Владимир Першанин

28 панфиловцев. «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва!»

Предисловие

16 ноября 1941 года у разъезда Дубосеково (в ста километрах от Москвы) 28 бойцов из дивизии генерала Панфилова И. В. в неравном бою оказали стойкое сопротивление немецким войскам, рвущимся к столице.

В ходе четырехчасового боя воины-панфиловцы под командованием младшего политрука Клочкова В. Г. уничтожили 18 танков противника, задержали продвижение немецких войск, что было крайне важно в создавшейся тяжелой обстановке на фронте.

Все 28 бойцов погибли, им посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. На всю страну стали известны слова политрука Василия Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда: позади – Москва!»

Этот подвиг, как описывают его многочисленные книги о панфиловцах, стал одним из самых известных подвигов в годы Великой Отечественной войны. Двадцать восемь павших героев, поле боя, где догорают немецкие танки и лежат десятки убитых вражеских солдат. Путь на Москву закончился для них возле неприметного железнодорожного разъезда.

После войны обнаружилось множество противоречий в описании этого боя. Вскрылся вымысел в изложении фактов военными корреспондентами, побывавшими на месте боевых действий после их окончания, некоторые материалы собирали поспешно, не вникая глубоко в ситуацию.

Выяснилось, что двое из 28 панфиловцев не погибли, а попали в плен. А один из них позже сотрудничал с немецкими властями. Все это стало предметом расследования Главной военной прокуратурой СССР.

Появились даже вопросы. А был ли подвиг?

Да, он был. О чем свидетельствуют документы, воспоминания оставшихся в живых бойцов, командиров и местных жителей. На месте того боя высится памятник 28 героям-панфиловцам, память о них жива.

Несмотря на неточное освещение отдельных эпизодов, стойкое сопротивление бойцов 316 й (позже 8 й гвардейской) дивизии, массовый героизм и самопожертвование нанесли противнику большой урон в живой силе и технике.

Находясь на острие главного удара, на Волоколамском направлении, дивизия не пропустила немцев к Москве.

Моя книга не претендует на историческое исследование. Это рассказ о бойцах дивизии генерала Ивана Васильевича Панфилова, принявших на себя тяжелый удар в период битвы за Москву.

Солдаты Панфилова – так зачастую они себя называли.

Глава 1

Первый бой лейтенанта Краева

К середине сентября 1941 года разведывательно-штурмовые группы вермахта стали заметно осторожнее, приближаясь к передовым позициям советских частей. Несмотря на продолжавшееся наступление, захват новых городов, лихие прорывы первых недель войны ушли в прошлое.

Потери вермахта в людях и технике оказались гораздо значительнее, чем ожидалось. Сопротивление Красной армии росло, наносились встречные контрудары.

Командир немецкого штурмового взвода, получив сообщение о находившихся впереди русских окопах, не стал выдвигать имевшуюся у него бронетехнику. Приказал экипажу одного из мотоциклов обстрелять на ходу русские позиции и развернуться назад.

Ему было важно определить огневые точки русских, выяснить примерное количество артиллерии и минометов и лишь затем принять решение насчет дальнейших действий.

Массивный «цундапп» с пулеметом «МГ 34», установленным на коляске, полученное задание выполнил добросовестно. Очереди прошли вдоль линии окопов, смахивая брустверы. Ударили в глубину обороны, скашивая кустарник, где могли находиться пушки.

Расстреляв ленту, мотоциклисты развернулись, как было приказано, и, понаблюдав несколько минут, вернулись к своим.

Лейтенант Андрей Краев, командир стрелкового взвода, приказал ответный огонь не открывать. Для него эта встреча с немцами была первой, если не считать налета немецкой авиации на их эшелоны, когда дивизию перебрасывали из Казахстана на Северо-Западный фронт.

Андрею было двадцать три года, а военное училище он закончил летом сорокового. Это был полный двухгодичный курс пехотно-пулеметного училища довоенного образца, где будущих командиров Красной армии готовили основательно и крепко.

Его взвод находился впереди основных сил полка и нес боевое охранение. Еще с вечера Краев разметил полосу обороны и приказал окопаться. Как было принято в тот период, траншеи не рыли, каждый боец имел индивидуальный окоп.

Оборудовали командный пункт, гнезда для станкового пулемета «максим» и ручного «дегтярева». Ни артиллерии, ни минометов, которые пытались обнаружить немцы, во взводе не было.

Взвод прикрывал спешно окапывающийся первый батальон. Второй и третий, а также артиллерия полка находились на подходе. Неподалеку виднелся небольшой городок Боровичи, в котором горели после бомбежки дома.

Обстановка складывалась сложная. Полк, как и вся 316 я дивизия, числился в резерве. После взятия немецкими войсками Новгорода, а следом города Чудово, войска группы «Север» упорно рвались вперед. Восточнее Новгорода шли ожесточенные бои.

Мелкие и крупные бронетанковые группы, как щупальца, тянулись по лесным дорогам, выискивая слабые места в обороне и пытаясь их прорвать. Наблюдатели доложили Краеву, что кроме четырех-пяти мотоциклов у немцев имеются танк, бронетранспортер, а поодаль остался грузовик, откуда высадились полтора десятка пехотинцев.

– Фрицев человек сорок наберется, – сказал сержант Иван Коржак, помощник командира взвода, рослый боец в туго перетянутой телогрейке. – А танк на бугор заполз, башней по сторонам крутит.

– Минометов не заметил?

– Выгрузили один. На краю перелеска окоп для него роют.

Лейтенант уже понял, что на их позиции вышел разведывательно-штурмовой взвод. Подразделение куда более сильное, чем его обычный стрелковый взвод, прибывший несколько недель назад из Казахстана, где формировалась 316 я стрелковая дивизия.

Бой начался внезапно. Краев не торопился его начинать, видя явное преимущество противника. Он отправил вестового в батальон (связь провести не успели) и ждал команды, а лучше подмоги.

Немцы пустили в обход два мотоцикла с явной целью выяснить, что за силы скапливаются на краю леса. Смотреть там особенно было нечего. Батальон, хоть и был полностью укомплектован людьми, но артиллерию обещали подвезти лишь к вечеру.

А это значило, что немецкий взвод, с его танком «Т 3», бронетранспортером, минометом и не меньше чем пятью-шестью пулеметами, мог не только прорвать оборону взвода (смять и уничтожить!), но и ударить по окапывающемуся батальону.

– Иван, бери ручной пулемет и человек шесть бойцов. Дуй наперерез мотоциклистам, – приказал лейтенант Ивану Коржаку.

Заметив движение на позициях, танк шевельнул стволом своей 50 миллиметровой пушки и дважды выстрелил в то место, где, по мнению немцев, мог находиться командный пункт.

Один снаряд взорвался перед окопами. Второй пронесся выше и врезался в осину, надломив дерево и выбив сноп древесного крошева. Пригибаясь, лейтенант поймал себя на мысли, что впервые слышит звук пролетающего немецкого снаряда.

Танк был недосягаем для взвода. Пулеметом его не возьмешь, с гранатами не подберешься. Оставалось только ждать, что приблизится сам «панцер», и тогда попробовать подбить его.

Тем временем Иван Коржак с шестью бойцами бежали наперерез мотоциклам. Пока им помогала остаться незамеченными низина, поросшая кустарником. Ее пересекал ручей, возле которого оба «цундаппа» снизят скорость и наверняка остановятся.

Мотоциклистов было пятеро. Двое с пулеметом в головном «цундаппе» и трое – в замыкающем. Коржак бежал впереди с винтовкой, вслушиваясь в треск мотоциклетных моторов. Один вдруг заглох, и сержант обернулся к своим бойцам, сделав знак остановиться.

Двигатель второго «цундаппа» какое-то время молотил на холостых оборотах. Затем тоже замолчал. Наступила неожиданная, какая-то вязкая и недобрая тишина.

Все шестеро красноармейцев залегли, кто-то осторожно тянул вверх голову. Иван, прячась за осиной, следил за мотоциклистами. Один из них, с автоматом, настороженно осматривался по сторонам.

Остальные пытались перекатить через ручей тяжелый мотоцикл. Сделать это оказалось непросто. Хотя ручей был воробью по колено, но мешал уступ на другом берегу.

Расстояние до немецких разведчиков составляло метров сто двадцать. Вступать с ними отсюда в бой было рискованно. Пулемет «МГ 34», установленный на мотоцикле, был дальнобойнее и сильнее, чем «дегтярев пехотный».

Но главная причина заключалась в другом. Отделение Коржака не имело боевого опыта. Сержант видел, что люди нервничают – наверняка стрельба будет неточной.

Кроме того, деревья и кусты заслоняли цель. Самым надежным выходом было приблизиться еще метров на семьдесят, ударить из «дегтярева» и пустить в ход гранаты. Терять время нельзя. Сейчас немцы возятся у ручья, их внимание ослаблено – другого случая не представится.

Семь человек снова бежали, делая крюк. Неожиданно застучал автомат, срезая ветки. Непонятно, услышал их немец или дал очередь на всякий случай, опасаясь засады. Бежать дальше толпой было нельзя. Слишком много шума.

Четверо красноармейцев остались среди кустарника, откуда просматривалась слабо накатанная лесная колея: Коржак, пулеметчик Никита Швецов и его второй номер продолжали бег.

– Может, хватит? – прошептал, тяжело дыша, Швецов. – Услышат нас.

Коржак согласно кивнул. Винтовка висела на плече, сержант достал из-за пояса две «лимонки» и приготовил их к броску. Завелся двигатель мотоцикла, который немцы, наконец, перекатили через ручей.

Швецов пристраивал на поваленной березе свой «дегтярев», помощник приготовил гранаты и запасной диск. Но дальше все пошло совсем не так, как планировал Коржак.

Ударила короткая пристрелочная очередь «МГ 34». Затем немецкий «машингевер» заработал в полную силу. У него был рычащий, совсем непохожий на наши пулеметы звук. Он словно торопился опустошить ленту, а лесной сумрак прорезали стремительные яркие трассеры.

Видимо, немцы заметили четырех бойцов, оставшихся на прогалине, и вели огонь по ним. В ответ захлопали винтовочные выстрелы, кто-то вскрикнул. Иван Коржак тоже не имел боевого опыта. Но в свое время прошел срочную службу, вернулся сержантом и, призванный вновь, действовал в сложной ситуации умело.

Довоенная служба и навыки бывалого солдата подсказывали ему, что его отделение спасет только быстрота и риск, на который надо идти. Коржак выскочил на дорогу. «Цундапп» стоял от него метрах в сорока. Пулемет посылал длинные очереди в сторону леса, водитель осматривался по сторонам.

Он увидел сержанта в тот момент, когда тот уже бросил гранаты. Водитель сделал движение, чтобы включить газ и вырваться из опасного места, но брошенные с секундной задержкой «Ф 1» взорвались одна за другой.

Гранаты не долетели до мотоцикла, однако осколки достали водителя, ранили его в лицо, ноги. Взревевший двигатель заглох, водитель повалился грудью на бензобак, шипела пробитая шина.

Пулеметчик в массивной каске мгновенно развернул свой «МГ 34», и Коржак невольно присел, понимая, что бросить третью гранату не успеет. Да и не спасет она его, если даже вложит ее точно в цель. Пулемет не опередишь!

Никита Швецов, небольшого роста, крепко сбитый, стрелял, торопясь выручить товарища. Сноп пламени из раструба «дегтярева» бился в метре от головы Коржака, он чувствовал, как обжигает кожу.

Теперь надо было бежать ко второму мотоциклу. Навстречу застучали сразу два автомата. Помощник Швецова, выскочивший вперед, выронил приготовленную гранату и свалился на траву, пробитый несколькими пулями.

Иван Коржак каким-то чутьем угадал, что кольцо выдернуто и через секунды ударит взрыв. Граната «Ф 1», или «лимонка», как ее чаще называли, не обладала той мощностью, которую ей часто приписывали.

Рубчатый шестисотграммовый корпус при взрыве зачастую рассыпался мелким чугунным крошевом, но хватало и увесистых квадратных осколков, которые пробивали человека насквозь. Швецов в горячке не разглядел гранаты, которая наверняка достанет его.

– Никита, ложись! – отчаянно выкрикнул Коржак, который уже ничем не мог помочь товарищу, а лишь предупредить об опасности.

Однако Швецов, азартно добивавший диск, не среагировал. Такое случается в бою, когда человек не видит ничего, кроме своей цели. Взрыв выбил из рук пулемет и опрокинул Никиту на спину.

Коржак бросил наугад через кусты оставшуюся у него гранату. Подбежал к помощнику Швецова. Из протертой шинели в четырех-пяти местах торчали клочья пулевых отверстий, под телом натекла густая лужа крови. Спасти парня было уже нельзя.

Подхватил на плечи раненого пулеметчика, потащил его прочь. Подоспели ребята из отделения, помогли. Один поднял было смятый осколками пулемет, но едва не угодил под автоматную очередь.

Бросив его, кинулся догонять остальных. Вслед неслись автоматные трассы, но преследовать группу немцы не рискнули. Прорваться в тыл к русским немецкой разведке не удалось. Один мотоцикл был выведен из строя, пулеметчик убит, а тяжело раненный мотоциклист требовал срочной помощи.

Как только в лесу послышалась стрельба, сразу открыли огонь немецкие пулеметы. Зазвенела, набирая высоту, 80 миллиметровая мина, замерла в высшей точке, а затем со свистом обрушилась вниз.

Большинство красноармейцев впервые слышали выстрел немецкого миномета. Оружия, которое будет в течение всей войны наносить самые большие потери, доставая людей в окопах и укрытиях.

При солнечном свете не видна короткая вспышка. Мина взрывается, едва касаясь земли, воронка часто совсем не глубокая. Столб пыли, мелко раскрошенной земли – вроде не страшно. Но веером разлетаются во все стороны с огромной скоростью осколки. Мелкие и крупные, с загнутыми острыми краями, наносящие тяжелые рваные раны.

Первые взрывы не достигали цели. Они сносили брустверы окопов, срезали траву и ветки деревьев. Затем расчет пристрелялся.

Мина весом три с половиной килограмма рванула на краю окопа, оглушив бойца, сжавшегося в комок на дне ячейки. Его спасло, что лейтенант приучил своих людей рыть окопы на совесть, достаточно глубокие.

Окоп частично завалило, осколки разбили винтовку. Бойцу в соседнем окопе не повезло. Мины с воем летели одна за другой, и какая-то из них влетела в узкий окоп. Красноармеец не успел ничего почувствовать, тело разорвало и вмяло в земляные стенки, но смерть товарища почувствовали другие бойцы.

– Мишка, отзовись! Живой?

– Кажись, прямо в окоп мина угодила.

– Отбегался Мишка…

Кто-то высунулся наружу и едва не угодил под очередной взрыв. Красноармеец нырнул вниз и, сняв каску, рассматривал пробитую верхушку.

У другого от непрерывного свиста и грохота не выдержали нервы. Он с руганью выпустил несколько пуль.

– Ловите, твари!

Андрей Краев насчитал три десятка взрывов. На долгую стрельбу боеприпасов у штурмового взвода вряд ли хватит. Немцы действительно вскоре прекратили минометный огонь, но ударили два или три пулемета. И сразу замелькали фигуры атакующих.

Они не бежали цепью, как учили Краева и его бойцов. Силуэты в серо-голубых шинелях поднимались, делали короткую перебежку и снова исчезали, уступая место другой группе. Продвигались они быстро, поймать на мушку мелькавшие фигуры было непросто.

Их поддерживал легкий бронетранспортер «ганомаг» с пулеметной установкой над кабиной. У него был длинный суженный капот, гусеничный ход и два колеса впереди.

Лейтенант понял, что он непростительно медлит, а бойцы оглушены взрывами мин и пулеметным огнем. Он выбрался из окопа и выкрикнул давно заученную в училище команду:

– Взвод, огонь!

Сам дважды выстрелил из винтовки и побежал к пулеметному гнезду, где расчет торопливо устанавливал «максим», заправлял ленту.

– Чего медлите?

Командир расчета, опытный сержант, уже наводил «максим». У тяжелого устаревшего пулемета был точный бой, пули шли густо и кучно. Атака замедлилась. Взвод вел беглый огонь из винтовок. Поддерживая друг друга, бойцы кричали немцам:

– Ну что, нарвались, гады?

– Целься в лоб! – советовал кому-то молодой красноармеец, хотя сам посылал пули, не целясь.

Пулеметчики сумели убить или ранить кого-то из атакующих. В ответ получили одну и другую очередь из «МГ 34» за щитком «ганомага». Второй номер расчета выпустил из рук ленту и зажал лицо руками. Между пальцами текла кровь. Еще несколько пуль звякнули о щит «максима», оставив глубокие вмятины.

В окоп к лейтенанту спрыгнул Иван Коржак. Коротко рассказал, что произошло.

– Пулеметчика Швецова ранило осколками, но не сильно. Пулемет спас, прикрыл его немного. А помощника наповал. Еще одного бойца легко ранили, но разведку мы отогнали. Гансы мотоцикл возле ручья оставили, весь в дырках.

– «Дегтярь» потеряли?

– Казенник смяло, вышел из строя.

– Хреново. Один «максим» остался. Второй номер тяжело ранен. Надо что-то делать.

– В контратаку? – вопросительно глянул на Краева сержант.

– Не получится. Пулеметы сильный огонь ведут. И еще этот чертов танк. Выжидает, вперед не лезет, может, думает, у нас артиллерия имеется. Я уже отделение гранатометчиков предупредил. Они наготове, только много ли нашими «РПГ» навоюешь?

– Глянь, что делают, гады? – показал на бронетранспортер Коржак. – Ломится, как к себе домой.

«Ганомаг» приблизился еще метров на пятьдесят и сыпал частыми очередями с крыши кабины. Стрельба из окопов стала заметно реже, замолк «максим». Кажется, в него угодила трасса из «МГ 34».

– Вот черт! Иван, добеги узнай, что там у пулеметчиков.

Вернулся связной, посланный с сообщением к командиру роты. С собой привел пять бойцов, обвешанных гранатами. Один из них нес ящик патронов на плече. Тяжело дыша от быстрой ходьбы, связной доложил:

– Товарищ Лимарев пять человек в помощь прислали, противотанковые гранаты и тысячу винтовочных патронов. Велели доложить, как складывается обстановка.

Снова заработал «максим», а через пару минут прибежал Коржак.

– Отдохнуть пулеметчики решили, – сказал он, не скрывая злости. – Бронетранспортер их сильно донимает. Весь щит во вмятинах. Я им приказал бронебойных патронов зарядить побольше и хорошо врезать по фрицу. «Максим» не слабее ихнего «МГ 34».

Заметил связного, удивился:

– Ты чего так долго шатался? Вздремнул, что ли, по дороге?

– Никак нет, товарищ сержант. Немцы сильный огонь вели, кое-где ползти пришлось.

– Лимарев требует доложить обстановку, – буркнул лейтенант. – Опять парня под пули посылать?

Красноармеец вздохнул, опустил голову. Снова лезть под огонь пулеметов он боялся. Один раз повезло, а во второй точно накроют. Краев успокоил бойца:

– Не переживай, никуда я тебя посылать не буду. Захочет Лимарев, сам придет. Нам не о докладах думать, а как посильнее по фрицам ударить. Сидеть будем, выбьют взвод к чертовой бабушке. А от Лимарева помощь аж пять бойцов. Вот спасибо!

Коржак понимал ситуацию. У энергичного и грамотного лейтенанта Краева не складывались отношения с ротным. Тот был призван из запаса и считал, что лейтенант его подсиживает, показывает, где не надо, свою грамотность. На совещаниях не упускал случая поддеть Краева и настраивал против него комбата.

В стороне шла стрельба, гулко ухали мины.

– Чего там? – спросил у связного Краев. – Тоже бой идет?

– Второй батальон на марше перехватили. По слухам, небольшая группа. Но у них артиллерия с собой, отбиваются.

– Почему сразу не доложил?

– Так не до этого было, – виновато пожал плечами связной. – Нас самих так огнем прижали, что едва выбрались.

Тем временем командир расчета послал из «максима» точную очередь в приблизившийся «ганомаг». Пробить броню не удалось, но сержант вложил несколько бронебойно-трассирующих пуль под переднее крыло, где находились рулевые тяги.

Брызнул сноп искр, «ганомаг» вильнул, машина спешно ушла под прикрытие деревьев. Открыл огонь танк, взрыв разметал бруствер соседнего окопа и сильно контузил бойца.

– Высиживать нечего, – злясь на самого себя, резко заявил Андрей Краев. – Бойцов одного за другим теряем. Надо атаковать. И не в лоб, а с флангов. Я сам людей поведу.

– Могу и я, – сказал Коржак.

Особого желания снова лезть под пули он не испытывал. Уже сходил, едва ноги унес. Тем более Коржак был женат, имел ребенка, ждали второго. Уходя, он обещал жене вернуться живым с этой войны, которой не видно ни конца ни края.

Сержант понимал не хуже своего командира, что их взвод, лишенный артиллерийского прикрытия, могут спасти только активные действия. А они повлекут за собой новые потери. Но и другого выхода не оставалось.

Лейтенант и два десятка красноармейцев такими же быстрыми перебежками сближались с атакующими. Столкнулись едва не в лоб в низине среди редких осин с опадающей листвой.

Обе стороны были готовы к бою. В первые же минуты погибли и были ранены сразу несколько человек. Андрей, прошедший хорошую школу штыкового боя, которому всегда уделяли немалое значение в военных училищах, заколол точным выпадом унтер-офицера.

Своих красноармейцев он тоже кое-чему успел научить. Тимофей Савенко, спортсмен, ловкий и быстрый в движениях, ударил штыком в живот рослого солдата. Выдернул лезвие и схватился с другим немцем.

Казах Тимур Машеткулов из Алма-Аты (где формировалась 316 я дивизия) ударил штыком автоматчика. Но тот хоть и был ранен, успел нажать на спуск и прошил Тимура очередью.

В этом бою немцам помогали автоматы, которыми были вооружены не менее половины атакующих. Они пятились от штыков и стреляли в упор. Наступил момент, когда начали отступать бойцы Краева.

У некоторых не выдержали нервы, когда они увидели, как автоматы буквально скосили передовую группу. Наверное, немцы одержали бы в этой схватке верх. Но их подвели два обстоятельства.

Рукопашный бой завязался со всей жестокостью. У немцев тоже не выдерживали нервы при виде узких четырехгранных штыков, вонзающихся в тела их камрадов. Они буквально опустошали магазины длинными очередями, чтобы уйти от смертельных ударов.

Вдруг наступил момент, когда сразу у нескольких солдат опустели магазины, их требовалось перезарядить. Краев понял, что сейчас медлить нельзя.

Штык его винтовки погнулся. Андрей выхватил из кобуры пистолет «ТТ», полученный еще в училище, и несколькими выстрелами уложил заместителя командира немецкого взвода, обер-фельдфебеля.

– Ребята, вперед! – кричал лейтенант. – Кто там пятится?

Расстрелял остаток обоймы, вставил новую. Немцы отходили, прикрывая друг друга огнем. Но отступали и бойцы Краева. Прямо на них шел танк, который до последнего держали в резерве.

Это был средний танк «Т 3». Громадина по меркам сорок первого года. Массой двадцать тонн, с усиленной броней, 50 миллиметровой пушкой и двумя пулеметами.

Следом за ним поднялся в новую атаку уже весь немецкий штурмовой взвод. Непонятно, почему командир взвода сразу не использовал свою главную ударную силу. Скорее всего опасался противотанковых пушек. Возможно, уже обжигался, бросая в атаку всю свою технику и людей.

Сейчас, убедившись, что артиллерии у русских нет, наступал решительно. «Т 3» вел огонь из пушки и пулеметов, снова выполз бронетранспортер, активно поддерживали атаку мотоциклисты.

Один из них неосторожно подставился под очереди «максима». Тяжелый, устаревший пулемет обладал ценным качеством – высокой кучностью стрельбы, особенно в опытных руках.

Немецкий пулеметчик дернулся и выпустил рукоятку «МГ 34». Водитель круто развернул «цундапп», уходя от огня, но его догнала следующая очередь, и мотоцикл загорелся.

Водитель пытался вытащить раненого камрада, но язык пламени хлестнул его в лицо. Он отшатнулся, сделал один, другой шаг, прикрывая обожженное лицо руками.

Пулеметчик кое-как выбрался из коляски. Пуля из трехлинейки догнала и опрокинула его на землю. Взорвался бензобак, и мотоцикл превратился в горящую груду металла, где, треща, детонировали пулеметные патроны. Затем взорвались сразу несколько гранат, разорвав коляску по швам.

Танк наехал на пулеметное гнездо, раздавил «максим» и провернулся всей массой, вминая обломки и тела людей в землю.

Из соседних окопов вылетели две гранаты. Швыряли их наспех, под огнем, обе взорвались, не долетев до цели.

У некоторых бойцов имелись бутылки с горючей смесью. Обращаться с ними толком не умели, да и брали неохотно. Все знали, что случайно разбитая бутылка сожжет человека живьем и спасения от этого липкого пламени нет.

Летом и осенью сорок первого года единственным противотанковым оружием в советской пехоте являлись гранаты и бутылки с горючей смесью. По приказу Сталина еще в июле в ротах и батальонах были созданы специальные команды «истребителей танков».

В связи с быстрым отступлением наших войск эти команды просто не успевали готовить, да и надеялись больше на артиллерию.

В дивизии Панфилова еще в период формировки «истребители танков» прошли краткую учебу. Здесь, на Северо-Западном фронте, пока стояли в резерве, тоже тренировались, хотя использовались в основном учебные деревянные гранаты.

Лейтенант Краев, предчувствуя характер будущих боев, тренировал своих бойцов всерьез, даже выпросил несколько боевых гранат, которые швыряли в макеты немецких танков. Макеты разносило на куски, но как все будет происходить в настоящем бою, предсказать было трудно.

Эта подготовка была несовершенной. Гранатами и бутылками с «горючкой» танк одолеть трудно. Особенно на открытой местности, где, кроме окопов, нет никаких укрытий. Высунешься – словишь очередь, а промедлишь – тебя раздавит танк.

Но в самый напряженный момент боя навыки, полученные за время тренировок, сыграли свою роль.

Иван Коржак швырнул увесистую «РПГ 40». Бросать из узкого окопа гранату весом более килограмма было не только несподручно, но и опасно.

Поставленная на боевой взвод, она могла взорваться даже при легком толчке или задев за куст. Приходилось подниматься едва не до пояса, чтобы сделать нормальный бросок, хотя бы на полтора десятка метров.

Несмотря на большую физическую силу сержанта, граната не долетела до танка двух-трех метров и взорвалась с оглушительным грохотом. «Панцер», как пришпоренный, дал полный газ и свернул в сторону – идти на окоп отчаянного русского командир машины не рискнул.

Опустив до предела пушку, выстрелил, следом заработал пулемет. Ячейка Ивана Коржака была в «мертвом пространстве», очереди летели слишком высоко. Но экипаж «Т 3» по опыту знал, что русские не выдержат и начнут выскакивать наружу, пытаясь спастись.

Действительно, выскочил один, второй боец. Но третий бросил бутылку с горючей смесью, которая разбилась о бортовую броню.

Липкое дымное пламя не могло причинить большого вреда. Горючая смесь была опасна, когда проникала сквозь решетки жалюзи в двигатель. Но и сейчас экипаж почувствовал себя неуютно.

Гусеницы растащили горящую жидкость по всей длине машины, дым проникал в смотровые щели. От жара лопнул и загорелся металлический ящик с инструментом, ветошью и смазочным маслом.

Наводчик удачным выстрелом разнес окоп, откуда вместе с комьями земли вылетели куски человеческого тела и сплющенная каска. Из другого окопа красноармеец попытался бросить гранату, но толчок выбил ее из рук, и она взорвалась за бруствером.

Андрей Краев забежал сбоку, но близко к танку его не подпустили автоматчики, ведущие беглый огонь. Бутылка разбилась о камень, пламя выплеснулось на землю, лизнуло гусеницы.

– Уходим, пока нас не прикончили, – приказал командир «Т 3», – здесь змеиное гнездо из фанатиков.

Как и весь экипаж, он носил на черных петлицах устрашающую эмблему – человеческий череп, знак презрения к смерти. Но сгореть заживо среди русских окопов не хотел.

– Вырвемся отсюда и расстреляем гадюшник с бугра, – заявил наводчик.

Увидев, что танк спешно отступает, вслед полетели новые гранаты. Ощутимо дернулась гусеница, о броню лязгали осколки.

Командир танка, двадцатилетний лейтенант, имел достаточный опыт, не боялся рисковать, а в России воевал с первых дней войны. Он уже сменил один танк. Под Смоленском его прежний «Т 3» влез в гущу обороны. Он неплохо поработал со своим экипажем, раздавил две пушки вместе с расчетами и перебил из пулеметов едва не половину отступающей русской роты.

Было весело. Но два танка, и его в том числе, нарвались на засаду. Что случилось с другим экипажем, лейтенант не видел. Его собственный танк взорвался на мине. Удар был такой силы, что из носа и ушей потекла кровь, а выбраться из горящей машины ему помогли наводчик и заряжающий.

Затем в их сторону полетели ручные гранаты, и лейтенант едва сумел выбраться. Месяц пролежал в госпитале, залечивая ожоги, и вот снова старуха с косой совсем рядом.

Танк отступал, отстреливаясь из пулеметов. С разных сторон летели винтовочные пули, ощутимо били о броню возле смотровых щелей, а дым от горящего «коктейля Молотова» заставил приоткрыть люки.

Возможно, «Т 3» с его пушкой и двумя пулеметами, отойдя метров на двести, мог бы переломить ход боя интенсивным огнем. Но лейтенант, командир штурмового взвода, поторопился и лично возглавил атаку.

Его было трудно не заметить. В офицерской, хорошо сшитой форме с серебристыми погонами и ярким распластанным орлом. Лейтенант перехватил поудобнее автомат и дал команду атаковать, одновременно делая знак танкистам, чтобы они прекратили пятиться назад.

Ему явно не хватало опыта в таких самостоятельных операциях. Он не нанес удар сразу имеющимися у него силами, а теперь все катилось помимо его воли. Поднявшись в рост, он сразу превратился в мишень.

В лейтенанта выстрелили двое или трое. Стрелял и Андрей Краев. Все отчетливо услышали удар пули о человеческое тело, из пробитой выше колена ноги брызнула кровь.

Лейтенанта подхватили и унесли в безопасное место. Танкисты, отогнав танк за деревья, сбивали огонь, который упрямо лизал гусеницы и прилипал к саперным лопатам.

– Не дай бог в эту смесь вляпаешься, – бормотал наводчик. – Сожжет до костей.

О том, чтобы снова затеять стрельбу, наводчик не думал. Командир взвода был тяжело ранен, командир танка угрюмо курил. Мимо пронесли двоих тяжелораненых. Один дергался и вскрикивал. Второй лежал молча, а сквозь парусину медицинских носилок клейкими каплями сочилась кровь.

Минометчики добивали остаток боезапаса. Из окопов русские бегло вели винтовочный огонь. Выкопать надежное укрытие минометный расчет не успел, надеясь на успех атаки. Пуля звякнула о ствол и ушла рикошетом. Подносчик, спешивший с лотком мин, вскрикнул и выронил лоток. Пуля пробила локоть.

Бой понемногу затихал.

Трудно было описать состояние Андрея Дмитриевича Краева, когда он обходил окопы, разговаривал с людьми, помогал перевязывать раненых. Он был словно не в себе, с трудом воспринимая происходящее.

Пальцы мелко тряслись. Лейтенант боялся, что это заметят окружающие, подумают, что его не отпускает страх. Это были последствия первого боя, который надолго остается в памяти любого солдата во всех мелочах. Особенно когда впервые убил врага.

Он провел этот бой, отбил атаки. Можно сказать, одержал небольшую победу. И в то же время вспоминал моменты, когда на него накатывал страх.

Когда летели, взрывались одна за другой мины, и окоп не казался надежным укрытием. Одна из мин рванула глухо. Андрей понял, что она влетела в чей-то окоп и человек не просто убит, а разорван, расплющен. И лейтенант невольно представил в том окопе себя.

Сейчас, после боя, он заставил себя подойти, посмотреть на то, что осталось от его бойца, и приказал похоронить убитого в этом же окопе.

– Винтовку достаньте, – зачем-то приказал он, хотя трехлинейка никуда не годилась.

А про документы забыл. Вспомнил, когда бойцы уже засыпали окоп, нагребли небольшой холмик и вместо памятника положили сверху каску, принадлежавшую погибшему.

Коржак сказал:

– Бог с ними, с документами. У меня все данные в тетрадке записаны. И адрес семьи тоже.

Страшным моментом в бою была та минута, когда Краев никак не мог выдернуть застрявший между ребер немецкого солдата штык. У него было широкое лицо, усеянное рыжими крапинками, глаза широко раскрыты. Наверное, немец уже был мертв, удар пришелся в левую сторону груди.

Это был второй убитый им немец (фашист!), а когда Андрей, наконец, выдернул штык, он был погнут, никуда не годился, а на Краева набегал еще один немецкий солдат, вернее, обер-фельдфебель.

Непонятно, как он успел выхватить «ТТ», время словно замедлилось, а фельдфебель был вооружен автоматом, но почему-то не выстрелил.

– Магазин у него пустой был, – сказал сержант Савенко. – Возьмете трофей, товарищ лейтенант?

Наверное, Савенко сам был не против взять небольшой прикладистый «МП 40», но Краев кивнул:

– Возьму. С винтовкой несподручно бегать. Автомат как раз будет.

– Вот еще три магазина к нему. А ствол короткий. Задирает, наверное, при стрельбе.

– Ничего, разберусь. Короткими очередями надо бить.

Сержант вздохнул и спросил:

– Я зажигалку заберу. Не против?

– Бери, у меня есть.

И хорошие часы фельдфебеля Андрей отдал Тимофею Савенко. У Краева были часы, попроще, «кировские», но точные. А Тимофей все же командир отделения.

Были и другие моменты, но сейчас их некогда было вспоминать. Краев не ожидал, что будут такие потери. Девять человек погибли и четырнадцать тяжело ранены. Из батальона прислали фельдшера, медсестру и несколько санитаров.

И раненые были не те, что приходилось видеть лейтенанту в фильмах о Гражданской войне: с аккуратными повязками, усталыми улыбками, не страдающие от боли.

Здесь было по-другому. Казалось, что раненых не четырнадцать, а гораздо больше. В голову приходили слова, за которые Андрею становилось стыдно в душе.

Это была стонущая, что-то бессвязно бормотавшая груда окровавленных шевелящихся тел. Некоторые были перевязаны от пояса и до шеи, у других бинты полностью закрывали лица. У одного не было даже щелей для глаз, и он выкрикивал:

– Глаза… глаза мне откройте.

Полез срывать повязку. Навалившись, ему скрутили руки. Уговаривали:

– Потерпи до санбата.

У другого была оторвана до половины голени нога. Обрубок мелко подергивался, а красноармеец обливался крупными каплями пота. Небольшого роста боец лежал отдельно. Тело было неестественно вывернуто, он смотрел в небо, изредка моргая.

Санитары торопливо грузили раненых на повозки. Фельдшер поймал лейтенанта за руку:

– Снимай гимнастерку, кровь у тебя. Надо бы глянуть.

– Позже. Вон того бойца осмотрите.

– Чего его глядеть? Раздавило танком в окопе. Хорошо хоть без мучений отходит.

Оказалось, что немец все же достал Андрея штыком. Пропорол кожу на боку. Обработав рану, фельдшер позвал медсестру:

– Настюха, перевяжи кавалера и укол от столбняка сделай.

Настя, рыжая девушка лет девятнадцати, оглядев рану, слегка толкнула Андрея.

– Сядь, что ли. Лежа я тебя не перевяжу.

– Лежа только другими делами заниматься, – засмеялся появившийся Коржак. – Давай помогу, Андрей.

Лейтенант только сейчас почувствовал, что кружится голова и подступает слабость. Медсестра накладывала повязку поперек груди. Андрей видел ее зеленые глаза и красиво очерченные губы. Сестра перехватила его взгляд, усмехнулась:

– Повезло вам, товарищ лейтенант. Штык вскользь прошел.

– Успел удар отбить.

– Геройский командир!

– Ладно, заканчивай. Для остальных свой бинт прибереги.

– Самолюбивый…

– Понравились вы ему, – снова влез Коржак. – А как сказать, не знает.

– Вы тут за любую юбку готовы хвататься. И все неженатые.

– Почему все? Андрюха Краев точно не женат. Имейте в виду.

Вмешался фельдшер, поторопил медсестру. Настя снова перехватила взгляд лейтенанта, усмехнулась краешком губ.

– Все, воюйте дальше. А лучше отдохните с денек. Гимнастерку смените, вся в крови.

И поднявшись, пошла к фельдшеру. Форменная юбка туго обтягивала бедра, и уходила она не спеша, словно давая возможность лейтенанту глянуть ей вслед и оценить стройную фигуру.

Глава 2

Война и любовь

По штатам того периода численность стрелковых рот 316 й дивизии составляла 160 бойцов и командиров. Взвод Андрея Краева до боя насчитывал сорок с небольшим человек.

Кроме того, командир роты выделил лейтенанту станковый пулемет «максим» с расчетом и позже, во время боя, еще пять красноармейцев.

Артиллерии и пулеметов не хватало, тем более дивизия временно числилась в резерве. Во взводе Краева имелся всего лишь один ручной пулемет Дегтярева. Автоматов не было вообще.

Если оценивать соотношение сил, то можно было понять, с каким напряжением и упорством лейтенант вместе со своими бойцами сумел отбить атаку механизированного штурмового взвода. Имея для борьбы против бронетехники лишь гранаты и небольшое количество бутылок с зажигательной смесью.

Однако победа обошлась дорого. В строю остались двадцать пять человек, включая легкораненых. Похоронили в братской могиле одиннадцать бойцов (двое умерли в первый час после боя). Пришел командир роты старший лейтенант Юрий Лимарев. Ходил между окопами, наблюдал, как закапывают погибших.

Когда ударили три прощальных залпа, старший лейтенант поморщился.

– Без лишнего шума нельзя обойтись?

– Нельзя, – огрызнулся Краев.

Затем Лимарев осмотрел трофейный мотоцикл. Он был так продырявлен осколками, что никуда не годился. Удивительно, что не сгорел. Разбитый «максим» тоже восстановлению не подлежал.

– Единственный станковый пулемет в роте, – с досадой проговорил старший лейтенант. – А танк подбить не удалось?

– Не удалось… не смогли. Так вот мы воевали, – сорвался Краев. – Больше половины взвода убиты или тяжело ранены. Пулеметов не осталось. Штыками отбиваться будем, патронов бы только подбросить.

– Ты чего психуешь? – оглядел лейтенанта ротный командир Юрий Федотович Лимарев.

Плотный, со щеточкой усов и медалью «20 лет РККА» на груди, он обвел руками изрытые воронками позиции:

– На открытом месте встал. Потому и такие потери.

– В лесу надо было прятаться?

Лимарев промолчал, затем с запозданием спросил:

– Какие потери немцам нанес? Я всего шесть убитых видел. Это все?

– Уничтожили не меньше десятка. Плюс раненые. Остальных фрицы под прикрытием танка унесли.

– Гляжу, трофейными автоматами обзавелись.

– Всего две «МП 40» и магазинов с десяток.

– Вообще-то трофейное оружие сдавать положено, – заметил старший лейтенант.

– Винтовки «маузер» берите. Три штуки досталось. Автоматы я во взводе пока оставлю, пусть комбат решает. Людей не подбросите, товарищ старший лейтенант?

– Я тебе восемь человек выделил. Больше нет возможности.

Нервозность в разговоре обоих командиров можно было объяснить сложной обстановкой на фронте. Шли непрерывные тяжелые бои восточнее Новгорода, взятого немцами 19 августа. Имелся приказ вернуть город, но техническое превосходство немецких войск не позволяло выполнить его.

Хотя дивизия числилась в резерве, наступающие части вермахта то в одном, то в другом месте делали попытки прорвать фронт.

Вступали в бой подразделения дивизии, хотя тяжелого вооружения не хватало. Танки, артиллерия и минометы шли в передовые полки первой линии.

В тот день немцы больше не наступали. Установилось временное затишье. На закате командир батальона капитан Суханов в сопровождении ротного Лимарева и лейтенанта Краева обошел позиции взвода.

Многочисленные воронки, смятые окопы, следы танковых гусениц говорили о том, что Краеву и его людям пришлось тяжело.

– Танки, выходит, прорвались на позиции? – спросил он.

– Танк был один, «Т 3», – ответил Андрей. – Нечем его было остановить. А когда в гуще обороны оказался, подожгли его бутылками с «КС».

– И где же он?

– Отступил. Фрицы огонь потушили.

– Это называется не подожгли, а напугали, – усмехнулся Суханов.

– Точно, – засмеялся ротный Лимарев.

– Напугали и заставили удрать, – упрямо гнул свое Андрей Краев. – Иначе он бы весь взвод прикончил.

– А противотанковые гранаты? – спросил комбат.

– Не очень они эффективны, – откровенно признался Краев. – Надо точно в гусеницу попасть или в жалюзи. А танк на месте не стоит, рвется напролом и огонь ведет такой, что не высунешься.

– Это что, весь оставшийся взвод?

Людей стало меньше. Легкораненых пришлось отправить в санчасть, так как начали воспаляться раны. Некоторые жаловались на контузии. Их можно было понять. Если есть возможность отдохнуть после такого боя, то лучше воспользоваться возможностью.

– Сколько есть, – пожал плечами Лимарев. – Я и так восемь человек Краеву передал.

– Передай еще двадцать. Его взвод на острие стоит. Хотите, чтобы немцы его одним махом снесли и смяли весь полк?

Андрей не скрывал, что доволен этим решением. Комбат коротко расспросил его о результатах боя.

– Значит, два мотоцикла из строя вывели?

– Так точно, товарищ капитан, – кивнул Андрей. – Один вон сгоревший стоит, а другой, может, восстановим, если время будет. Жаль, что танк сумел уйти. Он хорошо горел, фрицы как ошпаренные вырвались. Думаю, на ремонт его отправили.

– Ну ты молодец, лейтенант, – доставая папиросы, весело проговорил Суханов. – Не растерялся, отпор дал. Закуривай «Беломор».

– Спасибо, товарищ капитан, – прикуривая папиросу, сказал Краев. – Только хвалиться особенно нечем. Двенадцать бойцов погибли, да раненых сколько. Во взводе ни одного пулемета не осталось. Если бы у немцев хотя бы два танка были, вряд ли бы отбились. Артиллерии нет, а против «Т 3» гранаты – слабоватое оружие.

– Что, такая уж страшная машина? – насмешливо спросил комбат.

– Не так уж, – смутился Андрей. – Но машина сильная. Крепкие нервы нужны, чтобы ее подпустить и в упор гранатами или бутылками с горючкой.

На обратном пути Лимарев жаловался, что его роту практически разделили на две части. Людей не хватает, не говоря об артиллерии и пулеметах.

– Ничего, справитесь, – рассеянно кивал комбат Суханов.

У него было много других проблем. Слишком долго подтягивалась артиллерия, а с утра, по данным разведки, немцы могли нанести удар с фланга. Пошел мелкий дождь, в темноте шумели вершины сосен. Восточнее светился сполохами край неба над лесом. Там продолжалась артиллерийская канонада.

Немцы не слишком любили воевать ночью. Однако наступление на Москву выбилось из всех графиков, и удары наносились постоянно.

В эти сентябрьские дни Гитлером и генералитетом вермахта был одобрен разработанный план предстоящей операции «Тайфун». Звучное название предполагало, что группа армий «Центр», подобно тайфуну, сметет советскую оборону и захватит Москву.

После этого война, наконец, должна была закончиться полной победой еще до наступления зимы.

У командира стрелкового взвода Андрея Краева были более скромные планы. Он получил двадцать человек пополнения и два пулемета Дегтярева. Люди всю ночь копали окопы и отсечные ходы.

А утром настроение поднялось еще больше. Немцы на их участке больше не лезли. Лейтенант сходил в полковую санчасть и напросился на перевязку к медсестре Насте Ютовой.

– Чего-то рана разболелась, – жаловался он, с трудом скрывая улыбку.

– А радуешься чему? – спросила его младший сержант медицинской службы.

– Да так… увиделись вот.

– Увиделись, – согласилась девушка. – Быстро ты меня отыскал. Снимай гимнастерку, глянем, будешь жить или нет.

– Буду, – улыбался лейтенант. – А вечером еще приду.

– Ну-ну, – пожала плечами медсестра.

Баловать улыбками всех пациентов красивая медсестра не торопилась. Но и говорить «нет» крепко сбитому, шустрому лейтенанту тоже не спешила.

Последующие несколько дней прошли в относительном затишье. Полк зарывался в осеннюю землю, углубляя окопы, ходы сообщения. Взвод лейтенанта Краева по-прежнему находился в боевом охранении.

Однажды утром на пароконной упряжке привезли противотанковую 45 миллиметровую пушку. Старший сержант доложил:

– Артиллерийский расчет прибыл для отражения атак вражеских танков. В наличии шесть бойцов, две лошади. Боезапас пятьдесят снарядов. Командир расчета, старший сержант Семенюк.

Красноармейцы с любопытством обступили приземистую пушку с тонким стволом. Особого впечатления она не производила, а ствол вообще казался почти игрушечным.

– Мелковата твоя пушка, – оглядев «сорокапятку» со всех сторон, заметил Иван Коржак. – В кого ты из нее стрелять собрался?

– Не в кого, а во что, – с достоинством ответил скуластый старший сержант лет тридцати пяти. – Орудие предназначено для уничтожения немецкой бронетехники. Кстати, тебя субординации не учили? Лезешь вперед своего командира и по уставу обращаться не научился.

– Может, устав вы лучше меня знаете, – подковырнул артиллериста сержант Коржак. – Но пока вы свою мандулину везли, мы немецкий танк бутылками с горючкой подожгли, едва ноги унес. И два мотоцикла подбили.

– Иван! – прикрикнул на своего помкомвзвода Краев. – Если делать не хрена, обойди позиции, проверь маскировку.

– Почему не хрена? Я товарищей пушкарей махоркой угостить собрался. Вот, пожалуйста, товарищ старший сержант.

Он протянул кисет, еще раз оглядел орудие и заметил:

– Калибр небольшой, но прицельность, наверное, хорошая.

– Бьет точно. На полкилометра сорок миллиметров брони прошибает, – объяснял Семенюк. – Только немцы броню постоянно наращивают. Быстро, гады, реагируют.

Командир артиллерийского расчета оказался распорядительным и хозяйственным мужиком. Пушкари быстро разобрали сложенные на повозке лопаты, кирки и принялись рыть капонир. Ездовой отогнал лошадей пастись в глубь перелеска. Краеву понравилось, что у артиллеристов хороший шанцевый инструмент: штыковые и совковые лопаты, кирки, ломы.

Его взвод окапывался саперными лопатками, которые для рытья окопов были неудобны. Работа шла медленно, лезвия гнулись, а черенки ломались. Андрей присел рядом с Романом Семенюком, кивнул на инструмент:

– Где разжились? Мы с саперными лопатками мучались, половину переломали.

Старший сержант внимательно поглядел на молодого лейтенанта:

– Давно на фронте?

– С месяц. Первый бой дня три назад приняли. Вон, братская могила и мотоцикл сгоревший.

– Ты не обижайся, лейтенант, что я с советами лезу. Запасись в ближайшей деревне нормальными лопатами. Кирки, ломы раздобудь. Я с начала августа воюю, немцы быстро приучили, как следует окапываться.

– Пошлю людей. Тут деревенька неподалеку.

