуществлен по первому шведскому изданию. Впервые опубликован в издательстве «Карелия», Петрозаводск, 1993, в книге «Пиппи Длинныйчулок».

«Пиппи Длинныйчулок на острове куррекурредутов» (Pippi Langstrump i Soderhavet). Повесть-сказка. Впервые на языке оригинала — Stockholm, Raben-Sjögren, 1948. На русском языке впервые в книге: Линдгрен А. Пэппи Длинныйчулок. М.: Молодая гвардия, 1968 — в переводе Л. Лунгиной под заглавием «Пиппи в стране Веселии». Новый перевод выполнен Н. Беляковой и Л. Брауде по первому шведскому изданию. Впервые опубликован в издательстве «Карелия», Петрозаводск, 1993, в книге «Пиппи Длинныйчулок».

Послесловие «Лучшая в мире Астрид!» — сокращенный, переработанный и дополненный вариант книги Л. Брауде «Не хочу писать для взрослых!» (Л.: Детская литература, 1987).

Примечания

1

Муниципалитет — выборный орган местного самоуправления. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Крона — денежная единица в Швеции и некоторых других странах.

3

Пальты — шведское национальное блюдо.

4

Эре (швед.) — мелкая монета, грош.

5

Фрёкен (швед.) — барышня, девушка.

6

Фру (швед.) — госпожа.

7

Резак (спец.) — нож для резьбы по дереву.

8

Викинг — древнескандинавский воин, морской разбойник.

9

Шоттис — шведский народный танец.

10

В этом месте из текста убран повтор последних трех строчек, случившийся по вине издательства — прим. верстальщика.

11

Рождество отмечается в Швеции 25 декабря.

12

Карда (нем.) — щетка с рядами стальных игл. Употребляется для расчесывания шерсти, хлопковых волокон и для очистки их от сорных примесей.

13

Помпа — насос.

14

«Жизнь животных» (1863–1869) — книга известного немецкого зоолога Альфреда Брема (1829–1884).

15

Катехизис — начальный курс христианского богословия, написанный в форме вопросов и ответов.

16

Куща — здесь: сень, зелень.

17

Тор — бог грома, Фрейя — богиня любви.

18

Миля — путевая мера длины, различная в разных государствах. Шведская миля — 10 км.

19

Сурабая — второй по величине город и порт в Индонезии.

20

Перевод Н. Беляковой.

21

Шведская поговорка. Тролль — самый распространенный персонаж скандинавского фольклора, живущий в горах или лесах; как правило, опасен для человека, но глуп.

22

Игра слов в шведском языке; одно и то же выражение означает и «что такое часы», и «который час».

23

Так — спасибо (швед.).

24

Шармонт — исковерканное французское слово charmant — очаровательно, восхитительно.

25

В шведском языке «жмурки» и «слепой козел» обозначаются одним словом.

26

Фалинь (голл.) — небольшой трос из пеньки, которым шлюпка привязывается к причалу.

27

Эту книжку о пиратах и морских разбойниках «Остров сокровищ» написал английский писатель Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894).

28

Хамбо — шведский народный танец.

29

Карл XII — шведский король, правил с 1697 по 1718 год.

30

Рио — Рио-де-Жанейро, столица Бразилии, один из крупнейших портов Южной Америки.

31

Жаль только, что нет больше Лapca! Страшное горе — смерть сына — постигло Астрид в середине 80-х годов.

Content

Астрид Линдгрен
Собр. соч., Т. 1

Эмиль из Лённеберги (пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

ВТОРНИК, 22 МАЯ Как Эмиль угодил головой в супницу

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 10 ИЮНЯ Как Эмиль поднял на флагшток маленькую Иду

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 8 ИЮЛЯ Как Эмиль вволю повеселился на Хультсфредской равнине

Новые проделки Эмиля из Лённеберги (пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

СУББОТА, 28 ИЮЛЯ Как Эмиль нечаянно уронил на голову отцу блюдо с тестом для пальтов и вырезал сотого деревянного старичка

СРЕДА, 31 ОКТЯБРЯ Как Эмиль добыл коня и перепугал насмерть фру Петрель и всех жителей Виммербю

ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ДЕКАБРЯ Как Эмиль опустошил кладовую в Каттхульте и поймал Командоршу в волчью яму

Жив еще Эмиль из Лённеберге! (пер. со швед. Л. Брауде и Е. Паклиной)