– Запасные позиции вырой. Часть окопов ходами соедини, в бою пригодится. Бомбежки еще не нюхали?

– Бомбили эшелон, но самолетов всего три было. Один вагон подожгли, погибли человек семь, но зенитки не дали гансам разгуляться.

– Фрицам, – поправил лейтенанта Семенюк. – Так их теперь называют. Фрицы! А они нас Иванами кличут. Эй, Иван, сдавайся, войну проиграл.

– И сдаются?

– Бывает, – неопределенно отозвался артиллерист. – Ты сам понимаешь, какой у людей настрой. Война три месяца идет, а немцы Белоруссию подмяли, бои под Киевом идут, до Новгорода добрались.

– Ну и к чему ты ведешь?

– Только не надо к словам цепляться, – не спеша сворачивал самокрутку старший сержант. – Зевнули мы крепко, да и растерялись поначалу. Теперь вот расхлебываем.

– Считаешь, расхлебаем?

– Слишком большой кусок Гитлер заглотить решил. Думаю, рано или поздно подавится. Только все это большой кровью обернется. Да уже обернулось. За полтора месяца чего только не нагляделся. Твоему эшелону повезло, а я видел целиком разбитый. Сотни убитых лежат, и убирать некому. Мы хотели подойти, боеприпасами и обувкой разжиться, а ближе чем на сто метров не подойдешь. Жара, тела вздулись, вонь такая, что лучше уйти.

Андрей первый раз слышал подобный рассказ. На политзанятиях в Алма-Ате и по дороге сюда совсем другое говорили. Немцев бьют: то двадцать, то сорок танков уничтожили, самолеты пачками сбивают. А тут незнакомый сержант почему-то разоткровенничался. Почему?

Роман Николаевич Семенюк ответил сам, не дожидаясь вопроса.

– Воевать нам вместе, а ты парень вроде неплохой. Я тебе верю. Тем более дрались вы нормально. Я прямо скажу, слабину бы ты дал, намотали бы весь твой взвод на гусеницы. Гранаты – слабое оружие против танков. Если только в упор бросить, под гусеницы, или сумеешь на жалюзи угодить. Эти «РПГ 40» мы еще перед войной пробовали. Броню на два сантиметра проламывают, а у «Т 3» куда толще.

– Пусть толще, но в окопах не спрячешься, – с досадой возразил Андрей Краев. – Видел я, как гусеницами людей переламывают.

– Значит, учи лучше своих людей. Если танк мимо прошел, пусть не думают, что опасность миновала. Для него крутануться и окоп снести – три секунды. А за три секунды пару гранат сбоку вложишь, вряд ли катки да оси удар выдержат.

В общем, нормальный разговор состоялся. Краев понял, что у него появился новый, судя по всему, надежный помощник.

Вечером, не дождавшись ужина, Андрей решил сходить в санчасть полка. Предупредил ротного:

– Я на часок. Рана что-то воспалилась.

Еще несколько дней назад старший лейтенант Лимарев не удержался бы и съязвил. Но после того первого боя, о котором знали в штабе дивизии и даже появилась заметка в многотиражке, ротный вел себя с Краевым осторожнее. Тем более его крепко поддел комбат.

– Краев воевал, а ты, Лимарев, с моря погоды ждал. Почему товарищу не помог?

Это был не совсем справедливый упрек. Вторая рота Лимарева держала оборону на участке шириной около километра. Учитывая, что рота была не полная, плотность обороны составляла один человек на 10–15 метров.

Единственный станковый «максим» он отдал Краеву и мог рассчитывать только на три ручных «дегтярева» и гранаты. Посоветовавшись с политруком, выделил еще пять бойцов. Ослаблять и дальше свой участок не рискнул.

Тем более сам готовился к бою. Немцы пустили вдоль окопов еще один бронетранспортер и, судя по всему, нащупывали слабые места. Старший лейтенант Лимарев хоть и не являлся кадровым военным, но был человеком смелым.

Оборудовал командный пункт впереди, ординарец приготовил запас гранат, и Юрий Лимарев готов был при необходимости пустить их в ход.

– Шагай в санчасть, пока время есть, – прервал затянувшееся молчание старший лейтенант. – Тем более в бою ранен. Да и как герою откажешь?

– Бросьте, Юрий Федотович, – смутился Андрей, который был моложе ротного лет на пять. – Рана так себе. С Настей договорились встретиться.

Сказано было не совсем верно. Настя Ютова цену себе знала. Лейтенант ей нравился, но завязывать с ним какие-то отношения она не торопилась. Обожглась еще в Алма-Ате, где формировалась дивизия. Встретила молодого капитана из санитарного управления, кажется, влюбилась. Но закончилось все быстро и неожиданно. Настя строила планы насчет будущей совместной жизни, но капитан получил предписание в сануправление другой армии, а перед отъездом признался, что женат и имеет двоих детей.

– Не обижайся, Настюха, – только и сказал на прощание. – Встретил тебя, про все забыл, а теперь вот на войну отбываю. Прости, если сможешь.

– Оно тебе нужно, мое прощение? – ответила Настя. – Трепло ты, и больше никто. На войну он едет! Отсидишься в сануправлении, вот и вся твоя война!

Какое-то время почти с ненавистью отталкивала от себя всех мужчин, которые пытались оказать ей внимание. Тем более наслушалась похожих историй от подруг в медсанбате.

Хотя многие принимали подобные встречи-расставания легко. Война, неизвестно, сколько тебе жизни судьбой отпущено. Вот и торопились оторвать свой маленький кусочек счастья.

– Явился твой кавалер, – толкнула Настю подруга. – Идет, аж светится. Нравишься ты ему.

– Меня бы не было, – отозвалась Настя, – он бы так же и к тебе подкатывался.

– А что? Я не против. Парень видный, лейтенант.

– Иди ты подальше! – обругала подружку красивая Настя. – Своего заведешь, тогда распоряжаться будешь.

– А этот, выходит, твой?

Результат получился такой, что встретили геройского лейтенанта не слишком приветливо.

– У тебя других дел нет, без конца в санбат ходишь?

– Всего третий раз.

– А надо бы в десятый?

Андрей Краев самолюбия имел в достатке. Хотел было повернуться и уйти, но сдержался. Немного поговорили ни о чем, затем Настя сама предложила лейтенанту:

– Пойдем прогуляемся, что ли. А то здесь у нас всем все надо, уставились, ждут чего-то.

Бабье лето уже прошло, но погода стояла неплохая. Сегодня и вчера пригревало солнце, зато ночами сухую траву густо осыпал иней. Понемногу разговорились.

– Ты хоть неженатый? – неожиданно спросила Настя.

– Нет. А что?

– Ничего, – и засмеялась. – Не переживай, я не напрашиваюсь. А мог бы уже и жениться, и детей иметь. Годков тебе сколько?

– Двадцать три.

– Не такой уж и молодой. Невеста небось на родине осталась?

– Была невеста. Только время сейчас такое, что не очень ждут. Пока учился да отпуска ждал, невеста за другого вышла.

– Свободный, значит. Куда хочу, туда иду.

– Настя, а ты попроще не можешь? Ну видишь, глянулась мне, чего подкалывать без конца.

– Попроще – это как? – щурила медсестра зеленые глаза. – Вон стог стоит, пойдем полежим? Так, что ли?

– Не полежим, так посидим.

– Ладно, согласна. Только руки не распускай.

Посидели на сене возле раздерганного стога. Поговорили о жизни. Почти земляки. Андрей Краев был родом из небольшого городка Дубовка, под Сталинградом. Настя Ютова из Камышина, тоже на Волге, только километров на полтораста выше.

– Добровольцем на фронт пошла?

– Меня никто не спрашивал. Собрали тридцать девчат с выпускного курса, тех, у кого опыт какой-то в медицине имелся. За неделю приняли экзамены. Двоих-троих матери успели забрать, а остальных переодели и в эшелон. Меня аж в Алма-Ату забросило, где дивизию формировали. А теперь вот здесь, с тобой сижу.

– Холодно, наверное, – придвинулся ближе Андрей. – Давай хоть погрею немного.

– Ну погрей. Вижу, что не терпится.

Осторожно обнял девушку, потрогал холодные ладони.

– Не замерзну, не переживай.

Но и сама придвинулась к Андрею. Какое-то время сидели молча. Настя повернулась к нему, лицо было совсем близко.

– Расскажи что-нибудь. Говорят, крепко вы с немцами схватились. Страшно было?

– Страшно не страшно, а взводом командовать надо. Повоевали немного.

– И немцев убивал?

– Меня этому и учили. Не я, так они меня. А у тебя глаза красивые.

Он прижал Настю теснее, поцеловал. Девушка понемногу оттаивала, целовались, прижимаясь друг к другу. Незаметно расстегнулась шинель, затем пуговицы на гимнастерке. Пальцы нащупали, гладили теплую грудь.

– Постой, – оттолкнула его Настя. – Шустрый ты слишком. Я не девочка, тоже чего-то хочу. Только не здесь. На этот стог половину наших санитарок перетаскали.

– А где? – спросил Андрей. – У меня в землянке телефонист и помкомвзвода.

– Эх, Андрюха ты Андрюха…

Встретились на следующий вечер, когда в землянке медсестер никого не было. Андрей лежал, обнимая девушку, ощущая каждой клеткой ее горячее тело.

– Хорошо мне с тобой, Настя.

– И мне тоже, – снова тянулась она к нему. – У нас еще часок остался. Потом девки наши придут.

Собирались встретиться и на следующий день. Но полк внезапно подняли по тревоге и, ничего не объясняя, повели к железнодорожной станции.

В суматохе Андрей все же нашел Настю.

– Мы же вместе едем?

– Никто ничего не знает.

– Дай на всякий случай номер полевой почты.

Торопливо записал на листке блокнота. Настю уже торопили. Поцеловались на прощанье и побежали к своим вагонам.

Глава 3

Путь на Москву

Планы немецкого командования относительно «блицкрига» (молниеносной войны) предусматривали в течение 8—10 недель захватить Москву и выйти на линию Архангельск – Северная Двина – Волга – Астрахань.

В самоуверенности Адольфу Гитлеру было не отказать. Хотя заглотить такой кусок советской земли и не подавиться было трудно, а точнее, невозможно. Попутно (между делом) фюрер собирался победить Великобританию и захватить северное побережье Африки.

Немецкие войска продвигались быстро. Танковые клинья разрывали слабо организованную оборону, окружали дивизии, армии, сминали фронты. Особенно успешным для вермахта стал июль сорок первого года. Горький месяц для всей нашей страны.

К концу этого месяца немцы продвинулись на сотни километров в глубь Советского Союза, захватили большую часть Белоруссии, Прибалтику, стояли у ворот Киева. Но сами немцы потом скажут: «Это был месяц успехов, которые не стали победой». Именно в июле немецкая армия, от рядовых и до генералов, почувствовала, что в России не так все просто.

Советские войска несли огромные потери, по дорогам двигались колонны военнопленных, было захвачено большое количество военной техники, в небе хозяйничала германская авиация.

Но в июле хорошо налаженный механизм вермахта споткнулся. Два месяца – с 10 июля по 10 сентября – продолжалось ожесточенное Смоленское сражение. К концу августа уже предписывалось взять Москву, однако вместо этого под Ельней была разгромлена и была вынуждена отступить крупная группировка немецких войск.

Это уже был срыв «блицкрига». В Смоленском сражении самая мощная группа армий «Центр» потеряла половину своих танков и двадцать процентов личного состава (в основном передовые, наиболее боеспособные части). Но как бы то ни было, а вермахт продолжал наступать.

В официальных документах начало битвы за Москву отмечено датой 30 сентября сорок первого года. Понесшая большие потери группа армий «Центр» была усилена за счет войск, переброшенных из-под Ленинграда.

Два миллиона немецких солдат и офицеров, 1700 танков, почти полторы тысячи самолетов и масса артиллерии повели упорное наступление на Москву на фронте протяженностью около тысячи километров, пытаясь охватить столицу с нескольких сторон.

Это было одно из самых тяжелых сражений для нашей армии. «Москву не отдадим!» – таков был общий настрой. Но как не хватало нам в ту осень людей, танков, орудий и самолетов! Немцы превосходили нас в этом сражении по большинству показателей в полтора-два раза.

На защиту Москвы перебрасывались дополнительные части. Одной из них была 316 я стрелковая дивизия генерала Панфилова Ивана Васильевича. В нее входили три стрелковых полка (1073 й, 1075 й, 1077 й), артиллерийский 857 й полк, а также несколько отдельных подразделений.

Это была обычная дивизия Красной армии, пока ничем себя не проявившая. Но ей будет суждено войти в историю великой войны и сыграть важную роль в обороне Москвы.

Четвертая рота капитана Гундиловича (1075 й полк) занимала несколько вагонов в середине длинного эшелона, состоявшего в основном из теплушек и нескольких открытых платформ с артиллерией.

Во время нахождения в резерве на Северо-Западном фронте его роте почти не пришлось участвовать в боях. Она, как и большинство подразделений дивизий, находилась в резерве.

Однако боевое крещение получила. В конце сентября возле деревни Невий Мох немцы предприняли разведку боем и вклинились в оборону. Если лейтенанту Краеву из соседнего полка пришлось практически в одиночку отбивать удар, то здесь немецкая группа, что называется, нарвалась.

Четвертая рота и взвод пешей разведки отбили нападение. Немцы отступили, оставив несколько убитых. Значение этого небольшого боя заключалось в том, что произошел он в важном для обороны месте.

В окрестностях озера Ильмень среди лесов и кустарника имелось много болот, которые тормозили продвижение немецкой техники.

На участке четвертой роты немцы настойчиво пытались нащупать переправу через болото. Возможно, в этом месте планировалось наступление. После боя, убедившись, что переправа надежно перекрыта, немецкая разведка на этот участок больше не совалась.

Для многих бойцов эта стычка с немецкой разведкой стала первым боем. Его долго и оживленно обсуждали, рассматривали захваченное трофейное оружие. Молодой командир взвода показал на автомат «МП 40».

– Нам бы побольше автоматов. В лесной местности удобное оружие. С нашей трехлинейкой, да еще со штыком, в чаще не слишком развернешься. Неплохая штука.

Молодой командир взвода Михаил Шишкин и несколько бойцов вопросительно смотрели на своего ротного, которого уважали за рассудительность, опыт и смелость.

Капитан, обычно отвечавший на вопросы прямо, на этот раз замешкался. Автоматов в полку практически не было, за исключением нескольких «ППД 40» в комендантском взводе.

Много чего не хватало в полку. Противотанковых пушек, минометов. Имелся минимум боеприпасов. Но обсуждать недостатки вооружения принято не было. За этим бдительно следили особисты и политработники.

Павел Гундилович ответил в полушутку:

– Хороший стрелок из винтовки немца за триста метров снимет, а из этого автомата дай бог за сто шагов попасть. Хотя в ближнем бою штука неплохая. Наладится производство, будут у нас и свои автоматы.

В этот момент подошел один из политработников штаба полка. Прибыл он, как водится, после боя. Повертел в руках трофейный автомат, снисходительно заметил:

– Ты, капитан, обратил внимание, что у этого «шмайссера» ствол длиной тридцать сантиметров? Им только ворон пугать. Да и патронов не напасешься.

– Это не «шмайссер», а «МП 40» последнего образца, – заметил Павел Гундилович.

– Хоть первого, хоть последнего, – отмахнулся политработник в звании батальонного комиссара. – А ты чего, Клочков, молчишь? Ты ведь политрук роты.

Василий Клочков неохотно отозвался:

– В ближнем бою автоматы эффективно действуют. Неплохо, если и мы хотя бы по несколько штук получим.

– Для ближнего боя пока ничего лучше русского штыка не придумали, – уверенно рассуждал батальонный комиссар. – Ну и гранаты. Так, что ли, товарищи бойцы?

Те из красноармейцев, которые видели, как от автоматного огня в считаные минуты погибли несколько их товарищей, промолчали. Другие кивнули, соглашаясь с батальонным комиссаром.

– Вот так, товарищ Шишкин, – похлопал взводного по плечу политработник. – Ясно? Штыковой бой в училище на какую оценку сдал?

– На «хорошо», – козырнул лейтенант.

– А надо бы на отлично. Ничего, в боях научишься.

Капитан Гундилович и его политрук Василий Клочков терпеть не могли, когда непростую военную науку смешивали с пустыми рассуждениями, отдающими ненужным бодрячеством, которые не прибавляли авторитета командирам.

Половина бойцов их роты была из числа ополченцев, пришедших в армию в качестве добровольцев. Многие были в возрасте тридцати лет и более, повидали жизнь и реально понимали обстановку. Разговаривать с ними как с зелеными новобранцами было просто неразумно.

По штатам начала войны в стрелковом полку полагалось иметь на вооружении тридцать восемь станковых пулеметов «максим» и 80 ручных пулеметов системы Дегтярева. В общей сложности по семь-восемь пулеметов на роту.

Однако в четвертой роте имелся всего лишь один «максим» и четыре «дегтярева». Винтовок хватало, однако осваивали их теоретически.

Учения по метанию боевых гранат проводить не рекомендовалось во избежание несчастных случаев. Предлагалось отрабатывать навыки, кидая деревянные гранаты.

– Какие навыки? – возмущались командиры, особенно те, кто участвовали в войне с Финляндией или в боях на Дальнем Востоке. – Пока каждый солдат по две-три боевых гранаты не бросит, никаких результатов не будет. Не научили воевать сейчас, на войне поздно учиться будет. Большой кровью такая учеба обойдется.

Этот вопрос решили благодаря генералу Панфилову. Он два года воевал в Первую мировую войну, позже пошел добровольцем в Красную армию, был командиром взвода в Чапаевской дивизии, затем командовал ротой под Царицыном.

Генерал организовал в сформированной им дивизии не только обучение гранатометчиков, но и создал группы истребителей танков, как этого требовал Верховный главнокомандующий Сталин.

Гундилович, обучавший своих бойцов, видел слабую эффективность противотанковых гранат того времени, «РПГ 40» конструктора Пузырева М. И. Но за неимением лучшего придется воевать ими.

Большие надежды возлагались на артиллерию.

Однако в масштабах роты или батальона требовалось предусмотреть вероятность того, что с вражескими танками придется воевать, когда артиллерии поблизости может и не быть.

Пожалуй, самым сложным было преодолеть «танкобоязнь». Несколько раз устраивали обкатку танками «Т 26» и «БТ 7» окопов, где укрывались красноармейцы.

По инструкции бойцы пропускали танк, спрятавшись поглубже в окоп, а затем кидали учебные гранаты, целясь в моторную часть или под гусеницы. Для таких учений требовалось много времени, не хватало машин, и обкатку прошла лишь небольшая часть красноармейцев.

Ручных гранат «РГД 33» тоже не хватало, и боевые учения проводились в основном с сержантским составом. Еще сложнее обстояло дело с противотанковыми гранатами.

Их бросали из широких окопов. Поставленная на боевой взвод «РПГ 40» могла взорваться, если боец слегка задевал при броске край бруствера или от волнения ронял тяжелую гранату. Но как бы то ни было, а учения в дивизии шли, и на фронт люди отбывали, имея какие-то навыки.

Кроме того, месяц, проведенный на Северо-Западном фронте в относительно спокойной обстановке, капитан Павел Гундилович тоже использовал для подготовки роты. Он был призван из запаса, но уже имел боевой опыт, участвовал в боях с японцами у озера Хасан.

Политруком 4 й роты был Василий Клочков, родом из Саратовской области. У политрука тоже была непростая биография. Рано осиротел, батрачил. Обладая незаурядными способностями, заочно закончил к тридцати годам два института, в том числе Московский институт литературы.

Рота насчитывала 157 человек, теплушки были набиты тесно, учитывая, что с собой везли ротное имущество, теплую одежду, боеприпасы.

Куда направлялся эшелон, никто не знал, но уже через несколько часов стало ясно, что поезд движется на юго-восток.

– Наверняка к Москве, – сказал Клочков.

Несмотря на то что октябрьская ночь была холодная, в теплушках было душно. Дверь приоткрыли, свежий осенний воздух врывался в вагон.

Из-за суеты при погрузке с ужином припоздали. На коротких остановках разносили термосы с кашей, хлеб, махорку.

Непроглядной была октябрьская ночь. Везде действовало затемнение. Лишь на крутых поворотах виднелся сноп искр, выбивающийся из паровозной трубы. Вскоре большинство бойцов, за исключением дежурных, уже спали на нарах.

Павел Гундилович и Василий Клочков сидели возле двери, курили и вполголоса переговаривались. За два месяца, проведенных вместе, они успели привыкнуть друг к другу и подружиться.

Командир роты и ее политрук обладали одинаковыми правами. Принимая какое-то решение, ротный командир был обязан согласовывать его с политруком. Этот принцип двоевластия не нравился многим командирам. Тем более политруки зачастую не имели военной подготовки.

Гундилович и Клочков сумели избежать тех конфликтов, которые нередко возникали из-за этого двоевластия. Обоим было за тридцать лет, и свои поступки они взвешивали более обдуманно, чем молодые командиры.

Василий Клочков излишне не лез в чисто военные вопросы, а больше занимался с людьми. Это помогло выдвинуть четвертую роту по большинству показателей на передовое место в полку.

Вначале говорили о семьях, полученных письмах. Но внезапная переброска дивизии, судя по всему под Москву, заставляла обоих возвращаться к этой теме.

– Павел, ты военный человек, – говорил Клочков. – Как могло такое случиться? Ура, победили врага на его территории малой кровью, а получается, что до Москвы докатились.

Эту тему обсуждали тогда по всей стране. Чаще – в узком кругу близких друзей. За «пораженческие настроения» можно было нарваться на крупные неприятности. Но и молчать о сложной ситуации на фронте они не могли.

– Вот так и получается, – неторопливо рассуждал капитан. – Не готовы мы оказались, многое не предусмотрели.

Более горячий по характеру, Василий Клочков показывал на спящих красноармейцев и, стараясь говорить тише, высказывал свои невеселые мысли.

– Хотя бы наших бойцов взять. Кадровых солдат немного, в основном призывники и ополченцы, опыта никакого. В роте тридцать человек казахов, киргизов, узбеков, некоторые по-русски не говорят. Через переводчиков винтовки изучали.

– Научатся. Это не самое главное. Противника нельзя недооценивать. Иногда бои на озере Хасан вспоминаю. Чего нам япошки! А они, оказывается, воевать неплохо умеют. Почти две недели бои шли, и потери мы понесли немалые. А согласованность действий возьми! Основную массу артиллерии собрали в отдельные полки, бригады, а в полку всего десять-двенадцать легких пушек. Это на две с половиной тысячи человек.

– У нас в артиллерийском полку тридцать гаубиц и полсотни полевых пушек. Этого мало?

– А взвод Краева танковую атаку гранатами и бутылками с горючей смесью отбивал.

– У фрицев всего один танк был и бронетранспортер, – засмеялся Клочков. – Великая сила!

– Плюс пять мотоциклов, пулеметы, 80 миллиметровый миномет. Хватило бы прорвать оборону и батальон смять. Кстати, в батальоне тоже артиллерии не было.

– Ну ты скажешь, Павел, – покачал головой Клочков. – Одним танком и мотоциклами батальон уничтожить.

– Не в этом дело, один или три танка там было, – с досадой перебил Василия капитан. – Мало наших частей в окружение попадало и там же оставалось. Одними лозунгами бой не выиграешь. Кто мешал выдвинуть хоть одну легкую пушку вперед?

– Выдвинули, – отмахнулся Клочков. – На третий день. Зато ученые теперь будем.

– Дай бог, если так.

Выкурили еще по самокрутке и тоже улеглись спать.

Утром, когда миновали Вышний Волочек, на эшелон налетели немецкие самолеты: тройка пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс 87» и четыре «мессершмитта». Поезд спешно тормозил, а вдоль эшелона неслась команда:

– Воздух! Все в укрытия.

Капитан выталкивал из вагона замешкавшихся красноармейцев. Набравший ход состав замедлял скорость рывками, из-под колес летели искры. Ударили взрывы.

«Юнкерсы» с торчавшими шасси, изогнутыми широкими крыльями и черно-белыми крестами на фюзеляже сбрасывали бомбы с высоты пятисот метров. Высоковато, чтобы угодить в узкую цепочку вагонов и платформ.

Но опускаться ниже, как это было в первые недели войны, «юнкерсы» не рисковали. С платформ в их сторону вели огонь две счетверенные установки «максимов».

В первую очередь «юнкерсы» старались вывести из строя паровоз, чтобы обездвижить состав. Несколько «стокилограммовок» взорвались вдоль насыпи, но в паровоз бомбы не попали. Зато разнесло, как спичечный коробок, один из вагонов.

Взлетели обломки деревянной обшивки, искореженная крыша. Соседний вагон опрокинуло набок. Павел Гундилович придержал пулеметчика с «дегтяревым»:

– Подожди, вместе побежим.

Затем вытащил за шиворот из-под вагона забившегося туда паренька-узбека.

– В лес беги! Нельзя здесь оставаться.

Парень лет восемнадцати неуклюже зажал винтовку под мышкой и позвал на своем языке товарища, который свернулся клубком возле колеса.

Рядом грохнуло с такой силой, что взрывная волна опрокинула капитана, пулеметчика и парня-узбека. В стене вагона зияли несколько пробоин от осколков. Выполз второй боец-узбек, все вместе бросились к сосновому перелеску.

Неподалеку бежал политрук Клочков. Шапку со звездой сбило на землю, он поднял ее и торопил бойцов.

– Ребята, не отставать!

Эшелону повезло, что «Юнкерсов 87» было всего три. Не так много состояло этих пикирующих бомбардировщиков на вооружении люфтваффе. Способные нести тысячу килограммов бомб, они довольно эффективно поражали наземные цели, а бронированный корпус противостоял зенитным пулеметам винтовочного калибра.

Но пулеметчики учились быстро и знали наиболее уязвимые места «юнкерсов». Поэтому многие пилоты не рисковали пикировать слишком низко, тем более скорость «юнкерсов» была сравнительно невысока.

Тяжелее пришлось, когда эшелон и разбегающихся бойцов догнали две пары «мессершмиттов». Они пронеслись со скоростью 550 километров, сбросили несколько небольших авиабомб.

Разбили платформу и вагон, а затем обрушили на разбегавшихся бойцов огонь пушек и пулеметов.

Четыре ствола на каждом «мессершмитте» (по две пушки и два пулемета) выстилали сплошную полосу сверкающих трасс, догоняя красноармейцев, не успевших скрыться за деревьями.

На глазах Василия Клочкова упали и покатились по траве, покрытой инеем, сразу трое красноармейцев. Двое так и остались неподвижно лежать, пробоины в шинелях напитывались кровью. Помогая подняться третьему, политрук увидел, как парит, вытекая из пушечных ран, кровь.

Боец, которому он помог подняться, оказался невредимым. Упал, спасаясь от огня.

– Живой! Ей-богу, живой, – повторял он.

– Подбери винтовку! – крикнул, приводя его в чувство, Василий Клочков.

Пилоты «мессершмиттов», скоростных и хорошо вооруженных, чувствовали себя хозяевами в небе. Командир звена, молодой обер-лейтенант, снизился до двухсот метров, чтобы в полной мере использовать мощь бортового оружия.

Однако самолет из второй пары угодил под огонь счетверенной зенитной установки. Не меньше десятка пуль пробили корпус и повредили двигатель «мессершмитта».

Пилот с трудом вывел из падения дымящий самолет. Двигатель захлебывался, «мессер» уходил рывками в сторону своего аэродрома.

– Получил, гад! – кричали бойцы, добежавшие до леса.

Три оставшихся самолета развернулись и пошли на новый заход. Павел Гундилович с ручным пулеметом, укрывшись за сосной, выпускал длинные очереди, целясь в головной «мессершмитт».

Василий Клочков и несколько красноармейцев стреляли из винтовок. Немецкие истребители с ревом пронеслись над эшелоном, не обращая внимания на выстрелы с земли. На такой скорости в них трудно было попасть.

Зенитчики возле счетверенной установки, сумевшие подбить «мессершмитт», угодили под трассы. Пули и 20 миллиметровые снаряды опрокинули на платформу командира расчета и одного из бойцов, вывернули пулеметный ствол.

Вторая установка добивала остатки лент вслед уходящим «мессершмиттам». Через несколько минут установилась тишина. Слышались лишь голоса командиров, собирающих своих людей.

Отцепили разбитый вагон и столкнули его под откос. Несли раненых. Хоронить погибших (их было девять человек) времени не было – в любую минуту могла налететь другая группа самолетов.

Комендант эшелона приказал собрать документы, оружие и договорился с железнодорожниками, что они похоронят погибших сами. Паровоз снова набрал ход, состав двинулся мимо воронок, тлеющей хвои.

Первый эшелон 316 й дивизии прибыл на станцию Волоколамск седьмого октября, а три дня спустя подошли остальные. Дивизия уже через сутки заняла рубеж обороны, растянувшийся по фронту на пятьдесят километров, в двадцати пяти километрах западнее Волоколамска.

Командование Западного фронта здесь создавало Волоколамский боевой участок. В него кроме 316 й дивизии генерала Панфилова входили ряд других частей, в том числе два артиллерийских полка, зенитный дивизион, а также около тридцати танков.

Рота капитана Гундиловича окапывалась вместе с другими подразделениями полка на левом фланге оборонительного участка. Когда выгружались из эшелона, капитан дал задание старшине обеспечить роты нормальным шанцевым инструментом.

Оказалось, что задача эта не такая простая. Саперы, неплохо обеспеченные всем необходимым, раздавать свой инструмент никому не собирались. У интендантов удалось раздобыть лишь десяток саперных лопаток.

Рискуя отстать от полка, старшина Егор Первухин на подводе вместе с помощником заехали в одну, другую деревню и буквально выпросили штук пятнадцать штыковых и совковых лопат.

На заброшенной машинно-тракторной станции нашли две пилы (которые очень пригодились), кое-какой старый инструмент, в том числе несколько ломов, хоть и погнутых, тронутых ржавчиной, но пригодных для работы.

По дороге наткнулись на патруль. Двое красноармейцев во главе с сержантом долго проверяли документы. Номер недавно прибывшей дивизии им ничего не говорил.

Перед этим они уже отправили двоих дезертиров в комендатуру. Сержант поворошил солому, еще раз оглядел старшину. Человеком он оказался рассудительным и понял, что дезертиры не станут таскать с собой целую повозку старого инструмента. Вернул документы и посоветовал:

– Ищите быстрее своих, пока вас к какой-нибудь сборной роте не присоединили.

– Как там Москва? – спросил старшина, пряча документы.

– Москва на месте, – усмехнулся сержант. – А такие, как вы, мотаются по дорогам, свой полк найти не могут.

В темноте каким-то чудом выбрались на позиции соседнего полка, а через час были уже у своих. Капитан оглядел заляпанного грязью старшину, вздохнул. Но увидев повозку, загруженную инструментом, обрадовался.

Роты срочно окапывались. Погода стояла – хуже не придумаешь. Весь день моросил дождь, а к ночи ударил мороз. Люди, сменяясь, рыли окопы, траншеи, сооружали землянки.

– Целый день крошки во рту не было, – пожаловался Первухин.

– Привез инструмент, корми людей, – сказал Василий Клочков. – Кроме тебя, некому заниматься. Все укрепления роют, немцы совсем близко.

Пришлось сгружать инструмент и ехать к интендантам за продуктами. Уцелевшие после бомбежки полевые кухни не успевали готовить горячее. Тем более крупа – перловка – варилась довольно долго.

Поговорил с поварами, мужиками в возрасте. Один невесело рассуждал:

– Думают, самое теплое место у нас. А оно не теплое, а горячее. Бомба килограммов на двадцать пять прямо в нашу платформу угодила. Дружок мой вместе с полевой кухней под откос улетели. Подбежали, а по нему как трактор проехал.

– Второй руку сломал, когда падал, – добавил помощник.

– Война, – вздохнул старшина. – У вас хлеба пожевать не найдется, пока ждем? Ни крошки во рту уже сутки не было.

Первухину и его спутнику отрезали ломоть серого, плохо пропеченного хлеба и дали крупную, уже поржавевшую селедку.

– Жуйте, а воды вон в бочке сколько хочешь.

Затем отвезли одну из полевых кухонь в роту, покормили под дождем людей. Поспать так и не удалось.

Занятый своими хозяйственными делами, насквозь промокший старшина Первухин лишь на рассвете прикорнул с помощником в одной из землянок.

Егор оглядел кое-как вырытое укрытие с земляными нарами. Потрогал жерди и доски, сквозь которые сочилась вода.

– Переделывать надо. Поплывет такая землянка, – сказал он. – Ладно, отдохнем, а там видно будет.

Занятый своими делами, старшина Егор Первухин, как и остальные бойцы, не догадывался о том, какая обстановка складывается в месте дислокации 1075 го стрелкового полка.

Распутица сильно затрудняла продвижение немецких войск к Москве. Однако фельдмаршал фон Бок упрямо пробивался вперед, оставляя в непролазной грязи завязшие, вышедшие из строя танки, машины, мотоциклы.

Главной тяговой силой, которая могла одолеть бездорожье, были лошади и солдаты, толкавшие по колено в грязи артиллерию, буксующие грузовики.

Взобравшись на очередной холм, где было не так вязко, солдаты без сил валились на мокрую траву, жадно курили. Лейтенант всматривался в бинокль. Он видел впереди лишь ту же бесконечную равнину, залитые водой овраги, перелески, острова густого соснового леса.

Россия… Сто тридцать лет назад ее пытался завоевать великий Наполеон. Кажется, он шел этим же путем… и возвращался тоже.

Обозленные немецкие солдаты в деревнях, занимая под ночевку дома с деревянными, почерневшими от дождей крышами, выгоняли на холод и женщин, и детей. Летом они обещали освободить их от власти большевиков, сейчас про это забыли.

На околицах стучали выстрелы. Убивали подозрительных русских парней и мужиков, которые могли быть связаны с партизанами. Или не связаны… какая разница? Чем меньше останется русских, тем лучше.

Это было начало массового истребления гражданского населения Советского Союза. Мирных жителей погибло в той войне 13 миллионов человек. Запомни эту цифру, читатель! Такая была война, и такой враг напал на нас.

С 13 октября 1941 года развернулись ожесточенные бои на рубежах Можайского, а с 16 октября и Волоколамского укрепрайона.

Четырнадцатого октября сорок первого года у деревни Старая Мята принял первый бой пулеметный взвод лейтенанта Николая Шанева. Трудно сказать, что проявилось в нем больше – отчаянной смелости, которая присуща юности, самопожертвования или уверенности, граничащей со смертельным риском. Так или иначе, бойцы Панфилова сразу дали понять, с кем придется столкнуться немецким солдатам группы армии «Центр».

Взвод лейтенанта Шанева выдвинули в боевое охранение. Подразделение было неполное, четыре пулемета «максим» с расчетами, сам лейтенант, подносчики боеприпасов, наблюдатели, всего около двадцати человек.

Пулеметные окопы были выкопаны метрах в ста пятидесяти от дороги. Впрочем, как таковой дороги не существовало. Это была колея, залитая мутной жижей. Машины и повозки, обходя наиболее глубокие выбоины, размесили землю, как тесто, где ухабы чередовались с ямами и воронками.

Николай Шанев, наибольшего роста, светловолосый, закончил училище в сорок первом году, боевого опыта не имел, но ситуацию схватывал быстро.

Когда послышался шум моторов, он приказал никому не высовываться и огонь без команды не открывать. Сначала прошли несколько мотоциклов, следом три танка, два из них «Т 3» с 50 миллиметровыми пушками. Лейтенант знал, что вступать с ними в бой бесполезно, они расстреляют его взвод, даже не сворачивая с дороги.

Он послал связного доложить, что параллельно линии обороны полка, не приближаясь к ней, двигается довольно многочисленная немецкая передовая группа. Немного отстав от танков, шли четыре грузовика с солдатами, буксуя в грязи и тяжело переваливаясь на ухабах.

– Ну что, врежем по фрицам? – поглядел он на своего помощника Степана Авдеева. – Четыре «максима», устроим такую встречу, что сразу про Москву забудут.

Авдеев, старше возрастом своего командира, только вздохнул. У него была семья, дети, а бой вряд ли закончится в их пользу. Развернутся танки и сметут взвод снарядами или смешают с землей гусеницами.

Но Авдеев видел, что лейтенант уже загорелся предстоящим боем.

– Товарищ лейтенант, тебе решать, – отозвался Авдеев. – Можно ударить, но только голову не терять. Выпустим по ленте и сразу отходим. Иначе все здесь останемся.

Пулеметчики, молодые ребята, ровесники лейтенанта, а кто и моложе, уже наводили прицелы на ползущие в раскисшем месиве грузовики.

Ударили дружно. Три машины остановились, третья пыталась уйти под защиту кучки берез. Пули прошивали насквозь борта и кабины, немцы спрыгивали вниз. Некоторые оставались неподвижно лежать, другие спрятались за грузовики и открыли ответный огонь.

Большинство солдат были вооружены автоматами. Понеся первые потери, они стреляли часто и не точно. Четыре «максима», с их высокой плотностью огня, не давали немцам поднять головы, отползали прочь раненые. Один из грузовиков уже горел, остальные осели на пробитые шины. Вытекал бензин, который тоже мог загореться в любую минуту.

Прячась за машинами, немцы устанавливали пулемет. Но плотный огонь «максимов» накрыл его, поджег второй грузовик. Расчеты уже меняли расстрелянные ленты и вставляли в казенники новые.

– Николай, уходим! – тряс за плечо лейтенанта Степан Авдеев. – У нас уже двое ребят ранены.

Но азарт боя был слишком велик. Не так часто удавалось застать немцев врасплох и накрыть огнем сразу четырех «максимов». Кто-то считал убитых, одновременно стреляя из винтовки.

– Десятка два уложили!

– Надо остальных добивать.

Мотоцикл с пулеметом пытался прийти на помощь, но поединка не выдержал. Тяжелые «максимы» были дальнобойнее и прошили «БМВ» вместе с водителем. Однако немецкий пулеметчик успел разорвать несколькими пулями кожух одного из «максимов» и тяжело ранить командира расчета.

В сторону пулеметного взвода разворачивался один из танков. Николай Шанев понял, что пора срочно отступать. Вокруг позиций взрывались снаряды, пули с хлюпаньем вонзались в мокрую землю. Колеса пулеметов вязли в грязи, часть людей несла раненых.

Торопливо разбирали три «максима», четвертый вел непрерывный огонь. Но немецкий танк уже пристрелялся. Прямое попадание снаряда разбило пулемет, погибли два человека из расчета.

Взвалив два разобранных пулемета, то ли бежали, то ли прыгали по грязи. Четвертый «максим» катили на руках, добивая последнюю ленту. Снаряд взорвался в нескольких шагах. Упал второй номер, прошитый несколькими осколками.

Пулемет был тоже выведен из строя, смяло казенник, сплющило кожух. Подхватив раненого товарища, расчет «максима» догонял взвод.

Больше всего лейтенант опасался, что танк догонит уцелевших людей и перебьет остатки взвода. Чувствуя вину, Николай взял одного из бойцов физически покрепче, собрал противотанковые гранаты и приказал Авдееву как можно быстрее уходить.

Истек кровью и умер раненый пулеметчик. Шанев махнул рукой помощнику:

– Не задерживайтесь. Возьмите документы и уходите. Потом похороним.

Спрятавшись среди ивняка, лейтенант и красноармеец лежали с заряженными противотанковыми гранатами. Но «Т 3» остановился возле глубокой канавы, дал несколько очередей из пулеметов и двинулся в другую сторону.

Докладывая комбату о результатах боя, Николай Шанев ожидал выговора или чего похуже. Но получил благодарность. И не столько за убитых немецких солдат, как за своевременно открытую стрельбу.

Оказывается, звонили из штаба дивизии, узнавали, что происходит. Позже один из офицеров штаба вспоминал, что о бое и танках, двигающихся по направлению к левому флангу, доложили генералу Панфилову.

Изучив обстановку, он пришел к выводу, что основной удар будет нанесен на совхоз Булычева, на левом фланге, где держал оборону 1075 й стрелковый полк. Так оно и оказалось.

Глава 4

Волоколамский рубеж

Как и другие части, 1073 й стрелковый полк зарывался в землю, зная, что не сегодня завтра продолжится немецкое наступление. Полк занимал центральный участок обороны. Самыми опасными считались фланги, а поэтому полоса обороны полка занимала около двадцати километров.

Лейтенант Краев вместе со своим взводом копал окопы. Холодный дождь, который не прекращался целый день, заставил комбата выделить часть людей для сооружения землянок и временных шалашей.

К ночи доставили боеприпасы, а полевая кухня привезла горячий ужин. Вымотанные тяжелой земляной работой, люди ели без аппетита. Набросились на старшину:

– А водку почему не выдали?

– Наркомовские сто граммов с наступлением холодов положены!

Старшина Снитко усмехался:

– Вы еще холодов настоящих не видели. А водку начнут выдавать с наступлением морозов.

– Зато себя не обделил. Хватнул где-то хорошо.

– Хорошо или плохо, никто не видел. Ешьте кашу, пока не остыла. Еду, махорки привез, а вы все бурчите. Спасибо сказать надо, что старшина такой заботливый.

Краев, проходя мимо, остановился, оглядел старшину Снитко. Тот держался крепко, но был явно выпивши.

– Имеются замечания, товарищ лейтенант? – улыбался во весь рот старшина. – Я свои обязанности выполняю, как положено.

Будь это месяц-два назад, когда Андрей еще не побывал в бою и не хоронил ребят из своего взвода, он бы прошел мимо. Старшины в ротах считали себя куда выше взводных лейтенантов.

Как правило, они поддерживали дружеские, далеко не уставные отношения с ротными командирами. Снабжали их продуктами получше, водкой и всячески втирались в доверие. Не у всех это получалось. Но Степан Снитко сумел найти общий язык с ротным Лимаревым, зная, что тот любит выпить и не откажется от хороших консервов или папирос.

Лимарев всячески поддерживал старшину, и связываться со Снитко было бы себе дороже. Но на этот раз лейтенант при виде самодовольного, хорошо выпившего старшины не выдержал.

– Смирно! – негромко скомандовал Краев. – Если увижу тебя еще раз в таком виде, будешь сидеть в яме под караулом, пока не протрезвеешь. Сумел урвать тайком спирту, хлебай его в стороне и поменьше ухмыляйся.

Растерявшийся от неожиданности Снитко переступил с ноги на ногу и заявил:

– Я ужин и боеприпасы привез. А до остального вам дела нет. У меня командир роты начальник.

– Стоять смирно. Я команды «вольно» не давал.

Краев знал, что во взводе бойцы его уважают, и не хотел терять авторитет, позволяя дурить выпившему старшине.

Сержант Коржак придвинулся поближе. Сделал вид, что отряхивает шинель старшины, и дернул его с такой силой, что Снитко едва удержался на ногах, черпанув синими офицерскими бриджами жидкую грязь.

– Осторожнее, товарищ старшина, – удержал его от падения Коржак. – Брючки у вас командирские, а заляпаны грязью. Пить поменьше надо. Товарищ Краев расхлябанности не терпит.

– Чего руки распускаешь? – начал было Снитко. – Я старше тебя по званию и… вообще. Знаешь, что бывает за нарушение устава?

Но Краев резко скомандовал:

– Свободен, товарищ старшина! Марш по своим делам. И больше в таком виде у меня не появляйся.

Вроде пустяк. Но Снитко, обидевшись на такое неуважение к своей личности, пожаловался ротному Лимареву, что его толкнули и вообще обращались во взводе Краева грубо, нарушая субординацию.

Старшему лейтенанту, кроме дополнительного пайка, Снитко принес фляжку разбавленного спирта – начальство надо уважать! Тот остался подарком доволен, но когда старшина снова завел разговор про неуважение к нему, Лимарев недовольно поморщился.

– Не разводи лишние склоки. Краева комбат уважает. Не сегодня завтра ротным поставит.

– А на чье место? – сразу среагировал Снитко, остро чуявший нежелательные для него перемены.

Простой вопрос смутил Лимарева. Сам он пока ничем не отличился. Рота имела какой-то авторитет лишь благодаря удачно проведенному Краевым бою. Возьмут и поставят лейтенанта на его место.

– Это я так, в принципе, – стушевался Лимарев. – В боях, сам знаешь, убыль людей большая. И вообще, меньше шляйся по взводам!

На ужин Лимарев Краева не позвал, назначив дежурным по роте. Посидели, выпили с политруком, двумя другими взводными, обсудили положение на фронте.

– Пока дороги развезло, немцы вряд ли полезут, – рассуждал Лимарев. – В грязи увязнут.

– К ночи подморозит, – заметил один из взводных. – Вон звезды высыпали, и ветерок холодный.

– Значит, нечего рассиживаться, – разозлился ротный. – Допиваем, что осталось, и по местам.

Младший лейтенант оказался прав. Ночью похолодало градусов до пяти мороза. К утру, хоть мороз и спал, земля оставалась твердой. Комбат Суханов прислушивался к звукам канонады и обходил позиции.

Его батальону достался участок шириной километров шесть. Видимость затрудняли участки леса, порой обширные. Отсюда в любой момент можно было ожидать удара. В разных местах виднелись холмы, где наверняка укрывались немецкие наблюдатели. Стояла тишина, и это было хуже всего. Тишина всегда скрывает что-то недоброе.

В полку имеется разведвзвод. Наверняка их посылали в поиск. Только много ли высмотрят одна-две группы на двадцатикилометровом участке? Пройдут, а через час немцы могут появиться.

Комбат позвонил командиру полка и попросил разрешения выслать группу батальонных разведчиков:

– Шесть километров полоса. Может, фрицы уже подтянулись, когда подморозило.

Командир полка дал добро. Только предупредил:

– Человек пять, не больше, пошли. И предупреди, чтобы в засаду не влетели. Если кто из твоих в плен угодит, головой ответишь.

– Ясно, – отозвался комбат Суханов.

В батальоне своя разведка штатами не предусмотрена. В каждой роте есть несколько бывалых бойцов, умеющих ориентироваться и действовать быстро. Комбат вызвал Краева, который после дежурства собрался вздремнуть. Объяснил задачу.

– Кого пошлешь?

– Сам пойду, – начал было лейтенант, но капитан перебил его:

– Отвыкай от своей привычки везде самому лезть. У тебя взвод, сорок с лишним человек в подчинении.

– Уже меньше. Убывают люди.

– Пошли Коржака и еще четверых ребят покрепче. Пусть осторожно пройдут километра полтора-два вперед. В бой по возможности не вступать.

– Понятно, – кивнул Андрей.

– И еще. – Лимарев с минуту помолчал, потом продолжил уже другим тоном: – Я гляжу, ты, лейтенант, слишком уверенным стал. Предупреди своих, на рожон не лезть. Сумеют взять языка – хорошо, но самое главное, никому в плен не попадаться. Новая дивизия оборону заняла. Фрицы наверняка будут рады кого-нибудь в засаду заманить и живьем взять. Ты это понял или нет?

– Так точно. Если такие предосторожности, зачем тогда затеваться?

Краев задал больной вопрос. Лимарев уже и сам жалел, что затеял эту разведку. Хотел активность показать, но если кто в плен попадет, отвечать в первую очередь придется ему.

– Разведка нужна, потому что мы ни черта не знаем обстановку. Может, за тем холмом уже минометную батарею установили и наблюдатели норы выкопали. Хватит лишних вопросов. Иди, готовь группу. Пять человек.

– Может, двоих-троих хватит? Коржак и Савенко что надо и вдвоем высмотрят. А пятеро – это целая толпа.

Лимарев был согласен со своим взводным. Но звонить снова комбату не решился. Если тот приказал пять человек послать, то пять и пойдут.