СУББОТА, 12 ИЮНЯ Как Эмиль заключил несколько сногсшибательных, но удачных сделок на аукционе в Бакхорве

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13 ИЮНЯ Как Эмиль трижды храбро пытался вырвать у Лины коренной зуб, а потом выкрасил маленькую Иду в фиолетовый цвет

ВТОРНИК, 10 АВГУСТА Как Эмиль посадил лягушку в корзинку с кофе и едой, а потом попал в такую жуткую историю, о которой лучше и не вспоминать

МАЛОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ДНИ ИЗ ЖИЗНИ ЭМИЛЯ, когда он совершал не только разные мелкие проделки, но и кое-какие добрые дела

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 НОЯБРЯ Как в Каттхульте проходил домашний экзамен, а Эмиль запер отца в Триссевой будке

СУББОТА, 18 ДЕКАБРЯ Как Эмиль совершил великий подвиг и все его проделки были прощены и забыты, а вся Лённеберга ликовала

Ида и Эмиль из Лённеберги (пер. Л. Брауде)

КАК МАЛЕНЬКОЙ ИДЕ ПРИШЛОСЬ СТАТЬ ПРОКАЗНИЦЕЙ

ПРОДЕЛКА ЭМИЛЯ № 325

«НЕЧЕГО ЖАДНИЧАТЬ!» — ЗАЯВИЛ ЭМИЛЬ ИЗ ЛЁННЕБЕРГИ

Пиппи Длинныйчулок (пер. Л. Брауде)

ПИППИ ПОСЕЛЯЕТСЯ НА ВИЛЛЕ ВВЕРХТОРМАШКАМИ

ПИППИ ИЩЕТ РАЗНЫЕ ВЕЩИ И ВВЯЗЫВАЕТСЯ В ДРАКУ

ПИППИ ИГРАЕТ В ПЯТНАШКИ С ПОЛИЦЕЙСКИМИ

ПИППИ ИДЕТ В ШКОЛУ

ПИППИ СИДИТ НА СТОЛБИКЕ КАЛИТКИ И КАРАБКАЕТСЯ НА ДЕРЕВО

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ПИКНИК

ПЕППИ ПОПАДАЕТ В ЦИРК

ВОРЫ НАНОСЯТ ВИЗИТ ПИППИ

ПИППИ ПРИГЛАШАЮТ НА ЧАШКУ КОФЕ

ПИППИ СПАСАЕТ ДЕТЕЙ

ПИППИ ПРАЗДНУЕТ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Пиппи Длинныйчулок садится на корабль (пер. Н. Беляковой)

ПИППИ ХОДИТ ПО МАГАЗИНАМ

ПИППИ ПИШЕТ ПИСЬМО И ХОДИТ В ШКОЛУ, ХОТЯ И СОВСЕМ НЕДОЛГО

ПИППИ ИДЕТ С КЛАССОМ НА ПРОГУЛКУ

ПИППИ ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЯРМАРКУ

ПИППИ ТЕРПИТ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

ПИППИ ВСТРЕЧАЕТ ДОРОГОГО ГОСТЯ

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ПРОЩАЛЬНЫЙ ПИР

ПИППИ САДИТСЯ НА КОРАБЛЬ

Пиппи Длинныйчулок на острове куррекурредутов (пер. Н. Беляковой, Л. Брауде)

ПИППИ ПРОДОЛЖАЕТ ЖИТЬ НА ВИЛЛЕ ВВЕРХТОРМАШКАМИ

ПИППИ ПОДБАДРИВАЕТ ТЕТЮ ЛАУРУ

ПИППИ НАХОДИТ СПУНКА

ПИППИ УСТРАИВАЕТ ВИКТОРИНУ

ПИППИ ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМО

ПИППИ САДИТСЯ НА КОРАБЛЬ

ПИППИ ВЫСАЖИВАЕТСЯ НА БЕРЕГ

ПИППИ ВПРАВЛЯЕТ МОЗГИ АКУЛЕ

ПИППИ ВПРАВЛЯЕТ МОЗГИ ДЖИМУ И БУККУ

ПИППИ НАДОЕДАЮТ ДЖИМ И БУКК

ПИППИ ПОКИДАЕТ КУРРЕКУРРЕДУТИЮ

ПИППИ ДЛИННЫЙЧУЛОК НЕ ЖЕЛАЕТ СТАТЬ ВЗРОСЛОЙ

Людмила Брауде Лучшая в мире Астрид!

Примечания (Л. Брауде)

Примечания