Война катилась и напоминала о себе с разных сторон. Сразу в нескольких местах слышалась отдаленная орудийная канонада. Высоко в небе проплыли штук пятнадцать тяжелых немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей.

Их обстреляли наши зенитки. Но батарея была всего одна, и бомберы миновали без потерь редкие облачка разрывов, лишь увеличили высоту.

Группа двигалась по низине, поросшей деревьями. Впереди Иван Коржак, следом остальные красноармейцы. Замыкал отделение Тимофей Савенко, которому тоже недавно присвоили «сержанта». Пять винтовок, гранаты, у Ивана Коржака трофейный штык-нож в ножнах.

– Тимофей, – подозвал Коржак своего помощника. – Поднимись чуть выше по склону, там обзор получше. Оглядись вокруг хорошенько.

Савенко кивнул и отозвался:

– Там мы с тобой и вдвоем могли бы пройти. Тащим целую толпу.

Молодой красноармеец заметил с обидой:

– Мы не толпа. А в немцев я уже стрелял. Наткнемся на засаду, много вы вдвоем навоюете.

– Угомонись, Федосеев. По сторонам смотри, – оборвал его Коржак.

Антону Федосееву, рослому рыжеволосому парню, было всего восемнадцать. В том первом бою под Боровичами он действовал неплохо, поэтому Коржак и включил его в группу разведки.

Егор Веселков, небольшой, крепко сбитый охотник с Алтая, шагал бесшумно, внимательно всматриваясь по сторонам. На вершине холма он остановился. Виднелись следы мотоциклетных колес, втоптанные в землю сигаретные окурки. Немцы пробыли здесь не меньше часа-двух.

– Фрицы здесь побывали. Наверное, вчера ближе к вечеру.

– Они и с воздуха могли нас засечь. Дивизию в кусты не спрячешь.

Антон Федосеев двинул затвором, загоняя в казенник патрон.

– Ребята, не суетитесь. А ты, Антоха, поставь винтовку на предохранитель. Нам только случайного выстрела не хватало. Гранаты тоже не трогать. Здесь, на холмах, фрицы наверняка остались.

Дальше продвигались осторожнее. Миновали почти бегом низину, которая успела оттаять. Ботинки вязли в грязи, хотя Коржак старался выбирать травянистые места. Здесь тоже все было размешено колесами повозок и массой людей.

– Ботинки-то наши, – показал на следы Савенко. – Вчера под дождем топали.

У подножия следующего холма остановились передохнуть. Счищали с ботинок комья грязи, сворачивали самокрутки.

– Курить-то можно? – запоздало спросил Антон Федосеев.

– Ты уже задымил. Чего спрашиваешь? – засмеялся Коржак.

– Я и погасить могу.

– Гаси! – вдруг выкрикнул Савенко и, выдернув самокрутку, втоптал ее в землю. – Самолет приближается.

Группе повезло, что предусмотрительный Иван Коржак остановился на отдых у крутого, почти отвесного склона, где росли с десяток молодых сосен. Укрытие так себе, но небольшую группу оно защитило.

Разведчик «Хеншель 126» с широким крылом, поднятым над фюзеляжем, прошел на высоте четырехсот метров. Савенко отчетливо разглядел наблюдателя в открытой задней части кабины.

Немец-наблюдатель в кожаном шлеме следил за местностью. Перед ним торчал пулемет, который он мог пустить в ход в любую секунду.

Этот самолет с ярко-оранжевым капотом и хвостом, торчавшими колесами и несуразным крылом не производил впечатления грозного противника. Однако два пулемета (один впереди) и запас бомб делали его опасным противником.

Тимофей Савенко невольно закрыл глаза. Казалось, его взгляд приковывает внимание летчиков.

– Пронеси тебя черт, – бормотал красноармеец, тесно прижавшийся к сосне. – Летают, как у себя дома.

Не пронесло. «Хеншель» замедлил скорость и начал разворот.

– Мужики, не шевелиться, – предупредил свою команду Коржак.

Легкий разведчик наверняка бы разглядел пятерых русских солдат, но пилотов больше интересовал участок леса на вершине холма – удобное место для обороны.

Вниз полетели две небольшие бомбы, а затем открыл огонь из кормового пулемета «МГ 15» наблюдатель. Скорострельный «машингевер» посылал длинные очереди (16 пуль в секунду), прочесывая лес в поисках замаскированных русских орудий.

Заканчивая ленту, наблюдатель послал очередь в сосны под склоном. Тимофей услышал, как вскрикнул красноармеец, прижимавшийся к сосне. Когда самолет улетел, он окликнул его:

– Все в порядке?

Тот разразился руганью:

– Гадина, пулю в сосну всадил на вершок выше головы. Детей сиротами чуть не оставил.

– Вершок – это сколько? – насмешливо спросил Коржак.

– Во, четыре пальца! Еще чуть-чуть, и башка бы вдребезги.

Осмотрели след пули. Она прошла сантиметров на двадцать повыше, но ударила с такой силой, что на выходе вышибла длинную острую щепку.

– Ладно, успокойся, – хлопнул по спине бойца Иван Коржак. – Считай, боевое крещение получил.

Дальше двигались двумя группами. Впереди Коржак с Федосеевым, метрах в пятидесяти Савенко и два красноармейца.

Видели следы бомбежки. Немцы накрыли колонну в низине и сбросили десятка два бомб. Прошли мимо разбитой повозки, воронок, заполненных мутной водой.

Размякшая почва частично спасала людей. Бомбы зарывались глубоко, и осколки шли вверх. Но несколько мертвых тел так и остались лежать. Похоронить их спасавшаяся от бомбежки рота или батальон не смогли. Невольно сняли каски и тоже поспешили дальше.

В одном месте разглядели на возвышенности легкий бронетранспортер. Он находился довольно далеко, и его сумели обойти незамеченными. Зато следующая встреча закончилась внезапным и коротким боем.

Комбат Суханов все же не зря послал свою собственную разведку, не надеясь на полковую. Он был уверен, что со стороны немцев готовится удар и выдвинуты вперед наблюдатели.

Насчет наблюдателей Суханов оказался прав.

Их было двое: немецкий лейтенант и радист. Они добрались до одного из холмов на мотоцикле «БМВ», без коляски (его было удобнее замаскировать) и достаточно мощном, чтобы уйти от погони даже в дневное время, когда земля раскиснет.

Немецкий офицер разведки гаубичного дивизиона и радист укрылись в кустарнике на склоне холма в двух километрах от линии советской обороны.

Восьмикратный бинокль позволял разглядеть систему укреплений, которая была, по мнению артиллериста, довольно примитивной и вряд ли смогла бы противостоять атаке танков. Особенно если ее обработать огнем 105 миллиметровых гаубиц.

Лейтенант планировал закончить наблюдение к полудню, но пришлось задержаться. Он разглядел и нанес на карту лишь одну легкую полевую батарею. Хотя был уверен, что русский полк прикрывают противотанковые пушки. Кроме того, где-то должны находиться гаубицы, но их, видимо, хорошо замаскировали.

Немец бы очень удивился, если бы узнал, что легкая батарея – это вся артиллерия, которой располагал полк. Орудий, а особенно противотанковых пушек, в советских войсках не хватало. Их теряли в непрерывных боях и под бомбежками.

Помощник лейтенанта, радист, был дисциплинированным солдатом, но уже пару раз деликатно намекал своему командиру, что оставаться дальше здесь рискованно. Если русские их заметят, то могут окружить и попытаться взять наблюдателей в плен.

– Еще час и уходим, – успокоил радиста лейтенант. Но этого часа у них уже не оставалось.

Алтайский охотник Тимофей Савенко почувствовал, что на склоне холма кто-то есть, еще издалека. Кустарник был подмят, а неподалеку сидели на ветке дерева две вороны. Они терпеливо ожидали, когда люди уйдут, – после них наверняка останутся какие-то съедобные кусочки.

Коржак тоже остановился. Все пятеро залегли в траве, наблюдая за подозрительным местом. Вороны, увидев скопление людей, с карканьем поднялись в воздух. Лейтенант и его помощник уже увидели русских. До них было метров триста, возможно, они пройдут мимо.

Но когда пять человек залегли, лейтенант понял свою ошибку. Он слишком увлекся наблюдением за передним краем, а радист больше занимался аппаратурой.

Оба артиллерийских разведчика были вооружены автоматами с запасными магазинами, имели несколько гранат. Лейтенант относился к русским с пренебрежением. Он видел колонны пленных, разбитую советскую технику и считал, что до зимы война закончится.

Это была самоуверенность, свойственная молодости, плюс подготовка в лагерях гитлерюгенда и престижном военном училище. Наблюдая в течение дня за цепочкой окопов с торчавшими оттуда винтовками со штыками, за громоздкими русскими пулеметами, он представлял, во что это превратится после того, как откроет огонь его дивизион.

Двенадцать гаубиц способны обрушить в минуту не менее полусотни снарядов весом в пятнадцать килограммов каждый. Лейтенант уже прикинул, что наиболее эффективным будет обстрел шрапнелью.

Бетонных сооружений здесь нет, а бризантные снаряды обрушат сверху массу металлических шариков и осколков, от которых в окопе не спасешься. Такие снаряды взрываются в воздухе и подметают как железной метлой все живое. От них может спасти только прочное перекрытие.

Пулеметы «максим» имеют хорошую плотность стрельбы и поражают цели за километр, но они легко уязвимы. Достаточно несколько шрапнельных пуль или осколков, чтобы продырявить кожух и вывести пулемет из строя.

А когда русские, не выдержав, выскочат из окопов, начнется мясорубка. Лейтенант уже видел поля под Смоленском, сплошь усеянные телами убитых. Красноармейцы разбегались, а сверху их выкашивали бризантные заряды.

Сейчас, когда передний край обороны был нанесен на карту, следовало позаботиться о себе. И снова лейтенант совершил ошибку. Желая показать радисту, что ему наплевать на кучку русских солдат, уже ползущих к ним, он демонстративно не спешил.

Аккуратно укладывал карты в планшет, бинокль – в чехол, и лишь затем приказал радисту:

– Заводи нашу лошадку.

Когда заработал двигатель «БМВ», лейтенант передернул затвор автомата:

– Ну-ка, умерим им прыть, Юрген. Огонь!

Два магазина опустели за полминуты, скашивая траву и прижимая русских к земле.

– Вот так, – меняя магазин, удовлетворенно сказал лейтенант. – Теперь по местам. Когда они придут в себя, мы будем далеко.

Мотоцикл набрал скорость за считаные секунды. Мощный двигатель и отсутствие коляски позволяли лейтенанту уходить от преследователей со скоростью семьдесят километров.

Хлопнул винтовочный выстрел, затем сразу два или три. Пули свистели довольно близко, и лейтенант прибавил газу. Не отрывая взгляда от колеи, он весело прокричал:

– Страшно, Юрген?

– Не очень… господин лейтенант.

– Еще минута, и мы оторвемся от этой шайки.

Один из лучших стрелков во взводе Егор Веселков промахнулся и сейчас целился снова. Привычно задержав дыхание, плавно надавил на спуск.

Мотоцикл уже набрал скорость под восемьдесят (господин лейтенант любил быструю езду) и уже летел над колеей. Лейтенант не успел удивиться этому полету. Острая боль прожгла плечо. Рука онемела, а мотоцикл пошел куда-то в сторону. Подскочил на ухабе и с маху завалился на бок, крутнулся, ломая лейтенанту ногу.

Радист покатился по жесткой осенней траве, обдирая лицо и ладони. Но серьезных повреждений не получил и сразу схватился за автомат.

– Юрген, помоги, – стонал лейтенант.

– Русские, они бегут сюда. Все пятеро.

– Вызывай помощь… Быстрее. Мы с ними не справимся.

Наверное, девятнадцатилетний лейтенант сам не понимал, что говорит. Рацию сорвало со спины, крепко ударило о землю, а пятеро русских бежали с винтовками наперевес.

Радист служил в вермахте с тридцать восьмого года и много чего повидал. Он сразу понял, что они крепко вляпались, но, повинуясь долгу, открыл огонь.

После второй или третьей очереди свалил одного из русских, немного приободрился. Однако вскоре понял, что если не побежит, то его застрелят или возьмут в плен. Бросить раненого командира стало бы преступлением.

Загоняя очередной магазин, оглянулся. Может, лейтенант уже умер? Зацепило его крепко. Шинель на плече пропиталась кровью. Вывернутая нога была тоже окровавлена, но лейтенант шевелился и даже достал из кобуры пистолет.

У радиста Юргена было двое детей, хороший дом. Он не хотел умирать, но не видел выхода. Теперь он стрелял поверх голов бегущих к ним русских. Вертелась мысль, что можно сдаться в плен. Ведь положение безнадежное.

– Бросай в них гранаты, – хрипел лейтенант. – Ты их прикончишь и вывезешь меня.

Радист выполнил этот приказ, как выполнял до этого десятки других. Он успел бросить две гранаты, которые не долетели до цели, но ранили одного из красноармейцев.

– Эй, не дурите, сдавайтесь! – крикнул Иван Коржак.

Пуля ударила радиста в грудь под горло, а Коржак, обернувшись, выругался.

– Нужен «язык». Не стрелять.

Но с «языком» ничего не получилось. Когда добежали, радист был мертв, а офицер истекал кровью. Пуля пробила ему легкое, была сломана нога.

Мотоцикл тоже никуда не годился. Зато достался планшет офицера с картой и другими бумагами. Рация от удара разбилась. В качестве трофеев сняли с обоих немцев часы, собрали оружие: автоматы, пистолет и четыре гранаты с длинными, удобными для захвата рукоятками.

Один красноармеец был убит автоматной очередью, другой ранен осколком в бок. Когда собрали трофеи, Федосеев примерил сапоги радиста. Вопросительно глянул на Коржака:

– Ничего? А то у меня ботинки развалились.

– Бери, если надо. Не противно фрицевскую обувку таскать?

– Не противно, – резко отозвался здоровяк. – Без хорошей обуви не повоюешь. А мой размер трудно найти.

Документы, доставленные разведгруппой Ивана Коржака, подтвердили догадку комдива Панфилова, что удар будет нанесен на левом фланге.

На рассвете 15 октября 1941 года на позиции 1075 го полка обрушилась мощная артиллерийская подготовка. Вели огонь немецкие полевые орудия, 105 миллиметровые гаубицы, минометы. Грохот не стихал более часа.

За три дня полк сумел врыться в землю, часть людей отвели в глубину обороны. Командир четвертой роты Павел Гундилович находился на своем командном пункте, а точнее, в глубоком окопе, перекрытом бревнами.

Тройной накат и метровый слой земли держали мины. Но прямое попадание 105 миллиметрового фугасного снаряда могло закончиться гибелью. Телефонист и ординарец, оглохшие от непрерывного грохота, уже не верили, что доживут до конца обстрела.

Когда огонь ослаб, капитан выглянул наружу. Полоса обороны дымилась, земля была сплошь изрыта воронками. Некоторые окопы были разрушены снарядами или минами, вряд ли в них кто-нибудь уцелел.

Между окопами бежал политрук Василий Клочков. Иногда наклонялся, заглядывал в окопы, перекидывался с бойцами несколькими словами. Добежав до окопа Гундиловича, спрыгнул вниз, тяжело переводя дыхание.

– Ты чего под огнем бегаешь? – недовольно спросил капитан. – Бойцам дух поднимаешь? Бросай эти шутки, если не хочешь под мину угодить.

– Надоело в окопе сидеть, – отмахнулся Клочков. – Никаких нервов не хватит ждать, когда на тебя фугас свалится. И наша артиллерия молчит. Хоть бы пару залпов в ответ дали.

– Не хотят себя обнаруживать. К тому же гаубицы и минометы с закрытых позиций бьют. Их так просто не достанешь.

– Два окопа прямыми попаданиями разворотило, – сказал Клочков. – В других контуженные есть, но земля пока спасает. Как думаешь, Павел, танки пойдут после артподготовки?

– Думаю, что они еще не настрелялись. Если сумели подтянуть хотя бы одну тяжелую батарею, то обязательно врежут. Я их повадки немного изучил.

Павел Гундилович не ошибся. По непролазной грязи трудно было подтянуть дальнобойную артиллерию. Но немцы сумели доставить батарею тяжелых пехотных орудий «Зиг 33», калибра 150 миллиметров.

Эти пушки не обладали большой дальностью стрельбы, но это от них и не требовалось. Короткоствольные орудия «Зиг 33» весили меньше гаубиц этого же калибра, а снаряды весом 38 килограммов обладали значительной разрушительной силой.

Четыре орудия завершили артподготовку. Делая три-четыре выстрела в минуту, батарея дала десять залпов бризантными снарядами.

Они взрывались над окопами, рассеивая железный дождь осколков и круглых пуль. Бойцы снова сжимались на дне окопов, но глубокие, вырытые на совесть укрытия спасали не всегда.

Командир пулеметного расчета Иван Москаленко увидел, как затрещал двойной дощатый настил, под которым прятали от огня «максим». Брызнули отколотые щепки, отлетел кусок доски.

Вскрикнул третий номер расчета. Круглая пуля пробила насквозь ботинок и ступню. Когда разрезали шнурки и сорвали ботинок, увидели пузырящуюся кровью рану.

Такие попадания, разбивающие кости ступни, очень болезненны, и боец временами терял сознание, затем снова приходил в себя. Ему промыли рану спиртом, перевязали.

– Жди, когда обстрел кончится. Отнесем в санчасть.

– Я не умру, дядя Иван? – умоляюще смотрел на сержанта молодой боец лет восемнадцати. – Болит, сил нет.

– Кто же от раны в ступню умирает? – протягивая флягу с остатками спирта, успокаивал парня сержант Москаленко. – Хлебни, легче станет.

Веер шрапнели хлестнул по накату командирского окопа. Сквозь отверстия между бревнами посыпалась земля. Осколок шрапнельного стакана выбил доску и врезался в землю у ног Клочкова. Политрук хотел дотронуться до него, но капитан предостерегающе крикнул:

– Руку сожжешь.

Раскаленный осколок дымился, пахло горелым железом.

– Такой башку оторвет, – пробормотал телефонист и носком ботинка отпихнул дымивший кусок металла в угол.

В некоторых окопах шрапнель и осколки настигли цель. Красноармеец погиб от попадания в голову. Каску пробило насквозь, он дернулся и остался сидеть, прижимая к себе винтовку. Еще несколько человек были тяжело ранены.

Сделав короткую передышку, немецкие артиллеристы открыли огонь фугасными снарядами. Они не причинили особого урона, но мощные взрывы, грохот, толчки земли сотрясали окопы, контузили, глушили людей. Когда наступила тишина, красноармейцы вылезали наверх, жадно вдыхая воздух.

Он был пропитан ядовитой гарью взрывчатки, медленно оседали дым и завеса искошенной взрывами земли. Несмотря на риск, что снова полетят снаряды или мины, людям требовалось хоть немного прийти в себя.

Капитан Гундилович и политрук Клочков быстро обходили окопы. Санитары уносили раненых, бойцы протирали затворы, откапывали засыпанные землей гранаты.

Сержант Москаленко вместе со вторым номером сняли с «максима» старые шинели и фуфайки, подняли пулемет на дощатый стол и осмотрели механизмы. Казенник и кожух были целы, лишь погнуло в двух местах щит и пробило осколком одну из коробок с пулеметной лентой.

– Все в порядке? – спросил капитан.

– Пулемет исправен. А вот третьего номера в санчасть унесли. Ступню насквозь просадило.

– Готовьтесь к отражению атаки.

– Готовы, – кивнул Москаленко. – Только казенник почистим, и можно будет стрелять.

– Вдвоем справитесь?

– Если можно, пришлите парня посмышленее. Ленты набивать.

Командир роты молча кивнул. Он разглядел в бинокль танки, сползающие с дальнего холма. За ними двигалась пехота. Танки пока не стреляли, зато дала несколько залпов «для бодрости» минометная батарея. В воздухе повисла тишина и знакомая гарь отработанной взрывчатки.

Глава 5

Батарея капитана Сташкова

Четыре старые «трехдюймовки» образца 1902 года, благополучно пережившие две войны, пережили и немецкую артподготовку.

Командир батареи Матвей Сташков, по возрасту старше своих путиловских пушек, удачно замаскировал их на опушке довольно густого леса.

Небольшого роста, широкий в груди и плечах, капитан к своим сорока шести годам тоже пережил Первую мировую и часть Гражданской войны. Служил в артиллерии с девятьсот пятнадцатого года, затем после небольшого перерыва был призван в Красную армию.

Воевал в Крыму, был ранен, а затем получил назначение в Киргизию, где шла борьба с басмачами. В город Фрунзе перевез и свою семью.

В тридцать седьмом году, в смутное время, когда вскрывали «заговоры» маршалов и генералов, проводили большую чистку в армии.

Бывший военспец Матвей Игнатьевич Сташков, как лицо, чуждое пролетарской власти, был уволен в запас.

Цепляться к беспартийному командиру батареи было вроде не за что. Разве что присягал последнему русскому императору Николаю Кровавому и не слишком торопился вступать в Красную армию, куда был мобилизован в девятнадцатом году.

Служил добросовестно. Кроме четырех ранений, двух Георгиевских крестов (которые спрятал от греха подальше) был награжден именным оружием, «маузером» с серебряной табличкой: «Пламенному бойцу с мировой буржуазией, красному артиллеристу товарищу Сташкову».

Пламенным и даже слишком резвым по характеру Матвей Сташков не был. Свои обязанности выполнял добросовестно, с крестьянской рассудительностью. Но в двадцатых годах любили звучные громкие слова, и артиллерист Сташков, державшийся в стороне от политики, был причислен к пламенным борцам с буржуазией.

С армией в тридцать седьмом году расставался с сожалением (другого ремесла не знал), но принял новый поворот в жизни спокойно. Спасибо, что не прилепили какой-нибудь враждебный ярлык, а уволили по состоянию здоровья.

Пенсия Сташкову по возрасту и выслуге не полагалась. Жена предлагала уехать из чужого города Фрунзе на родину под Ульяновск, но не так это просто. Тем более обжились, построили небольшой дом на окраине, родили двух сыновей и дочь.

Куда сниматься? Три с половиной года работал мастером на ремонтном заводе. Когда началась война, повестку получил не сразу, все же возраст, сорок шесть лет. Однажды встретился с сослуживцем, и тот предложил записать его в формируемую военным комиссаром Киргизской ССР генералом Панфиловым новую стрелковую дивизию.

– Соглашайся. Артиллеристов не хватает, буду просить, чтобы тебя опять на батарею вернули. Все лучше, чем в какую-нибудь дыру засунут.

Жена расплакалась, но поняла ситуацию, а через неделю Матвей Сташков переселился в казарму. Получил личный состав, затем материальную часть. То бишь лошадей и четыре старые, давно знакомые пушки на громыхающих тележных, обитых железом колесах, с массивным откатником и прицелом нового образца.

Пушки как пушки, не хуже других. Вес в боевом положении (без зарядного ящика) тысяча триста килограммов, неплохая скорострельность. Бронебойные снаряды прошибают за полкилометра броню толщиной шесть сантиметров. Воевать можно!

Получил длиннополую артиллерийскую шинель, остальное обмундирование. Сохранился «маузер», который не отобрали при увольнении. И вот она – Волоколамская оборонительная линия.

Главным помощником у Сташкова был лейтенант Жердев Леонид, командир взвода управления. Бывший сверхсрочник, закончивший перед войной ускоренные курсы.

Два других взводных из молодняка. Один хоть успел училище закончить, а второго, Лукова Сергея, направили в батарею после краткосрочных, еще довоенных курсов, присвоив младшего лейтенанта. Неплохой коллектив. Сташков умел ладить с людьми.

С танками никто из командиров в батарее не воевал. Обучили только теории. Матвей Сташков видел в шестнадцатом году немецкий танк, похожий на железнодорожный вагон. Но что он собой представляет, разглядеть не успел.

По немецкому вагону стреляли гаубицы, он тоже отвечал огнем из пушки, а затем отступил. У германцев в той, первой, войне руки до танков не дошли, не успели освоить. Зато теперь наверстали с лихвой.

И вот она, танковая атака. Сразу после артподготовки к окопам двигались девять танков. Впереди три тяжелых «Т 4», остальные «Т 3» и чешские «Т 38», легкие, с длинными хищными 37 миллиметровыми пушками. У немцев пушки короче, но калибр куда сильнее.

Ввиду нехватки артиллерии батарея была поделена на две части, оба огневых взвода разделяло расстояние в сто пятьдесят метров.

Такое расположение капитану Сташкову не нравилось. Он предпочел бы держать все орудия в одном кулаке. Но командир полка, которому была придана его батарея, сразу заявил:

– У меня лишь горные пушки плюс твоя батарея. Гаубицы на фланге. Ситуацию усек?

– Усек, – кивнул Сташков.

Танки шли довольно резво. Отставая от них, катили бронетранспортеры. С удлиненными капотами, на колесно-гусеничном ходу. Еще дальше виднелись несколько грузовиков с пехотой.

Это была обычная тактика немецких бронетанковых соединений. Вбить клин своими двадцатитонными «панцерами», расширить их пехотой, взять в кольцо русские подразделения и замкнуть его за спинами окруженных красноармейцев.

Предполагались и другие варианты. Если русские не выдержат напора, просто смести, раздавить основную часть, а остальные сдадутся в плен.

Расстояние до головных «Т 4» составляло километра полтора, и оно быстро уменьшалось. В свой древний бинокль с потрескавшимися от времени стеклами капитан хорошо видел их.

Как ни пренебрежительно отзывались о немецких танках политработники, эти «панцеры» производили впечатление. Бронированные коробки со скошенными углами всем своим видом давали понять свою мощь. Широкий корпус, приплюснутая башня с толстой короткоствольной пушкой, лобовая броня толщиной сантиметров пять, а может, и больше.

Сташков отметил, что в башню бить бесполезно, слишком толстая броневая подушка. А вот широкая лобовая часть удобна для прицеливания.

Рядом с капитаном стоял командир огневого взвода Сергей Луков, высокий, худощавый, он еще не успел в свои девятнадцать лет раздаться в плечах.

Сергей как завороженный наблюдал за танками. Мелкие веснушки на мальчишеском лице сейчас выделялись особенно отчетливо. Он был бледный от волнения, а может, еще не отошел от грохота артиллерийской подготовки.

Дальность прямого выстрела их пушек составляла 800 метров. Самое подходящее расстояние, по мнению младшего лейтенанта, для открытия огня.

– Бьем с восьмисот метров? – не выдержав, уточнил взводный.

– Куда? Пальцем в небо? Подпустим поближе. Передай командирам орудий – открываем огонь с четырехсот метров.

– Есть с четырехсот! – козырнул младший лейтенант.

– Снаряд бронебойный, расстояние четыреста, – понеслась громко, нараспев, по всей батарее команда комбата.

– Близко мы их подпустим, – пробормотал заряжающий крайнего орудия. – Они эти четыреста метров за минуту проскочат.

Капитан услышал сказанное и заметил:

– За минуту батарея способна выпустить 30–40 снарядов. Прицельно, без суеты. Главное, сразу остановить хотя бы один тяжелый танк… а лучше два. Стрельба издалека, кроме треска, ничего не даст.

Сташков понял, что остальные с ним не согласны, и добавил:

– Фрицев можно остановить только двумя-тремя точными попаданиями. Пустой стрельбой их не испугаешь. А с восьмисот метров с нашим опытом толку не будет. Пустая пальба.

Сергей Луков что-то негромко и быстро растолковывал наводчику-сержанту. Тот не отрывался от прицела, рассеянно кивал.

На батарее невольно шла суета, несмотря на предупреждения капитана. Кто-то без нужды подтаскивал ближе ящик со снарядами. Из-за щита тянул голову заряжающий.

– Прекратить всякое движение! – с досадой выкрикнул Сташков.

Капитан знал, что у немецких танков хорошая оптика. Они шарят, ищут пока еще не обнаруженную батарею и обязательно вычислят ее. Но пусть подойдут хотя бы метров на пятьсот-шестьсот!

Открыли огонь сразу несколько пулеметов средних танков «Т 3». Трасса прошла над головой артиллеристов. Еще одна. Легкий танк «Лукс» прочесывал подозрительные места спаренной с пулеметом 20 миллиметровой автоматической пушкой.

Это была специальная разведывательная машина, скоростная, приземистая, с усиленной лобовой броней. Она вырвалась вперед, обогнав тяжелые «Т 4», и сосредоточила огонь на замаскированной батарее.

Быстрые короткие очереди автоматической пушки сорвали, подожгли маскировочные ветки на одном из орудий. Батарею обнаружили, когда до тяжелых «Т 4» оставалось метров шестьсот.

Капитан Сташков знал, что без команды его тренированные расчеты огонь не откроют. Но сразу из нескольких окопов выскочили бойцы. Это были молодые необстрелянные красноармейцы, не выдержавшие напряжения танковой атаки.

Навстречу им поднялся взводный лейтенант:

– Всем в окопы! Вас перебьют, как цыплят…

Пулеметные очереди в спину опрокидывали бежавших. Кто-то лег на землю, но спасти их могли только окопы. Пулеметы «МГ 34», выпуская пятнадцать пуль в секунду, убивали и бежавших, и тех, кто распластался на вытоптанной траве.

Матвей Игнатьевич Сташков имел сам двоих взрослых сыновей, которых не сегодня завтра пошлют на фронт. Он заскрипел зубами от злости.

– Надо открывать огонь, – вцепился ему в плечо младший лейтенант Луков. – Сейчас побегут остальные!

Капитан, теряя терпение, стряхнул руку и приказал:

– Луков, марш к орудию. Истерику мне тут устрой!

Но открыть огонь пришлось раньше отмеренных четырехсот метров. Если до этого тяжелые «Т 4» шли, не зная, где находится батарея Сташкова, то теперь все три танка, увеличив ход, зигзагами шли на него.

К ним присоединились три средних «панцера», тоже увеличив скорость. Это был уже бронированный клин. Остановить его можно было лишь точными попаданиями. Несмотря на свою мощь, немцы избегали потерь, и, встречая отпор, предпочитали отойти и ударить в другом месте.

До головного «Т 4» с отполированными до блеска гусеницами оставалось с полкилометра. Бешено вращались катки, перемещая массивную бронированную коробку все ближе к батарее.

Из окопов уже никто не выскакивал. Самые нерешительные и трусливые, которые пытались убежать, лежали, прошитые пулеметными очередями. Остальные готовили увесистые противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью, невольно оглядываясь на батарею, с которой спешно смахивали остатки маскировки.

Первые залпы решают многое. Капитан Сташков давно усвоил эту истину и сам встал к прицелу. Батарея открыла прицельный огонь и в течение нескольких минут подбила один тяжелый «Т 4» и повредила другой.

Головной «панцер» с пробоиной в лобовой броне застыл на месте, видимо, был убит механик-водитель. Однако короткоствольное орудие продолжало выпускать снаряд за снарядом.

Второй «Т 4» с поврежденной ходовой частью рывками пятился назад, но тоже продолжал вести огонь. Бегло стреляли пушки и остальных машин. Снаряд пробил, сорвал с креплений верхнюю часть щита «трехдюймовки» и взорвался, раскидав в стороны расчет.

Сержант-наводчик из первого огневого взвода, которым руководил Леонид Жердев, вложил бронебойную болванку в нижний скос броневого листа продырявленного танка. Снаряд ушел рикошетом вниз и выбил сразу два катка.

Командир танка уже сел на место убитого механика и дал газ, уводя машину из-под огня. Однако повреждения были серьезными, он сумел продвинуть «панцер» всего на десяток метров. Коробку передач со скрежетом заклинило, запахло горелым маслом. «Т 4» крутнулся и застыл.

Неподвижный танк – мертвый танк. Лейтенант приказал экипажу покинуть машину. Это было сделано вовремя. Очередная болванка, светясь малиновым жаром, врезалась в борт, и «панцер» задымил.

Поединок батареи Сташкова с танками шел через линию окопов. Пехоте оставалось только ждать. Но трое спасавшихся немецких танкистов сразу стали мишенью красноармейцев.

Сержант Григорий Петренко из роты капитана Гундиловича высунулся из окопа и выстрелил из винтовки в ближнего к нему немца. Танкист обернулся, поднял короткий автомат, но сержант успел передернуть затвор и свалил танкиста второй пулей.

Захлопали выстрелы из соседних окопов. Еще один немец был убит, а другого прикрыл от пуль танк.

Дым обволакивал застывший «Т 4», в него вплетались языки огня. Из люка вывалился лейтенант, командир машины, и пополз прочь, у него была разбита ступня.

Стрельба с обеих сторон продолжалась. «Трехдюймовки» Сташкова посылали бронебойные снаряды и подбили «Т 3». Вспыхнул двигатель, из люков выпрыгивал экипаж.

Ответный осколочный снаряд из 75 миллиметровки тяжелого танка взорвался рядом с орудием. Погибли наводчик и заряжающий, колесо разлетелось на куски, а откатник был издырявлен.

Леонид Жердев помогал расчету соседней «трехдюймовки». Лейтенант сам встал на место наводчика и двумя выстрелами достал вырвавшийся вперед «Т 3». Снаряд угодил в моторное отделение.

Машина дымила, но механик увозил ее прочь. Бегло стреляла 50 миллиметровка и оба пулемета. Подбитый танк подцепили на буксир. Снаряд, выпущенный тяжелым «Т 4», прошел рядом с орудием.

Лейтенант, командир первого огневого взвода ловил в прицел медленно отходивший, поврежденный «Т 4». Болванка отрикошетила от башенной брони.

Ответный снаряд пробил щит и оторвал руку лейтенанту-взводному. Взрыв ударил с задержкой. Это спасло орудие, но ранило и контузило трех человек из расчета.

Командир первого взвода, принявший сегодня свой первый бой, умер от потери крови. Белое как мел лицо исказила предсмертная агония. Кто-то из молодых невольно всхлипнул.

Леонид Жердев достал из кармана погибшего документы, накрыл лицо противогазной сумкой. Крикнул молодому: «Не дрейфь! Фрицы отступают».

Немецкие танки, оставив горящий «Т 4», пятились назад. У них были повреждены еще две машины, и командир танкового батальона дал приказ отступить.

Здесь, на подступах к Москве, ценился каждый танк, и немцы старались избежать лишних потерь и сберечь машины для решающего броска.

Батарея Сташкова прикрыла батальон и роту капитана Гундиловича дорогой ценой. Два орудия были разбиты. Погибли и были тяжело ранены более двадцати артиллеристов.

Кроме того, под удар танков попала шестая рота, которая понесла самые большие потери, отчаянно обороняясь и погибая в своих раздавленных окопах.

В ход пошли гранаты и бутылки с горючей смесью, но эффективность их была невелика. Немецкие танки, чтобы не рисковать, останавливались в сотне метров от позиций и расстреливали окопы из пушек.

Неизвестно, чем бы все закончилось, но капитан Сташков развернул два уцелевших орудия, горячих от непрерывной стрельбы, и ударил едва не в упор.

Сразу был подбит один из танков. Командир шестой роты Георгий Маслов воспользовался моментом, когда танки замешкались, и пустил в ход несколько групп гранатометчиков, вооруженных также бутылками с горючей смесью.

Большинство тяжелых гранат системы Пузырева до цели не долетали. Гранатометчики гибли, едва поднявшись над бруствером окопа – их прошивали пулеметные очереди. Противотанковые гранаты, выпадая из рук, срабатывали под ногами, разрывая тела молодых бойцов.

Сержанты и красноармейцы поопытнее подпускали немецкие машины как можно ближе и швыряли гранаты едва не в упор.

Разведывательный танк «Лукс», надеясь на свою утолщенную броню, скорость и емкие контейнеры с боеприпасами, влетел в гущу боя. Его 20 миллиметровая пушка и пулемет сметали всех, кто появлялся поблизости. Командир танка явно зарабатывал награду и очередное звание.

Когда 12 тонная машина, делая очередной вираж, расстреливала пулеметный расчет «максима», сержант из сибиряков удачно швырнул бутылку с «КС», которая вспыхнула на жалюзи.

Скоростной танк мгновенно превратился в огромный костер. Двое немецких танкистов горели, кувыркаясь по траве и пытаясь сдернуть с себя комбинезоны. В них стреляли, не жалея патронов. Командира танка, молодого лейтенанта, удалось взять живым.

Из окопов летели бутылки с горючей смесью. И хотя большинство не достигали цели, позиции превратились в горящее поле. Горел и подбитый артиллеристами Сташкова немецкий танк «Т 3».

Некоторые «панцеры» выходили из боя, хотя горючая смесь лишь облизывала гусеницы и не представляла опасности для машин. Два горящих танка стали предупреждением для экипажей других машин.

Рота Павла Гундиловича столкнулась с десантом и двумя бронетранспортерами, идущими вслед. Так получилось, что рота оказалась на фланге удара, куда немцы пустили штурмовые взводы.

Немецкая пехота наступала решительно и умело. Поднималось и делало перебежку одно отделение, затем его меняло следующее. Отделения были численностью по двенадцать-пятнадцать человек, в каждом имелись ручной пулемет и несколько автоматов. За счет автоматического оружия штурмовые группы создавали высокую плотность огня. Патронов не жалели, хотя били в основном короткими прицельными очередями.

Пока атакующих сдерживал «максим» и ручные «дегтяревы». Но уже появились первые потери. Это с высоты двух метров, прикрытые щитками, рассеивали очереди пулеметы обоих бронетранспортеров.

Немецкую пехоту удавалось пока сдерживать, но бронетранспортеры все увереннее продвигались вперед. Очередь хлестнула по «максиму», второй номер выпустил из рук ленту и опустился на корточки.

Две пули угодили ему в верхнюю часть груди. На губах пузырилась кровь, он пытался что-то сказать, затем бессильно вытянулся.

Политрук Василий Клочков, в бушлате со звездой на рукаве (он не любил длиннополые шинели), наклонился над телом.

– Василий Георгиевич, – вытирая пот с лица, проговорил сержант Петренко. – Прикончат нас эти гробы на гусеницах. Попроси помощи у артиллеристов.

Вся артиллерия, которая имелась поблизости, состояла из двух старых горных пушек с короткими стволами. Для борьбы с танками эти пушки были малопригодны из-за низкой скорости снарядов, но против «ганомагов» с их броней в 12 миллиметров вполне бы пригодились.

Быстрый и порывистый Клочков на бегу предупредил капитана Гундиловича:

– Я к пушкарям. Может, прикатим одну «трехдюймовку». Надо бронетранспортеры укоротить. Башку не дают поднять.

Командир роты кивнул. Он знал, что его молодой напористый политрук решит вопрос. Сам капитан обходил окопы (хорошо, что соединили их неглубоким ходом сообщения).

Рота вела огонь, несмотря на пулеметные трассы, густо летевшие из бронетранспортеров. Головной из них приблизился метров на сто семьдесят. Второй, более осторожный, держался поодаль.

«Еще танков не хватало! – с досадой подумал капитан. – Тогда вообще худо придется».

Основной танковый удар, устремленный на Волоколамск, немцы нанесли левее. По свидетельству очевидцев, в нем участвовали свыше сорока машин. Скорее всего это были не только танки, но и бронетранспортеры, броневики и вездеходы с пулеметами.

Там продолжался бой. Конечно, никакие гранатометчики не смогли бы остановить эту массу бронетехники. Корреспонденты явно перестарались, описывая, как бойцы гранатами уничтожают один танк за другим.

У генерала Панфилова имелась, хоть и немногочисленная, артиллерия, и он умело использовал ее. Иначе танковый таран не был бы остановлен.

Но у капитана Гундиловича и его 4 й роты была своя задача – удержать двухкилометровый участок обороны. А на холме появился чешский танк «Т 38», посланный ускорить наступление.

«Накаркал! – выругался ротный. – Только про танки подумал, они тут как тут».

Однако неожиданная помощь наступающим немецким взводам пользы не принесла.

Командир десятитонного танка «Т 38», немецкий лейтенант, получив приказ протаранить атакующих и ударить как следует, взялся за дело слишком рьяно.

Он пошел напролом, обогнал оба бронетранспортера. Его скорострельная 37 миллиметровая пушка и два пулемета вели непрерывный огонь.

Танк подминал окоп за окопом, а выскакивающие красноармейцы падали под пулеметными очередями. Экипаж вошел в азарт, гордясь смелостью своего командира, который за считаные минуты переломил обстановку.

За танком поспешили оба бронетранспортера и поднялись в атаку штурмовые взводы, нарушив четкий порядок наступления. Неизвестно откуда взявшийся «Т 38» смешал план атаки и влез в гущу обороны четвертой роты.

Этим мгновенно воспользовался капитан Гундилович. Сейчас все решали не пушки и пулеметы, а инициатива бойцов с их винтовками, гранатами и бутылками с горючей смесью.

Русские не побежали, как того ожидали наступающие. А вели огонь в упор, швыряли гранаты. Командир взвода Михаил Шишкин, пропустив над головой ревущий на полном газу бронетранспортер, бросил в десантное отделение «лимонку».

Противотанковые гранаты были завалены землей, и он не мог отыскать их. Еще двое красноармейцев тоже бросили гранаты. Обоих скосили автоматные очереди солдат штурмового отделения.

Иван Москаленко отшатнулся от выхлопов двигателя, закашлялся, жадно хватая ртом холодный воздух. Собравшись с силами, бросил черную бутылку с «КС». Огонь размотало по гусенице.

Капитан Гундилович нащупал увесистую противотанковую гранату и швырнул ее под гусеницы бронетранспортера. Взлетели оторванные звенья, из-под десантного отсека выбивало пламя – разорвало бензобак.

Василий Клочков вместе с артиллеристами выкатил на пригорок горную пушку на деревянных колесах. Наводчик поймал главную цель – чешский танк «Т 38». Фугасный снаряд весом шесть килограммов взорвался, вывернув колесо и разорвав гусеницу.

– Бей еще, – торопил наводчика политрук.

– Не торопись… надо прицелиться.

Следующий фугас вмял броню под башней, из люков выскакивал экипаж. Их расстреливали из винтовок, добивали штыками. Один из танкистов, вывернувшись, автоматной очередью свалил красноармейца и побежал прочь.

Его догнал молодой боец Дутов Петро и со злостью вонзил штык в спину. Подобрал автомат, снял с руки часы. Часы оказались добротные, швейцарские, с подсветкой. Смущаясь, он протянул их Павлу Гундиловичу:

– Возьмите, товарищ капитан. Вам нужнее.

Но у ротного имелись неплохие часы Кировского завода. Брать немецкий трофей было как-то не к лицу.

– Оставь себе, Петр.

– Автомат тоже можно забрать?

– Бери. Только запасные магазины поищи.

Бой в общем уже заканчивался. Немцы отступили. Напоследок преподнес неприятный сюрприз легкий бронетранспортер «ганомаг».

Машину посчитали подбитой, кое-кто полез за трофеями. Однако неожиданно взревел заглохший двигатель, и бронетранспортер, набирая скорость, стал уходить в сторону немецких позиций. Пулеметчик, развернув свой «МГ 34», длинными очередями свалил одного, другого бойца.

Кто-то бросил гранату, но «ганомаг» был уже далеко. Успела пальнуть пару раз горная пушка, однако расчет прицелиться толком не успел. Машину догнал из «максима» Иван Москаленко. Брызнули искры от рикошета, «ганомаг», подбирая своих, миновал открытое место и скрылся среди деревьев.

Немецкий танковый таран своей цели не достиг. В разных местах дымили или догорали более десятка танков. Но и полк понес большие потери. Копали братскую могилу для погибших, вывозили раненых.

Много было тяжелых, угодивших под разрывы снарядов и мин. Люди страдали от многочисленных осколков, буквально разрывающих тела. Начальник санчасти показал командиру полка пригоршню извлеченных осколков. Острых как бритва, скрученных, крупных, величиной с детскую ладонь.

Сплющенная от ударов шрапнель со следами крови была размером с крупную вишню.

– Скорость разлета около тысячи метров в секунду. Люди истекают кровью в считаные минуты, – устало проговорил хирург, сделавший за день несколько десятков операций.

Комполка молча курил, а начальник санчасти, он же хирург, продолжал:

– Больше всего несут потери те, кто выскакивают из окопов во время обстрела. Заставляйте людей пережидать обстрел в окопах. Хоть какой-то выход уменьшить потери…

Комбат Суханов, переводчик и капитан Гундилович допрашивали пленного танкиста. Старший унтер-офицер был наводчиком в разведывательном танке «Лукс» и на вопросы отвечал нервозно.

Он был уверен, что его расстреляют (танкистов действительно редко брали в плен), и держался с отрешенностью обреченного человека.

– Брось выламываться, – не выдержал Павел Гундилович. – Если на месте не прикончили, то в штабе тебя никто не тронет.

Капитан неплохо говорил по-немецки и обходился без переводчика.

– Или ты на тот свет рвешься?

– Никуда я не рвусь, – огрызнулся унтер-офицер. – Но какой толк в моих показаниях? Завтра-послезавтра здесь будут наши…

– А почему не сегодня? – перебил его комбат Суханов. – Вы же не меньше двух батальонов бронетехники собрали, но ряшку мы вам набили. И завтра набьем, будь уверен.

Лейтенант-переводчик торопливо переводил слова Суханова. Понемногу разговорились. В обмен на гарантию оставить его в живых унтер-офицер дал кое-какие показания. Фактического материала в них было мало, больше самоуверенных высказываний.

На Можайском направлении ведет наступление моторизованная дивизия СС «Рейх» и две другие танковые дивизии. В основном они оснащены танками «Т 3» и «Т 4». Пушки калибра 37 миллиметров на «Т 3» заменены на 50 миллиметровки.

– Снаряды усилены, – размахивал руками унтер-офицер. – Широко используются подкалиберные, а также бронебойные снаряды с дополнительным разрывным зарядом. За километр они пробивают полста миллиметров брони.

– То есть наши «тридцатьчетверки» свободно берут? – насмешливо спросил Павел Гундилович.

– Выходит, так…

– А чего же вы этих чешских тараканов пачками в бой посылаете? И «Т 3» с вашими усиленными снарядами вон там догорают. Разуй глаза, если не разглядел. Сидит, расхваливает свой драный вермахт. Вы Москву когда взять собирались? Или уже раздумали? Отбили охоту.

Унтер-офицер, сопя, закуривал мятую сигарету из пачки.

– Оглох, что ли? Уши прочистить?

– Москву планировалось взять через восемь-десять недель после начала боевых действий, – выдавил танкист.

– А затем сжечь или затопить. Так?

– Планы Верховного командования мне неизвестны.

– Все тебе известно и ясно, – отмахнулся капитан. – Четыре месяца уже война идет. Сколько твоих камрадов угробилось? С полмиллиона точно. Не видать вам Москвы, это я тебе точно скажу.

Такие вот разговоры зачастую велись с пленными в трудном для нас октябре сорок первого года. Возможно, пленные принимали это как пропаганду. Но оставалось фактом растущее число убитых и покалеченных солдат вермахта.

И надвигалась русская зима с ее сорокаградусными морозами, снегом по пояс и безрадостными перспективами. Наполеон сто лет назад пытался захватить Россию. Армия померзла среди болот и лесов. Хочешь не хочешь, а все чаще приходили эти воспоминания.

Слишком велика Россия. Конца-краю нет. Может, и зря затеяли эту «Барбароссу». Хватило бы и Европы с ее теплыми сортирами и шоссейными дорогами…

Глава 6

Панфиловцы продолжают бой

Точнее, это была сплошная полоса боев, из которых дивизия практически не выходила всю вторую половину октября. Гибли люди, на смену им приходило пополнение.

Осколком в руку тяжело ранило ротного Лимарева. Его увозили на санях вместе с тремя другими ранеными. С примотанной к груди рукой, старший лейтенант пытался дать Андрею Краеву последние ненужные наставления:

– Ты, Андрей, людей береги. Ребята у нас смелые… они еще себя покажут.

Лимарева, несмотря на сильную боль, угнетала мысль, что уходит он в тыл буднично, незаметно. Никто не лез с ним прощаться, не пытался обнять, даже старшина Снитко. И награды не успел заслужить, хотя Андрей Краев и пулеметчик Швецов получили недавно медали «За отвагу».

Лейтенант Краев, принявший роту, кивнул и, как показалось Лимареву, суховато пожелал:

– А вам выздороветь побыстрее, Юрий Федотович. Ездовой, трогай, пока обстрел не начался.

– Постой, – удержал ездового бывший ротный. – Степан, подойди поближе на пару слов.

Старшина Снитко приблизился к повозке, и Лимарев попросил его:

– Степан, рука сильно ноет. Плесни спиртика.

– Кончился спирт, – с полминуты поразмышляв, сказал старшина.

У него оставалась почти полная фляжка, но он хотел выпить сам, да и нового ротного угостить.

– Отдай флягу Федотычу, – приказал Краев. – Пусть разделит на всех четверых. Людям полегче станет. Видишь, раненые страдают.

Затем повернулся и зашагал к изрытым минами позициям. На ходу подозвал к себе Ивана Коржака:

– Примешь первый взвод.

– Есть, – козырнул сержант.

Оглянулся на старшину Снитко.

– Сколько боеприпасов в заначке?

– Так уж и в заначке. Берег до последнего на самый крайний случай. Тысяча двести винтовочных патронов и сорок гранат «РГД 33». «Лимонок» еще полтора ящика.

– Пятьсот штук отдай в расчет Швецова и по двести ручным пулеметчикам. Остальное распределишь по стрелкам. Гранаты тоже раздай. И сразу дуй на склад боепитания, я уже туда звонил. Получишь еще патроны, противотанковые гранаты и ящик бутылок с «КС».

– Так я что, старшиной остаюсь? – осторожно спросил Снитко. Он до последнего был уверен, что после стычек с лейтенантом тот на прежней должности его не оставит.

– А кого еще ставить? – засмеялся Краев. – Мужик ты ушлый, расторопный. Или думаешь, я с тобой прежние счеты сводить буду? У меня таких привычек нет.

Снитко, уверенный, что новый ротный отправит его в окопы, облегченно вздохнул:

– Я не подведу, Андрей Дмитриевич. Сами видите, рота всегда накормлена, все одеты, обуты. И спирту сегодня принесу.

– Для всей роты?

– Выбью для всей роты. Морозы уже. Обязаны выдавать.

– Ладно, иди, Степан. Боеприпасы и ужин быстрее тащи, люди голодные. Махорку не забудь.

Сержант Веселков засмеялся, глядя, как суетится старшина. Переглянулся с Иваном Коржаком и заметил:

– Чует кошка, чье мясо съела. Очень он в окопы идти боялся. Теперь, может, воровать поменьше станет.

Бои шли сразу на нескольких участках. Немцы пытались захватить деревни Княжево, Федосьино, Игнатово. Особенно сильный удар принял на себя 1075 й полк.

Сохранились документы, которые говорили о накале боев на подступах к Волоколамску.

Генерал Рокоссовский докладывал командованию Западного фронта: «25 октября противник при поддержке 30 бомбардировщиков упорно атаковал Волоколамск. Части 316 й дивизии генерала Панфилова отразили две атаки танков. Уничтожили и вывели из строя свыше двадцати пяти машин, в том числе несколько тяжелых штурмовых орудий.

Во второй половине дня противник ввел одновременно 120 танков и самоходных орудий, и после ожесточенного боя к вечеру овладел станцией Волоколамск».

Генерал Панфилов, находясь на позициях, с горечью наблюдал, как отходят, прорываются из окружения его люди.

Он не был «кабинетным» генералом и обычно находился на переднем крае. Потеря Волоколамска была обидной и горькой неудачей. Но слишком неравны были силы. Немецкие войска с большими потерями преодолели эти 25 километров за десять дней. Времена, когда танковые клинья делали прорывы в десятки километров за день, уже прошли. Немцы с большим трудом продвигались на два-три километра в день.

А в холодном воздухе над немецкими позициями, сброшенные с советских самолетов, кружились листовки пепельного цвета. В них не было призывов сдаваться в плен или еще каких-то лозунгов.

На темном траурном фоне перечислялись имена убитых солдат и офицеров вермахта, адреса их бывшего местожительства. Имен было много, тысячи. И список продолжали новые листовки, которые сбрасывали каждый день. По сведениям, полученным от пленных, эти списки погибших действовали на живых крайне тягостно.

Россия… надо ли было сюда соваться?

Рота капитана Гундиловича прикрывала отход полка и разрозненных подразделений. Из артиллерии с ним была батарея Матвея Сташкова, в которой остались два избитых осколками орудия и поврежденные прицелы.

С 19 октября Москва находилась на осадном положении, что говорило о крайне серьезной ситуации. Политрук Клочков, в порванном осколками полушубке, с трудом шагал, держась рукой за повозку.

За спиной он нес винтовку. Ездовой предложил:

– Присядьте, товарищ политрук.

Василий оглядел повозку, загруженную ящиками с боеприпасами, и хрипло ответил:

– Лошадь едва тянет, и я еще влезу. Дойду, здесь немного осталось.

Позиции заняли по обеим сторонам дороги. Это место показалось Гундиловичу и Клочкову наиболее удобным. Узкая извилистая дорога, холмы по бокам и неплохая видимость километра на три.

Торопливо рыли окопы. Помогло, что часть окопов и траншей остались от стоявшей здесь ранее батареи. В разрушенном капонире были разбросаны обломки легкой полковой пушки – видимо, накрыло прямым попаданием гаубичного снаряда.

Поодаль виднелся бугорок и табличка с размытыми именами погибших артиллеристов. Капитан Сташков снял каску.

– Куда ни глянешь, братские могилы. Эх, война, война…

Одно из своих орудий капитан решил поднять на бугор.

– Павел, выдели пяток бойцов подсобить, – попросил он. – Лошади не вытянут, а людей у меня всего ничего осталось.

Пушку, весом без малого полторы тонны, с трудом вкатили на высотку. Также вырыли капонир, который успели выкопать до половины. Наблюдатель, поднявшись в рост, кричал:

– Танки, танки…

До танков было еще далеко, зато приблизились три мотоцикла. Из одного вытащили легкий 50 миллиметровый миномет, посыпались мины размером с перезрелый огурец, они взрывались с недолетом.

Зато пулемет «МГ 34» частыми очередями простреливал брустверы, срезал кусты, вызывая на себя ответный огонь. Немецкие разведчики с ходу пытались определить наиболее важные цели, и в первую очередь артиллерию.

Увидев, как блеснули стекла бинокля, капитан приказал пулеметчику Ивану Москаленко:

– Врежь по наблюдателю, а то он на шею уже влез.

«Максим» ударил пристрелочной очередью, которая легла с недолетом, затем Москаленко поднял прицел и хлестнул по офицеру-наблюдателю. Пуля ударила немца в бедро. Подчиненные подхватили его на руки и потащили в безопасное место.

– Хорошо ползут, – бормотал сержант, посылая очередь вслед.

Но, не дожидаясь данных разведки, уже на полном ходу приближались два танка «Т 3», а обходя их, подминал кусты тяжелый «панцер» «Т 4». Еще два танка и бронетранспортер приотстали. Немецкая пехота тоже вперед пока не рвалась. Как бьет русский «максим», они хорошо знали.

Дивизионные пушки образца 1909 года, хоть и были усовершенствованы в двадцатых годах, для борьбы с танками подходили с натяжкой. Да еще когда повреждены прицелы.

Впрочем, в истории Великой Отечественной войны имелись многочисленные случаи, когда все решал опыт артиллеристов. Бывало, что через канал ствола целились и попадали не с первого, так со второго снаряда.

Оба разогнавшихся танка «Т 3» вдруг остановились и с расстояния пятисот метров обрушили град снарядов на орудие, стоявшее на холме. Оно казалось им наиболее опасным.

Матвей Сташков, раньше времени не высовывавшийся, ударил из укрытия. Первым снарядом промахнулся, но второй закатил в лобовую часть «панцера». Специально для штурмовых действий под Москвой немцы усилили броню многих танков «Т 3», самых массовых в то время.

Болванка весом шесть килограммов ударила точно между курсовым пулеметом и широкой смотровой щелью. Однако броню не пробила. Смяв пулеметный ствол, с воем ушла рикошетом в сторону.

Расчет «трехдюймовки» лихорадочно заряжал новый снаряд. Успели, но ответный осколочный взорвался рядом с орудием. Были ранены заряжающий и подносчик, осколок пробил, сорвал с головы капитана каску.

Ковырнув пальцем пробоину, он подмигнул своему помощнику Жердеву:

– Испортили добро, гады. Так и убить могли.

Кто-то из артиллеристов принес другую каску.

– Наденьте, товарищ капитан.

Подошел ротный Гундилович:

– Ты башку лишний раз не высовывай, она нам еще пригодится.

– Постараюсь, – пошатываясь, зашагал к «трехдюймовке» старый артиллерист. Ударило его крепко, но оставлять орудие он не собирался.

«Т 3» усилил стрельбу, посылая снаряд за снарядом. Орудие с холма, не надеясь на поврежденный прицел, послало три фугасных снаряда подряд. Взрыв порвал гусеницу «Т 3», смял, издырявил крыло.

– Бей, товрищ капитан! – кричал, зажимая пробитую руку, заряжающий.

На этот раз Сташков угодил бронебойным снарядом в основание башни и перекосил ее, сорвав с погона.

– Что, получил, гад! – торжествующе махал кулаком заряжающий. – Теперь не постреляешь.

Однако на дорогу вырвался тяжелый «Т 4» и с ревом пошел на орудие Сташкова. Угол горизонтального обстрела его старой пушки составлял всего пять градусов. «Т 4» обходил пушку стороной, затем остановился. Короткий ствол опускался, нащупывая цель.

– Амба! – простонал заряжающий и сжался в комок.

Матвей Игнатьевич Сташков знал, что не успеет развернуть пушку (половина расчета ранена и контужена), но упорно ворочал вместе с помощниками станину.

– Не успеем, – шептал наводчик. – Обидно…

Однако на войне обстановка меняется быстро. Политрук Клочков, сбросив полушубок, забежал сбоку и швырнул бутылку с горючей смесью. Густое липкое пламя растеклось по борту. Этот бросок не был смертельно опасным для танка – требовалось угодить в жалюзи, через которое горючая смесь просачивалась в двигатель. Однако полыхнувший огонь заставил наводчика выстрелить, не довернув прицел, а механик дал полный газ, уходя от новых бутылок с «коктейлем Молотова».

Лейтенант Михаил Шишкин впервые так близко увидел немецкий танк. Это была громадина. Языки пламени плясали по броне, из выхлопных труб вырывались клубы густого дыма. Башня вращалась по кругу, гулко ахнуло короткое массивное орудие.

Машина, крутнувшись, смяла окоп ручных пулеметчиков. Шишкин видел, как один попытался выскочить, но исчез под гусеницей.

Почва была в этом месте рыхлой, и танк завяз кормой. Гусеницы бешено вращались, выбрасывая комья земли, обрывки шинели и кровяные куски. Пулеметчик был разорван гусеницами.

Второй номер был еще жив и кричал, пытался выбраться из окопа. Его голоса, заглушенного ревом трехсотмильного мотора, Шишкин не услышал, но хорошо разглядел распяленный рот и широко открытые глаза, вылезающие из орбит. Он ожидал, что сейчас раздавит и его.

Через секунды крутнувшийся танк смял и второго бойца, а лейтенант Михаил Шишкин вспомнил то, что он командир взвода, а до немецкого «Т 4» всего метров семь. С такого расстояния не промахиваются.

– Гранаты! Где гранаты? – кричал он срывающимся голосом.

Его помощник вложил в руку лейтенанта увесистую противотанковую гранату с рубчатой рукояткой.

– Мать его в гробину! Получай, тварь!

Граната взорвалась под кормой танка, когда тот уже выползал из окопа, заполненного перемолотой землей и останками тел двух пулеметчиков. Взрыв снес, расплющил обе выхлопные трубы. Подбросил вверх оторванные мелкие железяки и что-то нарушил в работе двигателя.

Он дымил, захлебывался, и 23 тонная машина двигалась рывками, сотрясаясь от толчков согнутого взрывом вала.

Василий Клочков с хищно прищуренным глазом забежал сбоку. Танк размолол еще один окоп и продолжал стрелять из пулемета, уже остановившись. Двигатель молотил вхолостую, а политрук, крепкий, тридцатилетний мужик, бросил бутылку с «КС» в лобовую часть башни.

Машина горела. Вернее, сгорала липкая опасная, как гадюка, жидкость, краска на броне. Едкий дым окутал башню, пробиваясь в смотровые щели.

Распахнулись боковые и командирский люки. Наружу выскакивали люди в черной униформе и круглых матовых касках, срывая их на ходу.

Клочков стрелял из «нагана», тот делал осечки, но тремя пулями Василий ранил в живот немецкого лейтенанта и свалил механика, так и не успевшего воспользоваться своим массивным «вальтером».

Наводчика догнал выстрелом в спину лейтенант Шишкин, а двух остальных членов экипажи с остервенением били штыками бойцы.

– Твари! Живых людей кромсали!

– Добивай их!

С тяжелым «Т 4» расправились сравнительно быстро. Он горел среди окопов. Кто-то бросил гранату в распахнутый люк. Рванули сразу несколько снарядов, выбив боковые люки.

Однако орудие на холме, на которое рассчитывали Гундилович и Сташков, немцы забросали минами из подвезенных 80 миллиметровых минометов.

«Трехдюймовка» осела на перебитое колесо, из откатника били струйки масла, а расчет почти полностью погиб. Мины скосили осколками даже траву.

Еще один танк подбило орудие Сташкова, укрытое у обочины. Танк с проломленной броней уволокли на прицепе, а минометы переключились на последнее орудие в батарее и разбили его.

Старый артиллерист Сташков получил осколок в щеку и, выплевывая кровь, отчаянно матерился. На него прикрикнула медсестра:

– Ну что вы ругаетесь, как наш сапожник. Посидите спокойно, я рану перевяжу.

Тяжелых отправили в тыл следом за отступающими подразделениями. Легкораненые остались в строю. Тем, кто пытался уйти, дорогу бесцеремонно перегородил Василий Клочков.

– Винтовку держать сможешь? Вот и держи. Надо здесь хотя бы до вечера продержаться. Иначе добьют фрицы и нас, и всех остальных.

После отбитой первой атаки немцы приостановились. Вели редкий огонь минометы, рассеивали очереди пулеметы. Иван Москаленко верно определил:

– Авиацию ждут. В этом мешке удобно будет целиться. И ни одной зенитки…

Капитан Гундилович приказал рыть окопы в полный профиль. Это вызвало не слишком положительную реакцию:

– Мы же прикрытие. Или снова в оборону вставать?

– Ни одной пушки не осталось…

– У меня к винтовке всего три обоймы.

Прискакал на взмыленной лошади адъютант командира полка. Сбросил на землю перевязанный надвое мешок с патронами.

– Вот, полтысячи винтовочных патронов доставил.

– Что, теперь тебя в задницу целовать за доблесть?

Адъютант, из молодых лейтенантов, не обращая внимания на подковырки, оглядел дымивший танк «Т 4».

– Молодцы, два танка уделали.

– Тебя хвалить нас прислали? – внимательно поглядел на лейтенанта капитан Гундилович. – Или как…

Адъютант сразу перешел на официальный тон и доложил:

– Товарищ полковник просили выяснить обстановку.

– Орудия разбиты. Кроме «максима» остался один ручной пулемет. Патронов в лучшем случае на час боя. Уяснил обстановку?

Адъютант помялся.

– Товарищ полковник приказали… просили до ночи фрицев придержать. Мы в девяти километрах отсюда новую линию обороны строим. Там речка, есть возможность за что-то уцепиться.

– И ты, что ли, эту оборону строишь?

– Я свои обязанности выполняю. Что передать товарищу полковнику?

– Автомат у тебя хороший. Давай-ка гляну, – вместо ответа протянул руку капитан.

– Обычный автомат системы Шпагина, – отодвигаясь, сказал лейтенант.

– Давай, давай его сюда. Он тебе не нужен.

Старшина Егор Первухин снял с плеча адъютанта «ППШ» и протянул капитану.

– Плоховато ты его чистишь. А запасной диск где?

– В обозе оставил, – растерянно ответил адъютант.

– Значит, воевать не собирался? Тогда я, пожалуй, твой «ППШ» себе возьму. Взамен бери любую винтовку. Их много после погибших бойцов осталось. А то красуются в штабе с автоматом.

Адъютант молча сопел. Спорить с командиром роты, который оставлен воевать до конца, он не решался. Лишь снова напомнил:

– Так что мне полковнику передать?

– Четвертая рота свою задачу выполнит, – с долей излишней торжественности ответил капитан. – А ты скачи быстрее назад, пока обстрел не начался. Винтовку не забудь.

Когда лейтенант ускакал, так и не взяв винтовку, все дружно засмеялись. А ротный попросил вестового:

– Почисть автомат. Он мне в бою действительно пригодится. Василий, ты тоже замени свой «наган» на что-нибудь посерьезнее.

– Вот у меня «вальтер» есть, – показал массивный пистолет политрук. – Добыл в бою.

– Егор, – подозвал старшину капитан. – Возьми пару бойцов и пройдись вдоль дороги. Тут многие части резво отступали, повозки разбитые валяются. Собирай боеприпасы, какие найдешь, больше нам надеяться не на кого.

Первухину повезло. В одной из разбитых «полуторок» обнаружили две лопнувших цинковых коробки с патронами. Из бака осторожно перелили в канистру остатки бензина. Если смешать с машинным маслом, получится неплохой коктейль против танков.

В перевернутой повозке нашли кое-какое саперное имущество: с полсотни двухсотграммовых толовых шашек, бикфордов шнур.

В сумке, лежавшей возле погибшего лейтенанта, отыскалась коробка с взрывателями и даже таблица для расчета взрывных действий.

– Аккуратный лейтенант, – доставая документы убитого, сказал Первухин. – И «наган» смазан. Не успел он только им воспользоваться.

В других местах нашли еще сотни три винтовочных обойм и патроны россыпью. Набрали два ящика гранат «РГД 33», которые вместе с противогазами бросали убегавшие от артиллерийского огня бойцы.

– А гранаты не наши выбрасывали, – убежденно заметил Первухин. – Наших к дисциплине генерал Панфилов крепко приучил.

Спорить с ним не стали – это уже не имело значения.

С продовольствием дела обстояли неважно. Нашли несколько банок консервов и смятую в лепешку картонную коробку с комбижиром, откуда наскребли килограмма три смешанного с землей крупитчатого, пахнувшего коровьей шкурой жира.

Старшина Первухин почесал затылок. Его возращения ждали более сотни голодных ртов. Егор приказал помощникам:

– Вырежьте лытки вон у той убитой лошади. Она, кажись, посвежее. Была конина, будет говядина.

Едва вернулись, налетели две пары «мессершмиттов». Они успели сбросить штук двенадцать 50 килограммовых бомб. По мощности эти осколочно-фугасные бомбы превосходили шестидюймовые снаряды, и беды бы натворили.

Помешала тройка наших истребителей «ЛаГГ 1». Это были остроносые скоростные машины нового типа, совсем не похожие на «ишачки» «И 16», короткие, словно обрубленные, похожие на бочонки.

«ЛаГГи» атаковали стремительно. Вооруженные 20 миллиметровыми пушками и пулеметами, они с ходу подожгли один из «мессершмиттов» и не дали сбросить большинство авиабомб на цель.

В окопах орали, свистели, стреляли в воздух, приветствуя удачную атаку «сталинских соколов». У загруженных бомбами «мессеров» единственный способ спастись был – как можно быстрее избавиться от опасного груза.

На земле горели обломки «мессершмитта». Бойцы ждали продолжения победного налета, но обстановка резко изменилась.

Тяжелые, сделанные из дельта-древесины (алюминия не хватало) «ЛаГГи» не уступали по скорости «мессершмиттам», но не обладали такой маневренностью, были тяжелее по весу и медленнее набирали высоту.

В ту тяжелую военную осень на защиту неба Москвы в бой бросали даже явно недоработанные модели, не говоря об устаревших советских самолетах. Ослабить напор люфтваффе, не дать хозяйничать немцам в воздухе! Для этого годились все средства, а на цену отчаянных атак никто не смотрел.

Наверное, пилоты тройки неуклюжих «ЛаГГов» знали, как мало у них шансов победить три оставшихся скоростных «мессершмитта» с форсированными моторами и более мощным вооружением.

Немцы расстреливали наших «ястребков» с пикирования, когда тяжелые машины тщетно пытались развернуть свои стволы навстречу «мессерам». Медленно, слишком медленно маневрировали «ЛаГГи» с их массой более двух с половиной тонн.

В советских справочниках по авиатехнике высоко оценивалось качество дельта-древесины, ее сказочная живучесть. Но дерево есть дерево. И оно разваливалось на куски, крошилось в пыль от попаданий 20 миллиметровых снарядов – каждый «мессер» имел две пушки, иногда три. Дело довершали скорострельные пулеметы «МГ 15» (темп стрельбы – тысяча пуль в минуту).

Василий Клочков рванул отвороты полушубка, глядя, как летят к земле горящие обломки одного, а затем второго «ЛаГГа».

Третий истребитель, получив несколько пробоин и пройдя сквозь трассы, сделал разворот и пошел на ближайший к нему «мессершмитт». Заело не слишком надежный пулемет «УБС», но авиапушка исправно отстучала очередь, вогнав несколько снарядов в капот и крыло «мессера».

Двое немецких пилотов догнали «ястребок» и расстреляли его из всех стволов. Летчик, сумевший выпрыгнуть из кабины, медленно спускался на парашюте. Ему повезло, и он достиг леса на холме прежде, чем его расстреляли обозленные асы люфтваффе.

Впрочем, асов за четыре месяца войны порядком выбили, и это были пилоты среднего класса. Превосходя русских по количеству и качеству самолетов, они потеряли один «мессер», а второй уходил рывками. Неровно, с перебоями работал двигатель, и тянулся следом шлейф дыма.

Блестящей победы немецкого оружия не получилось. Более того, задание уничтожить русский заслон выполнено не было. Три «мессершмитта» возвращались, как побитые псы, морально поддерживая издырявленного собрата.

Когда бомбежка позиций сорвалась, немцы предприняли несколько упорных атак с земли. Командир полка прислал капитану Гундиловичу саперов, они перегородили минами дорогу.

Не так и много установили противотанковых «тарелок» вместе с противопехотками, но два немецких танка влетели на мины. Артиллерии, чтобы добить их, не было, и немецкие ремонтники стали вытаскивать поврежденные машины тягачами.

Хотя тяжелые тягачи были частично бронированы и вооружены пулеметами, бойцы 4 й роты сделали все, чтобы усложнить им задачу.

Вспыхнул брезент на восемнадцатитонном тягаче «рамо». Пока его тушили, были тяжело ранены двое ремонтников. Пулеметчик Москаленко всадил очередь бронебойно-зажигательных пуль в капот второго тягача.

Командир ремонтной роты нервничал, он отвечал головой за эвакуацию подбитых танков, так необходимых для наступления на Москву.

Когда меткими выстрелами был убит еще один ремонтник, обер-лейтенант послал ускорить события своего помощника, старшего фельдфебеля.

Как не хотелось лезть фельдфебелю под пули! Он уже присмотрел участок плодородной земли под Смоленском и подал заявку. После победы ее обещали удовлетворить. Шесть гектаров пахотной земли, выпасные луга, островок соснового леса. Он уже написал об этом жене, и она подыскивала управляющего.

Пуля угодила фельдфебелю в шею. Брызнула кровь, сразу замутилось, стало гаснуть сознание. Будущего землевладельца наскоро перевязали и уложили в тягач. Он умер там спустя четверть часа, крепко сцепив побелевшие кулаки.

Гектары ему уже были без надобности. Как павшему воину вермахта, ему полагались два метра земли и прощальный салют.

Танки на этом участке немцы больше не использовали, зато усилился минометный огонь. Одно из штурмовых отделений сумело взобраться с тыла на холм с левой стороны дороги и расстрелять в упор группу красноармейцев, державшую важную для обороны высоту.

Через полчаса на холм втащили 80 миллиметровый миномет, станковый пулемет «МГ 34», и вся линия обороны оказалась под прямым огнем.

Несмотря на дополнительный взвод и несколько ручных пулеметов, присланных командиром в помощь капитану Гундиловичу, рота практически не могла высунуться из окопов.

Мины летели пачками по пятнадцать-двадцать штук. Затем наступал короткий перерыв. С высоты вел огонь «МГ 34», рассеивая длинные очереди, и снова начинали падать мины.

Немецкие артиллеристы поставили задачу обработать огнем все участки русской обороны. Миномет, не распыляясь сразу на все цели, каждый раз обстреливал определенный участок.

Эта педантичность и неторопливость приносили свои плоды. Прямых попаданий в узкие окопы было не так и много. Но близкие взрывы глушили, контузили людей. А прямые попадания, разрывающие тела на части, выбрасывающие окровавленные останки наружу, морально давили на бойцов.

Каждый представлял себя на месте очередного убитого, разорванного тяжелой миной товарища. Часть бойцов забились на дно окопов, другие стреляли, не целясь, торопясь выпустить обойму.

Между тем атака сразу нескольких штурмовых взводов продолжалась. Оборона практически держалась на пулеметных расчетах, командирах и немногих сохранявших выдержку бойцах.

Капитан Гундилович, расстреляв диск автомата, отобранного у адъютанта, вел огонь из винтовки. Вокруг него собралась кучка красноармейцев и тоже опустошила обоймы, изредка попадая в цель. Стрелять точнее мешал минометный огонь и очереди «МГ 34» с холма.

Начался минометный обстрел. Мины, звеня, набирали высоту, замирали в верхней точке и с воем летели вниз. В эти минуты бойцы на дне окопов с напряжением ждали: «пронесет, не пронесет…» Некоторые молились, бессвязно бормоча: «Господи, пронеси…»

Верующих среди красноармейцев было не так и много, но в такие минуты хотелось просить помощи у кого угодно.

– Маманя, спаси…

Молодой боец с ужасом вслушивался в звон тяжелой мины весом три с половиной килограмма, способной разорвать его на части. Взрыв ударил в нескольких шагах правее, а в воздухе уже звенела очередная мина.

Пятая или шестая по счету нашла свою цель и взорвалась на краю окопа, обвалив пласт земли, изломав тело бойца-соседа. Из последних сил тот пытался вылезти наружу, а молодой красноармеец, не выдержав, побежал непонятно куда.

Его догнал, свалил на землю политрук Василий Клочков:

– Куда бежишь, парень? Бери винтовку и стреляй. Ты видишь, люди воюют, а ты удираешь как заяц.

Несмотря на непрерывный огонь, рота упорно отстреливалась. Иван Москаленко не спеша целился и давал очередь из «максима». Когда в его сторону особенно густо летели мины, переносил пулемет на запасную позицию.

Сержант Петренко со своим отделением держал обочину дороги. Фельдфебель, командир одной из штурмовых групп, поднялся и выкрикнул своим людям команду: «Вперед!»

Петр Емцов, меткий стрелок с Алтая, задержал дыхание и мягко надавил на спуск. У него была самозарядная винтовка «СВТ», которую он пристрелял еще во Фрунзе.

Пуля ударила фельдфебеля в лицо. Он закричал и покатился по откосу. Во все стороны отстреливаться не решились, поняли, что бьет снайпер или умелый стрелок.

В другом месте тоже пыталась подняться штурмовая группа. Под прикрытием пулемета пробежала с десяток шагов, но была вынуждена залечь. Очередь «максима» прошла в полуметре над землей, ранив в ноги сразу двоих солдат.

И тем не менее наступающие группы продвигались вперед. Здесь, под Москвой, когда так близка цель, немцы уже по-другому смотрели на свои потери. Вперед, только вперед! А убитых посчитаем потом.

Когда, наконец, будет взята столица большевиков. По Красной площади пройдут колонны победителей, мощные немецкие танки, а Москва вскоре будет стерта с лица земли. Останутся лишь монументы на окраинах в честь павших арийских воинов.

Пулеметный расчет «зброевки», легкого чешского пулемета с магазином сверху, пристроился за уступом. Пулемет имел хорошую прицельность, и уже первые очереди срезали русского стрелка из ближнего окопа.

Потом свалили санитара, пытавшегося вытащить раненых. Унтер-офицер не пожалел магазина на тридцать патронов, чтобы добить обоих.

Следующей целью унтер-офицер выбрал неуклюжий русский «максим» со щитом.

– Не связывайся с ним, – предостерег унтера его помощник возрастом постарше. – Эти «максимы» еще в ту войну выкашивали целые роты.

– Давай магазин с бронебойно-зажигательными пулями, – требовательно протянул руку унтер-офицер.

Несмотря на молодость, он воевал в Югославии, прошел путь от Бреста, имел три награды. Очередь ударила рядом с пулеметом Москаленко.

– Сейчас мы ему продырявим кожух и добьем расчет, – шептал унтер-офицер, пристраивая пулемет поудобнее.

Вступать в поединок с русским «максимом» опасное, почти безнадежное дело. Молодой пулеметчик этого не знал, а может, был слишком уверен в себе.

Сержант Москаленко всадил длинную очередь в основание земляного уступа, он знал, как подрезать и разрушить такую защиту.

Оба немецких пулеметчика оказались на открытом откосе, где некуда было даже пристроить их «зброевку».

– Прыгаем вниз, – первым среагировал пожилой солдат. – Быстрее, Курт.

Он не мог бросить позицию раньше своего командира, а унтер-офицер, растерявшись, непростительно медлил.

– Нас убьют! – в отчаянии выкрикнул второй номер.

Иван Москаленко уже давил на спуск «максима». У этого славного русского пулемета точный и сильный бой, а патронов сержант Москаленко не жалел.

Очередь прошила и старого, и молодого немца, выбила из рук искореженный пулемет. Расчет катился по откосу, пробитый не меньше чем десятком пуль. Внизу, в кювете, пришел в себя молодой унтер-офицер.

Сил просить помощи у него не оставалось. Он просто пытался выползти, не замечая, что гребет руками на одном месте. У него были раздроблены тазовые кости, и кровь мешалась с мочой, стекая по новым сапогам.

Санитары уносили раненых. Возле дороги лежали убитые. Атака захлебывалась.

Обер-лейтенант, командир штурмовой роты, доложил своему начальству, что у него выбыла из строя четверть личного состава, убиты три унтер-офицера, а русские намертво засели в своих окопах.

Немцы кричат и суетятся лишь в плохих кинофильмах. В основном они действуют хладнокровно и обдуманно.

– Четверть роты – это много, но не смертельно. Русские дерутся, даже имея потери вдвое-втрое больше. «Продолжайте атаку», – приказали обер-лейтенанту.

А в окоп к капитану Гундиловичу скатился политрук Клочков и, запаленно дыша, торопливо заговорил:

– Надо вышибить фрицев с холма. Если мы этого не сделаем, через час некому будет воевать.

– Вышибем, – с неожиданной легкостью согласился капитан Гундилович, тщательно продумывающий любое серьезное дело.

– На холм лезть под огнем придется…

– Влезем.

– А куда нам деваться? – подтвердил артиллерист Сташков.

Он и двое его помощников занимались необычным делом. К полуметровым, гладко оструганным палкам крепили бруски тола, ввинчивали взрыватели, крепко обматывали взрывчатку толстой, слегка надрубленной стальной проволокой.

Политрук понял, что артиллерист мастерит самодельные гранаты, а длинные палки предназначены для дальнего броска. Здесь же лежали трофейные гранаты-«колотушки». К некоторым тоже были примотаны бруски тола. Оба капитана готовились к операции со всей тщательностью.

Одно из самых трудных дел на войне – взять высоту. Клочков, не раздумывая, предложил возглавить группу.

– Опыта у тебя маловато, – сразу отрезал Сташков. – Тут бывалые солдаты нужны…

– Вроде тебя, – усмехнулся политрук. – С располосованной щекой фрицев пугать?

– Эх, Василий, – печально вздохнул Матвей Сташков. – Думаешь, я с великой охотой в эту ловушку лезу? Был бы выбор, послал ребят помоложе и пошустрее. Только нет выхода. Оставим высотку фрицам, они до вечера минометным огнем роту к нулю сведут. Уже шестерых прямыми попаданиями накрыли. Лучше не видеть, что от них осталось. Надо с ними кончать, вот я этим и займусь с надежными ребятами.

Это был отчаянный шаг – попытаться захватить среди дня практически открытую со всех сторон высоту, и продиктован он был безысходностью положения. Продолжали упорно наступать немецкие штурмовые группы, которые пока удавалось удержать огнем пулеметов и винтовок.

Но проклятый холм с минометом и станковым «МГ 34» сводил все усилия на нет. Его надо было захватить любой ценой.

Командир роты и командир бывшей батареи решились на рывок среди дня. Сташков среди боеприпасов к трофейному 50 миллиметровому миномету обнаружил шесть штук дымовых мин.

Малый калибр миномета не позволял поставить полноценную дымовую завесу, эти мины предназначались для обозначения цели. Но точно выпущенные заряды могли создать хоть какое-то задымление и дать возможность группе из семи человек приблизиться к вершине холма.

Со стороны дороги почти до самой вершины тянулась узкая промоина, которой можно было воспользоваться, если не обращать внимания на опасность. Дал согласие присоединиться к группе Аликбай Косаев, на редкость сильный физически казах, бывший кузнец.

Ему было тридцать шесть лет, а мощные мышцы позволяли бросить гранату на полста метров.

– Не страшно, Аликбай? – спросил его ротный. – Назад вернуться шансов мало.

– Шансов, – усмехнувшись, повторил казах незнакомое ему слово. – У меня земляка на части миной разорвало, а следующая мина всего на метр мой окоп перелетела. И так и так смерть… надо идти.

Когда в сторону холма летели дымовые мины и вели огонь сразу несколько лучших стрелков, семь человек во главе со Сташковым уже пробивались вверх по промоине.

У каждого имелось несколько гранат, в том числе самодельных, изготовленных бывалым артиллеристом. Неожиданный рывок помог группе преодолеть половину расстояния. Затем немцы опомнились и открыли огонь.

Пуля угодила сержанту Короткову в голову, он упал, перегородив теклину. Остальные лихорадочно перебирались через узкий проход, невольно глядя на окровавленное лицо Ефима Короткова.

Снизу вел огонь из «максима» Иван Москаленко. У него имелись четыре ленты, и патронов он не жалел. Сержант не мог достать минометчиков, но сумел тяжело ранить командира расчета «МГ 34», а затем свалить второго номера.

– Алик, бросай гранаты, – скомандовал Матвей Сташков.

Высокий, широкий в плечах боец, не обращая внимания на свистящие рядом пули, швырнул немецкую гранату-«колотушку». Затем полуметровую самодельную гранату, удобную для броска.

Успел бросить гранату еще один боец и свалился, срезанный очередью в грудь и горло.

Но уже лихорадочно пробирался к окопам на холме капитан Сташков и тоже бросил самодельную гранату – четыреста граммов тола и обрезки стальной проволоки. Взрыв опрокинул миномет, смял тело командира расчета, оглушил остальных.

Четверо оставшихся в живых бойцов во главе со Сташковым добивали гарнизон холма из пистолетов и «наганов», который каждый получил перед выходом.

Аликбай Косаев, расстреляв барабан «нагана», догнал убегавшего минометчика и сдавил его своими мощными закопченными пальцами за горло.

– Шайтан… фашист, – бормотал он.

В ближнем бою погиб еще один боец, но трое солдат Панфилова во главе с капитаном Сташковым уже оседлали холм, разворачивали пулемет и выпускали из трофейного миномета последние оставшиеся мины.

Они сдерживали холм до темноты, пока не начала отход поредевшая рота.

Четвертой роте во главе с капитаном Гундиловичем и политруком Клочковым еще предстоят славные дела, а подвиг 28 панфиловцев навсегда останется в истории, хотя героев было больше, чем двадцать восемь.

Но это будет позже. Пока же рота отходила на новые позиции, чтобы продолжить битву за Москву.

Глава 7

Ноябрь сорок первого, панфиловцы наносят удары

В период перестройки и позже со страниц наскоро написанных статей и книг авторов, которые считали себя истинными патриотами России, обрушилась целая волна странной информации. Советский Союз и его руководители (в первую очередь Сталин) были представлены как бездарное скопище агрессивных руководителей.

Оказалось, что мы, а не Гитлер, готовили европейскую бойню, а Гитлер лишь опередил нас. Повторялось на все лады, что волевой и жесткий Сталин потерял в первые дни войны голову от страха и прятался неизвестно где.

Ему приписывались все ошибки и причины огромных потерь Красной армии в первый год войны. Сталин не учел, не продумал, пренебрег и так далее.

Красная армия в первые месяцы понесла огромные потери. Только в плен было захвачено около трех миллионов бойцов и командиров.

На 80 % армия состояла из сельских жителей. Колхозников, крестьян, называйте их как хотите. В ходе работы над этой и другими книгами о Великой Отечественной войне я опросил более двухсот участников. В основном рядовых, лейтенантов, капитанов.

В подслащенные маршальские и генеральские мемуары я верил мало, они были неискренны, писались под прессом цензуры, да и сами генералы зачастую уходили от правды.

Рядовые бойцы (в том числе офицеры до командира роты и батальона) были гораздо откровеннее. От них я узнал много того, о чем лишь мог догадываться.

О репрессиях упоминали лишь единицы. Зато большинство с неодобрением и зачастую со злой иронией вспоминали бездумную волну всеобщей коллективизации на селе. Она погубила не только массу простых людей (высланных, осужденных), но и лишила села настоящего хозяина, крепких крестьянских семей.

В исторических передачах не раз звучало то, что многие красноармейцы в первые месяцы не очень-то рвались воевать (плюс бездарность командования). Отсюда и невиданное в истории количество пленных, погибших, пропавших без вести.

Но это лишь одна сторона медали. Были и бесконечные очереди добровольцев в военкоматы, где школьники прибавляли себе годы, чтобы попасть на фронт.

А ряды народного ополчения? Их запечатлели бесстрастные кадры кинохроники. Рабочие, учителя, преподаватели вузов, совсем не военного вида, возрастом далеко за сорок. Возможно, участники Гражданской войны, вооруженные старыми винтовками.

Они погибали, сражаясь с самой мощной армией Европы, имея лишь эти старые винтовки, штыки и гранаты. А вспомните оборону Брестской крепости, московских курсантов. Все они вели бои до последнего человека на пути наступления вермахта.

Эта сторона медали перевесила чьи-то обиды и неприязнь к советской власти.

А песни тех времен? Наполовину грустные, наполненные тоской, но и обещанием вернуться с победой. Их пели, заведомо зная, что вернутся далеко не все. «И, значит, нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим!»

Успешно начавшийся, «Восточный поход» Германии уже в июле стал тормозиться, а потери вермахта превысили все предполагаемые прогнозы.

Без громких слов стало ясно, что несет нацизм. Массовые расстрелы, презрительное отношение немцев к гражданам Советского Союза изменили настрой даже тех людей, которые чего-то ожидали от «новой власти». Оказалось, что ждать, кроме ярма на шею, нечего, а жизнь твоя ничего не стоит.

Однако вернемся к холодной осени сорок первого года. Немцы оккупировали огромную территорию, окружили кольцом блокады Ленинград, бои шли под Москвой.

Но и Сталин не терял времени. Практически создавалась новая армия, промышленность была эвакуирована на восток и уже давала самолеты, танки, артиллерию.

Я не хочу повторять известные истины, но в разгар боев под Москвой стал главным событием военный парад на Красной площади.

Он стал неожиданностью для всех и произвел огромное впечатление. Сталин рисковал, отдавая приказ о военном параде. Центр Москвы был в пределах досягаемости немецких аэродромов.

Но эффект от торжественного прохождения частей Красной армии, боевой техники, батальонов ополчения был ошеломляющим.

Уже несколько недель немецкая пропаганда вела целенаправленную работу, доказывая, что Москва как столица государства не существует.

Сталин и правительство прячутся где-то на Верхней Волге. В Москве царят паника и безвластие, предприятия не работают, уже назначен немецкий комендант Москвы. Запланирован торжественный парад немецких войск, а война практически завершена.

Немецкий парад так и не состоялся, а парад Красной армии транслировался по радио, был снят фильм, который доказывал, что Москва живет и сражается, а Сталин находится в столице и не собирается ее покидать. А на немецкую авиацию просто наплевали, если решились в дневное время устроить парад.

Правда, помогла и пасмурная снежная погода. Но авиация Геринга подготовку парада откровенно прозевала, и Гитлер, не выбирая выражений, высказывал рейхсмаршалу все, что он думает о нем и его хваленой авиации.

– Сталин утер нам всем нос! Ведь можно было предусмотреть события и пустить хотя бы десяток самых опытных экипажей!

Геринг отмалчивался, двигая массивной бульдожьей челюстью. Он числился вторым по рангу руководителем рейха и не считал нужным оправдываться. Умный, ироничный министр пропаганды Геббельс тоже молчал. Стало ясно, что этим парадом Сталин доказал боеспособность Красной армии. Борьба с наступающими немецкими частями усилится. Ни о какой победе в ближайшее время немцы уже не упоминали и сменили стиль пропаганды.

– Как только улучшится погода, – немного успокаиваясь, говорил Гитлер, – организуйте сразу несколько авианалетов, используйте самые мощные бомбы. Не давайте им покоя ни днем ни ночью.

– Про Ленинград тоже не забудьте, – напомнил Геббельс. – Это вторая столица России. Там уже начался отчаянный голод, большевики подыхают тысячами. Прибавьте к этому одну-другую хорошую бомбежку и обстрелы из дальнобойных орудий.

Геббельс ошибался. В Ленинграде в ноябре сорок первого массово умирали от голода не только большевики, но и женщины, дети всех возрастов. Впрочем, для него это не имело значения, как и для большинства немцев.

Во второй стрелковой роте 1073 го полка обсуждали парад в Москве.

– Это же надо, под носом у фрицев провели! И танки, и орудия шли.

– Товарищ Сталин выступал. А болтали всякую ерунду, что он давно из Москвы уехал.

С утра полки и отдельные батальоны дивизии объезжал генерал Панфилов. Поздравлял бойцов и командиров, некоторым вручали награды. Положение под Москвой оставалось сложным. На Панфилова смотрели с надеждой, что он скажет что-то важное, например, сообщит о предстоящем мощном наступлении.

Однако генерал, в отличие от многих командиров высокого ранга, не терпел пустой болтовни и невыполнимых обещаний.

– Активная оборона – вот пока наша главная задача. Не просто отсиживаться в окопах, а наносить удары, где только можно. Сегодня наградили медалью «За боевые заслуги» Савенко Тимофея. Ну-ка выйди, герой.

– Какой я герой, – слушаясь, шагнул вперед сержант Савенко.

– Сколько фрицев на счету? – спросил Панфилов.

Савенко, невысокого роста, белобрысый, загибал пальцы и уточнял счет:

– Ну, рожай… чего пересчитываешь? – засмеялся кто-то из командиров.

– Товарищу генералу врать неудобно, – под общий хохот очень серьезно ответил Тимофей Савенко. – В общем, двенадцать фрицев точно. Из них один офицер и два пулеметчика. Может, еще двое-трое наберутся, но в тех я не уверен. Могли уползти.

– Вот так у нас в полку воюют, – не удержался комполка.

А Панфилов, хлопнув сержанта по плечу, объявил:

– Когда удвоишь счет, орден Красной Звезды за мной. Сразу же лично вручу.

– Мне бы со снайперским прицелом винтовку.

– Насколько я знаю, – ответил Иван Васильевич Панфилов, – на складе их нет. Попробую заказать.

В этот же день батальоны получили по три-четыре противотанковых ружья системы Дегтярева. Тогда они только начали появляться на фронте. Все с любопытством рассматривали новое оружие.

Это были длинноствольные ружья калибра 14,5 миллиметра. Их доставил инструктор, который объяснил, как ими пользоваться, и рассказал технические данные.

Оказалось, что пули из «ПТР» (противотанковых ружей) пробивают на расстоянии ста метров 40 миллиметров брони, а на полкилометра – 25 миллиметров.

Ружья большого впечатления не произвели. Были они длиной два метра, весили двадцать килограммов, а лобовая броня даже средних танков «Т 3» уже достигала 40–50 миллиметров. Все же это была существенная помощь. В немецких частях находилось довольно много чешских машин «Т 35» и «Т 38», которые удачным выстрелом можно было подбить метров за триста.

– Только подпустят ли они на триста метров? – сразу возникал вопрос. – Танк это ружье издалека заметит и первым же снарядом вместе с расчетом разнесет.

За новое оружие вступился лейтенант Краев.

– Гранату за двадцать метров бросать приходится. А если позицию замаскировать, то и «Т 3» и чешские недомерки можно бить метров за двести. Особенно чешские танки.

– Бронетранспортеры за полкилометра подстеречь сможем, – поддержал Краева Иван Коржак. – У них броня толщиной всего сантиметра полтора. А то на шею садятся, когда артиллерии поблизости нет.

Пришел посмотреть на новое оружие командир «сорокапятки» Роман Семенюк. Долго разглядывал «ПТР», подвигал затвор и даже выпустил с разрешения Краева две пули. Отдача буквально отбрасывала старшего сержанта, но стрелял он метко.

Одной пулей пробил навылет щит пушки, а второй просадил насквозь шпалу, перегораживавшую дорогу.

– Ну как, Роман Николаевич? – спрашивали его.

Сворачивая самокрутку, старый артиллерист неопределенно заметил:

– От бедности нашей против волков и дубинка сгодится.

– Это почему от бедности? – напыжился парторг. – В Красной армии оружия хватает.

– Хватает… голов бы умных побольше.

– На меня, что ли, намекаешь? – перестал пыжиться и побагровел парторг, выходец из партактива, исполнявший обязанности политрука. – Я тоже учебные курсы закончил, в оружии не хуже тебя разбираюсь.

На самом деле в военных вопросах он смыслил мало. В отличие от Василия Клочкова в бою вперед не лез. Да и вообще старался поменьше бывать на переднем крае.

– На небольшом расстоянии эта штука сгодится, – обратился старший сержант к командиру роты. – Только для каждого ружья минимум две запасные позиции иметь надо. И обрати, Андрей, внимание. Дульный тормоз при выстрелах снег облаком разбрасывает. Очищайте площадку или сразу меняйте место. Фрицы наверняка обратят внимание.

Седьмое ноября прошло, в общем, как обычный день. Немцы «поздравили» батальон полусотней мин, к вечеру выпустили десятка два гаубичных снарядов. Один боец погиб, двое были ранены. Наши батареи тоже дали в ответ несколько залпов.

Тимофей Савенко, разозлившись, долго лежал в засаде. Немцы, словно чуя опасность, не высовывались. Блестели только линзы стереотрубы. Сержант хотел со злости размолотить стереотрубу, но зашевелился пулеметчик, и Тимофей насторожился.

Немец дал одну, другую очередь. Постреляв, высунул голову, чтобы оценить результаты. Звяканье пули о каску услышали все.

Смертельно раненный пулеметчик ворочался и стонал в своей траншее. Тимофей успел всадить из самозарядки еще две пули, опрокинул пулемет и удовлетворенно отметил в своей записной книжке:

– Пятнадцатого для ровного счета завалил. Крепкий был боров. Пулемет ворочал на все стороны. Кончился фриц!

Немцы отреагировали на смерть пулеметчика и выведенный из строя «МГ 34» минометным огнем. Тимофея попросили:

– Прекращай стрельбу. Вон ужин несут.

В честь праздника каша была с мясом, налили по сто граммов разбавленного спирта. Заслуженным бойцам старшина Снитко добавил еще.

Ночь тоже выдалась относительно спокойная. Зато девятое ноября стало не самым удачным днем для роты.

Генерал Панфилов слов на ветер не бросал. Уже к полудню восьмого ноября лейтенанта Краева вызвали в штаб батальона. Речь шла об активной обороне, а точнее, ударах, которые могли нанести по жизненно важным объектам вермахта в ближнем тылу.

– Все, что ли, роты удары наносить будут? – осторожно спросил у комбата Суханова лейтенант Краев.

– В нашем батальоне пока твоей роте поручено. Какие будут соображения?

Конкретного приказа Суханов не отдавал, зная, что энергичный командир 2 й роты обстановку знает лучше.

Сразу же отказались от плана ударить по артиллерийской батарее полевых 75 миллиметровых пушек. Цель вот она, под носом.

Но артиллеристы всегда настороже, их прикрывает пехота. Подходы к батарее заминированы, а в укрытиях дежурят два пулеметных расчета. Окопы перекрыты сверху бревнами, ходит патруль, и незамеченными подойти не удастся.

– Есть одна задумка, – сказал Краев. – Мои ребята сегодня ночью сходили в тыл. Хотели «языка» добыть, но не удалось. Зато выяснили интересную вещь. Километрах в трех от нас стоит деревенька Марфино. Там домов двадцать осталось. Фрицы разместили в ней нечто вроде резервной роты. Грузовиков штук пять стоят, бронетранспортер, и людей, то бишь фрицев, человек сто двадцать.

– Многовато. Всю роту с позиции я снимать не дам, максимум полсотни человек. Побьют их немцы. Выбирай объект попроще.

– В батарее втрое меньше людей, но они настороже. А там второй эшелон. Немцы на всех участках напирают, они там нюх потеряли, чувствуют себя как в доме отдыха. Суворов говорил, дело не в количестве, а…

– Оставь фельдмаршала в покое и не заедайся, – с раздражением проговорил Суханов. – Такой кусок тебе не по зубам.

– Этот как раз и по зубам. Отдыхают там фрицы, шнапс пьют, на губных гармошках пиликают.

– Дураки немцы! Так, что ли? Только и ждут, когда умный лейтенант Краев их гранатами забросает.

– В том-то и дело, что не ждут.

– И с чем ты туда пойдешь? С гранатами и штыками? В лучшем случае ручной пулемет захватишь с собой. Остальные должны на позициях оставаться. Автоматов у тебя сколько?

– Семь штук.

– Ты где столько набрал? В первой роте и то всего три штуки.

– Два «ППШ» и три трофейных «МП 40», – начал перечислять Краев. – Еще один обещали в разведвзводе во временное пользование дать. Ну и один автомат вы, товарищ капитан, может, выделите. Все же удачную операцию на батальон запишут.

– Выделю, – коротко ответил комбат. – Получите на складе четыре ящика гранат. Ударить надо как следует, чтобы аукнулось по всей полосе обороны.

В душе комбат Суханов не слишком одобрял затею. Немцы напирают со всех сторон. Танки прорываются то в одном, то в другом месте. А с другой стороны, генерал Панфилов прав. Пассивная оборона расхолаживает людей.

У некоторых бойцов да и командиров зарождается опасное для войны настроение. Мы немцев не трогаем, а они нас за это не обстреливают.

Под Москвой этот номер не пройдет. Если фрицы и становятся во временную оборону, то лишь затем, чтобы зализать раны и пополнить потрепанные в боях подразделения.

Сейчас пока в Марфино рота, а пройдет неделя, добавят людей, техники – и вот он, новый штурмовой батальон. Гадов надо бить, пока не очухались. Огромный фронт под Москвой не знает передышки, а Гитлер бросает в бой все новые дивизии и танковые части.

Давать немцам возможность отдохнуть и собраться с силами нельзя. В немецком тылу действуют десятки крупных и мелких диверсионных групп.

Несколько дней назад Суханов по просьбе особистов помогал перейти линию фронта одной из таких групп. Это был комсомольский диверсионный отряд (так они себя называли). Комбат с сомнением оглядел их.

Одиннадцать парней и девушек в возрасте 17–19 лет. Суханова удивило их вооружение: два или три карабина, гранаты и «наганы». Ребята несли увесистые мешки со взрывчаткой. Было видно, что все они подготовлены спешно, а встреча с немецким охранением закончится для них трагично.

«Наганами» и гранатами они отбиться не смогут. Старший группы, паренек в очках, с комсомольским значком на телогрейке, солидно объяснял, что главная их задача – диверсии на дорогах.

– Избегайте встречных боев, – не выдержал комбат. – Вам придется туго. Маскируйтесь и ни шагу без разведки.

– А карабины на что? У нас ребята за двести метров пули в «десятки» всаживают. Из «наганов» все хорошо стреляют. Отпор дадим, не сомневайтесь.

Живы ли эти ребята и девушки? Они пока не представляют, с каким опасным врагом им придется столкнуться.

На задание был направлен взвод Ивана Коржака, которому недавно присвоили звание «младший лейтенант». Взвод усилили отделением саперов. Кроме ручного пулемета Краев передал Коржаку все семь имевшихся в роте автоматов.

Но к трем трофейным «МП 40» имелось всего по два магазина. Автоматы «ППШ» по штату были оснащены двумя дисками каждый. Основные надежды возлагались на гранаты: «РГД 33» и «лимонки».

Снегу в лесу было пока немного, идти было легко. Но Коржак придерживал людей. Впереди шла разведка и несколько саперов.

Опасались мин, но постоянное перемещение наших и немецких войск не давало возможности минировать местность. Шли по густому хвойному лесу. Луна освещала бойцов в маскировочных халатах.

Несмотря на мороз, красноармейцы были обуты в ботинки с обмотками и сапоги. Валенки затрудняли движение, как и шинели. Старшина Снитко раздобыл десятка два бушлатов. Некоторые были в легких телогрейках, холода пока никто не чувствовал.

Тимофей Савенко со своей самозарядной «СВТ» шел впереди своего отделения. Кроме винтовки нес штук шесть гранат и замотанную в тряпки бутылку с бензином.

Миновали линию фронта, выбрав для этого глухой участок леса. Приостановились, чутко вслушиваясь в ночные звуки. Животные, потревоженные войной, давно покинули эти места. Стояла недобрая тишина.

Лишь высоко в небе слышался гул авиационных двигателей, немецкая эскадрилья летела бомбить Москву.

Спустя какое-то время послышался треск зениток. Коржак приказал ускорить шаг. На немецкий пост наткнулись неожиданно. Германские солдаты всегда отличались своей дисциплиной, но мороз в пятнадцать-двадцать градусов казался им невыносимым.

Один из солдат топтался в снегу, подбадривая своего товарища, который, нахохлившись, сидел на упавшем дереве. Если бы не это топтание и голос часового, разведчики столкнулись бы с постом. Они замерли. Подошел Коржак и тихо приказал сержанту-разведчику:

– Я – слева, ты – справа. Пока зенитки ведут огонь, берем их в два ножа.

Разведчик, рослый, крепкий парень, согласно кивнул. Осторожно обошли пост с двух сторон и кинулись на часовых. Немец, сидевший на поваленном дереве и дремавший, ничего не успел понять.

Сержант, зажав ему рот, ударил ножом под ребра. Тело на секунду напряглось, затем обмякло и сползло в снег.

Зато второй часовой оказался крепким и подготовленным солдатом. Он услышал, а может, почувствовал опасность и резко обернулся. Сдернул с плеча винтовку с примкнутым штыком и выкрикнул:

– Аларм! (Тревога!)

Он бы докричался до своих, но мороз заглушил голос. Он скорее прохрипел, чем крикнул. А штык блеснувшей полоской мелькнул, едва не пронзив Коржака. Младший лейтенант отшатнулся, и, поскользнувшись, упал в снег. Сугроб был глубокий, Коржак не сразу поднялся.

И здесь не слишком опытный немец сделал ошибку. Он мог достать Коржака штыком, добить его, но увидел второго разведчика.

Не надеясь, что сумеет справиться с обоими, часовой стал снимать заряженную винтовку с предохранителя. Предохранитель примерз и поддавался с трудом.

Иван Коржак, схватившись за ствол винтовки, вскочил и нанес удар ножом. Со спины подбежал разведчик. Через полминуты все было кончено.

– Чуть не сорвалось все, – выдохнул сержант. – Чуткий фриц оказался.

– Да и я не так сработал, – сказал Коржак. – Ладно, забираем гранаты и вперед, пока тревогу не подняли.

Если с первым постом справились худо-бедно без лишнего шума, то при окружении остатков сгоревшей деревни Марфино, где находились немцы из роты резерва, все пошло не так удачно, как рассчитывали.

Один из бойцов задел ногой проволоку с привязанными к ней консервными банками. Простой, но надежный способ поднять шум, известный еще в Первую мировую войну.

Красноармеец сразу остановился, увидев впереди еще один ряд проволоки. На бряцанье банки обратил внимание немец из ближнего дома.

Видимо, он нес дежурство, вышел на крыльцо с автоматом на изготовку и окликнул бойца:

– Юрген, это ты шляешься?

Красноармеец понял, что через несколько секунд немец определит – появились русские. Поднимать шум раньше времени не хотелось, но и другого выхода не оставалось. Боец, прицелившись, выстрелил из винтовки и ранил немца. Тот успел дать ответную очередь, боец с трудом удержался на ногах – пуля угодила в бок.

Понимая, что подвел товарищей, красноармеец бросил уже не нужную винтовку и, зажимая рану, из последних сил добежал до дома. Он сумел швырнуть две гранаты. Осколками изрешетило двух немецких солдат, выскочивших на шум.

Автоматная очередь срезала бойца. Он пытался бросить последнюю имевшуюся у него «лимонку», но она взорвалась у него под ногами.

По команде Ивана Коржака взвод открыл огонь из винтовок и автоматов. Полетели гранаты и бутылки с бензином.

В первые же минуты были убиты и ранены десятка полтора немецких солдат. Но дисциплина сыграла свою роль. В ответ ударили винтовочные выстрелы. Из двух окон выбили доски и открыли огонь пулеметы.

Антон Федосеев, рыжеволосый, мощный в плечах, швырнул противотанковую гранату. Она ударилась немного ниже подоконника. Взрыв перекосил оконный проем, подбросил и смял пулемет, раскидал расчет.

Приблизиться к другому пулемету не удавалось. Двое бойцов упали на снег, который сразу почернел от крови. Ручные гранаты, взорвавшиеся перед домом, лишь сорвали наличники и обрушили завалинку.

Один из домов загорелся от бутылки с бензином. В огонь швырнули еще одну бутылку. Пламя охватило стену, а из дверей и окон стали выскакивать немцы, стреляя на ходу.

Иван Коржак понимал, что у него остались считаные минуты. Обороняющиеся пока оставались в домах, но вскоре выскочат наружу, и начнется неравный бой среди построек, плетней и деревьев.

– Их надо прикончить в домах!

Это кричал Федосеев Антон. Пуля разорвала бушлат, прошла вскользь по руке. Антон с руганью запустил «лимонку» в окно. Затем еще одну гранату, которая взорвалась на ступеньках, свалив автоматчика.

Стену одного из домов проломили противотанковой гранатой. Несколько убитых и тяжелораненых остались внутри. Человек двенадцать выскочили наружу. Большинство из них были контужены, оглушены. Они попали под огонь автоматов, винтовок и все остались на снегу, который таял и парил от вытекающей крови.

Но дальше все пошло не в пользу нападавших. Офицеры навели порядок. Суматоха, растерянность от внезапного нападения сменились организованным отпором. Из окон стреляли почти в упор из автоматов, бросали гранаты.

На крыльцо одного из домов выскочили четверо солдат во главе с фельдфебелем. Рослый солдат, держа на весу ручной пулемет «дрейзе», опустошал барабанный магазин на 75 зарядов.

Автоматчики вели огонь частыми очередями. Это был огневой кулак, который валил в снег одного бойца за другим. В них стреляли, кого-то ранили, но остальные продолжали вести огонь, не обращая внимания на раны.

Несколько солдат устанавливали пулемет на крыше бронетранспортера. Завелся прогретый двигатель. Коржак подозвал Тимофея Савенко.

– Возьми бойца и прикончи этот гроб на гусеницах, пока он не открыл огонь.

Сержант-алтаец согласно кивнул и, захватив красноармейца, побежал к тяжелому восьмитонному «ганомагу», который мог понаделать дел, если его вовремя не остановить.

Тимофей, забежав с кормы, бросил в десантный отсек бутылку с бензином и следом гранату. Бросок был удачный, отсек загорелся, через борта выпрыгивали горящие немецкие солдаты и катались в снегу, сбивая огонь.

Помощник из молодых красноармейцев успел лишь поставить связку из трех гранат «РГД 33» на боевой взвод. Попытался бросить ее, но угодил под автоматную очередь.

Сильный взрыв смял тело парня, оторвал руку, но и «ганомаг» остановился. Водитель и помощник пытались ручными огнетушителями погасить пламя.

От детонации трещали и взрывались патроны, гранаты на поясе убитого немца. Тимофей, сдернув с плеча самозарядку «СВТ», выстрелил в механика-водителя.

Ефрейтор из экипажа, сбросив с себя горящую шинель, взвел затвор автомата.

– Жри! Семнадцатым по счету будешь.

Пуля свалила ефрейтора в снег. Тимофей хладнокровно добил еще двоих контуженых солдат, подобрал автомат и сунул за голенища сапог несколько запасных магазинов.

«Ганомаг» горел. Оглядев машину, в которой пламя пробивалось к двигателю, сержант Савенко побежал к домам, где продолжался бой.

Там дела обстояли неважно. Взвод Ивана Коржака нанес в начале боя крепкий удар, и немцы понесли немалые потери. Однако тройное численное преимущество и опыт немецких солдат переломили ход боя.

К этому примешивалась злость солдат вермахта и желание отомстить за убитых камрадов, которые лежали в снегу и остались в горящих домах.

– Отходим, – дал команду младший лейтенант Коржак.

Но это оказалось не так просто. Немцы преследовали отступающий взвод. Их удерживал пулеметным огнем из трофейного «МГ 34» Антон Федосеев.

Уносили тяжелораненых, захваченное оружие. Тимофей Савенко, пристроившись за сосной, поймал в прицел капитана, командира роты, и сумел его ранить в плечо.

Это замедлило преследование, и остатки взвода сумели скрыться в ночном лесу.

Утром подводили итоги. Погибли четырнадцать бойцов, восемь раненых отправили в санбат. В бою потеряли половину взвода. Количество немецких потерь было неизвестно. Коржак, прикинув результаты и опросив бойцов, доложил Краеву:

– Думаю, десятка четыре убитых и тяжелораненых фрицы потеряли. Поначалу мы крепко ударили. Это уже после немцы опомнились, и пришлось отступать.

Подумав, Коржак добавил:

– Я ведь рассчитывал, что мы этот гарнизон целиком сметем. Гранаты в окна, бутылки с бензином, да и плюс семь автоматов. Только не так все просто. Гранатами всего два дома развалить сумели. Думали, немцы в одних подштанниках выскакивать будут, а они с автоматами и винтовками наготове.

Андрей Краев слушал товарища, который откровенно говорил о своих ошибках.

– Недооценили мы фрицев. К трофейным автоматам патроны через десяток минут кончились. Гранаты швыряли как попало. Бросим, а она от стенки отскакивает и едва не под ногами у нас взрывается.

– Ладно, хватит каяться. Главная ошибка – не надо было лезть на такой большой гарнизон. Самонадеянность… выбрали бы цель поменьше. А с другой стороны, ударили вы крепко. Сорок убитых и раненых – это немало. Фрицы к таким потерям не привыкли. До сих пор ракеты пускают, и пулеметы никак не замолкнут. Надо их иногда встряхивать. Правильно генерал Панфилов говорит.

В штабе полка удар по немецким тылам оценили. По слухам, доложили Панфилову и тот с одобрением отметил:

– Так и надо. Пусть немцы знают, куда влезли. С них спесь надо постоянно сбивать. А то некоторые в обороне сидят и боятся лишний раз стрельнуть, чтобы ответ от немцев не получить.

Вечером в роте собрали небольшой ужин в честь отличившихся бойцов. Сварили картошки с мясом, малость выпили.

Андрей Краев с Настей пошли прогуляться. Уединиться было негде, землянки были забиты ранеными – по всей полосе обороны дивизии шли непрерывные бои.

И сейчас летели с воем высоко над головой снаряды. Немцы нащупали какую-то цель и обстреливали ее.

Сидели, прижавшись друг к другу, под сосной, слушая, как осколки шлепаются о землю, сбивают ветки.

– У нас санитарке сегодня ногу миной оторвало, – рассказывала Настя. – По щиколотку. Она так плакала, вешаться хотела. «Кому я без ноги нужна!» А ей всего девятнадцать лет.

Андрей хотел сказать что-то бодрое, но вместо этого прижал девушку к себе.

– Не надо, Настя. Давай про что-нибудь хорошее. Я люблю тебя. Закончится война, поженимся. Я о тебе родителям уже написал, они не против. У нас дом в поселке хороший, Волга рядом.

– Никогда эта война не закончится, – с горечью проговорила Настя. – А если когда и закончится, то мы до победы не доживем. У тебя во взводе сегодня двадцать с лишним человек погибли, а сколько еще в госпитале умрут? Когда-нибудь и наша очередь настанет, а ты про свадьбу-женитьбу пустые разговоры ведешь.

Настя была не в настроении, но постепенно приходила в себя. Молодость берет свое, не хотелось думать о плохом. Она даже смеялась над какими-то анекдотами и шутками Андрея.

Закончилось тем, что она встала и потянула его за собой.

– Пойдем?

– Куда? У меня всего час остался, в роту возвращаться надо.

– Успеем за час. Я девчонок погулять выгоню, побудем вдвоем. Когда еще возможность будет, неизвестно.

И они зашагали к землянке медсестер, держась за руки и улыбаясь.

Глава 8

Героев было не только двадцать восемь

Шестнадцатого ноября немецкие войска находились у Волоколамского шоссе. Они рассчитывали с ходу прорвать оборону и ворваться в Москву. 316 я дивизия генерала Панфилова преградила им дорогу. Приказ был категоричный – задержать немцев во что бы то ни стало.

1075 й стрелковый полк полковника Карпова занимал оборону на линии высота 251 – село Петелино – разъезд Дубосеково. По данным разведки, немецким командованием для удара были сконцентрированы около восьмидесяти танков, штурмовых орудий и бронетранспортеров.

По каким-то своим соображениям немцы придержали бронетехнику. Возможно, они опасались угодить под огонь артиллерийской засады перед решающим броском.

На рассвете началась бомбежка. Бомбы рассеивались по всей линии обороны. Затем четвертая рота, которую возглавляли капитан Павел Гундилович и политрук Василий Клочков, не менее двух часов отбивала атаку немецких автоматчиков.

Бой начался с утра. Немцы изменили тактику и наступали цепями, в полный рост. Это было что-то вроде психической атаки, которую поддерживали пулеметы. Да и сами наступающие вели плотный огонь из автоматов.

Очевидцы рассказывали, что скорее всего это была какая-то элитная часть. Солдаты были высокого роста, в белых маскировочных куртках. Шли размеренным шагом, а огонь не прекращался ни на минуту.

Некоторые шагали, выставив винтовки с примкнутыми штыками, но большинство имели автоматы. Пулеметные расчеты сопровождали наступающие цели. Выбирали укрытия, вели прицельный огонь, затем двигались дальше.

В 4 й роте имелись два станковых и несколько ручных пулеметов. Автоматов насчитывалось единицы. Основная надежда была на старые безотказные «максимы» и трехлинейки. Василий Клочков хотел подпустить немецкую цепь поближе и уничтожить ее кинжальным огнем.

Более опытный Павел Гундилович отрицательно покачал головой:

– Этих близко подпускать нельзя. Они в себе уверены. Если чувствуют возможность приблизиться, просочатся через низины или рывком последнюю сотню метров одолеют.

Открыли огонь станковый «максим», два ручных пулемета Дегтярева, стрелки в окопах, вооруженные трехлинейками. Свалился один, другой немец. Очередь «максима» накрыла шагавшего впереди унтер-офицера.

Но и рота несла потери, особенно от огня скорострельных пулеметов «МГ 34».

Командир пулеметного расчета Иван Москаленко сумел прижать очередями своего «максима» идущих в первых рядах немецких солдат. Цепь смешалась, несколько человек были убиты и ранены.

Левый фланг немецкой цепи уже не шел, а бежал, непрерывно стреляя. Пули сметали брустверы, ранили одного бойца в голову, у второго перебило ключицу. Он лежал на дне окопа и звал санитара.

Видя, что винтовочный огонь ослаб, а ручной пулемет замолчал, Павел Гундилович под пулями добежал до пулеметного расчета. Сержант из недавнего пополнения был убит, а второй номер возился с заклинившим затвором.

Обжигаясь об горячий металл, чертыхался и ничего не мог сделать. Капитан знал, что «дегтяревы» при интенсивной стрельбе быстро перегреваются.

– Давай пулемет сюда. Я ведь напоминал, не стреляйте длинными очередями. Заклинит!

– Как же стрелять? – смахнул пот с лица парень лет восемнадцати. – Немец прет без остановки.

Командир роты поддел ножом застрявшую гильзу и выбил ее из казенника.

– Сколько дисков осталось?

– Один полный и второй вот, наполовину.

– Набивай пустые диски, – скомандовал Гундилович.

Сам он открыл огонь из своего «ППШ», давая возможность пулемету остыть. До немцев оставалось метров сто пятьдесят. Ближе их не подпустили.

Но те, кто посмелее, ползли, находя низины и прячась за кустарником. Этот фланг становился самым опасным.

– Передайте по цепи Клочкову, – приказал бойцу капитан. – Пусть продвигается сюда и усилит огонь.

Василий Клочков команды схватывал на лету.

– Емцов Петро, давай за мной. Там фрицы наших прижимают.

Политрук бежал вдоль линии окопов посылая очереди из трофейного «МП 40». На бегу сменил магазин, ударил длинной очередью. Пули свистели рядом, простегнуло рукав, но Василий Клочков вместе с Петром Емцовым добежали до окопа командира роты.

– Василий, – показал капитан. – Вон за тем бугорком шайка, голов с десяток скопилось. Чую, хотят под прикрытием «машингевера» рывок сделать. Не давайте им высунуться, и организуй удар с фланга.

Пока Клочков собирал команду, Петр Емцов, один из лучших стрелков в роте, пристроился в освободившемся окопе.

Он обладал выдержкой опытного охотника и не торопился. Немцы вели огонь, не высовываясь, только изредка мелькали верхушки касок.

«Ну, давайте, чего ждете?» – шептал сержант, пристроив винтовку в узкую выемку.

На бугор выполз солдат с ручным пулеметом «дрейзе». Для своего размера пулемет был довольно тяжелым (десять килограммов веса), имел скорострельность пятьсот выстрелов в минуту и хорошую прицельную дальность.

Немецкий пулеметчик дал несколько очередей, пули прошивали брустверы. Одна, пройдя сквозь полуметровый слой земли, сплющенным комочком пробила каску, разорвала шапку и контузила красноармейца Ивана Шадрина, земляка Емцова.

Пока он перевязывал рану, немецкий пулеметчик опустошал барабанный магазин на 75 зарядов, солдаты из его отделения снова поползли вперед.

Петр Емцов не успел достать пулеметчика, тот снова скрылся, чтобы перезарядить свой «машингевер». Но поймал на мушку ползущего впереди немца и угодил пулей ему в бедро.

Раненый, извиваясь от боли, пытался добраться до ближайшего укрытия. Пулеметчик снова высунулся. На этот раз опытный охотник Петр Емцов перехватил его на верхушке бугра.

Пуля пробила навылет грудь, и немец уткнулся лицом в снег, продолжая сжимать рукоятку. Второй номер тянул приклад к себе, но тут же выпустил его, когда пуля взметнула фонтанчик снега рядом с ним.

Судя по всему, офицер заставил его повторить попытку. Зная, что находится под прицелом, второй номер потянул на себя и пулемет, и убитого камрада.

Для этого ему пришлось приподняться. В него выстрелили одновременно Емцов и Шадрин, не успевший закончить перевязку. Теперь возле пулемета лежали двое убитых, а обозленный потерями офицер приказал открыть огонь из всех стволов.

Его тронул за плечо радист и протянул трубку рации. На связь вышел командир батальона.

– Курт, пробивайся вперед и занимай разъезд. Или без танков твоя рота ничего не может сделать? Втопчи их в землю, там же полуграмотные азиаты с винтовками.

Обер-лейтенант был молод и звание получил недавно. Он знал, что за смелые действия здесь, под Москвой, его не оставят без очередной награды. На карту поставлено многое, придется идти в лобовую атаку.

В туго перепоясанной теплой куртке с белым маскировочным чехлом, обер-лейтенант проверил автомат, запасные магазины. На поясе висела кобура и две гранаты.

Пулемет уже вытащили. Оба пулеметчика лежали в стороне, маскхалаты были пропитаны кровью.

– Обоих наповал, – доложил обер-лейтенанту фельдфебель. – И оба воевали в полку еще с тридцать девятого.

– По зеленой ракете вся рота и приданные отделения начинают атаку. Обратного хода нет. Ясно?

– Ясно, – морщил лоб фельдфебель. – У русских два станковых пулемета и штук пять ручных.

– Мы сблизились, и это уже не имеет значения. Последний рывок.

Но рывка не получилось. Огонь из русских окопов был слишком плотный. Обер-лейтенант не мог отступить, он бежал впереди и даже успел дать очередь в неосторожно высунувшегося русского солдата.

Атака захлебнулась. По приказу сверху ее снова повторили, но подобраться ближе чем на восемьдесят-сто метров не удавалось.

Политрук Клочков давно опустошил магазины трофейного «МП 40» и стрелял из обычной трехлинейки. Большое дело, когда командиры находятся вместе со своими бойцами.

Капитан Гундилович и политрук Клочков вели бой, и, глядя на них, упорно держала позиции вся рота. Наступающая немецкая рота, понеся потери, вставать в рост и демонстрировать арийскую решимость уже не рисковала.

Пуля из винтовки за сто метров точно найдет цель и пробьет тело навылет. Немцы стреляли из укрытий, многие бросали гранаты-«колотушки». В опытных руках они летели довольно далеко, но до окопов не долетали.

Зато вокруг стоял сплошной треск. Когда обер-лейтенанта в очередной раз вызвал командир батальона, он одобрительно заметил:

– Бой идет! Нажимайте, скоро они побегут.

– У меня шестнадцать убитых плюс раненые.

– Я слышу, тебе туго приходится. Окружайте русских с флангов, они боятся окружения.

Но умный совет командира батальона не помог. Слишком большие потери понесла штурмовая рота. После боя, который длился не менее двух часов, обер-лейтенант вынужден был дать приказ об отходе.

В различных воспоминаниях приводятся разные цифры немецких потерь. И шестьдесят, и восемьдесят убитых. Скорее всего немецкие потери были меньше, но неоспорим тот факт, что первый удар с целью занять разъезд Дубосеково и оттеснить русских не удался.

Рота капитана Гундиловича хоронила своих погибших. Старшина вместе с помощниками подвезли несколько ящиков патронов, гранаты, еду и махорку.

Потери были пока невелики, но и немцы на участке второго батальона еще не ввели в бой главные силы.

Капитан сходил на батарею Сташкова. Старый артиллерист вместо прежних, разбитых в бою орудий получил четыре 75 миллиметровых французских пушки системы Шнейдера.

Было сразу видно, что пушки старые, порядком изношенные. Но подремонтированные, с массивными резиновыми колесами.

Матвей Сташков, как всегда, не унывал, посмеивался.

– Воевать можно, хотя старушки образца 1897 года. Зато вес небольшой и скорострельность неплохая. Боюсь только, со снарядами проблемы будут.

– Значит, опять вместе? – протягивая Сташкову папиросу, спросил Павел Гундилович.

– Не знаю. Вырыли запасные капониры, снарядами запаслись. Но говорят, нас под Нелидово перебрасывать собираются.

– А мы от немецких танков гранатами и бутылками с «КС» отбиваться будем?

– Точно пока неизвестно. Может, оставят с вами.

Слухи о том, что батарею могут забрать, окончательно испортили настроение. Ждали танковую атаку. Где-то правее не умолкал бой, слышались орудийные выстрелы, гул множества моторов.

– Ладно, пойду в роту, – заторопился Павел Гундилович. – Но я на тебя все же надеюсь.

Он добежал до своей роты, когда началась бомбежка. Взрывы поднимали фонтаны земли и дыма по всей линии обороны полка. Политрук Клочков провожал глазами выходящие из пике немецкие двухмоторные бомбардировщики «Хейнкель 111».

Бомбы летели с высоты километра. В основном тяжелые: стокилограммовые и «двухсотпятидесятки». Мощные удары сотрясали землю, людей подбрасывало и ударяло о стенки окопов.

Затем прошли штук шесть уже давно знакомых «мессершмиттов». Истребители на большой скорости сбросили целую серию осколочных авиабомб весом от десяти до двадцати пяти килограммов.

Бомбы ложились довольно точно, над окопами поднялась сплошная полоса дыма и взрывов. Затем «мессеры» прошли еще раз, обстреливая окопы из пушек и пулеметов.

Налет тяжелых бомбардировщиков был больше рассчитан на психическое воздействие. Чтобы грохотом, сотрясением земли оглушить, посеять страх своей мощью. «Мессершмитты», опускаясь до высоты двухсот метров, наносили более точные удары.

Несколько бомб взорвались в окопах и траншеях, заваливая землей изорванные тела погибших. Пушечные снаряды пробивали брустверы и слой земли, доставая бойцов на дне окопов. Патронов пилоты люфтваффе тоже не жалели, трассы шли, сменяя друг друга, перехлестывая укрытия.

Затем началась танковая атака. Бой шел по всей полосе обороны. Батарея капитана Сташкова была неплохо замаскирована. Все четыре орудия уцелели, хотя имелись потери среди личного состава.

Передовая группа танков, в основном «Т 3» и несколько тяжелых «Т 4», не заметив батарею, на скорости приблизились к ней на 400–500 метров.

Характер боя 16 ноября был иным. Как и автоматчики утром, танкисты имели жесткий приказ прорвать оборону и двигаться на Москву.

Подпустив головные танки еще метров на сто, капитан Сташков приказал открыть огонь. Машины, не сбавляя скорость, шли вперед, усилив огонь из пушек и пулеметов.

Снаряды взрывались возле капониров. Пулеметные очереди били, как долото, по небольшим щитам, градом летели осколки.

Мало кто знал, что 12 ноября состоялось совещание командования немецких армейских групп. Обсуждался вопрос, продолжить наступление на Москву или закрепиться на достигнутых рубежах и дожидаться весны. Это говорило о том, что генералы вермахта сомневались в способности своих войск завершить операцию «Тайфун».

Для таких сомнений имелись веские причины: большие потери в живой силе и бронетехнике, утрата быстрых наступательных возможностей, подорванный боевой дух значительной части немецких войск.

После долгих обсуждений пришли к выводу, что, остановившись в снегах в 50 километрах от Москвы, германская армия окончательно потеряет боевой дух.

Признали более целесообразным продолжить наступление. «Сделать последнюю попытку» – как выражались некоторые генералы. И удар нанести, невзирая ни на какие потери. Цель – взятие Москвы – должна быть решающей в настрое каждого солдата и офицера.

После этого развернулись ожесточенные бои, когда на потери уже не смотрели.

Батарея капитана Сташкова вела непрерывный огонь. Удалось подбить два тяжелых «Т 4». Один стоял с разорванной гусеницей и вывернутым ведущим колесом.

Вторая машина загорелась, но танкисты сумели погасить огонь и отогнать продырявленный в двух местах «панцер» в безопасное место.

Но «Т 4» с поврежденной ходовой частью продолжал посылать снаряд за снарядом – его вооружение действовало исправно. И дело было не только в решимости экипажа, который знал, что через считаные минуты очередной снаряд русской батареи добьет их машину.

Командиры танков, и в первую очередь тяжелых, получили приказ, что, как и русские танковые экипажи, они должны сражаться, пока действует вооружение.

Этот приказ казался многим танкистам неразумным. Человеческая жизнь дороже подбитой машины. Это русским наплевать на потери, но жизнь арийца надо ценить гораздо выше.

Возможно, так думал и командир «Т 4». Он с тоской рассчитывал, что остальные танки добьют эту проклятую батарею с ее старыми пушками. Одна уже разбита прямым попаданием. Возле других суетятся неполные расчеты, осколки и пули уже вывели из строя часть артиллеристов.

Но если немцы получили приказ сражаться, невзирая на потери, совсем недавно, то красноармейцы и командиры Красной армии дрались до последнего человека уже давно.

Матвей Сташков навел ствол пушки в основание башни. Над головой просвистела пулеметная очередь.

– Вот гады! Прицелиться не дают, – бормотал старый артиллерист, нажимая на спуск.

Бронебойный снаряд врезался со скоростью 770 метров в секунду, пробил основание башни и бешено закрутился в узком пространстве боевого отделения, калеча экипаж. Раскаленный до малинового свечения, он зажигал тряпье, смял гильзу в боеукладке.

Мгновенно вспыхнул порох в одной-другой гильзе, сдетонировали несколько снарядов. Но старый артиллерист Сташков не успел порадоваться победе.

Еще один танк возник в перекрестье прицела. Капитан услышал, как лязгнул затвор, загоняя в казенник очередной снаряд. Заряжающий действовал четко. Оставалось немного подвести прицел и нажать на спуск. Всего несколько секунд. Но этих секунд у Матвея Игнатьевича Сташкова не хватало, и, похоже, они могли стать последними в его жизни.

Михаил Шишкин и двое бойцов из роты Гундиловича бросили противотанковые гранаты в прорвавшийся «Т 3» почти одновременно.

Одна взорвалась на броне и снесла курсовой пулемет. Вторая рванула у кормы, тоже не причинив особого вреда. Третья подкатилась под гусеницы, но не сработала. Видимо, молодой боец не поставил ее на боевой взвод.

Танк встряхнуло, сбило прицел, а двухкилограммовый 50 миллиметровый снаряд с воем пронесся над головой Сташкова и взорвался на верху капонира.

Капитана Сташкова тоже крепко тряхнуло, и он промахнулся. Расстояние между танком и орудием сократилось до ста метров. Новые снаряды, которые вогнали в казенники заряжающие, стали бы для кого-то смертельными.

Но вмешался лейтенант Жердев. Вместе с расчетом он сумел развернуть 75 миллиметровку за считаные секунды и выстрелил, едва успев прицелиться.

Болванка пробила, вывернула башенный боковой люк. Тело наводчика с оторванной рукой слетело с сиденья. Снаряд расплющился о казенник орудия, раскидав в стороны веер огненных брызг и осколков.

Сумел выскочить лишь механик-водитель, а танк через несколько минут загорелся.

Однако судьба батареи Матвея Сташкова была уже решена. Сразу три танка (из них один тяжелый «Т 4») шли на нее, стреляя на ходу. Немного приотстав, двигался девятитонный бронетранспортер «ганомаг» со спаренным пулеметом.

Прямое попадание снаряда подбросило и опрокинуло орудие. Два оставшихся вели ответный огонь и подожгли «Т 3». Ответный снаряд тяжелого танка «Т 4» разнес соседнюю пушку.

Огонь велся с расстояния не более ста метров, и осколочный снаряд уничтожил не только пушку, но и почти весь расчет. «Т 4» продолжал свой бег, подминая землю отполированными гусеницами.

– Дави русских артиллеристов, – дал команду механику командир танка.

Лейтенант Жердев, с перебитой ногой, видел, как «панцер» раздавил убитого наводчика, сплющил и раздробил ноги контуженному сержанту. Тот кричал, затем крик внезапно оборвался, а «Т 4» вспахивая мерзлую землю, круто развернулся в сторону лейтенанта Жердева.

В такие секунды в человеке смешиваются страх, отчаяние и попытка уйти от смерти. В кобуре лейтенанта имелся «наган», но он бы не помог. Леонид нащупал один из разбросанных вокруг снарядов. Удивительно, но у него хватило сил приподняться и выставить перед собой как винтовку со штыком снаряд с остроносой фугасной головкой.

Механик-водитель уже сворачивал в сторону, слыша, как кричит над ухом командир танка, которого он не любил за укоренившуюся привычку давить гусеницами живых и мертвых.

– Сворачивай, этот сумасшедший нас взорвет!

Крутнувшиеся гусеницы, выбросив фонтан земли и грязного снега, лязгнули в метре от истекающего кровью долговязого русского лейтенанта, который решил драться до конца и взорвать себя вместе с вражеским танком.

– Добей его, – приказал немецкий лейтенант заряжающему.

Унтер-офицер не хотел вылезать, да и останавливаться было нежелательно. Продолжала вести огонь уцелевшая русская пушка. Но двадцатилетний лейтенант был намерен отомстить за пережитый страх, когда он чуть не наехал на шестикилограммовый фугас со взрывателем.

Танк остановился, унтер-офицер с укороченным автоматом целился в русского лейтенанта. Тот тяжело дышал и по-прежнему сжимал в руках снаряд.

У короткого автомата, которыми вооружали часть танковых экипажей, был неточный бой, а ствол разбрасывал пули в стороны. Можно легко угодить в снаряд, до которого было не более десятка метров.

Унтер крикнул русскому лейтенанту:

– Брось снаряд! Слышишь?

– Слышу, – рассмеялся странным булькающим смехом тяжелораненый офицер.

И с силой толкнул снаряд, который покатился к танку. Заряжающий дал одну и вторую очередь. Смерть лейтенанта Леонида Жердева была быстрой и почти безболезненной. Тоска по родным, желание жить ушли раньше, когда возле него остановился танк и немецкий танкист передернул затвор автомата.

Но и унтер-офицер пережил лейтенанта на несколько минут. Вокруг шел бой, стреляли из пулеметов, винтовок.

Уцелевший артиллерист, прячась в воронке, поймал в прицел карабина танкиста, который вылез на броню, чтобы оттолкнуть фугас, если он докатится до «панцера». Но снаряд уткнулся в тело одного из погибших, а унтер-офицер торопливо полез в боковой люк.

Он уже втиснулся на три четверти в башню. Наружу торчал обтянутый комбинезоном зад и ноги в шипованных башмаках.

Артиллерист, это был наводчик одного из разбитых орудий, был метким стрелком. Пуля прошила комбинезон и вошла в бедро, раздробив кость. Это была тяжелая рана, из которой вытекала черная кровь, пропитывая добротный комбинезон.

Наводчик выстрелил еще два раза и пробил ладонь одного из танкистов, втаскивающих обмякшее тело камрада.

– Вперед, – скомандовал лейтенант. – И закройте немедленно люк, пока нас не перебили из винтовок.

Основная часть роты, не считая подбитых и горевших танков, уже ушла вперед. «Т 4» их догонял, потому что лейтенант был заместителем командира танковой роты.

Отъехав с полкилометра, остановились, чтобы посовещаться. Вытащили наружу тело заряжающего, который уже потерял столько крови, что побелел и не мог двигаться.

Капитан, командир роты, оглядывал окрестности в бинокль. Из шестнадцати танков уцелели девять. Из них три легких чешских «Т 38».

Ротный связался с командиром батальона и уточнил направление движения. Заодно сообщил, что два танка повреждены и требуют ремонта.

– Сам справишься?

– Так точно. Потребуется час или полтора.

– Хорошо. Найдите укрытие и ждите дальнейших команд.

Ничего хорошего как раз и не было. Большинство машин танкового полка не смогли продвинуться вперед и завязли позади.

Из-за перелеска равномерно ухали русские гаубицы, посылая тяжелые 122 миллиметровые фугасы.

Рота капитана Гундиловича продолжала отбивать атаку пехоты. Она понесла большие потери, но отступать никто не собирался. Артиллерии почти не оставалось.

Глава 9

Подвиг двадцать восьми панфиловцев

В тот день 16 ноября 1941 года получилось так, что 4 я рота, сражавшаяся у разъезда Дубосеково, оказалась разрезанной на две части. Капитан Гундилович позвал политрука Клочкова:

– Василий, там практически один взвод ведет бой. Командир жив или нет, неизвестно. Возьми четырех бойцов, ручной пулемет и попытайся пробиться к ним. Примешь на себя командование.

Ни командир роты, ни его политрук не знали, что расстаются навсегда. На прощанье обнялись, и Клочков с четырьмя красноармейцами побежал вдоль лесополосы. С собой у них был ручной пулемет и гранаты.

Перебегая через дорогу, угодили под огонь немецких автоматчиков. Один из красноармейцев был тяжело ранен, но небольшую группу Клочкова спасло то, что немцы поторопились и открыли огонь издалека.

– Сколько их там? – прикидывал Клочков.

Петр Емцов с его острым зрением охотника насчитал шесть человек. Двести пятьдесят метров для немецкого автомата «МП 40» расстояние довольно большое. Короткий ствол рассеивает пули, которые взбивали фонтанчики снега, срезали кусты.

– Что с раненым? – спросил политрук, держа на прицеле железнодорожную будку и кладку шпал, откуда вели огонь автоматчики.

– Разрывная пуля в живот. Отходит парень, – сказал один из бойцов.

Германская армия была единственной армией в Европе, которая использовала разрывные пули в стрелковом оружии. Попадание в грудь или в живот означало смерть. Десятки мелких, порой почти невидимых осколков пробивали легкие, кишечник, и даже своевременная доставка в санбат не могла спасти человека. А что говорить о полевых условиях? Здесь люди умирали долго и мучительно.

У Клочкова был автомат «ППШ», более прицельный, чем немецкие «МП 40». Увидев высунувшегося немца, дал очередь. Из кирпичной стены будки брызнуло крошево, но в окошко, откуда стреляли, он не попал.

– Василий, не трать патроны, – подполз к Клочкову Петр Емцов. – Обойдите, если сможете, фрицев справа, а я отсюда попробую их достать.

Политрук вместе с двумя красноармейцами отползли в низину, а затем, пригнувшись, побежали к будке, обходя ее с фланга. Немцы снова открыли огонь, а Петр Емцов поймал в прорезь прицела высунувшегося автоматчика.

Пуля, звякнув, пробила каску. Неизвестно, был немец убит или ранен. Он исчез и больше не появлялся. Емцов стрелял редко, но точно.

Унтер-офицер, старший в группе, едва не угодил под пулю, которая отколола щепку от шпалы. Острый просмоленный конец вонзился в щеку. Рана была так себе, но когда унтер выдернул щепку, брызнула кровь.

К нему на помощь подбежал один из солдат и едва увернулся от пули. Увидев, что маленький гарнизон возле будки растерян, Клочков установил на сошки ручной пулемет и дал несколько очередей. Продолжал стрелять Петр Емцов и тяжело ранил унтер-офицера.

Это была уже не щепка, а пуля, просадившая плечо. Подхватив командира, группа побежала к своим, отстреливаясь на ходу.

Во взводе Василия Клочкова и вновь прибывших встретили радостно, кинулись обниматься. Сержант Николай Максимов торопливо докладывал:

– Я думал, мы тут одни остались. Танки прошли, батарею смяли, оставили десятка два автоматчиков. Вот и получилось, что взвод в окружении. Я временно за старшего остался. Ну, значит, теперь свои полномочия вам передаю, товарищ политрук.

– Какие полномочия! – отмахнулся Клочков. – В одном котле варимся. Сколько людей в наличии?

– Вместе с вами ровно тридцать человек. Есть легкораненые. Тяжелых мы после атаки автоматчиков успели в тыл переправить.

Вооружен был взвод неплохо. Имелись бронебойное ружье, противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью.

– Три ручных пулемета вместе с вашим, – докладывал Максимов, – плюс трофейный «МГ 34» с подбитого танка сняли. Патронов пока хватает. Четыре автомата с мертвых фрицев забрали.

– Вы хоть поели? – спросил Клочков.

– Пока не голодные. Старшина вечером харчи принес и сухой паек. Водки по сто граммов с прицепом. У фрицев консервами разжились. Махорка тоже имеется, так что воевать можно.

– Ну, хорошо. Теперь надо прикрыть самые уязвимые места. Противотанковое ружье установите ближе к переезду. Пулеметный расчет я оставил в будке обходчика.

Обсуждали, где расставить остальные пулеметы. Срочно укрепляли бревнами и досками пулеметные гнезда. Но главную опасность представляли танки. Было видно, что за сосновым перелеском стояли шесть-семь танков и бронетранспортер.

– Что-то они медлят, – сказал Клочков. – То напролом лезут, а сейчас прижухли.

– Их гаубичная батарея пугнула. Да и головная рота потери понесла. Видимо, местность изучают. Может, перекусите, Василий Георгиевич, – запоздало предложил Иван Натаров, исполнявший во взводе роль каптера. – Открыть банку тушенки?

– Открывай, пока время есть.

Только сейчас Василий Клочков почувствовал голод. В банке оказался мясной паштет, но перекусить политрук не успел.

От перелеска начали движение танки.

Их было семь. Немного отставая, шел бронетранспортер «ганомаг». Машины двигались не спеша, и в этой неторопливости чувствовалась уверенность в своей силе.

В отличие от наших «тридцатьчетверок», немецкие и чешские танки шли, не громыхая, почти бесшумно. Затем показалась пехота, примерно восемьдесят солдат.

Вперед вырвался на скорости «Т 3» и приблизился к переезду метров на триста. Немцы включили громкоговоритель. Слышно было хорошо. Немецкий офицер говорил с акцентом, но понять слова было легко.

Оставшийся в живых после того боя Дмитрий Тимофеев вспомнил, что немец предлагал взводу сдаться без всяких угроз, спокойно, почти дружески.

– Война закончена, наши войска уже на окраинах Москвы. Хватит убивать друг друга. Вылезайте из своих окопов. Винтовки можете брать с собой, а можете оставить. Главное, котелок и ложку не забудьте. Без них солдат не солдат.

– При этих словах кто-то даже засмеялся, – сказал Тимофеев. – Не знаю, от дури или напряжения. Мы все как на взводе были. Винтовки заряжены, гранаты наготове. Не знаю, как у других, а на меня такая тоска накатила. Семь танков, а у нас ни одного орудия. Они же нас с землей смешают.

– Чего долго раздумывать, – сказал один из красноармейцев. – Верная смерть, сдаваться надо.

Он поднялся из окопа и замахал рукой. К нему присоединился еще один боец и, выбравшись из окопа, решительно зашагал в сторону танка.

– Политрук им что-то крикнул, – вспоминал Максимов. – Но один шел к танку, подняв руки, а другой потоптался и тоже сделал шаг-другой. Не знаю, как получилось, но в них выстрелили сразу трое или четверо. Потом кто-то дал очередь из автомата. Оба бойца упали. Не знаю, как их окрестить: предатели или трусы, но расправились с ними сразу. Ведь во взводе были ребята, которые и братьев, и отцов успели потерять. И вообще настроены мы были по-боевому.

По танку хлестнула пулеметная очередь. Немецкий офицер прикрыл люк и засмеялся:

– Ну, как хотите. Подумайте еще…

Если бы все семь танков разом пошли на взвод, то они смяли, раздавили бы людей. Но машины двигались осторожно. Как понял Клочков, немцы боялись мин.

– Приготовиться к отражению танковой атаки, – скомандовал политрук, а затем добавил по-простому: – Не дрейфь, ребята. Они сами нас боятся.

Действительно, вскоре «Т 3» налетел на мину. Шарахнуло крепко, как будто взорвался тяжелый снаряд. Когда развеялся дым, увидели, что танк осел на правую переднюю часть.

Ведущее колесо раскололось на несколько частей, гусеницу разорвало. Валялись отдельные звенья, а на снег текло машинное масло. Танк не загорелся. Из него вытащили убитого или контуженного водителя, а танк потянули прочь на буксире.

Его тянул тяжелый «Т 4». Гусеница скрутилась и мешала буксировке. «Т 4» дал газ, гусеница порвалась еще в нескольких местах. Бронебойщик Шепетков Иван выстрелил дважды, но «Т 4» лишь прибавил ход, волоча за собой подбитую машину.

Остальные танки открыли огонь из пушек и пулеметов. Под их прикрытием ползли саперы, разминируя полосу.

По ним стреляли из винтовок и ручных пулеметов, но осколочные снаряды не давали прицелиться. Мин было немного, и саперы вскоре расчистили проход.

Через него в сторону окопов двинулись пять танков и пехота. Еще один танк и бронетранспортер охватили позиции взвода, приближаясь к переезду. Теперь стало окончательно ясно, началась атака.

Бойцы в окопах напряженно следили за вражескими машинами, приготовив бутылки с горючей смесью и гранаты.

Шесть танков – это большая сила, одолеть которую очень непросто даже для батальона, вооруженного артиллерией. А что говорить о взводе, в котором всего 28 человек?

Танк «Т 3» и бронетранспортер приближались к переезду. Бойцы еще с утра подорвали толом рельсы, и немецким машинам пришлось замедлить ход.

Танк приостановился и дважды выстрелил в кирпичную будку рядом со сломанным шлагбаумом. Пулеметный расчет среагировал после первого же снаряда, который взорвался у основания будки.

Оба пулеметчика выскочили наружу и спрятались за кладкой шпал, где разместился расчет «ПТР». Эти ружья только начали поступать на вооружение. Как они себя покажут, толком никто не знал.

Сержанту Шепеткову Ивану был тридцать один год. В армии срочную службу он не проходил, но незадолго до войны прошел шестимесячные сборы. Физически крепкий, решительный по характеру, он был назначен командиром расчета «ПТР».

С разрешения капитана Гундиловича он пристрелял ружье, имел представление о его возможностях. Понял, что технические данные не соответствуют реальности. Чтобы пробить броню танка, требовалось вложить пулю под прямым углом и выбирать наиболее уязвимые места.

Немецкий танк выпустил еще один снаряд, а пехота перебежками окружала будку. «Т 3» продвинулся еще метров на сто. Иван Шепетков отчетливо различал его борт, башню с боковым люком, медленно вращающиеся колеса.

– Стреляй, – торопил его пулеметчик. – Нельзя его близко подпускать. И фрицы вон приближаются.

Расстояние до «Т 3» составляло метров двести. Шепетков прицелился в бортовой люк и нажал на спуск. Пуля, лязгнув, пробила люк в передней части, а второй номер уже вложил в казенник новый патрон. Танк замер на месте. Вторая пуля угодила в другую половину люка.

Немецкому наводчику разворотило бок, в башне что-то дымило, пахло гарью. Командир машины не понял, что за оружие применили русские, и выстрелил из пушки.

Серьезных повреждений танк не получил, если не считать двух небольших отверстий. Видимо, новое противотанковое ружье.

– Вперед! – скомандовал лейтенант.

Танк обошел яму, вывороченные рельсы. От толчка смертельно раненного наводчика сбросило с сиденья. К запаху гари прибавился парной дух вытекающей крови. Бронетранспортер остался на месте и вел огонь из пулемета.

Чтобы выйти на ровную дорогу, «Т 3» был вынужден сделать крюк и снова приблизиться к будке обходчика. В нее всадили штук пять снарядов, снесли крышу. Будка загорелась, огонь перекинулся на просмоленные шпалы.

Танк вынырнул из пелены дыма. До него было метров семьдесят. Иван Шепетков выстрелил из ружья еще два раза и угодил в моторное отделение. Механик уводил машину подальше от опасного места. Торопясь, не разглядел ямы и ухнул в нее передней частью.

Развернув башню, немецкий лейтенант выстрелил в груду шпал. Осколок пробил голову помощнику Шепеткова, бронебойщику Бондаренко Якову Александровичу. Он был самый старший по возрасту во взводе и был первым погибшим из 28 панфиловцев во взводе политрука Клочкова.

Якова Бондаренко сбросило со шпал. Гремя, покатилась по утоптанному снегу пробитая каска. Иван Шепетков выстрелил, сверху вниз целясь в решетку жалюзи, под которой находился двигатель.

Бронебойно-зажигательная пуля с близкого расстояния сработала эффективно. Пробила решетку жалюзи и сравнительно тонкую броню позади башни. Двигатель задымил, затем показались языки пламени. Из пробитого бензонасоса брызгал и сразу загорался бензин, машинное масло.

Двое танкистов выскочили из люка. Одного догнали очереди ручного пулемета, другой успел отбежать и нырнул в воронку.

Командир танка, белокурый лейтенант, вылез из горящей машины последним. Он наглотался дыма и, шатаясь, брел, не видя дороги. Очередь из «дегтярева» догнала его и свалила неподалеку от танка.

Бронетранспортер дал задний ход, продолжал вести огонь из пулемета. Шепетков в горячке выстрелил три раза подряд. Пуля рикошетом прошла по бронированному капоту, выбив сноп искр.

Машина, как пришпоренная, увеличила ход. Отходили и немецкие пехотинцы, лишившись поддержки.

Внутри танка взорвались несколько снарядов, вышибло боковой люк и перекосило башню. Расчет «дегтярева» расстреливал вслед отходящим немцам последний диск.

На правом фланге у переезда атака застопорилась. Огромным костром горел танк. Однако на линии окопов обстановка складывалась сложная.

Два тяжелых «Т 4», шедшие впереди, с маху подмяли несколько окопов. Один, увеличив скорость, двинулся дальше, а второй крутился на глубоком окопе, где, по мнению командира танка, сидел уцелевший красноармеец.

Немцы опасались оставлять за спиной русских, можно было поймать бутылку с горючей смесью на жалюзи или противотанковую гранату.

Зрелище было жутковатое. Танк весом двадцать три тонны, угловатый, массивный, похожий на глыбу металла, словно исполнял страшный танец. Отполированные гусеницы гребли, выбрасывая фонтаном комья земли и снега.

Можно было только представить, что стало с человеком в окопе. При этом оба танковых пулемета вели непрерывный огонь. Земля под машиной осела, комья окрасились в бурый цвет, отлетела в сторону оторванная кисть руки, клочья шинели.

Но танкисты слишком увлеклись убийством. Они не заметили, что в соседнем окопе зашевелился и высунулся красноармеец. Дмитрию Тимофееву было тридцать четыре года, он служил на Дальнем Востоке, участвовал в боях на озере Хасан и опыт имел неплохой.

Тем более с октября сорок первого полк почти не выходил из боев, где люди прошли школу обороны и борьбы с немецкими танками.

Рядовой красноармеец Тимофеев прекрасно понимал, что сейчас танк пойдет на его окоп. Расстояние до крутившейся машины составляло метров семь. Тимофеев был в мертвой зоне, пулеметы рассеивали трассы на метр выше.

Дмитрий швырнул одну, затем вторую противотанковую гранату. Взрыв выбросил из-под брюха «панцера» фонтан окровавленного снега. На вторую гранату «Т 4» налетел в момент своего сумасшедшего кружения.

Она взорвалась, ударившись о ведущее зубчатое колесо. Лопнула гусеница, кувыркаясь, отлетел в сторону подкрылок. Танк по инерции сделал еще пол-оборота, скручивая, сминая гусеницу.

Машина застыла на месте, но башня продолжала вращаться. К пулемету прибавились орудийные выстрелы. Немецкий лейтенант делал все возможное, чтобы не подпустить русских к обездвиженному танку. А еще он растерялся.

Первая граната не пробила брюхо, но удар по броне, когда взрывчатка срабатывает в узком пространстве, сломал ступню механику-водителю.

По узкой неглубокой траншее полз Аликбай Косаев. Это его друга и земляка раздавили в окопе. У Косаева были сильные мускулистые руки деревенского кузнеца.

Он тоже был не так молод по военным понятиям (возраст 36 лет) и действовал хоть и решительно, но осторожно. Танк застыл к нему боком, однако башня вращалась.

Увидев, что красноармейца из пулемета не достанешь, из люка высунулся наводчик и несколько раз выстрелил из пистолета. В спешке он промахивался. Аликбай бросил гранату, наводчика оглушило. Еще одна граната взорвалась на броне перед башней, перекосив ее.

Командир «Т 4» понял, что экипаж сейчас добьют, и дал команду покинуть машину. Лучше бы он оборонялся до конца, ведь оружие в танке имелось.

С экипажем расправились не менее жестоко, чем немцы давили красноармейцев. Двоих танкистов закололи штыками. Оглушенный наводчик вытянул ладони, защищаясь от удара.

Аликбай Косаев, что-то выкрикивая по-казахски, сдавил шею наводчика и задушил его. Лейтенант на бегу взвел длинноствольный «люгер», но выстрелить ему не дали.

Приклад обрушился между лопаток, свалил лейтенанта на снег. Последние минуты перед смертью всегда самые страшные. Как весело и победоносно начиналась война, и как одуряюще сладко пахли цветущие луга России.

Мелькнула в памяти красивая пятнадцатилетняя девушка, которую привели к нему на ночь подчиненные.

– Не надо, – просила она. – Вы не посмеете. Прошу вас…

Лейтенант пытался быть с ней ласковым, но девушка расцарапала ему лицо и кричала: «Не надо…» То же самое выкрикивал сейчас девятнадцатилетний лейтенант, когда красноармеец в длинной шинели пинком перевернул его и занес винтовку с четырехгранным блестящим штыком.

– Найн… нет… нет.

Господи, ведь случаются на свете чудеса, и Бог отводит в сторону смерть. Однако чуда не произошло, а штык вонзился ему в живот. Красноармеец ударил еще раз, снял с руки лейтенанта часы и подобрал длинноствольный «люгер». Сильная штука, похожа на «маузер».

Второй «Т 4», оказавшись в гуще обороны, смахнул бруствер окопа. Из соседнего окопа вылетела бутылка с горючей смесью и разбилась о мерзлую утоптанную землю.

Русский пытался бросить еще одну бутылку, но угодил под пулеметную очередь. Он исчез в своем окопе, откуда, разгораясь, выбивалось пламя.

– Надо прорываться, – кричал механик-водитель. – Нас поджарят!

Василий Клочков, забежав сбоку, тоже швырнул две бутылки. Одна разбилась о броню и горела, застилая обзор экипажу густым черным дымом.

Танк увеличил скорость и пролетел через окопы. Метрах в двухстах остановился. Надо было потушить огонь, который гусеницы растащили по корпусу.

Еще два танка «Т 3» шли на окопы, непрерывно стреляя. Лезть под «коктейль Молотова» они не рисковали и уменьшили скорость, поджидая автоматчиков из штурмовой роты.

Старая пушка, единственная оставшаяся в батарее Матвея Сташкова, выпустила бронебойный снаряд в тяжелый «Т 4», неподвижно стоявший в низине.

Экипаж уже частично погасил пламя. Вернее, залил его пеной, но языки пламени, смешиваясь с пеной, продолжали упорно пробиваться, раскаляя броню.

Снаряд врезался в лобовую броню, не пробил ее, но контузил наводчика возле орудия. Командир танка нырнул в люк, чтобы самому сесть за прицел. Второй снаряд ударил более удачно, пробив лобовую броню.

Раскаленная болванка врезалась в боеукладку. Зашипел и вспыхнул порох в гильзах. Заряжающий и радист среагировали мгновенно и побежали прочь от танка.

Снаряды детонировали по несколько штук сразу, добивая экипаж и сотрясая машину изнутри. Загорелся бензин, а оставшийся боезапас взорвался разом, встряхнув башню. Тяжелый «Т 4» горел, как поленница дров.

Это не остановило атаку, но два оставшихся «Т 3» и легкий «Т 38» не рисковали продвигаться вперед, а стреляли, поддерживая пехоту.

Сразу десятка два солдат во главе с офицером, пригибаясь, бежали, стреляя на ходу. По ним удачно приложился ручной пулемет, свалил одного, второго бегущего. Очереди прижимали остальных, тормозя атаку. «Т 3» выстрелил из пушки и снес бруствер вместе с «дегтяревым» и пулеметчиком Натаровым. Погиб еще один из двадцати восьми панфиловцев.

Василий Клочков и несколько бойцов открыли огонь по автоматчикам. Расстояние сократилось до полусотни метров, в ход пошли ручные гранаты. Они не причинили большего вреда ни той, ни другой стороне, но несколько человек были ранены осколками.

Немецкому лейтенанту пробило осколком ладонь. Его торопливо перевязали. Оба «Т 3» и чешский «Т 38» продолжали вести огонь, но он также не был эффективен. Стреляли с превышением, чтобы не задеть своих.

Петр Емцов удачным попаданием снял пулеметчика, а командир танка получил приказ по рации:

– Не топчитесь на месте. Пехота несет потери, а вы не торопитесь наступать.

– Мы тоже потеряли три машины. Одна угодила на мину.

– Атакуйте вместе с пехотой, тем более у вас имеется бронетранспортер. Не давайте им поднять головы.

Политрук Клочков никаких приказов не получал, он был отрезан от своих и мог рассчитывать только на своих бойцов и самого себя. Он чувствовал, что три оставшихся танка, а следом и бронетранспортер возобновят атаку.

Когда они двинутся вместе с пехотой, напор уже не сдержать. Немцы обозлены потерями и упрямством русских. Клочков вызвал Ивана Шепеткова с его противотанковым ружьем.

– Далековато, – покачал головой сержант. – «Чеха» можно попробовать достать, но он позади трется.

Несколько человек с противотанковыми гранатами и бутылками с «КС» заняли головные окопы. Какое-то время шла перестрелка, затем все три танка медленно двинулись на окопы.

Немецкие пехотинцы, понесшие существенные потери, приотстали. И танки снова оказались без прикрытия. Экипажам приходилось рассчитывать на свои пушки и пулеметы.

В мешанине изрытой земли, среди воронок, окопов танки продвигались медленно, поджидая пехоту. Кузнец Аликбек Косаев и Илларион Васильев укрылись в просторном окопе, где раньше размещался пулеметный расчет.

Они поджидали танки. Сначала вперед вышел «Т 3» и обстрелял из пулеметов места, где могли укрыться русские гранатометчики. Затем «Т 3» свернул в другую сторону, а к окопу двинулся «Т 38».

– Вряд ли он нас давить рискнет, – шепнул Ларион. – «Чех» почти на метр короче, чем «Т 3». В окоп провалится.

Аликбек Косаев с минуту размышлял. Скорее всего их расстреляют из 37 миллиметровой танковой пушки. Мощность ее так себе, но два-три снаряда, точно вложенные в цель, не оставят им шансов выжить.

– Ползем, – принял решение Аликбек. – Я слева, ты – справа.

– Прикончит он нас из пулеметов.

– Ползи вдоль гребня. Не заметит.

Двое ползли навстречу танку. Не бог весть какая громадина, всего девять тонн, но этого хватит, чтобы разорвать гусеницами обоих красноармейцев или расстрелять из пулемета.

«Т 38» выпустил два снаряда, не заметив в дыму, что красноармейцы окоп уже покинули. Взрывы смели бруствер и наполовину засыпали окоп.

Аликбек Косаев лежал в закопченной воронке, держа в руках две бутылки с горючей смесью. Танк проходил мимо метрах в сорока. Придется вставать, лежа или с колен точно не бросишь.

Бывший кузнец рывком поднялся и бросил обе бутылки. Танкисты среагировали мгновенно. Башня развернулась, и пулеметная очередь прошила крепкого мускулистого бойца на уровне груди.

Какое-то время он стоял пошатываясь. Раны были смертельные, но это не спасло танк. Липкая жидкость горела на броне, экипаж практически ничего не видел.

Ларион Васильев тоже бросил две бутылки с «КС», одна разбилась о башню, усилив пламя.

Танк на скорости сделал разворот и пошел назад. Но сумел пройти сотню метров. Огонь добрался до двигателя, он работал с перебоями, а затем заглох.

В эти минуты Василий Клочков поднял взвод в атаку. Возможно, она бы не удалась, и бойцов срезали пулеметные очереди двух оставшихся танков «Т 3». Но видя, какие потери несет бронетехника, танкам дали команду отойти. Отстреливаясь, отступала немецкая пехота.

Василий Клочков обходил позиции. Бой затих. Лишь из перелеска давал редкие очереди пулемет, но на него внимания не обращали. Слишком многое пережили люди, несколько часов отбивавшие атаки.

Из подбитого «Т 4» вытащили пулемет, коробки с лентами.

– Хороший дот получится, – сказал кто-то из бойцов.

– Когда немцы повторят атаку, они постараются вернуть его. Подожгите танк, – приказал политрук.

Красноармейцы поняли, что Клочков не надеется, что после очередной атаки кто-то останется в живых. Возможно, политруку следовало убеждать бойцов, что вот-вот подойдет помощь, но этому вряд ли бы кто поверил.

И на левом и на правом флангах шел бой. Стрельба раздавалась в тылу, значит, часть немецких танков прорвалась. Рассчитывать следовало только на себя.

Клочков остановился перед окопом, который утюжил тяжелый «Т 4». Увидел смерзшуюся кровь, оторванную кисть руки.

– Здесь Муса Сенгирбаев находился, – подсказали Клочкову. – Друг Аликбека Касаева, который два танка подбил. Тоже погиб. Раскопать окоп, товарищ политрук?

– Не надо. От Сенгирбаева мало что осталось. Нагребите холмик прямо здесь. Где погиб, там и пусть лежит. Чего его тревожить?

На холме, в километре от позиций стоял танк «Т 3». Подошли еще два танка, но пока не стреляли.

– Присматриваются, – сказал Петр Емцов.

В воронку сложили тела погибших. Раненых перевязали. Один из бойцов был сильно обожжен. Он то приходил в сознание, то снова терял его, стоная и вскрикивая от боли. Помочь ему было нечем. В спекшуюся гортань невозможно было даже влить немного разбавленного спирта.

Василий Клочков вместе с Петром Емцовым подсчитывали оружие и боеприпасы. Остался один пулемет Дегтярева, но к нему прибавился трофейный «МГ 34», снятый с подбитого танка. Патронов тоже пока хватало. Имелись противотанковые и ручные гранаты, с десяток бутылок с горючей смесью.

Политрук и оставшиеся в живых бойцы понимали, что очередная атака будет последней. Они держались уже несколько часов. Почти все имели ранения и контузии.

Глядя, как готовятся к атаке немецкие танки и скапливается пехота, Василий Клочков сказал:

– Велика Россия, а отступать некуда: позади – Москва.

Это не было громкими словами. Политрук и его бойцы приняли решение драться до конца. Отступать окруженному и израненному взводу было некуда.

Танков было не двадцать и не тридцать, как описывали некоторые корреспонденты. Немцам не было необходимости пускать на остатки упрямого русского взвода такое количество бронетехники. Тем более бой вели весь 1075 й стрелковый полк и практически вся 316 я дивизия генерала Панфилова.

Он был недолгим, этот последний бой. Те, кто остались в живых из 28 человек, дрались до последнего.

Гранатами и бутылками с горючей смесью они подбили и подожгли два танка. Красноармеец Григорий Петренко, скользя по обледенелому закопченному снегу, бросил противотанковую гранату под гусеницы «Т 3».

Одна из гусениц была надорвана. Механик выскочил наружу, чтобы глянуть, способен ли танк двигаться. Винтовочная пуля свалила его рядом с машиной.

Петренко спрыгнул в ближайший окоп. Нашарил в нише несколько гранат, но противотанковых среди них не было. Бросил две «РГД 33», которые взорвались рядом с танком.

Немецкий лейтенант перебрался на место механика. Двигатель от сотрясения заглох. Пока он его заводил, Василий Клочков подбежал почти вплотную и бросил бутылку с горючей смесью. Двигатель завелся, но это не имело значения, машина горела.

Из люков выскакивали танкисты. Политрук из трофейного «вальтера» успел застрелить двоих, остальных добили красноармейцы.

Немецкое штурмовое отделение прокладывало себе путь автоматным огнем и гранатами. Им не дали продвинуться далеко. Полетели в ответ «лимонки», ударил ручной пулемет.

Василий Клочков упал. На спине полушубка виднелось несколько выходных отверстий от пуль.

– Политрука убили!

Клочков был смертельно ранен. По свидетельству одного из уцелевших панфиловцев, он приподнял голову и прошептал:

– Помираю, брат. Когда-нибудь вспомнят нас. Если будешь жив, передай нашим…

Политрук Василий Клочков умер, не закончив фразу.

Остатки израненного взвода держались еще какое-то время. Стрелял до последнего Петр Емцов, несколько раз раненный. Его срезала пулеметная очередь.

Немецкие солдаты настороженно шли мимо тел погибших и окопов, в которых так упорно сражался безвестный тогда стрелковый взвод.

Они выполнили свой долг до конца.

Глава 10

Дивизия продолжает сражаться

В тот день, 16 ноября 1941 года, бои на подступах к Москве шли повсюду.

Рота капитана Гундиловича, разрезанная на две части, после гибели политрука Клочкова и его взвода продолжала вести бой до темноты.

Командир 1075 го полка полковник Карпов И. В., вспоминая тот бой, рассказывал, что на участок полка волнами шли танки, по 15–20 в группе. Причем главный удар был направлен на позиции 2 го батальона, так как местность там была наиболее удобная для продвижения танков.

Командир полка рассказал также, что когда после прорыва немецких танков он собрал остатки полка, чтобы дальше вести бой, оказалось, что 4 я рота Павла Гундиловича понесла самые большие потери – уцелели 20–25 человек.

На этом участке сражался и погиб взвод во главе с Василием Клочковым.

Капитана Гундиловича хорошо поддерживало единственное оставшееся орудие из батареи Матвея Сташкова. Когда танки приблизились, расчет сумел поджечь один из них и подбить второй. Поврежденную машину немцы вытащили на буксире.

Еще один танк, сминая окопы, пытался прорваться к командному пункту. Его сопровождала пехота. Гранатометчикам трудно было приблизиться к танку.

Павел Гундилович переместил станковый пулемет и заставил пехоту залечь. Но «Т 3» с расстояния ста метров вложил осколочный снаряд и смял, исковеркал «максим». Погибли два человека из расчета.

Паузой воспользовались лейтенант Шишкин и бойцы с бутылками с горючей смесью и подожгли «Т 3».

Из люков выскакивал экипаж, к нему присоединилась пехота. Михаил Шишкин открыл огонь из автомата, успел срезать очередями двоих немцев, но у него закончились патроны.

Это был последний диск, оставался лишь пистолет. Завязался близкий бой. Михаил застрелил унтер-офицера и едва увернулся от брошенной в него гранаты.

Красноармейцы пошли в штыковую атаку, закололи несколько немецких солдат, но сами несли потери от автоматных очередей в упор.

Еще один танк зашел с фланга и двумя снарядами опрокинул, вывел из строя единственное оставшееся орудие. Капитана уцелевшие артиллеристы отнесли в дальний окоп.

Взводный Шишкин, подобрав винтовку со штыком, вел за собой взвод. Они сумели отогнать прорвавшихся немецких солдат и захватить трофейный пулемет.

Этот пулемет помог продержаться остаткам роты Гундиловича какое-то время. Бойцы под пулями ползали по нейтральной полосе, собирая патроны и гранаты.

Командир полка полковник Карпов вспоминал:

– Шестнадцатого ноября у разъезда Дубосеково в составе батальона дралась вся четвертая рота, а не 28 бойцов, как писали в газетах. Из 140 человек личного состава роты остались в живых 20–25 человек, которые после долгого упорного боя прорвались из окружения.

В конце декабря, когда дивизия была отведена на переформирование, в полк приехал военный корреспондент Кривицкий вместе с представителями политотдела. В тот день командир полка впервые услышал о 28 героях-панфиловцах.

– Я заявил им, что с немецкими танками дрался весь полк, а не 28 человек.

Затем в политотделе долго уточняли фамилии. Получилось так, что бойцы и командиры, дравшиеся с врагом бок о бок, были поделены на две части.

О 28 панфиловцах узнала вся страна, им было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Такое в истории той войны случалось не раз. Политработники и военные корреспонденты порой действовали по принципу «стране нужны герои» и находили нужных героев. Нужен пример для подражания, поднятия боевого духа красноармейцев, особенно в такое тяжелое время, когда враг рвется к Москве.

Не берусь судить, насколько это было оправдано той сложной обстановкой, которая складывалась в начальный период войны. Собирая материалы о Сталинградской битве, я не раз наталкивался на явно неправдоподобные измышления.

Двадцать восемь панфиловцев отбили вначале атаку 20 танков, а затем 28, как писал корреспондент Кривицкий, не имея артиллерии, а лишь гранаты и бутылки с горючей смесью.

Наверное, корреспондент и те, кто сочиняли подобные вещи, не имели представления, что такое полсотни танков. Такую бронированную армаду одолеть очень не просто, и это не всегда по силам даже такому крупному подразделению, как артиллерийский дивизион или полк.

Под Сталинградом один бронебойщик из противотанкового ружья сумел уничтожить, согласно газетным статьям, более десятка танков. Такие факты у многих бойцов вызывали явное недоверие к советской пропаганде. Фронтовики хорошо знали, чего стоит подбить один или два танка, даже имея артиллерию, а тут врага «закидывают шапками».

Как бы то ни было, но солдаты Панфилова сражались отважно, и я не собираюсь делить их на тех, кто получил звание Героя Советского Союза и кто не удостоился этой высокой чести.

Неравный бой пришлось выдержать 2 й роте 1073 го стрелкового полка Андрея Краева. В строю насчитывалось восемьдесят человек.

Они были окружены недалеко от сгоревшей деревни. Согласно документам и докладу командира батальона, силы противника составляли более трехсот человек и восемь танков.

Вначале роту поддерживали одна горная пушка и «сорокапятка» старшины Семенюка. Короткоствольная горная пушка образца 1909 года меньше всего подходила для борьбы с танками.

Хотя она имела калибр 76 миллиметров, но мощность снаряда по сравнению с другими орудиями этого калибра была значительно меньше. А короткий, похожий на обрубок ствол разгонял снаряд лишь до скорости 380 метров в секунду (у «сорокапятки» – 760 метров в секунду).

Это не позволяло разгонять противотанковый снаряд до нужной скорости, и горные легкие пушки стреляли осколочно-фугасными зарядами. Тем не менее «старушка» помогла отбить первую атаку и удачным выстрелом порвать гусеницу немецкого танка «Т 3».

Однако ответным огнем других «панцеров» пушка была разбита. Надежда оставалась лишь на «сорокапятку», гранаты и бутылки с горючей смесью.

Роман Семенюк добил «Т 3», который пытались оттащить в безопасное место на буксире. Его пушка стреляла непрерывно и пробила броню тяжелого танка «Т 4».

На «сорокапятку» обрушились снаряды остальных танков. В неравном поединке расчет сумел поджечь еще один «Т 3», но снаряд угодил в щит пушки и скосил веером осколков почти весь расчет. Пушка была выведена из строя, а старшина Семенюк ранен.

– Отстрелялся, – морщась от боли, проговорил старшина, когда ему перевязывали пробитую осколком руку. – Из ребят кто-нибудь в живых остался?

– Подносчик боеприпасов, – ответил санитар. – Остальных побило.

Над головой пронесся снаряд, следом еще. Андрей Краев подошел к Семенюку.

– Роман Николаевич, мы ведем бой в окружении. Прорваться сумеем вместе с остальными ранеными. А подносчик твой пусть идет в цепь, будет воевать вместе с пехотой.

– Спирту не найдешь? Рана ноет.

– Найдем.

Младший лейтенант Коржак держал левый фланг. На вооружении его взвода имелся ручной пулемет, несколько трофейных автоматов. Основное вооружение составляли винтовки и гранаты.

Его взвод атаковали 60–70 немецких солдат и чешский танк «Т 38». Видя, как горят другие машины, «чех» двигался осторожно.

Два его пулемета, не жалея патронов, прочесывали длинными очередями окопы и все укрытия, откуда могли вести огонь русские. Снаряды 37 миллиметровой пушки сносили брустверы.

Хотя пушка была и небольшой мощности, но снаряды, поднимая фонтаны мерзлой земли, разваливали окопы, убивая и калеча бойцов.

Коржак подозвал Антона Федосеева.

– Антон, попробуй «чеха» подорвать. Захвати с собой еще двух бойцов и по ложбине подберитесь к нему поближе.

Самый рослый и физически крепкий боец во взводе числился старшим группы истребителей танков. Никто дальше и точнее его не мог забросить увесистую противотанковую гранату или бутылку с горючей смесью.

– Попробуем. – Антон присмотрелся к танку. – Он за соснами прячется, опасается наших пушек.

– Которых уже нет, – покачал головой младший лейтенант. – Давай, Антон. Ни пуха ни пера.

– К черту!

Очередной снаряд пронесся над головой, следом пулеметная очередь. И сразу кинулось вперед немецкое штурмовое отделение.

С запозданием дал очередь «дегтярев», однако немцы, понеся немалые потери, успели нырнуть в снег. Они наступали короткими быстрыми перебежками.

Тимофей Савенко со своей самозарядкой «СВТ» все же поймал на мушку не слишком расторопного немца. Он нырнул головой в снег, а задняя половина туловища торчала наружу.

Пуля угодила ему в ногу выше колена. Видимо, перебило кость. Крик на секунду заглушил остальные звуки боя, а «Т 38» открыл огонь сразу из двух пулеметов.

Антон Федосеев полз по ложбине, следом два бойца. Башня «чеха» развернулась в их сторону.

– Ребята, берегись! – успел выкрикнуть сержант.

Он сам и красноармеец, ползущий следом, успели плотно прижаться к земле. Второй боец замешкался. Пулеметная очередь прошила его поперек спины. Снег вокруг быстро напитывался кровью.

– Врежь бронебойными по «чеху», – приказал младший лейтенант пулеметчику Никите Швецову. – Отвлеки внимание от ребят.

Лобовая броня «Т 38» составляла двадцать пять миллиметров. Пуля бы ее, конечно, не пробила. Но впереди имелась довольно широкая смотровая щель. Кроме того, командирская башенка была оборудована четырьмя смотровыми щелями, хоть и защищенными бронестеклом, но защита эта была не слишком надежная.

Никита Швецов, сменив диск, короткими очередями бил по смотровым щелям. Несколько пуль угодили в командирскую башенку. Треснуло бронестекло, заставив командира машины отшатнуться.

Это минутное замешательство позволило Антону Федосееву и его напарнику пробежать открытое место и оказаться метрах в тридцати от танка.

Расстояние вроде небольшое, но противотанковую гранату весом более килограмма далеко не бросишь. Оба бойца застыли за сосной, тяжело дыша.

Лейтенант, командир танка, злясь за пережитый страх, приказал открыть огонь из пушки и обоих пулеметов.

– Не давайте русским высунуться! Штурмовая группа их прикончит.

Лейтенант не знал, что к его машине быстрыми шагами приближается рослый сержант с противотанковыми гранатами, не менее обозленный, чем немецкий офицер.

У Антона Федосеева еще летом погиб старший брат, а во время бомбежки сгорел дом и получили сильные ожоги младшие сестры. Мать писала, что обе не могут прийти в себя, глядя в зеркало на обезображенные лица.

– Я вас, тварей, сейчас живьем спалю, – бормотал сержант.

Командир танка увидел рослого сержанта в шапке со звездочкой, когда до него оставалось не больше десяти шагов.

– Башню… разворачивайте башню.

Башня на танке «Т 38» разворачивалась вручную. Лейтенант понял, что рыжий русский их опередит. Откинув люк, офицер передергивал затвор массивного «браунинга» с магазином на тринадцать зарядов.

Граната уже летела в его сторону, и лейтенант нырнул снова в люк. Она взорвалась у основания башни, встряхнув десятитонную машину.

Лейтенанта ударило лицом о выступ брони и сломало челюсть. Сильная боль заставила выронить пистолет, командовать он уже не мог.

Механик-водитель раздумывал недолго. Он толком не понял, откуда вылетела граната или мина, и дал газ, пытаясь уйти от опасности. Но Федосеев догнал машину, едва успевшую тронуться с места, и бросил вторую гранату на жалюзи двигателя позади башни.

Это место уязвимо и у тяжелого «Т 4», а тем более у легкого «Т 38». Взрыв проломил решетку жалюзи, смял ее, лопнули трубки подачи бензина, порвалась электропроводка. Карбюраторный двигатель мощностью 125 лошадиных сил вспыхнул в нескольких местах.

Сначала из-под решетки жалюзи выбились отдельные языки пламени, затем вспыхнул двигатель. Горящий бензин ревел в тесной клетке моторного отделения. Через считаные минуты взорвется бензобак, и танк превратится в клубок огня.

Из люков выскакивал экипаж. У Федосеева «наган» был в кобуре, но он про него забыл и кинулся на ближнего к нему танкиста, парня лет восемнадцати. Тот уже передергивал затвор автомата, но Антон, как клещами, сдавил ему горло.

Напарник Федосеева не успел бросить свою гранату. Танк горел, а сержант сцепился с фрицем. Красноармеец уже повоевал и реагировал быстро. Противотанковую гранату он швырнул в сторону и сорвал из-за спины винтовку.

Она была заряжена, оставалось снять ее с предохранителя. Боец выстрелил в механика, который бил рукояткой пистолета по голове сержанта Федосеева. Пуля пробила механику щеку, он выплевывал кровь и выбитые зубы.

Лейтенант, командир танка, хоть и оглушенный, целился в красноармейца из своего массивного «браунинга». Прозвучали два выстрела одновременно, оба промахнулись.

В этот момент взорвался бензобак и стали пачками детонировать снаряды. Боезапас «Т 38» составлял семьдесят снарядов. Они обладали небольшой мощностью, но одновременный взрыв 10–15 снарядов сотрясал машину изнутри.

Выбило и перекосило командирский люк. Взрывная волна сорвала с зубцов башню. В разные стороны летели мелкие обломки. Очередной взрыв выбросил сноп огня, на Федосееве загорелась шинель.

Он сбросил ее вместе с кобурой и, оставшись безоружным, выхватил пистолет из рук лейтенанта. Сержант действовал как большой хищный зверь. Застрелил лейтенанта, выпустил несколько пуль в бежавших к нему немецких солдат.

Увернулся от автоматной очереди, а его напарник бросил оставшуюся у него противотанковую гранату. Она не достала никого, так как корпус тяжелой гранаты был изготовлен из жести, но грохнуло крепко.

Центр боя переместился к горевшему «Т 38» и молодым соснам, на которые перекинулось пламя. Туда прибежал Иван Коржак с оставшимися бойцами взвода.

Немцы встретили их автоматными очередями, убив и тяжело ранив несколько человек. Солдаты вермахта умели действовать четко и хорошо владели своим оружием.

Но и солдаты Панфилова уже научились воевать. Несмотря на потери, отступали не они, а штурмовая рота, усиленная танками.

Федосеев в ватной безрукавке, с окровавленной головой сидел, привалившись к сосне. В полутора десятка шагов горел танк.

Лейтенант, командир машины, темноволосый немец из французского округа Эльзас, служил в вермахте несколько месяцев. В сороковом году он с разочарованием следил, как Германия за считаные недели захватила его страну. Ни с кем не советуясь, примкнул к победителям, вступив в вермахт добровольцем.

Он рос в иные времена, где о России вспоминали лишь в связи с бесславным походом Наполеона. Вторжение Гитлера, в котором он участвовал с первого дня, казалось ему победоносным.

Лейтенант с восторгом писал матери, какие богатые земли в России, а их дивизия уже приближается к Москве. Война подходит к завершению, хотя русские дерутся с отчаянием обреченных. Всем солдатам и офицерам вермахта обещаны обширные наделы плодородной земли на завоеванной территории.

Мать заклинала его беречь себя и напоминала, что земли в Эльзасе у них хватает и своей. Семейная ферма пришла в запустение.

Отец никак не оправится после тяжелой раны, полученной под Дюнкерком, а ведь он воевал против Гитлера. Теперь все перевернулось. Младшего брата не сегодня завтра чертовы швабы заберут в свою армию, завоевывать для Германии новые земли.

Мать не любила немцев. Не скрывала этого и писала письма на французском. Это вызывало недовольство цензуры, и лейтенанту не раз выговаривали за мать.

Последнее письмо лейтенант получил дня четыре назад, но так и не успел на него ответить. Он лежал на тлеющей хвое и медленно обгорал вместе со своим новеньким Железным крестом и разбитым танком.

Механик-водитель притворился мертвым, но жар от горящего танка заставил его подняться. Зажимая ладонью пробитую щеку, он махал второй рукой, показывая, что ранен.

В него выстрелили и с нашей, и немецкой стороны, а затем добили очередью из автомата. В ожесточенных боях под Москвой трусов без колебания расстреливали и русские, и немцы.

Вторая атака ротой Краева была отбита. Хоронили погибших товарищей, перевязывали раненых. Боеприпасов оставалось немного, по несколько обойм на винтовку. Выручали трофеи.

На этот раз немцы вклинились глубоко в оборону и оставили на позициях около тридцати убитых. Среди трофеев оказался пулемет «МГ 34», несколько автоматов, винтовки.

В атаку немецкие штурмовые группы шли налегке. Кроме индивидуальных пакетов весь груз составляли боеприпасы. Каждый автоматчик имел по 8—10 запасных магазинов, несколько пачек патронов и гранаты.

Обнаружили солидный запас патронов к немецким винтовкам «маузер» и несколько лент к пулемету. Но всего этого хватило бы в лучшем случае, чтобы отбить еще одну атаку.

Раскапывали заваленные окопы и радовались, когда находили две-три обоймы, горсть патронов россыпью, несколько гранат.

Связи с полком и даже батальоном не было. Андрей Краев, Иван Коржак, старшина Степан Снитко сидели на командном пункте и решали, что делать дальше.

Если не подойдет помощь, то рота долго не продержится. Оставлять позиции и прорываться без приказа они не имели права. В блиндаж спустился артиллерист Роман Семенюк.

Его донимала раненая рука и ожидание невесть чего.

– Лейтенант, надо послать людей в батальон и принимать решение. Фрицы опять скапливаются. Если не ударим первыми, нас сомнут.

Это понимали и остальные.

Краев вызвал сержанта Веселкова. Тот, как обычно, выглядел бодрым, даже улыбался:

– Чего веселишься? – пробурчал Семенюк. – Или водкой разжился?

– Водки нет, а счет за эти дни я на шесть фрицев увеличил. Может, больше.

– Шесть, восемь, какая разница!

– Егор, – не обращая внимания на бурчание артиллериста, сказал Краев, – бери с собой старшину, и постарайтесь добраться до батальона. Расскажешь ситуацию, передай, что лейтенант Краев решил прорываться из окружения. Штук десять противотанковых гранат захватите на обратном пути.

– Я с ними пойду, – вскинулся артиллерист Семенюк.

– Куда тебе с одной рукой!

– У меня «наган» есть, а сидеть здесь дальше я не собираюсь. Рука опухла, ждать, пока отвалится?

Трое бойцов двинулись в ту сторону, где, по их мнению, находится штаб батальона. Семенюк не отставал и отчаянно матерился. На нейтральной полосе их обстреляли, но все трое успели нырнуть в заросли мелкого сосняка.

Переводя дыхание, сидели на снегу. Роман Семенюк, сунув воспаленную руку в снег, кряхтел:

– Где этот штаб? Может, смылись давно.

Старшина Снитко, не слишком привыкший к боевым делам, беспокойно озирался.

– Может, и правда нет их поблизости. А немцы везде. Прихлопнут и, как зовут, не спросят.

Неподалеку доносилась стрельба, приглушенно трещали пулеметные очереди.

– Воюет батальон, – сказал Егор Веселков. – С километр отсюда.

– Пока этот километр одолеем, – начал было старшина, но Егор перебил его:

– Тише. Кто-то идет.

Через несколько минут увидели немецкий пулеметный расчет. Трое в длинных серо-зеленых шинелях тащили пулемет «дрейзе», диски, еще какие-то боеприпасы.

– Обкладывают роту со всех сторон, – прошептал старшина. – Установят свой «машингевер» и обратную дорогу перекроют.

– До обратной дороги еще дожить надо, – тихо проговорил Веселков. – Они, кажется, прямо сюда направляются.

У старшины был карабин, у Егора Веселкова – самозарядная винтовка «СВТ», у раненного артиллериста кроме «нагана» имелась граната-«лимонка». Егор, опытный охотник, надеялся в этой ситуации только на себя.

Старшина был тыловик, артиллерист Семенюк, хоть и опытный солдат, измучился и ослабел от воспалившейся раны.

– Подпустим поближе, – предупредил Веселков обоих временных подчиненных. – Как минуют вон те сосенки, стреляем по моей команде.

– Близко слишком, – засомневался Снитко. – Если увидят первыми, скосят из пулемета.

– Не шевелитесь, тогда не заметят.

Егор Веселков протер затвор «СВТ». Эти самозарядные винтовки считались среди бойцов оружием ненадежным. Часто застревали в магазине патроны или заклинивало затвор.

Происходило это в основном по вине самих красноармейцев. Десятизарядные скорострельные винтовки требовали постоянного ухода и тогда работали безотказно.

Сержант Веселков привык к своей самозарядке и не собирался менять ее ни на трехлинейку, ни на трофейный автомат.

Немцы шли неторопливо, полагая, что русских поблизости нет. Рота красноармейцев зажата в кольце, батальон оттеснен танками. Осталось дождаться подмоги, добить роту, потрепанные русские батальоны и продолжить наступление на Москву.

Один из помощников командира расчета, молодой ефрейтор, со смехом рассказывал приятелю, как неделю назад шарили по домам в поисках теплых вещей и женщин.

– Молодые сбежали в лес. Знают, что мы их не упустим. Остались одни старухи. Я приглядел бабу лет за сорок и потянул ее за руку. Прогуляемся в соседнюю комнату, фрау!

– Я слышал эту историю, – перебил его приятель. – Она ругалась, как пьяный сапожник, и даже хотела ударить тебя сковородкой.

– Ничего подобного, – врал молодой немец. – Она согласилась. Но потребовала банку консервов и пачку сигарет.

– Опять врешь! Русским колхозницам партийные комитеты запрещают курить.

– Твоей жене ты тоже запрещаешь ходить к соседу, а они давно снюхались и плюют на тебя.

Молодой пулеметчик, женившийся всего год назад, задохнулся от возмущения:

– Сплетник. Ты…

– Русские впереди. Ложись! – негромко скомандовал унтер-офицер, командир расчета.

Он увидел троих красноармейцев чуть раньше, чем сержант Веселков нажал на спуск.

Пуля вырвала клок шинели вместе с погоном. Двое других солдат из расчета так же быстро бросились в снег. Старшина Снитко промахнулся, а Роман Семенюк стрелял из «нагана».

– Не дури, – пригнул его к земле старшина, передергивая затвор. – На таком расстоянии «наган» бесполезен, а пулю в лоб словишь запросто.

Ситуация сразу осложнилась. Вяло бредущий унтер-офицер не забывал оглядываться по сторонам и опередил их. Сейчас он возился с пулеметом, затем дал одну и другую очередь, не поднимая головы.

Старшина Снитко оказался бойцом решительным и выстрелил еще раз, хотя цели толком не видел. В ответ получил очередь, которая срезала полдесятка веток с сосны.

У пулеметчика закончился короткий магазин на двадцать четыре заряда. Он протянул руку и скомандовал ефрейтору:

– Дай сюда барабанный диск, я устрою им веселую жизнь. И вы тоже стреляйте, не ловите ворон.

На этот раз опытный охотник Егор Веселков не промахнулся. Пуля ударила унтер-офицера в лицо. Из нижней части затылка брызнула кровь, массивную каску сорвало с головы.

Брызги попали ефрейтору на протянутую руку. Он никогда не видел, чтобы кровь текла такой струей. Добротные подкованные сапоги смертельно раненного унтер-офицера дергались, разбрасывая снег.

Если ефрейтор снова сунулся в снег, то третий солдат из расчета открыл огонь из автомата. Роман Семенюк отложил «наган» и, выдернув зубами кольцо, швырнул «лимонку». Граната не пролетела и половины расстояния, взорвалась, подняв фонтан снега.

Автоматчик сменил магазин, но в него выстрелили одновременно и Веселков, и Снитко. В этот же момент ударил длинной очередью «дрейзе». Пули пробили артиллеристу плечо и грудь. Следующая очередь выбила кору и щепки из соснового ствола. Шустрый ефрейтор стрелял, не жалея пуль.

Его погубила растерянность. Рядом ворочался в агонии унтер-офицер, полз неизвестно куда раненый товарищ, за ним тянулся по снегу кровяной след.

Ефрейтор остался один, а в ста метрах от него затаились русские. Спасти его мог лишь пулемет, и он опустошал барабан, всаживая пули в снег. Надо подать своим сигнал ракетой!

Он выдернул из кобуры ракетницу, но выстрелить не успел. По каске ударили с такой силой, что потемнело в глазах. Надо убегать, пока не потерял сознание. Русские его ранили…

Однако ноги не повиновались, а по лицу текла горячая струйка. Пуля, выпущенная из винтовки «СВТ», пробила каску и лоб. Ефрейтор лежал на боку и видел, как двое русских торопливо собирают оружие.

– Не стреляйте… я ранен.

Ефрейтор прошептал эти слова на своем родном французском языке, но русские его поняли. Один, поднимая сумку с патронами, сказал:

– Куда в тебя стрелять? Ты уже на том свете. А того гада треба добить.

Старшина дал очередь вслед уползающему немцу. Подбежав к нему, отстегнул пояс с запасными магазинами и нож в чехле.

– Глянь-ка, Егор. Все фрицы ножи с собой таскают. Раненых, что ли, резать?

– Быстрее, – торопил старшину сержант Веселков. – Пошарь за голенищами. Там они запасные магазины тоже носят.

Старшина уже глянул. Забрал два магазина, отстегнул часы, достал бумажник и документы.

Возвращались бегом. Вслед им стреляли, выпустил несколько мелких мин 50 миллиметровый миномет, подстегнув бег. Сели передохнуть, когда покинули опасное место. Сержант Веселков отщелкнул пустой барабанный диск и вставил новый.

– Тут в ранце что-то булькает, – сказал Снитко. – Ну-ка глянем.

Отвинтив пробку, понюхал горлышко фляжки:

– Кажись, ром. И по запаху, и по цвету. – Отхлебнув большой глоток, уверенно подтвердил: – Ром. Градусов пятьдесят. Давай выпей, Егор. Слышь, ты чего как не свой?

Егора Веселкова трясло мелкой нервной дрожью. Ему было двадцать лет, и он еще не привык к смертям. На его глазах умер от ран старый добродушный артиллерист Роман Семенюк, а сам он убил выстрелами в голову двоих немцев.

Он сделал один и второй глоток. Старшина сунул ему кусочек шоколадки.

– Закуси.

– Не лезет.

– Ну, снегом тогда зажуй. Консервы еще есть. Если хочешь, откроем.

– Консервы ребятам… голодные сидят.

– Накормишь тремя банками роту, – пробурчал тоже голодный старшина Степан Снитко, но банки отложил в сторону.

Они вернулись в роту, и Веселков доложил ситуацию.

– Не добраться до батальона.

– Вижу, – кивнул лейтенант Краев. – Фрицы успокоиться не могут. За пулемет свой переживают.

– Мы расчет прихлопнули, – небрежно заметил Снитко, который только сегодня первый раз побывал в бою и уничтожил первого своего немца.

– Отдыхайте. Позже решим, когда прорываться. Много там фрицев?

– Никого не было, – приходя в себя, ответил Веселков. – Случайно столкнулись. Сейчас не пройдешь.

– В другом месте прорвемся, – уверенно заявил Иван Коржак, рассматривая пулемет. – Тяжелый, гад. Надо его Федосееву отдать, парень крепкий.

Рота лейтенанта Краева готовилась к прорыву. Он выбрал заросший мелкими соснами и березами участок. У немцев не хватало людей, чтобы создать сплошную линию окружения.

Иван Коржак, изучивший место будущего прорыва, показывал ротному выявленные огневые точки:

– Вот здесь, на левом фланге, отделение в траншее засело, примерно двенадцать солдат со станковым пулеметом. Мы двинем правее. Там кольцо послабее. В основном парные посты. Но там своя трудность. На бугре возле березовой рощицы курсирует бронетранспортер «Бюссинг».

– Еще два пулемета, – сказал Краев.

– И один из них крупнокалиберный. Участок длиной с километр под огнем держит. Прежде чем начнем прорыв, от него надо избавиться.

– Избавиться, – усмехнулся Краев. – Уничтожить, взорвать. А он к себе не подпустит. Думаю, его надо отвлечь ложной попыткой прорыва, поднять стрельбу, устроить шум. Если он клюнет, забросать гранатами и бутылками с «КС». Кого пошлем?

– Ложный прорыв я организую.

Угадав, что Краев будет искать другие кандидатуры, Иван Коржак убеждал его:

– Сам прорыв – это полдела. А вот обеспечить место и прикрытие посложнее будет. В прикрытие предлагаю Никиту Швецова и отделение человек десять. «Бюссинг» и ложный прорыв организуем с Антоном Федосеевым, ну еще человек семь с собой возьмем.

В роте имелось четверо тяжелораненых. Это значило, что шестнадцать человек будут нести их.

– Прорываться не с кем будет, – невесело усмехнулся Краев. – Десяток людей на прикрытие, шестнадцать бойцов раненых понесут, еще семь-восемь человек на ложный прорыв и уничтожение «Бюссинга». Ладно, как получится.

Хотели дождаться темноты, но немцы открыли сильный минометный огонь. Работала целая батарея, штук шесть стволов. Мины взрывались целыми сериями. Через час обстрела, когда минометчики наконец угомонились, подсчитали потери. Трое бойцов погибли, пятеро были ранены.

– Начинаем прорыв немедленно, – отдал приказ Краев. – Еще через час в роте только погибшие и раненые останутся.

Один из тяжелораненых, с оторванной ступней и перебитой второй ногой, подозвал Краева.

– Лейтенант, я с прикрытием останусь. Чего себя и людей мучить? Винтовка есть, гранату для себя я оставил.

Андрей Краев обнял бойца и молча пошел дальше.

За четверть часа до сигнала младший лейтенант Коржак и пехотное отделение, стреляя на ходу, бежали через березовый перелесок. Вряд ли немцев проведешь этой примитивной уловкой.

Они наверняка отличат прорыв вражеской роты от поднятого шума, чтобы отвлечь внимание. Но несколько постов и бронетранспортер «Бюссинг» двинулись к месту ложного прорыва, не желая упустить окруженную русскую роту.

В последний момент Краев послал на помощь Коржаку еще несколько красноармейцев, чтобы создать полную иллюзию массового прорыва.

Полтора десятка бойцов проламывались сквозь мелкий лес, бросая гранаты и стреляя во все стороны. «Бюссинг» открыл огонь из крупнокалиберного пулемета.

Пули калибра 13 миллиметров перебивали надвое стволы молодых берез, кое-где вспыхнула древесина. Появились первые погибшие. Заметив приближение «Бюссинга», Антон Федоссев и двое красноармейцев побежали наперерез.

Пока их укрывал березняк и дым от горящего сушняка. Но бронетранспортер находился на открытом месте. Вели огонь оба пулемета. Фельдфебель, командир экипажа, стоял с биноклем, но сержанта Федосеева и двух его бойцов пока не видел.

Сержант медлил. Он не видел возможности приблизиться к «Бюссингу» хотя бы метров на пятьдесят, чтобы попытаться забросить в десантный отсек обычную гранату «РГД», не говоря о противотанковой.

– Ребята, время идет, – повернулся он к своим помощникам. – У вас две винтовки. Открывайте огонь, а я попробую зайти с фланга.

Красноармейцы молча смотрели на Федосеева. Поединок с бронетранспортером станет для них смертельным. Но их действий ждала вся рота. Уже погибли и получили тяжелые ранения несколько человек из отвлекающей группы.

Видя колебание бойцов, Федосеев молча вскинул винтовку (он был хорошим стрелком) и нажал на спуск. Пуля ударила фельдфебеля в бок, выбила бинокль, и сразу открыли огонь замолчавшие было пулеметы.

– Вот так, – сказал сержант, передергивая затвор. – Стреляйте, отвлеките этот гроб. Тем более командира я подковал хорошо.

Бойцов он подобрал надежных. Лишних слов не требовалось. Федосеев побежал, делая крюк. Позади ударили винтовочные выстрелы. Сержанту, чтобы выйти к «Бюссингу» с тыла, требовалось сделать крюк с полкилометра.

Вскоре пришлось залечь. Винтовку забило снегом, она мешала ползти. Антон оставил ее возле заметного пенька – подберет на обратном пути.

С тоской подумал, что никакого обратного пути не будет. Если повезет, он подобьет этот чертов бронетранспортер, но вряд ли экипаж из шести человек, вооруженный двумя пулеметами, выпустит его живым.

Сержант имел при себе три «лимонки» и бутылку с горючей смесью, аккуратно завернутую в полотенце. В кобуре был трофейный «вальтер» с запасной обоймой. Силы неравные.

Позади хлопали винтовочные выстрелы. Затем одна винтовка умолкла, значит, «Бюссинг» достал кого-то из его ребят.

Место было открытое, и Федосеев лихорадочно полз, лишь изредка приподнимая голову в шапке с маскировочным капюшоном. Сейчас все зависело от случайности. Экипаж вел огонь по отвлекающей группе, кто-то перевязывал раненого фельдфебеля. На открытую снежную поляну внимание не обращали.

У немцев не хватало людей. Механик-водитель сидел за рычагами управления, трое вели огонь из пулеметов, еще один член экипажа перевязывал фельдфебеля.

И все же сержант Федосеев вряд ли приблизился бы к «Бюссингу», если бы внимание экипажа не отвлекли двое немцев, спешивших на подмогу.

Им помахали рукой, перекинулись несколькими фразами. Возможно, это были санитары. У Федосеева появилась пара лишних минут, и он приблизился к бронетранспортеру метров на пятьдесят. Все, ползти дальше было слишком опасно. Вернее, бесполезно. Его заметят и прошьют первой же очередью.

В своей деревне Антон Федосеев неплохо играл в городки. Числился одним из самых умелых игроков. Но там он находился в кругу друзей, а здесь давало знать напряжение и навязчивая мысль, что через считаные минуты для него все кончится.

Отгоняя ненужные сейчас мысли о матери, сестренках, друзьях, он встал в полный рост и, чиркнув теркой, поджег крупные сернистые спички, закрепленные у горлышка бутылки. Они будут вспыхивать одна за другой и подожгут липкую темную смесь, когда бутылка разобьется.

Если он попадет в цель… бутылка, кувыркаясь, долетела до «Бюссинга», разбилась о броню пониже крупнокалиберного пулемета. Бензин, смешанный, с какими-то добавками, вспыхнул мгновенно, подняв гриб черного дыма.

Клубясь, он вместе с языками пламени обволакивал машину. Теперь быстрее в снег! Бросок получился не совсем точным – если бы «коктейль» угодил внутрь рубки, эффект получился бы сильнее.

Так или иначе, бронетранспортер горел. Замолчали оба пулемета. Были слышны встревоженные голоса. Федосеев выдергивал кольца «лимонок» и, делая секундную задержку, бросал их с колена, уже не рискуя подниматься в рост. Уловил, что молчит и вторая винтовка – напарники убиты или тяжело ранены.

Две гранаты взорвались в воздухе. Третья ударилась о капот и рванула, отскочив в снег. Доставая из кобуры массивный «вальтер», его последнее оружие, Антон почувствовал резкую боль.

На маскхалате, повыше колена, расплывалось черное пятно. В него стрелял автоматчик. Остальные вытаскивали из бронетранспортера раненых, заливали пламя пеной из небольших, ярко-красных огнетушителей.

Автоматчик был не слишком опытный. Возможно, из недавнего пополнения, которое непрерывно получали наступающие на Москву части, несущие большие потери.

Он был рослый, не ниже Федосеева, такой же крепкий, но едва ли старше восемнадцати лет. Мальчишеское лицо было напряжено. Он выпустил магазин своего «МП 40» тремя длинными очередями, торопясь опередить русского здоровяка.

Антон был ранен еще двумя пулями, а одна из них перебила ключицу. Все, теперь не уйти. Сержант стрелял в немца, торопливо перезаряжающего свой автомат. Напуганный свистом пуль, тот даже не догадался спрятаться за бронированную машину.

Фельдфебель был обозлен своей раной, полученной так некстати – на днях войска вступят в Москву, а он будет валяться в госпитале.

– Чего возиться! – крикнул он неумелому автоматчику и поднял свой пистолет.

Они выстрелили одновременно. Антон Федосеев получил еще одну пулю в грудь, а командир дымившегося «Бюссинга» был ранен в ногу. Вскрикивая от боли и злости, он всаживал в русского сержанта пулю за пулей.

Молодой наконец перезарядил свой «МП» и тоже открыл огонь в мертвого русского.

– Угомонись, – крикнул фельдфебель. – Русский уже на том свете.

Автоматчик подошел к убитому русскому сержанту. Хотел пошарить в карманах, но его окликнули:

– Иди сюда!

Механик-водитель лихорадочно возился с двигателем. Огонь что-то повредил в нем. Крупнокалиберный пулемет тоже вышел из строя. Остался кормовой «МГ 34».

Русские пошли на прорыв. Фельдфебель, не обращая внимания на раны, торопил механика:

– Быстрее… что там стряслось?

– Перебит тормозной шланг…

– Мы не собираемся тормозить!

– Панель управления повреждена осколками… обгорело левое колесо.

– Так смените его.

– Заклинило ось.

Механик-водитель словно дразнил фельдфебеля, находя все новые повреждения. Русские прорывались на километр выше по склону, их прикрывал лес. Отсюда пулеметная пальба была малоэффективна, мешали деревья. Надо было продвинуться еще метров на пятьсот.

– В тебя что, снаряд угодил? Какие-то осколки и горючка, которую уже погасили. Пять минут – и машина должна быть на ходу.

Но рота лейтенанта Краева уже прорывала кольцо. То в одном, то в другом месте вспыхивали короткие схватки. На снегу оставались лежать погибшие.

Отделение во главе с сержантом Веселковым прикрывало отход. Двое тяжелораненых, добровольно оставшиеся в прикрытии, тоже лежали в редкой цепи и стреляли из винтовок.

Боец с оторванной ступней позвал Веселкова.

– Сержант, вот мои документы. Уводи своих, пока все не погибли. Лейтенант кольцо уже прорвал. Пора и вам отходить.

На снегу лежали трое убитых бойцов из прикрытия, но оба тяжелораненые вели огонь, словно заговоренные. Пули пока щадили их.

– Ну что, не страшно умирать? – крикнул соседу боец с оторванной ступней.

– Очень весело, – огрызнулся его сосед, тоже раненный в ноги, и, приложившись, выстрелил в приближавшегося автоматчика. – Эх черт, мимо.

Он передернул затвор. Двое автоматчиков, вырвавшихся вперед, поняли, что имеют дело с ранеными, и посчитали излишним остерегаться. Почти не прячась, они приблизились метров на сто и открыли огонь.

Бойца с оторванной ступней звали Степан. Ему было тридцать два года, а в селе под Саратовом осталась семья: мать, жена, трое детей. Он старался не думать о них. Жалость, тоска мешали целиться.

Один из автоматчиков крикнул:

– Сдавайтесь, вам все равно конец.

– Можно подумать, ты позаботишься о нас!

Пуля угодила автоматчику повыше пряжки на ремне с вещей надписью «С нами бог». Бог не захотел спасать его.

Немец выронил автомат и сделал несколько заплетающихся шагов. Боль скручивала, прожигала насквозь внутренности. Неужели это конец? И тело его будет лежать на заснеженном склоне возле безымянной русской деревеньки.

Его товарищ сумел достать очередью напарника Степана. Пуля пробила бойцу голову, и он ткнулся лицом в снег, где были разбросаны десятка полтора гильз.

Степан ответил выстрелом. Промахнулся. Загоняя в казенник последнюю обойму, крикнул:

– А вот хрен тебе, а не Москва! Будешь валяться здесь, пока волки не сожрут.

Немец погрозил упрямому русскому кулаком и дал несколько очередей. Пуля пробила шапку, вырвав клок кожи. Потемнело в глазах. Кажется, Степан потерял на какое-то время сознание. Когда открыл глаза, увидел, что немец прячется за березой и целится в него.

Ответил выстрелом, промахнулся. Еще одна очередь пробила в двух местах руку.

– Эй, подожди, – крикнул Степан.

– Сдаваться хочешь? Поздно.

– Хочу… подожди, тебе говорят.

С усилием выдернул кольцо «лимонки». Немец нажал на спуск автомата. Граната выпала из руки и взорвалась. Разброс осколков «лимонки» сто и больше метров. С деревьев полетели срезанные ветки.

Красноармеец был убит наповал, взрывная волна оторвала кисть руки. Немец не пострадал, если не считать разбитого чугунным осколком казенника автомата и продырявленной в нескольких местах шинели.

К нему подошел солдат из его отделения. Осмотрев автомат, посоветовал:

– Возьми у Курта. Ему он больше не понадобится.

Видя, что камрад не в себе, он сходил и подобрал автомат, валявшийся в снегу возле убитого Курта.

– Забирай. Пошли к месту сбора. Русские пробились, хотя убитых десятка два оставили. Дрались как черти.

Автоматчик посмотрел на окровавленное тело русского и нажал на спуск. Очереди прошивали мертвое тело, разбрызгивая кровь. Приятель схватил его за плечо.

– Прекрати! Подумают, что у нас снова бой начался. Русские уже далеко, а в мертвых стрелять нет смысла. Только патроны переводить.

Помимо этого боя, 16–18 ноября шли ожесточенные схватки в других местах на Волоколамском направлении, о чем свидетельствуют строчки боевых донесений.

…16 ноября 120 бойцов стрелковой роты лейтенанта Филимонова вблизи станции Матренино отразили несколько атак немецкого пехотного батальона и шести танков. Затем панфиловцы, сделав вид, что отступают, устроили засаду и уничтожили около 100 солдат и офицеров, подбили два танка.

…В этот же день 30 красноармейцев во главе с лейтенантом Сергеевым и расчет горной пушки в течение двух часов вели ожесточенный бой с немецкой штурмовой ротой. Заняв удобную позицию, бойцы уничтожили свыше пятидесяти солдат противника. Затем взорвали поврежденную в ходе боя пушку и прорвались в тыл соседнего 2 го батальона 1073 го стрелкового полка.

Таких примеров можно привести много, но я не пишу историческое исследование. Большинство материалов книги основано на воспоминаниях бойцов Панфиловской дивизии, а также некоторых местных жителей.

А вот что говорят о нас наши бывшие враги. Немецкий исследователь Вернер Хаунт в своей книге пишет, что под Москвой немцы столкнулись с фанатичным сопротивлением советских солдат и командиров. На Волоколамском шоссе в районе Бородино, где 130 лет назад происходило сражение с войсками Наполеона, 32 я и 316 я стрелковые дивизии стояли насмерть до последнего человека.

Один из немецких офицеров, воевавших под Волоколамском (где сражалась 316 я стрелковая дивизия), в своем личном дневнике сетовал на «коварство» русских солдат, нецивилизованные методы войны:

«На лесных дорогах, где вязнет техника, большевики хорошо применяют примитивный и варварский способ уничтожения танков, грузовиков, тягачей. Внезапно перегородив дорогу упавшим деревом, русские забрасывают машины бутылками с «коктейлем Молотова». Это горючая жидкость, в состав которой входят кроме бензина различные технические масла, смолы.

При горении эта смесь становится липкой и дает высокую температуру. Когда попадает на тело человека, ее невозможно удалить. Экипажи машин, подожженные этой смесью, как правило, сгорают или получают тяжкие ожоги. Заманивая наши танки в глубину окопов, траншей и ям-ловушек, русские безжалостно сжигают машины вместе с людьми. Это страшная война, в которой нет места жалости».

Глава 11

Гибель генерала Панфилова

В Москве, в зале Центрального дома Красной армии на высоком постаменте был установлен для прощания гроб с телом генерал-майора Панфилова Ивана Васильевича. Это была большая потеря для армии.

В обороне Москвы сколоченная, обученная им дивизия сыграла немалую роль. Имена военачальников куда большего масштаба уносит безжалостное время. Однако это имя остается в памяти и поныне.

Я постараюсь воздержаться от громких, излишне торжественных слов. Можно сказать коротко. Это был боевой решительный генерал, и смерть свою он принял на переднем крае, не привыкнув отсиживаться в блиндажах вдалеке от передовой.

Последний день его жизни, 18 ноября 1941 года, проходил так. Незадолго до этого 316 я стрелковая дивизия за умелые боевые действия была переименована в 8 ю гвардейскую. Считаное количество воинских частей получали это почетное звание, и Панфилов находился с утра в приподнятом настроении.

Оживленный, он рассказывал о встрече с бойцами одного из полков. Панфилов сразу заметил, что настроение бойцов подавленное. Он спрыгнул в окоп, где находилось отделение, и спросил сержанта:

– Как настроение, ребята?

Любое начальство любило задавать подобные вопросы, ожидая бодрого ответа, что настроение боевое и все рвутся в бой. Так описывались в газетах встречи больших начальников с красноармейцами.

Бойцы помолчали, а затем сержант сказал:

– Если вас, товарищ генерал, интересует наше настроение, разрешите доложить по-честному.

– Это меня больше всего интересует. Бодрых рапортов я уже наслушался.

– Неважное у людей настроение. Сидим в окопе, а вся инициатива у немцев. Не знаем, когда и откуда ударит фриц. Да боеприпасов часто нехватка. Не хватает артиллерии, а без нее танки не остановишь.

В общем, состоялся откровенный разговор. Такие вещи бойцы комбатам порой не решались высказывать, не говоря о командирах полков. А если услышит не очень умный комиссар, то вообще неприятностей не оберешься. Паникерство, неверие в победу, слабый моральный дух! Легче промолчать.

Однако Панфилову бойцы верили.

– Да и бегать надоело, – продолжал сержант. – Хоть и с боями, но отступаем. Когда обстановка переломится?

– Она уже переломилась, – просто ответил генерал. – Насчет «бегать», то это, сержант, уже вчерашний день. Летом и в начале осени немцы порой по двадцать-тридцать километров в день проходили. А здесь, до Волоколамска, в лучшем случае на пару километров в сутки могли продвинуться, да и то с какими потерями!

– Наступать будем? – прямо спросил один из бойцов.

– А вы готовы наступать? – так же прямо спросил Панфилов.

– Готовы. Обкатку прошли, даже гранатами немецкие танки подбиваем. Хватит на месте сидеть. Пора и нам крепкие удары наносить.

Солдаты верили Панфилову. И сейчас, после ожесточенных боев, когда худо-бедно, но остановили на основных направлениях немецкие войска, после парада в осажденной Москве на Красной площади и речи Сталина ожидали, что начнется, наконец, наступление.

Панфилов с сопровождающими направлялся в сторону наблюдательного пункта. Как рассказывал один из офицеров о последних минутах жизни генерала, навстречу шла саперная рота. Ее командир, капитан, скомандовал:

– Смирно! Равнение направо.

Панфилов принял рапорт, а затем приказал капитану:

– А теперь, товарищ капитан, рассредоточьте роту, не ведите строем. Одно прямое попадание может дорого обойтись. Немцы рядом и обстрел не прекращают.

Панфилов и офицеры штаба отошли метров сто пятьдесят, когда неподалеку взорвалась немецкая мина. Генерал сделал два-три шага, качнулся и упал. Когда адъютант приподнял его, Иван Васильевич тихо и отчетливо проговорил: «Буду жить…»

Это были его последние слова. Осколок пробил грудь, ранение оказалось смертельным. Генерал-майор Панфилов погиб в деревне Гусенево, недалеко от города Волоколамска.

После его гибели, по представлению Военного совета Западного фронта, приказом Верховного главнокомандующего И. В. Сталина 8 й гвардейской стрелковой дивизии было присвоено имя генерал-майора Панфилова И. В.

Что можно сказать о дальнейшем пути этой славной дивизии? Она достойно проявила себя в течение всей войны.

Восьмая гвардейская дивизия участвовала в контрнаступлении под Москвой. Ей сразу достался один из самых сложных участков, поселок и станция Крюково. Он был освобожден от оккупантов после нескольких дней ожесточенных боев.

14 января 1942 года был организован поход к разъезду Дубосеково. Бойцы под командой капитана Гундиловича разрыли снег и собрали часть останков погибших здесь 16 ноября бойцов 4 й роты 1075 го полка. Ранее было обнаружено тело политрука Василия Клочкова.

Останки были похоронены в братской могиле, прогремели прощальные залпы.

С января 1942 года 8 й гвардейской дивизией имени И. В. Панфилова командовал генерал-майор Иван Михайлович Чистяков.

17 января дивизия была переброшена на Северо-Западный фронт. Полки выгружались на станциях Люблица, Дворец и Валдай.

Зима в это время года дала о себе знать в полную силу. Стояли сильные морозы. В ночь на второе февраля температура доходила до 40 градусов мороза, дул сильный ветер.

Расчеты орудий впрягались в лямки и тащили пушки по глубокому снегу. Дивизия участвовала в упорных боях за города Старую Руссу и Холм.

В эти дни началась новая страница в истории дивизии, это был рейд по тылам противника. Бойцы неожиданными ударами уничтожали вражеские опорные пункты. Вот лишь некоторые, документально зафиксированные страницы этого рейда.

Второй батальон 1077 го полка овладел деревней Сивухово. В бою были уничтожены более 80 солдат противника, захвачены в плен два немецких офицера, взорваны 16 грузовых машин, склад боеприпасов.

Четвертого февраля 1942 года 2 й стрелковый батальон, которым командовал капитан Павел Гундилович, с марша вступил в бой, занял два населенных пункта. Подоспели еще два батальона, которые помогали капитану Гундиловичу разбить крупный немецкий гарнизон.

Здесь немцы оставили убитыми более ста солдат и офицеров, были уничтожены четыре танка и двадцать грузовых машин.

В этом рейде, который проходил в сложнейших зимних условиях, Панфиловская дивизия уничтожила свыше двух тысяч вражеских солдат и офицеров, 24 танка, несколько сот автомашин, тягачей, более двухсот орудий и минометов.

О том, что это не просто цифры, а реальные боевые успехи, говорит тот факт, что дивизия была награждена орденом Ленина.

Дивизия почти постоянно участвовала в боях. Во время коротких передышек получала пополнение, технику, вооружение.

Панфиловцы прошли путь от города Великие Луки до Прибалтики, где принимали участие в боях за освобождение Латвии. За успешные боевые действия в период Режицко-Двинской наступательной операции и освобождение города Режице (Резекне) дивизия получила почетное наименование «Режицкая».

Восьмая гвардейская дивизия завершила свой боевой путь под городом Таллин, пройдя практически всю войну. Братские могилы и памятники бойцам дивизии отметили ее путь от Москвы до Балтийского моря.

Глава 12

Передышка

Восьмая гвардейская дивизия, обескровленная в боях под Волоколамском, была отведена на переформировку. Бои под Москвой не прекращались, но в ряде подразделений потери были настолько велики, что требовалось срочное пополнение.

В роте лейтенанта Краева осталось менее тридцати человек. Младший лейтенант Коржак привел первую группу, пятьдесят бойцов. В основном это были новобранцы, прошедшие лишь короткую первичную подготовку.

Экипированы бойцы были неплохо. Ватные штаны, телогрейки, валенки. Правда, шинели были второго, а то и третьего срока. На некоторых отчетливо виднелись заплаты и заштопанные следы от пуль и осколков.

Кроме винтовок новобранцы имели два ручных пулемета Дегтярева. Краев подошел к одному из пулеметчиков.

– Пользоваться «дегтяревым» умеешь?

– Не очень, – замялся сержант.

– Ты хоть раз из него стрелял?

– Никак нет, товарищ лейтенант. Мне его только вчера выдали. А из винтовки три раза боевыми стрельнул.

– В мишень-то попал?

– Конечно, – гордо ответил сержант. – Аж две пули всадил.

Второй пулеметный расчет был более подготовлен. Коренастый сержант доложил, что прошел срочную службу и пулемет знает хорошо.

– Стрелял из него?

– Конечно. Штук восемь дисков точно выпустил, пока не ранили.

Фамилия коренастого сержанта была Чурюмов. Держался он уверенно, чего нельзя было сказать о младшем лейтенанте Орехове. Его прислали вместо погибшего лейтенанта Михаила Шишкина.

Юрий Орехов, по-мальчишески нескладный, переминался с ноги на ногу. Наверное, он еще не брился. Отложив разговор с младшим лейтенантом, Краев продолжал расспрашивать бойцов.

Большинство знали винтовку лишь теоретически, если не считать трех-пяти боевых выстрелов. С автоматом «ППШ» были знакомы единицы. Но что больше всего обескуражило и даже возмутило командира роты, это то, что новички не были обучены обращению с гранатами.

Если «лимонка» была проста в обращении, то ручные гранаты «РГД 33» и противотанковые «РПГ 40» новобранцы знали лишь по картинкам.

Андрей Краев знал, что занятий с применением боевых гранат в учебных и запасных полках начальство старательно избегает. Опасаются случайных взрывов, которые влекут за собой «небоевые потери» и долгие разбирательства.

Можно слететь с теплого преподавательского места и очутиться вместе с маршевой ротой на переднем крае. Чего некоторые командиры очень не хотели, зная, какие потери несет командирский состав.

Генерал Панфилов готовил людей на совесть и приучил к этому своих офицеров, поэтому так умело сражались его полки, а дивизия стала гвардейской.

– Научим их гранатами пользоваться, – сказал Иван Коржак. – И танков не бояться.

Вскоре пришло новое пополнение, и численность роты была доведена до ста тридцати человек, которых активно обучали. Пришли двенадцать сержантов, неплохо подготовленных. Это было хорошее подспорье для командиров взводов.

Поступило и новое вооружение, два противотанковых ружья, несколько автоматов «ППШ», а количество пулеметов увеличено до шести (два «максима» и четыре «дегтяревых»).

С первых дней Андрей Краев организовал учебу, рассчитывая, что пара недель передышки у него будет. Этот минимальный срок он наметил, чтобы создать группы истребителей танков, научить новобранцев простейшим навыкам.

Комбат Суханов помог получить патроны и гранаты для боевой учебы. То, что она необходима, сразу подтвердили два случая.

Как прятаться от вражеской авиации, бойцы научились быстро. По команде «воздух» красноармейцы сразу бросались в укрытия или прятались между деревьями. Но это когда летело звено или эскадрилья вражеских самолетов.

Тягостный случай произошел в один из первых дней. Бойцы под командой нового командира взвода Юрия Орехова с азартом проводили учебную атаку. Пулеметную стрельбу имитировали самодельные трещотки. Бойцы перебежками атаковали, кое-где сходились врукопашную.

Увлеклись настолько, что не заметил легкий самолет-разведчик «Хеншель 123». Хотя не заметить его было трудно. С оранжевым капотом, такой же ярко-оранжевой окантовкой крыла и черно-белым крестом на фюзеляже, он описывал круг на высоте километра.

«Хеншель» больше походил на спортивный планер, с широким крылом на распорках и открытой задней частью кабины. Бойцы с любопытством рассматривали его.

– Разведчик, – определил младший лейтенант. – Разлетался, гад!

– Воздух! – вдруг закричал сержант Савенко, помощник командира взвода.

Некоторые бойцы прыгнули в учебную траншею, другие продолжали стоять. Яркий самолет, плывущий высоко в небе, как-то не вязался с опасностью.

Однако Тимофей Савенко уже сталкивался с «хеншелем» и знал, что машина далеко не такая безобидная, как казалась на вид. Два пулемета «МГ 15» (скорострельность тысяча выстрелов в минуту), 150 килограммов бомб делали его опасным противником.

Самолет не спеша продолжал описывать круг, постепенно снижаясь. Это не было пикирование, а продолжение полета. Так осторожно подкрадывается хищник к своей добыче.

– Юрий… товарищ лейтенант, – подбегая к молодому взводному, кричал опытный сержант. – Нас атакуют! Воздух! Все в укрытия.

Бойцы кинулись кто куда, некоторые в растерянности оставались на открытом месте. «Хеншель» перешел на пикирование, вниз полетели бомбы. Это были осколочные «десятикилограммовки», но их было двенадцать штук.

Теперь уже разбегался и прятался весь взвод. Взрывы раздавались один за другим, поднимая фонтаны мерзлой земли, хвои, спрессованного снега. Взвод спасли энергичность сержанта Тимофея Савенко и густой сосняк, куда добежали большинство бойцов.

Но взрыв достал одного из новобранцев, подбросил тело и швырнул в снег. Затем «хеншель» открыл огонь из носового пулемета, а выходя из пологого пикирования, взвод обстрелял наблюдатель из второго пулемета.

Сержант, вскинув самозарядку, выпустил весь магазин вслед. Самолет дернулся (видимо, одна из пуль достала его), но продолжал полет и вскоре исчез.

Младший лейтенант Орехов стоял рядом с «наганом» в руке, бледный от пережитого. Он тоже выпустил барабан своего револьвера, чтобы не отстать от подчиненного.

– Ну что, получили крещение? – насмешливо спросил Тимофей, меняя магазин.

– Пожалуй, – отозвался младший лейтенант.

– Ты больше из «нагана» по самолетам не стреляй. Лучше за воздухом следи и людей оберегай.

Взводный хотел что-то ответить, но сержант забросил винтовку за спину и кивнул:

– Пошли посмотрим. У нас потери, кажется, имеются.

Боец, угодивший под бомбу, был убит наповал. Тело было смято, пробито осколками. Вокруг расплылось большое кровяное пятно.

– Еще раненый имеется, – сказал кто-то из бойцов.

Ранило высокого рыжеволосого красноармейца, чем-то похожего на погибшего несколько дней назад Антона Федосеева. Толстая ветка, оторванная взрывом, смяла каску и оглушила бойца.

Тот пришел в себя и ощупывал голову.

– Подожди, дай я сам гляну, – сказал Савенко.

Осмотрев голову, успокоил бойца:

– Жить будешь. Штаны сухие?

– Обижаете, товарищ сержант. Я и не испугался.

– Ладно, берите погибшего и возвращаемся в роту. Сегодня прошли две темы: «Взвод в наступлении» и «Воздушный налет» на двойку с плюсом, но освоили.

И сплюнул, не глядя на младшего лейтенанта.

Андрей Краев, узнав о гибели бойца, кричать или отчитывать взводного Орехова не стал.

– Понял, что на войне рот не разевают? Особенно командиры. Родителям бойца напишешь письмо. Откуда он родом?

– Из-под Ярославля. А что писать?

Орехов, кажется, еще не пришел в себя.

– Дай сюда свой «наган», – вместо ответа потребовал Краев. Осмотрел пустые гнезда барабана. – Почему оружие не перезарядил? Ты на прогулке, что ли?

Еще более растерявшийся младший лейтенант стал было выбивать гильзы, но Краев остановил его.

– То, что самолета не испугался и в белый свет палил, уже неплохо. Но ты отвечаешь за взвод. Напишешь тепло, по-человечески. Мол, сын был смелым красноармейцем. Погиб при исполнении воинского долга при авиационном налете.

– Добавь, что в роте его уважали, – подал голос старшина Снитко. – Службу нес, как полагается, был примером для товарищей.

– В общем, понял, – сказал Краев. – Иди перезаряди «наган», а вечером напишешь письмо.

Краева, Коржака и Савенко вызвали в штаб полка. Посыльный, сержант из строевого отдела, хитро подмигнул Коржаку.

– Сюрприз для вас приготовлен.

– Водки по стакану нальют? – хмуро отозвался Иван Коржак.

– Водку пить в штаб не вызывают. Вы, товарищи, приведите себя, пожалуйста, в порядок, комполка с вами лично разговаривать будет. Из политотдела дивизии представитель тоже придет.

– Иди, иди, нарядимся как-нибудь.

К двум часам, как было приказано, явились в штаб. Кроме них пригласили еще четверых командиров и бойцов. Сюрприз оказался неожиданным.

Андрею Краеву вручили орден Красного Знамени, Иван Коржак и Тимофей Савенко получили медали «За отвагу». Остальные четверо тоже получили разные награды. Двое – ордена Красной Звезды, двое – медали.

Всем пожали руки, пожелали успехов, а затем пригласили в офицерскую столовую (просторную землянку), где был накрыт стол. Стояли две бутылки «Столичной», тарелки с копченой колбасой, салом и винегретом.

Командир полка извинился за скромное угощение, разлили по кружкам водку и выпили за награды, которые получали в тот период очень немногие.

Полковника вскоре вызвали в штаб, награжденные допили водку, перекусили и вышли на морозный воздух. Старшим по возрасту и званию оказался артиллерист, капитан Матвей Сташков. Он был награжден орденом Красной Звезды. Все семеро награжденных друг друга знали – все же в одной дивизии служат. Но такой случай, собраться и поговорить, выпал впервые.

– За награды можно было бы еще выпить, – сказал Иван Коржак. – Вы как на это смотрите, товарищ капитан?

Матвей Сташков, дымя подаренной папиросой, пожал плечами:

– Можно бы. Я в армии давно служу, правда, с перерывами. А орден впервые получил. Если твой ротный не возражает, можно добавить. Посидим, поговорим. Часок-другой у нас есть.

Краев и остальные были не против. Вот где только водки взять?

– Пошли ко мне, – предложил Сташков. – Батарея, правда, в стадии формировки, но землянка у меня просторная, спирта фляжку найду, закуску тоже.

На том и сошлись. Сташков уже формировал третью свою батарею со времени создания дивизии. Две батареи и три четверти личного состава погибли в боях с немецкими танками.

– Мне пока везет, – улыбался Сташков. – Но, говорят, бог троицу любит. Тем более долго нас на формировке не продержат. Пока два орудия получил, через денек-другой остальные два получу. Неделю на пристрелку дадут, и вперед.

На батарее чувствовалась рука опытного командира. Дежурили два поста с ручными пулеметами, территорию обходил патруль. Дежурный по батарее отрапортовал Сташкову, что происшествий нет, личный состав занимается подготовкой и хозяйственными работами согласно плану.

– Крепко вы свои две пушки охраняете, – поддел артиллериста Иван Коржак.

– Не пушки, а орудия, – невозмутимо пояснил капитан. – Они, кстати, на тринадцать километров бьют и за километр броню любого танка берут.

– Ну, если так…

– У меня хозяйство немалое, – продолжал Сташков. – Личного состава больше ста человек, тридцать пять лошадей, два тягача. А до линии фронта отсюда напрямую всего двенадцать километров. Держу наготове отделение истребителей танков. Бронебойные ружья, гранаты, бутылки с «КС». Ладно, пошли в землянку, обмоем медали-ордена как следует, когда еще встретимся.

Бдительность старого артиллериста уже не вызывала смешки. Капитан действовал правильно. Двенадцать километров для немецких танков – полчаса ходу. Ударит рота «панцеров», а двигаются они тихо на своих обрезиненных катках и колесах, и снесут батарею.

Были уже такие случаи. Маршевую роту недавно немецкий танковый взвод прямо на дороге перехватил. Двести пятьдесят человек, половина без винтовок, не говоря о гранатах, шли как на прогулке.

Четыре танка ударили крепко. Многие бойцы не успели понять, что это немецкие машины. Было убито и ранено около ста бойцов.

Потери были бы больше, но поблизости оказалось зенитное орудие, которое вступило в бой и подожгло один из танков. Немецкий разведвзвод развернулся и ушел к себе, оставив горящую машину. Этот случай долго обсуждали и усилили посты.

Тем временем ординарец и девушка-связистка быстро накрыли стол. Разбавленный спирт, тушенка, сало. На печке грелась вода для чая.

– Ну, ребята, давайте за наши награды.

У гостеприимного артиллериста Матвея Сташкова засиделись часа полтора. Начальства поблизости нет, можно поговорить откровенно. Вспомнили начало войны, летнее отступление. Впрочем, в то время дивизия была еще во Фрунзе, только формировалась.

Но от очевидцев слышали, что происходило в июле сорок первого и сколько побитой, сгоревшей техники стояло на дорогах. Конечно, война началась неожиданно, но ведь нельзя списывать на неожиданность четыре месяца сплошного отступления.

– У фрицев хорошо налажено взаимодействие, – рассуждал Матвей Сташков. – На рожон не лезут. Воздушная разведка все наши точки сверху снимет, затем артподготовка и танковый удар. Дадим им отпор, снова авиация тут как тут. Умело воюют, ничего не скажешь.

– Да и наш генерал неплохо все рассчитывал. Смелый, решительный комдив был, – сказал Иван Коржак.

Помянули генерала Панфилова и остальных погибших.

– Генерала на передовой редко встретишь, – говорил Андрей Краев. – Командный пункт у них, как у тебя, Матвей Игнатьевич, километров за пятнадцать…

– Я в десяти верстах от передовой нахожусь…

– Какая разница, десять или пятнадцать? Много оттуда увидишь? Проводная связь ненадежная, фрицы ее под контролем держат. А наш комдив все время на переднем крае. И спасибо ему, научил людей немецких танков не бояться. Поэтому держали их, хотя пушек постоянно не хватало. Гранатами, бутылками с горючкой.

Обсудили нынешнее положение. Старший лейтенант, командир пехотной роты из резервного полка, недавно вернувшийся из госпиталя, рассуждал трезво и спокойно:

– Мы сейчас на переломе. Бои идут везде. Еще неделя-две, и все решится. Либо мы по немцам как следует врежем, либо…

Он не договорил и поддел кончиком ножа соленый гриб.

– Либо дальше в обороне вязнуть будем, – разливая спирт, закончил фразу за него Матвей Сташков. – Говорят, из Сибири свежие полки перебрасывают, эшелоны с «тридцатьчетверками». Жуков на передний край зачастил, а он так просто не разъезжает. Значит, готовится что-то. А вообще лучше громче молчать. Если удар готовится, особисты не спят. За длинные языки можно крепко поплатиться.

Выпили еще. Затем хорошенькая связистка разлила по кружкам крепкий чай. Иван Коржак, бросая на нее взгляды, поддел Сташкова:

– Красивую связистку возле себя держишь. Боишься, что уведут?

– А ты попробуй, – засмеялся капитан и обнял девушку за талию, не скрывая их отношений. – Катя у меня первый помощник. Пей вон лучше чай и сахару клади побольше. Для гостей не жалко. А в чужой огород не лезь.

А лейтенант Краев вспомнил с тоской Настю Ютову. Угодила его любовь под бомбежку, увезли в один из московских госпиталей. Писем пока нет. Ранение тяжелое.

Стало темнеть. Подвыпившие гости прощались с артиллеристом. Обнялись, зная, что вместе им уже никогда не собраться. Слишком жестокая и беспощадная идет война. Сегодня живы, а что будет завтра, один Бог знает.

Еще несколько дней продолжалась учеба. Рота была полностью укомплектована. За это время кое-чему научились. Уже не разевали рты на пролетавшие немецкие самолеты и мгновенно исчезали в укрытия.

Провели боевые стрельбы не только из винтовок, но также из пулеметов и противотанковых ружей. По-крайней мере половину пуль в цель вложили. С гранатами было сложнее. Но часть бойцов прошли боевое метание гранат «РГД 33».

Граната – не простая в обращении, не то что «лимонка». Запалы вставляются только перед боем. Требуется провернуть рукоятку, встряхнуть шестисотграммовую гранату и лишь затем бросать в цель.

Молодые бойцы боялись этого встряхивания. Случалось, что роняли гранату, и она взрывалась. За четыре секунды, пока горел запал, парни пошустрее успевали выскочить из окопа, но в других ротах были смертельные случаи.

Еще сложнее обстояло дело с подготовкой «истребителей танков». Сюда брали ребят физически крепких, а главное, расторопных, умеющих владеть собой в сложных ситуациях.

На вооружение поступили более мощные гранаты «РПГ 41», но весили они 1400 граммов, считай, полтора килограмма. Хотя в технической характеристике указывалось, что дальность броска составляет 15–20 метров, бойцы, да и командиры, недоверчиво качали головой.

Из окопа гранату весом полтора килограмма мог забросить на двадцать метров лишь силач Антон Федосеев, но он геройски погиб.

На учениях более-менее точно попадали в цель метров с десяти. Но это – когда в тебя не стреляют и ты не нервничаешь. Андрей Краев лично опробовал новые гранаты.

Соседи-артиллеристы притащили на тягаче старый трактор. Первая граната не долетела, но когда расстояние сократили до десяти метров, Андрей из окопа угодил точно в корпус.

Шарахнуло крепко. Разорвало железяки, раскидало в разные стороны. Легкий и средний танк «РПГ 41» точно возьмет, а тяжелый «Т 4» надо бить под гусеницы либо в жалюзи.

В один из дней пришел приказ приготовиться к смотру. Комбат Суханов и представитель штаба полка осмотрели личный состав. Состоялись учебные стрельбы.

Отличился расчет Никиты Швецова. С расстояния пятисот метров он уверенно продырявил все мишени. Из «дегтяревых» стреляли похуже, потому что расстояние определили тоже в пятьсот метров.

Краев не выдержал:

– На пятьсот метров только патроны переводить. В бою фрицев надо метров на триста подпускать.

Суханов с ним согласился, и с трехсот метров ручные пулеметы отстрелялись вполне прилично. На метание противотанковых гранат лейтенант поставил самую крепкую группу.

Добили взрывами остатки старого трактора. Но часть гранат до железных листов, вкопанных в землю, не долетела. Расстояние до этих мишеней составляло 20 метров, а противотанковые гранаты взрывались метра на три ближе.

Те, которые попадали в цель, сгибали, разрывали металл толщиной тридцать миллиметров.

– Лобовая броня у «Т 4» и у «Т 3» немногим потолще, – заметил комбат. – Надо бить в борт или под гусеницы.

Зато хорошо метали бутылки с горючей смесью. Железо, облитое вязкой жидкостью, раскалялось от жара докрасна.

– «Панцеры» как дрова гореть будут, – уверенно заявил представитель политотдела. – Молодцы ребята!

– Ты вначале добрось эту бутылку до танка, – тихо пробормотал Иван Коржак. – Они ближе ста метров не подпустят.

Старший политрук хотел сделать взводному замечание, но промолчал. Он знал, что через два-три дня полк уйдет на передовую.

Глава 13

Последний бой лейтенанта Краева

Предчувствие многих бойцов и командиров, что битва под Москвой близится к перелому, подтверждалось ожесточенностью боев, в которых сгорали целые дивизии, полки, не говоря о более мелких подразделениях.

23 ноября немцы начали наступление на правом фланге Западного фронта. Неся огромные потери, части вермахта заняли в тот день Клин, Истру, Солнечногорск. 28 ноября переправились через канал Москва – Волга.

1073 й стрелковый полк подняли по тревоге в один из последних ноябрьских дней. Разведку, первый батальон и часть артиллерии посадили на грузовики. Остальной полк двигался ускоренным маршем.

Лейтенант Краев сидел в кабине «полуторки». Уже стало известно, что дивизию перебрасывают к поселку и станции Крюково, где идут упорные оборонительные бои.

Когда рассвело, людей выгрузили, и оставшуюся часть пути шли пешком. Морозный туман постепенно растворялся, день обещал быть ясным и морозным. А это значило – жди немецкую авиацию. Пока шли к станции, дважды налетали самолеты. Но сказывалась близость Москвы, бомбардировщиков отогнали наши «ястребки». От звена «мессершмиттов» успели укрыться в соснах.

«Мессеры» уже отбомбились и дали несколько очередей из пушек и пулеметов. Затем показалась пара «И 16». Несмотря на численное превосходство, немцы развернулись и круто пошли вверх, видимо, заканчивались боеприпасы и бензин.

Станция горела. Тяжелый маслянистый дым клубился над пакгаузами, домами. Шла непрерывная стрельба из всех видов оружия. Вдоль березовой гривы тянулась цепочка санитарных повозок. Раненые, которые могли идти, шли, немного отстав.

В одном месте, где виднелась обширная прогалина, ездовые ускорили ход. Немцы пристреляли это место. Звеня, набирали высоту мины и с воем падали вниз. Расстояние для минометной стрельбы было предельное, километра два с лишним. Мины рассеивались, но летели довольно точно.

Участок просматривался хорошо и был уязвим. Ездовые нахлестывали лошадей, взлетали фонтаны снега и мерзлой земли. С одной из повозок сорвало брезентовый тент, свалился на дорогу ездовой.

Лошадь продолжала быстрый бег, держась повозки, которая неслась впереди.

– Умная тварь, – сказал Тимофей Савенко. – Людей сама везет, куда нужно.

Одну из повозок мина накрыла с недолетом. Вынесло задние колеса, разлетелось дощатое дно. Лошадь тащила два передних колеса, ездового и сидевшего рядом с ним раненого. Остальные трое или четверо раненых расползались в разные стороны.

Минометы (стреляли штуки четыре) вели огонь, пока последний раненый не исчез в лесу. Взрывы переломили несколько молодых берез, срезали осколками кустарник.

Прогалина стала шире. Среди дымившихся воронок лежали убитые. Выделялись белые с красным повязки, снег был закопчен, ветерок тянул запах гари. Двое санитаров тащили на носилках тяжелораненых.

– Неужели и этих добивать будут? – воскликнул взводный Орехов.

– Нет, фрицы помощь пришлют! – зло обронил кто-то из бывалых бойцов.

Мины догнали санитаров с их ношей, когда до леса оставалось шагов пятнадцать. Санитары свалились как подкошенные, один с минуту шевелился, потом затих.

Самое удивительное, что приподнялся раненый и пополз, волоча перебитую ногу. Он очень хотел выжить и рывками толкал свое тело, но сил хватило ненадолго. Вскоре он замер и больше не шевелился.

Все это произвело тягостное впечатление, особенно на молодых. Раздавались голоса:

– Вот зверюги!

– Раненых не пощадили…

– Пусть и от нас пощады не ждут.

Затем батальон кружным путем вышел к станции и занял оборону рядом с железнодорожным полотном. В полуразрушенных, красного кирпича домах и траншеях, вырытых еще до них. Свой командный пункт Краев оборудовал в полуподвальном помещении одного из домов бараков.

Сержант, передававший ему позиции, исполнял обязанности командира роты, в которой осталось человек двенадцать бойцов. Почти все контуженные, оглохшие от взрывов, некоторые с повязками.

– Легкораненых не отпускали, – коротко пояснил сержант. – Иначе некому оборону держать. Нам саперы еще помогали, но они ушли.

Сержант показал Краеву и Коржаку их участок, довольно обширный, метров шестьсот в длину.

– Как же вы его держали? – невольно удивился Андрей.

– Я же говорю, саперов отделение имелось. На ночь «комендачей» и тыловиков присылали. У нас тут три «дегтяревых» имелись и винтовки на бруствере разложены. Ребята ходят, то из одной винтовки пальнут, то из другой. Пулеметы с места на место таскали, изображали, что нас тут целая рота.

– Значит, от роты двенадцать человек осталось?

– Так точно. Человек сорок здесь же и закопали, раненых эвакуировали, уж не знаю, сколько из них выжили. С утра последняя атака была, двое ребят погибли. – Сержант помялся и попросил: – Вы уж сами их похороните. У меня ребята без сил, самим бы ноги унести. Я фамилии их оставлю.

– Похороним, – коротко ответил Краев.

– Водкой регулярно снабжают. Харчи тоже приносят. А дома эти крепкие, из каленого кирпича лет полста назад строили. Их полевые пушки не берут, снаряды отскакивают. Даже «стопятки» в стенах щербины лишь оставляют, толщина – метр. Как будто для обороны готовили.

– А чем же их разрушили?

– Почему разрушили? Коробки почти целые стоят, даже крыши кое-где уцелели. Минами сильно донимают, чердаки выгорели. Иногда «шестидюймовки» фугасы бросают. Если удачно влепят, сразу кусок стены вылетает. Вон, погляди, валяется.

Андрей увидел в снегу глыбу с метр в диаметре. Разглядел и отверстие от взрыва. Но остальная часть стены удар выдержала, тянулись лишь две трещины.

– Умели при царе строить, – сказал сержант и добавил: – Мы вам ящиков пять патронов и гранат оставляем. Матрацы, шинели старые. Печку днем не вздумайте топить…

– Это мы и без тебя сообразим, – перебил возбужденного сержанта, который торопился побыстрее отсюда выбраться, младший лейтенант Иван Коржак. – Фрицы далеко?

– Основные позиции метрах в пятистах. Но отдельные группы ближе подобрались. Вон, в том перелеске, десятка два окопались, там у них пулемет. В подбитом танке двое-трое засели. Тоже с пулеметом. Вырыли окоп под днищем и не дают голову поднять.

– Чего же вы их не выбили? До танка полтораста метров.

– С кем выбивать? Нас всего двенадцать человек осталось. Все контуженные да глухие.

– Где артиллерия у немцев расположена? – перебил ненужный спор Коржака и сержанта Андрей Краев.

– В основном на закрытых позициях, – ответил сержант. – Батарея «семидесятипяток» в леске на холме окопалась, километра два от нас. Но они огонь редко ведут, на случай танковой атаки установлены. Минометы сильно донимают.

– Покажи, где ближние «самовары» находятся?

– Четыре штуки вон в том овражке. Там наблюдатель постоянно торчит. Ну, еще несколько минометов подальше. Из овражка в основном бьют.

Подтверждая слова сержанта, открыли огонь минометы. Били два ствола. Мины парами набирали высоту и с воем обрушивались на кирпичные дома, траншеи.

– Это они вас приветствуют, – устало, без всякой иронии сказал сержант. – Попозже «стопятки» ударят. Ну ладно, мы пошли. Удачи вам.

Рота заняла оставленные позиции. Видимо, атака на этом участке не планировалась. Но в покое 2 ю роту, да и весь батальон остаток дня не оставляли.

Минометы часа три не давали о себе знать. Это в какой-то степени расхолаживало людей. Несмотря на запрет, началось хождение по траншеям. В дальнем подвале развели маленький костерок, кипятили чай.

Андрея Краева вызвал на совещание комбат Суханов, а оставшийся за него Иван Коржак за всем уследить не мог. Немцы увидели дым, а может, время для обстрела подошло.

Обрушили огонь штук шесть минометов. Толстостенные кирпичные дома оказались не таким надежным укрытием, особенно если люди расслабились. Мины влетали внутрь через разрушенную крышу, некоторые взрывались, задевая стропила.

Траншеи были глубокие, с «лисьими норами», выдолбленными в стенах, но сыграла роль внезапность. Не меньше полусотни мин обрушилось в первые же минуты. Некоторые бойцы, расслабленные тишиной, не успели даже понять, что происходит.

Осколки скосили двоих новобранцев, сидевших на бруствере. Прямое попадание убило, сплющило ударом о стену пулеметчика, дежурившего в доме.

– Все в укрытия! – кричал Коржак.

Когда прибежал лейтенант Краев, минометы уже отстреливались, а на смену им с завыванием полетели снаряды 105 миллиметровых гаубиц. Стены не поддавались, но снаряды весом пятнадцать килограммов рушили остатки чердачных перекрытий. Фугас врезался в простенок, уже поврежденный предыдущими обстрелами, и обрушил кусок стены между двумя окнами.

Срочно убирали пулеметы, аккуратно расставленные, приготовленные на случай вражеской атаки. Огонь велся на всем участке, маскировка не помогала.

Со склона длинными очередями бил пулемет, выбирая цель среди мечущихся бойцов. На глазах младшего лейтенанта Орехова пуля ударила в голову красноармейца, брызнула кровь. Смертельно раненный боец упал, затем поднялся и побрел вдоль траншеи, натыкаясь на стенки.

Рана была смертельная, но красноармеец упрямо переставлял ноги, затем громко и отчетливо проговорил:

– Санитара мне… доктора.

Когда его подхватили под руки, он бессильно обвис. Лицо побелело, мелко дергались в агонии ноги.

Открыл огонь пулемет из-под сгоревшего танка «Т 4». Стреляли из немецких траншей, давая понять вновь прибывшим русским, на чьей стороне сила. Ивана Коржака трясло от злости. Пристроив на бруствере автомат, он бил короткими очередями по вспышкам пулемета, установленного под танком.

– Разрешите, товарищ лейтенант, – подошел к Краеву пулеметчик Иван Москаленко. – Я из «максимки» этих уродов под танком к нулю сведу.

– Не надо, Иван. Они этого и ждут. Накроют тебя минами, или вон те гадюки на прицел возьмут.

Лейтенант кивнул в сторону длинноствольных 75 миллиметровок. У этих противотанковых пушек была хорошая прицельность. Громоздкий «максим» они накроют с первых же выстрелов.

Но и оставлять без ответа удар немцев лейтенант не хотел. Вызвал охотника из Алтая Егора Веселкова и командира отделения Тимофея Савенко. Оба были лучшими стрелками в роте.

– Егор, достанешь пулемет на склоне?

Крепко сбитый, светловолосый алтаец молча кивнул.

– Тимофей, возьми кого-нибудь из своего отделения и попробуйте врезать по танку. Там вспышки хорошо видны. Фрицы что-то совсем обнаглели.

Егор Веселков размотал тряпку, которой прикрывал затвор своей самозарядки, и пристроился у пробоины в стене. Оптического прицела ни у Веселкова, ни у Савенко не было.

Однако это не помешало алтайцу Веселкову с его кошачьим зрением высмотреть командира расчета, унтер-офицера в маскхалате и белой каске. Позиция у него была удобная, стрелял сверху вниз. Он выпустил не меньше двух-трех лент. Из шести погибших бойцов и нескольких тяжелораненых едва не половина были на его счету.

Самонадеянность опасна. Особенно на войне. После артиллерийского обстрела и удачной стрельбы из пулемета унтер-офицер закурил и отхлебнул из термоса горячего крепкого кофе.

Тем временем подчиненные быстро сменили раскалившийся ствол, прочистили затвор и заправили новую ленту.

– Надо бы перенести пулемет на запасную позицию, – предложил старший из помощников. – Русские нас наверняка засекли. Притащат какую-нибудь старую пушку и шарахнут шрапнелью.

– Пожалуй, – согласился унтер-офицер, завинчивая крышку термоса.

Он не спешил, и эта показная неторопливость дорого ему обошлась. Унтер-офицер возглавлял расчет с сентября, а до этого четыре месяца исполнял обязанности второго номера. Полгода – не такой уж великий срок, но он считал себя бывалым и опытным солдатом.

И все же в последние секунды унтер-офицер почуял опасность, хотя Егор Веселков целился в него с расстояния четырехсот метров, хорошо замаскировавшись.

Скорость пули, выпущенной из самозарядной винтовки системы Токарева, составляет 840 метров в секунду. Это почти в три раза быстрее скорости звука. Унтер-офицер выстрела не услышал, он затерялся в пулеметной трескотне.

Зато ощутил, как что-то горячее, раскаленное, пронзило грудь между ключиц, там, где начинается гортань. Это было смертельное попадание. Унтер-офицер не успел даже вскрикнуть. Горло заполнилось кровью, перебитые позвонки уже не держали тело.

Он свалился на дно окопа. Термос брякнулся на мерзлую, очищенную от снега землю. Помощники, уже взявшиеся перетаскивать пулемет, обернулись. Несколько секунд растерянно смотрели на истекающего кровью командира. Следующая пуля отрикошетила от бруствера и просвистела над головой.

Оба помощника пытались перевязать, заткнуть тампоном рану. Прибежал санитар, отстранил их и, зажимая пулевое отверстие, сказал:

– Снайпер стрелял. Головы прячьте.

Пули, выпущенные Тимофеем Савенко по танку, где был еще один пулемет, возможно, достигли цели. Пулемет на какое-то время прекратил огонь, но ударила минометная батарея из овражка.

Высыпали штук сорок мин, тяжело ранили одного бойца, и Краев приказал фрицев больше не дразнить. За неполный день рота потеряла убитыми и ранеными семнадцать человек.

– Закапывайтесь получше, – говорил лейтенант, обходя позиции. – Крюково немцы буду штурмовать всерьез.

– Бои вторую неделю здесь идут, – сказал Коржак. – Завтра жди атаки. Хорошо, хоть артиллерия имеется.

Батарея капитана Сташкова находилась немного в стороне. Она поддерживала сразу два батальона. Краев сходил, переговорил со старым артиллеристом.

– Может, передвинешь хоть одно орудие поближе к нам?

– Позиции утверждены руководством, – с досадой ответил Матвей Игнатьевич. – Левее стоят две «сорокапятки», будут вам помогать в случае чего.

Ужин принесли часов в восемь вечера. Пшенка с бараниной, сало, хлеб, сахар. Водки, вернее разбавленного спирта, старшина Снитко принес в десятилитровой канистре и в нескольких фляжках.

Бойцы оживились. С такой кормежкой жить можно. Водка по сто граммов с прицепом, каша наваристая. Потихоньку вскипятили чай, сахар имелся.

Но те, кто поопытнее, особой радости не испытывали. Сытым спать, конечно, веселее. Только старые солдаты знали одну простую истину – там, где кормят от пуза, легкой жизни не жди. Сегодня уже убедились.

Посты Краев проверял лично. Когда, не выдержав напряжения долгих бессонных суток, заснул, привалившись на койку, его молча сменил Коржак.

– Не спать! – толкал он в плечо дремавшего постового.

– Я не сплю, – вскакивал тот. – Просто задумался. Виноват, товарищ…

– В следующий раз в ухо словишь, – грозил увесистым кулаком младший лейтенант. – Усек?

– Так точно!

Бойцы вымотались. Посты приходилось менять каждый час. Пулеметчикам приказал:

– Давайте иногда короткие очереди. Пусть видят, что ребята боевые, а не сонные курицы.

На рассвете растолкал Краева, который спал, не снимая портупеи.

– Что, немцы? – мгновенно вскочил лейтенант.

– Похоже на то. Правда, пока далеко.

– Поднимай людей. Спокойной жизни здесь не будет.

– Зато кормят хорошо, – ухмыльнулся Коржак. – Рота, тревога!

Бой шел на позициях третьего батальона. Видимо, немцы ударили встык с соседним полком. Фланги – обычно самое уязвимое место.

Но и вторая рота тоже находится практически на фланге. Только противоположном. С утра шел снег. Сквозь него просматривались силуэты танков. Пехоты Краев не видел. Вела беглый огонь батарея Сташкова, часто и звонко хлопали противотанковые пушки.

Затем ударили минометы. Те четыре из овражка и два-три с линии немецких позиций. Мины летели густо, хотя падающий снег наверняка мешал целиться.

Впрочем, на станции и в поселке все объекты были заранее пристреляны. Люди сидели в укрытиях, за исключением командиров и нескольких постов. Коржак вглядывался в снежную пелену, затем неожиданно предложил Краеву:

– Давай «Т 4» захватим. Тот, который напротив нас торчит. Атака начнется, он в упор лупить будет.

Краев уже думал об этом. Особенно опасной была эта огневая точка, если дадут команду идти в контратаку его 2 й роте. Сейчас, когда бой шел в стороне и густо сыпал снег, можно было рискнуть.

Кого послать? Расчет ручного пулемета и двух-трех бойцов во главе с решительным сержантом. Савенко или Веселкова? У Тимофея Савенко под командой отделение. Если что, он заменит командира взвода.

Остановились на Веселкове. Сержант проверенный, хороший стрелок.

– Может, автомат возьмешь? – предложил Краев. – Винтовка у тебя длинная, помешает ползти.

– Я к ней привык. А фрицев гранатами выбьем. Нам лишь бы до танка доползти.

Пятеро бойцов перемахнули через бруствер и поползли, делая крюк. Залепленная снегом, обгорелая громада танка молчала, зато со склона сыпал очереди пулемет.

Лишь бы не заметили раньше времени! Егор Веселков полз впереди. Из траншеи казалось, что снег идет очень густой, но здесь, на поле, пелена не казалась такой уж непроницаемой. Если фрицы, засевшие в «Т 4», внимательно следят за окрестностями, то группу из пяти человек они заметят издалека. А на равнине защиты кроме снега нет. Положат всех пятерых парой хороших очередей.

У них наверняка проложена телефонная линия к командному пункту. Танк всего в ста пятидесяти метрах от передовых окопов. Разговоры наши слышат, и траншеи как на ладони.

Но холм загораживает снежная завеса, иначе давно бы «танкистов» предупредили. Однако, чтобы излишне не рисковать, Егор Веселков решил уничтожить пост в одиночку. Остановился, чтобы передохнуть, и шепнул пулеметчику из пополнения Анатолию Лазареву:

– Толян, ползете медленно, твои сопят, кашляют. Дальше я один двинусь. Там толпа не нужна. Когда услышите выстрелы или взрывы, догоняйте меня.

– Так не пойдет, – начал было Лазарев. – Ты нас за кого держишь? Я на фронте с июля, тоже кое в чем разбираюсь. А если заметят тебя? Кто прикроет?

– Ничего ты со своим «дегтяревым» на открытом месте не сделаешь. Вспугнем мы их толпой. Лежите и ждите сигнала. Все, обсуждение закончено.

Физически крепкий, выносливый Егор быстро полз, обходя танк с тыла. Кроме самозарядки он имел пистолет «ТТ» и три «лимонки». Оружия хватит с избытком, лишь бы незаметно доползти.

Неожиданно сержант провалился в узкую траншею. Она была засыпана снегом, и Егор ее не заметил. По этой неглубокой траншее, шириной меньше метра, к танку пробиралась очередная смена, подносили боеприпасы и еду.

Сколько их там под танком, от которого даже спустя время отчетливо пахло горелым железом? Наверное, трое. Два пулеметчика и наблюдатель, который мог сидеть в башне.

Он самый опасный для Веселкова. Наблюдатель, если он достаточно опытный, держит под контролем подходы со всех сторон.

До танка оставался десяток метров, когда открылся боковой люк и вылез немец с тряпкой в руке. Снег залепил смотровые щели, и он собирался их протереть.

Сержант выпрямился и неторопливо зашагал к танку. В груди ощутимо колотилось сердце. Веселков затеял опасную игру, но, несмотря на опасность, не хотел поднимать шум раньше времени.

Оружия в руках у наблюдателя не было, возможно, в башне был установлен запасной пулемет? Немец протер ближнюю смотровую щель и, повернувшись, увидел шагавшую по узкой траншее облепленную снегом фигуру.

Медлительность на войне губит даже опытных солдат, каким, несомненно, был унтер-офицер. Он упустил пару секунд, вовремя не оглядевшись. Еще две-три секунды потерял, рассматривая человека, идущего со стороны немецких позиций.

Свою ошибку унтер-офицер понял, когда Егор Веселков бросился к танку и схватил за пояс наблюдателя.

– Русские…

Крик оборвался. Отточенный охотничий нож, который Егор привез с Алтая, вонзился унтеру под левую лопатку. Оглянувшись, сержант увидел бегущую к танку свою группу.

– Ложись! – крикнул он, предчувствуя, что произойдет в следующую минуту.

Двое из четверых среагировали быстро, двое промедлили. Из-под танка, захлебываясь, бил сплошной очередью пулемет «МГ 34». Он свалил двоих бойцов и нащупывал трассой двух других.

Стрелял командир расчета. Второй номер с автоматом в руке вылезал из-под кормы. Он знал, что еще один русский где-то рядом.

Автоматчик мог бы срезать Егора Веселкова прямо через боковые пробоины, но его подвела спешка. Через пробоины четыре раза подряд выстрелил из «ТТ» сержант Веселков.

Он видел пулеметчика и не промахнулся. Затем бросился навстречу второму номеру, резво выскочившему из окопа под танком. Последние четыре пули в обойме Егор выпустил, торопясь. Выстрелы слились в трескучую очередь.

Но схватка, в которой участвовал лишь Веселков, закончилась для его группы трагично. Два бойца были убиты. Сержанта-пулеметчика тяжело ранило, хотя он успел нырнуть в снег. Кроме Егора, не пострадал молодой красноармеец лет восемнадцати из недавнего пополнения.

Случается такое, что выживает самый неопытный. Просто успевший нырнуть в снег первым. Сержанта перевязали, но дела его были плохи. Пули пробили в нескольких местах плечо, шею, он истекал кровью.

Немец-пулеметчик тоже был еще жив, хотя получил пулю в голову. Его вытащили наружу и положили рядом с двумя другими «камрадами». Он находился без сознания и умер спустя несколько минут.

Захват бронированной огневой точки обошелся в шесть жизней. Краев догадался прислать еще двоих красноармейцев. Один вернулся назад, чтобы доложить результаты.

А Егор Веселков вместе с двумя бойцами срочно переоборудовали свою крепость, переставляли пулемет под днищем. «Дегтярева» установили в башне.

Немцы наверху уже догадались, что пытались захватить или захватили танк, но разглядеть что-либо не могли из-за густого снега. Телефонный провод Веселков приказал обрезать. Ночью, если доживут, связисты протянут новую линию к ротному КП.

К полудню, когда перестал идти снег и развиднелось, немцы предприняли атаку на первый батальон, ударив по первой и второй роте. На правом фланге они сумели оттеснить часть полка, теперь взялись за левый.

В воздухе послышался странный звук. Оставляя черные дымные хвосты, летели реактивные мины. Они обрушились на кирпичные дома-бараки, на траншеи, артиллерийские позиции.

Это вели огонь реактивные шестиствольные минометы калибра 150 миллиметров. Каждая мина весила тридцать четыре килограмма, а миномет выпускал шесть мин за десять секунд.

Стоял сплошной грохот. Мины взрывались, поднимая фонтаны земли, смешанной со снегом, разносили остатки чердаков в домах-бараках. Некоторые взрывались внутри помещений, выламывая перегородки и обрушивая треснувшие от предыдущих обстрелов стены.

И все это происходило в короткий период времени. Обстрел можно было сравнить с внезапным шквалом. Наверное, такое же впечатление производили на немцев наши «катюши». Дивизион из 18 шестиствольных минометов (их прозвали за характерный рев «ишаками») выпустил больше сотни мин.

Затем двинулись в атаку танки. Они охватывали батальоны с двух сторон – шесть «Т 3». Открыла огонь наша немногочисленная артиллерия, сумела подбить два танка, но остальные уже приближались к линии обороны.

Одно из противотанковых ружей открыло огонь слишком рано. Сержант и его подчиненный успели выпустить несколько пуль. Их целью был танк «Т 3». Сержант рассчитал расстояние согласно таблице. Пуля должна была пробить броню немецкой машины.

Однако в таблицах нередко царила путаница. Некоторые таблицы и справочники уже устарели. В них указывалось, что лобовая броня самого массового германского танка «Т 3» не превышала тридцати миллиметров, в других она была и того меньше. Как бы то ни было, но к концу осени под Москвой действовали танки с усиленной броней.

За триста и даже за двести метров пули ее не взяли, а танковое орудие со второго выстрела накрыло расчет. Сержант-бронебойщик был убит. Его помощника оглушило и отбросило в сторону. Молодой красноармеец кинулся на помощь товарищу, но сразу же отшатнулся.

Голова сержанта была разбита, оторвана одна рука, а противотанковое ружье исковеркано. Бронебойщик видел, как приближается немецкий танк, страх сменился злостью. Он достал из ниши бутылку с горючей смесью и, выдержав, когда «Т 3» приблизится, бросил ее.

Бронебойщик был молод, ему недавно исполнилось восемнадцать. Потрясенный увиденным, он забыл чиркнуть теркой о спички, и бутылка разбилась о лобовую броню, залив ее темной липкой жидкостью, но не загорелась.

Если командир танка был намерен продолжить атаку, то более опытный механик включил заднюю скорость и проворно погнал машину задним ходом.

– Ты что делаешь? – кричал лейтенант. – Вперед!

Чтобы подбодрить себя и экипаж, он дал длинную очередь из пулемета. К механику присоединился наводчик:

– Не стреляйте, господин лейтенант. Мы подожжем себя собственными вспышками. Надо уходить и забросать этот «коктейль» снегом.

Наводчик дал свой дельный совет слишком поздно. Никита Швецов повернул ствол «максима» и нажал на спуск. По броне хлестнула очередь, брызнули огоньки бронебойно-зажигательных пуль, которые подожгли горючую смесь.

Младший лейтенант Орехов, мимо которого пятился немецкий танк, бросил еще одну бутылку. Теперь горела не только броня, но и одна из гусениц, растаскивая липкое пламя вдоль корпуса.

Ядовитый дым забивал смотровые щели, дым душил экипаж. Машина провалилась в воронку, засыпанную снегом, а командир открыл верхний люк и высунулся наружу.

Автоматная очередь ударила в верхнюю часть каски. Офицер нырнул снова в люк, но на броню вскарабкался ловкий, как кошка, младший лейтенант Коржак.

Огонь обжигал ноги, он дал очередь в смотровую щель и с руганью спрыгнул в снег. Зашипели тлевшие сапоги. Механик прибавил газ, выполз из воронки, но тут же уткнулся в основание кирпичного забора. В танк полетели гранаты, а когда экипаж сделал попытку выбраться, пули срезали наводчика и заряжающего. В открытый люк взводный Орехов швырнул бутылку с горючей смесью, выплеснулся язык пламени, а следом начали детонировать снаряды.

Если с одним «Т 3» расправились довольно быстро, то два других экипажа поняли, что соваться в гущу окопов, траншей и приближаться к кирпичным домам опасно. Оттуда летели гранаты и бутылки с «коктейлем Молотова».

Они отъехали на сотню метров и открыли огонь из пушек и пулеметов.

Штурмовой пехотный взвод занял крайний дом – барак и вклинивался в оборону. Станковый «максим», сдерживавший атаку был расстрелян из гранатомета. Второй номер пулеметного расчета успел бросить «лимонку», но немец в маскхалате, уклонившись от града осколков, достал его автоматной очередью.

Лейтенант Краев не знал, что на их участок брошена штурмовая рота, которая была предназначена для ведения боев непосредственно в Москве.

Солдаты и унтер-офицеры были рослые, хорошо подготовленные, прошедшие Польшу, Францию, Югославию.

Поселок и станция Крюково – это, конечно, не Москва, но здесь сформировался стойкий узел обороны, и штурмовую роту бросили на его ликвидацию.

Рота, насчитывавшая 180 солдат и офицеров, имела на вооружении три бронетранспортера, крупнокалиберные пулеметы, насколько огнеметов. Кроме штатных «машингеверов» «МГ 34», в каждом взводе имелись чешские ручные пулеметы «зброевка».

На центральном участке солдаты шли напролом, их поддерживали огнем пулеметов два бронетранспортера. Из подвала, превращенного в дот, ударила «сорокапятка». Снаряд угодил в двигатель, прикрытый довольно слабой броней. Вперед выдвинулись два огнеметчика и, не обращая внимания на пули, подожгли дот.

Ревущее пламя рвалось из амбразур, детонировали снаряды «сорокапятки», выскакивали горящие русские солдаты. Их не торопились добивать.

– Пусть покувыркаются, пока огонь не сожжет им кишки, – улыбаясь, рассуждал немецкий лейтенант, командир взвода.

Один из бронетранспортеров, девятитонный «ганомаг», буквально сметал все вокруг из двух своих пулеметов. Пехотинцы забрасывали гранатами траншеи и окна домов бараков.

Андрею Краеву доложили, что немцы прорывают оборону. Красноармеец в обгоревшей шинели с закопченным лицом докладывал:

– Крепко напирают, товарищ лейтенант. Взводного убили, дот сожгли вместе с пушкой. Люди живьем сгорели. Помощь нужна…

– Где винтовка? – отрывисто спросил Краев.

– Гранатой взорвало…

– А сам жив?

– Я стрелял, а фриц гранату бросил. Ствол согнуло и щепки от цевья в разные стороны. Я успел на дно окопа броситься. Фриц прямо на меня спрыгнул, но я вытерпел, не вскрикнул. Он меня за мертвого принял. В окопе еще двое убитых лежали, все в крови…

– Ясно, – перебил его лейтенант. – Возьми винтовку у погибшего, вон в углу стоит, и гранатами запасись. Коржак, бери десяток людей и разберись там.

В последнюю секунду хотел отменить приказ. Ивана в каждую дырку сует, надо поберечь. Кроме него, роту в случае чего некому будет возглавить. Орехов еще совсем неопытный, хотя взвод уверенно взял в руки и воюет неплохо.

Немецкая штурмовая рота была уверена в себе. Но и бойцы 8 й гвардейской дивизии имени генерала Панфилова прошли такие бои, что, шагая вслед за Коржаком, испытывали только злость и нетерпение.

Страшно, когда ты сидишь под огнем, ожидая смерти. А когда идешь на врага и стреляешь в него, страх пропадает.

Иван Коржак не хотел разбрасываться людьми и напролом не лез. Пулеметчик Никита Швецов установил среди развалин свой «максим». Отделение Тимофея Савенко тоже заняло свои места. Уже слышался надрывный звук двигателя тяжелого бронетранспортера.

Машина преодолевала сугробы, воронки, груды битого кирпича и вела огонь из двух пулеметов.

Навстречу Коржаку бежали бойцы. Некоторые обожженные, сбросившие с себя шинели. Один из красноармейцев шел, вытянув перед собой обугленные руки (попал под струю огнемета) и что-то бессвязно выкрикивал.

Как в пустое ведро, гулко молотил крупнокалиберный пулемет. Стоял непрерывный треск пулеметов обычного калибра и автоматов. Но не все убегали сломя голову. Человек пятнадцать отходили, стреляя на ходу из винтовок и ручного пулемета. Некоторые бросали гранаты.

– Все сюда! Занимать оборону, – командовал Коржак.

Подозвал Тимофея Савенко и скорее попросил, чем приказал:

– Тимоха, заткни этот гроб с тяжелым пулетеметом. Обойди с фланга, возьми пяток бойцов. Понял? Давай, друг, уделай его!

Немногословный, мрачный Коржак поймал себя на мысли, что провожает старого товарища Тимофея Савенко с такой же обреченностью, как провожал его самого Андрей Краев. Драка идет жестокая, а поединок с бронетранспортером пахнет верной смертью.

Отгоняя ненужные сейчас мысли, быстро организовывал оборону, подсчитывал гранаты.

– Ребята, отсюда ходу нет! Если побежим, всех из пулеметов положат.

– Ясно, чего там…

Прибежал старшина Снитко с помощником. Сбросили два ящика патронов, сложили в кучку гранаты.

– Пользуйтесь. И водка еще есть, две фляги.

Нестерпимо захотелось сделать несколько глотков, но Иван сдержался.

– Раненым отнеси, – приказал он.

Немцы взламывали оборону, давя на психику. Еще один огнеметчик вырвался вперед. Шипящая струя ударила в развалины следующего дома-барака. Оттуда выскочили двое бойцов, охваченные огнем.

Они пробежали десяток шагов и упали. Один из них еще дергался в агонии. Третий из оставшихся защитников дома понял, что бежать бесполезно. Положил у ног винтовку и неподвижно застыл.

На него шли трое солдат штурмовой роты. Один из них проговорил:

– Беги… нам не нужны пленные.

Красноармеец, это был совсем молодой парень с окровавленной, кое-как перевязанной рукой, продолжал стоять, тяжело, со всхлипом, дыша. Шинель он сбросил во время перевязки и стоял в телогрейке-безрукавке.

Двое немцев обошли его, а третий сделал выпад, как на учении, и вонзил ножевой штык в живот. Затем выдернул винтовку со штыком, с полминуты раздумывал и снова ударил извивающегося от боли парня, целясь в горло.

Савенко и двое красноармейцев с ним видели эту сцену. Один из бойцов скрипел зубами, сжимая трехлинейку, пальцы побелели от напряжения.

– Тварь, решил показать, что с нами будет.

Тимофей Савенко, опасаясь, что помощник не выдержит и выстрелит, положил ему руку на плечо.

– Тише. Нам нужен бронетранспортер. А с этими позже разделаемся.

Они укрывались за полуразрушенной стеной дома. Сержант и второй красноармеец держали наготове бутылки с горючей смесью. Немцы дали в сторону развалин несколько автоматных очередей и бросили гранату. Лезть через глубокий сугроб не стали.

Девятитонный бронетранспортер «ганомаг» на гусеничном ходу, с зауженным продолговатым капотом стрелял из двух пулеметов и нескольких автоматов. Экипаж этой массивной шестиметровой машины составлял двенадцать человек во главе со старшим унтер-офицером.

Обычно бронетранспортеры держались поодаль, так как имели слабое бронирование. Но рота была особая, штурмовая, а «ганомаг» хорошо вооружен.

Подминая тело еще живого, пробитого штыком красноармейца, машина шла вдоль улицы шагах в десяти от сержанта Савенко и его бойцов.

– Бросаем!

Три бутылки с горючей смесью полетели из-за стены. Две разбились о высокий скошенный борт, третья упала в снег. Хотя пламя мгновенно растеклось по броне и правой гусенице, машина лишь увеличила скорость, чтобы уйти из опасного места и потушить огонь.

Кормовой пулемет выбил очередью кирпичную крошку и свалил в снег неосторожно высунувшегося красноармейца.

Сержант Савенко выскочил из-за стены и швырнул под гусеницы противотанковую гранату. Лучше было бы забросить ее в десантный отсек, но Тимофей опасался промахнуться.

Граната смяла два задних колеса и перебила гусеницу. Бронетранспортер продолжал ход, скрутил гусеницу и остановился. Пламя и густой маслянистый дым заслоняли видимость экипажу.

Крупнокалиберный пулемет продолжал молотить, рассеивая пули наугад. На снег спрыгнули несколько солдат и унтер-офицер. Тимофей бросил оставшуюся у него «лимонку» и снял из-за спины самозарядку.

Несколько секунд потребовалось, чтобы сорвать с затвора промасленную тряпку. Целиться времени не оставалось. Сержант стрелял навскидку и успел выпустить шесть или семь пуль.

Обжигающий удар в плечо выбил винтовку. Савенко шатнулся, перехватил тоскливый взгляд унтер-офицера, сидевшего на снегу и зажимающего живот. Рядом лежало еще одно тело. Кто-то отползал подальше от пламени, охватившего борт и гусеницу.

Рослый солдат нажал на спуск. Сразу несколько пуль пробили грудь. Медленно угасало сознание, но силы еще оставались, и Тимофей попытался приподняться. А затем подступила темнота. Немец дал еще одну очередь и побежал к бронетранспортеру.

Взрыв повредил бензонасос. К пламени горючей смеси прибавились языки полыхнувшего бензина.

– Гасите огонь! Быстрее, – кричал механик.

Уцелевший красноармеец из группы Савенко, не рисковавший высунуться из-за стены, не знал немецкого, но смысл суеты понял, фрицы торопились погасить огонь.

– А вот хрен вам! – срывающимся от напряжения и мороза, тонким мальчишеским голосом выкрикнул восемнадцатилетний красноармеец.

Он выскочил из-за стены и бросил две гранаты «РГД 33». Одну из них он забыл поставить на боевой взвод, зато вторая грохнула возле механика-водителя, издырявив осколками его замасленную куртку и выбив из рук огнетушитель.

Впрочем, огнетушитель бы уже не помог. Пламя выбивалось из-под брюха тяжелой машины, горели масло, бензин, тела унтер-офицера и пулеметчика.

Красноармеец бежал прочь, не разбирая дороги, всхлипывая на ходу, иногда останавливаясь и грозя кулаком в сторону немцев.

– Что, нажрались? Горите теперь вместе со своим гробом.

В него стреляли, но пули пролетали мимо. Возле одного из домов он столкнулся лицом к лицу с немецким разведчиком. Винтовка была заряжена, и боец нажал на спуск, опередив на секунду рослого, на голову выше его, ефрейтора с автоматом.

Немец вскрикнул и упал на бок. Пуля в живот прожигает болью все тело. Хочется бежать от этой боли и еще глотнуть холодной воды. Красноармеец попятился от извивающего в окровавленном снегу немца. Хотел прихватить автомат, но не хватило духу.

Немец так громко стонал, почти выл, раскидывая ботинками снег, что восемнадцатилетнему бойцу стало страшно. Он добрался до своих и без сил опустился на корточки. Взвод Коржака вел бой. Младший лейтенант, оторвавшись от прицела, окликнул его:

– Чего молчишь? Где Савенко?

– Убили… И земляка моего тоже. А броневик горит.

– Точно убили? Не раненого его там бросил?

Парень кивал и размазывал ладонью копоть по лицу. Слезились от дыма или чего другого глаза, и хотелось заплакать.

Бой, с перерывами, шел до вечера. Егор Веселков, закрепившись в подбитом танке, вместе с тремя красноармейцами вел огонь из трофейного «МГ 34» и ручного пулемета Дегтярева. Немцы сразу поняли, что удобное укрытие захватили русские.

Хотя танк пытались обойти стороной, но пулеметный огонь мешал продвижению. Послали двух саперов с огнеметом. Но Веселков заметил их еще издалека и срезал одного пулей в грудь. Второго догнала очередь из «дегтярева». Взорвался баллон с горючей жидкостью.

Сжатый воздух в баллоне огнемета взметнул огненное облако. Шипел снег, шипели обгорающие тела саперов. Танк обстреляли из минометов, потом стало не до него, захлебывалась атака главной ударной силы, штурмовой роты.

Уже в темноте на позицию 2 й роты пришел комбат Суханов. Выслушал доклад Краева.

– Пока держимся. Но потери большие. Тимофея Савенко убили.

– Как с боеприпасами? – спросил комбат.

– Пока есть, но они лишними не бывают.

– Посылай Снитко. Пусть возьмет помощников, получит патроны и гранаты. Харчи он принес?

– Принес, – кивнул Андрей. – Старшина у меня шустрый.

– Это хорошо. И держались вы крепко. Завтра полегче будет. Выделим гаубичную батарею, они помогут.

Андрей вспомнил, что давно не связывался с Матвеем Сташковым.

– Жив курилка, – ответил Суханов. – Правда, батарее опять досталось. Два орудия из строя вышли. Одно пытаются отремонтировать. В любом случае две пушки у него наготове.

Наступила ночь. Обе стороны, возбужденные долгим боем и гибелью товарищей, продолжали стрелять, хоть цель толком не видели.

Егор Веселков не ожидал, что в танке будет так холодно. Пар от дыхания оседал слоем инея на промерзшей обгорелой броне. Водка не согревала, только тянула в сон.

Ближе к рассвету, когда темнота особенно сгустилась, Егор своим острым зрением разглядел несколько силуэтов. В маскировочных халатах. В танке оставался запас осветительных ракет. Сержант приказал по его сигналу выпустить несколько штук. Сам сел за прицел «дегтярева». В окопе из-под танка готовился открыть огонь расчет трофейного «МГ 34».

Когда взвились вверх ракеты, все отчетливо увидели шагах в семидесяти пять-шесть немецких солдат. Открыли огонь. В ответ выплеснулась шипящая струя огнемета, но до танка огонь не добрался.

Зато тянулись трассы со склона, вели огонь по танку немецкие пулеметчики. Саперы, прикрываясь автоматными очередями, отползли, оставив два трупа и догорающий баллон.

Когда пришли в себя от внезапного нападения, обнаружили, что погиб красноармеец из расчета трофейного «МГ 34». Одна из многих пуль нашла свою цель. Угодила в голову, и боец сунулся лицом в землю. Когда Веселков сообщил по телефону об этом лейтенанту Краеву, тот, помолчав, спросил:

– Втроем справитесь?

– Справимся.

С утра немцы снова атаковали станцию. По склону, прячась за редкими деревьями, спускался штурмовой взвод. Дождавшись, когда он выйдет на более открытое место, открыли огонь из обоих пулеметов и заставили взвод отступить.

Было видно, как санитары вытаскивали раненых и убитых. Танк, превращенный в дот, оказался как кость в горле.

Сначала его пытались добить и поджечь фосфорными минами. Но в запасе у немцев их было не так много. Все же штук пять взорвались рядом. Одна ударила в башню, засыпав броню горящим крошевом.

В танке гореть было нечему, но дым душил людей, кашель буквально выворачивал легкие. Убегать было бесполезно, немцы только этого и ждали. Тогда Егор Веселков, вспомнив, как спасались в горящем лесу, приказал дышать через мокрые тряпки.

Они продержались в танке до ночи, помогая отбивать атаки. Когда немцы обложили их кольцом, Егор понял, что еще одну ночь им не продержаться. Старшина Снитко не смог принести боеприпасы. Краев дал добро на прорыв.

К своим пробились двое: Егор Веселков и молодой красноармеец, который участвовал в штурме танка.

– Ну, как повоевал? – обнимая товарища, спросил Андрей Краев. – Дали вы фрицам! Они сожрать вас были готовы. Не считал, сколько немцев ухлопали?

– Нет, – покачал головой сержант. – Не до того было.

– Голов сорок уделали, – неожиданно вмешался в разговор молодой красноармеец.

– Ты их по головам как овец считаешь?

– А что они, люди, что ли! Били от души из двух пулеметов. Все гильзами засыпано.

– Герой, – засмеялся Андрей. – Ладно, иди отдыхай. Там вам еду и водку оставили. Чего смотришь?

Боец помялся, затем неуверенно продолжил:

– Медаль какая-нибудь нам не положена? Мы старались…

– Иди, ужинай. Посмотрим.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – козырнул красноармеец.

– За что спасибо? Я тебе ничего не обещал. А воевали вы смело.

Еще трое суток рота лейтенанта Андрея Дмитриевича Краева вела бой за станцию Крюково. Первого декабря под сильным напором обескровленный полк был вынужден отступить.

В этот день Андрей Краев погиб. Лейтенант вместе со взводом Ивана Коржака прикрывал отходящий батальон. Пулеметная очередь угодила ему в грудь. Прибежал санитар. Андрей с усилием открыл глаза. Хотел что-то сказать, но не хватило жизни.

Его тело вынесли на себе уцелевшие красноармейцы во главе с Иваном Коржаком.

– Мы героев ищем, а они рядом с нами, – докладывал комбату подвыпивший лейтенант Коржак, принявший остатки роты. – Андрей каким человеком был! Таких редко найдешь. Сражался до последнего и погиб.

Пятого декабря 1941 года наши войска перешли под Москвой в наступление. Были освобождены города Клин, Истра, Калинин, Калуга, Волоколамск, десятки поселков и деревень. Среди них – небольшая станция Крюково, где погиб лейтенант Андрей Краев.

Группа армий «Центр» была отброшена на 100–250 километров. Это был первый крупный успех Красной армии в Великой Отечественной войне.

Весь мир обошли кадры кинохроники. Завязшая в глубоком снегу вдоль дорог разбитая немецкая техника, смерзшиеся мертвые тела «завоевателей», колонны пленных. Ох, как далеко еще было нам до Победы! Но первый крепкий удар был нанесен.

Вермахт, не знавший два с лишним года поражений, бежал. Были разгромлены 38 немецких дивизий и похоронен миф о непобедимости немецкой армии.

Эпилог

Судьбы панфиловцев

Итак, судьба распорядилась таким образом, что расторопные журналисты и их редактор создали миф о 28 панфиловцах (что-то вроде трехсот спартанцев), которые сотворили сказочные подвиги. Сожгли множество немецких танков и уничтожили массу пехоты.

Корреспондент газеты «Красная звезда» Кривицкий поместил очерк под заголовком «О 28 павших героях». В нем он уверенно, как очевидец или человек, хорошо знакомый с теми событиями, лепил миф, наскоро собрав двадцать восемь фамилий бойцов и командиров, которым позже присвоили звание Героя Советского Союза.

Когда вскрылись различные несоответствия, Кривицкий на допросах в прокуратуре признал, что использовал в работе литературные домыслы. Это не помешало ему в пятидесятых годах «кормиться» на этой теме, выпуская статьи и брошюры о 28 героях-панфиловцах.

Стране нужны были герои, и все погрешности ему простили. Меня удивило, что даже в шеститомнике «История Великой Отечественной войны Советского Союза», изданном в 60 х годах прошлого века, военные историки повторяли такие слова: «…28 героев приняли на себя удар 50 вражеских танков».

Любой человек, близкий к армии, подтвердит, что не было необходимости бросать на обычный пехотный взвод целую армаду бронетехники. Подобная мифология дорого обошлась нам позже, когда, уличая наших историков в откровенной лжи, эти факты переносили на весь ход войны.

И вот уже рождалась в западных средствах печати откровенная фальсификация всей истории Второй мировой войны. Перед празднованием 70 летия Победы в украинских и других газетах утверждалось, что Киев освобождали сами украинцы, Освенцим – поляки. Главную роль в войне играли Соединенные Штаты Америки, а Советский Союз был на вторых ролях.

Я не буду пускаться в долгие рассуждения. Просто хочу напомнить, насколько опасна даже малая ложь. Она вызывает недоверие и порождает ложь большую, чуть ли не перекраивающую историю. Как будто и не было огромных жертв нашего народа, Сталинграда, Курской дуги, сотен тысяч погибших солдат и офицеров, освобождавших Европу от фашизма.

Но я возвращаюсь к панфиловцам.

Прежде всего напомню, что 4 й ротой 1075 го стрелкового полка командовал капитан Павел Михайлович Гундилович. Это в его роте сражались 28 героев панфиловцев.

Да и вся рота держала упорную оборону. Из 130 человек личного состава уцелели всего 20–25 бойцов. В том бою у разъезда Дубосеково Павел Гундилович не погиб и прорвался с остатками роты сквозь немецкое кольцо.

Это был решительный и умелый командир. Вскоре капитан Гундилович возглавил батальон. В январе – феврале 1942 года принимал участие в контрнаступлении под Москвой и погиб в бою 10 апреля 1942 года. Посмертно был представлен к званию Героя Советского Союза, однако был награжден орденом Ленина.

Очевидцев его гибели в настоящее время не осталось. Статистика свидетельствует, что из тех бойцов и командиров, которые воевали с 1941 года, дожили до Победы 3–4 процента.

Бойцы его батальона отзывались о Павле Гундиловиче тепло. Он не прятался за чужими спинами и постоянно находился на передовой.

По одной из версий, комбат Гундилович возглавил контратаку батальона. Под сильным огнем бойцы залегли, часть командиров рот и взводов были убиты и ранены.

Капитан решил лично поднять бойцов в атаку, и это ему удалось. На окраине безымянной сгоревшей деревушки продолжался бой. Павел Гундилович дал команду продвигаться вперед, поднялся сам и тут же упал. Пулеметная очередь смертельно ранила его.

Бойцы подхватили своего комбата на руки и сумели вынести с поля боя. К тому времени он уже был мертв.

Не все 28 панфиловцев, которым было присвоено звание Героя Советского Союза, погибли в том бою у разъезда Дубосеково.

Внимание прокуратуры и Главного политического управления Красной армии к обстоятельствам боя под Дубосеково было привлечено следующим фактом.

Командир отделения сержант Добробабин И. Е., будучи контужен, попал в плен. Какое-то время он служил у немцев полицейским. После войны был осужден за сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами к 15 годам лишения свободы. В 1955 году срок был сокращен до семи лет и Добробабин был освобожден.

Он добивался реабилитации, но ходатайство было отклонено. Добробабин умер в 1996 году в городе Цимлянске. В 1993 году он был реабилитирован постановлением Верховного суда Украины.

После боя выжили еще несколько панфиловцев, но случай с Добробабиным наложил свой отпечаток на отношение властей к ним. Некоторым просто не доверяли.

Старший сержант Илларион Романович Васильев, один из 28 панфиловцев, был тяжело ранен. С помощью местных жителей добрался до одной из наших частей, лечился в госпитале, затем проходил службу в тыловом подразделении. А в 1943 году был демобилизован по состоянию здоровья.

Узнав о том, что ему присвоено посмертно звание Героя, поставил в известность военкомат и после проверки получил звезду героя. Награду вручали без особой огласки и каких-то торжеств.

Красноармеец Дмитрий Фомич Моисеев в ходе боя под Дубосеково был ранен и попал в плен. После окончания войны вернулся домой. Его также проверяли, он получил звезду героя. Но награждение было проведено также без огласки и какой-либо торжественности. Ранение и плен подорвали его здоровье. Моисеев умер в 1950 году.

Красноармеец Шадрин Иван Демидович также попал в плен. До 1945 года находился в концлагере. В отношении его имелись какие-то подозрения (добровольная сдача в плен), и он два года провел в советском фильтрационном лагере.

В 1949 году вернувшись на родину, в Алтайский край, после новой проверки получил звезду героя. Об этом нигде не сообщалось, вручение состоялось без огласки.

Несмотря на эти случаи, по мнению многих историков, бой у разъезда Дубосеково сыграл мобилизующую роль, стал примером мужества и героизма. Об этом говорит и тот факт, что рота (в которую входили 28 героев панфиловцев) несколько часов вела бой с превосходящими силами противника.

Ее командир, капитан Павел Гундилович, дал приказ на отход, лишь когда в роте остались всего два десятка бойцов (многие были ранены), и с боем пробились к своим.

Командир артиллерийской батареи капитан Сташков Матвей Игнатьевич принимал участие в контрнаступлении под Москвой. Освобождал Ростов, участвовал в Курской битве. В 1942 году Сташков был назначен командиром артиллерийского дивизиона, получил звание майора. В боях был тяжело ранен и демобилизован по инвалидности.

Кроме ордена Красной Звезды он был награжден орденом Красного Знамени, несколькими медалями. После войны жил и работал в городе Фрунзе (ныне Бишкек). Несмотря на свою боевую биографию, высокие награды, держался скромно. Умер он в 1985 году, когда в Союзе начиналась перестройка. Он не застал времени, когда в союзных республиках после распада Союза менялось отношение к фронтовикам.

Где находятся его дети и внуки, мне неизвестно. А памятник заслуженному майору по-прежнему стоит на одном из кладбищ города Бишкека.

Сержант Егор Веселков из роты лейтенанта Краева прошел всю войну, был несколько раз ранен и вернулся на свой родной Алтай.

Пулеметчик Иван Москаленко погиб в боях за освобождение Харькова и похоронен в братской могиле.

Вечная память вам, панфиловцы!

Content

Владимир Першанин
28 панфиловцев. «Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва!»

Предисловие

Глава 1 Первый бой лейтенанта Краева

Глава 2 Война и любовь

Глава 3 Путь на Москву

Глава 4 Волоколамский рубеж

Глава 5 Батарея капитана Сташкова

Глава 6 Панфиловцы продолжают бой

Глава 7 Ноябрь сорок первого, панфиловцы наносят удары

Глава 8 Героев было не только двадцать восемь

Глава 9 Подвиг двадцать восьми панфиловцев

Глава 10 Дивизия продолжает сражаться

Глава 11 Гибель генерала Панфилова

Глава 12 Передышка

Глава 13 Последний бой лейтенанта Краева

Эпилог Судьбы панфиловцев